КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 393790 томов
Объем библиотеки - 511 Гб.
Всего авторов - 165748
Пользователей - 89532
Загрузка...

Впечатления

стикс про Шаргородский: Неживая легенда (Героическая фантастика)

не плохо написано ждем продолжения

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
ZYRA про Романов: Бестолочь (Альтернативная история)

Честно сказать, посмотрел обложку и читать сие творение расхотелось. Не в обиду автору.

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).
DXBCKT про Дудко: Воины Солнца и Грома (Фэнтези)

Насобирав почти всю серию «АМ» (кроме «отдельных ее представителей») я подумал... Хм... А ведь надо начинать ее вычитывать (хотя и вид «на полке» сам по себе шикарный)). И вот начав с малознакомого (когда-то давным-давно читанного) произведения (почти «уже забытого» автора), я сначала преисполнился «энтузиазизма», но ближе к финалу книги он у меня «несколько поубавился»...

Вполне справедливо утверждение о том что «чем старей» СИ — тем более в ней «продуманности и атмосферы» чем в современных «штамповках»... Или дело вовсе не в этом, а в том что к «пионерам жанра» всегда уделялось больше внимания... В общем, неважно. Но справедливо так же и то, что открыв книгу 10 или 20-ти летней давности мы поразимся степени наивности (в описании тех или иных миров), т.к «прошлая» аудитория была "менее взыскательна", чем современная...

Так и здесь — открыв для себя «нового автора» (Н.Резанову), «тут однако» я понял что «пока мне так второй раз не повезет»... Дело в том что данная книга разбита на несколько частей которые описывают «бесконечную битву добра и зла», в которой (сначала) главный герой, а потом и его «потомки» сурово «рубятся» со злом в любом его обличии. Происходящее местами напоминает «Махабхарату» (но без применения ЯО))... (но здесь с таким же успехом) наличествует древняя магия «исполинов», индуиские «разборки» и прочие языческие мотивы»... Вообще-то (думаю) сейчас автора могли бы привлечь за «розжигание религиозной...», поскольку не все «хорошие места» тут отведены отцам-основателям веры...

Между тем, втор как бы говорит — нет «хороших и плохих религий», и если ты денйствительно сражаешься со злом, то у тебя всегда найдутся покровители «из старых и почти забытых божественных сущностей», которые «в нужный момент» всегда придут на выручку. И вообще... все это чем-то похоже на некую «русифицированную» версию Конана с языческим «акцентом»... Мол и до нас люди жили и не все они поклонялись черным богам...

P.S Нашел у себя так же продолжение данной СИ, купленное мной так же давно... Прямо сейчас читать продолжение «пока не тянет», но со временем вполне...

P.S.S... Сейчас по сайту узнал что автор оказывается умер, еще в 2014-м году... Что ж а книги его «все же живут»...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
plaxa70 про Чиж: Мертв только дважды (Исторический детектив)

Хорошая книга. И сюжет и слог на отлично. Если перейдет в серию, обязательно прочту продолжение. Вообщем рекомендую.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
serge111 про Ливанцов: Капитан Дон-Ат (Киберпанк)

Вполне читаемо, очень в рамках жанра, но вполне не плохо! Не без роялей конечно (чтоб мне так в Дьяблу везло когда то! :-) )Наткнусь на продолжение, буду читать...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Смит: Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 2 (Ужасы)

Добавлено еще семь рассказов.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
MaRa_174 про Хаан: Любовница своего бывшего мужа (СИ) (Любовная фантастика)

Добрая сказка! Читать обязательно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Неизвестные Стругацкие. От «Отеля...» до «За миллиард лет...»:черновики, рукописи, варианты (fb2)

- Неизвестные Стругацкие. От «Отеля...» до «За миллиард лет...»:черновики, рукописи, варианты (и.с. Миры братьев Стругацких) 2.13 Мб, 632с. (скачать fb2) - Светлана Петровна Бондаренко

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Светлана Бондаренко Неизвестные Стругацкие. От «Отеля…» до «За миллиард лет…» Черновики, рукописи, варианты

ВСТУПЛЕНИЕ

Первая книга исследования «Неизвестные Стругацкие. Черновики. Рукописи. Варианты» была посвящена началу творчества АБС.[1] В ней рассматривались черновики и варианты изданий СБТ, «Извне», ПНА, ПХХIIВ, «Стажеров», ПКБ, ДР, ТББ, приводились тексты неизданных рассказов, в том числе незаконченных. Во второй книге рассматривались черновики и варианты изданий ПНВС, ХВВ, УНС, ВНМ, ГЛ, СОТ, ОО.

Эта книга продолжает рассматривать творчество АБС в хронологическом порядке. Тому, кто читал первую или вторую книгу, позвольте напомнить, атому, кто не читал, сообщить, что:

— это ни в коей мере не литературоведческий труд, это не исследование о влиянии личной жизни и жизни общества на произведения Стругацких; это не исследование темы текстов, их идеи и прочих литературоведческих «штучек»; здесь не будет поиска взаимосвязи между произведениями — как хронологическо-тематической, так и в плане идейного роста писателей… Это даже не исследование сотворения Стругацкими своих произведений, это только МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЯ. Исследовать будут позже и исследовать будут другие, я же даю только толчок: «Посмотрите, сколько тут интересного для вашей работы!»;

— здесь не будет напоминаний читателю фабулы, сюжета произведений и имен главных и второстепенных героев, не будет также приводиться и основной (окончательный) текст для сравнения с тем, что было первоначально задумано Авторами; книга для читателя — «людена» (не обязательно относящегося к нашей группе «Людены», изучающей творчество АБС вот уже более пятнадцати лет; «людена в душе», который знает, любит и перечитывает тексты АБС) и читателя — исследователя загадки творчества вообще (кому интересен не только окончательный текст, но и КАК к нему шел писатель; этот читатель сам, ежели чего не знает или не вспомнит, найдет нужную книгу, прочитает и поймет);

— текст книги состоит на три четверти из текстов АБС. Однако БНС отказался поставить на обложке имена авторов («Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий»), и хочется предостеречь читателя: не торопитесь, прочитав какую-то часть черновика, восклицать: «И правильно, что они убрали этот отрывок, это же совершенно дубово написано… И правильно, что они не повели сюжет в этом направлении — это же банальщина… Только посмотрите, какой неправильный оборот… А здесь вот явный фактический ляп…» Это действительно именно черновики. Это действительно было выброшено, или исправлено, или переписано со вкусом. Не ради придирок читателей (а уж тем более — критиков) публикуются эти тексты — пусть читатель придирается к окончательным текстам. Цель этой книги — показать, как создавалось, задумывалось, переписывалось, исправлялось произведение, чтобы в итоге получилось талантливо, ново, свежо, оригинально.[2]

ОДНА ВСТРЕЧА И ОДНО ПРОЩАНИЕ (Об Аркадии Натановиче Стругацком и группе «Людены»)

Группа «Людены» создалась в начале 1990 года, а летом этого же года Борис Стругацкий, заботящийся о сохранности архива, договорился с Аркадием Стругацким о передаче папок с материалами, касающихся совместного творчества, ему — из Москвы в Петербург, тогда еще Ленинград. Вообще, как утверждает БНС, его старший брат тяготился этим архивом — занимает много места да уже и не нужен никому. Хотя договоренность братьев оставалась в силе (ни один черновик, ни одна бумажка из архива не должна быть выкинута), АНС иногда позволял себе вольности с архивом, некоторые черновики он дарил друзьям, а однажды даже отдал черновик в издательство для публикации (речь идет о ПНО, но об этом ниже).

Может быть, если бы не болезнь, АНС интересовался бы еще итогами своего творчества, тоже желал бы как-то восстановить по этим архивам исковерканные цензурой произведения, но возраст (а он был старше брата на восемь лет) и болезни сделали свое дело: в то время интерес к этому у него упал, и даже для собрания сочинений (первого собрания сочинений!) в издательстве «Текст» он предлагал любые опубликованные тексты, а не те, что наименее пострадали при публикации. Когда Алексей Керзин сообщил Яне Нагинской (редактору этого собрания сочинений) о том, что предложенную АНом редакцию ТББ ни в коем случае нельзя публиковать в собрании, ибо это — наиболее искореженный вариант (об этом подробно рассказано в первом томе этого исследования), и Яна прибежала к АНу за разрешением заменить этот вариант другим, АН ответил: «Яночка! Это совершенно неважно. Главное — что собрание выйдет вообще». Хотя в некотором он оставался тверд — ненавистная после многочисленных правок и кажущаяся убогой по сравнению с дальнейшим творчеством СБТ была запрещена им для печати в этом собрании. Поэтому начиналось «текстовское» собрание сочинений с «Извне» и «ПНА», а «СБТ» и некоторые рассказы, казавшиеся ему откровенно слабыми, смогли поместить в это собрание только в один из дополнительных томов, уже в 1992 году.

Итак, Борис Стругацкий договорился с Аркадием о передаче ему части архива и предложил перевезти папки из Москвы в Ленинград Юрию Флейшману и Михаилу Шавшину, которые давно посещали семинар БНа, являлись для него надежными людьми и одновременно — состояли в недавно организованной группе «Людены». Поездка выпадала как раз на конец августа, когда у Аркадия должно было состояться немаловажное событие — юбилей, шестидесятипятилетие, поэтому было решено собраться группой в Москве и одновременно напроситься к писателю в гости — не просто так, а группой «Людены», провести хотя бы короткую беседу с мэтром. Разрешение было получено.

Первая встреча с любимым писателем всегда пугает. Невольно, высоко почитая его творчество, читатель начинает идеализировать и самого писателя, а при встрече великий образ диссонирует с реальным человеком, и читатель часто разочаровывается. Я об этом неоднократно читала и поэтому, идя на первую встречу с мэтром, более всего боялась разочарования. Однако же вид «живого» писателя превзошел все мои ожидания.

Рост у меня, вообще-то, немаленький, я отношусь к разряду так называемых «крупных женщин», привыкла, что собеседники обычно моего роста, чуть выше, чуть ниже. Однако же почти двухметровый АН, с великолепной седой гривой, с мягким раскатистым голосом, с великосветскими манерами обаял меня мгновенно, и только уже много позже, прослушивая не в первый раз беседу с мэтром, я поняла, что во время всего разговора он надо мною, да и над другими, часто подтрунивал, ловил на неточном слове или определении… (Беседа с мэтром — основные ее моменты — представлена в Приложении в конце книги.) Вопросы задавались общие и частные, конкретные и философские. Вместо разрешенного часа беседа длилась почти три часа, и уходили мы оттуда окрыленные и вдохновленные… С надеждой на дальнейшие встречи.

Но, увы, немногим более года прошло, и группе «Людены» снова пришлось собраться в Москве, теперь уже совсем с другими чувствами — провожать АНа в последний путь.

Прошедший год для группы «Людены» действительно был полон вдохновения, энтузиазма и радости. Зимой на первом «Интерпрессконе» группа впервые встретилась с БНом (многие встречались с ним и раньше, но как группа — впервые). Весной прошли первые Стругацкие чтения, тогда еще не вполне удачные — подкачала организация этого мероприятия: то ли оно будет, то ли нет, некоторые то брали, то сдавали билеты… Но Стругацкие чтения состоялись. Потом была уже вторая встреча на «Аэлите» в Свердловске. Начали выходить «Понедельники» Борисова… Эх, Интернета не было тогда! Но зато была почта и была телефонная связь. И писались многочисленные письма по разным адресам — с интересными находками, идеями, с мучающими вопросами. «Людены» перезванивались: изредка, но все же так приятно было услышать голоса единомышленников, тех, кто так тебя понимает в твоем «сумасшествии» (по оценке окружающих).

Алексей Керзин из Москвы звонил регулярно — раз в месяц, иногда — чаще. С каким-то вопросом или просто узнать, как дела. Позвонил он мне и на этот раз — сначала домой, затем, потому что не отвечала, — на работу. А на работе (в Центральной Харцызской библиотеке — тогда я работала там и жила в небольшом городе Донецкой области, Харцызске) в то время как раз проходило очередное заседание клуба любителей фантастики, на котором присутствовали и представители КЛФ двух других городов. Алексей кратко сообщил печальную новость и о том, что подробности неизвестны, и попросил передать это известие Виктору Курильскому, ибо он к нему не может дозвониться. Заседание, конечно, было прервано. И только услышав голос Виктора по телефону, я поняла, как трудно было Алексею говорить всем эти страшные слова: «Аркадий Натанович умер».

Потом было много телефонных звонков: звонила я, «людены» звонили мне. Обсуждался, собственно, один вопрос — имеем ли мы право туда ехать. Этот извечный вопрос сомневающегося: «А не буду ли я там лишним?» Там будут родственники, ближайшие друзья, соратники… А кто мы? Но если умом кто и сомневался, то душа требовала — ехать, ибо не ехать было нельзя. Некоторые не приехали из-за того, что пересилила составляющая «буду лишним», некоторые просто не смогли (Владимир Борисов двое суток провел в Красноярском аэропорту, но из-за нелетной погоды так и не смог прилететь). Мы снова встретились.

Я мало что помню из самой панихиды. Были слезы, была горечь утраты, была страшная мысль: «А как же сейчас Борис Натанович? Потерять в одночасье брата, друга, соратника…»

В то время, когда знакома уже была с обоими братьями, всем задавала вопрос: видел ли кто их вдвоем? Ведь так интересно было узнать, как они обращаются друг к другу: два уже немолодых солидных человека, но — братья, но — соавторы. Увы, никто, ибо встречались они, в общем-то, чтобы работать, а не на различных мероприятиях. Не увидела. И теперь уже не увижу.

Горечь утраты, как говорится во многих умных книгах, чаще проявляется в жалости к себе (как же я без него-то буду), чем в жалости к почившему. Может быть. Не знаю. Но тогда почему-то осознала, что добрый десяток лет, еще до знакомства с «люденами», мне просто легче становилось при мысли, что где-то там, в Москве и Ленинграде, живут два очень хороших человека, которым я безмерно благодарна за счастливые часы чтения и изучения их книг. Казалось, что Стругацкие передали меня с рук на руки «люденам», чтобы не чувствовалось так одиночество…

Сама панихида была немноголюдной, скромной. Без телевидения, без представителя от Московской мэрии. Уже потом выяснилось, что таково было желание самого Аркадия. Но были представители от когорты писателей, от переводчиков. Говорили добрые слова, произносили речи, возлагали цветы. И Борис Натанович в конце сказал: «Я вас тут многих не знаю, но знаю одно — он вас всех любил».

Трудно рассказывать об этом. Да и нужно ли? У каждого свои потери, свои горечи. Но Аркадий Натанович мне до сих пор еще иногда снится. Большой. Веселый. Обаятельный. Живой…

«ОТЕЛЬ "У ПОГИБШЕГО АЛЬПИНИСТА"»

Название этой повести в процессе создания менялось. Задумывалась она как повесть «В наше интересное время» (сейчас так называется один из ранних рассказов АБС), затем, как пишет БНС в «Комментариях»: «…мы изменили у нашего детектива название — теперь повесть называлась «Дело об убийстве. Еще дна отходная детективному жанру»…» Но издатели заставили снова изменить название, и до последнего времени она выходила под названием «Отель "У Погибшего Альпиниста"». В последние годы БНС попытался восстановить прежнее название, под ним повесть вышла в «Мирах братьев Стругацких» и в собрании сочинений «Сталкера», но все ее помнят и знают как «Отель "У Погибшего Альпиниста"». Прикипело название, и теперь уж — не восстановить, не вернуться к тому, которое считали правильным сами Авторы.

В первом собрании сочинений АБС (в издательстве «Текст») ОУПА почему-то потерял свой знаменитый эпиграф: «Как сообщают, в округе Винги, близ города Мюр, опустился летательный аппарат, из которого вышли желто-зеленые человечки о трех ногах и восьми глазах каждый. Падкая на сенсации бульварная пресса поспешила объявить их пришельцами из космоса… (Из газет)». А в издании «Миров братьев Стругацких» (о многочисленных изменениях в этом издании еще будет рассказано ниже) БУЛЬВАРНАЯ пресса была заменена на БУРЖУАЗНУЮ.

Текст самой повести подвергался многочисленным исправлениям как до печати, так и в разных изданиях.

ЧЕРНОВИК

Детектив, по мнению Авторов, требовал особенной тщательности в описании деталей, в разбивке по времени отдельных эпизодов, поэтому, предварительно обдумав последовательность событий, Авторы составляли хронологические цепочки с указанием времени и действий определенных персонажей повести. В архиве сохранилась разбивка действий по часам — с кем и в какое время одной из ночей разговаривал основной персонаж — Глебски:

1-й допрос Хинкуса — 1 ч. — 1 ч. 30 м.

допр. Барнстокра — 1 ч. 30 м. — 2 ч. 00 м.

допр. Симонэ — 2 ч. — 2 ч. 30 м.

в сейф и Кайса — 2 ч. 30 м. — 3 ч. 00 м.

хозяин и раздумья — 3 ч. 00 м. — 3 ч. 30 м.

Брюн будит — 3 ч. 15 м.

Хинкус свихнулся — 3 ч. 40 м.

Мозесы — 3 ч. 40 м. — 4 ч. 20 м.

проснулся Луарвик в 6 ч. 30 м.

Более в архиве рукописей материалов по созданию текста ОУПА нет, ибо к тому времени АБС уже вели свой рабочий дневник и все разработки сюжета писали именно в нем. Но в архиве сохранился черновик с рукописной правкой, приближающей текст к окончательному — опубликованному — варианту.

Различия в черновике и опубликованном тексте ОУПА чаще всего выражаются в дополнениях (в рукописи что-то описано более подробно, потом Авторы посчитали это несущественным и убрали), либо в правке стиля. При сравнении черновика и первого издания ОУПА (в журнале «Юность») видно, что Авторы, отдав в печать повесть, еще дорабатывали ее, поэтому некоторые ранние (черновые) варианты отдельных слов, предложений и какие-то дополнения, позже убранные из текста, еще присутствуют в журнале.

Можно лишь предполагать, почему Авторы убрали ту или иную подробность из черновика: то ли посчитали ее несущественной и отвлекающей читателя от основной линии повествования, то ли предпочли оставить какую-то неясность или недоговоренность для фантазии читателя, а то и решили, что фрагмент будет «зарублен» редактором или цензором при подготовке к изданию.

Было вычеркнуто дополнение к описанию Кайсы: кроме «этакая кубышечка», еще и «пышечка этакая». Деятельность Кайсы в номере Глебски («Чемодан был раскрыт, вещи аккуратно разложены») ранее была описана более подробно: вещи не только были РАЗЛОЖЕНЫ, но РАЗЛОЖЕНЫ И РАЗВЕШАНЫ. Размышления Глебски по поводу Кайсы во время рассуждений Алека Сневара о непознанном были более пространными: «Я смотрел на Кайсу и, при всей моей нетерпимости к такого рода похождениям, понимал Згута. Пышечка-кубышечка, взбивающая подушечки, выглядела необычайно заманчиво — было в ней что-то неизвестное, что-то еще непознанное». И несколько позже, после описания, во что была одета Кайса («Была она в пестром платье в обтяжку, которое топорщилось на ней спереди и сзади, в крошечном кружевном фартуке») идет добавка: «…РУКИ У НЕЕ БЫЛИ ГОЛЫЕ, СДОБНЫЕ, И ГОЛУЮ СДОБНУЮ шею охватывало ожерелье из крупных деревянных бусин».

После оценки Глебски своего быстро прошедшего восторга на лыжной прогулке («Просто удивительно, как быстро проходят волны восторга. Грызть себя, уязвлять себя, нудить и зудеть можно часами и сутками, а восторг приходит — и тут же уходит, и ничего от него не остается») в рукописи тоже было продолжение: «…кроме неловкости, мокрой спины и дрожащих от миновавшего возбуждения мышц».

Нос дю Барнстокра описывается не только как «аристократический», но и как нос «феноменальной формы».

Одно из выражений лица, которые опробует Глебски перед выходом на обед, называлось им более детально: «простодушная готовность к РЕШИТЕЛЬНО любым знакомствам».

В рукописи после замечания Глебски, когда они со Сневаром сидят у камина и туда приходит жалующееся на одиночество и ночные страхи чадо («Черт возьми, Алекс — сказал я. — Вы хозяин или нет? Неужели нельзя приказать Кайсе провести ночь с бедной девушкой?»), было продолжение диалога:

— Гм… — сказал хозяин с сомнением, и мне почудилось, будто дитя хихикнуло.

— Или что-нибудь в этом роде… — добавил я с уже меньшим энтузиазмом.

А уже потом идут слова Брюн: «Эта идея мне нравится, — сказало дитя, оживившись. — Кайса — это как раз то, что надо. Кайса или что-нибудь в этом роде».

В очереди в душ Симонэ начинает рассказывать анекдот «про холостяка, который поселился у вдовы с тремя дочками». Затем появляется госпожа Мозес, и Симонэ прерывает рассказ. В рукописи об этом Глебски рассказывает более подробно: «С первой дочкой он разделался быстро, а об остальных мы, к счастью, так ничего и не узнали, потому что в холле объявилась госпожа Мозес…»

Во время игры в бильярд, когда Симонэ и Глебски обсуждают приехавших новичков, Симонэ рассказывает об Олафе: «Если бы вы видели, как он прижал Кайсу — прямо на кухне, среди кипящих кастрюль и скворчащих омлетов…» Почти то же самое о втором приехавшем, Хинкусе, рассказывает Брюн: «Ну а Кайсу тискать — это не по мне, — закончило чадо, торжествуя победу — Кайсой занимался этот ваш Хинкус». И далее по этому поводу замечание Глебски о Хинкусе: «Вот уж никогда бы не подумал… В чем душа держится, а туда же».

Когда Глебски проводит тайный обыск в номере у Хинкуса, то думает: «Пора было удирать».

Разговор Глебски с дю Банрстокром и чадом, когда они направляются в столовую, был описан более подробно. На замечание дю Барнстокра («Какой-то у вас озабоченный вид, инспектор») Глебски не только реагирует мысленно («Я посмотрел в его ясные старческие глаза, и мне вдруг пришло в голову, что всю историю с этими записками устроил он. На секунду меня охватило холодное бешенство, мне захотелось затопать ногами и заорать: «Оставьте меня в покое! Дайте мне спокойно кататься на лыжах!» Но я, конечно, сдержался»), но и отвечает:

— Нисколько, — сказал я бодро. — Просто меня заботит перспектива введения в организм эдельвейсовой настойки.

— Мы будем есть или мы будем торчать здесь в дверях до ночи? — раздраженно спросило чадо.

— Да-да, дитя мое, мы, конечно, будем обедать, — откликнулся дю Барнстокр, и мы вошли в столовую.

Когда Симонэ клянется, что не убивал госпожу Мозес, он сбивчиво бормочет: «Ведь должны же быть мотивы… Никто же не убивает просто так… Конечно, существуют садисты, но они ведь сумасшедшие…» Здесь в рукописи продолжение монолога: «…а я… Правда, врачи… Но вы сами понимаете, нервное переутомление, чувственные удовольствия… Это же совсем, совсем другое!..»

Когда Мозес высказывает все свои претензии к отелю, к хозяину отеля, к проживающим в отеле и к полиции, он добавляет: …этот сброд с полицией во главе, КОТОРЫЙ ТОЛОКСЯ ПО МОЕЙ ТЕРРИТОРИИ».

Когда Глебски беседует с чадом, последнее не так быстро прекращает вопросы о дяде: Чадо помотало головой.

— Ничего не понимаю. При чем здесь Олаф? Что с дядей?

— Дядя спит. Дядя жив и здоров. Когда и где вы в последний раз виделись с Олафом?

— Да вы же сказали, что дяде плохо!

— Я ошибся! Когда и где вы в последний раз виделись с Олафом?

В черновике чадо позволяет себе грубости, говоря Глебски: Хрен с вами». И потом, рассказывая о вечеринке, называет Глебски не «пьяным инспектором», а «в дрезину бухим инспектором», далее — более подробно и тоже с хамовитостью:

Тут, на мое счастье, — продолжало чадо злорадно, — подплывает Мозесиха и хищно тащит инспектора танцевать. Они пляшут, а я смотрю, и все это похоже на портовый кабак в Гамбурге. Потом он хватает Мозесиху пониже спины и волочит за портьеру, и это уже похоже на совсем другое заведение в том же Гамбурге. Смотрю я на эту портьеру и думаю: чем же это и там занимаются? И стало мне инспектора жалко, потому парень он, в общем, неплохой, просто пить не умеет, а старый Мозес тоже уже хищно поглядывает на ту же портьеру.

Тогда я встаю и приглашаю Мозесиху на пляс, причем инспектор рад-радешенек — видно, что за портьерой он протрезвел… И то сказать, лапались они там, наверное, минут двадцать…

<…>

— Ну, пляшу я с Мозесихой, она ко мне хищно прижимается — та еще шлюха, между прочим, ей все равно — кто, лишь бы не Мозес — и тут у нее что-то лопается в туалете. Ах, говорит она, пардон, у меня авария. Ну, мне плевать, она со своей аварией уплывает в коридор, а на меня набегает Олаф…

<…>

— Значит, госпожа Мозес вышла в коридор?

— Ну, я не знаю, в коридор, или к себе пошла, или в пустой номер — там рядом два пустых номера… Я же не знаю, какая у нее была авария, может быть, вы ей за портьерой весь корсет разнесли…

— Вы не должны говорить такие вещи, Брюн, — строго сказал я.

— Ну ладно, ну не буду… Дальше рассказывать?

Глебски в рукописи тоже выглядит более грубым. Обращаясь к Симонэ, он говорит: «Какие вам тут, в задницу, адвокаты?» и «Вы были пьяны, ошиблись дверью и вместо прекрасной возлюбленной обняли хладный каркас ее супруга». Думая о Мозесе, Глебски называет его не «алкоголиком Мозесом», а «хреном Мозесом, который разваливается от пьянства». И об убийце Олафа: «Теперь уж ничего больше не остается, кроме Карлсона с пропеллером В ЗАДНИЦЕ». «Кайса глупа», — думает Глебски в изданиях, в рукописи: «Кайса — дура». О смехе Симонэ тоже более грубо: «Симонэ заржал, словно дворняга загавкала».

О Симонэ, который преобразился после разговора с инопланетянином Мозесом, Глебски думает так: «Куда девался унылый шалун, еще вчера беспечно бегавший по стенам?» В рукописи более обстоятельно: не только «бегавший по стенам», но и «тискавший Кайсу». После рассказа Симонэ об инопланетянах Глебски говорит: «Я вас слушал даже с интересом. И обязательно расскажу своим детям эту вашу побасенку. Но дело не в этом». А после попытки Симонэ оправдать Мозеса («Он не ведал, что творил!»), Глебски заявляет: «А на мой взгляд он давно уже совершеннолетний, чтобы понимать, что к чему».

Слегка хамит Глебски даже дю Барнстокру. Говоря ему: „Дети растут, дю Барнстокр. Все дети“, — он добавляет: „…даже дети покойников“.

Луарвик, после разговора с Мозесом, рассказывал о себе не только то, что он эмигрант, но и:

— Откуда вы сюда приехали? Из какого города?

— Из города рядом. Не знаю названия. Меня проводили.

— Кто?

— Не знаю. Секретно. Тоже изгнанники.

— Вы хотите сказать, что вы — член тайного общества?

— Не могу сказать. Честь. Надо скорее. Можно погибнуть.

А после предложения купить чемодан Олафа Луарвик добавляет: „И это не есть ваше преступление. Вы не на работе, вы в отпуске“.

О Кайсе было еще дополнение (выделено): „В столовой еще итого не было. Кайса расставляла тарелки с сандвичами. Я поздоровался с нею, ОТНАБЛЮДАЛ СЕРИЮ УЖИМОК, ВЫСЛУШАЛ СЕРИЮ ХИХИКАНИЙ И выбрал себе новое место — спиной к буфету и лицом к двери, рядом со стулом дю Барнстокра“.

После речи Алека Сневара („Наши погреба полны, господа! — торжественно продолжал хозяин. — Все мыслимые и даже некоторые немыслимые припасы к вашим услугам. И я убежден, что, когда через несколько дней спасательная партия прорвется к нам через обвал, она застанет нас…») в рукописи было дополнение: Все такими же здоровыми и бодрыми, если не такими же счастливыми, как вчера и позавчера».

О том, почему решил завязать Вельзевул, Хинкус в рукописи высказывает предположение: «…говорят, поцапался он с самим Чемпионом». О магических штучках и разных фокусах Вельзевула Хинкус добавляет: «Вельзевул на них был мастер. <…> Вельзевул он и есть Вельзевул, не зря его так прозвали».

Стилистическое сокращение, поиск лишних слов и оборотов часто встречается в правке Авторов. К примеру, сначала это звучало так: «Хозяин кивнул и, не сказав ни слова, пошел вниз». Авторы правят: «Хозяин молча кивнул и пошел вниз». Убирается из текста о Хинкусе (убранное выделено): «Он кашлял долго, с надрывом, с сипением, он отплевывался во все стороны, ОН ОБЛИВАЛСЯ СОПЛЯМИ И СЛЮНОЙ, он охал и хрипел». В вопросе Глебски «А теперь расскажите, что вы делали, начиная с того момента, как Мозесы ушли спать» НАЧИНАЯ убирается.

Когда мимо Глебски проносится мотоциклист, мысль Глебски сначала передается так: «…и я едва успел заметить тощую согнутую фигуру, развевающиеся черные волосы и торчащий, как доска, конец красного шарфа». Затем Авторы изменяют И Я ЕДВА УСПЕЛ ЗАМЕТИТЬ на НО Я ВСЕ-ТАКИ ЗАМЕТИЛ. Фразы в общем-то похожие, но различие в том, что ВСЕ-ТАКИ ЗАМЕТИЛ — это когда есть желание за чем-то следить, а вот УСПЕЛ ЗАМЕТИТЬ — невольное, без умысла.

Мозес, придя в столовую, «уселся, без малого не промахнувшись мимо сиденья». Авторы изменяют устаревшее (хотя и как-то очень подходящее к одежде Мозеса — «нелепое подобие средневекового камзола цвета семги с полами до колен») БЕЗ МАЛОГО на ЕДВА.

В столовой чадо, растопырив на столе локти, овощной суп не «уплетало», а «стремительно мело». Право же, здесь невозможно даже выбрать, какое из описаний лучше… И о чаде же Глебски думает не «Черт знает что!», а: «Черт знает что, смотреть на него было невозможно». А уже далее следует пассаж о чередований видения чада то как девушки, то как расхлябанного нагловатого подростка. О подростке же Глебски далее замечает: в издании — «…из тех, что разводят блох на пляжах…», в рукописи — «их тех, что захватывают университеты…».

Описание смеха Симонэ: РЕГОЧЕТ изменяется на ГОГОЧЕТ. Действие Хинкуса описывается в рукописи как «хлопнул третью рюмку», позже Авторы изменяют на «опрокинул третью рюмку».

Первоначально госпожа Мозес заявляет, что «господин Олаф прекрасен как зрелый бог». Затем Авторы изменяют ЗРЕЛЫЙ на ВОЗМУЖАЛЫЙ — более непривычно и странно для слуха и одновременно звучит литературным штампом, чем часто отличается речь госпожи Мозес.

Глебски о Хинкусе говорит: «Вы бы посмотрели, как он то и дело зеленеет и покрывается потом…» Позже Авторы изменяют ТО И ДЕЛО на ПОМИНУТНО.

Глебски, отперев дверь в номер Олафа, видит его труп и думает: «Это был Олаф Андварафорс, истый потомок конунгов и возмужалый бог. Он был явно и безнадежно мертв». Первоначально в рукописи было определение Олафа не ИСТЫЙ ПОТОМОК КОНУНГОВ И ВОЗМУЖАЛЫЙ БОГ (определения, которыми Олафа наградили Симонэ и госпожа Мозес), а ВЕЛИКАН ВИКИНГ, ПРИРОЖДЕННЫЙ КУМИР И БАБНИК.

«Что вы расклеились, как старая баба?» — спрашивает Глебски у Хинкуса. Авторы правят: РАСКЛЕИЛИСЬ заменяют на РАСКИСЛИ.

«Хинкуса надо было трясти поосновательней», — замечает себе Глебски и добавляет: «…как это умеет делать старина Згут». Потом Авторы правят вторую часть фразы: «…на манер старины Згута».

Посредине холла Луарвик торчал: в рукописи — «покосившимся столбом», в «Юности» — «покосившейся верстой», в книжных изданиях — «покосившимся чучелом».

Хинкус говорит об ошибке определения им дю Барнстокра как Вельзевула: «Да, осекся я, конечно…» Затем Авторы изменяют ОСЕКСЯ Я на ОСЕЧКА ВЫШЛА.

О связи Мозеса с Чемпионом Симонэ говорит сначала: «Его обманули», затем Авторы правят: «Его запугали», и снова правят: «Его запутали».

СТРАННОСТИ ЧИСТОВИКА

Когда готовилось издание «Сталкера», текст каждого произведения правился по вариантам различных изданий и по черновикам. Каждое изменение-дополнение (слово, словосочетание, фраза, отрывок) предлагалось для утверждения БНу, он и решал, стоит ли в каждом конкретном случае изменять текст на предложенный в варианте.

Начиная с УНС, Авторы старались оставлять для архива и тексты чистовиков, еще не правленных редакторами и издателями (или ими самими же, но позже — уже при работе над изданием).

Сохранились чистовики не всех произведений, да и возможность поработать с ними возникла только в середине 2005 года.

По идее, чистовик должен иметь меньше отличий от опубликованного текста, чем черновик, поэтому сверка чистовиков с основным текстом производилась скорее для проформы: чтобы не оставлять какие-то варианты текстов несверенными. В основном, это так и есть. При сверке можно было порадоваться тому, что, к примеру, основная часть отрывков текста, вставленных в «Малыш» из черновика, присутствует и в чистовике: значит, Авторы так и представляли себе этот текст.

Чистовик же ОУПА заставляет задуматься: а чистовик ли это? Возможно, этот вариант был написан ранее даже, чем имеющийся в архиве черновик. АБС отличались тщательностью работы с текстом и в конце каждой распечатки крупного произведения обычно ставили дату работы (с такого-то по такой-то месяц такого-то года) или окончания работы (такой-то месяц такого-то года) с этой рукописью. В конце текста, хранившегося в черновиках, значится дата: «Комарово-Ленинград. Январь-апрель 69». В конце текста, помещенного в чистовики: «Комарово, 4.02.69». То есть получается, что оба текста готовились одновременно. Возможно, один из них дорабатывался одним из соавторов, а другой — другим или обоими?

Так или иначе, но в публикацию попал измененный черновик, вариант же чистовика так нигде и не публиковался.

Стилистически чистовик отличается от черновика даже более, чем опубликованный его вариант. Различия эти (не только некоторые слова изменяются, выбрасываются или добавляются, но и целые предложения меняются местами, убираются вовсе или дописываются другие) присутствуют не то что на каждой странице текста, а буквально в каждом абзаце. В этом варианте часто употребляются другие слова, чем в черновике и изданиях: не НОМЕР (в отеле), а КОМНАТА, не ОДНОРУКИЙ (о Луарвике), а НЕЗНАКОМЕЦ. Хинкус называет инспектора не ШЕФ, а НАЧАЛЬНИК. Чаще всего в этом тексте Брюн называется не ЧАДО, а ДИТЯ, иногда даже ДИТЁ (в производных формах: кого — ДИТЯТЮ, чьей — ДИТЯТИНОЙ).

Брюн говорит дю Барнстокру о его фокусах не «Хилая работа, дядя!», а «Ясно, как шоколад».

Симонэ, представляясь инспектору, называет себя старшим лейтенантом не ОТ КИБЕРНЕТИКИ, а ОТ МАТЕМАТИКИ и рассказывает анекдоты не о левожующих коровах, а о синхрофазотронах.

Диалоги с Кайсой там еще более бессмысленны:

— Кто у вас тут сейчас живет? — спросил я.

— Зачем? — спросила она.

— Почему — зачем? — удивился я. — Не зачем, а кто!

— А, живет… — пролепетала она. — Живет у нас кто… Да живут здесь.

Относительно душа Глебски думает: «Для чего я сюда приехал, в конце концов? Души принимать?» На вечеринке Глебски решает: «…напьюсь сегодня, как зюзя».

«Тоже мне, Эркюль Пуаро…» — думает о себе Глебски в черновике и изданиях. В этой версии Глебски сравнивает себя с Перри Мэйсоном.

Обыскивая одежду Луарвика, Глебски удивляется, что в карманах ничего нет: ни денег, ни документов, ни сигарет, — и добавляет: «…даже обычного мусора, который обычно скапливаем я со временем в любом кармане».

Рассказ Сневара о зомби был более подробен:

— Это явление реального мира — мертвый человек, имеющий внешность живого и совершающий, на первый взгляд, вполне осмысленные и самостоятельные действия, — носит название зомби. Строго говоря, зомби не есть мертвец, ибо он не мертв в обычном смысле слова. С другой стороны, он и не живой человек, ибо не живет, как это мы понимаем. Функционально зомби представив г собой очень точный биологический механизм, выполняющий волю своего творца и господина. В терминах современной науки это — биоробот, самоорганизующееся кибернетическое устройство на биологических элементах…

Слушайте, Алек, — утомленно сказал я. — Всю эту теорию я уже знаю: я смотрю телевизор и время от времени хожу в кино, е эти чудовища Франкенштейна, Серые Девы, Джоны Кровавые Пузыри, Дракулы…

— Все это — порождения невежественного воображения, — с достоинством возразил хозяин. — А Дракулы — это вообще не той оперы.

— Мне все это неинтересно, — сказал я. — Меня все это не касается. Пусть будут зомби, но тогда скажите мне, кто здесь зомби? Симонэ? Вы? Госпожа Мозес? Кто? И откуда вы это знаете? Какую из этого можно извлечь пользу?

Присутствуют в этом варианте и размышления Глебски по поводу Симонэ и инопланетян: «На мой взгляд венериане и оборотни одним миром мазаны, и то и другое невозможно. Впрочем, для Симонэ это, конечно, не так. Физик, конечно, считает, что одно совершенно невозможно, а второе допустимо, хотя и маловероятно».

Кроме этого, текст содержит и фактические изменения в биографии персонажей или в происходящих событиях, на которых остановимся подробней.

Мотоцикл Брюн называет не Буцефалом, а Самсоном.

Трагедия с Погибшим Альпинистом, как говорит Алекс Сневар, произошла не шесть, а двенадцать лет назад.

Вечером у камина Глебски отмечает, что пьет не УЖЕ ТРЕТИЙ, а УЖЕ ПЯТЫЙ стакан портвейна.

Хинкус, как он представился, был в отпуске не ПО БОЛЕЗНИ, а ПОСЛЕ БОЛЕЗНИ.

Люгер в этом варианте не сорок пятого, а сорок шестого калибра.

Когда Глебски спрашивает Луарвика, на чем он приехал, тот отвечает: «Машина», в этом варианте ответ более детален: «Лимузин».

Сумму, которую инспектор конфисковал у Луарвика, Глебски оценивает так: «…мое жалованье за восемь лет беспорочной службы…» В этом варианте зарплата инспектора меньше: не ВОСЕМЬ, а ДЕСЯТЬ лет.

Пункт «це» семьдесят второй статьи (чистосердечное признание до начала официального следствия) в этом варианте — пункт «б», а в «Мирах» — «д».

Когда Мозес приводит пример того, что Олаф и госпожа Мозес не могут питаться одним и тем же источником энергии, он сравнивает эти два типа роботов с трактором и телевизором. В этом же варианте: «грубый трактор и… я не знаю… самолет, например»[3]

После всей этой истории отель Сневара по-прежнему называется «У Погибшего Альпиниста», а не «У Межзвездного Зомби», как в остальных вариантах ОУПА.

Изменилась немного биография Глебски. В этом варианте он — не семейный, а одинокий человек. Его размышления по прибытию в отель: «Когда работаешь, не замечаешь одиночества, да его, наверное, и нет, а вот в такие минуты чувствуешь, что ты опять один и при своем дурацком характере всегда будешь один. И никто не подойдет к тебе, и не встанет рядом, и не положит голову на плечо. И не надо. Есть сигарета, есть рюмка бренди у горящего камина, и есть мое тело, еще нестарое, еще крепкое, и его можно поставить на лыжи и бросить вон туда, через всю равнину, к сиреневым отрогам, и это будет хорошо. А эти головы, которые склоняются на плечи, — на чьи только плечи они не склоняются…» О Кайсе он думает: «…была совсем не похожа на Ингу, и это было хорошо». Во время лыжной прогулки: «…а ведь я уже три года не ходил на лыжах, с тех пор как ушла Инга… с тех пор, как я прогнал Ингу… на кой черт я это сделал, высокоморальный дурак, а, да черт с тобой, Инга, черт с тобой, Петер, Петер Глебски, законолюбивый чиновник!» Думая о чаде («Ну конечно же, это была девушка. Очень милая девушка. И очень одинокая»), Глебски добавляет: «Совсем как я». А когда на вечеринке Глебски пытается флиртовать с Брюн, он замечает: «…очаровательная пикантная девушка, которая, слава богу, ну совершенно не походила на эту предательницу Ингу».

После сообщения о том, что сошла лавина, Глебски и Сневар, попивая портвейн, рассуждают об одиночестве, о том, что их завалило, а затем хозяин отеля заявляет, что ему, видимо, суждено жениться на Кайсе. Инспектор его разубеждает и добавляет, что сам был женат дважды, так что, видимо, исчерпал лимит хозяина. В этом варианте из-за холостячества Глебски персонажи меняются местами: Глебски говорит о женитьбе на Кайсе, а Сневар — о двух женах. Тут же есть любопытная вставка: «Эта любовь, добавил он туманно, зачастую приводит прямо-таки к фантастическим последствиям. Некоторое время я пытался представить себе, к каким фантастическим последствиям может приводить любовь. Почему-то я вспомнил, что я — полицейский инспектор и вообразил, что такого рода загадки должен разгадывать самостоятельно.

Сневар встречает Глебски не в нейлоновой рубашке, а в лыжном костюме, а вот Глебски во время всего повествования одет не в пиджак, а в куртку. Здесь инспектор вообще более груб и решителен. Насчет шутников он думает не „По физиономии, по щекам…“, а: „Все зубы повышибаю…“ В перечислении дел, которыми занимается на работе Глебски (должностные преступления, растраты, подлоги), вместо „подделки государственных бумаг“ говорится: „…иногда шантаж…“ Когда во входную дверь скребется замерзший Луарвик, Глебски предполагает, что это медведь, спрашивает у Сневара ружье и храбрится: „Я его сейчас…“ Точно так же после предположения, что Луарвик ехал не один и, возможно, под завалом находятся еще люди, Глебски не говорит Сневару: „Придется вам ехать…“, а заявляет: „Поеду…“ Но одновременно он и более впечатлителен, сентиментален. К примеру, говорит Мозесу: „Я могу обещать вам только одно, Мозес. Если Чемпион явится сюда раньше полиции, я буду защищать вас по долгу службы с оружием в руках“. Или, вспоминая о Барнстокрах: „Я даже застонал про себя. Еще один камень мне на шею. Девчонка и этот знаменитый старик… Ведь Чемпион церемониться не станет. Никогда в жизни Чемпион не церемонился, здесь он — чемпион“.

Мозес, когда ему объясняют, что до его прихода речь шла о вероятности наблюдения инопланетянами за Землей, говорит не „Вздор. <…> Чепуха. Математика — это не наука…“, а „Знаю. <…> Две трети“, хотя этого числа, произнесенного Симонэ, он не слышал.

Во время обеда, когда Брюн завела свой мотоцикл, все ели молча. В этом варианте пробовали кричать:

Некоторое время все мы обменивались знаками. Симонэ, придвинувшись ко мне вплотную, кричал что-то про какую-то женщину. Мозес в сильнейшем раздражении неслышно стучал кружкой по столу, а дю Барнстокр, прижав растопыренную пятерню к сердцу, расточал направо и налево немые извинения. Тут Самсон взревел совсем уже невыносимо и тронулся наконец с места. За окнами взлетело облако снежной пыли, рев стремительно удалился и превратился в едва слышное стрекотание.

— …такие ноги! — прокричал напоследок унылый шалун.

— …ананасный сироп! — прорычал Мозес.

— …совсем ребенок! — проблеял дю Барнстокр.

— …старому болвану, — закончил какую-то мысль хозяин, обращаясь к Кайсе.

Затем все замолчали и уткнулись в тарелки.

Когда за обеденным столом обсуждаются загадочные случаи, связанные, как предполагают, с Погибшим Альпинистом, Мозес вдруг заявляет:

— Не забивайте мне голову, — сказал Мозес хозяину. — Здесь только один мертвец, который что-то может. А за него я ручаюсь.

— Разумеется, сударь! — почтительно произнес хозяин. — Разумеется, только один. Но раз вы ручаетесь…

И в конце обеда описывается странность, которой ни в каких вариантах не наблюдалось.

Пора было вставать из-за стола, но никто не шевелился. Мозес задумчиво прихлебывал из кружки. Кайса утицей ходила вокруг стола, собирая грязную посуду. Симонэ, облизываясь, глядел на госпожу Мозес. Ему явно хотелось пошалить. Госпожа Мозес кушала остывшее жаркое. <…>

Госпожа Мозес отставила тарелку, приложила к прекрасным губам салфетку и, подняв глаза к потолку, сообщила:

— Ах, как я люблю красивые закаты! Этот пир красок!

И тут произошло странное. Заявление госпожи Мозес подвергло меня в смущение, и я потянулся за десертной ложкой, чтобы что-нибудь съесть. Однако ложки не оказалось на том месте, где я ее оставил. Я пошарил глазами по столу и увидел, что она в компании с другими десертными ложками медленно ползет к вазе с искусственными цветами. Ага! — подумал я и укоризненно взглянул на дю Барнстокра. Но знаменитый престидижитатор, казалось, был сам изумлен не менее, чем я. Глаза наши встретились, он едва заметно пожал плечами и, осторожно повернув голову, поглядел на господина Мозеса. Но и господин Мозес не был в этом повинен. Поднеся кружку к губам, он с пьяным изумлением следил за ложечным шествием, а потом со стуком опустил кружку на стол и уставился на хозяина. Хозяин знать ничего не знал. Повернувшись к обществу боком, он весь ушел в разливание бренди по рюмкам. И тут я услыхал хихиканье. Кайса стояла за спиной Симонэ, пунцовая, и поводила плечом, прикрывшись ладонью. Симонэ, задумчиво глядя в потолок, держал ее за коленку.

— Ах, какое столовое серебро у графа де Пё! — произнесла госпожа Мозес, безмятежно глядя на самодвижущиеся ложки.

Позже, когда Глебски спрашивает об этом фокусе у дю Барнстокра, последний отвечает: «Я сам очень хотел бы знать, кто это. Этого я сам не понимаю. Должен вам признаться, это возбуждает во мне профессиональную ревность. Я внимательно осмотрел стол, нотам нет никаких магнитов, никаких моторов…»

Реакция Хинкуса на фокусы дю Барнстокра выглядит совершенно другой: «…тут к нам присоединился Хинкус, который немедленно принялся раздражаться в том смысле, что деньги вот дерут, а душ работает только один. Господин дю Барнстокр успокоил его, извлеча у него из-за пазухи двух леденцовых петушков на палочке. Малыш Хинкус как завороженный принял петушков, засунул их себе в рот и уставился на великого престидижитатора с каким-то странным выражением. Как будто он что-то обрел после долгих поисков, причем не там, где ожидал». И позже он не покидает очередь у душа, а остается до финала:

— Безобразие, — сказал Хинкус — Сколько можно занимать душ?

Дю Барнстокр хотел ответить что-то успокаивающее, но я остановил его.

Послушайте, — сказал я. — Кто-нибудь приехал сегодня утром?

Только вот эти господа, — сказал дю Барнстокр.

— Мы приехали вчера вечером, — сварливо возразил Хинкус — И уже вчера вечером не было горячей воды… Я спрашиваю, сколько можно сидеть в душе? Постучите!

Тут дю Барнстокр повернулся и посмотрел на меня. По-видимому, он тоже сообразил, что в душе быть некому.

— В самом деле, инспектор, — проговорил он нерешительно. — Может быть, действительно, постучать? На секунду в воображении моем возникло видение скелета, мурлыкающего песенки и моющего у себя под мышками. Я рассердился и толкнул дверь. И конечно же, дверь открылась. И конечно же, в душевой никого не было. Шумела пущенная до отказа драгоценная горячая вода, пар стоял столбом, на крючке висела знакомая брезентовая куртка погибшего альпиниста, а на дубовой скамье под нею бормотал и посвистывал старенький транзисторный приемник.

— Кэ дьябль! — растерянно произнес дю Барнстокр.

Олаф отнесся к происходящему совершенно индифферентно, а Хинкус открыл рот, закрыл рот, затопотал ножками, задергался и заверещал высоким голосом:

— Хозяин! Хозяин!

Бухая тяжелыми башмаками, прибежал хозяин; вынырнул, словно из-под земли, Симонэ; перегнулось через перила, заглядывая вниз, чадо с окурком, прилипшим к нижней губе.

— Что это значит! — не переставая топотать и дергаться, верещал Хинкус — Как прикажете это понимать? Мы полчаса здесь торчим!..

Хозяин заглянул в душевую и прежде всего отключил воду. Затем он снял с крючка куртку, взял приемник и повернулся к Нам. Лицо у него было торжественным.

— Да, господа, — сказал он глухо. — Это его куртка. Это его Приемник.

— Чей? — взвизгнул Хинкус.

— Его. Погибшего.

Хинкус потерял дар речи. В глазах у Симонэ запрыгало дьявольское веселье. Дитя сверху сообщило: «Ау меня опять кто-то на постели валялся. И полотенце мокрое».

— Уходя в свой последний траверс, — продолжал хозяин, — и даже не успел принять душ.

Придя в свой номер, инспектор Глебски обнаруживает там не лозунг за стене и залитый клеем стол с запиской, а:

Какая-то скотина подобрала, надо понимать, ключ, сорвала со стены натюрморт и истоптала весь диван. На кой черт ей понадобилось ходить по дивану? Что за идиотство, в конце концов? Кипя от ярости, я быстро оглядел номер. И только тут я заметил на столе сложенный листок бумаги, придавленный моим портсигаром. Это была записка…

<…>

Я закурил сигарету и снова оглядел номер. На этот раз со всевозможной тщательностью. Я вернулся к поруганному дивану и осмотрел сорванный натюрморт. Картина была именно сорвана, она слетела со стены вместе с гвоздем, а не была аккуратно снята, как это сделал бы шутник. И вообще все это мало походило на шутку. Мистификатор мог подбросить записку, но вряд ли он стал бы топтать диван и срывать картину. Как-то это не сочеталось. Если не предположить, конечно, что мистификатор — маньяк. Вот тебе и отпуск, подумал я. Я изо всех сил затянулся и подошел к окну.

После обнаружения тела Олафа хозяин еще храбрится и пытается шутить:

— Вы полагаете, это убийство, Петер? — спросил хозяин глухим голосом.

— Идите к черту, — грубо сказал я. — Нашли время паясничать… — Это было хамство, но я просто не сумел сдержаться: все шло к черту — отпуск, отдых, удовольствие — все катилось в тартарары. Впрочем, хозяин не обиделся. Он понимающе покивал и, не сказав больше ни слова, пошел вниз.

Глебски, пытаясь узнать, кто был на крыше вместе с Хинкусом, спрашивает об этом у всех постояльцев. Ответы некоторых отличаются от основного текста. К примеру, дю Барнстокр говорит:

— Куда? На крышу? Но мой милый инспектор! Мне скоро семьдесят лет, я не обладаю блестящими способностями нашего друга Симонэ, и я, право…

— Понимаю вас, — сказал я. Правда, понял я только, что дю Барнстокру неизвестно даже о существовании чердачной лестницы. Но и это было уже кое-что.

Хозяин рассказывал, что Мозес принял известие о смерти Олафа безразлично, в этом же варианте: «По-моему, он страшно перепугался. Я думал, его удар хватит. Но ничего, справился. Отхлебнул из кружки и убрался к себе. С тех пор сидит тихо».

Первый допрос Брюн более подробен:

— При чем здесь невеста… — пробормотал я.

— А как же? — сказало чадо. — Вы же сделали мне предложение. Нет, каков? Уже все забыл!

Чадо явно проснулось и пришло в веселое настроение. В конце концов, это было мне даже на руку. Я потупился и мерзко хихикнул. Для большей убедительности я даже затрещал суставами пальцев.

— Вот вы каков, инспектор! — произнесло чадо. — Однако! Полицейский Отелло… Ну что ж, дайте мне сигаретку, и я вам скажу, когда мы расстались с Олафом.

Я дал ему сигарету и щелкнул для него зажигалкой.

— Так вот, — сказало оно, повиливая плечами и выпуская дым колечками. — Прямо с танцев мы пошли к Олафу в номер и там премило провели время до часу… нет, до двух!

А когда инспектор стращает Брюн, то сам же замечает: «Редко мне в моей практике приходилось наблюдать такую благоприятную реакцию на свои действия».

Лже-Хинкус, которого видели на лестнице Брюн и госпожа Мозес, первоначально был одет не в шубу. Брюн вспоминает: «В какой шубе? В своем этом костюмчике за двенадцать пятьдесят». Госпожа Мозес на вопрос Глебски, как был одет Хинкус: «Неважно. Какой-то дешевый костюмчик, очень дурно на нем сидящий…»

После допроса Мозесов дополнение: «Закрывая за собой дверь, я услыхал, как она сказала своим серебристым голоском: А правда, он очень милый, Мозес?» По-моему, это было предназначено специально для моих ушей».

Несколько по-другому здесь излагается и история Мозеса в банде Чемпиона. Она ближе к основному варианту, чем, к примеру, журнальный вариант, но кличку Мозесу дали другую:

— Значит, так, — начал Хинкус — Меня послал сюда Чемпион. Знаете Чемпиона? Еще бы не знать… Так вот, год назад попал к нам в компанию один тип. Как он попал, я не знаю, и настоящего его имени тоже не знаю. Звали его у нас Чародей. Работал он самые трудные и невозможные дела. Например, он работал Второй Национальный Банк, помните это дельце? Музей Грэнгейма тоже его рук дело. Или, скажем, захват броневика с золотыми слитками, это вы тоже должны помнить. Ну, много еще чего было,

<…>

— Тут я, как вы правильно сказали, дал маху. Грешил я на этого фокусника, на Барнстокра. Во-первых, вижу — магические штучки. Разные фокусы, Чародей на них был мастер. А во-вторых, подумал: если Чародей захочет под кого-нибудь замаскироваться, то под кого? Чтобы без лишнего шума? Ясно, под фокусника…

<…>

— Как же ты его, Филин, выследил, если заранее не знал, в каком он обличий?

Несмотря на свою зеленоватость, Хинкус самодовольно усмехнулся.

— Это мы тоже умеем, — сказал он. — Не хуже вас. Во-первых, Чародей хоть и колдун, но дурак. Всюду за собой таскает свой кованый сундук, таких во всем свете больше ни у кого нет. Мне одно и оставалось — расспрашивать, куда этот сундук поехал. Второе — деньгам счету не знает. Сколько из кармана достанет, столько и платит. В нашей стране такие люди, сами понимаете, не часто попадаются. Где он проехал, там одни только о нем и разговоры. Не фокус. Третье — пьяница. Пьян повседни. И все время сосет. Как я Мозеса по этому признаку не усек — ума не приложу. Я, правда, подумал, что он ведь знает про слежку, наверное, будет сдерживаться… и опять же кружка. У нас он все из фляги сосал. Роскошная такая, серебром оплетенная фляжка…

<…>

— Когда должен был приехать Чемпион?

— В начале одиннадцатого, не позже.

— Почему не позже?

— Этого я не знаю. Чемпион нам ничего не рассказал. Он только предупредил, что где бы мы Чародея не настигли, кончать с ним нужно до полуночи. Он так и сказал: «Если я не успею к половине одиннадцатого, стреляйте без разговоров». Не знаю, почему так. Тоже, наверное, какая-нибудь дьявольщина.

— И ты бы застрелил?

— А куда мне деваться? — буркнул Хинкус — За то мне деньги платят.

Когда Глебски и Сневар слушают новости местной радиостанции в надежде услышать о лавине в Бутылочном Горлышке, они слышат:

Радиоприемник хрипел и потрескивал, передавая местные новости. Какой-то вздор насчет вечернего приема у губернатора Мюра. Потом диктор вдруг сказал, откашлявшись: «Только что получено сообщение из городского управления мюрской полиции. Владелец магазина спортивных товаров, улица (пятого Марка, двадцать восемь, Олаф Таммерфорс, тридцати четырех лет, член магистратуры, найден сегодня утром мертвым в своей постели. Обстоятельства смерти нашего доброго гражданина представляются весьма загадочными. По-видимому, он был отравлен огромной дозой формалина и до наступления смерти подвергался пыткам, потому что руки и ноги его неестественно вывернуты в суставах. Кто мог столь зверским образом покуситься на жизнь честного и добропорядочного гражданина? Начальник отдела убийств лейтенант Стеттер заявил, что никогда еще ему не приходилось встречаться с таким сложным делом. Впрочем, по его словам, полиция уже располагает кое-какими данными. Слушайте наши дальнейшие сообщения».

Я посмотрел на хозяина. Глаза у хозяина были круглые.

— Я не ослышался? — спросил он тихонько.

— Олаф Таммерфорс, — сказал я. — Отравлен формалином, руки-ноги вывернуты.

— Я вас предупреждал, Петер, — сказал хозяин глухим голосом.

В эпилоге Глебски вспоминает об этом случае: «…об Олафе Таммерфорсе, загадочно скончавшемся в своей спальне над магазином спорттоваров. Вскрытие обнаружило, что он действительно отравился формалином, после чего его и похоронили, а следствие по его делу было прекращено. Симонэ в свое время требовал эксгумации, мюрская полиция, однако, восприняла это как вмешательство некомпетентного лица в свои прерогативы, и мюрская церковная община горой встала за своих, бургомистр поднял страшный шум в столице, и затея Симонэ, как и все остальные его затеи, захлебнулась в потоке переписки».

Помимо этого, многие эпизоды и мелкие факты, имеющиеся в черновике и в изданиях, еще не описаны, о них есть лишь замечания на полях: «Хинкус в шубе», «Мозес захватил плетку», «Если даже найден убийца, то как доказать в условиях закрытой комнаты», «450 серебр. пуль в разрытом снегу».

Откуда появился этот чистовик — непонятно. БН вспоминает так:

Эта повесть подвергалась серьезной чистке как минимум три раза:

— в Детгизе потребовали убрать все спиртное, а равно и все крепкие выражения, используемые героями;

— в «Юности» потребовали переделать гангстеров в неонацистов и смягчить крепкие выражения;

— в «МолГв» (там как раз начиналась борьба за сборник «Неназначенные встречи», куда ОуПА изначально входил) опять же потребовали убрать крепкие выражения и, главное, основательно переделать образ Симонэ, чтобы он более походил на физика и менее — на альпиниста-любителя.

Не помню, в каком именно порядке шла эта переработка (надо смотреть переписку и дневник), но помню, что переработка для МолГв была самой основательной — мы перелопатили и вычистили весь текст. Может быть, именно так возник «второй чистовик» — исправленный и исчерканный первый чистовик перепечатан машинисткой?

ИЗДАНИЯ

Впервые ОУПА вышел в 1970 году в трех осенних номерах журнала «Юность». Издание это имело популярность среди читателей долгие годы, ибо было широко доступно (мало какая библиотека не выписывала этого молодежного журнала, да и индивидуальных подписчиков «Юности» было в то время чрезвычайно много). До сих пор многие любители творчества АБС считают этот вариант текста наилучшим, объясняя это тем, что сокращенный текст получился более концентрированным, не размытым необязательными подробностями. А сокращен текст был весьма значительно.

Затем было издание 1982 года в издательстве «Знание». И хотя тираж был по сегодняшним временам огромен (сто тысяч), в то время это означало: может быть, в Москве или в Питере кто-то и мог случайно увидеть эту книгу в свободной продаже, но в областных центрах она уже шла из-под прилавка, а в районных городках ее и в библиотеке было не достать.

Третье издание ОУПА (М.: Детская литература, 1983) характеризовалось такой сильной «адаптацией» текста в расчете на детей, что вызвало много нареканий от любителей, а Вадим Казаков даже разразился по этому поводу гневной и саркастической статьей.

Следующие два издания ОУПА (М.: Юридическая литература, 1989 — с ПНО — и Л.: Киноцентр, 1991 — с ТББ, ПНВС и ПНО) мало чем отличались от текста второго издания и последующей публикации в собрании сочинений «Текста», разве что в питерском издании изобиловали опечатки, пропуски текста и некоторые фактические (числовые) изменения, которые нельзя назвать уточняющими. К примеру, после первой ночи Глебски обтирается снегом, «чтобы нейтрализовать остаточное воздействие трех стаканов портвейна». В этом издании стаканов не три, а четыре, хотя по тексту четвертого стакана не видится (Кайса приносит очередной стакан Глебски, о котором он замечает: «Все-таки это был уже третий стакан», затем следует непрерывный разговор с Алеком Сневаром и появившимся чадом, во время разговора с последним Глебски в замешательстве «опорожнил стакан», а затем в отель прибывают Андварафорс и Хинкус, Сневар отправляется их устраивать, а Глебски «взял свой стакан и направился в буфетную»), разве что предположить, что Глебски не просто относит свой в стакан в буфетную (ему, как представителю закона да и семейному человеку, свойственна любовь к порядку), а идет за этим самым четвертым стаканом, который уже выпивает в одиночестве в своем номере (что, скорее, ему не свойственно). Точно так же в этом издании десятимильная утренняя пробежка на лыжах Глебски изменяется на пятимильную, а в размышлениях Глебски о мотоцикле Брюн и о том, что десять лет назад мировая промышленность не выпускала еще Буцефалов, убирается слово МИРОВАЯ.

А вот публикация в «Мирах братьев Стругацких» отличалась кардинально. Не было в ней каких-либо крупных изменений в тексте, но стилистическая правка присутствовала в изобилии…

Теперь об этих вариантах публикаций — подробнее.

ИЗДАНИЕ «ЮНОСТИ»

Это издание, как и многие другие первые журнальные публикации произведений Стругацких, имеет несколько типов отличий текста.[4] Это сокращения, вызванные малыми объемами журнала. Это варианты слов, словосочетаний и предложения, оставшиеся такими же, какими были в рукописи (то есть последняя доводка текста была проведена Авторами уже после журнальной публикации). Но есть в этой публикации и своя особенность — изменение гангстерской группы Чемпиона на неофашистскую организацию.

О сокращениях. Мелкие сокращения присутствуют по всему тексту довольно часто. Иногда убирается слово-два, иногда — предложение-два. Чаще всего это касается характеристик фона, окружающего главного героя, или его размышлений-предположений. К примеру, рубашка Алека Сневара на первой же странице повествования теряет определение «ослепительная». Или там же, на первой странице, убрана часть повествования хозяина отеля («глухим голосом») о погибшем альпинисте: «Потом он достиг склона, и мы здесь услышали лавину, рев разбуженного зверя, жадный голодный рев…» Иногда вырезались части диалогов («— Чего ради его туда понесло? — спросил я, разглядывая зловещую стену. — Позвольте мне погрузиться в прошлое, — проговорил владелец, склонил голову и приложил кулак со штопором к лысому лбу»), но чаще всего — размышления и наблюдения Глебски («Все было совершенно так, как рассказывал Згут. Только вот собаки нигде не было видно, но я заметил множество ее визитных карточек на снегу возле крыльца и вокруг лыж. Я полез в машину и достал корзину с бутылками»). Вырезание отрывка часто приводило к тому, что приходилось изменять и что-то в последующем тексте.

Приведенная выше вырезанная фраза Алека Сневара «Позвольте мне погрузиться в прошлое» потребовала замены последующего описания «владелец тут же вынырнул из прошлого» на «владелец тут же охотно прервал себя». Более крупные сокращения (к примеру, то, что Глебски в конце первой главы не ищет душ, а сразу решается прогуляться на лыжах) тоже вызывают в дальнейшем сюжете мелкие изменения… Пожалуй, перечислять такого рода сокращения нет особого смысла (это заняло бы половину всей книги), хотя можно себе представить, что такая работа (с перечнем всех таких сокращений, с характеристикой их и выводами, где это пошло на пользу восприятию читателя, а где — обедняет «картинку») была бы весьма интересна.

Пожалуй, существенными для сюжета можно принять только купюры, в которых Лель метит роботов (Андварафорса и госпожу Мозес) как неживые предметы.[5]

О правке стиля. Иногда в этом издании появляется замена слов и выражений, не встречающаяся ни до, ни после этой публикации. К примеру, тот самый «погибший альпинист», падая вместе с лавиной, не ГРЯНУЛСЯ о землю, а ГРОХНУЛСЯ. Последнее слово — просторечие, поэтому в высокопарной речи Алека Сневара оно не совсем уместно. А вот Лель около сейфа («вдруг с грохотом, словно обрушилась вязанка дров») не ПАЛ, а УПАЛ, что убивает не только поэзию этой фразы, но и сам смысл — впечатление такое, что упал он случайно, не желая этого.

Появление Мозеса в столовой описывается так: «На пороге появилась удивительная фигура». В журнале (и только в журнале) — не ПОЯВИЛАСЬ, а ВОЗНИКЛА. Странное исправление, ибо создается впечатление, что Мозес возникает из ничего, из воздуха.

«Вздор», — замечает Мозес на рассказ Симонэ о вероятности обитаемых миров, в журнале исправлено: «Чушь».

Некоторые правки в журнальном варианте были не стилистического, а фактического характера. Когда мимо Глебски проносится мотоциклист, у инспектора возникает картинка будущего о том, что отель будет называться «У Погибшего Мотоциклиста» и Алек Сневар будет рассказывать приезжающим о катастрофе, когда в стену отеля врезался мотоциклист: «…когда он ворвался в кухню, увлекая за собою четыреста тридцать два кирпича…» В журнале количество кирпичей существенно уменьшается: СОРОК ДВА КИРПИЧА. Если прикинуть площадь кирпичной кладки из такого количества кирпичей… Хотя, конечно, как одно, так и другое количество кирпичей в пафосном рассказе Сневара можно считать возможным.

Иногда в тексте встречаются объяснения (вероятно, из-за предположения, что широкий читатель не знает смысла данного слова): «…пикуль — маленький маринованный огурчик…» (Хотя, смею заметить, что «пикуль» — это вообще мелкий маринованный овощ, а не именно огурчик.) Или изменяется внушающий сомнение термин: Симонэ, спрыгнув из проема двери, становится перед Глебски не «во фрунт», как во всех изданиях и в рукописи, а «по стойке "Смирно"». Тому же подвергается в этом издании и анекдот Симонэ о ШТАБС-КАПИТАНЕ — здесь он МАЙОР. А в вопросе Глебски («Кто-нибудь приехал сегодня утром?») СЕГОДНЯ правится на НЫНЧЕ. Изменяют и известную фразу «Wanted and listed» на «Под розыск».

Дописали Авторы и пояснения Сневара о зомби (вероятно, все по той же причине — объяснить читателю): «Можно сказать, что зомби — это третье состояние живого организма. А если использовать терминологию современной науки, то зомби функционально представляет собой очень точный биологический механизм, выполняющий…»

В поисках Хинкуса в номере-музее Глебски слышит шум под столом. «— Вылезай! — яростно приказал я». В этом издании ПРИКАЗАЛ отчего-то изменяют на РЯВКНУЛ.

Допрашивая Алека Сневара, Глебски спрашивает о госпоже Мозес: «Вы что, тоже залезали к ней в постель? И тоже претерпели, мягко выражаясь, разочарование?»

Большая полемика разразилась в обществе группы «Людены» относительно оружия Хинкуса (но об этом — позже). Во всех изданиях упоминается люгер калибра 0,45. В «Юности» это парабеллум,[6] иногда называемый просто пистолетом.

Особо остановимся на замене в этом издании гангстеров неофашистами. Расколовшийся Хинкус говорит о Чемпионе, и Глебски думает:

Вот оно как. Чемпион. Я даже глаза зажмурил — так мне вдруг захотелось оказаться где-нибудь за сотню миль отсюда, например, у себя в кабинете, пропахшем сургучом, или у себя в столовой с выцветшими голубыми обоями. И что мне дома не виделось? Раззавидовался на россказни старого осла Згута — природа, мол, покой, эдельвейсовая настойка… Насладился покоем. Чемпион — это ведь наверняка «Голубая свастика», а «Голубая свастика» — это почти наверняка белоглазый сенатор. Смутное время, странное время. Нипочем нынче не разберешь, где политика, где уголовщина, где правительство. Ну что тут делать честному полицейскому? Ладно, пусть честный полицейский делает дело.

— Так вот, — продолжал Хинкус — Год назад пригребся к нам в компанию один тип. Как он к нам заехал, я не знаю, и настоящего имени я тоже не знаю. Звали его у нас Вельзевулом. Работал он самые трудные и неподъемные дела. Например, он работал Второй Национальный банк, помните это дельце? Или, скажем, задрал он броневик с золотыми слитками — это вы опять же должны помнить, шеф… В общем, работал Вельзевул красиво, чисто, но вдруг решил он завязать.

<…>

— Ну, положим, Чемпиона темным и невежественным не назовешь, — сказал я. — Матерая сволочь, фашист. Гитлеровец. Фюрер тоже не дурак был. Ну и этот…

— Точно! — подхватил Хинкус — Чемпион — парень ушлый, обращение понимает. Он до майской заварушки с сенаторами за ручку здоровался, на приемы разные ходил, чуть ли не к самому президенту… Да и сейчас… Денежки. Он их не жалеет.

Он вдруг запнулся, отвел глаза и сунул в рот большой палец.

<…>

— Так, — сказал я. Очень мне все это не нравилось, но предстояло еще допросить Мозеса, и я сказал: — Ну-ка, быстренько, перечисли нес дела, в которых участвовал Вельзевул.

Хинкус с готовностью принялся загибать пальцы:

— Краймонская пересылка раз, Второй Национальный — два, золотой броневик — три… Теперь дальше… Архивы Грэнгейма, Вальская выставка…

— Архивы Грэнгейма?

— Да. А что?

Об этом деле я знал мало и уж никак не ожидал, что здесь замешан Чемпион. Грэнгейм собрал богатейшую картотеку нацистских преступников, укрывшихся после 1945 года в нашей стране, это дело было полностью политическое, и в Управлении были убеждены, что организовал ограбление сенатор Гольденвассер,[7] хотя никаких улик против него, конечно, как всегда, не было. Но Чемпион… Впрочем, если учесть, что Чемпион — на самом деле не Чемпион, а бывший гауптштурмфюрер СС Курт Швабах, скрывающийся у нас… И все равно…

— На кой черт Чемпиону эти архивы?

— Этого я не знаю, — сказал Хинкус уже несомненно искренне. — Я человек маленький. — Он помолчал. — Надо понимать, политика. У нас многим не нравится эта политика, да только с Чемпионом не поспоришь.

— А где ты был в мае прошлого года? — спросил я.

Хинкус задумался, вспоминал, затем хитро осклабился и помахал пальцем.

— Нет, шеф. Не выйдет, шеф. В этой заварушке я не участвовал. Тут мне просто повезло — на операции лежал, ничего не знаю. Могу доказать…

С минуту мы молча смотрели друг на друга.

— Ты в «Голубой свастике» состоишь?

— Нет, — отозвался он. — Чего я там не видел, в «Свастике» этой? Политикой мы сроду не занимались…

— А Вельзевул состоял?

— Откуда мне знать? Я же говорю, политикой мы…

— Кто Кёнига убил? Вельзевул?

— Какого еще Кёнига? А, профсоюзника этого… Нет, Вельзевул его не убивал. Здесь все наоборот. Из-за этого Кёнига говорят, Вельзевул с Чемпионом и поцапались. Сам я не видел и не слыхал, а ребята рассказывали, будто Чемпион хотел Вельзевула на это дело пустить. Ну, Вельзевул на дыбы. Ему же убивать — себе дороже… Слово за слово, говорят, так и пошла между ними трещина.

— Гольденвассер знал о Вельзевуле?

Хинкус поджал губы, оглянулся на хозяина и проговорил, понизив голос:

— Знаете, шеф, зря вы об этом-то. Не наше с вами это дело. Я — честный вор, вы — легавый, между собой мы всегда договоримся, и сколько мне дадут, столько я и отсижу. А о таких делах нам с вами лучше знать поменьше. Ни к чему это нам, шеф. Опасно это. И мне, и вам. Темно это.

Подонок был прав.

Когда готовилось собрание сочинений «Сталкера», мною было предложено вставить эти отрывки в окончательный текст, но БНС отказался. Да и правильно, в общем-то, отказался, ибо они не писали и не хотели писать о политике, их заставили. Мне тоже так думалось. Но хотелось вставить эти отрывки, собственно, из-за одной финальной фразы: «Подонок был прав». Очень уж верно тут было написано, по-стругацки, от души.

Изменился немного и рассказ Симонэ об инопланетянах. Вместо «Примерно полтора месяца назад он попал в лапы к гангстерам. Они его шантажировали, непрерывно держали на мушке. Ему еле-еле удалось вырваться и бежать сюда» в журнале: «В земных делах он, естественно, разобраться не сумел. Первыми, кого он встретил, были гангстеры. И они использовали его в своих целях… В конце концов Мозес во всем разобрался. А разобравшись, решил немедленно бежать и бежал». Симонэ тоже рассказывает со слов Мозеса о преступлениях Чемпиона:

— Они хуже бандитов! — сказал я. — Вам известно, что они разграбили архив Грэнгейма? Вы что, за нацистов?

— Мне все известно, — сказал Симонэ. — Мозес мне все рассказал. Чемпион — правая рука сенатора Гольденвассера, начальник его штурмовиков. В мае прошлого года, когда эта сволочь затеяла путч, Чемпион был одним из главных организаторов, его чуть не сцапали солдаты, но тут вмешался Мозес. Он же ни черта не понимал в наших делах… да и сейчас не понимает… Он решил, что это не путч, а народное восстание, вытащил Чемпиона и еще двух мерзавцев и сам себя убедил, что имеет дело с солью земли, с цветом человечества… Вот тогда они к нему и присосались, как пиявки…

Рассказывает об этом и сам Мозес:

— Я всего год на Земле, — сказал он. — И всего лишь два месяца назад я впервые понял, что помогаю отщепенцам и убийцам. Да, я им помогал. Я вскрывал сейфы, нападал на банки, захватывал золотые грузы. Я помог им ограбить архив. Я спасал преступников от возмездия. Верьте мне, я не ведал, что творю. Я считал, что эти гангстеры-политики и политики-гангстеры ведут борьбу за социальную справедливость. Я считал сенатора Гольденвассера вождем революционеров, а он оказался бешеным человеконенавистником и лакеем денежных тузов. Я считал Чемпиона героем, а он оказался организатором массовых избиений женщин и детей в десятке стран и инициатором политических убийств в этой стране. Я считал Филина и его приятелей… Ведь я считал их идейными борцами. Я понимаю, мои ошибки дорого обошлись вам, но едва я все понял… При первом удобном случае я бежал. Если бы не эта проклятая авария, меня бы здесь уже не было. Не было бы ни какого убийства… Я клянусь, что все убытки, которые принесло вам мое пребывание здесь, будут возмещены. Частично даже возмещаю их — я готов вручить вам ассигнации Государственного банка общей суммой на миллион крон. Это все, что мне удалось изъять у Чемпиона. Остальное ваше государство получит золотом, чистым золотом. Я уже отослал в ваше правительство подробную записку об омерзительной деятельности сенатора Гольденвассера, которая мне теперь ясна… Что вам еще нужно?

В эпилоге тоже есть дополнение по этому поводу:

А Гольденвассер, конечно, вывернулся. Одним гауптштурмфюрером больше, одним меньше — это для него не имело значения. Тем более что архивы Грэнгейма исчезли бесследно, а сообщение Мозеса никакого действия не возымело. Оно было написано слишком странным языком, содержало ссылки и слишком странные обстоятельства и было, как я слыхал, признано просто бредом сумасшедшего. Особенно на фоне газетной шумихи, которая была поднята вокруг пришельцев. Может быть, Гольдервассеру вспомнились тогда трупы расстрелянных в России и во Франции, в Польше и в Греции, и мертвый Кёниг с черной дырой над переносицей, и другие мертвецы… Вряд ли.

Почему-то в этом издании все самолеты, упоминавшиеся в тексте, были заменены вертолетами. Еще тогда, когда Хинкус говорит о Чемпионе, он стращает: «Самолеты не только у полицейских есть». В «Юности» — вертолеты.

Глебски после драки с Хинкусом немного дремлет на полу, а затем поднимается «хрустя зубами от боли». В журнальном варианте не ХРУСТЯ, а СКРИПЯ.

И опять же — пояснения глупому читателю. К фразе Симонэ была добавка, вероятно, чтобы лучше поняли: «Мозес и Луарвик — это не земляне, НЕ ЛЮДИ». Яснее в журнале подается и смысл случившегося, опять же с помощью повторения и разъяснения. После слов «Вот тебе и первый контакт, — пробормотал он. — Вот тебе и встреча двух миров» Симонэ добавляет: «Это же надо — прилететь на Землю черт-те откуда и встретить гангстеров, а в конце концов такого хранителя закона, как вы, Петер».

Вместо высказанного недоверия Глебски к рассказу Мозеса («Ну какой же вы к чертовой матери пришелец? Вы просто негодяй. Богатый, развратный, до предела обнаглевший негодяй. И притом еще пьяница…») здесь Глебски говорит: «Роботы у вас не роботы, а какие-то, понимаете, половые неврастеники, а сами вы для пришельца из другого мира слишком уж похожи на негодяя, Мозес. На богатого, до предела обнаглевшего негодяя. И притом еще на пьяницу». И позже Мозес объясняет эту странность роботов не «Это довольно точные копии людей, которые существуют на самом деле. Почти двойники…», а «Что ж, стереотип поведения этих роботов моделирует стереотип поведения среднего человека соответствующей социальной группы…»

Размышляя о нереальности происходящего, Глебски думает: «Представить было страшно, что станут говорить в Управлении об этой истории. Ловец Привидений, Охотник за Пришельцами…» И несколько раз вместо «пусть будет что будет» — «пусть смеются», «пусть смеются, сколько душе угодно», «смейтесь, черт побери, смейтесь».

ИЗДАНИЕ «ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»

Это издание было адаптировано, как уже было сказано выше, к детскому восприятию. Причем издатели предполагали, что в любой книге, о чем бы в ней не рассказывалось, не должно было быть ни грубых слов и выражений (даже просторечий!), ни описаний (или даже упоминаний) употребления спиртного, ни намеков на какие-то взаимоотношения между полами.

Вадим Казаков, в начале девяностых годов часто писавший литературные эссе о творчестве АБС, был так потрясен специфическими правками в текстах АБС, связанными с пропагандой трезвого образа жизни, что не смог пройти мимо своеволия редакторов. Ниже приводится статья, где он обобщил наиболее вопиющие ляпы в изданиях предыдущих лет, уделив особое внимание как раз изданию ОУПА в «Детской литературе». Статья касается многих произведений АБС и С. Ярославцева, а не только ОУПА, но ниже мы приводим ее полностью, так как, по сути, все ее примеры относятся к теме этой книги — исследованию различий в текстах АБС. (Общая оценка текстологической подготовки книг Стругацких дана в статье на момент ее написания — 1992 год.)

Вадим КАЗАКОВ
ПОСЛЕ ПЯТОЙ РЮМКИ КОФЕ[8]
О некоторых последствиях редактирования повестей братьев Стругацких

— Виктор, у тебя все цело? Я видела, как тебя били ногами.

— Главное цело, — ответил Виктор. — Я специально прикрывал.

А. Стругацкий, Б. Стругацкий. «Гадкие лебеди»

Более чем 30-летние усилия целой плеяды советских редакторов по неуклонному совершенствованию авторских тексте братьев Стругацких не пропали даром. Ныне существует изрядное число опубликованных вариантов одних и тех же произведений, отличающихся (и порой — весьма резко) друг от друга и от исходных авторских версий. Частенько именно отредактированные (читай — искаженные) версии берутся за основ для новых перепечаток практически один к одному, авторская же правка присутствует при этом далеко не всегда. Отсюда результаты.

Повесть «Волны гасят ветер» сейчас благополучно существует в четырех вариантах, из коих лишь ленинградский («Советский писатель», 1989 и 1990) является действительно полным, а все прочие изобилуют редакторскими поправками и купюрами, да еще в каждом случае — разными.

Повесть «Парень из преисподней» в первый (и последний) раз была напечатана более или менее полно в журнале «Аврора» в 1974 году. При подготовке в издательстве «Детская литература» сборника «Незримый мост» редакция настоятельно попросила «несколько приблизить повесть к читателю детской литературы» и учесть возрастную специфику. В результате этого во всех без исключения книжных изданиях повести (а это либо издания «Детской литературы», либо перепечатки с них) массовый читатель (в том числе и далеко не подросткового возраста) имеет дело с сокращенным и адаптированным для школьников вариантом.

Полного издания повести «Обитаемый остров» на данный момент вообще не существует. Все книжные публикации повести имеют в основе до крайности изуродованную редактурой (опять же, естественно, в интересах советских детей) версию издательства «Детская литература», изданную в 1971 году. Первоначальная авторская версия была со значительными сокращениями опубликована лишь в журнале «Нева» в 1969 году и для широкого читателя сейчас просто недоступна.

Повесть «Жук в муравейнике» все-таки была опубликована полностью, но лишь в Молдавии, Киргизии и в Томском книжном издательстве. В Москве (кроме журнальной публикации в «Знание — сила») повесть не издавалась вовсе, а в Ленинграде вошла в сборник «Белый камень Эрдени», где иные «улучшения» текста (вроде «облагораживания» стишка Левы Абалкина) вызывают просто оторопь.

Таких примеров много. Разумеется, ведется большая работа по изданию действительно полноценных авторских текстов Стругацких (как это делается, скажем, при подготовке выходящего сейчас 12-томника издательства «Текст»). Однако проблема вариантов-«калек» остается, и она вовсе не так безобидна, как это может кому-то показаться. Вот лишь одно подтверждение этому.

Повесть «Сказка о Тройке» существует, как известно, в двух достаточно различных авторских версиях. В 60-е годы был опубликован лишь так называемый «ангарский вариант», который был вновь издан только в 1986 году, а затем стал (с некоторыми дополнениями из другого варианта) основой для книжных публикаций повести. Другая же (так называемая «китежградская») версия повести после многолетнего хождения в Самиздате увидела свет в 1987 году в журнале «Смена» и был встречена поклонниками Стругацких с энтузиазмом. Однако редакция журнала скромно умолчала, ценой какого числа поправок и изъятий обошлась эта публикация (кстати, по сей день единственная публикация этой версии). Даже при сопоставлении фрагментов, имеющихся в обеих версиях повести, нетрудно уловить масштабы разрушений авторского текста — счет идет не на строчки и фразы, а на целые абзацы. Да и сам характер купюр оказывается порой весьма своеобразным. Так, в авторской версии отставному полковнику мотокавалерийских войск, принадлежат слова: «Так точно, товарищ генералиссимус! Так точно, старый дурак!» В журнальной публикации «генералиссимус» был аккуратно заменен на «генерала» — и эпизод поблек.

А в ряде случаев сокращения просто обессмыслили текс Как помнят читатели «Сказки», идея нейтрализации Тройки совокупными усилиями научной общественности предполагала, что к огромному числу не рассмотренных Тройкой дел надо добавить бездну новых заявок. Но если следовать журналу, то этих старых дел вроде бы почти и нет. Имеющиеся в авторской рукописи «пятьдесят три старых дела» превратились в «три», замечание о «существовании богатейших залежей дел двух трех - и четырехлетней давности» было просто опущено. В данном случае даже неважно, на каком этапе подготовки текс произошло изъятие — при редактуре, верстке либо корректуре. Результат один — полная потеря сюжетной логики из-за внешне малозначащей детали.

Речь не идет, разумеется, о том, что исходные тексты произведений Стругацких априорно столь совершенны, что вообще исключают всякое редакторское вмешательство. (Хотя и об умении Стругацких редактировать собственные рукописи забывать нельзя.) Речь идет не о нормальной практике литературного редактирования, а его специфической отечественной форме, когда функции редактора становятся почти неотличимы от обязанностей цензора, а результаты подобной редактуры дают сто очков вперед самой кровожадной цензуре. В одной из своих статей о творчестве Стругацких бывший наш соотечественник М. Лемхин, ныне живущий в США, написал:

«Самая страшная цензура — редакторская. Начинается она, впрочем, с самого автора, который — увы, нередко — сам приспосабливает свою рукопись, чтобы не испугать редактора. А дальше уже редактор корежит рукопись, добиваясь соответствия текста своим представлениям — о нынешних цензурных веяниях, о правде, о вкусах начальства. При этом он зачастую представляется вашим же другом — и даже, вероятно, искренне: «Старичок, это мы с тобой должны смягчить. Вот здесь — ну, ты дал, это настолько откровенно! Они же не дураки. Раз — и привет, зарежут повесть!»

После этого у цензора, возможно, и повода не будет вытащить из стакана свой красный карандаш.

Редактура зависит и от личности редактора, и от статуса редакции. Есть редакторы (и редакции) запуганные и фрондирующие, умные и глупые, тонкие и кондовые, злобные и либеральные.

И если какое-нибудь произведение выходит в двух, в трех издательствах, нередко случается, что под разными обложками и тексты существенно разные. Особенно когда произведение незаурядное, а репутация у автора — «подмочена»» («Грани», № 139, 1985).

Отношение братьев Стругацких к подобного рода редактуре можно проиллюстрировать хотя бы примером из их переписки с издательством «Молодая гвардия» по поводу издания там сборника «Неназначенные встречи», включавшего вызвавшую резкое неприятие тогдашних «молодогвардейских» функционеров повесть «Пикник на обочине»:

«Авторы сочли возможным удовлетворить целый ряд требований редакции — в тех случаях, когда эти требования были достаточно мотивированы и конкретны <…>, и даже в тех случаях, когда требования редакции казались авторам нелепыми и произвольными, но не нарушали идейно-художественной ткани произведения» (17 ноября 1975 г.).

Иначе говоря, всевозможные претензии, включая самые вздорные, могли учитываться авторами, пока стремление увидеть произведение опубликованным не приводило к заведомому разрушению замысла и сюжета. Поэтому, скажем, на достаточно абсурдное требование главного редактора редакции фантастики «Молодой гвардии» Ю. Медведева «переименовать Хармонт, Хармонтское радио, заменить прозвище «Катюша Мосол»» последовал внешне лояльный, хотя и преисполненный издевки ответ: «Охотно переименуем выдуманное название «Хармонт» на любое столь же выдуманное, напр. «Мармонт», а прозвище «Мосол Катюша» хотя бы на «Мосол Лизавета», «Мосол Абраша», «Мосол Абдурахман» и так далее (письмо А. Н. Стругацкого от 14 февраля 1977 года).

Истории почти 10-летнего прохождения по редакторским инстанциям сборника «Неназначенные встречи» или публикации в издательстве «Детская литература» повести «Обитаемый остров», когда число претензий исчислялось сотнями, их абсурдность была беспредельной, а обоснованность — нулевой, при всей своей наглядности все же являют собой примеры крайние, нетипичные, ибо объем и характер претензий здесь всецело подчинялись главной задаче — вообще сорвать публикацию данной книги, заставить авторов забрать из редакции рукопись. Хотелось бы рассмотреть более благополучные случаи, относящиеся уже к достаточно благоприятным для издания книг Стругацких 80-м годам, причем проанализировать не все последствия редакторских претензий, а, к примеру, лишь результаты достаточно специфических замечаний, связанных с отношением героев Стругацких к употреблению спиртных напитков.

В публикациях 60-70-х годов выраженных следов «отрезвления» рукописей Стругацких не так уж много. Здесь выделяются разве что усилия в этом направлении уже упомянутого Ю. Медведева, в списке замечаний которого по «Пикнику на обочине» раздел «замечания, связанные с аморальным поведением героев» (под этим эвфемизмом скрывалось все, чтобыло хоть как-то связано с алкоголем) занимал почетное первое место, но практически целиком был оставлен без внимания авторами за полной абсурдностью. Не всем редакционным работникам пришлись по нраву и соответствующие моменты в повести «За миллиард лет до конца света». Вот фрагмент одной из рецензий: «Замечу еще, что герои повести употребляют чрезмерное количество разного рода спиртных напитков, так что подозрения одного из персонажей, что все происходящие чудеса — результат алкогольного бреда, не так уж далеки от истины».[9] Впрочем, при публикации в журнале «Знание — сила» внимание редактора куда более привлекли фрагменты, могущие вызвать политические аллюзии. Публикации же, в которых совершенно сознательно (и даже главным образом) была элиминирована именно алкогольная тематика, появились уже в первой половине 80-х (то есть — и это очень важно отметить — до начала печально известной антиалкогольной кампании в СССР).

Повесть «Отель "У Погибшего Альпиниста"» была принята издательством «Детская литература» к публикации по необходимости: она призвана была заменить уже включенную в тематический план 1983 года, но отвергнутую редакцией повесть тех же авторов «Жук в муравейнике». К этому времени фантастический детектив Стругацких был опубликован дважды.

Первая — журнальная — публикация («Юность», 1970, №№ 9—11) и сейчас памятна многим любителям фантастики. Долгие годы она была единственной в СССР, так что именно ей, собственно говоря, «Отель…» и обязан в первую очередь известностью среди читателей. В журнальной версии были по необходимости сделаны значительные сокращения. Кроме того, по настоянию главного редактора «Юности» Б. Полевого была значительно «политизирована» концовка повести. Однако значительных вмешательств редактуры в язык произведения, каких-либо серьезных корректировок «морального облика» персонажей не отмечено.

В 1973 году, готовя повесть для сборника «Неназначенные встречи» (куда она, правда, так и не вошла) авторы, идя навстречу требованиям редакции, несколько смягчили лексику своих персонажей (порой, похоже, даже чрезмерно). Именно этот вариант текста и лег в основу первого отдельного издания повести (М.: Знание, 1982). Он же стал исходным и при редактировании повести для «Детской литературы».

Претензии к тексту были сформулированы жесткие и совершенно специфические. Лишь в очень малой степени они касались лексики персонажей и отдельных «неприличных» мест (вроде замены «кобеля» Леля на «пса», превращения «морд» в «физии», умолчания о привычке дю Барнстокра складывать губы «куриной гузкой» и так далее). Основные же претензии, как рассказывал впоследствии об этом Б. Н. Стругацкий, вполне укладывались в формулу: «Ни грамма алкоголя!»

Всякий желающий может произвести мысленный эксперимент и представить себе данную повесть в варианте, где это условие соблюдено на сто процентов. Видимо, для работников издательства сие оказалось непосильным, авторы же сочли такой императив просто неприемлемым. Тогда возник компромиссный вариант. Все обитатели отеля были разделены на две категории. Первая из них (это Мозес и Хинкус) была оставлена на произвол судьбы — им даровалось право продолжать свои аморальные занятия почти без помех. А вот со второй категорией (это все прочие обитатели отеля) дело оказалось сложнее. Ввести здесь полный «сухой закон» по-прежнему не получалось — необратимо деформировалась сюжетная логика и психологическая убедительность произведения. Но и отступать представители издательства не желали. В результате обоюдных уступок и родился на свет печатный вариант, явивший читателям повести картину странную и удивительную.

Наиболее пострадавшей в этой истории стороной оказался почему-то хозяин отеля Алек Сневар. Его превратили в образцового абстинента, сохранив лишь право на хранение фирменной эдельвейсовой настойки. Жизнь несчастного Сневара стал; столь тяжела, что даже при первой встрече с инспектором Глебски он получил в презент отнюдь не «корзину с бутылками», некий достаточно неопределенный «объемистый сверток» Хуже того — даже выйти к инспектору Сневару дозволили отнюдь не со штопором в руках (как это было раньше), но исключительно с сигарой.

Все это роковым образом сказалось и на судьбе самого инспектора. Ни о каком распитии на пару с хозяином горячего портвейна с лимоном и специями теперь не могло быть и речи. Портвейн неуклонно был заменен на кофе с лимоном, а поскольку число доз напитка осталось прежним, Глебски и Сневару предстояло — к вящему изумлению читателей — напиваться кофе в совершенно непотребных количествах. Из этого факта воспоследовали и другие занятные результаты.

Так, в начале седьмой главы повести приводятся темы, которые неспешно обсуждают у камина инспектор с хозяином. В авторском тексте все психологические нюансы соблюдены точно: только после употребления кувшина портвейна можно серьезно дискутировать о разумности хозяйского сенбернара, а потом организовывать практикум по подделке лотерейных билетов. Даже бочка кофе к такому эффекту, право же, не приведет.

Но ладно бы дело ограничилось только этим! Когда в отеле начинают происходить странные и зловещие события, бедняге инспектору, дабы сохранить силы и ясность ума, действительно приходится пить кофе, причем в немалых количествах, да еще превозносить на первых порах его высокие вкусовые качества. А поскольку основные события повести происходят в течение одной ночи, то способность Глебски поглощать (вкупе с уже выпитым у камина) такие объемы кофеина должна просто приводить в трепет. И здесь особо забавный смысл приобретает заявление инспектора в самом конце повести: «Не мог я больше пить кофе. Меня уже тошнило от кофе». Ну еще бы — питье у камина даром не проходит…

Итак, выезжать на одном кофе далее было уже невозможно, а между тем у обитателей отеля на повестке дня имелась еще вечеринка, которой посвящена целая глава и проигнорировать которую невозможно — сюжет попросту развалится. Как быть? Здесь потребовался более тонкий ход — индивидуальная дозировка количества и качества выпивки. Давайте немного проследим, как это делалось и к чему привело.

…Вечеринка начинается. Инспектор за столом и жаждет чувственных удовольствий. В авторской версии следует: «Напьюсь, решил я, и мне сразу станет легче. Я пошарил глазами по столу и переменил рюмку на стакан». В варианте для детей решительный порыв Глебски несколько поумерен: «Не выпить ли мне немного бренди? В кои-то веки, а? Я пошарил глазами по столу и пододвинул к себе большую рюмку».

Теперь необходимо с максимальной быстротой довести инспектора до кондиции, чтобы больше этой нехорошей темы не касаться. Было так: «Я залпом проглотил полстакана бренди и налил еще. В голове зашумело». Стало по-иному: «Я залпом проглотил бренди. В голове зашумело». Все логично: подрастающему поколению совершенно ни к чему знать точное количество бренди, способное вызвать шум в голове и иные нехорошие последствия.

Затем инспектор направляется к Брюн. Но в исправленном варианте Глебски уже не должен нести с собой бутылку и стакан, а посему никто не будет, как это было прежде, хлобыстать его бренди. Молоденьким девушкам пить ни к чему! И убегающую бутылку теряющий координацию инспектор ловить тоже не будет. Ему найдут что подхватить. «Вся посуда на столе находилась в движении — я едва успел подхватить убегающую чашку кофе и облил себе брюки». Славно, конечно, что теперь из этой чашки никого нельзя заставить пить. Но вот облитыебренди брюки высохнут сами собой с минимальным ущерб а про брюки, залитые кофе, этого не скажешь. Естественно напрасно искать упоминания о том, как вообще-то достаточно аккуратный инспектор чистил или менял эти самые брюки.

Вот, пообщавшись с госпожой Мозес (а в авторском варианте еще и слегка при этом протрезвев), Глебски направляется играть на бильярде с физиком Симонэ. Но тому хочется странного. В прежней редакции следовало: «Потом, помнится, у Симонэ вышел, как он выразился, запас горючего, и я сходил в столовую за новой бутылкой бренди, решивши, что и мне пора пополнить кладовые веселья и беззаботности». В варианте «Детской литературы» все куда проще. «Потом, помнится, Симонэ захотел пива, и я сходил в столовую». Необходимо уточнить: за одной бутылкой пива, ибо дальше события (в своем прежнем варианте) развиваются так: «Когда в бутылке осталось чуть больше половины, я мощным ударом выбросил за борт сразу два шара и порвал сукно на бильярде. Симонэ пришел в восхищение, но я понял, что с меня достаточно». В новой редакции инспектор уже не пьет ничего, а великий физик балуется исключительно пивом. А посему: «Когда Симонэ уже приканчивал пиво, я мощным ударом…» и далее по тексту. Все правильно: ежели уж так хочется портить бильярдный стол, это отлично можно сделать и в трезвом виде.

Затем инспектор выходит на крыльцо и, как подобает трезвому человеку, вступает в беседу с сенбернаром Лелем, выслушивает его мнение по всяким животрепещущим вопросам и тщетно уговаривает «огласить долину воем или, в крайнем случае, лаем» на пару с ним, инспектором. Тут внезапно Глебски ощущает, что наступило самое время выпить… нет-нет, вовсе не горячего портвейна (портвейн безоговорочно отменяется), а так, вообще, «чего-нибудь горяченького». Имеется в виду, естественно, кофе. О дальнейшем уже говорилось.

Справедливости ради надо заметить, что в одном месте повести горячий портвейн все же уцелел. Это когда инспектор с хозяином (только что от камина) втаскивают в дом полу замерзшего Луарвика. И вот здесь милосердие редакторов восторжествовало над их профессиональными принципами: в качестве первой помощи пострадавшему моментально вливают в рот все же не чашечку кофе, а неизвестно откуда объявившийся стакан горячего портвейна. Во-первых, несчастный случай, во-вторых, что с пришельца возьмешь…

Для полноты картины осталось сказать несколько слов о визите инспектора (уже в ходе расследования) к Брюн. Чадо дю Барнстокра рассказывает, чем занималось в последние часы. Раньше его (ее) поползновения были никуда не годными: «Все настроение пропало, скукотища. Одно и оставалось — пойти к себе, запереться и напиться до чертиков». «И вы напились?» — интересуется инспектор. Ответ утвердительный. В модернизированном варианте ни о каком «напиться» речь уже не идет: всего лишь «запереться» — и только. «И вы заперлись?» — глубокомысленно осведомляется инспектор, которому только что открывали запертую дверь. Но тут он замечает в номере Брюн бутылку и берет ее в руки. В прежнем варианте состав преступления налицо: «Бутылка была основательно почата». В новом варианте все куда как безобиднее: «Бутылка была раскупорена». Надо понимать, что после этого с ней решительно ничего не делали и держали в комнате исключительно как предмет интерьера.

Очень хочется привести одно высказывание Брюн, позволяющее безошибочно определить эволюцию редактирования «Отеля…», — настолько оно наглядно. Итак, чадо вспоминает перипетии вечеринки.

Вариант 1970 г. («Юность»): «Тут подсаживается ко мне в дрезину бухой инспектор полиции».

Вариант 1982 г. («Знание»): «Тут подсаживается ко мне пьяный инспектор полиции».

Вариант 1983 г. («Детская литература»): «Тут подсаживается ко мне инспектор полиции».

Или вот еще один пример, где для наглядности хватит даже двух вариантов — первого и последнего.

«Они пляшут, а я смотрю, и все это похоже на портовый кабак в Гамбурге. А потом он хватает Мозесиху и волочит ее за портьеру, а я смотрю на эту портьеру, и это уже похоже на совсем другое заведение в том же Гамбурге».

Это журнальный вариант. А вот версия «Детской литературы»:

«Они пляшут, а я смотрю. А потом они оба ныряют за портьеру, а я смотрю на эту портьеру».

Было — хорошо. Стало — никак.

Подобные текстологические упражнения полезны и вот в каком смысле. Легко убеждаешься, что даже попытка изменить сущую мелочь (не влияющую непосредственно на идею или сюжет) может, однако, привести к неприятнейшим последствиям. Скажем, к ощущению психологической недостоверности происходящего. К ощущению, что нормальные люди в подобной ситуации так себя вести и так говорить не могут и не будут. Авторский текст мстит за неуважение к себе. Нарушая его внутреннюю соразмерность, редактор, между прочим, обесценивает и всю собственную работу, по существу расписываясь в профессиональной несостоятельности.

Сходная с вышеописанной картина наблюдается в журнальной публикации рассказа «Подробности жизни Никиты Воронцова» («Знание — сила», 1984, №№ 6 и 7). Положение усугубляется тем, что публикация с искажениями текста была первой для данного произведения, а довольно длительное время — и единственной. Впрочем, даже когда текст журнала еще не с чем было сопоставить, уже возникало ощущение некоей несообразности происходящего в начале рассказа. Вот собрались вместе два достаточно пожилых человека и проводят вдвоем вечер, причем темы разговоров этих немолодых мужчин (да и тональность разговоров) совершенно не укладываются в понятие беседы, что называется, «всухую». Но ни малейших признаков спиртного в тексте нет. От прочтения остается досадное ощущение: «Что-то тут не то…»

С выходом в свет в 1990 году 2-го издания сборника «Поселок на краю Галактики» все сразу же встало на свои места. Там рассказ напечатали без прежних купюр. И, конечно, вовсе не «Дождливым вечером» называлась первая глава, а «Холостяцкий междусобойчик». И застолье там присутствовало надлежащее, и все, что к застолью этому полагалось. И все мысли и интонации сразу же обрели достоверность, потому что была восстановлена внутренняя логика текста, ранее грубо нарушенная редактурой. Да, друзья закусывают, пьют квантум сатис, поют песни — и все это естественно, и небо не валится на землю, и рассказ не превращается в смакование пьяного безобразия. Вот только не покидает раздражение тем, с какой бесцеремонностью читателей отлучили (кого на шесть лет, до появления сборника, а кого и насовсем) от первозданного авторского слова. Впрочем, с неменьшей лихостью журнальный текст был освобожден от малейших намеков на сталинский террор, хотя для идеи рассказа это очень важно: ведь Никита Воронцов каждый раз начинает новую жизнь именно в 1937 году. Но для публикации 1984 года это, конечно, вовсе не удивительно…

Следы специфической редактуры содержит и журнальная публикация «Хромой судьбы» («Нева», 1986, №№ 8 и 9), но подробно останавливаться на ней вряд ли следует. Она появилась по свежим следам грозных антиалкогольных указов и уже в силу этого крайне уязвима для критики. Да и прочие огрехи, отяготившие этот текст, столь велики, что не стоит копаться в частных дефектах. Все здесь предсказуемо. Разумеется, совершенно немыслимые для трезвой аудитории собеседования ведутся исключительно в непьющих коллективах. Разумеете главный герой, отнюдь не равнодушный к спиртному, превращен редакторской волей едва ли не в пламенного пропагандиста абстиненции. Разумеется, всякие следы спиртного затенен и затоптаны, водка превращена в пиво, пиво в «пепси», а графинчики — в кофейнички. Здесь есть смысл отметить лип одно забавное обстоятельство. Существуют, оказывается, такие вещи, по сравнению с которыми даже упоминание спиртного — меньшее зло. В полном варианте «Хромой судьбы» ее гипотеза, что «страшный Мартинсон у себя в нужнике за скелетами тайно гонит наркотики». В журнальной версии наркотики заменены на табуретовку. Стало быть, лучше уж про выпивку, чем про то, чего в СССР по совсем недавним воззрениям не могло существовать в принципе…

Можно, конечно, допустить, что в каждом из рассмотренных случаев (и еще в десятках случаев нерассмотренных) редакторы были преисполнены в отношении авторов наилучших чувств и героически облегчали публикацию той или иной по вести Стругацких, заодно всемерно усиливая ее, повести, художественные достоинства. Можно признать, что сохранение произведения в целом стоило все же жертв по частностям, сколь бы обидны эти частности ни были. Можно поверить, что ни одном из опубликованных вариантов авторский текст не получил в ходе редактуры смертельные раны, то есть не произошло то, что сами Стругацкие назвали «деградацией текста». Можно согласиться, что и для самих авторов анализ всевозможных пусть и самых диких — замечаний стал хорошей школой для самостоятельного совершенствования своих рукописей. Можно помечтать о том, что нынешние текстологические монстр когда-нибудь будут навсегда вытеснены из читательского обихода публикациями полноценными и безусловно соответствующими исходному авторскому замыслу.

Можно. Все это можно сделать. Но есть одно обстоятельство. Да и не обстоятельство даже, а так… несбыточная фантазия. Если бы Стругацкие не потратили столько сил, времен и нервов на преодоление такого редактирования, как знать — их книг могло бы стать и больше. Пусть даже на одну-две повести — но больше. А теперь уже не станет никогда. И вот в этом случае сделать нельзя уже ничего.

25 марта 1992 г. Саратов

После пламенной статьи Казакова как-то неловко ощущаешь свой текст, но все равно позволю себе остановиться еще на нескольких моментах правки ОУПА в этом издании.

Еще к вопросу о трезвости персонажей: даже Мозес в ней выглядит непьющим, хотя и ходит все время с кружкой. Сневар рассказывает инспектору: «О, господин дю Барнстокр — это совсем другое дело. Он приезжает ко мне ежегодно вот уже тринадцатый год подряд. Впервые он приехал еще тогда, когда отель назывался просто «Шалаш». Он без ума от моей настойки. А господин Мозес, осмелюсь заметить, постоянно навеселе, а между тем за все время не взял у меня ни бутылки». В издании «Детской литературы» конец рассказа звучит так: «А господин Мозес, осмелюсь заметить, за все время не взял у меня ни бутылки».

Даже у Хинкуса редакторы снижают тягу к спиртному. Убирается разрешение Глебски: «Бутылку можете взять с собой». Убирается в описании Хинкуса: «Он ничего не ответил И ТОЛЬКО НЕЖНО ПРИЖАЛ БУТЫЛКУ К ГРУДИ ОБЕИМИ РУКАМИ».

Обращают редакторы внимание и на другие отрицательные привычки. О Глебски: в фразе «…сунул в карман сигареты для чада…» ДЛЯ ЧАДА убирается: молодежь и курение несовместимы в детской книжке. Если уж совсем нельзя было убрать курение чада, то оно хотя бы облагораживается: не «чадо с окурком, прилипшим к нижней губе», а «чадо с сигаретой, прилипшей к нижней губе».

Убираются и некоторые нюансы женского-мужского. Убрано то, что платье Кайсы «топорщилось на ней спереди и сзади». Из рассказа Сневара убрана подробность, что Барнстокр ущипнул Кайсу ЗА ЗАД. (Кстати, в издании «Юности» Барнстокр щиплет Кайсу ЗА ПОДБОРОДОЧЕК, что более подходит благородному седовласому джентльмену.) Убирается и то, что Симонэ облизнулся, томно глядя на госпожу Мозес.

Даже выпив, Глебски не сравнивает Брюн со своей супругой («…девушка, которая, слава богу, ну совершенно не походила мою старуху…»), МОЮ СТАРУХУ здесь изменяется на ДРУГИХ; ни о каких невестах в данном издании речь не идет, и об обручении тоже (Брюн говорит Глебски не «Мы же с вами обручились а «Мы же с вами условились»). И позже Глебски думает не «судьбу свою мне надлежит связать с госпожой Мозес, и только с ней» а: «отныне я всегда буду танцевать с госпожой Мозес, и только с нею».

О Кайсе как о возможной жене Сневара Глебски говорит, чтоона «слишком любит мужчин, чтобы сделаться хорошей женой. В этом издании — «слишком инфантильна».

Убрано даже определение ДЕВСТВЕННАЯ во фразе: «… пепельница снова сияла девственной чистотой».

Ну, и конечно, просто грубые слова и выражения: НАДРАЛ заменяется на более культурное НАБРАЛСЯ, НАВОЗНАЯ к на МУСОРНУЮ (фраза: «Во всей этой навозной куче я обнаружил две жемчужины»). И убираются грубые слова ОТДУЛСЯ, ЗАГАЖЕННЫЙ (о столе, залитом клеем), убирается обращение Глебски к Симонэ: «Заткнитесь на минуту».

ИЗДАНИЕ «МИРОВ БРАТЬЕВ СТРУГАЦКИХ

Издание ОУПА в «Мирах» отличается от остальных более ранних изданий своей стилистической правкой (впервые этот вариант появляется в издании библиотеки фантастики «Дружбы родов», 1996 г.). Правка это мелкая (слово-два — где убрано, добавлено, где изменено), но очень частая. Изменения эти носят характер, скажем так, современный и присущий, скорее, позднему творчеству Стругацких (усложненность, литературность и т. п.). К примеру, «лавсановая» рубашка Алека Сневара превращается в «нейлоновую», «прекрасно» изменяется на «превосходно «и» — на «да еще, пожалуй», «повторил» — на «констатировал», «очень уж» — на «на редкость», «быть где-то здесь» — на «где-то здесь наличествовать», «очень» — на «чрезвычайно», «было» — на «оказалось», «лучше» — на «приятнее», «работа» на «службу», «вероятно» — на «судя по всему», «ответил» — «откликнулся», «быть» — на «случиться», «бедный» — на «убогий», «разбойник» — на «бандита», «иностранные» — на «экзотические», «пошел» — на «отправился», «просто» — на «попросту», «засучил рукава» — на «поддернул рукава», «воришка» — на «форточника», «перепил»— на «перебрал», «встал» — на «поднялся», «найдутся» — на «обнаружатся», «гнусный» — на «омерзительный», «случилось» — на «произошло», «про обвал» — на «про сам факт обвала», «но» — на «однако»…

Исчезает, к примеру, НАБОР АВТОРУЧЕК, но появляются: БЕЗ ВСЯКОГО СОМНЕНИЯ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ, САМАЯ СУТЬ, ЗНАЕТЕ ЛИ, и вполне современные В ОТКЛЮЧКУ, БАНАНЧИКИ (о пулях), а арифмометр приобретает определение ДОПОТОПНЫЙ.

Можно предположить, что БНС, вдохновившись изданием всех произведений в серии «Миры братьев Стругацких», сам произвел в середине 90-х стилистическую правку ОУПА, осовременив его, чтобы повесть была лучше принята и понята молодым читателем. Одновременно, сам того не осознавая, он придал ОУПА поздний стиль АБС.

ТЕКСТОЛОГИЯ ИЛИ ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ?

Планируя работу под названием «Неизвестные Стругацкие», я старалась по возможности как можно меньше давать оценку неизвестным отрывкам или текстам (особенно — архивным материалам). Нет ничего хуже, чем подавать новые, ни разу не читанные тексты и рядом же заявлять: «это плохо», «это лучше» — или даже проводить литературоведческий разбор с указанием читателю, как правильно понимать тот или другой вариант. По моему мнению, это ограничивало бы как мнение самих читателей, так и дальнейшую судьбу стругацковедения. Литературоведческие оценки, как правило, субъективны, и чем больше различных мнений по тому или иному варианту, тем лучше для самого произведения. Поэтому — пусть в этом исследовании будут только факты: отличия текста, варианты, отрывки, а далее уже каждый желающий читатель сам будет по-своему оценивать это. Или — литературоведы будут спорить о значении и смысле убранного отрывка. Насколько субъективен может быть такой разбор, хотелось бы показать на тщательном и эмоциональном исследовании опубликованных текстов ОУПА, сделанным Павлом Поляковым.[10] В большинстве случаев с ним можно согласиться, иногда — поспорить, а изредка — и покритиковать (теперь уже его работу). Так, собственно, и рождается литературоведение…

Павел Поляков
ИЗБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ВАРИАНТОВ ПОВЕСТИ БРАТЬЕВ СТРУГАЦКИХ «ОТЕЛЬ "У ПОГИБШЕГО АЛЬПИНИСТА"»

После выхода в свет текст какое-то время продолжает жить своей жизнью. По воле авторов и требованиям редакторов (и, возможно, цензоров), мнениям и ошибкам наборщиков и корректоров он меняется. Читатели, за редким исключением, не замечают этих перемен, и иногда к их неожиданности вдруг всплывает: «А почему в фильме «Отель "У погибшего альпиниста"» нет кадра про чадо, которое мело овощной суп?» — «А этой фразы уже и в книге нет». Впрочем, иногда подсознательно, и они что-то замечают. «Вот перечитал текст, и он оказался на удивление лучше (или хуже), чем раньше». Мелкие изменения, которым подвергаются такие тексты, также вносят свою лепту в процесс читательского восприятия.

Итак, здесь пойдет речь об эволюции текста повести братьев Стругацких «Отель "У погибшего альпиниста"». Использовались следующие издания.

«Юность», 1970 г. (первое и на добрые двенадцать лет единственное издание повести) — далее «Ю».

«Детская литература», 1983 г. (прославившаяся своей пуританской редактурой) — далее «Д».

«Текст», 1992 г. (первое собрание сочинений братьев Стругацких) — далее «Т».

«АСТ» (второе собрание сочинений, у меня более поздняя допечатка текста, но первое издание оного тома с/с вышло в 1997 г.) — далее «А».

«Сталкер», 2001 г. (третье, «эталонное», собрание сочинений) — далее «С».

Все тексты (в том числе и эталонный вариант «С») будут критиковаться и иногда достаточно резко. Но не потому, что я считаю «Отель "У погибшего альпиниста"» слабой книгой (наоборот, я ее достаточно высоко оцениваю). Вообще ценность повести, по-моему, заключается именно в наличии ее достоинств, а не в отсутствии недостатков, тем не менее чем меньше недостатков, тем лучше для читательского восприятия книги. А если учесть, что, как мне кажется, братья Стругацкие специально не делали окончательной редакции своих повестей (кроме, возможно, самых последних; дело в том, что они понимали, что при редактировании вся тонкая правка может совершенно непредсказуемо измениться, и потому оставляли ее именно на совести редакторов), то простое восстановление черновых вариантов текстов не гарантирует однозначно самого лучшего. Тексты Стругацких из-за этого нуждаются в редактировании, и мои оценки являются кроткими советами нынешним и будущим редакторам Стругацких. Если они признают мою правоту хотя бы в одном из десяти (ста, тысячи) случаев, значит, мой труд пропал не зря.

А теперь с места в карьер.

1–2) (Указанные номера — это номера разночтений. Рассматриваться, конечно же, будут далеко не все, поэтому будут пропуски номеров.) С самого начала повесть называлась «Отель "У погибшего альпиниста"», с различными подзаголовками («приключенческая повесть» — «Ю», «фантастическая повесть» — «Д», просто «повесть» — «Т»).

Начиная с «А» повесть получает истинно авторское название «Дело об убийстве, или Отель "У погибшего альпиниста"» и подзаголовок «еще одна отходная детективному жанру».

Спрашивается, выиграл ли текст повести от перемены названия и подзаголовка? И, главное, по какие критериям это сравнивать? Критерии будут самые разные, и по мере анализа мы будем их приводить. Здесь же два первых критерия.

А. Текст печатается для читателя. Поэтому не должен его без толку запутывать. Само название «Дело об убийстве» в 60-е годы, когда эта повесть писалась, имела оттенок интригующий (детективы выходили достаточно редко) и слегка ироничный (сравните с написанной примерно в те же годы пьесой Рязанова и Брагинского «Убийство в библиотеке»). В наши дни (последнее десятилетие XX века — первая декада века XXI) оное название этих оттенков напрочь лишилось. Поэтому мне как исследователю творчества Стругацких, конечно, страшно интересно узнать истинное название повести, но для читателей, увы, поезд ушел и лучше сохранить прежнее, гораздо лучше запоминающееся название. (Тем более что словосочетание «Дело об убийстве» уже «заиграно» в одном из сценариев братьев Стругацких.)

Несколько сложнее дело обстоит с «еще одной отходной…».

Насколько я понимаю, идея братьев Стругацких, состоит в еще одном слиянии «комического и серьезного», как это блистательно получалось у них, например, в «Сказке о Тройке» или «Жуке в муравейнике». И явно пародийный подзаголовок служит этому замыслу. Но, как признает и сам Борис Натанович в «Повторении пройденного», этот замысел не удался. Несмотря на отдельные блистательные комедийные сценки, общего комического настроя повесть не содержит. (И вообще, как будет потом показано, эти сценки часто выпирают из нее.) Так что (если учесть, что «приключенческая повесть» — несколько не соответствует истине, а в ярлыке «фантастическая повесть» братья Стругацкие давно не нуждаются) мое мнение — оптимальным заголовком и подзаголовком будет вариант «Т»:

«Отель "У погибшего альпиниста"» (Повесть).

3 (сокр.) Эпиграф о происшествии «в округе Винги, близ города Мюр» в «Т» отсутствует (либо ляп наборщиков, либо «Т» имел дело с рукописью, еще не содержащей данного эпиграфа). В остальных изданиях эпиграф наличествует, только в «А» имеется оригинальный вариант: «Падкая на сенсации буржуазная пресса…» При всем своем великолепном звучании это опять-таки ляп, ибо никакого противостояния коммунистическая — буржуазная в повести нет. Так что, очевидно правильный вариант был опубликован в «Ю» и «Д» и восстановлен в «С»:

«Падкая на сенсации бульварная пресса…»

Глава первая.

Здесь разночтения начинаются буквально с первого слова.

5) В варианте «Ю» повесть начинается несколько выспренно: «Я оставил машину, вылез и снял черные очки». И снова, кажется, красивый ляп. Уже в «Д» он исправлен и далее данная фраза однозначна:

«Я остановил машину, вылез и снял черные очки».

6) Окончательный вариант следующей фразы («А» и «С»): «Здесь все было именно так, как рассказывал Згут». И вот тут появляется второй критерий оценки.

Б. Текст должен содержать как можно меньше слов, не несущих информационной нагрузки («чтобы словам было тесно, а мыслям просторно»). Тут дело в психологии. Автор читает свой текст очень медленно и «в конце фразы забывает начало», поэтому ему часто хочется усилить то или иное слово. Однако для читающего сколько-нибудь быстро человека никакого «усиления» и «выделения» не получается, а оказываются только лишние длинноты. Впрочем, подобной перегрузкой служебными словами Авторы, возможно, хотели подчеркнуть, что Глебски — зануда (а инспектор зануда первейший). Однако в данном случае, как мне кажется, овчинка не стоит выделки. Поэтому я за вариант, приведенный в «Ю», «Д» и «Т»:

«Все было так, как рассказывал Згут».

7) Следующая фраза и в «А» новый ляп: «Отель был двухэтажный, желто-зеленый…» Все хорошо, но расцветка больно уж, по-моему, ядовитая. Поэтому во всех остальных вариантах гораздо лучше:

«Отель был двухэтажный, желтый с зеленым…»

8 (сокр.) В «Ю» дальше было несколько расплывчато: «…над входом красовалась траурная вывеска», далее во всех вариантах от «Д» до «С» уточнено:

«…над крыльцом красовалась траурная вывеска».

13) А затем впервые вступает в действие пуританская редактура «Д». «В руке была сигара», во всех остальных вариантах — «В руке был штопор» (в дальнейшем Алек Сневар соответственно приложит к лысому лбу не «кулак со штопором», а «кулак с сигарой»). Правда, честно говоря, никакой разницы я здесь не вижу.

Потом хозяин отеля высокопарным слогом излагает нам историю смерти Погибшего Альпиниста. Сразу сообщу, что в «Ю» эта история существенно сокращена, и это первое, но не последнее сокращение текста «Отеля…» в «Ю», связанное, очевидно, с недостатком места в журнале.

20) Разговор заходит о Згуте. И снова во всех вариантах от «Д» до «С» идет фраза с «лишними словами»: «Я вижу, он не забыл вечера, которые провел у моего камина». И только в «Ю» все коротко и ясно:

«Я вижу, он не забыл наши вечера у камина».

23) Пуританство «Д» не дремлет. Во всех остальных вариантах далее эта фраза звучит так: «…как этот кобель с женским именем будет разгружать мой багаж», а в «Д» «кобель» переименован в «пса». А вот здесь я уже вижу четкий критерий, отличающий эти варианты.

В. При прочих равных условиях употребление более редко встречающегося слова лучше, чем слова стандартного. Поэтому, на мой взгляд, в варианте «Д» фраза стала хуже.

28 (сокр.) И вот перед нами появляется новый персонаж: Кайса, В разных вариантах она обрисована несколько по-разному.

В «Ю» совсем коротко: «В дверях с моим чемоданом в руке стояла этакая кубышечка, пышечка этакая лет двадцати пяти, с румянцем во всю щеку».

В «Д» и «Т» выпала (или была отредактирована?) «пышечка этакая», зато добавлено: «…с широко расставленными и широко раскрытыми голубыми глазами».

Наконец в «А» и затем в «С» «пышечка» восстановлена в правах, и фраза окончательно звучит следующим образом:

«В дверях, с моим чемоданом в руке, стояла этакая кубышечка, пышечка этакая лет двадцати пяти, с румянцем во всю щеку, с широко расставленными и широко раскрытыми голубыми глазами».

Разве что добавим от себя, что я с большим трудом могу поверить, что такая девушка, как Кайса (как она обрисована в повести), в двадцать пять лет не вышла замуж.

И еще скажем, что в «Ю» сцена с Кайсой также была немного сокращена.

35) Маленький ляп в «А»: «На спинке кресла висела чья-то брезентовая куртка». В остальных вариантах точнее:

«На спинке кресла посередине комнаты висела чья-то брезентовая куртка».

39 (сокр.) И снова лишние слова. Фраза в «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет вообще) звучит и так длинно и выспренно (в соответствии с образом Алека Сневара):

«Мне до сих пор не удалось выяснить, что это означало».

А в «А» и «С» еще добавили: «Мне до сих пор так и не удалось выяснить, что это означало».

Мало того, что фраза стала длиннее, но словосочетания «до сих пор» и «так и» значат примерно одно и то же, так что получилась тавтология.

43–45 (сокр.) А потом в «Ю» следует новая лакуна, которая на сей раз имеет серьезное отношение к сюжету. Приведем ее:

«— Инспектор Згут как-то рассказывал мне, — произнес хозяин после короткого молчания, — что его специальность — так называемые медвежатники. А у вас какая специальность, если это, конечно, не секрет?

<…>

— У меня скучная специальность, — ответил я. — Должностные преступления, растраты, подлоги, подделка государственных бумаг…»

Тем самым в «Ю» не сказано, чем именно занимается инспектор Глебски, и возникает ощущение, что он имел дело с кражами и убийствами. Во всех остальных вариантах у инспектора действительно «скучная специальность». И даже немного удивляет, как такой человек вообще пытался раскрыть убийство и не дать свершиться новым преступлениям.

49) Редкий случай, когда фраза в «Ю» полнее всех остальных вариантов. И так повсюду: «Чемодан мой был раскрыт, вещи аккуратно разложены…», а в «Ю»:

«Чемодан мой был раскрыт, вещи аккуратно разложены и развешаны…»

По-моему, все логично.

56) И снова мы имеем дело с божественными силами. «Благословенное небо, всеблагий Господи, наконец-то я был один!» — радуется Глебски (варианты «А» и «С»).

Но вот уверены ли редакторы, что инспектор молится? По-моему, так это просто «поминание бога всуе», а поэтому должно писаться с маленькой буквы, как это делают «Ю», «Д» и «Т». Кстати, в противном случае неплохо бы и «небо» написать с большой буквы, а то какой-то странный компромисс получается.

59) «…Но вот сын мой утверждает…» — снова «А» и «С» и снова лишнее слово. Чей же еще сын? Лучше как в остальных вариантах:

«…но вот сын утверждает…»

60) (сокр.) Далее следует длинное и достаточно занудное размышление Глебски о счастье свободы выбора (правда, в «Ю» этого размышления нет). На мой взгляд, чем короче будет эта мысль, тем лучше (ибо ничего особенного она не выражает, а для выражения характера инспектора хватит самого сокращенного варианта). Итак, фраза про сигарету, которую он может не закурить, короче в «Д» и «Т»:

«И (сигарета), которую я не закурю, если мне не хочется, а не потому, что мадам Зельц не выносит табачного дыма».

Не понимаю я, зачем тут еще что-то добавлять.

А про рюмку бренди (которую в варианте «Д», как обычно, заменила чашка кофе), как мне кажется, лучше всего сказано в вариантах «А» и «С»:

«Рюмка бренди у горящего камина — это хорошо».

А в «Т», например, совершенно скучнейшая фраза:

«Рюмка бренди у горящего камина — именно в тот момент, не раньше и не позже, когда мне придет в голову, что выпить рюмку бренди у горящего камина — это хорошо».

63) И наконец, заканчивается это рассуждение тем, что вот если пробежаться на лыжах, то «станет совсем уже прекрасно» («Ю», «Д», «Т»). А в «А» и «С» сказано немного получше:

«…станет совсем уж превосходно».

64–65) Затем снова следует описание Кайсы. В «Ю» оно было чуть сокращено, а в «Д» (где снова бдила пуританская редактура) и за ними в «Т» и «А» от него буквально остались «рожки да ножки»:

«Была она в пестром платье в обтяжку, в крошечном кружевном фартуке, шею охватывало ожерелье из крупных деревянных бусин». И только в «С» сокращения восстановлены и Кайса предстает перед нами во всей красе.

«Была она в пестром платье в обтяжку, которое топорщилось на ней спереди и сзади, в крошечном кружевном фартуке, руки у нее были голые, сдобные, и голую сдобную шею охватывало ожерелье из крупных деревянных бусин».

66) И снова общий вывод о Кайсе. В «Д» и «Т» (в «Ю» он опущен) сказано просто: «…и это было хорошо». В «А» и «С» добавлено одно слово:

«…и это тоже было хорошо».

На сей раз слово добавлено по делу и логически цепляет рассуждения инспектора о Кайсе к его размышлениям о счастье свободы воли, где часто встречается слово «хорошо».

68) В разговоре о Симонэ в варианте «Ю» Кайса опускает слово «Ученые». И это не случайное искажение текста, а именно редакторская политика «Ю». По мнению этого варианта, Глебски не подозревал об ученых заслугах Симонэ. (И далее все подобные упоминания будут убираться из текста.)

81) Безобидная фраза:

«…пепельница на столе снова сияла девственной чистотой». В «Д» слово «девственной» отсутствует. Господа пуритане! Чем пепельница-то перед вами провинилась?

82) В «Д»: «…пахло трубочным табаком, как в номере-музее». В остальных вариантах чуть иначе:

«…пахло трубочным табаком, совсем как в номере-музее».

Честно говоря, ввиду многозначности понятия «как», слово «совсем», напоминающее о конкретном недавнем случае, все-таки нужно.

83) А вот здесь в «Д» точнее: «Я взглянул на пепельницу».

А добавленное в более поздних вариантах слово «немедленно» только, как ни странно, уменьшает скорость процесса. (Слово «немедленно» и так подразумевалось, а с ним фраза читается явно дольше.)

На сем глава заканчивается.

И начинается вторая глава. Чтобы не писать слишком больших чисел, я веду нумерацию разночтений по главам и потому опять начинаю с первого номера.

Начинается вторая глава с лыжной пробежки Петера Глебски. Снова заметим, что в «Ю» она изрядно сокращена, и за клавиатуру, друзья!

7) Речь заходит о Згуте. И тут снова разные варианты. Окончательный вариант «А» и «С» длинноват: «хоть ты и лупишь, говорят, своих «медвежатников» по мордам во время допросов…»

Во-первых, весьма странно звучит слово «говорят». Згут представлен в повести, как один из близких друзей Глебски. А судить о друге с чужих слов… как-то нехорошо, да и на Петера Глебски непохоже.

Во-вторых, добавка «во время допросов», наверное, лишняя. Когда еще Згут может лупить «своих медвежатников»?

Поэтому здесь оптимальны варианты «Ю» и «Т»:

«…хоть ты и лупишь своих «медвежатников» по мордам…»

А в «Д» вариант по длине такой же, только морды снова заменены «физиями».

17) А здесь в «Ю» несколько стандартно: «Я снял перчатку, вытер лицо…»

В остальных вариантах точнее: «Я снял перчатку, сунул мизинец в ухо, повертел…» Тем более что в предыдущей фразе у Глебски «уши ветром заложило».

18) И снова во всех текстах, от «Д» и «С» лишние слова: «…словно по соседству шел на посадку спортивный биплан». И только в «Ю» коротко и ясно:

«…словно шел на посадку спортивный биплан».

26 (сокр.) В пародии Глебски про гибель «Погибшего Мотоциклиста» увеличилось число кирпичей. В «Ю» было всего-навсего «увлекая за собой сорок два кирпича», то есть только те, что закрывали дыру в стене, которую (достаточно аккуратно) пробил мифический «Мотоциклист». В остальных текстах разрушения стены гораздо глобальнее (что, по-моему, лучше):

«…увлекая за собой четыреста тридцать два кирпича». Главное — кто-то же их сосчитал!

27 (сокр.) И снова маленькая длиннота в «А», «С»: «…настойка из мухоморов, три кроны за литр».

В «Д», «Т» (в «Ю» этой фразы нет) чуточку точнее: «…настойка из мухоморов, три кроны литр».

32) Перед нами новый герой — дю Барнстокр. От варианта к варианту его портрет обретает все новые черты. В «Ю», «Д» и «Т» было коротко и простовато: «…лицо, украшенное аристократическим носом».

В «А» интереснее: «…лицо, украшенное аристократическими брыльями и не менее аристократическим носом».

И наконец, в «С» портрет дю Барнстокра полностью готов:

«…лицо, украшенное аристократическими брыльями и не менее аристократическим носом феноменальной формы».

39) Забавный ляп в «А»: «Это <…> хилая работа. Хотя и недостойная такого знатока, как господин Глебски».

В остальных текстах (кроме «Ю», где нет последней фразы) все становится понятнее:

«Это <…> хилая работа. Хилая и недостойная такого знатока, как господин Глебски».

45–47 (сокр.) А вот здесь, как мне кажется, Авторы сами запутались и нас запутали. Говорит дю Барнстокр:

«…это Брюн, единственное дитя моего дорогого покойного брата…»

Чуть ниже соответственно:

«Дитя равнодушно улыбнулось мне…»

Но посередине в размышлениях Глебски впервые проскакивает одно из самых запоминающихся словечек в «Отеле…»:

«…я бы предпочел, чтобы дю Барнстокр представил чадо своего дорогого покойника…».

С чего бы это инспектору употреблять архаизмы? Ни до, ни после этого эпизода за ним такого не замечено. Он всегда говорит нормальным современным книжным языком.

И только в «Ю» с логикой сюжета все нормально:

«это Брюн, единственное чадо моего дорогого покойного брата… <…> Чадо равнодушно улыбнулось мне».

(Третья фраза в «Ю» сокращена.)

На мой взгляд, старому и манерному дю Барнстокру куда более пристало говорить архаизмами.

57–59 (сокр.) Далее идет тема «ужасных звуков». Сначала, в основном, все в порядке почти во всех вариантах:

«Разбудил меня чей-то взвизг…»

Только в «А» «взвизг» переименован в «визг».

Но, увы, далее во всех вариантах от «Д» до «С» визг вступает в свои права: «а потом снова короткий визг и призрачный хохот».

А затем там же: «Мне даже послышалось бряканье ржавых цепей». Это уже натужно смешно, а не страшно весело. И только в «Ю» «готическая тема» сохраняется во всей полноте:

«..а потом снова короткий взвизг и призрачный хохот. Мне даже послышалось бряцанье ржавых цепей».

60) А вот здесь от сокращения текст несколько потерял. Среди выражений лица, которые Глебски опробует перед зеркалом, в текстах «Д», «Т» и «А» значится «простодушная готовность к любым знакомствам…» И только в «Ю» и «С» уточняется:

«…простодушная готовность к решительно любым знакомствам…»

62) И снова лишние слова. Перед нами Симонэ:

«Поза его при всей неестественности казалась вполне непринужденной». (Варианты «Ю», «Д» и «Т».)

Все ведь, кажется, понятно. Тогда зачем в «А» и «С» добавлено «однако же»?

63) Первая из двух фраз во второй главе «Отеля…», касающаяся темы «старая армия». В «Ю» было незатейливо: «…встал передо мною по стойке "Смирно"».

В остальных же текстах интереснее: «…встал передо мною во фрунт».

Вторая фраза гораздо красивее, вот только какое отношение к сюжету «Отеля…» имеет эта ретро-тема? Кажется, никакого, но и явственно она тоже не выпирает.

71) Сцена в столовой. В «Т» фраза простенькая: «…сидели ю Барнстокр и чадо».

Во всех остальных вариантах явственно виден зануда — Глебски.

«…сидели дю Барнстокр и чадо его покойного брата».

72) Та самая фраза, про которую я писал в предисловии. Во всех текстах от «Д» до «С» она простовата: «…чадо <… > уплетало овощной суп».

И только в «Ю» звучит до сих оставшееся в памяти читателей: «…чадо <…> стремительно мело овощной суп».

74) А здесь с занудством уже, кажется, перебор. Восхищаясь красотой госпожи Мозес, инспектор размышляет в «Ю»:

«Таких женщин я видел раньше только на фото в великосветских журналах и в супербоевиках».

И этого, по-моему, более чем достаточно. И не нужно никаких «да еще, пожалуй», вместо «и», как в остальных текстах.

76) А теперь «Ю» занимается популяризацией. Если в остальных вариантах все просто «и положил пикуль», то «Ю» далее разъясняет: «— маленький маринованный огурчик». Не знаю, кому как, но мне это объяснение понадобилось, поэтому полагаю, что оно к месту.

78–80) А вот дальше это объяснение становится уже слишком занудным. Ибо «Ю» снова и снова употребляет слово «огурчик». Глебски сначала «откусил половину огурчика», затем «засунул в рот вторую половину огурчика» и наконец огорчился, «что они [то есть огурчики] не бывают величиной с дыню». Теперь слово «пикуль», как в текстах от «Д» до «С», кажется, гораздо более интересно:

«…откусил половину пикуля. <…> засунул в рот вторую половину пикуля, горько сожалея, что не бывает пикулей величиной с дыню».

83 (сокр.) Опять маленький, но интересный нюанс. В вариантах «Ю», «Д» и «Т» говорится так: «…она улыбнулась, и мне (инспектору) сразу стало легче».

А в «А» и «С» чуть иначе:

«…госпожа Мозес улыбнулась, и мне сразу стало легче».

Госпожа Мозес явно нравится Глебски, и ему, стало быть, хочется лишний раз мысленно повторить ее имя.

89) Снова небольшое и удачное изменение. Алек Сневар заверяет своих постояльцев в текстах «Ю», «Д» и «Т», «что ночами кто-то бродит по дому». А в «А» и «С»:

«…что ночами кто-то, несомненно, бродит по дому».

И это «несомненно» явно добавляет убедительности его словам.

95) А здесь, наоборот, текст замедляется. Чадо ругает неизвестных шутников. И как замечает Глебски по «А» и «С»: «При этот оно свирепо целилось в меня своими окулярами, и я порадовался, что приехал только сегодня».

А в «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет) от маленькой недоговоренности фраза становится гораздо динамичнее:

«При этом оно так целилось в меня своими окулярами, что я порадовался, что приехал только сегодня».

За эту динамику, как мне кажется, можно простить два «что» подряд.

96–97) Недосказанный анекдот Симонэ. Вначале в «Ю» в как обычно: «Приезжает как-то один майор…», а в остальных вариантах «в стиле ретро»:

«Приезжает как-то один штабс-капитан…»

А далее, наоборот, в текстах от «Д» до «С» этот самый офицер «велит позвать хозяина…» А в «Ю» присутствует некая недоговоренность:

«… велит позвать…»

Если вспомнить, что анекдот незаконченный, то он, по-моему, и должен быть прерван на полуслове и несколько двусмысленно.

98) Маленький перебор. Конечно, чадо желает выглядетьвзрослее и циничнее, чем оно есть. Но все высказано уже в более ранней фразе: «А, дурацкий анекдот». Поэтому дальше лучше просто нейтральный вопрос, как в «Ю», «Д» и «Т»:

«Этот?»

А вопрос вариантов «А» и «С» «Этот, что ли?», по-моему, уже перебор.

101) Лакуна в «Ю», которая уцелела во всех остальных вариантах, даже в пуританском «Д»:

«Но стоило смягчиться душою, и девушка пропадала, а вместо нее самым непристойным образом появлялся расхлябанный нагловатый подросток — из тех, что разводят блох на пляжах и накачивают себя наркотиками в общественных уборных»

Про девственно чистую чернильницу нельзя, а про подростков-наркоманов, выходит, можно?

104) И снова пример многословия, которое воспринимается не как черта того или иного героя, а именно как занудство Авторов.

В «Ю» дю Барнстокр говорит:

«Будь я математиком, господа, я бы попытался…» В остальных текстах старый фокусник куда более зануден: «Если бы я был математиком, господа, я бы на основании этих данных попытался…»

106 (сокр.) А вот размышления Глебски об отношениях дю Барнстокра к чаду грешат занудством во всех четырех вариантах (в «Ю» этой фразы нет).

Вначале инспектор полагает, что фокусник о поле чада (по версиям «Д» и «Т»), «по-моему, и сам не знает».

А в «А» и «С» добавили «толком» (кстати, а что можно знать об этом без толку?) и субъективное «по-моему» заменили более объективным «пожалуй».

Зато «А» и «С» вовремя останавливают размышления Петера Глебски:

«Откуда ему знать? Дитя и дитя…»

А остальные тексты добавляют, как мне кажется, лишнюю фразу: «И дело с концом».

107) А здесь я за то, чтобы называть вещи своими именами. И вместо обтекаемого «Кайса глупа», как в вариантах от «Д» до «С», лучше прямо и честно, как в «Ю»:

«Кайса — дура».

108 (сокр.) А сейчас дополнительные слова опять неплохо подчеркивают занудство Глебски. Если в «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы снова нет) фраза очень проста: «Кайса, конечно, глупа, но в кулинарии толк знает…», то в «А» и «С» гораздо интереснее:

«Кайса, без сомнения, глупа, но в кулинарии, без всякого сомнения, толк знает…»

111 (сокр.) Снова говорит дю Барнстокр и опять слишком длинно.

Даже в «Д» и «Т» (в «Ю» этого отрывка нет) длинновато:

«…эта мысль уже сама по себе занимает воображение».

А в «А» и «С» «эта мысль» уже не просто «занимает», но «способна занимать».

112) Теперь говорит Симонэ, за которым, хоть он был и ученый, прежде не наблюдалось педантизма. В «Ю» все коротко и ясно:

«Если они (то есть пришельцы) умеют отличать населенные системы от ненаселенных…»

В остальных текстах добавлено (как будто это и так не ясно): «…и наблюдают только населенные…»

113) В «Д» убрали забавную характеристику, да так надежно, что ее восстановили только в «С». Итак, в «Д», «Т» сказано примитивно: «Симонэ заржал».

И только в «Ю» и «С» подлинная авторская мысль:

«Симонэ заржал, словно дворняга загавкала».

119) Перед нами появляется господин Мозес, а я за чуть более нестандартный вариант. Во всех остальных текстах пороге появилась удивительная фигура».

И только в «Ю»:

«На пороге возникла удивительная фигура».

Как мне кажется, удивительные фигуры не появляются именно возникают.

131) Мозеса знакомят с Глебски. И сразу возникает забавное расхождение. Если в «Ю» Глебски кажется ниже по своего нового знакомого: «Господин Мозес — инспектор Глебски», то в остальных вариантах от «Д» до «С» Алек Сневар знакомящий героев) ведет себя как на дипломатическом рауте:

«Господин Мозес — господин инспектор Глебски».

И здесь же, при знакомстве Мозеса и Глебски, возникает тот забавный нюансик, о котором я говорил при анализе вой главы.

«— Инспектор… — проворчал Мозес — Фальшивые квитанции, подложные паспорта…»

В «Ю» (где, напомню, мы ничего не знаем о специализации Глебски) это выглядит тупым наездом. Зато в остальных вариантах господин Мозес оказывается на удивление точен. А так как узнать это он мог только от хозяина отеля, то невольно возникает подозрение, что Сневара и Мозеса связывают какие-то особые отношения.

134) Редкий случай, когда лишнее слово оказывается к месту. Симонэ рассказывает новый (и опять-таки незаконченный анекдот. По всем вариантам от «Д» до «С» там звучат от «…чревоугодник в ожидании любимого блюда», а вот в «Ю» добавлено:

«…чревоугодник в ожидании своего любимого блюда».

«Своего» словечко, конечно же, лишнее, вот только кажется, что так Симонэ специально тянет время, дабы подогреть интерес к анекдоту.

135) А теперь замена оказалась весьма удачна. В текстах «Ю», «Д» и «Т» было незамысловато: «Опасения, — удовлетворенно повторил господин Мозес».

А в «А» и «С» поинтереснее:

«Опасения, — удовлетворенно констатировал господин Мозес».

148–149 (сокр.) Мысли Глебски о Мозесе. Вначале в «Ю», «Д» и «С» точная цитата слов Мозеса, однако фраза получилась чуть легкомысленна: «…чем все это кончится, если Мозес тоже начнет шутить». Зато в «А», «С» занудное «тоже» убрали, зато добавили почтительности:

«…чем все это кончится, если господин Мозес начнет шутить».

Впрочем, «А» и «С» отыгрались уже на следующей фразе инспектора. Если в текстах от «Д» до «Т» (в «Ю» этой фразы нет) было: «…у меня картина получилась очень уж безотрадная», то в окончательных вариантах:

«…у меня лично картина получилась на редкость безотрадная».

Какой же Глебски зануда!

149–150 (сокр.) И наконец пара слов о пуританской редактуре «Д». Сначала «Д», «А» и «С» (в «Ю» этой фразы все нет) говорится, что Мозес прикладывался к своей кружке «раз сто», а «Д» сокращает это количество ровно вдвое «раз пятьдесят». А затем по всем остальным текстам:

«Госпожа Мозес <…> приложила к прекрасным губам салфетку…»

Но в «Д» слово «прекрасным» отсутствует. Ужели и красота под запретом?

На сем вторая глава заканчивается.

Третья глава в некотором смысле представляет собой кульминацию. Во всяком случае, это кульминация сокращений «Ю» (они уже составляют страницы) и пуританства «Д».

С него, кстати, и начнем.

1) В «Д» сказано лишь: «…произнес хозяин», а из остальных вариантов мы узнаем:

«…произнес хозяин, разглядывая стакан на свет». Впрочем, все еще только начинается.

3) В «А», «С» экономно снижают накал пламени камина: «Жарко пылал уголь…», а вот в «Ю», «Д», «Т» уголь «Жарко полыхал…»

Это, очевидно, преувеличение, но слово интересное, да и настроение героев, по-моему, хорошо передает.

6) А вот здесь, пожалуй, «Ю» удачнее. В вариантах от «Д» до «С» Мозес поджег стокроновый билет зажигалкой и «раскурил от него сигарету…», а в «Ю» точнее:

«…раскурил от него сигару».

Мозес — миллионер и курить сигары ему как-то больше пристало.

21) Речь заходит о шалости дю Барнстокра в отношении Кайсы. И снова источники расходятся между собой. И, как всегда, наиболее скуп в описании «Д»: «…дю Барнстокр <…> ущипнул ее вчера». Остальные тексты более подробны. В «Т», «А» и «С» говорится грубовато: «…ущипнул ее вчера за зад». Все-таки дю Барнстокр, по-моему, слишком утончен для подобной шутки. В «Ю», мне кажется, сказано точнее всего:

«…дю Барнстокр <..;> ущипнул ее вчера за подбородочек».

22 (сокр.) А здесь «Ю», наоборот, грубее и снова, наверное, лучше. Речь заходит о Симонэ. В текстах Глебски говорит слишком расплывчато: «…наш физик имеет в виду прежде всего госпожу Мозес». А в «Ю»:

«…наш физик положил глаз на госпожу Мозес».

Прямо и четко, как у нормального человека навеселе.

35) Таксист продолжает говорить, а Авторы постепенно расцвечивают его речь. В «Ю» он просто объясняет: «Вы что, не видели, какая дорога?» Во всех же остальных вариантах (даже, к моему удивлению, в пуританском «Д») он более экспрессивен:

«Черт бы вас подрал, вы что, не видели, какая дорога?»

41) И снова лишние слова в «А» и «С»: «В холле я задержался — входная дверь распахнулась, и на пороге…» И так, кажется, понятно, какая дверь открылась. Поэтому лучше как «Ю», «Д» и «Т»:

«В холле я задержался — дверь распахнулась, и на пороге…»

42) А дальше уже гораздо лучше в «А» и «С». Если в остальных текстах читаем: «…оказался светловолосым викингом. Румяное лицо его было мокрое, на ресницах белым пухом лежали снежинки». А в эталонных вариантах точнее и стилистически, и фактически:

«…оказался светловолосым румяным викингом. Лицо у него было мокрое, на бровях белым пухом лежали снежинки».

46) Напоследок встрепенулось «Д»: «…продолжая кричать про разбитые в кровь физии и про полицию…» В остальных текстах вместо «физий», конечно же, «морды».

48) И, наконец, снова блестящий пример правильной расстановки слов в «А» и «С». Они не сразу выдают все факты на гора, как остальные тексты: «Только чуть колыхалась портьера…», а блистательно держат паузу:

«Только портьера, закрывающая вход в коридор, который вел в каминную и к номерам Мозеса, слегка колыхалась».

В конце концов, это детектив или что?

Начинается четвертая глава.

2) Глебски растирается снегом, чтобы, согласно «Д», «встряхнуться ото сна». И только из остальных вариантов мы узнаем истину:

«…чтобы нейтрализовать остаточное действие трех стаканов портвейна».

«Д» не откажешь в пунктуальности. Нет пьянки — нет похмелья.

3) А здесь снова занудство Глебски переходит (с моей читательской точки зрения) в занудство Авторов. В «Ю» все просто:

«Солнце едва высунулось из-за хребта…»

Остальные же тексты иронически добавляют «на востоке». Право, не воспринимается это как черта характера Глебски (тем более что на тех же страницах инспектор раскрывается в полный рост).

5) И снова маленькая, но точная добавка. В текстах «Ю», «Д» и «Т» инспектор просто «сбежал в буфетную». А в «А» и «С» он:

«…сбежал в буфетную, прыгая через ступеньку».

6) Начало одновременно двух тенденций. В «Ю» и «Т» в этой самой буфетной Кайса поднесла Глебски «кружку какао и сандвич».

Так вот, в «Д» слово «сандвич» упорно именуют на иностранный манер «сэндвич» (практически по всему тексту). А в «А» и «С» кружки интеллигентно заменены чашками (и также да лее по всему тексту). Смысл замен остался мне непонятен.

Далее в «Ю» следует лакуна на полторы страницы, а нам предстоит морока с цифрой «10».

10а) В «Д» и «Т» говорится: «Все население вывалило погреться на солнышке». В «А» и «С» все же несколько помягче

«Все население вывалилось погреться на солнышке».

10б—в) А здесь в «Д» и «Т» фраза несколько лучше:

«…блистательная госпожа Мозес <…>, господин Мозес <…и хозяин, что-то им втолковывающий».

В «А» и «С» госпожа Мозес перестала быть «блистательной» зато хозяин втолковывал уже что-то «им обоим». На мой взгляд слово «блистательный» гораздо лучше стандартного «обоим»,

Впрочем, далее «эталонные тексты» почти безупречны.

10 г—д) А вот и до занудства инспектора дело дошло.

В «Д» и «Т» простовато: «Великий физик должен был быт где-то здесь <…> И он здесь был…»

В «А», «С» интереснее:

«Великий физик должен был где-то здесь наличествовать… И он здесь наличествовал…»

10ж—з). В «Д» и «Т» снова просто и общо: «…госпожа Мозес спросила, не надо ли меня растереть, господин Мозес ворчливо посоветовал растереть этого горе-спортсмена в порошок…> В «А» и «С» опять интереснее:

«…госпожа Мозес испуганно спросила, не следует ли меня растереть, господин Мозес ворчливо посоветовал растереть этого горе-лыжника в порошок…»

10и—к) Но вот трос подхватывает Олаф Андварафорс и, по «Д» и «Т», «тогда меня бросили, <…> изменчивая толпа восторженно приветствовала нового кумира». А в «А» и «С» не без некоторого самоедства:

«…меня тут же бросили, <… > изменчивая толпа уже восторженно приветствовала нового кумира».

10л) Но вмешивается Лель, и инспектор отомщен. Согласно «Д» и «Т»: «…я человек не злорадный, я только люблю во всем справедливость». «А» и «С» снова точно ловят характер Глебски:

«…я человек не злорадный, я только люблю справедливость. Во всем». Заметим кстати, что в «Ю» вообще ничего не говорится об особом отношении Леля к роботам.

13) Редактура «Д» бдит. Опущена простая фраза: «Мы закурили».

Кстати, и дальше в этой главе «Д» не раз помешает закурить инспектору Глебски.

17) «Д» всегда на посту. Во всех вариантах:

«Симонэ, облизнувшись, впился в госпожу Мозес томным взором…»

«Д» недрогнувшей рукой вычеркивает «облизнувшись».

20) А здесь поправка не по делу. В «Ю», «Д» и «Т» госпожа Мозес рассказывает, что у них есть две ванны:

«…одна золотая, другая платиновая…»

«А» и «С» добавляет «кажется». По-моему, госпожа Мозес слишком глупа для «интеллигентного стеба» и слишком умна, чтобы не знать обстановку в собственном особняке.

22) Теперь лишнее слово в варианте «Ю»: «Симонэ, гоготнув, тут же вызвался сопровождать» госпожу Мозес.

В остальных вариантах нет слова «гоготнув», ибо, как мне кажется, Симонэ сдерживал свои грубые шутки в присутствии «дамы сердца».

25) В очередь встает Хинкус. Причем в текстах от «Д» до «С» об этом говорится так: «…к нам присоединился Хинкус…»

А в «Ю» излагается более пространно (и более типично для Глебски):

«…к нам присоединился господин Хинкус, ходатай…»

26) Хинкус ругается, что в этом отеле, согласно «А» и «С», «деньги вот дерут как с двоих…» Как мне кажется, это слишком правильно сказано для малограмотного бандита. В «Ю», «Д» и «Т» Хинкус выражается «попростонароднее»:

«…деньги вот дерут за двоих…»

27–28) Дю Барнстокр показывает Хинкусу небольшой фокус. Но если вначале лучше варианты «А» и «С»: «Господин дю Барнстокр ловко успокоил его…»(в остальных текстах нет слова «ловко»), то далее, пожалуй, лучше вариант «Ю»:

«…извлек у него из полотенца два леденцовых петушка на палочке».

(Начиная с «Д» дю Барнстокр извлекает «двух петушков», в «А» и «С» фокусник извлекает петушков «из его полотенца» и «его» встречается дважды за четыре слова.)

30) Опять лишние слова. В «Ю», «Д» и «Т» Хинкус взял эти: петушки и «сунул их в рот…»

А в «эталонных вариантах» Хинкус «засунул их себе в рот…;

33) Появляется Олаф и от варианта к варианту о нем говорится все подробнее.

«Ю»: «белокурый викинг Олаф».

«Д» и «Т»: «опозоренный собакой кумир дня Олаф».

«А» и «С»: «опозоренный невоспитанной собакой кумир дня Олаф».

Последний вариант, как мне кажется, лучше. 38 (сокр.) Наконец, Глебски не выдерживает и врывается в душевую. Снова в «Ю» все просто: «В душевой никого не было».

А в остальных вариантах «все страньше и страньше». В итоге в эталонных «А» и «С» эта фраза звучит: «И конечно же, дверь открылась. И конечно же, в душевой никого не оказалось».

41) Дю Барнстокр возмущен шуткой с душем и изрекает свое знаменитое «Кэ дьябль!» Но далее он почему-то продолжает возмущаться лишь в «Ю»:

«Мы стоим здесь и ждем никак не менее четверти часа!..»

В остальных текстах тон фокусника делается вдруг заискивающим: «Мы стоим здесь и ждем никак не менее четверти часа, не правда ли, инспектор?»

Даже если Авторы таким образом намекают, что (как выяснится позже) автором шутки был сам дю Барнстокр, старый иллюзионист достаточно опытен, чтобы отыграть гнев.

43) А вот действия хозяина лучше всего отражены в эталонных вариантах. Если в «Ю», «Д» и «Т»: «Он заглянул в душевую…», то «А» и «С» гораздо экспрессивнее:

«Он нырнул в душевую…»

46 (сокр.) А теперь Глебски в самый неподходящий момент интеллигентничает. Инспектор подозревает, что шутку с душем устроил Симонэ, и в отместку занимает без очереди этот самый душ, говоря про себя по «Ю», «Д» и «Т»:

«Он же и устроил, подумал я со злостью». В «А» и «С» Глебски добавляет «наверное». И как это слово сочетается со злостью?

49) Снова полуфантастическая картинка, которая чудится Глебски. По «Ю» инспектору кажется, что Симонэ «прыгает <…> с трубы на трубу и регочет».

В «Д», «Т» Симонэ уже «гогочет», а в «А» и «С» гогочет на всю долину. А мне почему-то жалко, что редкое словечко пропало.

63) Опять моя вкусовщина. В «Д», «Т» и «С» (в «А» этого эпизода нет) Хинкус «опрокинул третью рюмку», а мне больше по душе фраза из «Ю»:

«Он хлопнул третью рюмку…»

69) «Ю», «Д» и «Т» слишком разжевывают: «Хинкус тупо разглядывал свою рюмку с бренди». В «А» и «С» короче и яснее:

«Хинкус тупо разглядывал свое бренди».

77) Глебски уговаривает себя поиграть на бильярде в одиночку. В «Ю», «Д» и «Т» инспектору кажется, что так: «Даже еще лучше». А в «А» и «С» точнее:

«Даже еще приятнее».

96) В «Д» и «Т» (в «Ю» нет этого эпизода) Симонэ предупреждает: «…вы имеете дело с чемпионом…» Два Чемпиона — это уж слишком. Поэтому в «А» и «С» исправлено:. «…вы имеете дело с гроссмейстером…»

101) А вот эта фраза впервые появилась только в «С». Речь идет об Олафе:

«Если бы вы видели, как он прижал Кайсу — прямо на кухне, среди кипящих кастрюль и скворчащих омлетов…»

104) На вопрос инспектора, какой удар он собирается наносить, Симонэ в текстах «А» и «С» отвечает: «От двух бортов в середину». И передо мной встает призрак Антона Павловича Чехова и его героя Гаева. Поэтому, кажется, лучше как в «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет):

«От трех бортов в угол».

125) Забавное противостояние. В текстах от «Д» до «С» сцена входа Глебски в номер-музей описана неплохо и даже экспрессивно: «Не теряя ни секунды, я рванул дверь, влетел в номер и едва не сшиб с ног самого господина Мозеса».

А простенькая фразочка в «Ю» имеет только одно преимущество: она короткая и, значит, заведомо лучше передает быстро меняющуюся ситуацию, ибо читается гораздо быстрее:

«Я заглянул в номер и обнаружил там господина Мозеса».

135) Еще одно удачное слово. В «Ю», «Д» и «Т» Мозес в ответ на просьбу написать формальное заявление идет на компромисс: «…утром я напишу это заявление».

А в «А» и «С» точнее:

«…утром я напишу вам это заявление».

140) Здесь же «Ю» слишком четко высказывается: «Один из тех дурацких лозунгов, которые французские студенты писали на стенах Сорбонны». В остальных вариантах более расплывчато (ведь Глебски явно не специалист по студенческим волнениям):

«…которые французы писали на своей Сорбонне».

144) И, наконец, триумф пуританства. В «Ю» было написано:

«На крыше, запрокинув голову и присосавшись к бутылке, по-прежнему торчал <…> Хинкус».

«Д» упрощает эту фразу до «На крыше по-прежнему торчал…» А остальные варианты лакуны не заметили и оставили текст по «Д».

Глава пятая.

2) В «Ю» фраза донельзя проста: «Дю Барнстокр и Олаф сидели в номере Олафа». В остальных же вариантах она более информативна:

«Дю Барнстокр продолжал чистить [то есть обыгрывать в карты] Олафа в номере Олафа».

3) Также по делу небольшое изменение во фразе о Хинкусе, который (согласно «Ю», «Д» и «Т») «намерен, наверное, дышать чистым воздухом по крайней мере до обеда». Так как Глебски, обыскивая номер Хинкуса, рискует собственной репутацией, то слово «наверное» здесь действительно слишком слабое и лучше, как в «А» и «С»:.

«…намерен, судя по всему, дышать свежим воздухом…»

46) А вот когда Глебски объясняет мотивы своего беззаконного поступка, это объяснение оказывается слишком смутно. Уже в «Д» и «Т» оно излишне выспренно и двусмысленно:

«…иначе я не смогу спокойно спать и вообще жить».

Возникает ощущение, что Глебски едва не покончил с собой. Однако добавка в «А» и «С» делает фразу гротескной и почти юмористической: «…иначе я не смогу спокойно спать и вообще жить в ближайшее время».

То бишь инспектор умрет, но воскреснет. А если серьезно, то, выходит, в отдаленное время он вполне сможет и спокойно спать, и спокойно жить. Тогда, быть может, проще сделать так, чтобы это отдаленное время настало как можно быстрее?

8) По «Ю» содержимое первого баула Хинкуса Глебски «сразу насторожило». Однако инспектор и так насторожен. Поэтому лучше, как в остальных текстах:

«Содержимое первого, более тяжелого баула насторожило меня еще сильнее».

И) Следует описание содержимого одного из баулов. Например, в нем лежит пачка денег и, как замечает Глебски по «А» и «С», «солидная пачка, побольше моей…» Не слишком ли легкомысленное для напряженной обстановки замечание? Мне кажется, здесь лучше простая констатация факта, как в вариантах от «Ю» до «Т»:

«…солидная пачка, больше моей…»

13) Наконец, одна из основных находок — часы. В «Ю» это просто «массивные золотые часы», а в остальных текстах описание интереснее:

«…массивные золотые часы со сложным циферблатом…»

16) (сокр.) Также при обыске найден пистолет. В «Ю» его описание достаточно скупо:

«Никелированная безделушка с перламутровой рукояткой, строго говоря, вообще не оружие».

В вариантах же от «Д» до «С» описание это гораздо более красочно:

«Безделушка с перламутровой рукояткой, никелированный ствол, калибр 0,25, оружие для рукопашного боя и, строго говоря, вообще не оружие».

Авторы явно разбираются в оружии.

17) В вариантах «Ю», «Д» и «Т» маленькая тавтология:

«…гангстеры не воруют часов, даже таких тяжелых и массивных»…

В «А» и «С» удачно исправлено:

«…даже таких старинных и массивных…» 19) Снова напряженный момент, и снова лишние слова замедляют действие и выглядят почти гротескно. По «Ю», «Д «Т» Глебски размышляет над находками:

«Давай-ка быстренько сформулируем». А в эталонных вариантах в противовес «быстренько» зачем-то еще и уточняется «сформулируем самую суть».

20) Глебски делает вывод, что, скорее всего, Хинкус не гангстер и что, по «Ю», «Д» и «Т», «кому-то хочется выдать его за гангстера». В «А» маленькая, но точная поправка:

«…кому-то хочется выдать его за такового».

А вот в «С», по-моему, зря добавлено слово «очень».

26 (сокр.) Эпизода, где дю Барнстокр рассказывает о своей карточной победе, в «Ю» нет. В остальных же текстах два забавных разночтения. Во-первых, «Д» снова на высоте. Согласно этому тексту, Олаф добродушно бурчит: «Пройдусь перед обедом…» В «Т», «А» и «С» желание Олафа ужасно низменно:

«Выпить перед обедом…»

А чуть выше: собственно рассказ дю Барнстокра. В «Д» и «он говорил просто: «…это тот самый туз червей, которым окончательно сразил беднягу Олафа». «А» и «С» удачно добавляют еще одно слово: «…нашего беднягу Олафа». Этакий тоненький намек на толстое происшествие, кое случилось с Олафом в прошлой главе.

35) Глебски вновь проявляет характер. Если в «Ю» они со старым фокусником просто идут «в столовую, захватив по дороге чадо», то в остальных текстах добавлено:

«…и так и не сумев уговорить его помыть руки».

Зануда!

37) И почти тут же новый пример. Согласно «Ю», «Д» и «Т «Симонэ зловещим шепотом рассказывал Олафу…» А в «А» «С» интереснее:

«Симонэ зловещим шепотом читал Олафу лекцию…»

Честно говоря, не представляю, как можно читать лекции «зловещим шепотом», впрочем, у Глебски весьма богатое воображение.

43 (сокр.) Еще один урок «школы джентльменов». Если «Ю» Олаф говорит чаду просто: «Олаф Андварафорс, детка: то в других текстах он вежлив как никогда:

«Олаф Андварафорс, к вашим услугам, детка».

45,47 (сокр.) Речь хозяина отполирована до блеска. Во-первых, споры гостей не просто, как в «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет): «Все это пустяки». В эталонных «А» и «С»:

«Все это сущие пустяки».

Фраза гладковатая, но это уже явно не экспромт, а проверенная заготовка хозяина отеля.

Во-вторых, по «Ю», «Д» и «Т», хозяину «весьма желательно, чтобы все были в сборе». Такая Алек Сневар большая шишка! «А» и «С» несколько смягчают его командный тон:

«…весьма желательно, чтобы все мы были в сборе».

Правда, и здесь не обходится без «ложки дегтя». В «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы также нет) читаем:

«…и Кайса сейчас приведет его».

А вот «А» и «С» добавляют «сюда». О благословенное небо, куда еще же?

50) И здесь «А» и «С» не на высоте:

«Фанерная дверь, ведущая наружу, была приоткрыта».

Слово «наружу» слишком расплывчато, да и означает оно скорее «во двор». В «Ю», «Д» и «Т» все и понятно, и конкретно:

«Фанерная дверь, ведущая на крышу, была приоткрыта».

52) В «Ю», «Д» и «Т» снова все «просто и простодушно»: лицо Хинкуса «было закрыто воротником шубы и козырьком меховой шапки».

В «А» и «С» слово «закрыто» меняют на «скрыто», что вообще-то к лучшему, но еще лучше, по-моему, было бы: «…скрыто за воротником шубы…»

56 (сокр.) «Д», не находя повода для беспокойства, начинает чудить: «Я приблизился и сунул руки в карманы».

Что-то же здесь пуритане скрывают от нас. Как ни странно, ничего. В остальных текстах читаем:

«Я выдохнул клуб пара, приблизился и сунул руки в карманы».

Бедняги!

64) Удачная замена слова в «А» и «С». Если в остальных вариантах было: «…громогласно спросил Симонэ», то у них интереснее:

«…громогласно вопросил Симонэ».

67) А теперь, наоборот, в «Ю», «Д» и «Т» проявление эмоций несколько не к месту: «Я налил себе хорошую порцию супу, и тут появился Хинкус». В эталонных «А» и «С» проще и лучше:

«Я наливал себе суп, когда в столовой появился Хинкус».

74) Фраза Хинкуса в «Ю», «Д» и «Т» звучит стандартно: «…инспектор, вы, говорят, полицейский…» В «А» и «С» она и лучше звучит, и хорошо характеризует туповатого Хинкуса:

«…инспектор, вы, я слышал, полицейский…»

78) А здесь «А» и «С» дают шанс проявить себя Глебски. Он отвечает Хинкусу не просто, как в «Ю», «Д» и «Т»: «Тут все шутят», а чуть подробнее:

«Тут, знаете ли, все шутят».

Шестая глава начинается с большой лакуны в «Ю», в которой «Д» и «Т», с одной стороны, и «А» и «С» — с другой, принципиально не могут договориться между собой. Причем чаще всего не правы именно «А» и «С».

1 (сокр.) Глебски переживает за Хинкуса, боится, что его несправедливо обвинят в краже. «У меня даже возникла идея <…> извлечь все-таки из баула эти проклятые часы» («А» и «С»). Зачем же так сухо? В «Д» и «Т» больше похоже на человеческую речь:

«У меня мелькнула мысль, что хорошо бы сейчас…»

Далее из-за этих часов, как полагает инспектор, «у него [Хинкуса] могут случиться серьезные неприятности» («А» и «С»). Как мне кажется, случиться может скорее «с ним», чем «у него», поэтому лучше, как «Д» и «Т»:

«…у него могут быть серьезные неприятности».

А дальше снова «А» и «С» искусственно удлиняют фразу. В «Д» и «Т» же все ясно:

«Хватит с меня этих неприятностей, этих шуток и моей собственной глупости».

Зачем добавлять второе «хватит с меня»?

2) А здесь замена в «А» и «С» интереснее. Глебски вдруг приходит в голову, что, согласно «Ю», «Д» и «Т», «у Хинкуса слишком уж бедный лексикон». «А» и «С» чуть поправляют:

«…слишком уж убогий лексикон».

Чуть ниже, по «Д» Глебски «двинулся к этой разбойнице… к этому разбойнику».

«Ю», «Т» и «С» поправляют: «…понес к этой разбойнице… к этому разбойнику бутылку и стакан».

Но лично мне больше нравится вариант «А»:

«…понес к этой разбойнице… к этому бандиту…»

Глебски часто повторяет одни и те же слова и словосочетания, но, по-моему, не стоит, чтобы он это делал на каждой странице.

8, 9) В очередной раз вмешивается «Д». В словах чада редактор аккуратно вырезает «Бросьте трепаться» (что, кажется, пошло тексту на пользу, так как чадо говорит «лениво» и, значит, явно немногословно), а чуть ниже скрывает, что инспектор «хватил еще бренди» (видимо, решили, что с него уже достаточно).

14) Но от ответов чада у инспектора, по «А» и «С», голова «пошла кругом». Весьма самокритично, но, с учетом выпитого бренди, чуть-чуть поздновато. Поэтому лучше написано в «Ю», «Д» и «Т»:

«Голова у меня шла кругом…»

23 (сокр.) При виде пьющего чада Глебски испытывает муки совести и изо всех сил пытается их заглушить. И если свои далеко не бесспорные аргументы в «Ю», «Д» и «Т» инспектор повторяет «несколько раз», то в «А» и «С» все очень четко:

«Трижды повторив не без вызова эту мысль…»

Глебски вряд ли, конечно, точно все посчитал, просто пьяному и море по колено, и все его цифры — железны.

34, 35) Между тем «Д» продолжает «резвиться на воле». Теперь под его строгий взор попадают «опытные» Глебски и Симонэ. Эта редакция утверждает, что Глебски говорит о себе и Симонэ так: «Мы с ним пожилые воспитанные люди…» Во всех же остальных текстах (кроме «Ю», где этой фразы нет) чуть иначе:

«Мы с ним пожилые опытные люди…» А следующий отрывок фразы в «Д» попросту опущен: «…мы предавались чувственным удовольствиям по совету врача…»

То есть никакой опыт не заменит воспитания. И вообще, береги платье снову, а честь смолоду. И долой чувственные удовольствия!

37, 39 (сокр.) «Д» не сходит с авансцены редактирования. И само себя загоняет в тупик. Во всех остальных текстах, от «Ю» до «С», Глебски чистосердечно сознается:

«Потом я как-то внезапно протрезвел и обнаружил, что нахожусь с госпожой Мозес за портьерой у окна».

В «Д» же эта фраза звучит так:

«Потом я как-то внезапно осознал…»

То есть, согласно «Д», Глебски остался пьян (ибо даже эта редакция не отрицает, что инспектор пил) и ведет себя по-джентельменски наедине с Ольгой Мозес он именно в пьяном виде. Это что, реклама алкогольных напитков и пьянства как образа жизни?

Чуть ниже Глебски отчаянно пытается убрать руку с талии госпожи Мозес (вот оно, джентльменское поведение), по «Д»: «…пока нас тут не обнаружили». В остальных же вариантах несколько интереснее:

«…пока нас тут не застукали».

42, 43 (сокр.) Далее речь у инспектора и Ольги заходит о Хинкусе. Глебски говорит в редакции «Д», а также в «Ю», 6 нем: «Просто несчастный одинокий человек». В «Т», «А» и «С» удачно исправлено:

«Просто несчастный одинокий человечек».

Дальше в «Ю» Хинкус «то и дело зеленеет и покрывается потом…» В остальных же текстах снова чуть интереснее:

«…поминутно зеленеет…»

44 (сокр.) Ответ госпожи Мозес, пропущенный в «Ю», тоже весьма занимателен:

«— Граф Грейсток то же, бывало, поминутно зеленел. До того забавный!»

Вообще-то, граф Грейсток — это Тарзан. Интересные знакомые у госпожи Мозес. А вот Глебски этого явно не понял.

49, 50) Еще две удачных замены в «эталонных редакциях». Оставшись без обеих дам, Глебски ушел играть с Симонэ на бильярде. В ходе игры Симонэ, согласно «Ю», «Д» и «Т» рассказывал анекдоты о «профессорах с иностранными именами», а инспектор «исполнялся торжества». В «А» и «С» удачно исправлено:

«…профессорах с экзотическими именами…» и «…исполнялся неумеренного торжества».

59–61 (сокр.) А теперь ради чести Глебски «Д» решила опорочить великого физика. Сначала, что об этом писали другие тексты (с незначительными вариациями):

«Потом, помнится, у Симонэ вышел, как он выразился, запас горючего, и я сходил в столовую за новой бутылкой бренди, решивши, что и мне пора пополнить кладовые веселья и беззаботности. <…> Я просто взял с буфета бутылку и на цыпочках вернулся в бильярдную. <…> Когда в бутылке осталось чуть больше половины…»

А теперь та же история по версии «Д»:

«Потом, помнится, Симонэ захотелось пива, и я пошел в столовую. <…> Я просто взял с буфета бутылку с пивом и на цыпочках вернулся в бильярдную. <…> Когда Симонэ уже приканчивал пиво…»

То есть Глебски и так выпивши (вспомним, что, согласно «Д», инспектор не протрезвел), а Симонэ, скорее всего, смешивает пиво с более крепким алкоголем. В свете этих фактов неудивительно последующее поведение Симонэ.

64 (сокр.) «Д» не успокаивается и даже «Т» вовлекает в свои проделки. Глебски выходит на улицу и видит Леля. Снова призовем сперва эталонные варианты этой сцены «А» и «С» (в «Ю» этого эпизода нет).

«…но он наотрез отказался огласить долину воем или в крайнем случае лаем вместе со мной. В ответ на мои уговоры он <… > отошел недовольный и лег у крыльца».

«Д» и «Т» же порезали не только компрометирующую инспектора добавку «вместе со мной», но и слово «недовольный». Видимо, собака по определению должна быть всем довольна.

65) А теперь маленький пример о тяжелом редакторском хлебе. В «Ю» все начиналось просто и простодушно. Глебски «прошелся взад-вперед по расчищенной дорожке перед фасадом отеля».

В «Д» и «Т» фразу украсили и добавили:

«…поглазел на залитый голубой луной фасад».

Все хорошо, но только в одном предложении оказалось сразу два «фасада». И лишь «А» и «С» покончили, наконец, с этим вопиющим злоупотреблением:

«Я прошелся взад-вперед по расчищенной дорожке перед отелем, поглазел на залитый голубой луной фасад».

68 (и далее) Далее Глебски и Сневар вновь встречаются каминной за стаканом горячего портвейна, а «Д» уверенно гнет свою линию. Из окончания шестой главы аккуратно вырезаны все упоминания портвейна вообще и стаканов в частности (в принципе можно даже дать как опечатку по всему тексту глав: вместо «кофе» — читай «портвейн», а вместо «чашки» — «стакан»). Заодно достается на орехи спиртным напиткам и сигаретам. И аминь.

88, 89 (сокр.) Ознакомимся же с примерами красноречия Алека Сневара. Он уже понял, что случилось, но не торопите рассказывать все Глебски. По «А» и «С» их диалог звучит так:

«— До которого числа у вас отпуск, Петер? <…>

— Скажем, до двадцатого. А в чем дело?

— <…> Больше двух недель… Да, у вас, пожалуй, есть шанс вовремя вернуться на службу».

В «Д» и «Т» же (в «Ю» этого эпизода нет) хозяин говорит «Почти двадцать дней…» Но так как времени именно достаточно, то слово «больше» здесь предпочтительнее, нежели слово «почти». (И соответственно, далее в разговоре также упоминаются «две недели», а не «двадцать дней».)

Чуть ниже на вопрос, не вернулся ли Погибший Альпинист Алек Сневар, согласно «Д» и «Т», отвечает: «До этого, к счастью, не дошло. <…> ОН был на редкость сварливый тип, и если бы ОН вернулся…»

«А» и «С» делают две удачные поправки:

«До этого, к счастью, пока не дошло. <…> ОН был на редкость сварливый и капризный тип…»

91) А Глебски в ответ продолжает нудить. «Воды у нас хватит, — задумчиво сказал я», («Ю», «Д», «Т») И еще зануднее в «А» и «С»:

«— Воды у нас хватит с избытком, — задумчиво сказал я».

92) Теперь уже «А» не разобралась в ситуации. На вопрос инспектора о возможном каннибализме в отеле в этом тексте «Нет, — ответил хозяин самодовольно». Правильно же в остальных вариантах:

«— Нет, — сказал хозяин с видимым сожалением».

97 (сокр.) А Глебски все гнет свою линию. В «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет) он просто «обдумывал возникшие перспективы», а в «А» и «С» гораздо интереснее:

«Я обдумывал возникшие только что перспективы».

Нет на инспектора угомону!

Дальше все малоинтересно, только последний пропуск в «Ю» любопытен.

107) В этом тексте фраза заканчивается словами «у Хинкуса есть друзья», а в других вариантах важная добавка:

«…что у Хинкуса есть друзья, которые согласны разделить с ним его одиночество».

Ничего не напоминает?

Седьмая глава.

5 (сокр.) А теперь пропуск в «Ю». Опущено, что Брюн, по словам Сневара — «это зомби, то есть оживленный магией мертвец…»

Первое упоминание хозяина о зомби. Дальше большая лакуна в «Ю», в коей происходит масса интересных событий.

6б) В «Т», «А» и «С» Глебски утверждает, что «Кайса слишком любит мужчин, чтобы сделаться хорошей женой». У «Д» другое мнение:

«Кайса слишком инфантильна…»

Редкий случай, когда пуританская редакция совершенно права. Ведь Кайса менее всего похожа на роковую женщину, охотницу за «мужскими скальпами». Она именно «инфантильна», то есть просто не может никому отказать.

бв) В вариантах «А» и «С» хозяин недоумевает, «на ком же ему тогда жениться, если мы теперь навеки замурованы в этой долине». А в «Д» и «Т» маленькая добавка:

«…если все мы теперь…»

Слово «все» здесь нелишнее, так как неплохо показывает сбивчивую речь пьяного человека.

6д) Инспектор учит Сневара, как подделывать лотерейные билеты, но явно недоволен результатами урока. В эталонных вариантах «А» и «С» он говорит:

«Протрезвеете и забудете».

«Д» как всегда скромен: «Заснете и все забудете». А «Т» ищет компромисса: «Протрезвеете и все забудете».

И если слово «все» в «А» и «Т» убрано по делу (это словечко неоднократно встречается в начале седьмой главы), то насчет «протрезвеете», как мне кажется, право опять именно «Д». Во первых, имеется в виду именно «протрезвеете после сна», то есть «заснете». Во-вторых, нетрезвый человек редко осознает себя (и своего собутыльника) таковым.

7) Редкий случай, когда вариант «Ю» полнее. В остальных текстах просто: «Кажется, именно в эту минуту сенбернар Лель вдруг вскочил и глухо гавкнул». А «Ю» добавляет:

«…сенбернар Лель, дремавший у наших ног, вдруг вскочил…»

Если вспомнить, что последний раз «кобель» упоминается четыре страницы назад, то добавка, как мне кажется, уместна

19) Опять о лишних словах. В «Ю» все и так понятно: «Тут я понял: он ехал сюда на автомобиле…» В остальных же редакциях, кажется, напрасно добавлено

«совершенно ясно».

20) И еще одно изменение не идет на пользу повести. Глебски приходит к выводу, что изможденный незнакомец — друг Хинкуса, он ехал в отель на машине и попал в аварию. Далее, согласно «Д» и «Т», ход его мысли несколько сбивчив, но понятен:

«Может быть, в машине остались еще люди, искалеченные так, что они не могут двигаться. Может быть, были жертвы… Хинкус должен знать…»

В «А» и «С» (в «Ю». этой фразы нет) жертвы не «были», а «уже есть». То есть «Хинкус должен знать», есть ли жертвы или их нет. Откуда, собственно? К тому же изменение времени действия превращает слово «жертва» из значения «раненый» в «убитый», а погибшие в автомобильной катастрофе (в отличие от раненых) вряд ли серьезно заботят инспектора.

28) Вскоре выясняется, что Хинкуса на крыше нет. И реакция инспектора разнится от варианта к варианту. В «Ю» и «Т»:

«Вот в этот момент я и протрезвел окончательно».

«А» и «С» соглашаются с этой версией с небольшой «занудной» поправкой:

«Вот в этот момент я протрезвел уже окончательно».

А пуританское «Д» выдает совсем оригинальный и, на мой взгляд, самый лучший вариант:

«Вот в этом момент я всем нутром ощутил, что дело дрянь».

34) В «Ю» этой фразы нет, в «Д» и «Т» все просто и понятно. Еще одно свидетельство серьезности дела: «Хинкус счел возможным выбросить коту под хвост бренди на сумму не менее трех крон…»

«А» и «С» же придали фразе забавную концовочку: «…на сумму не менее пяти крон…» «Из-за пятерки удавиться готов!»

60) После короткого разговора с потерпевшим Глебски доволен. Согласно «Ю», «Д» и «Т», «мрачная при всем ее изяществе схема (готовящегося преступления) <…> развалилась сама собой».

По «А» и «С» инспектор (и это верно) не любитель всего ужасного, а всего лишь циник:

«…мрачная при всей ее убедительности схема…»

71) В «А» и «С» Глебски указывает: «Я расчистил путь для ключа…»

В «Ю», «Д» и «Т» уточняется:

«Я расчистил путь для своего ключа…»

Так как в эпизоде наличествуют два ключа от номера, эта поправка, кажется, имеет смысл.

73) И, наконец, предпоследняя фраза главы, одна из самых важных. В «Ю» она очень простая:

«На полу лежал Олаф Андварафорс».

А в «Д», «Т», «А» и «С» фраза гораздо красивее:

«Это был Олаф Андварафорс, истый потомок конунгов и возмужалый бог».

Вот только как гармонирует эта красивость с безобразным фактом смерти человека? Не знаю, не уверен.

Начинается глава восьмая, самая длинная глава в повести и в ней, соответственно, больше всего вариантов.

6) К моей вящей радости, из фразы Глебски от варианта к варианту постепенно убираются все «лишние слова»:

«Ю»: «Алек, оба ключа от номера я забираю себе».

«Д» и «Т»: «Оба ключа от номера я забираю себе». «А» и «С»: «Оба ключа я забираю себе». Спасибо!

15 (сокр.) Большая лакуна в «Ю» с тремя интересными разночтениями. Вначале еще одно лишнее слово. По «Д» и «Т» Глебски начинает рассуждать:

«Что мы имеем, инспектор Глебски?»

Добавочное «же» в «А» и «С» опять-таки, по-моему, не нужно.

А чуть ниже уже удачная редакция «А» и «С». Инспектор жалеет, что не может, согласно «Д» и «Т», «лежать между свежими простынями и крепко спать». В эталонных же вариантах маленькое уточнение:

«…и сладко спать».

Наконец еще ниже, как утверждают «Т», «А» и «С», Глебски также не может

«вечером уютно устроиться у камина со стаканом горячего портвейна».

«Д» уверенной рукой этот скромный «стаканчик портвейна» вырезает.

17–18) Забавная смена логики. Среди вещей в номере покойного инспектору бросаются в глаза, по «Ю», «Д» и «Т», чемодан, «каковой <…> был единственным багажом, принадлежащим убитому», и «ожерелье из деревянных бус, принадлежавшее <…> доброй гражданке Кайсе». То есть чемодан, пока нет наследников, по-прежнему принадлежит убитому, а ожерелье, очевидно, Кайсе больше не принадлежит, и соответственно расставлены времена в причастиях.

В эталонных же «А» и «С» все «сермяжнее»: Олаф Андварафорс умер, а Кайса жива, поэтому «принадлежавшее убитому» и «принадлежащее <…> Кайсе».

Такое вот столкновение «права собственности» и «банальной правды».

22) Описание продолжается. Естественно, Глебски утверждает, что всевозможные специальные исследования и экспертизы провести, согласно «Ю», «Д» и «Т», «не представилось возможным».

В «А» и «С» поправка, более соответствующая деловому стилю мысленного отчета инспектора: «…не представляется возможным».

26 (сокр.) Продолжение темы. Подозревается Хинкус. В «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет) все коротко и ясно:

«…хотя Хинкус на вид жидковат… А может быть, [убийца] тот, кто подбросил мне записку о Хинкусе?..»

А теперь сравните, насколько длиннее стало в «А» и «С»:

«…хотя Хинкус на вид, пожалуй, жидковат для таких упражнений… А может быть, не Хинкус, а тот, кто подбросил мне записку о Хинкусе?..»

Фраза искусственно увеличилась почти в полтора раза.

29) Забавный пример из серии «парадоксов редактирования». Сневар докладывает о поисках Хинкуса. В «Ю» самый разговорный вариант:

«На крыше валяется его шуба и шапка…»

В «Д» зачем-то потеряли слово «его», а дальнейшие редакции тщетно пытались восстановить прежнюю фразу.

«Т»: «На крыше валяются шуба и шапка…» (грамматически правильно)

«А» и «С» (вспомнив, как было раньше): «На крыше валяются его шуба и шапка…»

Одна буква изменилась, а текст из разговорного превратился в деловой.

30) Маленькая промашка в «Ю». Хозяин впервые видит «загаженный стол» в номере Глебски: «…и потрогал пальцами натеки клея на столе». В остальных вариантах исправлено:

«…и потрогал пальцем…»

Кто же трогает подозрительные натеки сразу всеми пальцами?

32) Снова непонятная добавка. Дабы жильцы отеля ничего не узнали, хозяин в «Ю» предлагает: «А Кайсу я запру…»

В остальных же текстах добавлено: «…она у меня дура». Кайса, разумеется, не светоч разума, но при чем здесь это? Может случайно проболтаться об убийстве? Так была б умная, наверное, проболталась бы намеренно…

38 (сокр.) Глебски слышит удары в стену в номере-музее. Реакция инспектора, по «Ю», «Д» и «Т»: «Я сбросил пиджак, засучил рукава и осторожно <…> вышел в коридор».

«А» и «С» чуть уточняют:

«Я сбросил пиджак, поддернул рукава…»

В принципе, верно, не было у инспектора времени тщательно засучить рукава.

59) А здесь «А» и «С», сокращая текст, допускают небольшую двусмысленность. Хинкус передает инспектору свои часы Согласно этим текстам, «часовая стрелка отломилась». Можно подумать, что она отломилась только что, в момент передачи часов. Поэтому точнее все-таки в «Ю», «Д» и «Т»:

«Часовая стрелка была отломана…»

69) И снова я о лишних словах. Глебски делает вывод о Хинкусе. По «Ю», инспектор полагает: «То есть с ним, конечно явно не все было в порядке…»

«Д» и «Т» удачно сокращают текст:

«То есть с ним явно не все в порядке…»

«А» и «С» вновь удлиняют фразу:

«То есть с ним явно было не все в порядке…»

Я, как обычно, за самый короткий вариант.

89) Чуть-чуть корявая фраза в «А» и «С»: «Я оставил его наедине с его совестью…» Два раза подряд «его» да еще, с чьей собственно, совестью Хинкус может находиться наедине? Так что лучше, как в «Ю», «Д» и «Т»:

«Я оставил его наедине с совестью…»

95 (сокр.) Дю Барнстокр признается Глебски, что он многих в этом отеле мистифицировал. Реакция инспектора, по «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет): «Я не ожидал, что этим занимался именно дю Барнстокр» (то есть что именно старый фокусник совершал ряд конкретных, иногда жестоких проделок).

В «С» и (с небольшими изменениями) «А» уточнено:

«…что этим занимается именно дю Барнстокр».

Иначе говоря, что старик вообще способен на такие шутки

96, 98) Покаяние дю Барнстокра явно отрепетировано заранее, к тому же он вообще неплохо говорит. Поэтому более корявые фразы в «Д» и «А»: «Все это маленькие розыгрыши по поводу тени Погибшего Альпиниста» — и в «Д», «Т» и «А» «Шутки с душем…» (вообще-то в повести рассказывается только об одной такой шутке) в «Ю» и «С» (а в первом случае — и в «Т») заменяются на более гладкие и точные:

«Все эти маленькие розыгрыши…» «Шутка с душем…»

106) Речь заходит о записке с угрозами. Глебски, согласно «Ю», интересуется: «…а почему вы, собственно, решили, что эта записка адресована именно вам?» В остальных текстах красивее:

«…что это угрожающее послание адресовано именно вам?»

118,119) Глебски по-прежнему расспрашивает дю Барнстокра. Он задает один вопрос, старик начинает отвечать, инспектору тут же приходит на ум другое, и он перебивает. От редакции к редакции слова инспектора делаются все литературнее:

«Ю»: «Скажите сначала мне вот что».

«Д» и «Т»: «Тогда скажите сначала мне вот что».

«А» и «С»: «Тогда расскажите сначала мне вот что».

Но разговорная, особенно спонтанная, речь отличается от литературной. Поэтому я на стороне короткой и более корявой версии «Ю».

И следующая фраза Глебски в «Ю» звучит реальнее:

«Кто находился в столовой между половиной девятого и половиной десятого?»

В остальных же текстах напрасно, по-моему, добавлено вежливое «не можете ли вы припомнить».

126) Про свои карточные фокусы дю Барнстокр, по «Ю», «Д» и «Т», рассказывает так: «Иногда в задумчивости я даю волю своим пальцам…» «А» и «С» делают удачную добавку:

«…я, знаете ли, даю волю своим пальцам…»

Для фокусника объяснять, как он показывает фокусы, — это как для сороконожки рассказывать, как она ходит на таком большом количестве ног. Отсюда и заминка в речи.

156) Новая борьба с алкоголем. В остальных текстах Симонэ так объясняет свое решение отправиться на «романтическое свидание» с госпожой Мозес:

«А в этот раз вы накачали меня бренди, и я решился».

То есть всю вину сваливает на бренди и инспектора. В «Д» эта фраза гораздо забавнее:

«А в этот раз пропустил стаканчик бренди и решился».

Симонэ скромно забывает добавить, что это был не просто «стаканчик бренди», но еще и «бутылка пива» (вспомните седьмую главу), и героически берет всю вину на себя.

165) Симонэ приходит в номер госпожи Мозес и — о ужас! — видит ее мертвой. Шок. Симонэ рассказывает, по «Ю», «Д» и «Т»: «Я не помню, как я оттуда вылетел». «А» и «С» аккуратно убирают лишнюю «я»:

«Я не помню, как оттуда вылетел».

И правильно делают. Я — это последняя буква в алфавите, а Симонэ — положительный герой.

168) Глебски и Симонэ идут к номеру госпожи Мозес, и видят в холле хозяина. Дальше в «А» и «С» дело происходит так: «Я знаком предложил ему оставаться на месте». Каким, интересно, образом? В «Ю», «Д» и «Т» все понятнее:

«Я знаком приказал ему оставаться на месте».

182) Великий физик не понимает, как он мог принять госпожу Мозес за мертвую. Зато инспектору все ясно. Но ясно по-разному. В «Ю» Глебски пытается успокоить Симонэ:

«Вы были пьяны, ошиблись дверью…»

В «Д» и «Т» тон инспектора становится обвинительным:

«Вы были омерзительно пьяны».

А в «А» и «С» — это уже прокурорский вердикт.

«Просто вы были омерзительно пьяны».

Какой лучше, я, право, не знаю.

183) В ответ великий физик частично признает правоту Глебски. Но если в «Т», «А», «С» и, с незначительной вариацией, в «Ю» он заявляет:

«Я был пьян, это верно…»

То «Д» смягчает степень его опьянения:

«Я был навеселе, это верно…»

И я опять не знаю, кто прав, ибо на тему «пьян человек или навеселе» можно писать диссертации (или читать Гашека).

197) Физик никак не может сосредоточиться, и Глебски резким, на грани оскорбления, заявлением приводит Симонэ в чувство. В результате, по «Ю», «Д» и «Т», «все его эмоции тут же исчезли». А в «А» и «С» чуть интереснее:

«…все его эмоции тут же испарились».

205 (сокр.) В «Ю» на вопрос о своих действиях Симонэ отвечает предельно кратко: «Дальше я пошел в туалетную комнату, побрился, вымылся до пояса…»

В остальных вариантах (с небольшими изменениями) великий физик весьма саркастичен. Приводим его ответ по варианту «С»:

«Дальше я пошел в туалетную комнату. Я тщательно вымылся до пояса. Я тщательно вытерся махровым полотенцем… Я тщательно побрился электрической бритвой… Я тщательно оделся…»

214) Новый вопрос инспектора. В разных вариантах изменения невелики, но тенденция едина — от частного к общему.

«Ю»: «Кто, по-вашему, разыгрывал все эти штучки с душем, с пропавшими туфлями…»

«Д» и «Т»: «…разыгрывал все эти штучки — с душем, с пропавшими туфлями…»

«А» и «С»: «…все эти штучки? С душем, с пропавшими туфлями…»

Лично мне больше нравится самая «частная» редакция «Ю», ибо в разговорной речи люди обычно говорят именно о частностях.

235 (сокр.) Симонэ недоумевает, почему Глебски занимается этим делом сам и один. Согласно «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет), он спрашивает: «Вы — энтузиаст своего дела?» «А» и «С» удачно уточняют:

«Вы что — энтузиаст своего дела?»

Девятую главу можно было бы назвать так: «Слишком много подробностей».

4) Глава начинается с допроса Кайсы. В «Ю» эта сцена серьезно сокращена. Для примера приведем главное сокращение:

«Во-вторых, она, казалось, совершенно неспособна была говорить об Олафе. Каждый раз, когда я произносил это имя, она заливалась краской, принималась хихикать, совершать сложные движения плечом и закрываться ладонью».

Кайса есть Кайса. Но, в отличие от первой главы, в ней больше нет «неизвестного, еще не познанного».

Далее Глебски разговаривает с хозяином, и Алек Сневар от варианта к варианту говорит все более гладко и велеречиво. Несколько примеров.

10) По «Ю», «Д» и «Т»: «…но ведь к частному мнению владельца пресса не может не прислушаться…» В «А» и «С» маленькая добавка:

«…но ведь и к частному мнению…»

11 (сокр.) Согласно «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет): «… меня есть некое ощущение, которого у вас, по-моему, пока нет». В «А» и «С» снова точная поправка:

«…у вас, по-моему, пока еще нет».

14) В «Ю» опущена фраза, венчающая рассуждения хозяина о различных образах мысли: «Так-то вот, Петер…»

Рассуждения Глебски от варианта к варианту все более занудны.

26) По «Ю», «Д» и «Т»: «…хозяин отеля, как никто другое располагал возможностями отравить любого из нас». В «А» «С» добавка:

«…располагал реальной возможностью…»

28 (сокр.) Согласно «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет): «Н тогда преступление <…> запланировали давно и с совершенно непонятной целью…» «А» и «С» чуть редактируют:

«…давно, тщательно и с совершенно непонятной целью…

29) Настоящая война редактур. На вопрос хозяина о причинах ночного визита в номер госпожи Мозес Глебски почти всегда отвечает по-разному:

«Ю»: «Физик перепил, и ему почудилось бог знает что… (Симонэ вновь отказано в величии.)

«Д»: «Великому физику почудилось бог знает что… «(Гм, что Симонэ «был навеселе», текст «Д» вроде бы не скрывал.)

«А» и «С»: «Великий физик слегка перебрал, и ему почуди лось Бог знает что…» (Инспектор слишком интеллигентничает да и молитвенное упоминание бога здесь, кажется, не к месту.

Так что мне больше всех нравится вариант «Т»:

«Великий физик перепил, и ему почудилось бог знает что.

35) Здесь, согласно «А» и «С», хозяин не просто велеречив но зануден: «Я бы на вашем месте подумал об этом самым серьезным образом».

Лучше (хоть я и не люблю уменьшительных суффиксов) написано в «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет):

«…подумал об этом хорошенько».

37) Дурной пример заразителен, особенно для Глебски. И его язык во всех изданиях превращается в сплошную канцелярщину: «Я просто склонен думать, что Хинкус того [псих]…» И только «Ю» не поддалась всеобщему «ослеплению»:

«Просто Хинкус того…»

Инспектор, конечно, зануда, но не до такой же степени!

52) А это уже моя придирка и одновременно маленький ляп в «А» и «С»: «Я охватил голову руками и стал думать». Мне почему-то слово «охватил» крайне редко встречалось в своем буквальном смысле. Поэтому я предпочитаю более знакомое слово из текстов «Ю», «Д» и «Т»:

«Я обхватил голову руками…»

63) В «Ю», «Д» и «Т» чадо выражается обыкновенно: «Что вам от меня надо». Эталонные же «А» и «С» наконец-то перешли на живую разговорную речь:

«Чего вам от меня надо?»

66, 67) И снова бенефис «Д». В остальных текстах чадо говорит инспектору: «А мне на вас плевать!» В «Д» же фраза звучит чуть-чуть иначе:

«А мне на вас наплевать!»

Фраза неправильная, но люди, особенно в запальчивости, часто говорят неправильно.

68–70) В «Ю» инспектор почти не ругается: «Хватит болтать! <…> Олаф убит. Я знаю, что после вас никто не видел его живым!» А теперь сравните с остальными вариантами и почувствуйте разницу:

«Хватит болтать, скверная девчонка! <…> Олаф убит! Я знаю, что ты — последняя, кто видел его живым!»

74) И еще одна лакуна в «Ю». Глебски от слов переходит к угрозам:

«Если вы будете лгать и изворачиваться, <…> я надену на вас наручники и отправлю в Мюр».

В «Ю» фраза заканчивается, и в воздухе повисает новая угроза. Примерно такая: «И там остаток своих дней вы проведете в тюрьме».

В остальных же вариантах угрожающая фраза продолжена: «Там с вами будут говорить совсем уже посторонние люди».

Ничего себе угроза. Знаком с девушкой меньше двух дней а уже мнит себя «не совсем посторонним»!

84) А здесь в трех соснах (между женихом, невестой и Брюн заплутали сразу «Ю» и «А»: «Сначала шутки: жених и невеста…» «Жених и невеста» — это тоже шутка, но не та. А нужная и встречающаяся в остальных вариантах опять-таки касается пола чада:

«Сначала шутки: жених или невеста…»

Затем следует веселый и искрометный рассказ чада о событиях вчерашнего вечера. Он всем хорош, но вызывает один за конный вопрос: чадо что, совсем бездушное существо, раз так веселится над гробом небезразличного ей человека? И никакого надрыва или смеха сквозь слезы я в ее истории не замечаю, а вижу только бесшабашный флирт. Сцена чудесная, не как будто совершенно из другой повести.

И никакие косметические поправки не помогают. Судите сами:

98,99) Согласно «Ю» и «С», интересующая нас сцена начинается словами:

«Тут подсаживается ко мне в дрезину бухой инспектор полиции и начинает мне вкручивать, как я ему нравлюсь и насчет немедленного обручения».

В «Т» и «А» инспектор просто «пьяный», а «Д» убирает и «в дрезину бухого», и «насчет немедленного обручения».

100) В «Ю» этой фразы нет:

«При этом он то и дело пихает меня в плечо своей лапищей и приговаривает: "А ты иди, иди, я не с тобой, а с твоей сестрой…"»

101) Во всех текстах, кроме «Ю», инспектор полагает «Я скушал эту тираду, не моргнув глазом». «Ю» меняет «эту тираду» на просто «это».

102) Глебски и госпожа Мозес «пляшут, а я смотрю», — продолжает Брюн в варианте «Д». Остальные дополняют:

«…а я смотрю, и все это похоже на портовый кабак в Гамбурге».

103) А здесь без сокращений не обошелся ни один вариант, поэтому привожу полную цитату:

«Потом он хватает Мозесиху пониже спины и волочет за портьеру, и это уже похоже на совсем другое заведение в том же Гамбурге. А я смотрю на эту портьеру, и ужасно мне этого инспектора жалко…»

Впрочем, ей-богу, никакие сокращения здесь ничего не меняют.

104) Брюн выручает инспектора, и сама приглашает «Мозесиху на пляс»:

«…причем инспектор рад-радешенек — видно, что за портьерой он протрезвел…»

В «Д» инспектор просто «присмирел» (не был он пьяным!).

105–106) В «Ю», «Д» и «Т» эта фраза по-разному сокращена, но сути дела ничто не меняет. Речь идет о госпоже Мозес:

«…она ко мне хищно прижимается — ей ведь все равно кто, лишь бы не Мозес…»

107) Ответ на вопрос инспектора о времени. Здесь кокетливее всех «Ю»:

«Ну уж пардон! Часы мне были ни к чему».

Остальные тексты фразу чуть смягчают, заменяя «уж пардон» на «знаете».

115) И, наконец, пропущено в «Ю» и «Д».

«Только и оставалось — от тоски глушить водку».

Третье и последнее упоминание водки в повести. Забавно, кто же оказался главным алкоголиком.

На этом, в принципе разбор данной главы можно заканчивать. Чисто из педантизма пройдусь по некоторой микроправке текста.

133) Согласно «Т», «А» и «С»:

«Хинкус сжимал в руках одну из ножек [сломанного стула]».

Не слишком ли жирно держать ножку стула сразу двумя руками? Кажется, лучше в «Ю» и «Д», где: «Хинкус сжимал в руке…»

Десятая глава начинается с короткого разговора Глебски со Сневаром и непродолжительных размышлений инспектора. В «Ю» эта часть опять сокращена. Представляю самое интересное сокращение:

6 (сокр.) «У нас же здесь все-таки не Лувр и не Зимний дворец — у нас здесь "маленький уютный отель на двенадцать номеров; гарантируется полная приватность и совершенно домашний уют"…»

Забавны исторические познания инспектора. Ведь даже если иностранец и знает это известное здание в Петербурге-Ленинграде, он, скорее, скажет «Эрмитаж», ибо зимние дворцы есть, видимо, у каждого монарха.

8) Мозес не желает пускать Глебски в свой номер. В «А» и «С» инспектор отвечает на это просто: «Тогда пойдемте в контору».

В «Ю», «Д» и «Т» эта фраза звучала чуть интереснее: «Тогда пройдемте в контору».

Вот только слово «пройдемте» ассоциируется с «милицейским беспределом». Так что снова не знаю, что выбрать.

12 (сокр.) Теперь «лишние слова» возникают в речи Мозеса. В «Д» и «Т» (в «Ю» этого отрывка нет) вопрос о пропавших часах приводит его в негодование:

«— А вы что, <…> надеялись, что они сами как-нибудь найдутся?»

Эталонные «А» и «С», по-моему, напрасно пишут «сами собой» и «обнаружатся» вместо «найдутся». (И, соответственно в ответной реплике Глебски «нашлись» в «А» и «С» меняете; на «обнаружились».)

13) Отповедь инспектору продолжается. Из уст господин; Мозеса звучит сакраментальное: «Мне не нравится наша полиция». Вот только ремарки здесь разные. Во всех варианта: эта ремарка стандартна: «…заявил Мозес, пристально глядя на меня». Но мне больше нравится версия «Ю»:

«…немедленно объявил Мозес, уставясь на меня».

14) Нет конца обвинительной речи старого миллионера. В «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет) она звучит так: «…весь это: коридор мой <… > Как вы осмелились нарушать договор?»

«А» и «С» удачно подправило:

«…весь коридор мой <…> Как вы осмелились нарушить договор?»

19 (сокр.) Мозес произносит речь, упивается своими словами и «растягивает удовольствие». В «Д» и «Т» (в «Ю» этих фраз также нет), миллионер спрашивает о человеке, которого поселили в его номере: «Или он тоже вор?» — а на отрицательный ответ инспектора негодует, почему его сторожит «гнусный пес». «А» и «С» удачно удлиняют эти фразы:

«Или он тоже какой-нибудь вор? <…> Почему <…> его сторожит <… > омерзительный пес?»

26) Снова удачное добавление. Речь Мозеса в «Ю», «Д» и «Т» заканчивается просто: «…сказал он и поднялся». В «А» и «С» интереснее:

«…сказал он нравоучительно и поднялся».

33) А здесь «А» и «С» изменяют и сокращают новую отповедь Мозеса, и напрасно, ибо в «Ю», «Д» и «Т» она звучит красиво и чуть старомодно:

«…если дело идет о женщине, о супруге, сударь, о супруге Мозеса, Альберта Мозеса, инспектор!»

43) А здесь господин Мозес говорит слишком книжно:

«Вернувшись в свой номер, я…»

Я предпочитаю «Ю» и ее разговорный язык:

«А дальше я вернулся в свой номер…»

50) Еще одна филиппика. Миллионер разоблачает замыслы инспектора, которые, согласно «Ю», «Д» и «Т», направлены против «чести, достоинства, имущества, а также физической безопасности Мозеса, сударь, не какого-нибудь пса…»

«А» и «С» усугубляют эту инвективу:

«…не какого-нибудь мерзкого пса…»

53) Наконец, Глебски оправдан. Но как оправдан? В «Ю», «Д» и «Т» Мозес говорит так: «…смешно — приписывать такой мелкой личности столь хитроумные замыслы». Обидно? Разумеется. Впрочем, в «А» и «С» еще обиднее:

«…смешно — приписывать такой обыкновенной личности…»

65) Госпожа Мозес вспоминает, что видела на лестничной площадке Брюн и Олафа. В «Ю», «Д» и «Т» слова стандартные: «Они стояли, держась за руки, и очень мило беседовали». В «А» и «С» маленькое, но точное изменение:

«…и очень мило ворковали».

67 (сокр.) Теперь инспектор понимает причину заминки в словах чада. Согласно «Ю», «Т» и (с небольшой вариацией) «Д» дело было так. Чадо «не успело ничего сообразить, а потому принялось врать, надеясь, что пронесет».

Фраза и так занудная, но в «А» и «С» ее еще «перекрутили»: «…потом принялось врать в надежде, что как-нибудь да пронесет».

По-моему, это уже слишком.

82) Снова находится место для приложения «Д» своего редакторского пера. В этом варианте жена миллионера признается: «…я чувствовала себя возбужденной».

Но почему? Отвечают тексты «Т», «Д» и «С» (в «Ю» этой фразы нет):

«…вероятно, выпила немного больше, чем следовало…»

Интересно, а почему в «Д» героиня была возбуждена? Неужели ждала Симонэ?

87) А вот господин Мозес и здесь находит повод вставить свое веское словечко. На вопрос, заданный его жене о шум он отвечает, что ничего не слышал и далее, по «Ю»: «Если не считать отвратительной возни, поднятой этими господами… В остальных вариантах миллионер еще более красноречив:

«…отвратительной возни, поднятой этими господами вокруг нищеброда…»

89) Глебски устал от голоса миллионера, но все еще пытается иронизировать. По «Д»: «Господин Мозес зарычал совсем как Лель…» А в «А», «С» и, с небольшими изменениями, в «Т» (в «Ю» этой фразы нет) говорится:

«Господи Мозес зарычал — совсем как рассерженный Лель…»

91, 92) А сейчас госпожа Мозес рассказывает о своем путешествии на крышу. В этот рассказ «А» и «С», в сравнении с другими вариантами добавляют два слова. Сначала во фразе:

«…увидела вдруг перед собой дверь, какие-то доски…»

Слово «какие-то» здесь, по-моему, уместно.

98,99) Глебски размышляет над словами госпожи Мозес. «Ю», «Д» и «Т» написано: «Либо она спала мертвым сном, тогда непонятно, почему она проснулась и почему она врет, чтопочти не спала». «А» и «С» преспокойно обходятся без третьего «она»:

«…почему врет, что почти не спала».

Но в следующей фразе уже «А» и «С» выражаются слишком книжно: «Либо она не спала, и тогда непонятно, почему она не слышала ни обвала, ни возни в соседней комнате». Мне по душе более разговорный вариант, предложенный «Ю», «Д» и «Т»:

«…почему она не слышала обвала и возни в соседней комнате».

102) «Д» находит новое основание для вмешательства. «Слишком много сумасшедших в этом деле», — вяло думает инспектор, и на этом в «Д» сентенция заканчивается. В остальных же текстах мысль инспектора развита:

«Сумасшедших, пьяных и дур».

104) А чуть ниже «Д», пожалуй, право. Инспектор ругает себя за то, что слишком много возится, по «Т», «А» и «С» (в «Ю» этой фразы нет), «со старым алкоголиком Мозесом…» «Д» смягчает фразу:

«…со старым полоумным Мозесом…»

И дело здесь даже не в том, что, строго говоря, Мозеса нельзя назвать алкоголиком (никто ведь не знает, что он пьет из своей знаменитой кружки). Просто инспектор по тексту не раз и не два обзывает его «пьяницей» и «алкоголиком», можно бы и «разнообразить меню».

109) Последнее (в этой главе) занудство Глебски. Хозяин начинает разглагольствовать о неприменимости критериев логики к данным конкретным обстоятельствам, и инспектор, по «Ю», «Д» и «Т», горько и бессильно спрашивает: «Это ваше ощущение?»

В эталонных же «А» и «С» он находит в себе силы поныть: «Это и есть ваше ощущение?»

114) А вот дальше по вопросу «кто и что сделал» в текстах большие расхождения. Проще всего с «Ю». У него и дальше вместо «великого физика» идет «сумасшедший физик». А вот что сделал:

«Д» (скромно потупя глазки): «…вошел к госпоже Мозес…» «Т» (откровеннее): «…полез в постель к госпоже Мозес…» «Ю», «А» и «С» (совсем прямо): «…залез в постель к госпоже Мозес…»

Вообще, если честно, ни в какую постель Симонэ не залез: «Я даже поцеловать ее не успел!» Поэтому ближе всех к истине вариант «Т».

Одиннадцатая глава начинается с моих любимых лишних слов.

3) Разговор хозяина и Глебски продолжается. Хозяин говорит, согласно «Д» и «Т» (в «Ю» этой фразы нет):

«Впрочем, это ясно было по вашему обалделому виду, Петер».

«А» и «С» добавляют два, по-моему, лишних слова «и так».

23) Хозяин начинает произносить длинную речь о существовании зомби, но Глебски опять его перебивает. Начнем со второй фразы.

«Ю»: «Понимаю: вы репетируете свою речь перед газетчиками».

«Д» и «Т»: «Все понятно: вы репетируете…» «А» и «С»: «Я понимаю: вы…»

Пожалуй, лучше здесь эталонные «А» и «С», ибо лишний раз сказать «я» человеку приятно.

24) Следующая фраза инспектора: «Ю»: «Но меня-то все это не касается». «Д» и «Т»: «Но мне все это неинтересно!»

«А» и «С» (чуть-чуть изменив фразу в сторону «Ю»): «Не мне-то все это неинтересно!»

Но что ему «неинтересно», Глебски уже говорил. Поэтом} мне больше нравится более разнообразный вариант «Ю».

25) А теперь из «Ю» убираются лишние слова. По «Ю», инспектор говорит: «Вы обещали мне рассказать что-то интересное насчет госпожи Мозес и Симонэ».

В остальных текстах короче и яснее: «Вы обещали рассказать что-то насчет госпожи Мозес у Симонэ».

28) Снова в «Ю» длинновато: «Некоторое время он [Сневар] смотрел на меня грустными глазами». В остальных вариантах снова сказано короче:

«Некоторое время он грустно смотрел на меня».

31) А теперь лишние слова есть не только в «Ю», но и в «Д» и «Т». По этим редакциям, хозяин соглашается: «Пусть будут одни факты без теории». В «А» и «С»:

«Пусть будут факты без теории».

36) И, наконец, в «Ю», «Д» и «Т»:

«…бедняги измучились, затаскивая этот сундук в дом».

Эталонные же «А» и «С» правильно убирают слово «этот».

38) А теперь лучше написано в «Ю», «Д» и «Т»:

«Я слыхал о миллионере, который повсюду таскал за собой коллекцию ночных горшков».

«А» и «С» зря добавляют «свою». А что, можно повсюду таскать за собой чужую коллекцию?

48) Опять самый полный вариант представляет вариант «Ю». Глебски недоумевает, зачем хозяину «это нужно — крутить мне голову, забивать мне мозги всей этой африканской чепухой?»

В остальных же текстах слова «крутить мне голову» отсутствуют, а фраза, ей-богу, получилась хорошая.

51) А вот здесь опять возникает лишнее слово. В «Ю», «Д» и «Т» инспектор выговаривает Сневару:

«Вы мне мешаете, Алек. Сидите здесь, а я пойду в каминную».

Эталонные же «А» и «С» добавляют смягчающее выговор слово «пожалуй». Но эта вежливость все же затягивает фразу…

66) Здесь уже дополнительное слово придает фразе разные значения. Инспектор рассуждает:

«Ю», «Д» и «Т»: «Ни снизу, ни справа, ни слева к окну подобраться было нельзя».

«А» и «С»: «…к окну подобраться нельзя».

«Ю», «Д» и «Т» имеют в виду, что нельзя подобраться, не оставив следов, а следов не было, и именно поэтому «нельзя было подобраться». «А» и «С» же говорят о том, что нельзя подобраться в принципе, что, по-моему, маловероятно. Что мешает человеку залезть снизу в окно, например, по веревке? Или с помощью альпинистских приспособлений? Так что мне больше по душе варианты «Ю», «Д» и «Т».

69 (сокр.) Снова лишние слова в «А» и «С». У инспектора осталось всего две версии, и далее, по «Ю», «Д» и «Т»:

«Оба предположения указывают прямо на владельца дома…»

И зачем «А» и «С» добавлять «между прочим» да еще рядом со словом «прямо»?

78 (сокр.) Инспектор снова допрашивает чадо. В «А» и «С» все просто:

«…я сел напротив и сказал…»

«Ю», «Д» и «Т» совершенно зря добавляют «нее».

84) Брюн понимает, что последняя видела Олафа живым, ее губы дрожат, глаза то и дело наполняются слезами. И вот как она рассказывает о своей встрече с Олафом, по версии «А» и «С»: «Я чуть не грохнулась». Она что, не понимает, как бестактны эти слова, или нормальным языком говорить не умеет? Понимает, умеет и в «Ю», «Д» и «Т» говорит правильно: «Я едва не упала…»

103, 104) Две удачные редакторские правки. В «Д» и «Т» Глебски спрашивает девушку: «А вы уверены, что он кинулся от вас к окну?» «Ю», «А» и «С» добавляют:

«…что он кинулся от вас именно к окну?»

И снова вопрос стал более четок.

В ответе же чада есть, казалось бы, незначительная разница:

«Д»: «— Ну, как вам сказать…»

Остальные тексты: «Н-ну, как вам сказать…»

И тем не менее… Ведь последние слова инспектора были «окну», и если в ответ звучит просто «ну», то получается паразитный каламбур, и редакторы правильно от него уходят.

106) А дальше в ответе опять возникают лишние слова.

«Ю»: «…я просто в комнате ничего не видела, кроме окна…

Все ясно, и дополнительное «больше», имеющееся в остальных вариантах, совершенно ненужно.

107 (сокр.) На вопрос о посторонних шумах Брюн отвечает, что сперва слышала какие-то звуки, и далее в «Д»:

«А больше ничего».

«Т», «А» и «С» (в «Ю» этой фразы нет) напрасно добавляю «не было».

111) Снова очень маленькая редактура и интересная разница. Ошарашенный услышанным дю Барнстокр говорит инспектору, согласно «Ю», «Д» и «Т»:

«Вы, конечно, понимаете, что я понятия не имел…»

«А» и «С» чуть редактируют: «…я и понятия не имел…» и сразу превращают экспромт в отрепетированную речь. Вот толь ко в задуманной речи вряд ли опытный оратор поставил бы рядом «понимаете» и «понятия», поэтому это все-таки экспромт и правы «Ю», «Д» и «Т».

113) Глебски читает мораль старому фокуснику: «Дети растут, дю Барнстокр». А дальше по-разному. В «Д» и «Т» очень скупо:

«Все дети».

В «А» и «С» несколько формально:

107«Все дети. В том числе и дети покойников». Мне больше по душе версия «Ю»: «Все дети, даже дети покойников».

127 (сокр.) И напоследок еще маленькое слово с большими последствиями. Инспектор рассуждает:

«Ю», «Д» и «Т»: «…всегда лучше выглядеть добросовестным болваном, чем блестящим, хватающим вершки талантом».

«А» и «С»: «…чем блестящим, но хватающим вершки талантом».

Маленькое «но» превратило фразу из иронической в занудную. По мне, так пусть лучше инспектор пошутит. Позанудствовать он всегда успеет.

Двенадцатая глава содержит меньше всего вариантов. Но они и там есть.

3) Во всех вариантах от «Д» до «С» довольно забавная фраза. Луарвик один свой глаз закатил под лоб, «так что его почти не стало видно». Кого «его»: глаз или лоб? Оба ответа, по-моему, одинаково абсурдны. Поэтому лучше сказано в «Ю»:

«…так что на виду остался один белок».

13) Неточность в «Д» и «Т»: «…бурчал Мозес, вытесненный в коридор». Так как в этот момент инспектор только закрывал дверь, то лучше написано в «Ю», «А» и «С»:

«…бурчал Мозес, вытесняемый в коридор».

19) В эталонных «А» и «С» Глебски напирает на Луарвика: «Рано или поздно вам обязательно придется рассказать все». Но из контекста: «Олаф Андварафорс мертв. Его убили. Я расследую убийство. Ищу убийцу» — следует, что Глебски не давит, а нее объясняет своему собеседнику, как ребенку. Поэтому лучше более разговорный оборот, используемый в «Ю», «Д» и «Т»:

«Рано или поздно вам все равно придется рассказать все». (Несмотря на два «все» подряд.)

33) В версиях «Ю», «Д» и «Т» инспектор говорит: «Ваши ботинки еще не высохли». Но ведь на Луарвике были «модельные туфли». Поэтому «А» и «С» поправляют:

«Ваши туфли еще не высохли».

38 (сокр.) В «Ю» этой фразы нет, а в «Д» и «Т» она звучит очень странно: «…меня вдруг ослепила на мгновение дивная мысль…» «А» и «С» правильно ее редактируют:

«…меня вдруг осенила на мгновение…»

40) Луарвик торопится войти в комнату к Олафу Андварафорсу. Так торопится, что на пороге:

«А» и «С»: «Луарвик довольно чувствительно толкнул меня между лопаток».

«Ю», «Д» и «Т»: «Луарвик довольно чувствительно ткнул меня в поясницу».

В «А» и «С» Луарвик толкается рукой или плечом и явно намеренно. В «Ю», «Д» и «Т» он, о чем Стругацкие сообщают с необычной для себя скромностью, дал инспектору под зад коленом, и, скорее всего, нечаянно, из-за плохой координации. Мне больше нравится этот вариант.

41, 42) Луарвик осматривает труп и удивляет инспектора своим «профессионализмом». По «Ю» Глебски констатирует: «С совершенно равнодушным лицом он остановился над трупом». Зачем же так конкретно? Не только же в лице дело. Остальные тексты верно поправляют:

«С совершенно равнодушным видом…»

А чуть ниже «А» и «С» слишком уж сгущают краски: «Ни брезгливости, ни страха, ни благоговения — деловой осмотр». Луарвик все же не врач и не служитель морга. Поэтому более подходят варианты «Ю», «Д» и «Т»:

«…деловитый осмотр».

52) И, наконец, предпоследняя фраза главы, которая меня немного удивила. В «Ю», «Д» и «Т» она звучит так: «Во рту было такое ощущение, как будто я много часов подряд жевал сырую вату». «А» и «С» еще кровожаднее: «…жевал сырое сукно» (вата — она хотя бы мягкая).

Какой необычный опыт у господина инспектора!

Начиная с тринадцатой главы, действие постепенно разворачивается. И работы — ура! — прибавляется.

8) Зануда инспектор продолжает нудить. Особенно, в «А» и «С»: «Из кухни доносились обычные кухонные звуки…»

«Думатель будет думать», так, что ли? Пусть лучше, как в «Ю», «Д» и «Т»:

«Из кухни доносился звон кастрюль…»

18) И еще один пример на ту же тему. Глебски находит место, где лежал этот «черный пистолет», и делает вывод: «…пистолет зашвырнули сюда либо с дороги, либо из отеля». И далее в «Ю», «Д» и «Т» все просто:

«И это был хороший бросок».

В «А» и «С» инспектор снова ноет:

«И это в любом случае был хороший бросок».

За что его так?

22) А здесь, наоборот, речь Глебски от варианту к варианту более естественна. Значит, «Хинкуса надо было трясти поосновательней…» И затем:

«Ю»: «…как это умеет делать старина Згут».

«А»: «…в манере старины Згута».

«Д», «Т» и «С»: «…на манер старины Згута».

Не безнадежен еще инспектор!

26) Еще один редакторский пример диалектической триады: Теза («Ю» и «Т»): «…дела Олафа и Хинкуса связаны между собой…»

Антитеза («Д»): «…дело Олафа и Хинкуса связано между собой…»

Синтез («А» и «С»): «…дело Олафа и дело Хинкуса связаны между собой…»

«Мы диалектику учили не по Гегелю», а по Стругацким!

28) Отрывок в «Д» и «Т» (в «Ю» этих фраз нет) немного сбивчив, так как это размышления. Речь идет о Хинкусе:

«Почему его противник пользовался исключительно гуманными средствами борьбы — донос, пленение?.. Впрочем, Хинкус, видимо, наемный человек…»

Все равно длинновато, не правда ли? То ли еще будет в «А» и «С»:

«Почему его противник пользовался такими исключительно гуманными средствами борьбы, как донос и пленение?.. Впрочем, это как раз было бы нетрудно объяснить, Хинкус…»

Ну и зачем такая «железобетонная» конструкция?

30) Короче всех данная фраза в «Д» и «Т»: «Пока я жевал, он разглядывал меня…» Чуть подробнее в «А» и «С»: «Пока я торопливо жевал…» Но самая полная и самая мне понравившаяся — в «Ю»:

«Пока я жевал и глотал, он внимательно разглядывал меня…»

38) Бедный, несчастный инспектор! По «А» и «С», он рассуждает: «…как сказал какой-то писатель, потусторонний мир — это ведомство церкви, а не полиции…»

Так и выясняется, что Глебски уже Конан Дойля и его знаменитую «Собаку Баскервилей» забыл. А еще инспектор, а еще бляху надел!

Более же ранние варианты «Ю», «Д» и «Т» милосерднее к Глебски:

«…как сказал один писатель…»

То есть писателя он прекрасно знает, просто называть его сейчас не время. И не место.

39) Теперь удачное уточнение. В «Ю» сказано: «Посреди холла, весь какой-то корявый и неестественный, торчал покосившимся столбом господин Луарвик Л. Луарвик».

Если «корявый», то почему торчал «столбом»? Точнее и лучше—в остальных редакциях:

«…торчал покосившимся чучелом господин Луарвик Л. Луарвик».

40) И сразу еще одна поправка. В «Ю», «Д» и «Т» Луарвик «быстро заковылял мне навстречу и загородил дорогу». Но если двигался навстречу, то и дорогу загораживал с самого начала… Все объясняют «А» и «С»:

«…он быстро заковылял мне наперерез и загородил дорогу».

64) Инспектор предлагает подвезти Луарвика с его чемоданом (напоминаю, что машина самого Луарвика «застряла в лавине»). В «Ю» Глебски говорит просто: «У меня хорошая машина». В остальных же вариантах добавляет:

«У меня хорошая машина марки «Москвич»».

И хотя Борис Натанович несколько раз цитировал, что шведы действительно закупили партию «Москвичей» для своей полиции, но, во-первых, действие повести происходит явно не в Швеции (Олаф и Карлсон названы «соотечественниками»), во-вторых, это далеко не первый «русский след»…

70) Уговаривая инспектора продать чемодан (раз не смог получить его даром), в «Ю» Луарвик по-своему красноречив:

«— Я даю деньги, много денег. Вы не на работе, вы в отпуске. Вы нашли чемодан, я его купил. Все».

Здесь, кстати, единственный на все версии раз упоминается, что инспектор, по сути дела, узурпировал власть в отеле.

В остальных же вариантах (и это логично) нет фразы про отпуск, и Луарвик выражается гораздо наивнее:

«Вы даете мне чемодан. Никто не узнает, все довольны».

84) Маленькое, но забавное изменение. Дабы Луарвик подписал «протокол», инспектор в «Ю», «Д» и «Т» протягивает ему просто «ручку», а согласно «А» и «С» — уже «авторучку». Вот она, незримая поступь научного прогресса в массах.

91) И еще одно небольшое добавление. Глебски вспоминает все о постояльцах отеля и среди прочего, что, как утверждают «Ю», «Д» и «Т», «дю Барнстокр, орудуя вилкой, всегда отставляет мизинец…» «А» и «С» предлагают лучший вариант:

«…элегантно отставляет мизинец…»

92) Версии «Ю» и «С» здесь несколько забавны: «Во всей этой навозной куче я обнаружил только две жемчужины». А надеялся отыскать целое ожерелье? По-моему, для «навозной кучи» и одна жемчужина — истинная удача. «Д» снова впадает в пуританство, да еще допускает опечатку: «Во всей это мусорной куче я обнаружил две жемчужины». (Почему-то вспомнилось, что у великой Астрид Линдгрен тоже были заморочки с этим злосчастным словом.) Лучший же вариант предлагают «Т» и «А»:

«Во всей этой навозной куче я обнаружил две жемчужины».

93) Итак, снова события конца третьей главы. Только что прибывший в отель Олаф «стоял посередине холла и оглядывался» и далее, по «А» и «С», «словно ожидал торжественной встречи». Но инспектор здесь соображает логически, и ирония несколько неуместна. Поэтому лучше «более занудный» вариант, предложенный «Ю», «Д» и «Т»:

«…словно ожидал, что его встретят».

Действие кульминационной четырнадцатой главы поначалу течет до невозможного медленно.

6) Глебски входит в столовую и видит Кайсу. В «Д», а затем по эстафете в «Т» и «А» фраза о Кайсе сильно редуцирована: «Я поздоровался с нею и выбрал себе новое место…» И только в «Ю» и «С», первой и последней редакции, приводится полный вариант:

«Я поздоровался с нею, отнаблюдал серию ужимок, выслушал серию хихиканий и выбрал себе новое место…»

Не любят пуритане «живые человеческие чувства».

13) И еще маленький пример на ту же тему. В «Д», «Т» и дю Барнстокр просто «спросил», а в «Ю» и «С»:

«…искательно спросил дю Барнстокр».

14) В канонических вариантах «А» и «С»: «Симонэ снова гоготал было, но сразу же сделал серьезное лицо». Выражение лица физика меняется очень быстро, а слова за ним не поспевают. Лучше в «Ю», «Д» и «С»:

«Симонэ снова загоготал было и сразу сделал серьезное лицо».

21, 23 (сокр.) А теперь две шутки господина инспектора. Начинает «Ю»: «На лице хозяина имела место скорбная улыбка». Продолжают «А» и «С»: «Судя по виду господина Луарвика Луарвика, постигшая его катастрофа была чудовищной. Обе шутки (особенно вторая) в данный момент, как мне кажется, неуместны. Поэтому правильно:

«Д», «Т», «А», «С»: «Хозяин скорбно улыбался».

«Ю», «Д» и «Т»: «…Луарвика, катастрофа была чудовищной

34) Нарвавшись на резкую отповедь Хинкуса, дю Барнстокр недоумевает, а его извинения раз от разу становятся все длиннее:

«Ю»: «Я имел в виду исключительно…»

«Д» и «Т»: «Я имел в виду исключительно ваше самочувствие, не больше…»

«А» и «С»: «Я имел в виду исключительно ваше самочувствие, никак не более того…»

Я же здесь солидарен с пословицей: «Краткость — сестра таланта».

43) Обратный пример. Сневар пытается разрядить обстановку, он просто обязан быть красноречив, и поэтому эта фраза мне больше нравится в версиях «Д» и «Т»:

«С другой же стороны, нас вовсе не должно излишне нервировать то обстоятельство…»

Конечно, и «же», которое сокращает «Ю», и «излишне каковое вычеркивают «А» и «С», лишние слова. Но дабы успокоить нервы, чем больше сказано — тем лучше.

49) А теперь удачное сокращение. По «Ю»: «Луарвик Л. Луарвик меланхолично жевал лимон, откусывая от него куски вместе с кожурой». В остальных вариантах лучше:

«…откусывая от него вместе с кожурой».

53) Далее инспектор, согласно почти всем текстам заявляет:

«Теперь я с часу на час ожидаю полицейский самолет…»

С этой фразы и далее почти до окончания повести все ее герои почему-то ждут именно самолет, хотя мне непонятно, что ему делать в этой горной долине, где он явно не сможет приземлиться… И только «Ю» правильно по всему тексту пишет «вертолет». В общем, начиная отсюда, советую вместо «самолет» читать «вертолет» и баста.

Кульминация. Допрос Хинкуса. Тем не менее — пока все идет очень медленно.

66, 67) Еще одни лишние слова. В «Ю», «Д» и «Т» Хинкус отпирается:

«Никаких записок я не писал…»

А Глебски настаивает:

«Определить, что писали ее вы, ничего не стоит».

Добавленные же в «А», «С» «никому», «именно» и «написали» (вместо «писали»), по-моему, только утяжеляют диалог.

68) Согласно «Ю», «Д» и «Т»: «В зале гремела тарелками Кайса…» «А» и «С», видимо, справедливо, снижают «уровень шума»:

«В зале брякала тарелками Кайса…»

79) Допрос резко прерывается. После резкой и неожиданной атаки Хинкуса, инспектор, согласно кроткому «Д», «плашмя, физиономией, животом, коленями грохнулся об пол». «Т», «А» и «С» более откровенны: «…плашмя, мордой, животом…» Но мне больше по душе версия «Ю»:

«…плашмя, мордой, животом, коленями грянулся об пол».

Как-то звонче получается.

86) Маленькая, но забавная нестыковка. «Ю» сообщает:

«Хинкус застонал, заворочался и попытался сесть».

Однако гангстер явно лежит на боку в «позе зародыша» (скорчившись и обхватив руками голову). А значит, чтобы сесть, совершенно не нужно ворочаться, а надо лишь опереться на локоть и приложить усилие. Поэтому поправка в «Д», «Т», «А» и «С» верна:

«…и попытался встать».

Дабы встать, Хинкусу пришлось бы перевернуться с бока на живот.

87) Глебски вновь отмечает «зеленоватую физиономию» Хинкуса, но, согласно «Ю», «Д» и «Т», «теперь это объяснялось естественными причинами». Вряд ли удар Симонэ можно причислить к таковым, поэтому лучше сказано в «А» и «С»:

«…теперь это объяснялось вполне понятными причинами».

91) «Д» этот интересный эпизод попросту вычеркнула, а в остальных вариантах — разночтение. Итак, больные инспектор и бандит лечатся коньяком. Хотя… «Еще полстакана чистого выпил я сам». Как мне кажется, «чистым» можно назвать только спирт. Загадка… А вот вторая. Согласно «А» и «С»:

«Симонэ, предусмотрительно запасшийся вторым стаканом, выпил с нами за компанию».

И в чем же Симонэ предусмотрителен? Пошел за выпивкой на троих и взял только два стакана. Слишком по-русски это все… Поэтому я предпочитаю версию «Ю» и «Т»:

«Симонэ, запасшийся третьим стаканом…»

133) Типичный пример борьбы «хорошего с лучшим». Как объясняет Хинкус, Мозес-Вельзевул его запугивал, по «Ю», «Д» и «Т», «чтобы я смылся с глаз долой». Фраза интересная, но в «А» и «С» еще лучше:

«…чтобы я слинял у него с глаз долой».

141) Информация Хинкуса дошла до Глебски, и инспектор берет маленький тайм-аут. Поначалу он просто занудствует, особенно в «А» и «С»: «И все это каким-то странным образом переплеталось с реальной действительностью». Редакции «Ю», «Д» и «Т» потрудились, кажется, гораздо лучше:

«И все это как-то странно переплеталось с действительностью».

145 (сокр.) Снова интересное выражение. В «Ю» этой фразы нет, а в «Д» и «Т» Хинкус говорит просто: «Чемпион с самого начала на всякий случай подготовил серебряные пульки…» Версия «А» и «С» интереснее и информативнее:

«…подготовил серебряные бананчики…»

158) И еще один пример, как текст от версии к версии становится все лучше. Всегда бы так:

«Ю»: «Хинкус, слушая, ежился, глаза у него бегали, и, наконец, он умоляюще попросил еще глоточек».

«Д» и «Т»: «Хинкус, слушая, ежился, бегал глазами и, наконец, умоляюще…»

115«А» и «С»: «Хинкус дергался, ежился, бегал глазами…»

175 (сокр.) Великолепный пример на тему «как надо убеждать самого себя». Глебски отчаянно пытается доказать себе, что нечего верить гангстеру. Вот как это он делает в «Ю», «Т» и (с маленьким разночтением) «Д»: «…я, солидный, опытный полицейский <…> обсуждаю с помешанным бандитом…» А теперь прочтите эту же фразу в версии «А» и «С» и почувствуйте разницу:

«…я, солидный, опытный полицейский, немолодой уже человек <…> обсуждаю с полупомешанным бандитом…»

Добавилось преувеличение, что он «немолодой человек» (кстати, обычно так взрослые разговаривают с детьми), а Хинкус из «помешанного» стал «полупомешанным» — справедливость прежде всего.

176 (сокр.) Самогипноз продолжается. Инспектор оборачивается, видит хозяина и начинает накручивать себя. Проще всего он это делает, согласно «Ю»: «…я вспомнил все его намеки <…>, вспомнил его толстый указательный палец, совершающий многозначительные движения». «Д» и «Т» соблюдают меру и сокращают второе «вспомнил»: «…я вспомнил все его намеки <…>, и его толстый…» «А» и «С» добавляют точный заключительный штрих, которым Глебски сам себя завел:

«…совершающий многозначительные движения перед моим носом».

178 (сокр.) По «А» и «С» Хинкус с трудом вспоминает Луарвика: «А, это который лимон жрал…» «Ю», «Д» и «Т» точно добавляют всего одну букву:

«А, это который лимоны жрал…»

Человеку свойственно обобщать, даже если он — «полупомешанный бандит».

Допрос Хинкуса закончился, и накал текста заметно снизился.

193) Глебски и хозяин заперли Хинкуса. Далее, согласно «Ю», «Д» и «Т»:

«Потом мы прошли в контору».

«А» и «С» заменяют «прошли» на «пошли», то есть менее на более употребительное, тем более что никакого «следственного контекста» здесь уже в помине нет.

207) Через Алека инспектор передает Мозесу и компании предупреждение, что «расстреляет серебряными пулями любую сволочь», которая полезет к чемодану. А добавление к этой фразе от редакции к редакции становится все «моноблочнее» и не оставляет никаких двусмысленностей (как и хотел Глебски):

«Ю»: «Если увидите Мозеса, передайте это ему».

«Д» и «Т»: «Если увидите Мозеса, передайте все это ему».

«А» и «С»: «Если увидите Мозеса, передайте все это ему слово в слово».

Точнее «А» и «С» и быть не может.

На этом, собственно, глава и заканчивается.

Последняя и самая противоречивая глава. Напоминаю, «Ю вместо «люгер» пишет «парабеллум» или «пистолет», остальные редакции, кроме «Ю», вместо «вертолет» пишут «самолет) в «Ю» Чемпион не просто гангстер, но фашист и путчист.

12) Прислушаемся к словам великого физика и посмотрим, к чему ведут «лишние слова».

Во всех вариантах: «Вы тут как в крепости». И далее, в «Ю»: «И напрасно: никто на вас не собирается нападать». В остальных версиях добавлено «совершенно». И тут уже не знаю, что это: слово-паразит, заученная речь, отскочившая от зубов или издевка? Добавим еще, что Симонэ лжет, и в конце главы он сам и нападет на инспектора.

13) Глебски говорит, что он не знает, будут или нет нападать. Следующая реплика Симонэ в «Ю» и «Д», с одной стороны, и в «Т», «А» и «С», с другой, отличается на запятую, но как меняется ее смысл.

«Ю» и «Д»: «Да; вы ничего не знаете…»

«Т», «А» и «С»: «Да вы ничего не знаете…»

В первой редакции пусть несколько циничная, но лишь констатация факта. Во второй — явное оскорбление. И возникает естественный вопрос: ведь не Глебски что-то нужно от Симонэ, а физику от инспектора — не правда ли, странными методами он добивается своего?

16) Здесь уже «А» и «С» упускают забавную черточку. У них инспектор просто и неинтересно садится «на стул рядом с сейфом». В «Ю», «Д» и «Т» он усаживается:

верхом на стул рядом с сейфом».

То есть, как утверждают психологи, уже своей позой демонстрируя несогласие с Симонэ.

24) По «А» и «С», Симонэ так рассказывает об аварии на базе пришельцев: «что-то у них там взорвалось в аппаратуре». Здесь я полностью согласен с вариантами «Ю», «Д» и «Т», которые обошлись без слова «там». И дело даже не в том, что это «слово-паразит». Просто в словах Симонэ внезапно проскальзывает пренебрежение. А теперь прочитайте следующий абзац и подумайте, могло ли оно быть.

27 (сокр.) А теперь про лишние слова. Мысли Глебски об этой проникновенной речи Симонэ, по «А» и «С»: «…нет, слишком много все-таки сумасшедших в этом отеле. Вот вам и еще один псих». «Нет», «все-таки» и «и» — лишние слова. Правда, поначалу я думал, что инспектор так успокаивает себя, дабы не завестись. Но Глебски думает «уныло», поэтому правы версии «Ю», «Д» и «Т», где этих слов нет.

31) Симонэ вновь рассказывает о последствиях аварии на базе. В «А» и «С» она слегка отредактирована и улучшена по сравнению с «Ю», «Д» и «Т» (то есть экспромт вновь превратился в отрепетированную речь). Но меня интересует даже не это, а сама фраза:

«…все их роботы в радиусе ста километров оказались, так сказать, обесточены. Некоторые, наверное, успели подключиться».

(В «Ю», «Д» и «Т» вместо «так сказать, обесточены» сказано просто «под угрозой», а вместо «наверное» — «вероятно».)

Какая фраза! Так и возникает мысль о десятках роботах «в радиусе ста километров» от базы и, значит, сотнях — на всей Земле. То есть возможная гибель Мозеса и Луарвика ничего не решает? Иначе как объяснить тот факт, что ни один из этой армии роботов не пришел к ним на помощь?

36) Еще одно лишнее слово на устах Глебски, но это явная ирония. С помощью мистики и фантастики, полагает инспектор, можно объяснить любое преступление, и далее, по «А» и «С»:

«…и всегда это будет очень логично». Конечно, слово «очень» формально лишнее (и в «Ю», «Д» и «Т» его нет), но в нем так и сквозит ирония, значит, оно нужно.

48) Отповедь Глебски великому физику. В «Ю» вслед за грубоватым высказыванием: «Погодите, не перебивайте. Я вас не перебивал…» — следует ироничное и смягчающее грубость:

«Я вас слушал даже с интересом».

В остальных же версиях этой фразы нет, и инспектор вновь тупеет на глазах.

52) Теперь огрубляется фраза Симонэ. В «Ю» она звучит так:

«А вы, однако, порядочная дубина, инспектор Глебски».

Официальное «инспектор» смягчает ругань, поэтому в остальных вариантах, где данного слова нет, фраза становится жестче.

90) Хотя, утверждает Мозес, показываться на Земле в истинном облике для него смертельно опасно, в крайнем случае он готов на это пойти. И далее, по «Ю», «Д» и «Т»:

«Если окажется, что убедить вас совершенно невозможно, я рискну».

Фраза и так перегружена неинформативными словами, не «А» и «С» добавляют еще «иначе».

116,118 (сокр.) Глебски отчаянно пытается понять, как поступить. Наконец он переходит на формальное юридическое мышление. И здесь подробнее и понятнее он рассуждает в «Д» и «Т»:

«Юридические претензии были у меня только к Мозесам… к Мозесу».

В «Ю», «А» и «С» нет этой чисто человеческой оговорки «к Мозесам…» (Инспектор явно не привык к мысли, что госпожа Мозес — робот.)

Далее речь заходит о Луарвике. Он тоже, признает инспектор, может быть сообщником, и в «А» и «С» фраза прерывается на многозначительном «но…» «Ю», «Д» и «Т» это «но» раскрывают:

«…но на это я бы еще мог закрыть глаза…» 121) Чеканная формулировка Глебски в версиях от «Д» до «С»:

«Закон требует, чтобы я задержал этих людей впредь до выяснения обстоятельств».

«Ю» убирает слово «впредь», и фраза, к сожалению, теряет свою четкость и выразительность.

176, 177) Сцена погони. Разночтений здесь мало, но я все равно придерусь. Но сначала о них. В «А» и «С» сказано: «…билась по ветру широкая юбка госпожи Мозес». В «Ю», «Д» и «Т», на мой взгляд, лучше: «…билась на ветру…» Чуть ниже, согласно «Д»: «…старый Мозес, не останавливаясь ни на секунду, страшно и яростно работал многохвостовой плетью». «Т», «А» и «С» (в «Ю» этой фразы нет) поправляют: «…многохвостой плетью».

Однако меня, честно говоря, интересует другое. Глебски поднимался на второй этаж и шел к своей комнате, очевидно, медленно (сложно ходить быстро, когда каждое движение отдается болью во всем теле, да и спешить инспектору было некуда). То есть с момента отправки инопланетян до появления Глебски на крыше минуты три как минимум прошло, а значит, беглецы, которые «мчались быстро, сверхъестественно быстро», за это время пару-тройку километров уже пробежали. А теперь попробуйте разглядеть за три километра «бьющуюся на ветру юбку» и тем более «многохвостую плеть». «Мне бы такое зрение».

Кстати, чуть дальше вертолет опускается, а через четыре строчки поднимается уже с погибшими пришельцами на борту. Гм… У Чемпиона не так много людей, и они не профессиональные грузчики, так что погрузить четыре тела в висящий на высоте метра в два агрегат (ведь на снег вертолету не сесть и ниже опуститься опасно, в землю можно врезаться), а потом еще сесть самим — это минут пять-десять (к тому же спешить бандитам, кажется, некуда). Да и к отелю они тоже почему-то не полетели. Честно говоря, так и хочется сказать Глебски: «Померещилось тебе».

181) И, наконец, снова Симонэ, который, разъяренный, рыдает и кричит инспектору, по «Ю», просто: «Добился своего, дубина, мерзавец!» А по остальным версиям (с небольшим разночтением) гораздо страшнее:

«Добился своего, дубина, убийца!..»

Слово сказано. И это верно. Гангстеров еще поймать надо, а куда проще обвинить в убийстве человека рядом с собой. Кстати, а в чем именно виноват Глебски? Ведь Мозес получил чемодан максимум через полчаса после разговора с инспектором (что не по его воле, а против нее — это сейчас нюансы). И что решили бы лишние полчаса? Неужели кто-нибудь верит, что Олаф Андварафорс за это время все починил бы на базе? Более того, в таком случае Чемпион мог бы еще и саму базу захватить. Вам это надо? (Кстати, в этом случае бандиты уж точно не стали бы церемониться с постояльцами отеля.) Страшно это все…

И, наконец, эпилог, где расставляются все точки над «i».

3) В «Ю» инспектор произносит нейтральную фразу: «…и я иногда рассказываю ребятишкам эту историю». В остальных версиях от «Д» до «С» заменено всего одно слово:

«…и я иногда рассказываю младшенькой эту историю».

Но сколько нового мы узнаем. И о внуках Глебски (вспомним, что во время основного действия повести у него был только сын-юноша). И еще о возрасте детей, на которых рассчитана его история.

4) Пересказ инспектора «этой истории» предельно ироничен. Согласно «Ю», «Д» и «Т», ее концовка звучит так: «…пришельцы благополучно отбывают домой в своей сверкающей ракете, а банду Чемпиона благополучно захватывает подоспевшая полиция», «А» и «С» усиливают иронию:

«…отбывают домой в своей прекрасной сверкающей ракете».

И это Глебски, который не знал, кто такой Конан Дойль? Не правда ли, инспектор сильно изменился? И стал строже относиться к себе?

14 (сокр.) А теперь речь заходит о Симонэ. «Симонэ сделался тогда главным специалистом по этому вопросу. Он создавал какие-то комиссии, писал в газеты и журналы, выступал по телевидению». Это во всех вариантах. Далее в «Д», «Т», «А» и «С» (в «Ю» эта фраза очень сильно сокращена) говорится в последний раз о «великом физике»:

«Оказалось, что он и в самом деле был крупным физиком, но это нисколько ему не помогло. Ни огромный его авторитет не помог, ни прошлые заслуги. Не знаю, что о нем говорили в научных кругах, но никакой поддержки там он, по-моему, не получил».

С «великим физиком», кажется, все ясно. А с Симоном Симонэ… Господин Симонэ, что вы делаете? Вы пытаетесь форсировать контакт. А ведь: «Неподготовленный контакт может иметь и для вашего, и для нашего мира самые ужасные последствия…» Значит, сначала вы ваших любимых пришельцев, ради которых готовы отдать жизнь (и не только свою), спасаете, а потом их же пытаетесь погубить. Ваше поведение более пристало не знаменитому ученому, а заурядному карьеристу. Кстати, эта версия прекрасно объясняет ваше хамство по отношению к Глебски в предыдущей главе (ведь, когда речь шла о вашей лично свободе, вы и не думали грубить). Остановитесь, пока не поздно!

17) Рассказывая о Брюн, инспектор цитирует заметку из газеты. В «Ю» все просто: «На чествовании «присутствовала племянница юбиляра Брюнхилд Канн»». В остальных версиях добавлено:

«…очаровательная племянница юбиляра…»

И меня смущает этот эпитет. «Очарование» для меня слишком связано именно с юной непосредственностью, а Брюн уже под сорок (ведь «прошло более двадцати лет»). Женщины ее возраста бывают «красивые», «прелестные», даже «чарующие», но «очаровательная» — это двусмысленный комплимент.

24) Прощание с такой милой пуританской редактурой «Д». Глебски часто приезжает в отель, «а вечера мы проводим, как встарь, в каминной, за чашечкой черного кофе с лимоном. Увы, одной чашечки теперь хватает на весь вечер». В остальных редакциях вместо «чашечки черного кофе с лимоном», естественно, «стакан горячего портвейна со специями». Спасибо, «Д». Ты научила меня чувствовать запах спиртного за десять страниц и находить его за самыми невинными словами!

25 (сокр.) Небольшая лакуна в «Ю». Речь идет об Алеке Сневаре:

«Он, как и раньше, увлекается изобретательством и даже запатентовал новый тип ветряного двигателя. Диплом на изобретение он держит под стеклом над своим старым сейфом в старой конторе. Вечные двигатели обоих родов все еще не запущены; впрочем, дело за деталями. Насколько я понял, для того, чтобы его вечные двигатели работали действительно вечно, необходимо изобрести вечную пластмассу».

От себя могу добавить только «по секрету», что для вечного двигателя второго рода «вечная пластмасса» совершенно не нужна, и хозяин отеля так просто шутит.

26 (сокр.) Еще один пример «эволюции фразы». В «Ю» упоминание Сневара о пулемете сниженно-иронично:

«Но однажды он глухим шепотом признался мне, что держит теперь в подвале ручной пулемет — на всякий случай».

Напомним, что когда хозяин отеля говорит «глухим шепотом», то ему не стоит верить на слово.

В «Д» и «Т», пусть с небольшим разночтением, этот рассказ становится совершенно серьезным и конкретным:

«Но однажды он шепотом признался мне, что держит теперь в подвале пулемет Брена — на всякий случай».

Наконец, «А» и «С», добавив слово «постоянно» («постоянно держит теперь»), видимо, снова пытаются добавить иронии во фразу. Но «глухой шепот» «Ю», по-моему, гораздо лучше.

27 (сокр.) Глебски переходит к рассказу о себе. Начальство в «Ю» отнеслось к инспектору строже, чем в остальных вариантах:

«…а начальник управления даже выбранил меня за то, что я не отдал чемодан сразу и тем самым подвергал свидетелей излишнему риску».

В остальных редакциях конкретизирована должность «начальника» — «начальник статского управления» — и он не выбранил инспектора, а только «слегка побранил». Но меня больше интересует другое. Сразу — это когда? За чемоданом практически приходили трое: Луарвик, Симонэ и Мозес. Когда приходил Луарвик, Глебски ничего не знал еще об «излишнем риске». Симонэ просил за Мозеса (единственное, за что, по-моему, инспектора можно «слегка побранить», так это почему он вступил в ненужную перепалку с Симонэ, а не заявил «сразу»: «Вы говорите, это чемодан Мозеса. Тогда что вы, собственно, здесь делаете? Пусть Мозес за ним и приходит». Чем, кстати, дело и кончилось). Если же имеется в виду, что инспектор должен был сразу отдать чемодан Мозесу, то, как я уже объяснял, лишние полчаса почти ничего не решали. Не говоря уж о том, что неизвестно, в каком вообще случае свидетели подвергались большему риску.

35 (сокр.) В «Ю» Глебски четок и точен:

«Раз мы достигли Марса и Венеры, почему бы кому-нибудь не высадиться у нас, на Земле?»

В остальных версиях речь инспектора странновата: «Раз люди высадились на Марсе и Венере…» Глебски, что, себя человеком уже не считает? Да и прогноз не оправдался, ибо в ближайшее время мы явно ни на Марсе, ни на Венере не высадимся, а «достигли» мы этих планет еще в начале семидесятых.

42, 43 (сокр.) Наконец инспектор переходит к самому тяжелому для него вопросу. И здесь, как мне кажется, самая корявая версия «Ю» звучит точнее остальных. Ведь человек не привык исповедоваться и должен быть немного косноязычен:

«На душе у меня скверно, вот в чем дело. Никогда со мной такого не было до и никогда после: все делал правильно, чист перед богом, законом и людьми, а на душе скверно».

Дальнейшие редакции сглаживали эту фразу. Приведем последний, канонический вариант «А» и «С»:

«Совесть у меня болит, вот в чем дело. Никогда со мной такого не было: поступал правильно, чист перед Богом, законом и людьми, а совесть болит».

Впрочем, в одном с каноническими вариантами можно согласиться. Слово «Бог» здесь действительно стоит писать с большой буквы.

47) Итак, в Глебски болит совесть. Болит настолько, что, по «Ю», «Д» и «Т»: «Когда мне становится плохо, жена садится рядом и принимается утешать меня». В «А» и «С» боли даже усилены:

«Когда мне становится совсем уж плохо…»

Со времени событий «прошло уже больше двадцати лет», а у инспектора «болит совесть» и болит так, что иногда «становится совсем уж плохо»? Семь тысяч ночей за одну ночь, не слишком ли это много? Ничего не напоминает? Именно эта ассоциация Петера Глебски с Пятым Прокуратором Иудеи (святым, по меркам некоторых христианских церквей) остается в памяти читателей и формирует их отношение к главному герою повести и самой повести в целом. По-моему, самая удачная находка братьев Стругацких.

ВАРИАНТЫ КИНОСЦЕНАРИЯ

В архиве сохранились три варианта сценария.[11] Один из них публиковался во всех собраниях сочинений и в сборнике сценариев АБС. Вспомним его отличия от повести. Из двух персонажей — Мозеса и дю Барнстокра — получается один: внешность и профессия — дю Барнстокра, фамилия и сущность (инопланетянин) — Мозеса. Таким образом Брюн теряет своего дядюшку и появляется в отеле одна — после любовного разочарования. Приезжает Глебски в отель по ложному телефонному вызову, а не отдохнуть. В отеле в это время уже все, кроме Луарвика, на месте (то есть Олаф и Хинкус приехали раньше Глебски). Убрана из повествования вечеринка, действие более концентрировано: записка на столе, Глебски приглашает хозяина отеля сделать тайный обыск в номере Хинкуса, в это время случается лавина и обвал в Бутылочном Горлышке.

Второй вариант сценария, имеющийся в архиве, практически совпадает с первым и дополнен лишь современным обрамлением происходящих ранее событий.

Перед началом основного повествования:

Когда полицейский инспектор Петер Глебски вышел из кабинета начальника Мюрского управления полиции и направился по коридору к выходу, выяснилось, что все управление уже знает о его награждении. Его поминутно останавливали, хлопали по плечу, рассматривали медаль, жали ему руку, а некоторые даже обнимали. Раздавались приветственные возгласы, смех, грубоватые шутки.

— Ну, старина, у меня нет слов!.. — говорили ему.

— Петер, дружище, поздравляю тебя! — говорили ему.

— А ведь теперь ты, пожалуй, и отдел получишь, а? — говорили ему.

— Старик! Скажи мне честно, ты не зазнался? Ты еще узнаёшь меня, дружище? — говорили ему.

— А когда же будет шампанское? Такое украшение надобно обмыть, Петер! — говорили ему.

Было шумно и весело, и весело сверкала новенькая медаль, и инспектору было приятно видеть, что его на самом деле любят друзья и сослуживцы, но настоящего подъема, настоящей радости он не испытывал. Улыбка его выражала скорее смущение и растерянность. Он тоже жал руки, тоже хлопал по плечу и отшучивался, но на самом деле ему хотелось поскорее вырваться из дружеских объятий и вообще из управления.

Он почти сбежал по парадной лестнице к своему автомобилю, где, приплющив нос к стеклу, сидела его дочка, девочка лет шести.

Он сел за руль и, включая зажигание, спросил:

— А где мама?

— Мама сказала, чтобы ее не ждать и чтобы ты повез меня смотреть лебедей. Тебе дали отпуск?

— Да.

— А что это за значок у тебя? Тоже дали?

— Тоже дали.

— Красивый. А за что?

Машина выехала на главную улицу и нырнула в тоннель. И тут оказалось, что дальше проезда нет: где-то впереди образовалась пробка, и огромное стадо машин, сигналя и сверкая габаритными огнями, застряло в сизом от бензиновой гари сумраке.

— Так за что тебе дали этот значок? — допытывалась девочка.

— «За мужество и инициативу при исполнении служебного долга», — процитировал он.

— Это как?

— Ты знаешь, эта история не для маленьких девочек.

— А ты расскажи, чтобы для маленьких!

Инспектор откинулся в водительском кресле. С необычайной ясностью он вспомнил, как все это начиналось. Он ехал в этой же машине, только была зима, и вокруг был снег, много сверкающего под солнцем снега…

В середине основного повествования действие прерывалось «настоящим» (перед тем, как Лель разбудил Глебски, принеся оружие Хинкуса):

Инспектор с дочкой сидели в машине. Пробка в тоннеле все не рассасывалась.

— И он пошел спать, — сказала дочка.

— Да, я отправил его в постель. И сам лег спать. Я очень устал.

— А собачка? Ты совсем не рассказываешь про собачку…

— Сейчас будет и про собачку… Я как раз увидел ее во сне…

Еще раз прерывается действие после просьбы Брюн оживить Олафа, пусть даже он и робот:

Снова тоннель, машина, застрявшая в пробке.

— И ты его оживил? — радостно говорит девочка.

— Да, — помолчав, отвечает инспектор.

— И они улетели к себе домой на большом серебристом корабле! Да?

— Да, они улетели.

— Они всегда улетают, — удовлетворенно заключает девочка. — Я видела в кино. А дома их ждут мамы и дочки…

И в конце повествования, как бы для того чтобы подтвердить ошибку инспектора, истина высказывается его дочкой («Устами младенца…»):

Тоннель. Пробка впереди рассосалась, и инспектор трогает машину.

— Ты молодец, тебя правильно наградили, — говорит девочка.

— Конечно, правильно, — отзывается инспектор. — Я поймал опасного преступника, я не дал гангстерам сжечь отель, я вернул награбленные деньги… очень много денег…

— Нет, — возразила девочка. — Ты ничего не понял. Тебя наградили за то, что ты помог им улететь… На большом-большом серебристом корабле![12] Вот на таком…

Она показывает руками. Инспектор молчит.

Третий вариант сценария, который также присутствует в архиве, отличается и от повести, и от опубликованного сценария многими деталями, действующими лицами и финалом. Поэтому здесь он приводится полностью.

А. Стругацкий, Б. Стругацкий
УБИЙСТВО В ОТЕЛЕ «У АЛЕКА СНЕВАРА»
(к/сценарий)

Заснеженная долина, окруженная неприступными отвесными скалами. Нетронутый, ослепительно-белый снег под чистым, ослепительно-синим небом в широком кольце страшненьких, мутно-сизых иззубренных стен. И посередине долины приземистое двухэтажное строение с плоской крышей. Тишина и безлюдье.

Перед крыльцом строения останавливается маленький автомобиль. Открывается дверца, и на утоптанный снег ступает высокий человек лет сорока пяти с увесистым портфелем в руке. Это полицейский инспектор Петер Глебски, герой нашего фильма. Он захлопывает дверцу, снимает противосолнечные очки и оглядывает фасад строения. Здание уютное, старое, желтое с зеленым. Над крыльцом вывеска: «У Алека Сневара». С крыши свисают гофрированные сосульки толщиной в руку, а высокие ноздреватые сугробы по сторонам крыльца утыканы разноцветными лыжами.

Глебски поднимается на крыльцо и входит в просторный холл с низким деревянным потолком. Тускло отсвечивают лаком модные низкие столики, не очень гармонирующие с массивными, обитыми кожей широкими креслами. В глубине холла — стойка небольшого уютного бара, блеск разнокалиберных бутылок с яркими этикетками, своеобычные круглые табуретки на высоких ножках.

У стойки двое: тощее гибкое существо в джинсовом костюме, не то мальчик, не то молоденькая девушка, бледное треугольное личико наполовину скрыто огромными черными очками, на губе — прилипшая сигарета; и длинный пожилой человек в полном вечернем костюме — фрачная пара, фалды до пяток, накрахмаленная манишка, галстук бабочкой, сед; редкая прядь аккуратно зализана через лысину.

— Совершенно верно, Брюн, дитя мое, — басовито воркует пожилой. — Каждый настоящий волшебник — это всегда немного фокусник. Вопрос ведь в том, с какой стороны на это смотреть. В старину нас сжигали как волшебников, а сейчас презирают как фокусников…

— Да бросьте вы, господин Бар… дю…

— Дю Барнстокр.

— А, все равно мне вас не выговорить… Я говорю — бросьте трепаться. Вам что — лучше было бы, чтобы вас сжигали?

— Избави бог! Но что это у вас? Где вы подцепили эту гадость?

Дю Барнстокр протягивает руку и делает хватающее движение над плечом Брюн. Разжимает ладонь. На ладони шевелится огромный мохнатый паук. Брюн соскакивает с табурета пятится.

— Дурацкие шутки!

Дю Барнстокр сжимает ладонь в кулак и снова разжимает пальцы. На ладони ничего нет.

— Ерунда! — говорит Брюн и снова взбирается на табурет. — Из рукава. Хилая работа, господин дю Бан… Барб…

— Дю Барнстокр. Нет, дитя мое. Это было бы слишком элементарно. Держать в рукаве таких опасных тварей…

Брюн отдирает от губы окурок, осматривает его и тычет пепельницу на стойке.

— Вы мне лучше сигаретку сотворите… — ворчит «оно». Дю Барнстокр вздыхает, разводит руками и снова их сводит. Между пальцами у него дымится сигарета, и он с поклоном протягивает ее Брюн.

— Вот это другое дело, — говорит Брюн. Глебски подходит к ним.

— Простите, — говорит он. — Где я могу найти госпожу Сневар?

Брюн тычет рукой с сигаретой в сторону.

— Туда, — говорит «оно».

Инспектор идет в указанном направлении, откидывает портьеру, входит в полутемный коридор и толкает дверь с табличкой «КОНТОРА».

В залитой солнцем комнате — письменный стол, несколько стульев, тяжелый стальной сейф. Из-за стола навстречу Глебски поднимается миловидная женщина лет тридцати пяти в меховом жилете поверх ослепительно белой блузки, в спортивных брюках и пьексах.

— Госпожа Сневар? — осведомляется Глебски.

— Да. Чем могу служить?

— Я из Мюра. Полицейский инспектор Петер Глебски.

— Прошу садиться, — говорит госпожа Сневар и садится сама. Глебски садится по другую сторону стола.

— Итак? — говорит он.

На лице госпожи Сневар появляется выражение озадаченности.

— Простите? — говорит она.

— Что у вас тут случилось?

— У нас? Тут? Не понимаю…

— Вы — госпожа Сневар? Хозяйка этого отеля?

— Да…

— Разве не вы вызывали полицию?

— Я?! — Пораженная госпожа Сневар приподнимается со стула. Несколько секунд они смотрят друг на друга. Затем Глебски расстегивает портфель, достает телеграфный бланк и протягивает через стол.

— Значит, это не ваша телеграмма?

Госпожа Сневар читает телеграмму, затем качает головой и возвращает ее инспектору.

— Подписано моим именем, Кайса Сневар, все верно… Но я никаких телеграмм не давала. И ничего такого у нас никогда не случалось, никто не рубил лыжи топором, никто шины у автомобилей не портил…

— Та-ак… — говорит Глебски. — Телеграмма передана в Мюр по телефону от вас сегодня в час ночи. Это мы проверили. Кто мог это сделать?

— Понятия не имею… В час ночи? Сегодня? Нет, не знаю. Ночью я спала…

— В номерах телефоны есть?

— Нет. Только здесь, у меня… — Она указывает на телефон на столе. — Разумеется, есть еще таксофон в холле… Может быть, оттуда?

— Может быть… — Глебски тянется к телефону. — Вы разрешите? — Он набирает номер. — Капитан? Это Глебски. Да, я на месте. Рад сообщить, что ничего здесь такого не произошло… Да, ложный вызов… Да нет, нет, все правильно, я только что говорил с хозяйкой, она ничего не знает… Что? Да, было бы неплохо, но для этого требуется пустяк — выловить этого типа… Что? Ладно, можно попытаться, тем более что место здесь чудесное… Нет-нет, я шучу, конечно… Хорошо. Завтра к двум вернусь… А? Ага… Какая-какая настойка? Понятно. Непременно… Ладно. Привет.

Глебски вешает трубку и откидывается на спинку стула.

— Насколько я понимаю, — говорит госпожа Сневар, — кто-то из моих гостей…

— Увы! — говорит Глебски.

— Я приношу глубочайшие извинения, господин инспектор. У меня нет слов…

— И не надо, — прерывает ее инспектор добродушно. — Я, знаете ли, давно уже вышел из того возраста, когда возмущают ложные вызовы. И вообще, нет худа без добра. Я с удовольствием проведу у вас день и ночь за казенный счет. Что это у вас тут за знаменитая эдельвейсовая настойка?

— Господин инспектор! — торжественно произносит госпожа Сневар. — Отель постарается загладить свою невольную вину всеми средствами, какие только есть в его распоряжении. Начиная от эдельвейсовой настойки и кончая самым благоустроенным номером… Она встает. Глебски тоже поднимается.

— Прошу за мной, — говорит госпожа Сневар. Они проходят по коридору и выходят в холл.

У стойки бара произошли некоторые изменения. Дю Барнстокра уже нет, Брюн стоит за стойкой и отмеряет в высокий стакан прозрачную жидкость из квадратной бутылки, а на табурете перед стойкой восседает румяный красавец-гигант, этакий белокурый викинг в лыжном костюме, и еще возле стойки стоит, ссутулившись, маленький бесцветный человек в мохнатой дохе и длинноухой меховой шапке, с отечным неприятным лицом.

Госпожа Сневар берет инспектора за локоть и подводит к бару.

— Господа, — произносит она. — Позвольте представить вам нашего нового гостя…

— Петер Глебски, — говорит инспектор. Белокурый гигант, широко ухмыляясь, отзывается:

— Олаф Андварафорс, к вашим услугам.

— Хинкус… — бурчит малорослый.

— Как? — переспрашивает инспектор.

— Хинкус! — пискляво орет малорослый. — Ходатай по делам несовершеннолетних! Дадут мне наконец мою бутылку? Или так и будут весь день меня знакомить? Знакомят и знакомят, то с одним, то с другим…

— Ну-ну, нечего скандалить, приятель, — добродушно произносит Олаф Андварафорс — Извините за знакомство…

Брюн достает из-под стойки бутылку и швырком сует ее Хинкусу.

— Берите ваше пойло и скройтесь с глаз! — говорит «оно».

— Брюн! — сердито произносит госпожа Сневар.

— А чего он, на самом деле… Не умеет себя вести, так сидел бы дома, нечего по отелям разъезжать!

— Я на свои деньги разъезжаю! — вопит Хинкус — Я не позволю всякому сопляку…

Он вдруг прерывает себя и торопливо удаляется.

— Брюн, — говорит госпожа Сневар. — Ты не смеешь так разговаривать с клиентами.

— Клиент всегда прав, не так ли? — широко ухмыляясь говорит Олаф. — Даже такой очень неприятный клиент.

— Да уж, приятного в нем мало, что и говорить, — соглашается госпожа Сневар. — Но клиент действительно всегда прав Господин…

— Глебски, — торопливо подсказывает инспектор.

— Господин Глебски, позвольте представить вам дитя моего бедного покойного брата. Брюн, это господин Глебски, он нас не надолго, но если ты с ним будешь обращаться, как с господином Хинкусом, он сбежит от нас еще скорее, чем собирается сейчас. Налей господину Глебски эдельвейсовой.

— Ха! — произносит Олаф. — Приятная вещь — эдельвейсовая.

Брюн, как-то зловеще улыбаясь, наливает инспектору прозрачной жидкости. Инспектор залпом выпивает, несколько секунд стоит, замерев, с раскрытым ртом и только шевелит пальцами непроизвольно протянутой руки. Брюн, уже откровенно смеясь, наливает ему содовой воды. Глебски выпивает и отдувается, вытирая глаза.

— Да, вещь, — бормочет он. — Сильная вещь…

— Я рада, что вам понравилось, — любезно говорит госпож Сневар. — А теперь, если вы не желаете пропустить еще одну.

— Нет-нет, — поспешно говорит Глебски. — Как-нибудь потом…

— Тогда позвольте проводить вас в номер.

Глебски кивает Олафу и Брюн и вместе с госпожой Сневар начинает подниматься по лестнице на второй этаж.

— Бедное дитя в прошлом году лишилось отца, — говори госпожа Сневар. — Учится в столице в университете, сейчас них там каникулы, а горничная у меня взяла отпуск, вот я пригласила Брюн сюда — помочь мне по хозяйству. Хозяйство небольшое, но одной все-таки трудно…

— А скажите, — говорит Глебски. — Он… она… Это что — мальчик или девочка?

— Не знаю, — со вздохом отвечает госпожа Сневар. — Понимаете, у нас с братом были сложные отношения, мы почти не переписывались и после войны ни разу не виделись… И Брюн я увидела впервые всего месяц назад… У меня есть, конечно, определенные догадки на этот счет, но я…

Они вступают в коридор второго этажа. В этот момент дверь в дальнем конце коридора открывается, выходит Хинкус в своей шубе, меховой шапке и с бутылкой под мышкой. Заперев дверь на ключ, мельком взглянув в сторону госпожи Сневар и инспектора, он подходит к железной лестнице, ведущей на чердак, и принимается неуклюже подниматься по ней.

— Куда это он? — осведомляется инспектор.

— На крышу, — отвечает госпожа Сневар. — Там у нас солярий. Многим нравится полежать в шезлонгах на солнышке…

Она подходит к одной из дверей, открывает ее ключом и распахивает перед инспектором.

— Надеюсь, вам здесь понравится, господин Глебски. Глебски входит в просторный, действительно очень удобный номер, оглядывается.

— Здесь просто чудесно, — искренне говорит он.

— Ну, я очень рада. Обед у нас в три часа, а если захотите перекусить, скажите Брюн, вам приготовят бутерброды…

— Спасибо…

Госпожа Сневар, обворожительно улыбнувшись, выходит. Глебски бросает портфель на диван, подходит к окну, потягивается. И замирает, всматриваясь.

Из окна открывается чудесный вид на заснеженную равнину, но внимание инспектора привлечено другим. Солнце стоит высоко, на снегу лежит синяя тень отеля, и видна тень сидящего в шезлонге человека. Вот тень шевельнулась — появилась тень руки с бутылкой, человек на крыше основательно присосался к горлышку, затем рука с бутылкой опустилась, и тень снова застыла.

— Ай да ходатай… — бормочет Глебски.

Он смотрит на часы, задумывается на несколько секунд и выходит из номера. И остолбеневает.

Дверь номера напротив распахнута настежь, а в дверном проеме у самой притолоки, упираясь ногами в одну филенку, а спиной — в противоположную, висит молодой человек, одетый в свитер и джинсы. Поза его, при всей ее неестественности, кажется вполне непринужденной. Он глядит на Глебски сверху вниз, скалит длинные желтые зубы и отдает по-военному честь.

— Здравствуйте, — говорит Глебски, помолчав. — Вам плохо? Незнакомец мягко спрыгивает вниз и, продолжая отдавать честь, становится во фрунт.

— Честь имею, — произносит он. — Разрешите представится: капитан от кибернетики Симон Симонэ.

— Вольно, — говорит Глебски, протягивая руку. Они обмениваются рукопожатием.

— Собственно, я физик, — говорит Симонэ, — Но «от кибернетики» звучит почти так же плавно, как «от инфантерии». Капитан от кибернетики! Правда, смешно?

И он разражается ужасным рыдающим ржанием.

— Очень смешно, — серьезно соглашается Глебски. — А что вы делали наверху, капитан от кибернетики?

— Тренировался. Я ведь альпинист. Но я терпеть не могу гор… холодно, скользко, снег кругом… Так что я предпочитаю вот так.

— А на лыжах?

— Избави бог! Конечно, нет! Глебски оглядывает его.

— А лыжный костюм у вас есть?

— Конечно, есть.

— Давайте сюда. Я хочу пробежаться.

— Гм… А как вас зовут? Инспектор представляется.

— Гм… А своего костюма у вас нет?

— Есть. Только дома.

— Слушайте, господин Глебски, плюньте вы на лыжи. Пойдемте в бильярд, а?

— Вам жалко костюма, Симонэ?

— И костюма жалко тоже… он у меня новый… А главное — какое может быть сравнение: лыжи или бильярд?

— Ну, не жадничайте. Дайте мне костюм, а в бильярд мыпосле обеда. Идет?

Симонэ вздыхает.

— Ладно, заходите.

Они входят в номер Симонэ — такой же уютный, как и номер инспектора. Здесь много солнца, всюду разбросаны книги и папки с рукописями, на спинку кресла небрежно брошен красивый халат.

— Только вот где он у меня? — задумчиво произносит Симонэ, оглядывая свои владения. — Ага, в чемодане… — Он лезет под диван, выдвигает огромный чемодан со сложными кожаными лямками и принимается в нем рыться, не переставая болтать. — Мне эти ваши лыжи и горы ни к чему, мне прописан курс чувственных удовольствий. И я по мере сил и возможностей этим курсом следую. — Он снова разражается рыдающим хохотом. — Вот он. Пользуйтесь. — Он протягивает инспектору лыжный костюм.

— Спасибо, — говорит инспектор.

— А как вам нравится хозяйка? — вопрошает Симонэ, провожая инспектора до двери. — Ягодка, а? Есть в ней нечто такое… А?

— Несомненно, — говорит инспектор, раскрывая дверь.

— Так после обеда забьем?

— Несомненно.

Через несколько минут инспектор в лыжном костюме проходит через холл к выходу. Мельком он отмечает, что Брюн и Олаф по-прежнему располагаются по сторонам стойки и о чем-то вполголоса беседуют.

Инспектор становится на лыжи, несколько раз подпрыгивает, опираясь на палки, и с места кидается по целине размашистым финским шагом.

Проезд инспектора по сверкающему снежному полю под ослепительным солнцем — лицо у него радостно-возбужденное, сильно и ровно движутся длинные руки, выбрасывают палки, отталкиваются палками, сильно и ровно движутся ноги в скользящем неутомимом шаге…

…и перед мысленным взором его возникают и пропадают сцены из его будничной жизни, жизни заурядного полицейского чиновника, возникают и сменяются пейзажами, которые он видит сейчас, в этом захватывающем дух беге по снеговому простору.

Следственная камера, голая лампочка на шнуре, унылая морда подследственного, сидящего посереди помещения на грубой табуретке, сгорбившегося, небритого, нечистого…

…и сразу: сверкающий снег, синее небо, сизые скалы вдали…

Совещание в кабинете у начальства, густые клубы табачного дыма, утомленные лица коллег, раскрытые папки с «делами»…

…и сразу: сверкающий снег, синее небо, сизые скалы…

Тюремная камера, неопрятные нары, опухший тип в арестантском костюме слезливо оправдывается в чем-то, бьет себя кулаком в грудь, потрясает перед лицом грязными руками…

…и сразу: сверкающий снег, синее небо, сизые скалы…

Будничные сценки становятся всё бледнее, снежные пейзажи начинают просвечивать сквозь них, и вот уже не остается никаких будней, остается только снежный праздник, склоняющееся к закату солнце, потемневшие силуэты иззубренных скал на фоне темно-синего неба.

Усталый, мокрый, счастливый возвращается инспектор Глебски к отелю.

На крыльце, укутав плечи в шаль, стоит и смотрит на него с улыбкой госпожа Сневар.

— Что же это вы, господин Глебски, — говорит она, — загулялись, обед пропустили…

— Не заметил, как время пролетело… — виновато отзывается инспектор, снимает лыжи, втыкает их в снег и поднимается по ступенькам. — Ничего, перекушу чем-нибудь легоньким… Ужин, наверное, скоро уже…

Госпожа Сневар качает головой.

— Ну нет, не так уж и скоро… Пойдемте, я покормлю вас, что с вами поделаешь…

Они проходят через холл, начинают подниматься по лестнице.

— Дивно хорошо было… — говорит инспектор. — Словно молодость вернулась…

— Ну, не так уж вы и стары, господин Глебски…

— Нет, серьезно, так хорошо… Слава ложным вызовам!

Они идут по коридору. В коридоре пусто, откуда-то доносится музыка, резкие щелчки бильярдных шаров и рыдающее ржание Симонэ. Инспектор сокрушенно покачивает головой.

— И я совсем забыл, что обещал этому физику партию в бильярд после обеда!

— Не страшно, — говорит госпожа Сневар. — Он уговорил Олафа, это они с ним сейчас режутся… Идите переоденьтесь и приходите в столовую… Вон та дверь.

Инспектор открывает свою дверь, входит. Под ногами у него лежит сложенная вчетверо бумажка. Инспектор поднимает ее, разворачивает, читает вполголоса: — «Господина полицейского извещают, что в отеле под именем Хинкус находится опасный гангстер, маньяк и убийца, известный в преступных кругах под кличкой Филин. Он вооружен и грозит смертью одному из клиентов отеля. Примите меры»…

Инспектор переворачивает листок, снова переворачивает, перечитывает про себя. Задумывается.

— Гм… Хинкус…

Подходит к окну. Тень отеля сильно удлинилась, но можно без труда рассмотреть тень человека, неподвижно сидящего в шезлонге на крыше.

— Шутники! — презрительно произносит Глебски и начинает стягивать через голову лыжную фуфайку.

Глебски, переодевшись, входит в столовую. Это сравнительно небольшая зальца, отделанная темным деревом; посередине — овальный общий стол на дюжину персон, еще два-три столика, на двоих каждый, стоят у стен под грубоватыми бра; изрядную часть площади занимает могучий буфет, где за толстыми стеклами видна старинная посуда. Рядом с буфетом имеет место приоткрытая дверь — это оттуда доносится музыка, щелканье шаров, демонический хохот и азартные выкрики.

Госпожа Сневар входит следом за Глебски с подносом, на котором сияет кофейник и возвышается грудка бутербродов на тарелке.

— Идите сюда, господин Глебски, — зовет она и ставит поднос на один из столиков у стены. — Здесь вам будет уютно.

Глебски подходит, садится за столик. Госпожа Сневар наливает кофе.

— Не откажитесь посидеть со мной, — галантно просит Глебски.

Госпожа Сневар присаживается напротив него.

— Значит, вам понравилась наша долина… — говорит она.

— Да… очень… — отзывается Глебски рассеянно, прихлебывая кофе. — Скажите, госпожа Сневар… вы говорили кому-нибудь, что я — из полиции?

— Кажется, да… — Госпожа Сневар быстро взглядывает на него. — А что? Я неправильно сделала?

— Да нет, отчего же… А кому, можете припомнить?

— Я и сама не знаю, как получилось. Перед самым обедом, когда мы накрывали на стол, Брюн сказал, что у вас выправка, как у военного. И я, не подумавши, ответила, что вы — полицейский.

— Ага… А скажите, эта… этот… гм… бедное дитя вашего покойного брата — вы не замечали, нет ли у него склонности ко всяким шуткам?

— Не понимаю…

— Ну… Не могло ли быть так, что это он… она… гм… что это оно послало за вашей подписью ложный вызов в полицию?

Госпожа Сневар делает большие глаза.

— Ну, не думаю. Зачем это ему? И потом, вы говорите, телеграмма была послана глубокой ночью… Я, конечно, еще мало знаю Брюн, но представить себе не могу, чтобы он способен был подняться из постели в час ночи только для того, чтобы устроить такую глупую шутку… Да и спит он в смежной со мной комнате, а я, помнится, очень поздно вчера читала…

— Гм… Ну, ладно. А скажите, госпожа Сневар…

В это время в столовую входит невысокий, очень толстый старик в старомодном костюме, с большой черной сигарой в зубах. Сильно хромая, опираясь на толстенную суковатую трость с набалдашником, он идет через столовую, приближаясь к столику, за которым сидят госпожа Сневар и Глебски. Госпожа Сневар поднимается.

— Позвольте познакомить вас, — произносит она. — Господин Мозес, это господин Глебски, он приехал к нам только сегодня. Господин Глебски, позвольте представить вам господина Мозеса…

Мозес подходит к столику, останавливается и, вынув изо рта сигару, несколько секунд рассматривает инспектора.

— Ага, — произносит он сипло. — Значит, вы и есть из полиции, господин Глебски?

Глебски и госпожа Сневар переглядываются.

— А позвольте осведомиться, — говорит Глебски. — Откуда вам стало известно, что я — из полиции?

— Никаких допросов, господин Глебски, — сипит Мозес — Никаких допросов. Приятного аппетита. — Он сует в рот сигару и, усиленно ее раскуривая, удаляется и скрывается за дверью бильярдной. Госпожа Сневар растерянно глядит на Глебски, затем садится.

— Ничего страшного, — успокаивает ее Глебски. — Видимо, это Брюн… гм… сообщило ему обо мне.

— Но это невозможно, господин Глебски! С какой стати? Насколько я знаю, Брюн к нему и близко не подходил. Он вообще только с Олафом водится, бедное дитя!

— Интересно, правда? — задумчиво произносит Глебски. — У вас здесь вообще интересная компания собралась… Мозес этот… Артист дю Барнстокр… он ведь известный иллюзионист, если я не ошибаюсь… Потом сумасшедший физик…

— Да он не сумасшедший! — со смехом говорит госпожа Сневар. — Он чудак просто и скучает очень… Он у нас живет уже почти месяц.

— И наверняка бешено за вами ухаживает, а, госпожа Сневар?

— Конечно! А почему бы и нет? Одинокий, довольно интересный, совсем еще молодой… А я…

— А вы — ягодка, госпожа Сневар!

— Оставьте, пожалуйста. Давайте я вам лучше еще кофе налью…

— Благодарю вас. Вы ведь тоже, по-моему, одинокая?

— Вдова. Уже десятый год. Алек Сневар был старше меня на тридцать дет, я была еще девчонкой сопливой, мать моя здесь поварихой служила, а он уже был взрослым человеком, подпольщиков скрывал во время оккупации…

— Ого! Героическая личность был ваш покойный муж!

— О, вы еще не знаете, какие здесь дела были! Представляете, мне пять… нет, шесть лет, сидим мы с ним в подвале и ленты пулеметные набиваем, а он мне сказки рассказывает… а в углу раненые бредят… А вы, конечно, семейный?

— В некотором смысле. Тоже вдовец, но у меня двое детей. Сын и дочка. Сын уже колледж кончил…

— В столице, наверное?

— Нет, он со мной, в Мюре… Ну, спасибо большое, госпожа Сневар. Пойду взгляну, как там идет бильярдная баталия…

— Конечно, господин Глебски…

Госпожа Сневар принимается прибирать со стола, а Глебски проходит в бильярдную.

В бильярдной полно народу. Красный и взъерошенный Симонэ жадно пьет содовую. Румяный викинг Олаф, добродушно улыбаясь, собирает на бильярдном столе шары в треугольник. На подоконнике, болтая тощими в джинсах ногами восседает Брюн в стальной немецкой каске на голове. Рядом с нею, прислонившись к стене, изогнутой жердью торчит дю Барнстокр с рюмкой в руке. Поодаль от остальных в широком кресле располагается, широко раздвинув колени, старый Мозес — его великолепная трость прислонена сбоку к подлокотнику, сигара, сдвинутая в угол рта, усиленно дымит.

— Ага! — восклицает Симонэ при виде инспектора. — Явились, господин Глебски! Где вы пропадали? Как там мой костюм?

— Сохнет, — отзывается Глебски и, пройдя через бильярдную, усаживается в кресло у окна, где сидит Брюн.

— Значит, костюм пропал, — заключает Симонэ. — Кстати господа, вы знаете анекдот про лыжника, который сел на кактус?

— Трепло! — изрекает Брюн.

— Оставьте, господин Симонэ! — блеет дю Барнстокр. — За короткое время нашего знакомства вы не рассказали ни одного приличного анекдота. А при этом юном существе…

Симонэ разражается рыдающим хохотом, ставит стакан на край стола и берет кий.

— Ладно, молчу, — говорит он. — Вы подождите минутку, Глебски, я сейчас быстренько управлюсь с этим вот любителем, и тогда я возьмусь за вас,

— Это будет не так скоро, — возражает Олаф, внимательно рассматривая наклейку на своем кие. — Я теперь очень точно понял, как играют в эту игру.

— Продул без единого шара восемь партий и еще на что-то надеется! — восклицает Симонэ. — Молитесь, Олаф! Сейчас я сделаю их вас бифштекс!

Олаф подходит к столу и берет кий наизготовку.

— Бифштекс — это еда, — бесстрастно заявляет он.

— Вот я и сделаю из вас еду! Олаф поворачивает к нему голову, спрашивает озадаченно:

— Зачем? — Чтобы съесть! — гаркает Симонэ. — Сожрать с потрохами!

— Но ужин еще через два часа, — неуверенно произносит Олаф.

Глебски мельком замечает, как Мозес берет свою трость и кладет дряблую жирную ладонь на набалдашник.

— Все-таки Олаф этот — поразительный идиот, — досадливо говорит Брюн вполголоса. — Он сегодня три часа проторчал у меня в баре, и знаете, о чем мы с ним разговаривали?

— О чем, дитя мое? — осведомляется дю Барнстокр.

— О мазях для лыж…

— Бедное дитя!

— Да уж, с вами и то интереснее, господин Брл… Барн… дю…

— Дю Барнстокр.

Олаф тщательно прицеливается кием и вдруг с треском забивает шар в лузу через все поле.

— Здорово! — громко провозглашает Брюн и сдвигает шлем на затылок.

Симонэ вытаращивает глаза.

— И вам не стоит портить аппетит бифштексами, Симон, произносит Олаф, прицеливается и забивает еще один шар. — И вы вообще надавали здесь весьма много опрометчивых обещаний, Симон… — Еще один шар. — Вы не можете сделать из меня зайца… — Еще шар. — Вы не можете разукрасить меня, как бог черепаху… — Еще шар. Симонэ хватается за голову. — Бог вообще не красил черепах, они серые…

Он неторопливо идет вокруг стола и, не переставая говорить, забивает шар за шаром — тихие, аккуратные шары, и шары, стремительные, как выстрел, и шары, влетающие в лузы по каким-то фантастическим траекториям. И с каждым новым шаром лицо Симонэ все больше вытягивается, на треугольном личике Брюн все явственней проявляется злорадная усмешка, а жирная дряблая ладонь Мозеса все плотнее надавливает на набалдашник трости.

* * *

Ужин подходит к концу. За овальным столом собрались все, кроме Хинкуса. Госпожа Сневар сидит во главе стола между Мозесом и Симонэ, напротив нее, между Олафом и дю Банрстокром сидит Брюн (уже без шлема, но по-прежнему в огромных непроницаемых очках). Посередине, между Симонэ и Олафом, сидит Глебски, а место напротив него, хотя там поставлен прибор, пустует. Все веселы или, по крайней мере, оживлены, только Мозес жует в некоей мрачной рассеянности.

— Приезжает как-то один штабс-капитан в незнакомый город… — произносит Симонэ.

— Пощадите, господин Симонэ! — блеет дю Барнстокр.

— Чего там, пускай рассказывает, — вступается Брюн. — Валяйте, физик…

— Ну, останавливается он в гостинице, — продолжает Симонэ с энтузиазмом, — и велит позвать хозяина. А надо вам сказать, что у хозяина этого… — Симонэ вдруг замолкает и оглядывается. — Впрочем, пардон, — произносит он. — Я опять совершенно упустил из виду… Такие анекдоты в присутствии прекрасных дам… — Он кланяется госпоже Сневар, та смеется. — А также в присутствии дев… э-э… вообще юношества… — Он смотрит на Брюн. — Как-то… э-э…

— А, дурацкий анекдот! — говорит Брюн с пренебрежением. — «Все прекрасно, но не делится пополам…» Этот, что ли?

— Именно, дитя мое! — восклицает Симонэ и разражается хохотом. — Смешно, не правда ли?

— Старо и глупо, — решительно говорит Брюн.

— Делится пополам? — добродушно осведомляется Олаф.

— Не делится! — сердито поправляет Брюн.

— Ага, не делится… — озадаченно произносит Олаф. — А что именно не делится?

Брюн, разъярившись окончательно, раскрывает было рот для ответа, но дю Барнстокр делает неуловимое движение, и во рту Брюн оказывается румяное яблоко, от которого Брюн тут же сочно откусывает.

— Господа! — блеет дю Барнстокр. — А что вы скажете насчет небольшой партии в винт после ужина? Есть желающие?

Мозес впервые обнаруживает признак интереса к происходящему.

— В винт? — сипит он. — Недурная мысль. Я бы не отказался.

— Прекрасно! — говорит дю Барнстокр. — Я! — отзывается Олаф, ослепительно улыбаясь.

— Продуетесь, Олаф, — сердито говорит Брюн. — Не знаю, как там господин Мозес, но он, видно, за себя постоит, а вас этот дю…

— Барнстокр, — подсказывает дю Барнстокр.

— Вас он обдерет как липку.

— Меня нельзя ободрать как липку, — серьезно говорит Олаф.

— Итак, — произносит дю Барнстокр, — трое есть. Кто-нибудь еще?

— Только недолго, — сипит Мозес — Час-полтора. У меня режим.

— Конечно, конечно… Где соберемся?

— Можно прямо здесь, в столовой, — говорит госпожа Сневар. — Если угодно, я подам сюда вам из бара освежающего… А господин Хинкус, между прочим, и к ужину не спустился. Брюн, может быть, он просто забыл?

— А! — с отвращением говорит Брюн. — Ему двадцать раз было говорено. Объявил, что с крыши не сойдет, и точка… Ну, пришлось мне плюнуть и уйти…

— Нет, так нельзя, — говорит госпожа Сневар, поднимаясь. — Я все-таки пойду и попробую…

Глебски вскакивает.

— Позвольте мне, — предлагает он. — Я его приведу.

— Если вы так любезны…

Глебски выходит, поднимается по железной лестнице, толкает грубую деревянную дверь и оказывается в низком круглом павильончике, сплошь застекленном, с узкими скамейками вдоль стен. Фанерная дверь, ведущая на крышу, закрыта. Глебски тянет за ручку, слышится раздирающий скрип несмазанных петель. Дверь отворяется, и Глебски видит Хинкуса.

Лицо Хинкуса ужасно: сине-багровое в свете заходящего солнца, застывшее, с перекошенным ртом, с выкатившимися глазами. Левой рукой он придерживает на колене бутылку, правая засунута глубоко за отворот шубы.

— Это я, — осторожно произносит Глебски. — Я вас испугал? Хинкус делает судорожное глотательное движение, затем отвечает:

— Я тут задремал… Сон какой-то поганый…

Глебски озирается. Плоская крыша покрыта толстым слоем снега. Снег вокруг павильончика утоптан, а дальше, к шезлонгу, на котором сидит Хинкус, ведет тропинка. И отсюда, крыши, вся долина видна, как на ладони, — тихая и розовая в свете заката.

— Идите поешьте, — говорит Глебски. — Ужин кончается.

— Пусть кончается… — бормочет Хинкус — Мне эти ваш ужины ни к чему…

Глебски выдыхает клуб пара, поеживается и оглядывает небо. Напротив зарева заката в темном небе встает из-за скалистого хребта яркая полная луна.

— Тихая ночь будет, — говорит Глебски. — Ясная.

— И хорошо, что ясная… — бормочет Хинкус. Кашляет. — Туберкулез у меня, — жалуется он. — Мне свежий воздух прописан. Круглые сутки. Все врачи говорят. И еще мясо черномясой курицы… А вы мне с ужином своим… а там у вас накурено, дышать нечем…

Хинкус замолчал, прислушиваясь. Кто-то еще поднимается по железной лестнице. Пронзительно скрипит фанерная дверь павильончика.

— Видите, еще кто-то… — начинает Глебски и осекается. Лицо Хинкуса снова стало похоже на уродливую маску — рот перекосился, на посиневших щеках выступили капли пота. Дверь павильончика открывается, и на пороге появляется госпожа Сневар.

— Господа! — говорит она с обворожительной улыбкой. — Господин Хинкус! Ну что такое даже такая прекрасная, но холодная погода по сравнению с прекрасной и горячей пуляркой?

Глебски пристально смотрит на Хинкуса. Тот совсем ушел в воротник своей огромной шубы, только глаза поблескивают как у тарантула в норке.

— Господин Хинкус! — продолжает хозяйка. — Пулярка изнемогает в собственном соку! Пойдемте же! А потом опять сюда вернетесь…

— Хватит! — визгливо орет Хинкус — Провалитесь вы с вашими пулярками! Ничего не желаю! За свои деньги буду иметь что желаю, и не ваше это дело! Понятно? Всё!

— Но, господин Хинкус… — начинает несколько испуганно хозяйка.

— Всё! Всё! Всё! — истерически кричит Хинкус — Понятно? Всё!

Глебски берет хозяйку под руку.

— Пойдемте, госпожа Сневар, — говорит он негромко. — Пойдемте…

Они спускаются по железной лестнице — впереди Глебски, за ним хозяйка. Когда она сходит с последней ступеньки, Глебски подхватывает ее и слегка прижимает к себе. Она освобождается.

— Вот видите… — произносит она, не глядя на него. — Вот он какой…

— Да, не без странностей…

Они стоят у подножья железной лестницы. Глебски оглядывается. В коридоре пусто. Со стороны столовой доносится тихая музыка.

— У меня к вам просьба, госпожа Сневар, — говорит Глебски.

— Да?

— Я бы хотел взглянуть, что делается в номере у этого Хинкуса.

Глаза хозяйки расширяются.

— Вы думаете, что он…

— Ничего такого я не думаю, — нетерпеливо говорит Глебски. — Проводите меня. И откройте.

Роясь на ходу в кармане мехового жилета, госпожа Сневар идет в противоположный от столовой конец коридора. Глебски следует за нею. У последней двери она останавливается, молча отпирает дверь и пропускает в номер инспектора. Тот говорит:

— Входите тоже. Вы будете свидетелем.

Вид у номера нежилой, кровать не смята, пепельница пуста и чиста. Посередине на полу стоят два баула. Инспектор, присев над ними на корточки, достает из кармана пилочку для ногтей.

— Подойдите ближе, — бросает он госпоже Сневар.

Та подходит. Глебски открывает один из баулов. Баул набит рваным тряпьем, старыми газетами и мятыми журналами.

— Что это? — шепчет хозяйка.

— Это называется «фальшивый багаж», — отзывается Глебски. Он раскрывает второй баул. Это тоже фальшивый багаж, но поверх тряпья лежат две больших обоймы для автоматического пистолета.

— Значит, вызов все-таки был не совсем ложный… — дрожащим голосом произносит хозяйка.

Глебски выщелкивает из одной обоймы несколько патронов себе на ладонь. Вглядывается.

— Что за черт… — бормочет он. Хозяйка наклоняется через его плечо.

— Похоже… Пули-то здесь серебряные!

— Д-да… — говорит Глебски. Он заталкивает патроны обратно в обойму, кладет обойму вбаул и вдруг с невнятным восклицанием извлекает из баула плоскую картонную коробку. Открывает коробку. Там, тщательно упакованные в вату, лежат несколько ампул с желтоватой жидкостью и небольшой шприц для подкожного вспрыскивания.

— Он еще и наркоман вдобавок… — с отвращением бормочет Глебски. — Морфинист, наверное…

— Разве наркоманы пьют? — наивно осведомляется хозяйка.

— Бывает, — отзывается Глебски.

Он кладет всё на место, запирает баулы и, взяв хозяйку под локоть, молча ведет к двери.

Они идут по коридору по направлению к столовой.

— Когда Хинкус прибыл сюда? — спрашивает Глебски.

— Позавчера, около полуночи…

— А кто приехал до него?

— В тот же день сначала приехал господин Мозес… перед самым ужином, а затем, почти сразу после ужина, прибыл господин дю Барнстокр.

— А за день до этого?

— Никто не приезжал. Господин Симонэ приехал около месяца назад, вот и всё.

— А кто-нибудь уезжал?

— Неделю… нет, восемь дней назад уехали две пары, они тоже пробыли здесь по месяцу примерно…

— Так… Госпожа Сневар останавливается.

— Господин Глебски, мне страшно, — говорит она еле слышно.

— Вот тебе и на! — фальшиво-удивленным тоном восклицает Глебски. — Это вам-то, участнице Сопротивления…

— Ничего такого я не боялась и не боюсь! — произносит госпожа Сневар почти с гневом и притопывает каблучком. — Но вы же сами видели — серебряные пули!

— Что — серебряные пули?

Хозяйка не успевает ответить. Дверь столовой распахивается, и в коридор выходят сразу Олаф, Брюн и Симонэ.

— А! Вот они где! — восклицает Симонэ. — Где вы пропадали?

— Уговаривали Хинкуса, — отвечает Глебски. — Что нового?

— Олаф проигрался! — говорит Симонэ и разражается ржанием.

— Да, — серьезно подтверждает Олаф. — Я проиграл все свои деньги, которые были при мне, но в номере у меня есть еще… Я их сейчас возьму и продолжу игру.

Олаф делает неожиданный жест — мимолетно гладит Брюн по плечу — и уходит по коридору.

— Брюн, — немного резко говорит госпожа Сневар, — на твоем месте я бы давно спустилась в бар.

— Какие вы все скучные, тетка! — с сердцем огрызается Брюн. — Вот и этот физик-анекдотчик пристал, как банный лист… Иду, иду, не расстраивайтесь!

— В столовой прибрано?

— Прибрано, о прекраснейшая из хозяек отелей! — восклицает Симонэ. — Брюн руково… руководи… ло, а мы с Олафом моментально все почистили и вылизали! Так что мы все можем со спокойной совестью пойти и промочить глотки…

— Но мне надо бы… — нерешительно говорит хозяйка, однако Симонэ уже завладел ее рукой и деликатно подталкивает вслед за удаляющейся Брюн.

В баре они рассаживаются на высоких табуретках. Брюн, недовольно сжав губы, наливает им спиртное.

— Брюн, дитя мое, — взывает Симонэ. — Снимите ваши ужасные очки, ради бога!

— Зачем? — отзывается Брюн.

— Мне очень хотелось бы понять — мальчик вы или девочка?

— Идите вы — знаете куда? Лучше бы рассказали что-нибудь…

— А! — говорит Симонэ. — Мне не до рассказов. Во-первых, мои рассказы не для юношества, а во-вторых… Слушайте, Глебски! Так у нас не пойдет! Мало того, что вы лишили меня совершенно нового костюма, не хватало мне еще конкурента в виде престарелого чиновника! Что это вы липнете к госпоже Сневар?

— Господин Симонэ, прекратите, — говорит хозяйка.

— Ни за что! Слушайте, Глебски! У вас есть собачка?

— Есть, — отзывается Глебски.

— Ну, вот. Гуляйте со своей собачкой и не отбивайте у меня…

— Симонэ, думайте, что говорите! — сердито говорит Глебски.

— Виноват. Но учтите, что я четыре года без отпуска, и врачи прописали мне курс чувственных удовольствий…

— Тетка, — говорит Брюн. — Дай ему по морде.

— Действительно, господин Симонэ… — говорит хозяйка.

— Ну-ну, тихо, — произносит Глебски. — Госпожа Сневар, есть вопрос. Что вы имеете против серебряных пуль?

Воцаряется молчание. Брюн и Симонэ с недоумением смотрят на Глебски, затем переводят взгляды на госпожу. Сневар.

— Это мне Алек рассказывал, — ровным голосом отвечает госпожа Сневар. — Он много бродяжничал, он знает… Оружие заряжают серебряными пулями, когда собираются стрелять по призракам.[13] Вурдалака не убьешь обычной пулей. И вервольфа… и жабью королеву… и японского лиса кицунэ… Вы уж извините, господин Глебски, но так мне говорил покойный Алек.

— Что за чушь, тетка? — морщась, осведомляется Брюн. — Какие такие серебряные пули?

— А я вспомнил, — объявляет Симонэ. — Действительно, знаменитого вурдалака Дракулу расстреляли именно серебряными пулями. А что, у нас завелись вурдалаки?

— Нет, — говорит Глебски. — Но у нас завелись серебряные пули.

Слышатся голоса, и по лестнице спускаются рука об руку Мозес и дю Барнстокр. Мозес спускается с трудом, опираясь на трость и переставляя ноги со ступеньки на ступеньку.[14]

— Вам не следовало выявлять масть, господин Мозес! — говорит дю Барнстокр. — Вы слишком рано ее выявили…

— Закончили, слава богу, — произносит Брюн.

— Надо пойти прибрать, — произносит хозяйка и взбегает по лестнице.

— Ну, как? — осведомляется Симонэ. Дю Барнстокр взмахивает рукой.

— Дорогой Симонэ! — восклицает он. — Я отмстил за ваше бильярдное поражение! Победа, слава, богатство! Таков всегдашний удел дю Барнстокров! А сейчас я выпью за свою победу… Вы не желаете, господин Мозес?

Мозес, с неизменной сигарой в зубах, отрицательно трясет головой и проходит через холл к двери, закрытой портьерой.

— Куда это он? — с любопытством спрашивает Глебски.

— Там номер люкс, — механически отзывается Брюн. Затем осклабляется. — Для богатых клиентов, три комнаты и прочее, не для вас, господин…

— Глебски, — поспешно говорит инспектор.

— Рюмку кюрасо, Брюн, дитя мое, — произносит дю Барнстокр, — и я пойду спать.

Брюн наливает рюмку, оглядывает Глебски и Симонэ и говорит:

— Ну, вот что, господа. Бар закрывается. Если хотите чего, говорите, я ухожу…

— Бутылочку бренди, очаровательн… э-э… если можно, — говорит Симонэ.

— Благодарю, дитя мое, — произносит дю Барнстокр и уходит к лестнице.

Брюн достает из-под стойки бутылку, швырком подает Симонэ и, заперев кассовый ящик, молча уходит за дю Барнстокром.

Симонэ берет бутылку, смотрит на свет.

— Вы еще не хотите спать, Глебски? — осведомляется он.

— Да нет, я еще посидел бы…

— Тогда передвинемся за столик. Возьмите рюмки… Они усаживаются за столик в глубине холла.

— Значит, Олафа ободрали, — говорит Симонэ, наполняя рюмки. — Бедняга… Впрочем, хитрец. Как он притворялся, что не умеет катать шары! Классически! А потом, когда ставки поднялись до предела… и я сам, дурак, их поднял… он раскрылся! Вы видели, Глебски?

— Видел. Он вам не дал ни одного удара сделать…

— Да. А теперь мои денежки в кармане этого фокусника… Ну, не обидно ли?

Глебски задумчиво поднимает к губам рюмку, и в этот момент пол вздрагивает, жалобно звякают оконные стекла и бутылки в баре, и слышится отдаленный мощный гул.

— Ого! — говорит Симонэ. — А ведь это обвал в горах. И недалеко!

Грохот затихает, и где-то наверху громко хлопает дверь.

— Здесь часто это бывает? — осведомляется Глебски.

— Два раза за месяц, что я здесь, — отвечает Симонэ. — Это уже третий…

По лестнице, стуча каблуками, сбегает Брюн.

— Дитя мое! — взывает Симонэ. — Присоединитесь! По рюмочке!

— Идите вы к черту! — зло откликается Брюн и исчезает за портьерой, где находится контора, в которую заходил давеча Глебски.

— Невоспитанное существо, — замечает Симонэ.

— А чего вы к нему… к ней пристаете? — лениво говорит Глебски.

— Никак не могу понять: она это или он? — говорит Симонэ.

— Это имеет значение?

— В известном смысле — да.

— В смысле чувственных удовольствий?

Симонэ разражается своеобычным ржанием. По лестнице озабоченно спускается госпожа Сневар. Она проходит за портьеру — видимо, в контору.

— А вы что, — говорит Глебски, — действительно ухлестываете за хозяйкой?

— Разумеется. Какой же уважающий себя физик отказался бы…

— Ваше дело швах, Симонэ, — говорит Глебски.

— Почему это?

— У вас никаких шансов.

— Это почему же?.. А-а! Ну, господин Глебски, вы — ходок! Уже успели? Я, можно сказать, тружусь месяц…

Портьера распахивается, выходит очень озабоченная госпожа Сневар. Она оглядывает холл, замечает Симонэ и Глебски, идет к ним.

— Несчастье, господа, — говорит она и садится. Симонэ немедленно придвигает к ней рюмку. — Связи с городом нет. Это значит, что обвалом засыпало дорогу и забило ущелье. Нас откопают не раньше, чем через неделю…

— Рация у вас есть? — осведомляется Глебски.

— Нет.

— Превосходно! — восклицает Симонэ. — Необитаемый остров!

— Так-то оно так… — неуверенно говорит Глебски.

— Не беспокойтесь, — быстро говорит хозяйка. — Связи нет, но все остальное есть в избытке. Продукты, напитки…

— А если захотим разнообразить меню, — подхватывает Симонэ, — бросим жребий… Нет! Съедим этого… как его… Хинкуса! А?

Он снова разражается ржанием. Глебски напряженно думает. Хозяйка пристально смотрит на него.

И в эту минуту на лестнице появляется дю Барнстокр. Он в роскошном халате, расшитом золотом, лицо у него смущенное и растерянное, он спускается по ступенькам, зябко потирая руки.

— Я прошу прощения, господа, — растерянно блеет он. — Видите ли, меня разбудило странное сотрясение, и потом хлопнула…

— Обвал в горах, господин дю Барнстокр, — говорит хозяйка.

— Ступайте сюда, волшебник! — весело кричит Симонэ. — Здесь, правда, не кюрасо, а всего лишь бренди…

— Нет-нет, господа, — говорит дю Барнстокр. — Я хотел только сказать… Может быть, это чепуха… Но видите ли, когда все затряслось, и хлопнула чья-то дверь, я как-то встревожился, вышел в коридор…

Глебски порывисто поднимается с места.

— Ну? — говорит он. — Что?

— Я не знаю, — бормочет дю Барнстокр. — Конечно, может быть, это чепуха… но из-под двери номера десятого так дует…

— Десятого? — Глебски поворачивается к хозяйке. — Там кто?

— Господин Андварафорс… — опережает хозяйку дю Барнстокр. — Я постучал к нему… Дверь заперта, изнутри причем… и он не отзывается…

— Ну и что? — глупо спрашивает Симонэ.

— Ключ! — бросает Глебски хозяйке. — Черт… Неужели…

Госпожа Сневар протягивает Глебски ключ.

— Я просто подумал… — бормочет дю Барнстокр. — Это сотрясение и… возможно, несчастье…

Глебски хватает ключ и устремляется мимо дю Барнстокра вверх по лестнице. Все следуют за ним.

У двери номера десятого Глебски принимается возиться, освобождая замочную скважину от ключа, торчащего изнутри. Госпожа Сневар, Симонэ и дю Барнстокр стоят у него за спиной.

— Какого черта, Глебски! — ворчит Симонэ. — Вы уверены, что имеете право…

— Заткнитесь, — цедит Глебски сквозь зубы. — Я из полиции…

Симонэ и дю Барнстокр с мистическим ужасом взглядывают на госпожу Сневар. Та только молча кивает.

Освободив путь для своего ключа, Глебски отпирает и распахивает дверь. Прямо у порога лежит ничком человек. Света в номере нет, и видны только его гигантские подошвы.

Глебски зажигает свет. Все ахают. Перед ними лежит Олаф Андварафорс. Он явно и безнадежно мертв. Руки его вытянуты и лежат на небольшом чемоданчике. Окно настежь распахнуто, покрывало на постели смято.

— Боже мой… — бормочет дю Барнстокр.

— Что с ним? — дрожащим голосом спрашивает хозяйка.

— Мертв, — отзывается Глебски. — Возможно, задушен. Или… — Он наклоняется и ощупывает тело. — Не знаю… Всем оставаться в коридоре! Не сметь входить!

Он перешагивает через тело, обходит комнату и выглядывает в окно. На карнизах лежит нетронутый снег, внизу под окном не видно никаких следов. Недлинная тень отеля лежит на снегу от лунного света, и отчетливо видна тень человека, сидящего на крыше.

— Так, — говорит Глебски. — Стоять у порога и не двигаться, слышите? Я сейчас…

Он выскакивает в коридор, подбегает к железной лестнице и карабкается вверх. В павильончике рывком распахивает фанерную дверь.

Все залито лунным светом. Хинкус сидит в прежней позе, нахохлившись, уйдя головой в воротник, сунув руки в рукава.

— Хинкус! — гаркает Глебски.

Хинкус не шевелится. Глебски подбегает к нему, хватает за плечо, трясет. Хинкус как-то странно оседает и валится набок.

— Хинкус! — растерянно повторяет Глебски, непроизвольно подхватывая его.

Шуба раскрывается, из нее вываливаются комья снега, падает меховая шапка. Хинкуса нет, есть только снежное чучело, облаченное в шубу и шапку Хинкуса. Глебски хватает горсть снега, яростно растирает лицо и озирается. На крыше множество следов — то ли здесь боролись, то ли собирали снег для чучела.

Глебски с нарочитой неторопливостью спускается в коридор и идет к группке людей, тесно сжавшейся у распахнутых дверей в номер умершего Олафа Андварафорса.

— Так, — говорит он. — У кого есть оружие?

Симонэ пожимает плечами. Дю Барнстокр разводит руки.

— Оружие есть, — чуть помедлив, говорит госпожа Сневар.

— Револьвер?

— И револьвер, — произносит она, чуть усмехаясь, — и кое-что посерьезней, если понадобится…

— Госпожа Сневар, — нетерпеливо говорит Глебски. — Возьмите револьвер и сядьте в холле… Есть еще выходы из отеля, кроме как через холл?

— Есть через кухню, но там дверь заперта.

— Сядьте в холле с револьвером. Если кто-нибудь попытается выйти, задержите. В случае надобности стреляйте.

— Господи! — бормочет дю Барнстокр.

— Вы, господин дю Барнстокр, ступайте в свой номер, запритесь и никого не впускайте. Откликайтесь только на мой голос. Понятно?

— Понятно, — одними губами шепчет дю Барнстокр.

Госпожа Сневар круто поворачивается и уходит. Дю Барнстокр открывает дверь на противоположной стороне коридора, скрывается за нею и щелкает ключом.

— Остаюсь один я, — говорит Симонэ.

— Правильно. Помогите мне.

Вдвоем они входят в номер Олафа. Глебски внимательно осматривает труп.

— Помогите перевернуть, — говорит он.

Вместе с Симонэ они переворачивают труп на спину. Симонэ издает невнятное восклицание. Под трупом обнаруживается огромный черный автоматический пистолет. Глебски берет пистолет, вынимает обойму и выщелкивает на ладонь патрон.

— Правильно, — бормочет он. — То же самое. Серебряные пули.

— Что за бред? — раздраженно говорит Симонэ. — Что вы прицепились к этими серебряным пулям? В чем дело?

Глебски серьезно смотрит на него.

— Вы же слышали, что говорила госпожа Сневар, — говорит он. — Серебряными пулями убивают вурдалаков.

Симонэ молча машет рукой и вытирает ладонью пот со лба. Глебски засовывает патрон обратно в обойму, вставляет обойму в рукоять пистолета и прячет пистолет в карман. Затем наклоняется и внимательно осматривает труп «с лица».

— Никаких ранений, — говорит он, выпрямляясь. — Что скажете, Симонэ?

— Он весь как каменный, — неохотно бормочет Симонэ. — Словно его всего судорогой свело… Надо же! Всего два часа назад играл в карты…

— А еще раньше выиграл у вас на бильярде…

— Дурная шутка, Глебски, — неприязненно ворчит Симонэ. — И потом, я все это время пил с вами в баре…

— Да, я пошутил, извините… — рассеянно произносит Глебски, оглядывая комнату.

— Как же все-таки он умер? — говорит Симонэ. — Ранений нет… знаков на теле никаких… Может быть, ему незаметно впрыснули яд? Знаете, шприцем… Подкрались и впрыснули… Такое ведь бывает…

Глебски молча смотрит на него, затем на труп. Перед его мысленным взглядом встает коробочка, выстланная ватой, шприц, ампулы с желтоватой жидкостью.

— Да, бывает, — говорит он. — Ну-ка, посмотрим, что у него в этом чемоданчике…

Он берет чемоданчик, кладет на стол и раскрывает. В чемоданчике, занимая весь его объем, помещается какой-то прибор — черная металлическая коробка с шероховатой поверхностью, какие-то разноцветные кнопки, стеклянные окошечки, никелированные верньеры.

— Видно, это по вашей части, господин физик, — говорит Глебски. — Ну-ка, взгляните, что это, по-вашему?

Симонэ быстро оглядывает прибор, осторожно извлекает его из чемодана и, посвистывая сквозь зубы, принимается рассматривать его со всех сторон. Затем он взвешивает его на руках и так же осторожно вкладывает его обратно в чемоданчик.

— Не моя область, — говорит он. — Судя по тому, как это компактно и добротно сделано, это либо военное, либо космическое… Даже догадаться не могу. И у кого, надо же! У Олафа! У этакой дубины… Впрочем, пардон… Я, конечно, могу понажимать клавиши и покрутить ручки, но предупреждаю — это весьма нездоровое занятие…

— Не надо, — говорит Глебски и закрывает чемодан. — Закройте окно и пошли…

Симонэ тщательно закрывает окно. Они выходят. Глебски с чемоданчиком в руке сбегает первым по лестнице в холл. Там, у столика рядом с входной дверью, сидит госпожа Сневар. На столике перед нею лежит немецкая армейская винтовка, ствол ее направлен на лестницу. Глебски подходит к хозяйке,

— Госпожа Сневар, — говорит он. — У вас, если не ошибаюсь, в конторе есть сейф…

— Есть… — отзывается госпожа Сневар, поднимаясь.

— Дайте ключ от сейфа.

Госпожа Сневар сует руку в карман безрукавки, молча протягивает инспектору ключ, Симонэ ворчит:

— Что-то вы много на себя берете, господин полицейский…

— Это не ваше дело, господин Симонэ! — резко обрывает его госпожа Сневар.

— Нет, почему же… — говорит Глебски. — Понимаете, Симонэ, я приехал сюда по вызову… меня послали, потому что подвернулся начальству под руку. А на самом деле — я простор чиновник, моя специальность — подлоги и хищения. Я никогда не имел дела с такими происшествиями, как убийство, насилие… И я буду вам очень благодарен, если вы, господин Симонэ, будете всюду сопровождать меня и наблюдать за моимповедением, чтобы потом, в случае надобности, показать в должных инстанциях…

— А, да провалитесь вы! — раздраженно говорит Симонэ. — Я ведь понимаю в этих делах еще меньше…

— Но вы не отказываетесь?

— Конечно, нет. Как добрый гражданин республики и все такое прочее… Куда теперь? В контору?

Глебски берет руку госпожи Сневар и, наклонившись, целует ее.

— Извините, — говорит он. — Да, Симонэ. В контору. Они проходят через дверь, закрытую портьерой, по темному коридору и входят в контору. Глебски открывает ключом дверцу сейфа, ставит на полку чемоданчик покойного Олафа изахлопывает дверцу.

— Вот так, — произносит он, — А теперь, раз уж вы согласились быть моим свидетелем… вы еще не раздумали, Симонэ?

— Я буду следить за вами во все глаза.

— Тогда пошли. Посмотрим, что делается в этом богоспасаемом доме и немножко подумаем. Они выходят в холл, поднимаются по лестнице, идут по коридору и останавливаются перед дверью в номер Хинкуса.

— Держитесь позади меня… — вполголоса произносит Глебски и толкает дверь.

Дверь открывается. Глебски зажигает свет. Ничего не изменилось в помещении с тех пор, как Глебски приходил сюда с госпожой Сневар. По-прежнему нежилой вид, по-прежнему стоят на полу посередине два закрытых баула. Глебски, пользуясь пилкой для ногтей, открывает один из них. Симонэ, увидев пистолетные обоймы, тихо присвистывает. Инспектор, все так же молча, берет картонную коробку и раскрывает ее. При виде шприца и ампул Симонэ присвистывает второй раз. Затем протягивает руку, берет одну из ампул и осматривает.

— Ну? — спрашивает Глебски.

— По-моему… — неуверенно говорит Симонэ — Знаете, Глебски, это никакой не яд. Конечно, поручиться я не могу, я не аптекарь, но случайно я видел точно такие же ампулы… Это морфий.

Глебски кивает и, положив коробочку на место, закрывает баул.

— Пошли ко мне, — говорит он. — Надобно подумать, пораскинуть мозгами, Симонэ.

Они выходят в коридор и идут к номеру Глебски.

— Странно все это, — задумчиво говорит Симонэ. — Ведь это были обоймы к тому пистолету?

— Ага, — отзывается Глебски. — И тоже с серебряными пулями.

— Значит, пистолет принадлежал Хинкусу?

— Похоже на то…

Инспектор отпирает дверь своего номера, пропускает вперед Симонэ и входит следом за ним. Зажигает свет. И сейчас же оба замирают на месте. Где-то, совсем рядом, раздается мягкий стук, кто-то возится и сопит.

Глебски выхватывает пистолет, отпихивает Симонэ в угол и бросается в ванную. Симонэ бросается за ним. Щелчок выключателя…

В ванне, в страшно неудобной позе, обмотанный веревками и с кляпом во рту, лежит, скорчившись в три погибели, гангстер и ходатай по делам несовершеннолетних Хинкус и таращит на Глебски и Симонэ слезящиеся мученические глаза.

Глебски с Симонэ вытаскивают его из ванны, переносят в комнату, и Глебски вырывает у него изо рта кляп.

— Что это значит? — рявкает он.

В ответ на это Хинкус принимается кашлять. Он кашляет долго, с надрывом, с сопением, а тем временем Глебски и Симонэ торопливо освобождают его от веревок. Бормоча ругательства, Хинкус ощупывает шею, запястья, бока.

— Кто это вас? — опрашивает Глебски.

— Почем я знаю? — плаксиво отзывается Хинкус. Задремал я… там, на крыше… Вдруг схватили, скрутили… я и охнуть не успел… — Он поднимает левую руку и отгибает рукав. — А, черт… Часы раздавил, сволочь… Сколько сейчас, не скажете?

— Около одиннадцати.

— Около оди… — Хинкус вскакивает, озирается. — А где… Послушайте, это же не мой номер!

— Да, это мой номер, — говорит Глебски.

— Понятно… Ладно, пойду я тогда… Глебски легким толчком усаживает его снова.

— Нет, Хинкус. Погодите, Сначала несколько вопросов.

— Подите вы! — визжит Хинкус — Сначала чуть не убили, теперь с вопросами какими-то лезут… Пустите меня!

Он опять пытается встать, но Глебски прочно держит его за плечо.

— Сидите, Хинкус! — рычит он — Сидите, вам говорят!

— Да кто вы такой, чтобы мной распоряжаться? — визжит Хинкус.

— Господин Глебски — полицейский инспектор, — веско произносит Симонэ. — Не валяйте дурака, Хинкус.

Несколько секунд длится молчание. Хинкус, приоткрыв рот, с ужасом смотрит на Глебски.

— А я… — бормочет он наконец, — я ничего такого… Меня самого чуть не прикончили… сами видите…

— Кто? — жестко спрашивает Глебски.

— Что — кто?

— Кто вас чуть не прикончил?

— Не знаю… Как бог свят — не знаю! — Врете!

— Точно — не знаю! Я задремал… Вдруг схватили, скрутили…

— Не ври, Филин!

Снова секундное молчание. И вдруг Хинкус дико взвизгивает, валится на пол и принимается кататься по ковру, колотя себя кулаками по голове.

— Отпустите меня! — визжит он. — За что вы меня? Отпустите! Я подохну сейчас! Подохну! Подохну! Меня убьют! Убьют!

— Кто? — кричит Глебски, наклоняясь над ним. — Кто тебя убьет, Филин? Говори!

Хинкус умолкает и, сжавшись в комок, трясется мелкой дрожью.

— Ладно, Филин, — говорит Глебски. — Вставай. Ступай к себе. Поговорим потом.

Сморкаясь и всхлипывая, Хинкус поднимается на ноги, бредет к двери и выходит в коридор. Глебски и Симонэ следуют за ним. Войдя в свой номер, Хинкус набрасывается на один из своих баулов, раскрывает его и хватает знакомую нам картонную коробку. Затем, не стесняясь присутствием Глебски и Симонэ (или попросту не замечая их), спускает штаны, ломает наконечник у одной из ампул, набирает желтоватой жидкости в цилиндрик шприца и вонзает шприц в правую ляжку. На лице его, истасканном и измятом, с еще не высохшими слезами недавней истерики, появляется выражение крайнего блаженства.

Симонэ сплевывает с отвращением. Инспектор выводит его из номера Хинкуса, закрывает дверь и запирает ее ключом снаружи.

Они медленно идут по пустому коридору.

— Ничего не понимаю… — бормочет Глебски.

— Да, дело запутанное, — сочувственно произносит Симонэ. — Этот Хинкус…

— Нет, тут не в Хинкусе дело, — нетерпеливо перебивает Глебски. — То есть Хинкус, конечно, тип подозрительный, мы им еще займемся, но к смерти Олафа он явно отношения не имеет.

— Почему вы так думаете?

— Да это очень просто. Если принять, что часы Хинкусу раздавили, когда связывали его, то это произошло примерно в половине девятого… Большая стрелка там, правда, отвалилась, но маленькая остановилась между восемью и девятью…

— Вот так штука! А я и не догадался поглядеть…

— Вот. А в это время Олаф еще дулся с Мозесом и фокусником в карты. Он тогда еще был жив. А когда он умирал… или его убивали… Хинкус валялся у меня в ванной.

— Тогда кто же…

— Я и говорю, что ничего не понимаю. Кто связал Хинкуса? Кто убил Олафа? А тут еще серебряные пули эти… И этот ложный вызов, который, оказывается, совсем не ложный, вернее, не совсем ложный…

— Какой вызов?

— Кто-то передал отсюда по телефону телеграмму в нашу мюрскую полицию от имени госпожи Сневар…

— Так вы приехали по вызову?

— Да.

— Понятно… Постойте, Глебски!.. — Симонэ останавливается и хватает инспектора за рукав. — Я вспомнил!

— Что?

— Когда же это было… М-м… Я околачивался возле бара ждал эту… это… ну, Брюн я ждал, хотелось пропустить рюмочку, а в это время Хинкус звонил в Мюр по таксофону… Теперь я все понял! Конечно же, он диктовал телеграмму! Правда, тогда особого внимания не обратил… увидел я его тогда впервые в жизни… но запомнились мне такие слова: «Жду, поторопитесь…»

— Когда это было?

— Сегодня утром, перед завтраком…

— Не получается… — произносит Глебски. — Вызов был послан прошлой ночью… Но все равно, интересно. Значит, Хинкус кого-то ждет.

— Если обвал забил дорогу, ждать ему придется долго…

— И на том спасибо.

— Что вы имеете в виду?

— Хинкус — это Филин. Гангстер. Кого он может, по-вашему, ждать?

— Гм… Да, пожалуй… Погодите, Глебски. Давайте пока оставим этого типа и попробуем рассуждать методически… — Давайте.

— Значит, как все было? Мы сидели в баре и трепались. Четверо. Хозяйка, вы, Брюн и я. Так? Про серебряные пули, про вурдалаков, про всякую такую чушь. Затем, где-то около десяти, в холл спустились старики… Мозес и дю Барнстокр. То есть карточная игра у них закончилась. Надо понимать, Олаф пошел прямо к себе, Мозес тоже прямо к себе, а дю Барнстокр решил пропустить рюмку кюрасо… Пока все правильно. Так?

— Так.

— Затем дю Барнстокр удаляется к себе наверх, а следом за ним удирает наверх Брюн… Так?

— Постойте, постойте, Симонэ… Затем происходит обвал…

— …и через минуту Брюн возвращается, — подхватывает Симонэ, — неделикатно посылает меня к черту…

— Подождите, Симонэ… — медленно, прикрыв глаза, произносит Глебски. — Вспомните: гул обвала, затем тишина… и наверху как будто хлопнула дверь! Дверь! Чья дверь? Кто хлопнул дверью? Хинкус сидит связанный у меня в ванной, дю Барнстокр уже у себя в номере, Олаф тоже у себя… и Брюн! Вы молодчина, Симонэ! Как это я не обратил внимания? Пошли!

Они почти бегом устремляются к лестнице и спускаются в холл. Госпожа Сневар с удивлением и любопытством смотрит на них.

— Госпожа Сневар, — говорит Глебски казенным голосом. — Мне совершенно необходимо немедленно поговорить с вашей… с вашим племянником. С Брюн.

— С Брюн? Но бедное дитя спит…

— Почти уверен, что не спит. А если и спит, то придется его… ее… разбудить. Кстати, вы сообщили ему… ей… про смерть Олафа?

— Нет, конечно…

— Прекрасно. Пойдемте. Симонэ, сделайте одолжение, посторожите тут, пока мы не вернемся…

Госпожа Сневар поднимается. Лицо ее выражает испуг и беспокойство. Симонэ молча занимает ее место возле винтовки.

— Но вы уверены… — нерешительно произносит хозяйка.

— Это совершенно необходимо, — твердо говорит Глебски.

Они идут за портьеру, вступают в коридор и останавливаются перед дверью напротив двери в контору. Госпожа Сневар легонько стучит. Ответа нет. Госпожа Сневар оглядывается на Глебски и стучит громче.

— Кто там? — откликается сонный басок.

— Это я…

— Ты, тетка? Чего тебе?

— Открой, пожалуйста…

— Входи, не заперто…

Глебски отстраняет хозяйку и рывком распахивает дверь Комната погружена в полумрак, светит только ночник.

— Кто это? — слышится от постели испуганный голос.

— Зажгите свет!

В постели происходит какое-то движение, затем щелкает выключатель. Вспыхивают лампы торшера. Брюн, в огромных черных очках, в пижаме, с растрепанной прической, восседает на пуховиках.

— Какого дьявола?.. — яростно осведомляется «оно». — Что вам здесь нужно среди ночи? Тетка, что это за новости?

— Брюн, дитя мое, — дрожащим голосом произносит хозяйка, — Господин инспектор настоял…

Глебски подходит к постели.

— Снимите очки! — приказывает он.

— Еще чего…

Глебски протягивает руку и срывает очки. Конечно, это девушка, и премиленькая, с припухшими со сна глазами.

— Чего вы хамите? — кричит она. — Отдайте очки! Фараон чертов!

— Брюн, дитя мое… — плачущим голосом бормочет госпожа Сневар.

— Так, — говорит Глебски. — Слушать меня! Быстро и не медленно говорите: когда и где вы расстались с Олафом? Живо!

— С каким еще Олафом? Отдайте очки!

— Олаф убит, и вы — последний человек, кто видел его живым. Когда это было? Где? Живо! Ну?

Брюн отшатывается и, словно защищаясь, вытягивает перед собой руки ладонями вперед. — Неправда… — шепчет она. — Это неправда… Не может быть!

— Давеча, около десяти, вы закрыли бар и отправились — куда?

— К-куда?

— Да, куда вы отправились, когда закрыли бар?

— Я… Я поднялась наверх… Я забыла в столовой книжку… Инспектор качает головой.

— Попробуйте еще раз.

— Это правда!

— Так. Вы пошли в столовую и взяли книжку. Так?

— Т-так…

— Врете. Когда вы спускались по лестнице, никакой книжки у вас не было. Говорите правду.

— Брюн, деточка! — чуть ли не со слезами говорит хозяйка. — Не запирайся, говори все, как было…

— Что вы ко мне пристали? — истерически визжит Брюн. — Никому никакого дела нет, где я была и с кем ходила! Не желаю говорить! Ну, Олаф убит, а я тут при чем? Оставьте меня! Оставьте!

— Молчать, скверная девчонка! — гаркает инспектор. — Говори все немедленно, как на духу! Если будешь лгать и отпираться, я надену на тебя наручники и отправлю в тюрьму! Дело идет об убийстве! Ты это понимаешь?

Некоторое время Брюн молчит. Она сидит, съежившись, натянув одеяло до подбородка. Затем опускает голову и закрывает лицо руками. Говорит шепотом:

— Ладно. Все скажу. Он мне сразу понравился, как только приехал. И я ему тоже. Он сразу понял, что я не мальчишка. Он добрый был, сильный… Глупый, конечно, до невозможности… Но так даже лучше было… Мы еще до ужина сговорились, что я к нему приду… когда все угомонятся… Я сама так захотела, хотя он меня отговаривал…

— Брюн, ох, Брюн… — стонет госпожа Сневар.

— Он согласился, чтобы я пришла в полночь, но я не вытерпела… Увидела, что они играть кончили, и сразу пошла… Тихонько открыла дверь и вошла…

— Дальше, — говорит Глебски.

— Он был там в темноте… Стоял у раскрытого окна… Очень холодно было у него… Я ему говорю: зачем окно раскрыл, холодно ведь… Он еще постоял молча спиной ко мне, расставив руки крестом, а потом повернулся и подошел… и обнял меня весь холодный от мороза…

— Дальше, дальше, — торопливо говорит Глебски.

— Ну и вот… Вдруг раздался грохот, и я сказала: слушай, это лавина! И тут он схватился за голову, будто что-то вспомни снова бросился к окну, но сейчас же вернулся, схватил меня плечо и выбросил в коридор. Я чуть не растянулась… И дверь хлопнул и на ключ заперся… И всё. Я разозлилась ужасно пошла к себе и сразу завалилась спать…

— Так, — произносит Глебски — Он бросился к окну… Может быть, кто-нибудь позвал его снаружи?

— Нет. Я не слышала.

— А в коридоре вы никого не видели?

— Никого. Пауза.

— Больше вы ничего не можете мне сообщить? Брюн трясет головой. Глебски поднимается.

— Ладно, — говорит он. — Пока на этом закончим. Вы понимаете, конечно, что вам придется повторить этот рассказ, когда начнется официальное следствие. Покойной ночи.

Он выходит, оставив госпожу Сневар с племянницей. В холле он садится рядом с Симонэ и некоторое время молчит. Симонэ терпеливо ждет.

— Теперь я уже вообще ничего не понимаю, — говорит Глебски. — Девчонка, конечно, говорит правду…

— Так это все-таки девчонка?

— Угу… У нее с Олафом был романчик, она к нему заявилась, и он ее почему-то выставил… Да мне и раньше было ясно, что она к убийству не причастна, иначе почему номер Ола был заперт изнутри?

— Слушайте, Глебски… — начинает Симонэ и останавливается.

— Ну?

— А почему мы, собственно, так уверены, что имело место убийство? Почему именно убийство? Инспектор с интересом смотрит на него.

— А вы что предлагаете?

— Конкретно я ничего не могу предложить… Имеет место мертвое тело со свернутой шеей и вывернутыми руками. Так? Но мы ведь не врачи! А может быть, у него был приступ… или еще что-то в этом роде… Вот ведь вы говорите, что он выставил девушку… Должна же быть причина, по которой здоровенный парень, кровь с молоком, отказывается вдруг от… гм… ну, вы понимаете…

— Понимаю, — уныло соглашается Глебски. — И мы, конечно, не врачи… Но сопоставьте все остальное. Ложный вызов. Присутствие по соседству гангстера. Пистолет. И тут же — труп.

Некоторое время они молчат. В холл выходит госпожа Сневар, приближается к столику и останавливается, глядя на Глебски сверху вниз. Глебски поднимает голову.

— Ну, как она?

— Немного успокоилась. Вы не сердитесь, господин Глебски, за нашу маленькую мистификацию… ну, по поводу того, что мальчик она или девушка…

— Да я не сержусь. В конце концов, какое мне дело, всяк по-своему с ума сходит…

— Понимаете, она как приехала, так сразу наказала мне скрывать.

— Ладно, ладно. Не имеет значения… Ну, что же, друзья мои, идите-ка вы спать, а я уж здесь подежурю… А завтра с утра снова за дело возьмемся.

Симонэ поднимается.

— Действительно, — произносит он. — Пойду посплю. Спокойной ночи, Глебски. До свидания, госпожа Сневар.

Он уходит и начинает медленно подниматься по лестнице. Госпожа Сневар еще стоит некоторое время, глядя на инспектора, затем поворачивается и быстро уходит за портьеру.

* * *

Ночь. Тишина царит в отеле «У Алека Сневара». В холле спит, растянувшись в кресле, полицейский инспектор Глебски. И на столике перед ним лежит немецкая армейская винтовка, и тускло отсвечивает под лампами потолочной люстры вороненый зловещий ствол.

Тикают ручные часики инспектора — показывают без четверти час. Пальцы инспектора беспокойно вздрагивают — как будто ловят и никак не могут поймать преступника. И снится ему далекое прошлое, герои которого — настоящие, герои трагедии, которая столь загадочно разыгралась перед полицейским инспектором за последние сутки…

Инспектор в полной своей полицейской форме сидит в окопе, а на него, размалывая гусеницами проволочные заграждения, движется танк, украшенный ненавистным черным крестом. Танк надвигается на инспектора, а в руке у инспектора превосходная, испытанная противотанковая граната, и он прикидывает ее перед броском, прилаживает перед броском в руке, а танк все надвигается, и инспектор — нет, он уже просто солдат в пропотевшей куртке, в круглой каске — отводит руку перед броском, как вдруг появляется госпожа Сневар, хватает его за руку и кричит: «Что вы делаете? Разве вы не знаете, что против вурдалаков годятся только серебрянные пули?» И инспектор пытается оттолкнуть ее и кричит физику Симоне: «Я же должен убить эту машину! Помоги!» А Симоне, отвернувшись, бормочет: «А откуда вы взяли, что здесь— убийство?» А танк все ближе и ближе, и уже виден в раскрытом люке злорадно ухмыляющийся лик Хинкуса, а госпожа Сневар крепко держит его за руку с гранатойи кричит: «Мое бедное дитя!..» И инспектор просыпается.

Медленно, совсем медленно он поднимает веки. И видит: тихонько отодвигается портьера напротив входа в коридорчик, где контора и жилища хозяйки и Брюн, портьера, за которой имеют место апартаменты «люкс», которые снимает старый чудак Мозес.

Инспектор, чуть приподняв веки, глядит, как из-за портьеры выходит на цыпочках, нащупывая перед собой путь толст суковатой тростью, старый Мозес. Все очень странно, как во сне. Мозес одет в мохнатый меховой комбинезон, длинные уши меховой шапки свисают чуть ли не до колен, и он сгорблен, словно пригнут к земле чудовищной тяжестью, и он всем телом опирается на толстую суковатую трость и через каждые три-четыре шага останавливается и отдыхает, шумно вдыхая и выдыхая воздух.

А Глебски следит сквозь приспущенные веки. Мозес оглядывается на него, рассматривает его устало-внимательно, затем начинает подниматься по лестнице.

А Глебски следит. И рука его непроизвольно извлекает из брючного кармана огромный автоматический пистолет. И ствол пистолета без звука ложится на край стола. А старый Мозес, сопя и задыхаясь, опираясь на чудовищную трость, продолжает подниматься по лестнице, а кругом тишина, ни звука, кроме сопения и одышки старого Мозеса. И когда Мозес, поднявшись до лестничной площадки, исчезает из виду, Глебски кошкой бесшумно вскакивает на ноги и огромными прыжками, без единого звука, взлетает вверх по ступенькам. На площадке он останавливается и тихонько выглядывает в коридор, держа пистолет наготове.

Мозес стоит перед дверью покойника Олафа Андварафорса. Низенький, тучный, поникший, он стоит, приподняв трость, словно только что стучал ею в дверь. Потом опускает трость и берется за ручку двери. И тогда инспектор выходит в коридор.

— Господин Мозес! — негромко окликает он. — Вы интересуетесь Олафом?

Мозес медленно поворачивается к нему, все его движения вообще замедленные и неуверенные.

— Я? — произносит он. — Да. Пожалуй, я очень интересуюсь Олафом Андварафорсом. Вы тоже?

Инспектор засовывает пистолет в карман, подходит ближе.

— Я тоже, — говорит он. — Но я хотел бы знать: зачем вам нужен Олаф? Разве вы знакомы с ним?

— Знаком? Я бы не сказал. А вам есть до этого дело?

— Представьте себе, есть.

— Не понимаю.

— Олаф Андварафорс мертв. Пауза.

— Мертв, — говорит Мозес. В голосе его нет ни удивления, ни страха, ни горя. — Он мертв. Хорошо. Я хочу его видеть.

— Зачем?

— Зачем вам знать?

— Затем, что я — полицейский. Олаф Андварафорс мертв, и мне надо знать, кто и почему им интересуется. Вы его знали?

— Это неправильный вопрос. И этот вопрос не нужен. Я хочу его видеть.

— Кого?

— Олафа.

— Он мертв, я вам говорю. Зачем…

— Я уже слышал. Я хочу видеть Олафа.

— Вы хотите опознать труп? Так я вас понял?

— Да. Опознать. Я хочу. Мне надо его видеть. Мертв — очень необыкновенно. Я хочу видеть, что это не есть Олаф Андварафорс. Что это есть другой.

— Почему вы думаете, что это — другой? — быстро спрашивает инспектор.

— А вы почему думаете, что это — Олаф Андварафорс? — возражает Мозес.

Несколько секунд Глебски молча смотрит на него, затем достает ключ, отпирает дверь и распахивает ее перед Мозесом

— Прошу, — приглашает он.

Мозес неуверенно входит, Глебски входит следом и включает свет. Мозес молча смотрит на мертвеца. На лице его ни страха, ни брезгливости, ни благоговения. Оно выражает только бесконечную усталость и равнодушие.

— Ну? — говорит Глебски.

— Да, — отзывается Мозес — Это на самом деле Олаф Андварафорс. Я удивлен.

— Что? — сейчас же спрашивает Глебски. — Что вас удивило'

— Вот это… — неопределенно отвечает Мозес. Он озирается, затем ковыляющей походкой идет по номеру, словно бы ищет чего-то. Глебски напряженно следит за ним. — Да, это на самом деле Олаф Андварафорс, — повторяет механически Мозес — Это неприятно. Но это исправимо…

— Вы что-нибудь ищете? — вкрадчиво осведомляется Глебски.

— У Олафа Андварафорса должен быть чемодан. Где он?

— Вы ищете его чемодан? А что в нем?

— Где он?

— Чемодан у меня, — говорит Глебски. — Это хорошо, — говорит Мозес — Я хочу, чтобы он был здесь. Принесите.

Глебски кивает.

— Хорошо, — говорит он, — Но сначала вы ответите мне на мои вопросы.

— Отнюдь, — возражает Мозес — Я не стану отвечать на ваши вопросы. Давайте сюда чемодан.

— А почему, собственно, я должен отдать вам чемодан Олафа? Разве он ваш?

— Мой, — говорит Мозес — Если говорить точно, это мой чемодан.

— Докажите, — предлагает Глебски. Мозес молчит.

— Докажите, что чемодан принадлежит вам, и я вам его отдам. Ну, например, что в нем?

Мозес медленно качает головой.

— Не надо, — бормочет он. — Не хочу. Я очень устал. Мне надо лечь.

Тяжело и часто дыша, он выходит из номера, грузный, обмякший, какой-то жалкий и нелепый в меховом комбинезоне и длинноухой шапке, выходит, хромая, опираясь на свою толстенную трость. Глебски молча выходит следом, запирает дверь и, сдерживая шаг, спускается за Мозесом по лестнице в холл.

В холле, возле столика с винтовкой, сидит, кутаясь в халатик, госпожа Сневар с распущенными волосами, в больших расшитых шлепанцах на голых ногах. Мозес, не глядя на нее, проходит и скрывается за своей портьерой. Глебски садится рядом с госпожой Сневар.

— Вы чего не спите? — спрашивает он.

— Не знаю… Не могу… — отвечает она. — Что это выделали с господином Мозесом? Я вышла, смотрю — нет никого… Даже испугалась немного…

— Мозес был связан с Олафом, — говорит Глебски. — Все это до неприятности странно.

— Да, странно… — Госпожа Сневар кладет руку на руку инспектора. — Вам нужно быть очень осторожным, господин Глебски… Было бы ужасно, если бы с вами что-нибудь случилось…

— Вы думаете, что-нибудь еще может случиться?

— Кто его знает… У меня из ума не идут эти серебряные пули

— Да, вот… Мало нам хлопот, а тут еще и серебряные пули… Понимаете, госпожа Сневар…

— Зовите меня просто — Кайса, — просит госпожа Сневар.

— Ладно, — улыбается Глебски. — А вы меня тогда — проси Петер. Так вот, понимаете, Кайса, вурдалаки и всякие там привидения — это всё скорее по ведомству церкви, а не полиции… Не знаю, что и подумать…

— А пистолет, который вы нашли, он Хинкусу принадлежит?

— Почти наверняка. Хинкус и есть наш охотник за вурдалаками. Кстати, тоже вопрос: как пистолет Хинкуса попал к Олафу? Конечно, очень возможно, что это Олаф скрутил Хинкуса. Парень он был здоровенный, а Хинкус — мозгляк мозгляком. Но зачем? Вообще-то покойник был глуп, как пень, если верить вашей племяннице… У дураков бывает странное понятие о юморе… А тогда что у нас получается? — Некоторое врем: Глебски размышляет. Затем произносит со вздохом: — Ничего у нас не получается. Каша какая-то… Мозес, Хинкус… Как не удачно с этим обвалом! Сейчас позвонить бы в Мюр, прислали бы сюда специалистов, медицинского эксперта…

Госпожа Сневар придвигается к инспектору и тихонько кладет голову ему на плечо. В эту минуту портьера раздвигается, в холл снова выходит Мозес, теперь уже в обычном своем старомодном костюме. Госпожа Сневар поспешно отодвигаете от Глебски. Мозес, опираясь на трость, подходит к столику.

— Один небольшой, но важный разговор, — объясняет он.

— В чем дело? — осведомляется Глебски. — Вы готовы отвечать на мои вопросы?

— Не надо никаких вопросов, — говорит Мозес — Надо быстро убрать из отеля чемодан. Это не чемодан. Это футляр. Внутри футляра прибор. Олаф умер от этого прибора. Это очень опасный прибор — угроза для всех. Олаф дурак — он умер. Мы умные — мы не умрем. Скорее давайте чемодан.

— Так, — говорит Глебски. — Хорошо. Я вам дам чемодан. Что вы станете с ним делать?

— Увезу прибор подальше. Попробую разрядить. — Прекрасно, — говорит Глебски и поднимается. — У меня есть машина. Поехали вместе. — Он делает шаг к двери. — Ну? Что же вы стоите?

Мозес молчит.

— Не годится, — произносит он наконец. — Попробуем по-другому. — Он лезет за пазуху и достает из внутреннего кармана толстенную пачку банкнот. — Я даю вам деньги, много денег. А вы даете мне чемодан — Он кладет деньги на столик.

— Сколько здесь? — спрашивает Глебски.

— Мало? Тогда вот еще. — Он лезет в боковой карман, достает еще одну такую же пачку и кладет рядом с первой. — Теперь хватит, мне кажется…

— Господи… — ошеломленно шепчет хозяйка.

— Сколько здесь денег? — снова спрашивает Глебски, повысив голос.

— Я не считал, но все они ваши, — отвечает Мозес.

— Ах, не считали… Ладно, посчитаем сами. Эти деньги я конфискую, Мозес. Госпожа Сневар, вы свидетель: попытка подкупа.

Он берет обе пачки и, сложив их в одну, взвешивает на ладони.

— Так вы взяли деньги? — оживляется Мозес — Давайте скорее чемодан.

— Деньги я конфисковал, — поправляет Глебски.

— Конфисковали, и бог с вами. Где чемодан?

— Вы что — не знаете, что такое «конфисковать»? Пауза.

— Значит, чемодан вы не отдадите… — произносит Мозес.

— Только в том случае, если вы ответите…

— Нет.

Мозес поворачивается и, волоча ноги, сильно хромая, уходит за свою портьеру. Глебски и госпожа Сневар глядят ему вслед.

— Бедный… — бормочет госпожа Сневар.

— Что? — не сразу отзывается Глебски. Он глядит на пачки денег. — Ничего себе — бедный… Здесь, наверное, тысяч сто…

— И это всё за чемоданчик Олафа… Неужели он столько стоит?

— Наверное, гораздо больше… А это всё мы сейчас пересчитаем, и я спрячу в сейф…

Они принимаются считать деньги.

— А все-таки мне его почему-то очень жалко… — произносит госпожа Сневар. — Весь он какой-то больной и одинокий.

Глебски молчит. Он считает банкноты, шевеля губами и изредка слюня пальцы.

* * *

Утреннее солнце ярким светом заливает столовую. В столовой пока только Глебски и Брюн. Глебски сидит за общим столом лицом к входной двери, лицо его сильно осунулось, но гладко выбрито, волосы влажны после душа и аккуратно причесаны. Брюн, по-прежнему в огромных черных очках и по-прежнему с нахально задранным носом, ходит вокруг стола расставляет приборы. На Глебски она старается не смотреть.

Часы бьют девять, и в столовую входит Симонэ — в толстом пестром свитере, тоже свежевыбритый, но с помятой физиономией.

— Привет, Брюн! — жизнерадостно здоровается он и усаживается рядом с инспектором. — Ну и ночка, друзья мои! Я пяти часов не проспал, честное слово. Нервы разгулялись. Все время чудится, будто мертвечинкой тянет по дому…

— Приятного аппетита, — неприязненно говорит Глебски.

— Пардон… — говорит Симонэ. Он тянется к блюду с сэндвичами, шевелит над ним пальцами, но, так ничего и не взяв убирает руку. — Как, Глебски, нашли еще что-нибудь?

— Сто шестнадцать тысяч двести восемьдесят пять крон, — мрачно отвечает Глебски.

Симонэ присвистывает, а Брюн впервые коротко взглядывает на Глебски.

— У кого? — спрашивает Симонэ. — Неужто у Хинкуса?

— Нет, не у Хинкуса… Кстати, — инспектор лезет в карман за ключами, выбирает один и протягивает Симонэ. — Не сочти те за труд, отоприте этого сукина сына, пусть идет завтракать

— Ага, — говорит Симонэ. — Сию минуту.

Он вскакивает, устремляется к двери и, едва не столкнувшись с входящим дю Банрстокром, вылетает в коридор. Дю Барнстокр, как всегда элегантный и прилизанный, потирая ладошки, приближается к столу.

— Добрый день, господин Глебски, — блеет он. — Доброе утро, дитя мое… Разрешите присоединиться?

Он усаживается напротив Глебски, наливает себе кофе со сливками и выбирает бутерброд.

— Ничего нового, господин Глебски? — робко осведомляется он.

Инспектор мотает головой. Дю Барнстокр вздыхает и принимается за еду. Возвращается Симонэ, бросает перед инспектором ключ и сообщает:

— Сейчас придет…

Брюн тоже садится и, ни на кого не глядя, начинает завтракать.

— Коньяку бы сейчас выпить… — понизив голос, произносит Симонэ. — Но ведь неприлично, наверное… Или ничего? А, Глебски?

Глебски пожимает плечами и берется за кофейник.

— Нет, я бы выпил рюмку, — уже громче говорит Симонэ. — Как вы полагаете, Брюн?

Брюн молча поднимается, достает из буфета початую бутылку и рюмку, с треском ставит перед Симонэ и возвращается на свое место.

— Спасибо, дорогая, — растроганно бормочет Симонэ и наполняет рюмку. — Разодолжили…

— Гм… — произносит дю Барнстокр. — А где же наша прелестная хозяйка?

Ему не отвечают.

— И господина Мозеса что-то не видно… — упавшим голосом говорит дю Барнстокр и замолкает.

Дверь приоткрывается, и в столовую осторожно протискивается Хинкус. Старательно глядя себе под ноги, он семенит вокруг стола, усаживается рядом с Глебски, поднимает глаза и вдруг замирает, приоткрыв рот. С совершенно обалделым видом глядит он на дю Барнстокра, затем на лице его явственно проступает радость, и он совершенно по-детски улыбается во весь рот.

Глебски сбоку пристально рассматривает его.

— Как ваше драгоценное самочувствие, господин Хинкус? — любезно осведомляется дю Барнстокр.

— Я-то себя ничего чувствую, — каким-то сдавленным голосом отзывается Хинкус — А вот вы-то как себя чувствуете?

Дю Барнстокр в изумлении откидывается на спинку стула.

— Я? Благодарю вас… — Он глядит на Глебски, на Симонэ и снова обращает взгляд на Хинкуса. — Может быть, я как-то задел, затронул… В таком случае, я приношу…

— Не выгорело дельце! — говорит Хинкус, с остервенением запихивая себе за ворот салфетку. — Сорвалось, а, старина?

Симонэ, Глебски и Брюн смотрят попеременно то на него, то на дю Барнстокра.

— Право, я боюсь… — жалобно блеет старый фокусник. — имел в виду исключительно ваше самочувствие…

— Ладно, замнем для ясности… — ответствует Хинкус и запихивает в рот угол сэндвича.

— А хамить-то не надо бы! — говорит вдруг Брюн. Хинкус коротко взглядывает на нее и сейчас же опускает глаза.

— Брюн, дитя мое… — говорит дю Барнстокр.

— Р-распетушился! — продолжает Брюн, постукивая ножом о тарелку. — Пьянствовать меньше надо!

— Господа! — умоляюще блеет дю Барнстокр. — Господин Хинкус, на мировую!

Он протягивает через стол длинную руку, и в ней вдруг возникает чудесная горная фиалка. Хинкус отшатывается и вскакивает, уронив стул.

— Но-но! — злобно и испуганно шипит он. — Не смейте со мной эти ваши штучки! Знаем мы вас!..

— Сядьте, Хинкус, — ровным голосом произносит Глебски. — Ешьте и молчите.

Хинкус садится. Дю Барнстокр роняет фиалку и, сгорбившись, берется за свою чашку.

— Это так понятно… — бормочет он. — Нервы у всех напряжены… Такое несчастье…

— Кстати, — четко и раздельно говорит Глебски. — Не все еще осведомлены. Вчера вечером произошел обвал, лавина разрушила телефонные провода и, скорее всего, завалила дорогу. Мы все временно отрезаны от внешнего мира…

— Какой такой обвал? — изумленно вопрошает Хинкус, обводя всех круглыми глазами. — Что за чертовщина?

— Далее, — продолжает Глебски. — По моим сведениям какие-то типы избрали этот отель местом для сведения своих личных счетов. Предупреждаю, что два часа назад я воспользовался любезностью госпожи Сневар и отправил с почтовым голубем донесение в окружную полицию. Полицейский вертолет должен быть здесь с часу на час. И я предлагаю вышеупомянутым типам прекратить преступную деятельность, дабы не ухудшать своего и без того безнадежного положения. Благодарю за внимание.

Наступает молчание. Все украдкой переглядываются. Затем дю Барнстокр поднимается, коротко кланяется и выходит из столовой. Поднимается и Симонэ, вопросительно глядит на Глебски.

— Ступайте вниз и подмените госпожу Сневар, — негромко говорит тот. — И пусть она узнает, как себя чувствует Мозес.

Симонэ кивает и выходит. Хинкус, дожевывая, утирается салфеткой, тупо глядя перед собой. Затем он делает движение, чтобы подняться тоже, но Глебски останавливает его.

— Подождите, — Хинкус. Нам надо поговорить.

— Это насчет чего? — угрюмо осведомляется Хинкус.

— Да насчет всего.

— Не о чем нам говорить. Ничего я по этому делу не знаю.

— А это мы сейчас увидим. Пойдемте-ка в бильярдную… Они идут к двери в бильярдную, Брюн, прибирая со стола, глядит им вслед огромными слепыми окулярами. Глебски распахивает дверь, пропуская Хинкуса вперед. Здесь все тоже залито ярким солнечным светом. Хинкус входит и останавливается на жарких солнечных квадратах, засунув руки в карманы и жуя спичку. Инспектор берет у стены стул, ставит на самое солнце и говорит: «Сядьте». Хинкус садится и сразу прикрывается рукой — солнце бьет ему прямо в лицо.

— Полицейские штучки… — произносит он с горечью.

— Служба такая, — отзывается Глебски и присаживается в тени на край бильярдного стола перед Хинкусом. — Ну, Хинкус, так что там у вас произошло с дю Барнстокром?

— С каким еще Барнстокром? Я его и знать не знаю…

— Это вы тоже не знаете? — Глебски вынимает пистолет показывает и кладет на бильярд рядом с собой.

Хинкус быстрым движением губ и языка перебрасывает спичку из одного угла рта в другой.

— Ничего я про эти ваши дела не знаю, — ворчит он. — А вот точно знаю, что жалобу на вас подам — за истязание больного человека.

— Хватит болтать, Филин! — гаркает Глебски. — Ты гангстер! Тебя разыскивает полиция! Ты влип, Филин! Твои ребята не поспели, потому что случился обвал! А полиция будет здесь самое большее через два часа! И если ты хочешь отделаться семьдесят второй статьей, тяни на пункт «п» — чистосердечное признание до начала официального следствия! Понял, какая картинка?

Хинкус выплевывает изжеванную спичку, копается в карманах и извлекает смятую пачку сигарет. Подносит пачку ко рту, вытягивает губами сигарету и задумывается. Глебски сидит перед ним на бильярдном столе, свесив одну ногу, а друге упираясь в пол, курит и, зло усмехаясь, следит за струйкам дыма в солнечном свете.

И тут Хинкус вдруг нырком наклоняется вперед, хватает егоза свисающую ногу, изо всех сил дергает на себя и поворачивает. Глебски сносит с бильярда, и он всем своим весом, плашмя, физиономией, животом, коленями грохается об пол.

Хинкус кошкой бросается к бильярду и тянется к пистолету, но в этот момент сзади на него, занося для удара тяжелый кий, набегает Брюн. Толстый конец кия со всего размаха с треском обрушивается Хинкусу на макушку. Охнув и схватившись за голову, Хинкус валится на Глебски.

Некоторое время они лежат неподвижно. Затем Глебски, застонав, приподнимается, сваливает с себя бесчувственное тело Хинкуса и садится, прислонившись спиной к ножке бильярдного стола. Медленно, с усилием разлепляет веки. Брюн стоит перед ним, не сводя черных окуляров с Хинкуса и держа кий наготове.

— Здорово… — бормочет Глебски. — Молодцом, девочка…

— Тетка прислала меня сказать, что Мозесу совсем плохо, еще она велела спросить, не надо ли вам чего из бара… — Надо, — говорит Глебски. — Обязательно надо. Там коньяку не осталось? Симонэ не всё вылакал?

— Сейчас взгляну. Вы уже в порядке?

Глебски смотрит на Хинкуса. Тот валяется рядом, скорчившись, обхватив голову руками.

— В порядке. Не беспокойся.

— Бандит, сволочь, — произносит Брюн и выходит.

Глебски пытается поднять правую руку, морщится и достает левой рукой из правого кармана носовой платок. Промакивает ссадину на лбу. Хинкус стонет, ворочается, пытается сесть.

Возвращается Брюн с коньяком и стаканом.

— Подай воды, пожалуйста, — просит Глебски.

Брюн берет с подоконника графин и подает ему. Глебски льет из графина воду на Хинкуса. Тот рычит и отрывает руки от макушки.

— Я не перестаралась? — озабоченно спрашивает Брюн.

— Ничего, детка, все будет в порядке. Сейчас мы его живо приведем в порядок.

Глебски наливает в стакан коньяк, разжимает Хинкусу рот и вливает ему в глотку половину. Хинкус кашляет и плюется. Глебски пьет прямо из горлышка, ставит бутылку на пол и принимается хлестать Хинкуса по щекам. Хинкус открывает глаза и принимается громко дышать.

— Еще коньяку? — спрашивает Глебски.

— Да… — сипло выдыхает Хинкус.

Глебски протягивает ему стакан. Хинкус залпом допивает остатки, облизывается и произносит:

— Так что вы там говорили насчет семьдесят второй статьи, пункт «п»?

— Чистосердечного признания пока еще не было, — напоминает Глебски.

— Сейчас будет… — сипит Хинкус — Вот только отдышусь немного. Все сейчас будет.

— Брюн, — говорит Глебски. — Быстренько сбегай за Симонэ, пусть немедленно идет сюда…

Брюн выскакивает из бильярдной. Глебски ощупывает себе рот.

— Подонок… — ворчит он. — Ты мне два зуба расшатал, подлец. Ну, смотри мне, если будешь врать… Признавайся, Олафа ты прикончил?

— Да ну что вы… Когда бы я мог? Я его вчера и не видел почти!

— Ну, а если ты его не вчера? Порошочек какой-нибудь ему подсыпал, понюхать дал чего-нибудь… или укольчик… У тебя ведь шприц есть.

— Да когда же…

— А ты его чем-нибудь таким… замедленного действия…

— Как бог свят! — честно тараща глаза, говорит Хинкус. — Я по мокрым делам вообще никогда…

В бильярдную почти бегом врывается Симонэ, за ним по пятам — госпожа Сневар и Брюн. Глебски, кряхтя, поднимается на ноги и стоит, опершись на бильярдный стол. Госпож Сневар подбегает к нему.

— Что случилось, Петер? — почти кричит она. — Вы ранены? Этот негодяй ранил вас?

— Ерунда, — отвечает Глебски. — Царапина и ушибы…

— Я перевяжу вас… Глебски отстраняет ее.

— Потом. Что с Мозесом?

— Мозесу очень плохо, он не может встать…

— Кайса, будь умницей, ступай к нему…

— Но ведь ты…

— Ступай, тебе говорят! Госпожа Сневар, опустив голову, покорно выходит. Брюн хихикает. Симонэ с бесконечным изумлением смотрит на Глебски.

— Ну-ну-ну… — бормочет он. — Вот так полиция у нас нынче пошла!

— Хватит болтовней заниматься, — сердито говорит Глебски. Он берет со стола пистолет и засовывает в карман. — Я не для того вас позвал, Симонэ. Слушайте, что будет рассказывать этот бандит, и запоминайте…

Хинкус по-прежнему сидит на полу.

— Но семьдесят вторую «п» вы мне обещаете? Вот в присутствии этого химика-физика… и вот еще свидетель… Обещаете?

— Дурак! — с сердцем произносит Глебски. — Ты же не впервой по судам… Как я могу обещать? Короче, не тяни, выкладывай!

— Значит, так… — начинает Хинкус — Меня намылил сюда Чемпион. Слыхали про Чемпиона? Еще бы не слыхать… Так вот, полгода назад пригребся в нашу компанию один тип. Звали его у нас Вельзевулом. Откуда он взялся, кто такой — про то, может, один только Чемпион и знает, но работал он самые трудные и неподъемные дела. Например, работал он Второй Национальный банк — помните? Потом задрал броневик с золотыми слитками… Очень красиво работал, чисто, но вдруг, видно, решил завязать. Почему — не знаю, я ведь человек маленький, но слыхал я, что Вельзевул поцапался с самим Чемпионом и рванул когти… да еще половину добычи с собой увел. Вот Чемпион и намылил нас по всем семи дорогам, кого куда, ему наперехлест. Приказ нам был такой: кто его засечет, пусть возьмет на мушку и свистнет Чемпиона. Награда была обещана, конечно. Ну, мне повезло. Уж как он старался — и обличье менял, и глаза мне отводил, а оторваться не смог. У Филина глаз острый, сквозь землю на аршин видит… Позапрошлым вечером я его здесь настиг. И сразу утром — телеграмму Чемпиону: так, мол, и так, птичка в клетке. Вот и все мое чистосердечное признание.

— Гм… — произносит Глебски. — И кто же у нас в отеле Вельзевул?

— Ясно кто — Барнстокр этот, под фокусника работает… Дурак, фокусами этими он себя и выдал…

— А Олаф? Он тоже из вашей шайки? Хинкус трясет головой.

— Нет, шеф. Про Олафа я ничего не знаю. Он вчера утром сюда пригребся, и тогда я его впервые в жизни увидел. И я его, конечно, пальцем не трогал. Но, между прочим, и не Вельзевул это. Он бы на мокрое дело тоже нипочем не пошел. У него зарок такой: не убивать. У него тогда вся чародейская сила пропадет, если он живую душу загубит…

— Постой, постой… Какая еще чародейская сила?

— Ха! — говорит Хинкус — Вельзевул — это же не простой вам человек! Он ведь колдун, оборотень, ему чары всякие подвластны…

— Понес, понес! — предостерегающе произносит Глебски.

— Конечно, кто не видел, тот не поверит. Но он, во-первых, любой облик принимать может. Я вот, пока гонялся, сто потов с меня сошло… Теперь второе: я своими глазами видел, как он сейф в две тонны весом по карнизу нес…

— Филин, Филин!

— Что, не верите? — Хинкус криво усмехается. — А как броневик с золотом был взят? Подошел человек, голыми руками перевернул броневик на бок, и пошло дело… Да вы сами, небось, знаете, протокольчики читали…

Хинкус замолкает на несколько секунд, затем, не дождавшись реплики Глебски, продолжает:

— Теперь хоть такую штуку возьмите. Вот сейчас я вас, извините, как ребенка положил, шеф, а ведь вы мужчина рослый, умелый… Сами посудите, кто ж это меня мог таким манером скрутить и к вам в ванну засунуть? Хоть бы и сзади подкравшись врасплох, а это какую же силу надо иметь, чтобы я и пикнуть не успел и не пошевелился? Не-ет, такое простому человеку не по, силу. Такое только Вельзевул может…

— Кстати, что ты там на крыше делал?

— Как — что? Следил, чтобы он не смылся, ежели догадается… С крыши ведь все на десять километров вокруг видно, живьем бы я его ни за что не выпустил. Пули у меня серебряные это для них, оборотней, самая смерть…

— Стоп, Филин. Оставим это. Объясни мне лучше, почем он тебя просто не шлепнул.

— Так я же вам говорю: нельзя ему людей убивать, нельзя Это же все знают! Господи, да кто бы осмелился его выслеживать, кабы не это?

— Пусть так. А почему же он не смылся, когда тебя связал?

Хинкус качает головой.

— Не знаю. Тут я уже ни черта не понимаю. Как вы меня тогда развязали, я уверен был: выпустил я его, открутит мне теперь Чемпион башку. А нынче за завтраком смотрю — он здесь. Не знаю… Может быть, дорогу завалило? Так ведь этому колдуну завал разобрать — раз плюнуть…

— Каким образом? — спрашивает вдруг Симонэ.

— Что?

— Ну, как он может разобрать завал?

— Обыкновенно, как бульдозер… Как он подкоп под банк делал… Только дым шел! Он и на человека-то был тогда не похож — паук какой-то, а то и рак…

— Ничего себе — фокусник… — тихонько говорит Брюн.

— Ну, хорошо… — произносит Глебски и не без труда поднимается. — Что же мы имеем?

— Врет он все! — выпаливает Брюн. — Чепуха все это — про дю Барл… Бран… Никакой он не вурдалак и не оборотень, я его знаю, еще в прошлом году на его представлении была… Он вам здесь заливает, а вы уши развесили…

— Я? — визжит Хинкус — Вру?

— Молчите, Хинкус, — говорит Глебски. — Хинкус не врет, Брюн. Он просто все перепутал. Выследил он не дю Барнстокра, а Мозеса.

— Как так? — вскидывается Хинкус.

— Да так, Филин. Гнался ты за Мозесом, но между Мозесом и тобой в отель приехал дю Барнстокр. И ты его принял за Вельзевула.

Глаза Хинкуса вылезают из орбит.

— Как… Как же так?

— А вот так. Но не об этом сейчас речь. Чемпион должен был приехать один?

— Нет… — бормочет совершенно подавленный Хинкус — При нем всегда трое…

— Что он собирался сделать с Вельзевулом?

— Шлепнуть… — бормочет Хинкус — От Чемпиона не завяжешь… И молитесь все, чтобы полиция вперед него успела! — с тоской, едва не плача, говорит он. — Потому что он всех вас шлепнет, он свидетелей не любит! И меня с вами заодно…

— Ладно, вставай, — говорит Глебски. — Пойдем, я тебя где-нибудь запру.

Хинкус со стоном поднимается, держась за голову. Симонэ, кусая ногти, невидяще глядит на него. Брюн стоит, держа кий наперевес, словно копье.

— Вот это уже настоящая жизнь… — негромко говорит она.

* * *

В холле, у известного нам столика (винтовка стоит на полу, прислоненная к спинке кресла), госпожа Сневар ловко и быстро перевязывает инспектору голову. Брюн расхаживает по холлу, ссутулившись и заложив руки за спину. Она без очков, очки торчат из нагрудного кармана ее джинсовой курточки. Глебски делает движение правым плечом и морщится.

— Больно? — с беспокойством спрашивает госпожа Сневар.

— Рука… Эта скотина сломала мне ключицу, кажется…

Из-за портьеры, ведущей в коридор, где помещается контора, выходит Симонэ, кладет перед Глебски ключ.

— Запер, — говорит он. Глебски сует ключ в карман.

— Еще немного, и у меня соберутся все ключи в отеле… ворчит он. — Кстати, где дю Барнстокр?

— У себя, наверное, — отвечает Симонэ.

— Надо бы поставить кого-нибудь на крышу… следить небом…

— Слушайте, госпожа Сневар, — говорит Симонэ. — Ведь Глебски наврал насчет почтовых голубей?

Госпожа Симонэ не отвечает. Она заканчивает перевязку, прячет оставшиеся бинты в санитарную сумочку.

— Конечно, наврал, — говорит Глебски. — Надо же мне бы расколоть этого мерзавца… Ждать сюда мы можем только Чемпиона…

— Но ведь дорога завалена… — неуверенно возражает Симонэ.

— А вы думаете, вертолеты есть только у полиции? — усмехается Глебски. — Нет, Симонэ, надо готовиться к драке… Кайса, — обращается он к госпоже Сневар. — Помнится, ты говорила, что есть у тебя на случай надобности что-то посерьезнее револьверов…

— Есть, Петер, — отвечает госпожа Сневар, преданно глядя на инспектора. — Есть. А как же… Принести?

— Принеси…

— Брюн, дитя мое… — произносит госпожа Сневар. — Идем, помоги мне, пожалуйста…

Брюн, не говоря ни слова, присоединяется к тетке, и они уходят за портьеру. Симонэ, кусая ноготь, смотрит на Глебски.

— Что ж, драться так драться, — произносит он. — Чем не чувственное удовольствие! Хотя, если говорить откровенно, я…

— А к вам у меня просьба, Симонэ, — прерывает его Глебски. — Я останусь здесь — что-то неважно себя чувствую… а вы ступайте к Мозесу и сообщите ему, что он арестован по подозрению в ограблении Второго Национального… ну, вы сами слышали, что говорил тот подонок…

— Но Кайса… госпожа Сневар говорила, что Мозес болен… — нерешительно произносит Симонэ.

— Меня интересует, что он скажет на это. И не мнитесь, Симонэ, все мы сейчас в одной галоше и в случае чего пойдем ко дну все вместе…

Симонэ кивает и угодит за портьеру к Мозесу. Глебски откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.

Слышатся приближающиеся шаги… металлическое побрякивание… Глебски, не раскрывая глаз, морщит нос и принюхивается. Ладонь госпожи Сневар мягко касается его щеки.

— Ты заснул, Петер? — тихонько спрашивает ее голос. Глебски раскрывает глаза, секунду сидит в прежней расслабленной позе, затем резко выпрямляется.

— Ого! — произносит он.

На столике перед ним, блестя и лоснясь от смазки, стоит, упираясь в полированную столешницу концом приклада и двумя сошками, черный ручной пулемет немецкого образца.

— Хорош… — с уважением говорит Глебски.

Госпожа Сневар гордо улыбается. Брюн, ухмыляясь во весь рот, снимает с плеча длинную пулеметную ленту и с лязгом складывает ее на ковер рядом со столиком.

— Откуда это здесь? — спрашивает Глебски.

— Покойный Алек хранил со старых времен, — объясняет госпожа Сневар. — Так это и осталось в подвале…

— Надо бы тебя за незаконное хранение… — говорит Глебски.

— Фараон, как есть фараон! — восклицает Брюн. — Что ты в нем нашла, тетка?

Глебски неловко, едва двигая поврежденной рукой, оттягивает рукоять затвора, щелкает курком, откидывает крышку магазина.

— Да, в полном порядке… — бормочет он.

И тут к столику подходит и останавливается над ним Симонэ. Он странно строг и решителен, и что-то торжественное видно в его осанке, в выражении лица, в руках даже, плотно прижатых к бокам.

— Глебски, — говорит он. — Послушайте, Глебски… Глебски поднимает голову.

— В чем дело?

— Глебски, вы должны меня выслушать… — говорит Симонэ и поворачивается к госпоже Сневар и к Брюн. — И вы тоже должны выслушать, что я сейчас скажу…

Глебски поднимается.

— Что такое? Мозес умер? Симонэ отчаянно мотает головой.

— Нет. Нет, Глебски! Все гораздо… Только я прошу верить мне!

— Да говорите же! — рявкает Глебски. — Какая муха вас укусила?

— Дело в том, господа, — неожиданно спокойно произносит Симонэ, — что Мозес… и Олаф тоже — это не люди.

Воцаряется молчание.

— Так, — говорит тупо Глебски. — Не люди. А кто же? Оборотни?

— Они нелюди, господа. Это пришельцы с другой планет!

— Во дает! — вполголоса произносит Брюн. — Аж глаза белые…

— Собственно, пришелец — это Мозес. Он попал в ужасное положение, и мы должны… обязаны помочь ему! Вы слышит Глебски? Мы обязаны! Ему очень плохо!

— Симонэ, вы сошли с ума, — холодно говорит Глебски.

— Я знал, что вы мне не поверите… — Симонэ проводит полицу дрожащей ладонью. — Единственное, о чем я прошу вас, оставьте на минуту это ваше огнестрельное железо и поговорите с ним сами…

Глебски сжимает губы.

— Ладно, — говорит он. — Я поговорю с ним сам. Брюн! Отправляйтесь на крышу и глядите в оба…

— Да не желаю я… — Ма-арш! — ревет Глебски, и Брюн, поперхнувшись, бежит к лестнице — Кайса, бери винтовку, ступай за мной…

Он отталкивает Симонэ и быстро идет за портьеру в апартаменты Мозеса.

Здесь опущены занавеси на окнах, сумеречно и голо. Стол сдвинут к кровати, посередине комнаты возвышается продолговатый металлический сундук, на его крышку брошен меховой комбинезон, а на диване, застыв в странной нелепой позе, лежит Мозес. Лицо его, обвисшее, складчатое, имеет противоестественный оранжевый оттенок, голова свернута вперед и вбок, мутные глава смотрят исподлобья.

Глебски подходит и останавливается в двух шагах от него. Симонэ и госпожа Сневар с винтовкой становятся за его спиной и по сторонам.

— Господин Мозес, — холодно произносит Глебски. — Вы арестованы по обвинению в участии в гангстерской шайке Джона О'Хара, известного под кличкой Чемпион. Оружие у вас есть?

— Черт бы вас подрал, Глебски! — кричит Симонэ. — Нет у него никакого оружия! Это пришелец с другой планеты, понимаете? Он попал в беду, ему помочь надо!

— Предупреждаю, — как бы не слыша Симонэ, продолжает Глебски, — что все, что вы с этого момента скажете, может быть использовано против вас на суде…

— Я же говорю вам, полицейская вы балда!.. — кричит Симонэ и делает шаг к инспектору, но в грудь ему упирается ствол винтовки.

— Назад! — тихо произносит госпожа Сневар.

Мозес медленно поднимает голову. Видно, что каждое движение дается ему через силу.

— Оружия у меня нет, — говорит он сиплым шепотом. — И я не совершил никаких преступлений. Вы заблуждаетесь. Я не участвовал в гангстерской шайке. Я считал, что помогаю людям бороться за справедливость. Ваша жизнь оказалась слишком сложной для меня. Когда я увидел, как вы здесь живете, я понял, что не могу быть просто наблюдателем. Я хотел помочь, я задыхался от жалости…

— Он был наблюдателем, понимаете? — вмешивается Симонэ. — Ему было запрещено вступать в контакт!

— Да, — продолжает Мозес — Мне было запрещено. Я нарушил запрет, и оказалось, что меня обманули. Оказалось, что это не борцы за свободу, а просто бандиты. Мафия. Гангстеры. Как только я понял это, я бежал. Часть убытков я уже возместил… внес в Государственный банк миллион крон… Остальное возмещу золотом, когда вернусь домой… если вернусь… чистым золотом…

— Кто такой Олаф? — спрашивает Глебски. — Как вы связаны с Олафом?

— Да. Олаф. — Мозес замолкает, глаза его мучительно съезжаются к переносице. — Вы тоже здесь заблуждаетесь. Олаф не умер. Потому что никогда не жил. Он не живое существо. Просто мой инструмент. Как вы говорите, кибернетический робот. Запрограммирован, чтобы походить на среднего человека… мужчину… плясать, петь, ухаживать… Все может. Но — инструмент по преимуществу. Может принимать любой внешний вид…

— А вы?

— Тоже. Вернее, мой скафандр. То, что вы видите, — не я. Мой скафандр. Могу как сейчас. Могу в любом обличье. Совсем без скафандра не могу. Кислород, бактерии, пыль — смерть. И еще кое-что. Для вас сложно… Я бежал от Чемпиона. Выпустить меня он боялся. Погоня. Я раздвоился — пустил Олафа самостоятельно. Чемпион не знал, что есть Олаф. Думал, все мои обличья, все обличья Олафа — это всё я один. Не удалось. Этот… Филин… Я его здесь увидел, узнал…

— И телеграфировали в полицию?

— Да. Надо было, чтобы Филину было не до меня…

— И записку вы подсунули?

— Я.

— Глупо.

— Знаю. Но это мне непривычно. Не умею такого… Мы там у себя не такие. Да… Я готовился покинуть Землю вчера ночью. Здесь в горах наша посадочная площадка. Но тут авария… Обвал… И при взрыве погибла энергетическая станция, которая питает робота… и еще питает мой скафандр… Олаф — конец. Но у него был аварийный аккумулятор, чемоданчик, вы знаете… Если бы я успел… Но я поздно спохватился. Вы уже нашли… Олаф почему-то не успел подключиться, наверное, из-за девушки… черные очки… И так я застрял. Питания нет. Прошу помощи. Дайте мне возможность вернуться домой.

— Вы могли уже двадцать раз уйти отсюда, — угрюмо возражает Глебски. — Мне пришлось арестовать вас, чтобы узнать об этом вашем желании…

— Я не могу уйти. Повреждение мне не исправить. Я не механик. Механик — Олаф. Универсал. А аккумулятор у вас. Отдайте мне чемодан, и я уйду…

— Ах, чемодан! — неприятно улыбается Глебски. — Не выйдет. Я готов поверить, что вы пришли к нам из другого мира. С Марса, Венеры, откуда-то там еще… Я даже сочувствую вам. Как человек. Но из своих рук я выпущу вас только под суд. Только суд решит, виновны вы или нет. И с чемоданчиком этим то же самое… Один раз вы ошиблись. Можете ошибиться и второй. Я не уверен, что смогу удержать вас под арестом до суда, если вам на помощь придет какой-нибудь паук или рак, который запросто переворачивает броневики…

— Скотина, ну что за тупая скотина! — стонет Симонэ, хватаясь за волосы. — Он же помрет… или его убьет Чемпион, неужели непонятно?

— Заткнитесь, Симонэ!.. Таким вот образом, Вельзевул. Когда и если сюда заявится ваш бывший босс и начнется пальба, могу вам только обещать, что буду защищать вас силой оружия до последнего. Всё.

Он поворачивается и идет вон из номера. Госпожа Сневар следует за ним по пятам. В холле их нагоняет Симонэ.

— Вы, мелкая полицейская пешка! — шипит он. — Что вы делаете? Вы понимаете, что судьба в первый и последний раз в жизни бросила вам кусок! В ваших руках действительно важное решение, а вы ведете себя как последний тупоголовый…

Глебски, не размахиваясь, бьет его левой рукой по щеке. Симонэ останавливается.

— Вот тебе и первый контакт… — бормочет он, горько усмехаясь и опуская голову. — Вот тебе и встреча двух миров…

Он поворачивается и убредает обратно за портьеру. Глебски тяжело опускается в кресло перед пулеметом и, опершись локтями в столик, закрывает ладонями лицо. Госпожа Сневар садится рядом, поставив винтовку между коленями.

— Плохо тебе? — тихо опрашивает она. Глебски трясет головой.

— Долг, долг… — бормочет он. — Что это такое — долг, Кайса?

— Долг — это когда совесть чиста…

— А я вот не знаю, будет она у меня чиста после этой истории или нет… И самое паршивое, как бы я ни поступил, все равно буду замаран по самые уши… Господи, хоть бы уж этот Чемпион появился скорее!

Госпожа Сневар с ужасом глядит на него.

— Как у тебя язык поворачивается — говорить такое, Петер? — произносит она. — Зачем накликать гибель, когда она и без того идет семимильным шагом?

— Да… да… И черт меня дернул здесь остаться! Эдельвейсовой настойки захотелось… Сидел бы сейчас у себя в кабинете горюшка бы не знал…

Несколько секунд они молчат. Затем госпожа Сневар тих спрашивает:

— Ты действительно жалеешь, что остался, Петер? Ты та боишься?

— Боюсь? О, господи… Да влип я, влип, понимаешь ты это женщина моя прекрасная? Я влип, и все это у меня на шее!

Из-за портьеры появляется Симонэ.

— Мозесу совсем плохо, Глебски, — произносит он хрипло. — Он задыхается. Похоже, больше часа не выдержит… Отдайте ему чемодан, Глебски! Вы его загубите, и это будет скотский поступок…

Глебски вскидывается.

— Вот как? Скотский? Воображаю, как вы будете петь, если мы выберемся из этой каши… «Несмотря на все мои усилив мне не удалось перебороть скотское тупоумие полицейского чиновника…»

— А как будете петь вы? — орет Симонэ. — Чего вы всем эти добиваетесь? Лишнюю бляху на мундир захотелось? За непреклонность или как там это у вас… Глебски вдруг усмехается, говорит почти спокойно:

— Нет, Симонэ. Не в этом дело, хотя лишняя бляха бедному полицейскому не помешала бы. Но тут важнее. Я не эксперт, Симонэ. Я — полицейский чиновник. Вы ни черта не понимаете в законах, Симонэ. Вы воображаете, что существуют одни законы для людей, а другие — для вурдалаков и пришельцев. Мозес — бандит в глазах закона. Моя обязанность — предать его суду, будь он хоть сто раз пришелец… И еще одно, Симонэ…

Глебски подходит к Симонэ вплотную, носом к носу.

— Он сам сказал, что он — наблюдатель. А что он у нас, собственно, наблюдал? Что ему у нас надо было? Кто поручится, что он не шпион, не соглядатай, не диверсант из другого мира, который готовит вторжение… Вы поручитесь? Так вашему ручательству грош цена, господин физик! Потому что вам ведь и в голову вашу не пришло поразмыслить, в чем ваш долг землянина состоит, вы же только стоите и слюни распускаете!..

— Глебски… — бормочет Симонэ. — Погодите, Глебски…

— А, подите вы…

Слышится торопливый топот быстрых ног. Все оборачиваются. По лестнице в холл сбегает Брюн.

— Вертолет! — взволнованно кричит она. — Летит! Глебски, за ним Симонэ и госпожа Сневар бросаются к окну. Вдали над снежной равниной, на фоне мутно-сизых иззубренных скал, совсем невысоко медленно летит вертолет.

— Так, — произносит Глебски сквозь зубы. — Пожаловал… Ну, теперь держитесь, друзья мои! — Он поворачивается к госпоже Сневар. — Кайса, подвал у тебя прочный?

— Прочный, Петер, — отзывается она. — Кирпич, цемент…

— Ладно… Симонэ, стрелять умеете?

— Умею… — нехотя отвечает Симонэ.

— Возьмите у Кайсы винтовку… Кайса, Брюн, берите пулемет и ленты, тащите на крышу, в павильончик… и сидеть там тихо! Не дышать и не шевелиться! Быстро!

Госпожа Сневар и Брюн подхватывают пулемет и ленты и несут к лестнице. А по лестнице, навстречу им, спускается элегантный и прилизанный дю Барнстокр.

— Господа! — провозглашает он. — Кажется, летит вертолет, клянусь честью, я услышал шум винтов, а затем выглянул в окно и увидел… — Он поспешно сторонится, пропуская госпожу Сневар и Брюн. — Господа! — испуганно блеет он. — Что здесь происходит?

— На нас напали, дю Барнстокр, — торопливо поясняет Глебски. — Сядьте пока там, у бара, и не путайтесь под ногами…

Дю Барнстокр отходит к бару, недоумевающе-испуганно бормочет:

— Напали? Вот странно… Ничего не понимаю… Симонэ хватает инспектора за рукав:

— Глебски! — рычит он. — Остался последний шанс, Глебски! Отдайте чемодан! Нам самим не справиться с этими мерзавцами! А с чемоданом он и нам поможет, и сам спасется…

Глебски смотрит ему в лицо с язвительной насмешкой.

— Вот как? Мы собираемся взять в союзники чудовищ из другого мира? Нет, Симонэ, не выйдет! Чемпион, конечно, мерзавец, убийца, фашист, но все-таки он плоть от плоти нашей, мы сами породили и расплодили таких вот Чемпионов, и мы сами должны драться с ними, истреблять их… И хватит об этом!

Гул вертолетных винтов приближается. В окно видно, как черная кургузая машина, слегка покачиваясь, зависает в воздухе шагах в пятидесяти от отеля и начинает медленно опускаться. Снежный вихрь взвивается непроницаемой пеленой и скрывает ее. Затем гул начинает медленно стихать.

Глебски достает пистолет и разбивает оконное стекло.

— Встаньте на колено под подоконником, — говорит он Симонэ, — и держите на прицеле тех, кто выйдет из машины. Я пошел.

С пистолетом в опущенной руке он толкает входную дверь и выходит на крыльцо. Снежная пелена уже опала, вертолет неподвижно стоит прямо перед крыльцом шагах в пятидесяти. Открывается дверца, падает легкий трап, и на снег спускаются трое. Увязая по колено, они направляются к отелю. Впереди — плотный тип в щегольской куртке, опушенной мехом по воротнику, рукавам и бортам, в клетчатой кепочке, в клетчатых же бриджах и крагах, в кожаных коричневых перчатках, с округлой нагловатой физиономией, под носом усики а-ля фюрер, на низкий лоб из-под козырька кепочки свисает светлая челка. По обе стороны от него и на шаг позади двое мрачных громил в одинаковых белых комбинезонах с капюшонами, с короткими автоматами под мышкой.

— Стой, Чемпион! — зычным голосом произносит Глебски. — Ни шагу дальше![15]

Предводитель с усиками останавливается и, не оборачиваясь, делает знак рукой. Двое телохранителей останавливаются тоже, выжидательно приподняв стволы автоматов.

— В чем дело? — осведомляется предводитель. — Кто вы такой?

— Полицейский инспектор Глебски. И имейте в виду, вы все под прицелом, так что прошу без дурацких шуток.

Холодные глаза предводителя неторопливо оглядывают инспектора, затем взгляд его скользит по фасаду отеля.

— Понятно, — произносит он. — Боюсь, мой друг Филин попался.

— Да. Филин попался и сидит под замком.

— Бедняга. И он, конечно, все вам разболтал, инспектор…

— Всё как на духу.

— Он всегда был слаб на язык, бедняга Филин… Впрочем, это даже кстати. Как вы понимаете, я прилетел за Вельзевулом.

— Понимаю.

— Прошу передать мне старика Вельзевула, и мы разойдемся полюбовно.

— Не получится.

— Инспектор, мне некогда.

— Чемпион, поворачивай оглобли.

— Инспектор, мы только что пролетали над завалом. Его прокопают не раньше чем через сутки. Но я не хочу рисковать. Вельзевул мне нужен немедленно.

— Пустой разговор, Чемпион.

— Ну, что ж… Пеняйте на себя. — Предводитель повышает голос, он почти кричит: — Всем, кто находится в этой богадельне! Слушайте меня внимательно! Сейчас мы поднимемся в воздух и сделаем полный круг над долиной. Затем мы вернемся Рекомендую всем выйти на снег и ожидать нас, потому что вернувшись, мы прежде всего сбросим на вашу богадельни бочку с напалмом! Полагаю, все меня слышали! Вельзевул прежде всего это касается тебя! Жизнь всех остальных дураков будет на твоей совести!

Предводитель поворачивается и неторопливо идет обратно к вертолету. Глебски стоит и глядит, как они один за другим поднимаются в кабину. Втягивается трап.

— А чтобы вы не подумали, что мы шутим, — кричит из кабины предводитель, — получите аванс!

Бухает выстрел из базуки. Глебски инстинктивно пригибается. Снаряд ударяет в крышу над его головой. Грохот взрыв; горящие обломки и кирпичные осколки разлетаются в стороны. Из вертолета слышится грубый хохот, затем винты начинают вращаться, нарастает гул, вновь поднимается снежна пелена, и вот уже, поднявшись над нею, вертолет косо уходит прочь, скользя невысоко над долиной.

Отряхивая с плеч кирпичную крошку, Глебски возвращается в холл. Симонэ, опираясь на винтовку, поднимается на ноги у окна. Дю Барнстокр сидит возле стойки бара на корточках, прикрывая голову руками. И слышится приглушенный вой Хинкуса: «Выпустите меня! Выпустите! Я не хочу гореть! Откройте!»

— Всех в подвал, — хрипло говорит Глебски. — Дю Барнстокра, женщин, Хинкуса — всех!

— Неужели у этих мерзавцев и напалм есть? — бормочет Симонэ.

— Всё у них есть… — нетерпеливо произносит Глебски. — Вы знаете, где подвал?

— Знаю…

— Вот вам ключ… — Глебски роется в кармане, бормоча ругательства, достает ключ, протягивает Симонэ. — Выпусти этого дурака, отведите… А я приведу Мозеса… Симонэ хватает ключи и устремляется за одну портьеру, а Глебски идет за другую. Он входит в номер Мозеса.

— Мозес, — угрюмо произносит он. — Слушайте, Мозес… Он замолкает, вглядываясь. Мозес по-прежнему в страшно неудобной позе лежит на диване. Запухшие веки его сомкнуты, рот жутковато сполз на сторону. Едва слышно он сипит:

— Всё… Конец… Потом, когда-нибудь… еще… когда-нибудь…

И на глазах у пораженного Глебски происходит нечто странное, страшное, поразительное. Грузная фигура Мозеса начинает таять. Она уменьшается в объеме, уплощается, теряет очертания. И вот уже лежит на диване большая смятая тряпка вместо старомодного костюма, торчат из нее сморщенные тряпки вместо рук, и жутко желтеет смятая тряпка с пустыми дырами на месте глаз и рта там, где только что было лицо. И отдельно от всего валяются на полу пустые ботинки.

Глебски, пятясь, выходит из номера, плотно прикрывает дверь. Когда он возвращается в холл, там пусто, только стоит у бара Симонэ и пьет что-то спиртное прямо из горлышка.

— А где Хинкус? — тупо осведомляется Глебски. Симонэ машет рукой.

— Он как с цепи сорвался. Вцепился в дю Барнстокра и уволок его вон…

— Куда?

— Ну, куда? Туда, на снег…

— Дурак… Наверное, до сих пор считает, что дю Барнстокр — это и есть Вельзевул. Пошли наверх, надо прогнать в подвал женщин…

— А Мозес?

Глебски, не ответив, начинает подниматься по лестнице.

— Что Мозес? — орет ему вслед Симонэ.

— Мозеса больше нет, — бросает Глебски, не оборачиваясь.

Он поднимается на второй этаж, идет по коридору к железной лестнице, ведущей на крышу. Проходит мимо двери в номер Олафа — дверь перекосило взрывом, видны огромные неподвижные ступни мертвеца. Под железной лестницей Глебски останавливается.

— Брюн! Кайса! — кричит он.

Ответа нет. Что-то с хрустом ломается у него под каблуком Он опускает глаза. На полу — раздавленные очки Брюн. Тогда он начинает поспешно взбираться по железным ступенькам. Грубой деревянной двери больше нет. Ее вынесло с петель и отбросило в сторону. В стене павильончика — зияющий пролом, пол усеян осколками стекла. И на полу лежат два теле Брюн и госпожа Сневар, и тени от расщепленных досок крыши, колеблемых ветерком, колышутся на их мертвых лица; Глебски опускается возле них на корточки, осторожно касается кончиками пальцев щеки госпожи Сневар, отдергивает руку затем приглаживает ее растрепавшиеся волосы. Озирается.

Лицо у него каменно-спокойное. Взгляд его останавливается на пулемете, который взрывом отбросило к выходу из павильончика. Пулемет снаряжен и готов к стрельбе, лента змеей раскрутилась по полу, придавленная мертвыми телами. Глебски принимается осторожно освобождать ее, очень осторожно, словно боясь разбудить мертвецов. Он сматывает ленту на локоть одной руки и прислушивается к нарастающему гулу винтов вертолета.

Он устанавливает сошки пулемета на край пролома, тоже очень осторожно и аккуратно, словно готовится к призовой стрельбе.

Гул усиливается, черное тело вертолета растет на фоне пронзительно-синего неба.

Глебски целится. В прорези прицела и на мушке — охваченное стальным переплетом ветровое стекло кабины. Белые пятна лиц за ветровым стеклом. Одно-единственное лицо, ясно отчетливо видимое, — нагловатое, с усиками, с челкой на низком лбе. И Глебски нажимает на спуск.

Долго, бесконечно долго гремит очередь, сматывается, втягивается в магазин лента, градом сыпятся стреляные гильзы.

И огромная туша вертолета со всего размаха врезается в крышу отеля «У Алека Сневара».

Слепящее желтое пламя взрыва, тугие струи дыма, затем — алое всепожирающее пламя напалма… Все трещит, грохочет, рушится… И вдруг столб иссиня-белого пламени, затемняющего свет солнца, взлетает над долиной, и чудовищный грохот потрясает далекие мутно-сизые скалы…

* * *

Громадная яма на том месте, где стоял отель, а вокруг — на гектары раскинулись неопрятные языки копоти. Люди в форме копошатся в яме и вокруг, взлетают и садятся вертолеты, сползаются к яме бульдозеры и экскаваторы.

Растрепанный, перепачканный сажей дю Барнстокр, дрожащая щека залеплена пластырем, беспомощно разводит руками:

— Не знаю… Ничего не знаю, господа… Было убийство, было следствие… а потом кто-то напал, стрельба, взрыв… Ничего не знаю, клянусь!

Растрепанный, перепачканный сажей Хинкус-Филин, заросший подбородок залеплен пластырем, руки в наручниках:

— Вельзевул половину добычи хапнул и бежал, вот Чемпион его здесь и настиг, так все и вышло… И это есть мое чистосердечное признание…

5 января 1977 года.

ЛЮГЕР 0,45

Многие профессиональные критики упрекали группу «Людены» в мелочности и отсутствии глобальности: нет, чтобы изучать в творчестве АБС идейную составляющую, их интересует антураж, выдуманные авторами факты… в общем, обвинения были того же рода, что и обвинения фантастики в том, что она не классическая литература.

Но группа «Людены» всегда отличалась свободой выбора, что исследовать и как исследовать: что тебе интересно, тем и занимайся. И часто вместо того чтобы (как это положено в классических критике и литературоведении) излагать свои идеи, подкрепляя их цитатами из произведения, «людены» поступали наоборот: из частного, мелочи, какой-то зазубринки в произведении выводили путем долгих поисков и обсуждений нечто общее, присущее творчеству АБС вообще или какому-то произведению в частности.

К примеру, «загадка люгера» из ОУПА. Привожу часть дискуссии «люденов» из ньюслеттера «Понедельник».

«Понедельник» № 58, 3.02.92

Константин Рублев: Прошу консилиума люденов вот по какому поводу. В ОУПА так описывается пистолет Хинкуса: «Это был люгер калибра 0,45 с удлиненной рукоятью» (М.: Знание, 1982.-С. 187).

Если не ошибаюсь, калибр 0,45 = 11,43 мм типичен исключительно для американского оружия, тогда как люгер — система европейская, где не бывает больше 7,62 — 7,65 — 7,92 9 мм. Нет ли у кого доступа к книге Жука «Револьверы и пистолеты» для справки о соответствии калибра системе?

«Понедельник» № 62, 2.03.92

Вадим Казаков: Даю подробное экспертное заключение оружию, затребованное К. Рублевым. Мне тут дали на день «Револьверы и пистолеты» А. Б. Жука (М.: Воениздат, 1983). Помимо этого заглянул я кое-куда еще. Сообщить имею следующее:

1. Калибры пистолетов.

«Почти во всех европейских странах и во многих странах мира калибры оружия и патронов обозначаются в миллиметрах. В Великобритании, США и еще в ряде стран они обозначаются в долях дюйма (в сотых долях — в США, в тысячных в Великобритании)… Далеко не всегда обозначения калибр (выраженные в долях дюйма, можно переводить в миллиметр исходя из соотношения 1 дюйм = 25,4 мм. Иногда эти обозначения условны и представляют собой как бы названия конкретных патронов». (Следуют примеры. Скажем, 9-мм патроны обозначаются.38, хотя 0,38 дюйма — это точно не 9 мм, а 9,65. Аналогично 7,65 мм условно приравнены к.32. К тому же обозначения калибров могут содержать и другие данные — о длине патрона, о его мощности и т. д., причем произвольно заменять дюймовые обозначения миллиметровыми и наоборот нельзя — даже при внешнем совпадении калибра окажутся совершенно различными патроны, глубина и форма нарезов в стволе, форма камор и т. п.) «Поэтому во всем мире, независимо оттого, дюймовой или миллиметровой системы придерживается та или иная страна, иностранные калибры принято обозначать так, как они обозначаются в стране, впервые выпустившей данную модель оружия или данный патрон. Так, патроны Маузера, «Парабеллум», «Намбу» и др. во всем мире обозначаются только в миллиметрах». (А. Б. Жук. — С. 295.)

2. Из истории системы.

Пистолет, впервые сконструированный Г. Борхардом, переработанный Г. Люгером и получивший в модернизированном виде обозначение «люгер» или, чаще, «парабеллум», имел и имеет до сего дня две модификации по калибрам — 7,65 и 9 мм, в равной мере распространенные. Описанные у А. Б. Жука оригинальные германские модели (1902 г., 06, 08 и т. д.), их иностранные аналоги (например, швейцарская модель 06/29) никаких иных калибров не имеют. Вообще, судя по книге Жука, подражания системе Люгера практически отсутствуют (за исключением разве что германской модели «Эрма» КГП-68, которая по существу есть все тот же люгер с теми же данными, но с меньшим числом патронов и с укороченной, а не удлиненной, как в повести Стругацких, рукоятью). Среди же американских моделей чего-либо даже отдаленно напоминающего люгер нет в помине. Очень и очень приблизительно внешне смахивают на люгер финский Л-35 и шведский М-1940 (система Лахти), а также японский «Намбу». Но перепутать их с люгером совершенно невозможно (хотя бы по внешнему виду затвора).

Из сказанного следует:

1. Маркировка люгеров по американской номенклатуре (т. е. в сотых дюйма) — нонсенс.

2. Люгеры калибром более 9 мм (а тем паче 11,43, что примерно соответствует.45 или, в более привычном написании, 0,45) в литературе не описаны (а дотошность Жука, надо сказать, производит сильное впечатление).

3. Следовательно, дважды упомянутый в «Отеле…» «люгер калибра 0,45» (см., напр., с. 101 и 123 сб-ка «Посещение») есть явление достаточно фантастическое даже для фантастичен повести.

4. В журнальном варианте повести (Юность. — 1970. — № 11.— С. 40) фигурировал просто «парабеллум с удлиненной рукоятью». Без всяких калибров. И никаких недоумений не возникало.

Так что все сомнения К. Рублева абсолютно основательны. В чем и подписуюсь.

Виктор Курильский: О пистолете Хинкуса. Да, он интересен не только тем, что заряжен патронами с серебряными пулями. Константин Рублев прав — кольтовский калибр 0,45 дюйм характерен для европейских пистолетов, исключения чрезвычайно редки и лишь подтверждают правило. Просмотрев книгу Жука, я не нашел сведений о том, что пистолеты конструкции Георга Люгера, более известные как «Парабеллум», выпускались калибром 0,45 (лишь 7,65 и 9 мм) или с «удлинен рукоятью», что адекватно увеличенному магазину. Емкость магазина же была неизменной — 8 патронов (правда, известна т. н. «артиллерийская модель», которая комплектовалась барабанным магазином системы Леера на 32 патрона, но и это чудовище имело ту же рукоятку).

Некоторые из описанных ниже по тексту ОУПА достоинств пистолета Хинкуса также мало соотносятся с известными моделями «Парабеллума», — не нашел я упоминания ни о приспособлении для установки оптического прицела», ни о рычажке перевода на автоматическую стрельбу». Дальность прицельного боя у той же «артиллерийской модели» было не то что 200, а 800 метров.

Необходимо отметить, что вышесказанное относится к стандартным моделям пистолетов. Однако оружейные фирмы практиковали и выполнение спецзаказов (не обязательно от Чемпиона!).

Но, по-моему, авторам для создания «настоящего гангстерского оружия» потребовался собирательный образ пистолета с разными экзотическими приспособлениями. Скорее всего именно поэтому они отказались от более широко известного названия «Парабеллум» (в журнальном варианте ОУПА) в пользу реже упоминаемого «люгер» (во всех последующих изданиях).

Алексей Керзин: Место действия в ОУПА определить достаточно сложно — в Европе или в Америке? Возможно, это было сделано сознательно, имеют место и европейские и американские детали. Случай с пистолетом — частный вариант того же запутывания обстановки: берется европейский пистолет, снабжается американским калибром. Кольт — это ковбойщина, а люгер — название не затасканное, и только дотошному людену придет на ум выяснять, как оно там обстоит на самом деле. Что и произошло.

«Понедельник» № 66, 30.03.92

Итак, 26–30 марта 1991 г. состоялась Вторая Всесоюзная (а точнее, международная, ибо кроме россиян на ней присутствовали коллеги из Казахстана и Украины) Конференция по творчеству братьев Стругацких во Владимире, организованная клубом «Мордор» (ну и людены к этому тоже имели некоторое отношение).

<…>

Вадим Казаков: Как уже доказано, в отношении люгера в повести допущена вольность двоякого рода: по величине калибра и по его описанию. Но почти совершенно аналогичная вещь наблюдается и в отношении дамского браунинга, который Глебски обнаружил в багаже у Хинкуса. Нумерация 0,25 (а точнее надо бы —.25) действительно точно соответствует калибру 6,35 мм, каковой калибр, как известно, имела бельгийская модель т. н. «браунинга № 1» и бесчисленные подделки под нее (например, испанские). Но американскую нумерацию патрона подобная модель никогда не имела! (Наиболее дотошные знатоки могут возразить, что Браунинг занимался и разработками по заказу фирмы «Кольт», но получившиеся в результате этого модели — т. н. «Кольт-Браунинг» — в нашей старой литературе, во-первых, маркировались просто как «кольты», а во-вторых, имели более крупный калибр).

На Конференции высказывалась гипотеза, что это-де сознательный авторский прием смешения европейских реалий с американскими. Не уверен в этом, ибо все прочие реалии повести, сколь бы причудливо они не переплетались, остаются исключительно европейскими.[16] Или раз гангстеры — значит надо читателя угостить именно американской нумерацией стволов? Игра с читателем? Надо бы это обсудить основательнее.

Занимаясь ручным огнестрельным оружием, я ради спортивного интереса попробовал прояснить ситуацию и с любимым пистолетом Рудольфа Сикорски — «герцогом» 26-го калибра. В современной номенклатуре калибров 26-го нет (есть, как сказано ранее, 25-й). Нет аналога этого калибра и в миллиметровой нумерации. Единственное оружие подобного калибра (6,5 мм), найденное мною в справочнике Жука — это архаичный маузероподобный пистолет системы Бергмана, выпускавшийся в конце 19-го века и вышедший из употребления еще перед 1-й мировой войной. Впрочем, я всегда полагал, что происхождение «герцога» — Саракш или Гиганда, а инопланетная шкала калибров может быть никак не привязана ни к метрической, ни к дюймовой системе. (Вопрос о том, может ли к середине XXII века измениться земная метода исчисления калибров, оставляю открытым для обсуждения.)

«Понедельник» № 68, 13.04.92

Вадим Казаков: Еще раз к вопросу об оружии, точнее — к реплике Вити Курильского. Тут появились у меня вот какие мысли.

Во-первых, о собирательном образе пистолета. Насчет автоматической стрельбы из люгера у Жука, кажется, действительно ничего нет. Но я где-то когда-то читал (кажется, у Г. Нагаева в «Русских оружейниках»), что то ли в 20-е, то ли в 30-е годы при разработке пистолетов-пулеметов делалась попытка пойти по линии наименьшего сопротивления и переоборудовать под это дело уже существующие пистолеты. Очень хорошо помню, что там фигурировали «маузер» (естественно, в варианте с коробчатым магазином) и «парабеллум». Так что такая модификация разрабатывалась. А коли предусматривалась автоматическая стрельба, то должна была появиться и упомянутая Стругацкими (и не упомянутая Витей) «рамка для приставного приклада», а возможно, и прочие дополнения. Во всяком случае, у других переоборудованных таким образом пистолетов существовали нестандартные модификации и с оптическим прицелом, и со спецглушителем, и т. д. («Астра», «Ройал», Стечкина, ФП-70, некоторые модели «беретты» и т. д.). Но наиболее это все типично именно для конструкций, близких к «маузеру», так же как удлиненная рукоять очень характерна для модификаций «ФН» (т. е. «браунингов»). И здесь авторы действительно могли свести все это вместе в некоей условной системе.[17]

Во-вторых, о терминологии. Как помним, «Отель…» существует в двух принципиально разных версиях: «неонацистской» («Юность») и «гангстерской» (все остальные публикации). И вот здесь выбор одного из синонимов («люгер» — «парабеллум») становится существенным, ибо должен соответствовать прочей атрибутике каждой из версий, не диссонировать с ней.

Так вот, в системе «Голубая свастика» — неонацисты — недобитый эсэсовец Курт Швабах (он же Чемпион) — упоминание фюрера и т. д. — органично выглядит только термин «парабеллум», ибо это слово (а не «люгер») связывается в массовом сознании с нацистской армией. А в «гангстерской» системе — наоборот, специфика жанра требует именно «люгера», а не «парабеллума». Всякая мелочь да будет к месту…

В-третьих, о киносценарных версиях повести. Здесь вышеуказанный принцип соблюден почти полностью (об исключении — ниже). В опубликованном (сб. «Пять ложек эликсира») «Деле об убийстве» атрибутика соответствует в основном книжному варианту повести. (То есть присутствуют браунинг, люгер и даже старинный смит-вессон). Но с люгером связаны две особенности. Обнаружив в фальш-багаже Хинкуса дамский браунинг, инспектор говорит хозяину: «Сдается мне, что этот Хинкус — не охотник, а дичь. Охотник, Алекс, не станет возить с собой дамский пистолетик. У него будет люгер 0,45 с приставным прикладом». Вот и опять появился этот калибр! А далее инспектор находит настоящее оружие Хинкуса — «огромный черный пистолет» и говорит хозяину: «Кстати, вы интересовались, Алек, что такое настоящее гангстерское оружие… Полюбуйтесь». Но термина «люгер» до поры до времени нет, его вводит хозяин оружия — Хинкус («люгер отобрала — я ей сам отдал…»). И вот после этого условный «пистолет» начинает именоваться в ремарках и люгером тоже.

А в «Убийстве в отеле "У Алека Сневара"» — совсем другой ряд. Там, напомню, есть отсылки и ко второй мировой войне, и к последышам Гитлера (Чемпион имеет облик а-ля фюрер). Отсюда уже не винчестер, скажем, но «немецкая армейская винтовка». Отсюда — «черный ручной пулемет немецкого образца» (видимо, МГ-34). Браунинг исчезает, но и оружие Хинкуса остается просто «огромным черным автоматическим пистолетом», без уточнений системы. Иначе говоря, выстраивается не «гангстерский», а скорее тот же «неофашистский» ряд, в который, кстати, не очень лезет то, что Чемпиона зовут Джон О'Хара (нечто ирландско-американское — где там у нас был сержант О'Хара?).

Кстати, в последнем сценарии оснащенность вооружением изрядная. Кроме перечисленного, там имеется базука, напалм и даже инспектор Глебски, отражающий танковую атаку (правда, во сне, но все же…).

Борис Стругацкий: Вряд ли сумею я внести желаемую ясность в проблему люгера из ОуПА. Вопреки утверждению уважаемого и любимого мною А. И. Мирера главным специалистом по оружию был у нас, разумеется, АНС — человек по профессии военный и вообще кадровый офицер. (А любителями оного оружия были мы оба в равной, пожалуй, степени. Впрочем, сведения о разнообразных люгерах черпал АНС, главным образом, из Рекса Стаута и Эллери Квина, до которых был большой любитель — читал все в подлиннике и высоко ценил.

Забавно, что я (смутно) помню разговор именно о люгере: «Слушай, — говорил я. — Ноль сорок пять… Не многовато ли будет?» — «Ничего-ничего, — ответствовал АНС, торопливо барабаня по клавишам. — Это — самое то. Настоящий гангстерский калибр…» Наверное, у него случилась тогда какая-нибудь аберрация памяти, а проверять по справочнику было нам обоим лень. Вообще-то в то время у нас уже, кажется, был справочник по пистолетам — дар великого знатока этого дела Бориса Заикина из Волгограда, — и мы этим справочником иногда пользовались, но не часто и не регулярно. Увы. Так что ошибочки всегда возможны…

<…>

А вот что делать с калибром люгера, я не знаю. Исправлять неохота, хотя, вроде бы, и следует… Не знаю.

«Понедельник» № 132, 3.04.95

Вадим Казаков: Заполучив в личную собственность справочник А. Б. (он же В. М.) Жука «Стрелковое оружие» (М.: Воениздат, 1993), я не мог, естественно, удержаться от вступления в симпозиум по люгерам. С учетом того, на что мы не обратили внимание раньше, а также новейших дополнений к старым «Револьверам и пистолетам» (вошедшим в новую книгу целиком), имею сообщить:

1. Все-таки бывают люгеры не только с калибром 7,65 или 9 мм! И именно в США! Правда, это не совсем то, что нам надо, а вовсе даже наоборот. Это пистолет «Штегер-Люгер», внешне почти неотличимый от германского прототипа, но серьезно отличающийся от последнего как конструктивно, так и по калибру и боезапасу. Патроны там «.22 лонг райфл» (т. е. где-то 5,6 мм) и в обойме их 11 (при той же длине рукоятки). А на пистолете очень красиво, в виньеточках написано «LUGER» (этот фирменный знак даже вынесен — среди прочих — на первый форзац книги). Здесь интересен сам факт отхода американских оружейников от традиционной схемы немцев. Прен-цен-дент, так сказать.

2. Термины «люгер» и «парабеллум» можно обнаружить ина пистолетах, не имеющих ни малейшего отношения к данной системе по внешнему виду. Например, на венгерском варианте браунинга «Хай пауэр» (ФП-9 и П9Р) имеется текст «PARABELLUM. Cal. 9-тт», а на американском повторении браунинга НРБА — «Медиум» начертано: «BDM 9-тт LUGER» Здесь обозначается не марка оружия, а тип патрона (9-mm Para), однако такая надпись может, вероятно, и ввести в заблуждение. Впрочем, здесь важно отметить, что именно в силу изложенного калибра.45 в таких пистолетах не может быть ни в коем случае.

3. Экспериментальные, а тем более штучные модели Жук описывает выборочно и всегда de visuили по доступным ему зарубежным каталогам. Так что возможны лакуны.

4. Существует тенденция (даже у фирм с многолетней традицией) разнообразить — в зависимости от предназначения т. п. — калибры „своих базовых пистолетов. При этом многие фирмы выпускают оружие именно в двух версиях: 9-Пар и.45 АКП. Так что технически трансформация калибра люгера.45 вполне, видимо, возможна.

5. По поводу «десятимиллиметрового люгера». Хорошо, что разобрались с ошибкой, но для сведения сообщаю: в принципе с 1983 года такой калибр существует, его имеют некоторые новейшие модели известных фирм (австрийские «Глок-20 американские «Кольт Делта Эйлцт», «Смит-Вессон», модель 1006 и 1076 и др.). Так что вовсе нельзя исключить, что мы доживем и до какой-то модификации люгера под этот патрон.

Видимо, с учетом всего вышеизложенного, а также ценных дополнений Вити Курильского можно в этом деле покалить сростень до получения более точной и авторитетной информации.

А затем в Интернете (www.lugerforum.com) отыскалась такая информация (перевод с англ. В. Дьяконова):

Дискуссия о люгере калибра 0,45

Можно утверждать, что [люгер] — это самый приятный полуавтоматический пистолет на планете. [Люгер калибра 0,45] был произведен в 1906 г. для испытаний в армии США. Вопрос: как много экземпляров этой уникальной разновидности было в действительности сделано.

Чарльз Кенион младший в своей книге «Люгеры, выбранные наугад» заявляет: «Порядковый номер экземпляра, показанного [на стр. 111] — 2, номер 1 использовался в реальных испытаниях, в то время как номер 2 был «про запас». Записи программы испытаний армии США показывают, что пистолет номер 1 всерьез использовался и подвергался жестокому обращению во время испытаний. В настоящее время [пистолет] порядковый номер 1 не найден и многими коллекционерами считается списанным после того, как испытания были завершены».

Вот цитата из «Истории люгера» Джона Уолтера, стр. 118: «Хотя ход американских испытаний хорошо документирован, дискуссия все еще окружает люгеры-0,45. Работы, по-видимому, начались поздним летом 1906-го, когда 5000 патронов были посланы [фирме] «Люгер» из Франкфордского арсенала. Пистолеты были закончены к концу февраля 1907-го, два из них прибыли на Спрингфильдский оружейный завод где-то до 28-го марта. С одним, считается, что это был № 1, были выполнены испытания, в то время как № 2 был сохранен для исследования. Последний все еще существует, однако судьба его напарника неизвестна».

Но где остальные? И сколько [их]? «Deutsche Waffen und Munitionsfabriken» явно сделала больше, чем два, т. к. по крайней мере один должен был бы сохраниться в Германии как мера предосторожности от пропажи пистолетов, отправленных в США; кстати, говорят, что люгер-0,45 № 4 был найден в Германии в 1945 и взят в США как сувенир. Другой экземпляр, явно пронумерованный «4», показан на картинке в «Истории люгера». Позже Август Вейсс приписывал своему предшественнику Генриху Хоффману утверждение, что было сделано «не более шести» экземпляров калибра 0,45.

Гарри Джонс дает изображения двух уцелевших пистолетов калибра 0,45 в исправленном издании «Разновидностей люгера», комментируя, что второй выстрелил в 1960 г. 150 раз без единой задержки. К несчастью для [фирмы] «Люгер» и DWM, боеприпасы, использованные в 1907 г., не были так надежны! Сообщалось, что в Галерее Роберта У. Нортона, в Шревепорте, Луизиана, имеется люгер калибра 0,45. Мистер Нортон был из ранних луизианских нефтяников, а этот люгер был куплен мистером Нортоном у Гарри Джонса. В одном из своих сочинений Гарри Джонс рассказывает о том, как он и мистер Нортон взяли с собой пистолет и выпустили из него коробку патронов. Этот пистолет изображен на стр. 381 «Военных автоматических пистолетов США» Скотта Мидоу. Пистолет имеет коммерческое клеймо, но также имеет клеймо GL на рычаге. Он не помечен порядковым номером, но магазин маркирован цифрой «3»… Происхождение этого экземпляра не определено, но было сделано много домыслов, как можно видеть из написанного выше.

После этого остается лишь развести руками и произнести слова Сорокина из ХС: «Ничего нельзя придумать. Все, что ты придумываешь, либо было придумано до тебя, либо происходит на самом деле». Или слова Алека Сневара из того же ОУПА: «Раз человеческий мозг может все это вообразить, значит, все это где-то существует, иначе зачем бы мозгу такая способность?»

«МАЛЫШ»

Прежде чем приступить к разбору вариантов «Малыша», хотелось бы сказать несколько слов в защиту этой повести. АБС неоднократно отзывались о ней как о «проходной, необязательной». Многие читатели (в том числе и некоторые «людены») тоже не придают особого значения «Малышу»: написанная Авторами как некое дополнение к миру Полудня, особой идейной нагрузки не несущая, повесть объявляется скучной для обстоятельного разбора, не интересной для критиков и литературоведов.[18]

Однако, впрочем, БНС в «Комментариях» высказался о «Малыше» так: «А сейчас я иногда думаю (не без горечи), что именно в силу своей аполитичности, антиконъюнктурности и отстраненности эта повесть, вполне возможно, переживет все другие наши работы, которыми мы так некогда гордились и которые считали главными и "вечными"».

Не касаясь прочих достоинств «Малыша», скажу лишь об одном. Как мне кажется, в «Малыше» Авторы наиболее приблизились к творчеству Ф. Достоевского, а именно к одной из главных его составляющих: при чтении всех персонажей жалеешь. Это чувство, чувство жалости (не сожаление, не сопереживание, сочувствие и уж ни в коей мере не снисходительное понимание недостатков того или иного персонажа — жалость в чистом виде, не замутненная никакими дополнительными чувствами), в настоящее время настолько редко встречается в жизни, а значит, литературе, которая является отражением действительности, значимость «Малыша» повышается многократно. Ибо в наше время все привыкли жить, сообразуясь с мнением Стася о Малыше «А жалеть… Почему, собственно, я должен его жалеть? Он бодрый, живой… Совсем не жалкий».

РУКОПИСЬ

Работа над рукописью «Малыша» проходила в несколько этапов.

Как пишет БНС в «Комментариях», фабула повести была впервые придумана 22 февраля 1970 года под названием «Операция МАУГЛИ» и была кратко описана в рабочем дневнике: «На планете, населенной негуманоидным пассивным племенем (вырождающимся после биологической войны), разбился звездолет с супружеской парой и ребенком. Ребенка спасают аборигены. Через десяток лет прибывает новая экспедиция, обнаруживает человеческие следы, а аборигенов принимает за животных. В поисках невольно разрушают дома и пр. Возникает конфликт. Маугли отзывается, как <обычно> привык защищать своих медлительных отчимов от диких зверей. Его захватывают. Дальше на Землю. Приключения на Земле…» Финал повести БНС описывает в «Комментариях» так: «Появляется Горбовский со своей внучкой, тайно переправляется на остров, где живут аборигены и улаживает все конфликты ко всеобщему удовлетворению. “Deus ex machine”.

Из «Комментариев» же можно узнать, что в июле 1970 года фабула изменилась: «…медлительные вымирающие аборигены превратились у нас в могучую цивилизацию «гетероморфов», населяющую подземные пустоты мрачных и загадочных «Морщинистых островов»; неловкие действия ничего не понимающих в ситуации землян (вернее, их кибернетических ловчих) приводят к конфликту, в который, разумеется, вмешивается Малыш… маленькая, но беспощадная война… разъяснение всех недоразумений… земляне уходят».

Затем, опять после переработки фабулы, уже более приближающейся к окончательному ее варианту, Авторы пишут начало, три страницы, которые приводятся ниже:

Дик сказал, что у него предчувствие. Я признался, что у меня тоже предчувствие. На самом деле никаких предчувствий у меня не было, просто пейзаж с крейсерской высоты открывался такой, что у нормального человека недобрые предчувствия должны были возникать с неизбежностью. Представьте себе: во-первых, сам остров, круглый, розовато-серый, сплошь изрезанный извилистыми нитями «траншей», как будто невероятный великан высунул из-под поверхности океана подушечку грязноватого пальца — посмотрите в лупу на подушечку какого-нибудь своего пальца, предварительно потерев его о что-нибудь пыльное, и вы поймете, что я имею в виду. И сам океан вокруг острова, свинцовый, ледяной, на редкость неприветливый, а у самого горизонта — черный, как тушь, утыканный неподвижными сахарными клыками айсбергов. И над всем этим — небо, безоблачное, но тоже безрадостное, ледяное, серо-лиловое, со слепящей лиловатой точкой солнца. Нечеловеческое зрелище. Но я, наверное, не совсем нормальный человек, и насчет предчувствий у меня было слабовато. Привык, наверное. Вот Дик — он не привыкает. Он вживается. По его словам, каждый настоящий егерь, явившись на новую планету, должен прежде всего вжиться в ее природу, как бы раствориться в ней, включиться в ее метаболизм, ощутить в себе каждую ее травинку, каждую бактерию, не говоря уже о всяких крупных животных, с которыми, как я понял, ему надлежит чуть ли не научиться совместно пищеварить… Смутная, конечно, теория, но я верю, что Дик и в самом деле к чему-то такому стремится и чего-то такого добивается. Не врет же он, в самом деле. Ну, я стараюсь не отставать, хотя я и не егерь, а кибертехник, и мне, честно говоря, надо бы вживаться не в чужие миры, а в своих родимых киберов.

Пока я раздумывал обо всем этом, Дик стоял спиною ко мне, расставив ноги и сложив руки на заду, упершись лбом в прозрачную стену рубки, а «Колючка» медленно плыла на высоте ста пятидесяти метров, пересекая остров с востока на запад.

— Это у нас будет третья посадка? — спросил Дик, не оборачиваясь.

— Четвертая, — сказал я.

— Четвертая, — повторил он мрачно. — Слушай, а может быть на этом паршивом острове вообще нет крупных животных?

— Тебе виднее, — сказал я.

Дик оттолкнулся лбом от стены и сел рядом со мной за пулы

— Вот это мне больше всего не нравится, — объявил он. — Мы сделали три посадки. В самых обещающих точках. На побережье. В зарослях. Вблизи теплых источников. И ничего.

— А где — чего? — спросил я. — «Паука» отловили полтора месяца назад, «устрицу» — месяц назад, и с тех пор ни одна «Колючка» ничего нового не добыла.

Он повернул ко мне свою узкую физиономию и некоторое время глядел исподлобья.

— Не понимаешь? — спросил он наконец.

— Нет, — сказал я с вызовом. — А ты?

Он не удостоил меня прямого ответа. Он принялся терпеливо объяснять. Сил никаких не было, до чего терпеливо.

— Дело не в том, что мы здесь ничего не отловили. Дело том, что мы здесь ничего и не видели. Десяток ящериц и два десятка насекомых. И ни одного крупного животного.

Он раздраженно потыкал пальцем в клавишу контрольного вызова. Я взял его руку и уложил ее на подлокотник.

— Так ведь холодища какая, — сказал я.

— Холодища… Ты что, Морщинистых островов не знаешь? Здесь везде холодища. На любом другом острове за три посадки ловчие обнаружили бы уж какое-нибудь диво.

— А может, они и здесь обнаруживали, — возразил я. — Н второй посадке они же копали что-то такое…

— На третьей тоже копали, — сказал Дик. — А что выкопали? Я вынужден был признать, что не выкопали ничего.

— Нет, — сказал Дик. — Ты уж мне поверь. Поверь старому егерю: здесь что-то не то.

Я посмотрел на него.

— Помнится, давеча, после второй посадки Яков говорил то же самое Нине Петровне… И оставь в покое клавишу.

Дик несколько смутился, оставил в покое клавишу и буркнул:

— Ну вот видишь… И Яков тоже…

— Ладно уж, — сказал я великодушно. Мы помолчали.

— И все равно, — сказал Дик. — Неважно, кто первый сказал. Не в этом дело.

Ну конечно же, дело было не в этом. Дело было в том, что старого егеря одолевали предчувствия. Неважно, откуда они у него взялись. Из общих соображений, из подслушанных разговоров, из профессионального сверхъестественного чутья или из ощущений, вызванных нечеловеческим пейзажем. Должен вам прямо сказать: половину работников базы одолевали какие-нибудь предчувствия. И если подумать, ничего удивительного в этом не было. Планета мрачная, неприятная, обычно задерживаться на таких планетах дольше десяти-пятнадцати суток не рекомендуется, а наши старожилы сидят здесь уже больше года, и конца этому не видно. Во-вторых, планета обреченная, пройдет сколько-то там лет, не так уж много, и все на ней сгорит, океаны высохнут, континенты оплавятся, острова рассыпятся в пыль, и по некоторым предположениям планета эта несчастная вообще окажется внутри солнца, которое взорвется, раздуется, распухнет или что там еще делается с квазистационарными звездами — попробуйте представить себе, что вы день за днем и месяц за месяцем ходите по будущему кладбищу. Потом, ведь некоторые нервничают: астрофизика, конечно, наука точная, но вдруг все-таки?.. У меня у самого иногда воображение разыгрывается, и я принимаюсь по пальцам пересчитывать, сколько у нас звездолетов и успеем ли мы до них в случае чего добежать. Глупо, конечно, но никуда не денешься. Нет-нет, да и поглядишь на солнце — как оно там? Ну, и потом — задача и ответственность. За такое предприятие Земля еще никогда не бралась. Спасти целую биологию, переселить целый мир. Двести пятьдесят миллионов триста тринадцать пар чистых и шестьсот тридцать семь миллионов пятьсот шестьдесят восемь тысяч пар нечистых. Только на самом деле все это обстоит еще гораздо сложнее, потому что нужно не только просто переселить образцы фауны и флоры, но ей и найти правильные пропорции, четко разобраться, какие условия для [Далее отсутствует. — С. Б.]

И затем Авторы пишут черновик. Этот черновик испещрен рукописной правкой. Первоначальный, машинописный вариант значительно отличается от окончательного текста «Малыша», отсутствуют в нем Майка и Геннадий Комов (вместо них — Дик и Каспар Тендер), Малыш еще не считает себя единственным обитателем планеты, он знает о негуманоидах и называет их «мои друзья. Второй (если учитывать рукописные правки) черновик более близок к окончательному варианту.

Помимо рукописи, в архиве Авторов присутствуют заметки сюжету, основным линиям и даже некоторые выводы, сделанные, по-видимому, при обсуждении самой идеи повести. К примеру, определяя, вероятно, термин «гуманоид», Авторы записывают ее составляющие: «Гуманоиды — анатомически, физиологически, психологически.» При обсуждении сущности термина «потребности» Авторы записывают:

Потребности:

то, без чего сущ-во чахнет и умирает,

то, без чего сущ-во скучает и тоскует то, без чего сущ-во беспокоится, не находя себе места.

После этого рядом с двумя последними строчками помечают: «Пассивная и активная стороны».

Классифицируют Авторы и типы цивилизаций, определяя основные различия:

Овладение природой = технологическая цивилизация.

Сознательное приспособление к природе = биологическая цивилизация.

«Уничтожение» природы, создание инкубатора = свернутая цивилизация.

Названия глав «Малыша» вписаны в текст позже, то есть появляются они только во втором черновике. Причем в заметках эти названия правильны, а вот перенося их в черновик, Авторы допустили ошибку, поэтому в первых изданиях (до 80-го года) в названиях глав, отточенно выверенных и плавно перетекающих одно в другое («Пустота и тишина», «Тишина и голоса», «Голоса и призраки», «Призраки и люди», «Люди и нелюди», «Нелюди и вопросы», «Вопросы и сомнения», «Сомнения и решения»), вторая глава «Тишина и голоса» называется «Пустота и голоса», что ломает последовательность. Интересно и первоначальное написание слова «нелюди»: «не люди». В раздельном написании слово «нелюди» теряет отрицательный оттенок и ближе по смыслу к описываемому: просто НЕ люди.

Правя черновик, Авторы помечают для себя основные этапы доработки:

1. Дик должен присутствовать при разговоре с Малышом в конце.

2. В каждом разговоре Малыш — о бакенбардах Вандера.

3. Август Иоганн Бадер.

4. Свернувшаяся цивилизация — изучение людей. Воображение дает с легкостью то, что нужно долго испытывать в реальном мире.

5. Может быть, идеи Тендера рассеять по разговорам Дик — я — Вандерхузе.

В процессе правки многое изменяется: название планеты спасаемых аборигенов, а также и название самих аборигенов — сначала это Понт и понтиане, затем — Панта и пантиане; возраст персонажа Дика-Майки (вместо «Дик всего на два года старше меня» — «Майка — моя ровесница»). Каспар Манукян, который не прошел по конкурсу проекта «Ковчег», сначала зовется Сашкой (другой вариант — Яшей) Шахбазяном. Радиограмма из Лондона («…уважаемый Геннадий, еще раз напоминаю о вашем обещании дать отзыв…») в рукописи не от Картрайта, а от Джекобса.

Утверждал же, что Странники покинули Галактику, не Боровик, а Бюлов.

Первоначально Авторы хотели назвать тип корабля, который разбился, «аистом», но затем, в процессе написания рукописи изменили на «пеликана».

Боевые марши, которые были записаны на кристаллофоне Стася, вначале были не ируканскими, а тагорскими.

День рождения Малыша в рукописи варьировался: сначала двадцать первого АВГУСТА двести тридцать третьего года, тем — ФЕВРАЛЯ, позже — АПРЕЛЯ. И соответственно изменяется возраст Малыша в момент катастрофы: десять или тринадцать месяцев.

Ниже описываются отличия текста, в основном, первого варианта черновика от канонического текста.

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОДРОБНОСТИ

Начинается первый вариант так:

Дик сказал, что у него предчувствие. Мы стояли возле глайдера, он смотрел себе под ноги и долбил каблуком промерзший песок, а потом поднял голову, огляделся и сказал:

— Знаешь, предчувствие у меня какое-то дурацкое…

Глядя на айсберг, Дик замечает: «Хирургическое отделение, — сказал вдруг Дик тоскливо. — Стерилизационная камера. Пойти его грязью измазать, что ли?»

В первое описываемое в повести утро Стась осматривает результаты деятельности роботов: «Ночь они поработали на славу — контуры взлетно-посадочной полосы были отчетливо видны, да и большинство фундаментов было готово…» В размышлениях об инструкции безопасности Стась добавляет: «Здесь стандартные инструкции не имели никакого смысла». А обратив внимание на айсберг, Стась сначала думает, не пойти ли ему а затем решает: «Нет, не пойду я к этому айсбергу. И сторожа-разведчика я запускать не буду, хотя, может быть, и следовало бы мне лишний разок попрактиковаться. А пойду-ка я доме отправлю радиограммы Тендера, составлю меню, включу кухню, а сам прилягу и почитаю». После отправки и регистрации радиограмм Стась замечает о регистрации: «…не понимаю, зачем нужна эта канцелярия…» Затем, включая видеоэкран, чтобы посмотреть на роботов, Стась комментирует свои действия: «Просто из любопытства, честно говоря».

Когда Вадик сообщает Стасю, что у них передохли ящерицы, Стась реагирует:

— Ну да! — поразился я. — Когда?

— Вчера мы их запустили, а сегодня — привет. Шесть трупиков.

На полях рукописи, где Стась думает о странностях пантиан, записано так и не реализованное пожелание: «Представляет себе, чем занимаются Дик и Тендер (перевоплощается в пантианина)».

ЧП, когда остановились роботы, в первоначальном варианте описывалось несколько по-другому, больше внимания уделялось переживаниям Стася:

Уже с порога рубки я увидел, что имеет место чрезвычайное происшествие. Все три рабочих экрана на моем пульте показывали остановку работы. Я подбежал к пульту и включил видеоэкран. Сердце у меня екнуло: строительная площадка была пуста. Такого у меня еще никогда не случалось. Я даже не слыхивал, чтобы такое могло случиться. Я помотал головой и бросился к выходу. Может, ребята вернулись и перевели роботов на другое место? Какое-нибудь срочное дело, то-се… Или метеорит какой-нибудь стукнул Тома в крестец? Неужели я, елки-палки, напахал в программе? Это же невозможно… Я влетел в кессон и схватил доху. Руки не попадали в рукава, правый рукав почему-то оказался вывернут наизнанку, застежки куда-то пропали, и пока я сражался с дохой, как барон Мюнхгаузен со своей взбесившейся шубой, перед глазами моими стояла жуткая картина: ребятишки мои, управляемые дефектной программой, покорно тянут трассу для посадочной полосы прямо в туман, в курящуюся топь, погружаются в бурую жижу и исчезают навсегда… Я со всего размаха пнул ногой в перепонку и выскочил наружу.

У меня все поплыло перед глазами.

Киберы были здесь, у корабля. Они толпились у грузовой люка, все трое, легонько отталкивая друг друга, как будто каждый пытался первым попасть в трюм. Это было невозможно. Это было неприлично. Это было страшно. Как будто они стремились поскорее спрятаться в трюме, укрыться от чего-то, точно так же, как и я давеча стремился спастись в корабле от пустоты и тишины. Заметив меня, Том прекратил ерзанье и включи сигнал: «Жду указаний». Я отогнал от себя все эти трусливы мыслишки и сравнения, недостойные кибертехника, и решительно показал ему руками: «Вернуться на место, продолжат выполнение программы». Честно говоря, нервы у меня был так взвинчены, что где-то в глубине души я был готов к тому, что Том не послушается меня. Бывает такое явление техники — взбесившийся робот. Оно случается очень редко, я никогда не слышал о взбесившемся строительном роботе, но сейчас я был готов и к этому.

Однако ничего такого не произошло. Том послушно включил задний ход, развернулся и покатил на площадку. Джек и Рекс, естественно, последовали за ним. А я все стоял возле люка, в горле у меня пересохло, колени ослабели, и мне очень хотелось присесть. Но я не присел. Я стал приводить себя в порядок. Доха на мне была застегнута вкривь и вкось, уши мерзли, на лбу и на щеках быстро застывал пот. Медленно, стараясь контролировать все свои движения, я вытер лицо, застегнул как следует, надвинул на глаза капюшон и натянул перчатки.

Стыдно признаться, конечно, но я испытывал страх. Собственно, это уже был не сам страх. Это были остатки пережитого страха, смешанные со стыдом. Я никогда не был особенно высокого мнения о своих добродетелях, но кибертехник, который испугался своих роботов, это, знаете ли, слишком — да для самого скромного человека. Мне было совершенно ясно, что об этом случае я никогда и никому не расскажу. Я совершенно явно струсил. Там, в рубке, я тоже струсил, но то был совсем другой страх, страх деловой, страх работника, у которого вдруг не заладилась работа. Здесь же, у люка, я впервые в жизни испытал страх глупый, фантастический, мистический.

Описание Вандерхузе после обнаружения погибшего корабля («…более чем когда-либо похожий на пожилого верблюда. <…> Голова его задралась, нижняя челюсть выдвинулась…») в рукописи расширено: «…тяжелые веки совершенно наползли на глаза». А после реплики Стася («Никогда мне эта планета не нравилась») Вандерхузе говорит: «И Дику тоже. Но ведь планета здесь, пожалуй, ни при чем. А? Как ты полагаешь?» А вот реакция Дика на эту находку в черновике, пожалуй, была даже более эмоциональной, чем в окончательном варианте реакция Майки: «А я плакал там, понимаешь? — сказал Дик. — Плакал! И сейчас мне плакать хочется, только я не могу… Ты бы, конечно, не заплакал бы, нет, куда там! Ты бы только зубы стискивал и все такое…»[19] После этого Стась идет на кухню готовить обед и думает, что нужно дополнить меню еще чем-то: «…но на всякий случай ввел в общую часть меню несколько стаканов вина. Вдруг кто-нибудь захочет подкрепить свои душевные силы. Я, например, был бы не прочь, но первым никогда бы не решился подкрепляться».

Когда Комов предлагает Вандерхузе провести дополнительное обследование погибшего корабля вдвоем, Вандерхузе, кроме сообщения, что комиссия должна состоять как минимум из трех человек, добавляет: «…я сейчас не могу оставить Дика», и во время обсуждения проблемы с Комовым обещает: «Ничего, к завтрашнему утру я поставлю Дика на ноги, мы отправимся туда все втроем и проведем там столько времени, сколько понадобится для самого подробного отчета…» Об отчете Комов замечает: «В конце концов, все равно это материал для Исторического отдела…»

Крики умирающей женщины, которые воспроизводит Малыш еще до своего знакомства с прилетевшей экспедицией, в первом варианте отличались от окончательных. Если в окончательном варианте было: «Шура… — простонал совсем рядом хриплый женский голос — Где ты, Шура… Больно… <…> Что случилось? Где ты? Я ничего не вижу, Шура… — хрипела женщина, корчась от невыносимой боли. — Здесь кто-то есть… Да отзовись и Шура! Больно как! Помоги мне, я ничего не вижу…», то вначале это звучало так: «Спасите его, — простонал где-то совсем ряд хриплый женский голос. <…> Спасите его! Все что угодно, только спасите его! — хрипела женщина, корчась от невыносим боли. — Спасите! Он хороший, он добрый! Вы не пожалеете!»

Засыпая после трудного дня, наполненного слуховыми галлюцинациями и известием о гибели корабля, Стась первоначально не размышляет о совпадении («голос умирающей женщины моем бреду и умершая женщина в разбитом звездолете…» а предполагает: «А что, если завтра напроситься с ними на осмотр корабля? Занятие, конечно, малорадостное, но уж по крайней мере с людьми…» И описание утра на следующий день тоже отличалось от окончательного варианта: «Однако напроситься мне так и не пришлось. Просто случая не предоставилось. Утром как всегда, встал на полчаса раньше остальных, сбегал на кухню посмотреть, как там с завтраком, сбегал в рубку посмотреть, там мои ребятишки, а потом выскочил наружу делать зарядку, Солнце еще не поднялось над горами, но было уже совершенно светло и очень холодно. Ноздри слипались, ресницы смерзал я изо всех сил размахивал руками, приседал и вообще спешил поскорее отделаться и вернуться в корабль. И тут я заметил Тендера. Это меня удивило: обычно Тендер по утрам выходил из своей каюты последним, прямо к завтраку».

Описание второго рабочего дня Стася тоже отличаете окончательного варианта:

Я следил за работой своих ребятишек, читал, принимал радиограммы, беседовал с Вадиком и с Ниной (было утешительно обнаружить, что у Вадика тоже вовсю играет музыка), я за уборку помещений, я составил роскошное меню с расчетом на необходимость подкрепления духовных сил, я даже рискнул вздремнуть, потому что как-никак поднимался ночью три раза поглядеть, как спит Дик, но главным образом из опасения, как бы роботы не выкинули какой-нибудь новый курбет. И все это в громе, в звоне, в завывании флейт и в мяуканье нэкофонов. В общем, я старательно, безжалостно и с пользою для себя и окружающих убивал время. И все это убиваемое время меня неотступно грызла терзающая мысль: откуда Тендер узнал то, что я ему не рассказывал, и что он в связи с этим намерен предпринять. Тендер ставил меня в тупик. Теперь-то я понимал, что необычайно раздерганное его состояние за завтраком объясняется совсем иными причинами, чем нервность Дика. Конечно, копаться в склепах — занятие тяжелое, но ведь еще вчера вечером Тендер так хладнокровно предлагал Вандерхузе немедленно, прямо ночью заняться экспертизой погибшего корабля. Нет, дело здесь было не в корабле. Эти его недоумения, возникшие после осмотра стройплощадки, этот разговор о шизоидах, эта странная интерлюдия в дверях кают-компании — совершенно ясно было, что Тендер каким-то образом узнал о моем позоре… Елки-палки, ведь он предложил мне лететь с ними, он явно опасался оставить меня здесь одного! Неужели все-таки это так заметно? Но ведь вот Вандерхузе ничего не заметил… Впрочем, Вандерхузе, наверное, просто был очень занят Диком.

Разговор Стася с Диком после возвращения комиссии, обследовавшей погибший корабль, в общих чертах повторяет окончательный вариант, но некоторые мелочи в черновике любопытны. Дик называет мир этой планеты не «выморочным миром», как Майка, а: «Проклятая и гнусная планета. Кастрированный мир», о безопасности на этой планете говорит: «Вот мы здесь четвертый день, и четвертый день я удивляюсь, как можно было все это затеять? <…> Биологически пассивная? Да! Но почему она такая? Двадцать гипотез существует по этому поводу, но я-то знаю, что годится только одна. Была здесь жизнь когда-то, настоящая, большая, богатая, а потом вспыхнула звезда, и в один миг все кончилось». Об организаторах проекта: «…зря я так резко об организаторах проекта. По сути-то дела они правы, то есть если подходить чисто реалистически, прагматически, что ли…» Есть в разговоре и мнения о Вандерхузе и Тендере:

— Тендеру, по-моему, здесь тоже не по себе, — заметил я по возможности небрежно.

— Тендеру? — Дик усмехнулся. — Ну уж нет. Тендер как раз типичный человек без чутья… то есть без того чутья, о котором я говорю.

Да, подумал я, всякого другого чутья у него предостаточно.

— За Тендера и Вандерхузе не беспокойся, — продолжал Дик с горечью. — Тендер живет только своими идеями, а Вандерхузе беспокоится только о нас. Он ведь ни о себе, ни о планете не думает. Вандерхузе я как раз хорошо знаю, не впервые с ним работаю.

Предложение Вандерхузе прочесть Стасю экспертное заключение о гибели корабля вызывает отказ. Причем в рукописи Стае, думает: «…да и, в конце концов, толку от того, что я прочту заключение, было бы не слишком много…» — и продолжение раз говора: «В крайнем случае, сказал я, Дик потом изложит мне все своими словами. Ладно, сказал Вандерхузе, все равно сейчас пор обедать. Прислать тебе обед? Я сказал, что скоро кончу и чтоб, начинали без меня».

Майка при обсуждении высказывает недоумение такими словами: «Я другого не понимаю. Почему он стер бортжурнал? Ведь был же удар, человек умирает…» Дик же при этом говорит: «, вот другого не понимаю. Почему он стер бортжурнал? Ведь был же удар, у него все кости сломались, он умирает. И последние силы тратит на то, чтобы стереть бортжурнал».

О кибере, превращенном в шьющее устройство, Вандерхузе говорит Стасю: «У кого-то из них, видимо, у женщины, было несколько необычное хобби». В рукописи он добавляет: «…необычное, конечно, для космолетчика, а не вообще…»

Обсуждение отчета о погибшем корабле и решение, что делать с останками, вызывает у Стася такие мысли: «Как-то все это происходило слишком по-деловому, слишком бюрократически. Такие вопросы голосованием не решаются». Майка же об этом говорит: «…должно же быть какое-то уважение к погибшим… минута молчания какая-то…»

После, когда Стась и Дик остаются одни, они разговаривают:

— Просто Тендер старается поскорее от всего этого отделаться и вернуться к своей ксенопсихологии…

Дик, прищурившись, взглянул на меня.

— Ты так думаешь? — спросил он.

— Ну да, — сказал я. — Вот завтра со мной или с тобой что-нибудь случится, он точно так же закрутит машину и прежде всего начнет хлопотать, чтобы прислали нового квартирьера или нового кибертехника.

— Это вполне возможно, — произнес Дик, усмехаясь. — Но я-то не об этом.

— А о чем?

— А я о том, что если бы Тендер действительно хотел от всего этого поскорее отделаться и заняться своей ксенопсихологией, он бы не стал сам заниматься… ну, останками и консервацией архива. Он бы тебя послал на это или меня.

Некоторое время мы молчали. Я переваривал сказанное Диком.

— Ну, — сказал я, — это ты тоже… не то. Посылать на такое дело тебя или меня даже Тендеру, наверное, в голову бы не пришло…

— Неважно, — отмахнулся Дик. — Мог бы попросить Вандерхузе. Не в этом дело. Я только хочу сказать, что у Тендера что-то на уме. И Вандерхузе это понимает, только не знает, как Тендера зацепить… А может быть, считает, что это неважно.

— А может быть, это в самом деле неважно, — пробормотал я неуверенно.

— Да я и не говорю, что это важно, — возразил Дик с досадой. — Мне просто не нравится, что Тендер так себя ведет в этом деле. Не понимаю я его. И вообще он мне не нравится! — сказал, почти выкрикнул Дик, стукнув кулаком по столу. — Мне о нем все уши прожужжали, а я теперь хожу и считаю дни, сколько мне с ним работать осталось… В жизни больше никогда с ним работать не буду!

Вспоминая развлечения на базе в ожидании формировки («Вадим, скажем, ни с того ни с сего орал на всю столовую: «Капитан! Принимаю решение сбросить хвостовую часть и уходить в подпространство!» — на что какой-нибудь другой остряк немедленно откликался: «Ваше решение одобряю, капитан! Не забудьте головную часть, капитан!» — и так далее»), Стась вспоминает еще и такие фразы: «У меня заклинило органику бортового поворота!», «Уходя в подпространство, не забудьте погасить свет!» — и поясняет: «Конечно, не бог весть какие шуточки, каменный век, я бы сказал, но нам тогда здорово надоело ожидать назначения, да и всем ребятам тоже, так что к нам относились снисходительно. Но мне бы и в голову не пришло, что Вандерхузе способен заниматься чем-либо подобным». Это Стась думает по поводу услышанного разговора Вандерхузе и Дика, который на самом деле имитирует Малыш. И позже, когда Стась приходит к Дику, разговор их в рукописи более длительный:

Дик приподнял голову.

— А, это ты, — произнес он с неудовольствием. — Ты чего?

— Просто так зашел, — сказал я бодро. — Ты за мной заходил?

— Нет, — сказал Дик, отбирая у меня бутылку. — Чего ради я буду за тобой заходить?

— А погулять?

— Погулять? — произнес Дик. — Ты знаешь, Стась, я сегодня, пожалуй, не пойду. А то вчера вечером я не работал, накопилось тут кое-что…

Я ощутил смутное беспокойство.

— Э… погоди, — сказал я и замолчал.

Дик подождал немного и сказал извиняющимся тоном:

— Знаешь, давай сегодня не пойдем. Так хорошо работается, у меня сначала все не ладилось, а потом пошло, пошло… Я за эти два часа знаешь сколько сделал…

Он говорил еще что-то в свое оправдание, но я уже почти не слышал его. Я уже все понял. У меня все пошло перед глазами, свет померк, и Дика я слышал будто издалека. Но несмотря на все это, у меня хватило выдержки не задавать прямых вопросов, и я только сказал:

— А я думал, что ты с Вандером уже выходил прогуляться…

— Да что ты, — произнес Дик озабоченно. — Сижу все время, как проклятый. — И тут он заметил, что со мной что-то неладно. — Ты что, обиделся? — спросил он испуганно. — Ну, если ты так уж хочешь — пойдем… конечно…

Я встал. Я пробормотал что-то такое: не надо, мол, не стоит поздно уже — не помню, что я там бормотал. Каким-то образом я очутился в коридоре, потом у себя в каюте, погасил зачем-то верхний свет, включил зачем-то ночничок, которым никогда не пользуюсь, лег на койку и повернулся лицом к стене. Меня опять трясло.

Рассказ Комова-Тендера о последних трех днях перед явлением Малыша тоже в рукописи отличается от окончательного варианта:

 <…> Так вот, послушайте, что было со мной на протяжении последних трех суток.

Оказывается, ему пришлось пожалуй еще хуже, чем мне. Правда, слуховых «галлюцинаций» у него не было совсем, но зато зрительные начались на другой же день по прибытии. Он как раз запускал мальков в озеро, когда краем глаза заметил вдруг что-то неладное. Конечно, он лучше всех нас знал, насколько безопасна эта планета, да и глайдер носился над рощами неподалеку, но нервы у него были напряжены точно так же, как у всех нас — пустота и тишина давили даже на его натуру. И вот в десяти шагах от себя он увидел в кустах это чудище. Оно было ярко-красное, оно колыхалось, дрожало, через него просвечивали кусты — в общем, Тендеру было нелегко. Но в отличие от меня мысль о галлюцинациях и тем более о сумасшествии ему и в голову не пришла, для этого он был слишком уверен в крепости своего духа, да и виды он повидал в отличие от меня. Поэтому следующее появление призрака, на этот раз зеленого, на высоте двенадцать он встретил во всеоружии и сфотографировал его. Фотография получилась плохая, но это было неважно. Тендер понял, что на планете действуют какие-то еще не обнаруженные силы. Он стал предельно внимателен, он начал собирать материал. На песчаном берегу озера он обнаружил какие-то следы, которых раньше наверняка не было, он заметил камни и сучья на стройплощадке и рядом с кораблем, он заметил мое возбужденно-подавленное состояние, он догадался, почему только я и он подвержены таинственному воздействию — Вандерхузе и Дик никогда не разлучались, и это, по-видимому, играло какую-то решающую роль. По моему поведению он сделал вывод, что неизвестное существо способно проникнуть в корабль, и стал ждать этого проникновения, дождался его этой ночью, а затем и утром.

Обсуждение фактов присутствия аборигенов на планете иногда отличается от окончательного. К примеру, высказывание Комова-Тендера (приводятся первый и последний варианты):

— В том числе и внешний облик, — сказал Тендер. — Вспомните, до сих пор мы не встретили ни одной гуманоидной расы которая не была бы разумной. Но дело не только в анатомии. Камни, которые они сюда натаскали, ветки… Камни под маяком расположены в явном порядке, это какие-то знаки. Я не хочу ничего утверждать категорически, но то, что мне известно очень хорошо вписывается в картину, характерную для первой стадии попыток войти в контакт, осуществляемых гуманоидами с первобытной культурой. Тайная разведка и одновременно не то дары, не то предупреждение.

— Дело не только в анатомии, — сказал Комов. — Камни под маяком расположены в явном порядке, это какие-то знаю Камни и ветки на посадочной полосе… Я не хочу ничего утверждать категорически, но все это очень похоже на попытку войт в контакт, осуществляемую гуманоидами с первобытной культурой. Тайная разведка и одновременно не то дары, не то предупреждение…

После объявленного запрета выходить из корабля без разрешения Комов добавляет: «Прошу отнестись к этим моим слова с максимальной серьезностью».

Несколько отличается и разговор Комова-Тендера с Сидоровым.

— Прежде всего, имей в виду, Атос, — сказал Тендер, — я не знаю и не понимаю, откуда Горбовский узнал об аборигенах. Мы сами начали понимать, что к чему, всего два часа назад, подготовил для тебя информацию, начал ее уже кодировать, И тут все так запуталось, что я просто вынужден просить тебя потерпеть еще некоторое время и не требовать от меня подробностей. Я хочу все-таки окончательно разобраться.

— Понимаю, — сказал Сидоров. — Но сам факт существования аборигенов достоверен?

— Абсолютно, — сказал Тендер. — Два часа назад один из них проник в корабль… и мои мальчишки сгоряча устроили за т погоню.

— Гуманоид? — спросил Сидоров.

Тендер снова помедлил. — Да, — сказал он.

Отличается и спор Стася и Дика-Майки о контакте с разумными существами.

Вот сейчас мы в тринадцатый раз сталкиваемся с чужим разумом. Предположим даже, что контакт получится, и они объяснят нам, почему так хорошо живется в пещерах и как отвратительна им мысль жить в великолепных светлых зданиях, которые мы готовы для них построить. Не в этом дело. Понимаешь ли ты, в чем состоит главная задача всякого контакта? Понимаешь ли ты, почему человечество вот уже двести лет стремится к контактам, радуется, когда контакты удаются, горюет, когда ничего не получается? Я, конечно, знал. Изучение разума, сказал я. Исследование высшего продукта деятельности природы. Это, в общем, верно, сказал Дик, но это только слова, в которые мы тщимся облачить истинную суть дела, потому что на самом-то деле нас интересуют не проблемы разума вообще — это такая же пустопорожняя постановка вопроса, как и изучение проблем природы вообще — звучит красиво, а содержания никакого не имеет, как и всякая чрезмерно обще поставленная проблема. Нет, брат, нас интересует прежде всего наш, человеческий разум. Мы уже пятьдесят тысяч лет пытаемся понять, что мы такое, но, глядя изнутри, эту задачу, брат, не решить, как невозможно поднять себя самого за волосы. Надо посмотреть на себя извне, чужими глазами, совсем чужими, а вот это-то и не получается…

На фразу Вандерхузе о Тендере («Я бы на его месте целый день радовался, что я такой догадливый…») в рукописи есть ответ Дика: «Что вы, Тендера не знаете?» А на недоумение Дика («Машинной цивилизации здесь нет, — сказал он. — Негуманоидов здесь тоже нет…») отвечает Вандерхузе: «Не ломайте себе голову, мальчики, — мягко сказал Вандерхузе. — Ведь вы же никогда не попадали в настоящее крушение. Вы не знаете, что такое агония. Я тоже не знаю, но однажды я это видел. — Он покачал головой. — Но как же это надо было знать старинные своды!»

Отправляясь в первое наблюдение, Комов требует не только известить его при появлении аборигенов, но и «непрерывно ин формировать меня об их передвижениях».

После осознания, что Малыш — не абориген, а землянин, Стас думает: «Что ж тут было не понять! Можно было только удивляться, что мы не поняли этого раньше. Вот Тендер — он, конечно, понял это давным-давно. Может быть, еще до того, как мы здесь появились. И конечно, он был в восторге от своей сообразительности. Как всегда, всех обогнал, всех удивил, всех посрамил. Кроме Горбовского, впрочем. А может быть, в данном конкретном случае и самого Горбовского».

Размышляя о Малыше еще до знакомства с ним, Стась думает: «Между прочим, откуда я взял, что его воспитали разумные существа? Мимикрия, фантомы, звукоподражания… и стертый бортжурнал».

Во время слежения за Комовым, когда он идет на первый контакт с Малышом, Майке Авторы хотели приписать еще такую реплику, но позже отказались от этого: «Есть люди, — произнес вдруг Майка, — которым счастья искать не надо. — Она ткнула, пальцем по изображению Комова на экране. — Человек десять лет развивает свои теории, не имея никаких шансов и даже надеясь опробовать их когда-либо на практике». Во время это же слежения разговор об обеде имеет продолжение:

Я поднялся.

— Пойду готовить. Какие заказы?

— Щи и каша, — сказал Вандерхузе.

— А мне все равно, — сказал Дик с непонятным раздражением. — Чаю покрепче.

Я пошел на кухню, приготовил щи и кашу, заварил чай, нашел каталку-столик и доставил все в рубку. Мы поели, почти не отрывая глаз от экрана. Потом я все убрал. А тем времен совсем смерклось. Дик попросил разрешения включить прожектора, но Тендер не разрешил — кто его знает, какая у этого парня чувствительность на тепло, а может быть, он даже видит инфрасвет. «Только пассивные средства, — заключил Тендер. — Никаких прожекторов, никаких локаторов. Попробуйте обойтись инфраоптикой». Дик попробовал. Экраны стали темными, тусклым сиянием расплывалось горячее пятно болота, а на фоне этого сияния — яркая точка, доха Тендера с электроподогревом.

— Этак мы ничего не увидим, — проворчал Дик и снова переключил экраны на видимый диапазон.

— Ничего, — сказал Вандерхузе. — Пока видно, а потом начнутся сполохи…

— Парень должен быть хорошо виден в инфралучах, — сказал я.

— Парень, может быть, спит себе спокойно в какой-нибудь пещере, — сердито сказал Дик, — и думать о нас забыл.

— Яков, — сказал я. — Спросите у Тендера, может быть, запустить сторож-разведчик? У него чувствительность знаете какая…

Пытаясь рассмотреть Малыша на экране, Вандерхузе замечает: «…лицо у него, насколько можно различить, неподвижное… Между прочим, анатомия у него не наша, Геннадий. Точнее, не совсем наша…» Стась же в это время мысленно описывает то, что видит: «…тощая фигурка, длинная тонкая шея, встрепанные волосы».

Видя подходящего Малыша и готовясь к первому контакту, Комов сообщает об этом Вандерхузе, который желает Комову не «Доброй охоты», а «Желаю удачи», и произносит не «Стада в хлевах, свободны мы до утренней зари», как в публикациях, а «И карелою, горькой карелой дома зарастут».

На заявление Дика «Спать хочется. А ведь никак не заснуть сейчас» Стась немедленно реагирует: «Еще бы, — сказал я по возможности язвительно. — По распорядку отбой через три часа». Хотя сами мысли Стася после этого Авторы описывали несколько сонными: «Почему, собственно, наш Маугли остался человеком прямостоящим? То есть, не то, чтобы совсем прямо… Короче, почему он ходит на задних ногах? Вернее, не на задних, а…» Потом он размышляет о том, что негуманоиды не смогли бы воспитать Малыша, могли бы только прокормить, приручить, исследовать; в рукописи добавлено также и «съесть». А далее Стась думает:

Неужели это все-таки гуманоиды? Семенов стер бортжурнал… Вот я теперь знаю эту старинную инструкцию. Стер бы я на месте Семенова бортжурнал, если бы увидел, что к моему разбитому кораблю приближаются технологически вооруженные гуманоиды? Нет, не стер бы. Значит, Семенов увидел кого-то или что-то, что было несомненно разумным и тем не менее устрашающе далеким от человека. А если бы я увидел что-нибудь такое, явно разумное, но устрашающе далекое? Гм… А жена Семенова просила их спасти ребенка… и они это запомнили и передали ребенку… Ничего не понимаю.

— Во всяком случае, — сказал вдруг Вандерхузе, — они гуманны в самом широком смысле слова, какой только мо: придумать, раз они спасли жизнь младенцу, и они гениальны, ибо сумели воспитать его похожим на человека, ничего, может быть, не зная ни о руках, ни о ногах. Как ты полагаешь, Стась?

— Не знаю, — сказал я. — Во всех этих наших рассуждениях есть одно слабое место. Мы исходим из того, что раз на планете нет явно технологической цивилизации, значит, Семен увидел негуманоидов. А он, может быть, вообще ничего не увидел. Он, может быть, был в предсмертном бреду.

Вандерхузе хмыкнул.

— Ну, что ж, — сказал он. — Во всяком случае, гуманность их сомнению не подлежит. А гуманность, знаешь ли, подразумевает какой-то уровень.

— Если они гуманоиды, это совсем не так интересно, — сказал я.

Вандерхузе повернул голову и воззрился на меня плечо.

— Ну до чего же заелись! — сказал он с огромным удивлением.

Он был прав. Я устыдился и замолчал. Так в стыде и молчании я еще размышлял некоторое время, пытаясь воссоздать достаточно непротиворечивую картину цивилизации, с которой нам здесь предстояло познакомиться.

Задремав, Стась видит во сне хмурых небритых осьминогов, но не в синих спортивных костюмах, а в отлично начищенных башмаках.

Когда над горизонтом появляется «ус-хлыст» аборигенов, Стась спрашивает:

— Какая же у него высота? — пробормотал я.

— Над его горизонтом… — Вандерхузе быстро подсчитал в уме. — Около трех километров. Этого просто не может быть.

— Мираж? — предположил я. Вандерхузе не ответил.

Рассматривая «усы», Стась отмечает: «И они были черными и лоснились, совершенно как Пьер Александрович».

Когда Малыш, оснащенный «третьим глазом», подходит к погибшему кораблю и погружает руку в борт, он воспроизводит такой диалог:

— Что такое красота? — просил незнакомый глубокий бас.

— Красота — это неожиданность, — отозвался незнакомый женский голос.

— Зика! — почти шепотом проговорил мужской бас — Зи-канька!

Заплакал ребенок.

После включения лампы-вспышки и наказания Тендером-Комовым Дика-Майки Стась свой протест выражает так:

— Да, немного мы узнали, — сказал Тендер. — Даже шерсти клок оказался никудышным… Яков, можно попросить вас приготовить еду?

— Разумеется, — сказал Вандерхузе, поднимаясь. — Что бы вы хотели, Каспар?

— Все равно, — сказал Тендер. — Чего-нибудь горячего.

— А ты, Стась?

— Чего-нибудь холодного, — сказал я.

Вандерхузе хмыкнул и удалился.

Майка в ответ на сообщение Стася о том, что Комов взял вину на себя, в окончательном варианте говорит: «Очень мило, — произнесла Майка. Она положила книжку и потянулась. — Великолепный жест». Дик же говорит несколько другое: «Очень мило с его стороны, — произнес Дик. Он отодвинул тарелку и потянулся. — Славный был сегодня суп. Люблю лапшу». И несколько же, в запале спора происходит такой диалог:

— Свинья ты, — сказал я. — Свинская эмоциональная свинья.

— Полегче, — посоветовал Дик. Он больше не щурился, глаза у него сделались прозрачными. И он очень побледнел.

И позже, оставшись один, Стась размышляет о ссоре. В рукописи — более обстоятельно и подробно: «Теперь я был совершенно уверен, что Дик замыслил это дело еще тогда, когда надевал обруч на Малыша. <…> Я — кибертехник, мое дело — мои ребятишки, мои безотказные, мои послушные… Я вспомнил своих ребятишках, и мне стало легче. Горечь постепенно уходила на второй план, и я вдруг поймал себя на том, что думаю как бы усложнить систему сигнализации у Тома. Язык у него бедный, у бедняги, холуйский какой-то язык, лакейский, чего изволите…»

ИЗМЕНЕНИЯ В СЮЖЕТЕ

Сюжетные же отличия в вариантах «Малыша» в основном касаются самого Малыша (его возможностей и способностей негуманоидов-аборигенов.

Рассказ Комова о первом контакте с Малышом Авторами неоднократно переделывается. Первый вариант:

<…> А вот что вы мне скажете в ответ на такое сообщение. Наш мальчик — кстати, его зовут Малыш… Так вот, наш Малыш, наш космический Маугли, который впервые в свое сознательной жизни видит живых людей, уже почти бегло говорит, понимает все, что говорят ему, и намерен завтра утром явиться к нам на борт с официальным визитом.

Воцарилось молчание.

— Что значит — бегло? — недоверчиво спросил Дик. — Это после четырех часов обучения?

Тендер не ответил.

— А что вы скажете, — продолжал он, — если я вам сообщу: Малыш знает такие термины, как нуль-пространство, квази - переход, курвиспат, и очень неплохо разбирается в технике приближенных вычислений… Сами понимаете, я его этому не учил.

Снова воцарилось молчание. Затем Вандерхузе сказал:

— Ну… что на это скажешь?

Рукописный вариант на обороте страницы:

— А что вы скажете, — продолжал он, — на такое сообщение. Малышу известны такие слова, как «нуль-пространство», «квазипереход», «курвиспат» и так далее. Смысла их он, конечно, не знает, но произносит точно и без запинки.

Мы молчали.

— И, наконец, самое главное. Что вы скажете, если я вам сообщу, что Малыш совершенно недвусмысленно утверждает, будто он является единственным обитателем этой планеты. Малыш решительно требует, чтобы мы немедленно ушли. Когда мы уйдем?

— Нагло врет, — гулко произнес Вандерхузе.

Следующий рукописный вариант:

Теперь меня трудно удивить. Я сообщу вам гораздо более странные вещи. Во-первых, Малыш… Да! Его зовут Малыш. Это не перевод его имени, не найденное мною соответствие. Он так и назвал себя: Малыш. Так вот, Малыш, наш космический Маугли, который впервые в своей сознательной жизни сталкивается с живыми людьми, говорит уже почти бегло и понимает все, что говорят ему.

Воцарилось молчание.

— Что значит — бегло? — недоверчиво спросила Майка. — Это после четырех часов обучения?

— В том-то и дело, что еще до нашей встречи ему были известны около трехсот наших слов, в том числе такие слова, как «нуль-пространство», «квазипереход», «курвиспат» и так дал ее. Конечно, смысла их он не понимал, да и сейчас не понимает, но произносит он их бегло и без запинки.

И последующий вариант практически уже не отличается от окончательного:

Сегодня меня, знаете ли, трудно удивить. За эти четыре я наслышался такого… Кое-что нуждается, конечно, в проверке. Но вот вам два фундаментальных факта, которые, так сказать, уже теперь лежат на поверхности. Во-первых, Малыш… его зовут Малыш… уже научился бегло говорить и пони практически все, что говорят ему. Это мальчишка, который всю свою сознательную жизнь ни разу не общался с людьми!

— Что значит — бегло? — недоверчиво спросила Майка. — После четырех часов обучения — бегло?

— Да, после четырех часов обучения — бегло! — торжествующе подтвердил Комов — Но это во-первых. А во-вторых, Малыш пребывает в совершенной убежденности, что он — единственный обитатель этой планеты.

Две главы, шестая и седьмая, в которых рассказывается о первых шагах общения с Малышом, настолько сильно отличаются от окончательного варианта (отличаются не только описанием, но и сюжетно), что лучше будет привести их полностью.

Гл. 6

Он явился на следующее утро в девять пятнадцать бортовому времени. Мы — Тендер, Дик и я — сидели за столом в кают-компании, а Вандерхузе нес вахту в посту УАС. Он появился в дверях, вцепившись правой рукой в косяк и поджав левую ногу. Наверное, целую минуту он стоял так, разглядывая нас по очереди сквозь прорези своей мертвенной маски. Тишина стояла такая, что я слышал его дыхание — мерное, мощное, свободное, как работа хорошо отлаженного механизма. Вблизи и при ярком свете он производил еще более странное впечатление. Все в нем было странным: и поза — по-человечески совершенно неестественная и вместе с тем непринужденная, и блестящая, словно лаком покрытая, зеленовато-голубая кожа, и поразительная диспропорция в расположении мышц и сухожилий, о которой говорил давеча Вандерхузе, и мощные коленные узлы, и необыкновенно узкие и для ступни ног. И то, что он оказался не таким уж маленьким, всего, может быть, на полголовы ниже Дика. И то, что на пальцах левой руки у него не было ногтей. И то, что разглядывать человека он начинал не с лица, а с рук. И то, как он представился нам.

— По-вашему, я — Малыш, — произнес он высоким звонким голосом, в котором я без труда узнал голос Дика.

В соответствии с инструкцией Тендера мы должны были чуть приподнять руку над столом и назвать свои имена. Дик так и сделал, а я, малость растерявшись, дал маху — улыбнулся. Не умею я знакомиться и не улыбнуться при этом. Он сейчас же заметил мою улыбку, и лицо его ожило. Я был награжден целой серией ужасающих гримас, мгновенно сменяющих друг друга. Затем лицо его снова застыло, и он повторил: «Дик» — голосом Дика — и «Стась» — моим голосом.

— Мы сидим за столом, — сообщил ему Тендер. — Сидим в мягких креслах. Ты хочешь сидеть так же?

— Нет, — сказал он и отлепился наконец от косяка. — Я устал сидеть, я буду стоять. Я сидел по всему болоту.

Он скользнул вдоль стены и остановился около экрана видеофона.

— Что это? — спросил он.

— Видеофон, — ответил Тендер.

— Да, — сказал он. — Да. Картинки. Все движется, и ничего нет. Как сполохи.

— На столе еда, — сказал Тендер. — Хочешь поесть?

— Еда — отдельно? — непонятно спросил он и приблизился к столу. — Это еда? Почему непохоже?

— Непохоже на что?

— Непохоже на еду. Непохоже одно на другое.

— Все-таки попробуй, — посоветовал Тендер, пододвигая к нему поднос со всеми возможными сладостями, какие только смог изобрести мой повар.

Тогда Малыш вдруг упал на колени, уперся руками в стол и открыл рот. Мы молчали, опешив. Малыш тоже не двигался. Глаза его были закрыты. Это длилось всего несколько секунд. Затем Малыш вскочил и объявил:

— Это не может быть еда. Это мертвое. Я понимаю, это ваша еда. Но это не моя еда.

Тендер опомнился.

— Смотри, как надо, — сказал он.

Он протянул руку, взял меренгу, нарочито медленным движением поднес ее ко рту, откусил осторожно и принялся демонстративно жевать. По мертвенному лицу Малыша пробежала судорога.

— Нельзя! — сказал он взволнованно. — Нельзя ничего брать в рот. Будет плохо! Будет больно!

— А ты попробуй, — предложил Тендер.

— Нет, — сказал Малыш и даже отступил на шаг и присел одну ногу. — Не буду. Давай будем говорить. Расскажи, когда вы отсюда уходите.

— Сейчас трудно сказать, — мягко ответил Тендер. — Мы уйдем, когда ты расскажешь о себе, что знаешь ты, а мы расскажем о тебе, что знаем мы.

— Ты говорил это ночью. В темноте.

— Я повторяю это сейчас.

— У меня мало времени. Я не хочу, чтобы вы здесь были долго.

— Почему?

— Без вас хорошо. Сейчас не совсем хорошо. Когда вы уйдете, снова будет хорошо. И не возвращайтесь.

— Мы мешаем тебе?

— Мне тоже. У меня все время заботы. Куда вы ходите, вы смотрите, что будет завтра. Что будет, если вы не уйдете. Когда я думаю, что будет, если вы не уйдете, мне делается совсем дурно. Вы умеете думать о том, что будет?

— Умеем. Мы всегда об этом думаем. Нам совсем не хочется, чтобы кому-нибудь было дурно.

— Вам очень не хочется?

— Очень не хочется.

— Тогда уходите сейчас же. А я как-нибудь потерплю.

— Значит, ты не очень хочешь, чтобы мы уходили?

— Сейчас не очень хочу. Но я знаю, что когда вернусь домой и стану думать о том, что будет, тогда очень захочу.

— А как ты думаешь, почему ты похож на нас?

— Мы образовались в одном месте. В одной точке. Все образуется в одной точке, похоже. Есть разные точки. Ест такие точки — они наверху — из них все падает сюда. Есть точка, из которой упал я, упали вы. Есть точка, из которой… — Он замолчал и вдруг скрутился в какой-то невообразимый узел, так что лицо его, чудовищно исказившееся, какое-то сплющенное, с вываленным до отказа языком, выглядывало из-под колена. Испустив серию щелкающих и свистящих звуков, он принял прежнее положение. — Вот такие, — сказал он. — Есть точка, из которой падают горячие камни. Есть точка, из которой падает вода. Множество капель, и все одинаковые. Это очень совершенная точка. Это идеальная точка…

— А где же все эти точки? — спросил Тендер.

— Не знаю. Горячие камни, я думаю, падают из солнца. А может быть, это звезды, но я сомневаюсь: звезд больше, чем камней. Многие точки просто не интересны. Точка, в которой образовались я и вы, конечно, интересна. Я не знаю, где она. А ты знаешь?

— Знаю, — сказал Тендер.

— Расскажи, — потребовал Малыш.

Тендер принялся рассказывать. Малыш слушал со своим обычным мертвенным лицом, но глаза его широко раскрылись, и он, по-моему, даже дышать перестал. Сначала он сидел неподвижно — на левой пятке, уперев правую ногу в левое колено. Потом резко откинулся на спину и лег совсем по-человечески, заложив руки под голову. Потом снова скрутился в узел и принялся раскачиваться, быстро-быстро дрожа пальцами рук. Все движения его были неуловимо стремительны и в то же время плавны. Он словно переливался из одной позы в другую. К тому моменту, как Тендер закончил объяснения, он висел под потолком, как будто прилипнув к нему спиной каким-то непостижимым способом.

— Феноменально! — отчетливо произнес он и, оторвавшись от потолка, упал на ковер, приземлившись точно на левую пятку. — Это открытие, — объявил он. — Ты все это сам открыл?

— Нет, — сказал Тендер. — Это открывали очень многие в течение очень долгого времени.

— А теперь открытие сделаю я, — произнес Малыш. — Один и сейчас. Точек, где образуются живые, очень много в мире. Звезд много. Значит, и таких точек много. Эта земля — раз. Земля, откуда ты и я, — два. Земля, откуда… — Он замолчал и принялся было закидывать ногу за голову, но тут же нашел слово: — Откуда живые с длинным языком, — три. А значит, и его очень много. Только мы все очень редко встречаемся, потому что точки очень далеко друг от друга.

— Ты молодец, — сказал Тендер.

— Молодец?

— Умный, — объяснил Тендер. — Быстро думаешь. И правильно.

— Ты знал? — спросил Малыш. — Про мое открытие знал?

— Конечно, — сказал Тендер. — Но я знал, потому что мне рассказали, а ты открыл сам.

Малыш вскочил и заскользил вдоль стен кают-компании, время от времени оставляя за собой разноцветные фантом Потом он присел посередине каюты и горделиво оглядел Двенадцать черных, зеленых, оранжевых фигур по стенам, и посередине Малыш.

— Это я тоже придумал сам, — заявил он. — Феноменально! Фигуры медленно таяли, распространяя острый запах нашатыря.

— Очень красиво, — похвалил Тендер, смаргивая слезы. Откуда ты знаешь слово «феноменально»?

— Я его помню, — сказал Малыш — Я не знаю точно, что оно значит. Но я его правильно употребляю?

— Правильно.

— Большой и очень хороший человек с громким голос часто выкрикивал это слово. Красивое слово. Звучное. Я помню еще звучные слова. «Поместамкаррамба». «Побимбомбрамселям». «Марри»…

Честно говоря, у меня мороз пошел по коже. А Дик сделался просто белый, как стена. Малыш выкрикивал слова сочным мужским басом. Закрыть глаза — так и видишь перед собой огромного, полного крови и радости жизни человека, бесстрашного, сильного, доброго… И вдруг в интонации Малыша что-то изменилось, и он тихонько пророкотал с неизъясним нежностью:

— «Кошенька моя, ласонька»… Что это такое? — спросил он. — Чувствую, что какие-то хорошие слова, но ни разу не нашел, когда их сказать.

Тендер молчал. Видно, и его проняло. Потом он кашлянул и сказал:

— Да. Это все наши слова. Удивительно, что ты все это помнишь.

— Я много помню! — сказал Малыш. — Я помню такое же место, — он повел головой, и я не сразу понял, что он имеет в виду кают-компанию. — Только оно было гораздо просторнее. И я помню лица, такие же, как у вас. Только большие. Лица говорили, но я не могу пересказать. Я не знаю слов, которые изображались на этих лицах. Ваши лица тоже говорят, шепотом, тихо, очень трудно понять. Вы понимаете, когда я говорю лицом?

— Нет, — сказал Тендер.

— Я так и думал. У вас лица слабые. У вас лицами не говорят. А мы говорим только лицами. Звуки — это чтобы показывать других.

— А если вы далеко друг от друга? — Кто?

— Ты и… твои… друзья.

— Мы не бываем далеко.

— Но вот сейчас вы же далеко…

— Сейчас другое дело. Сейчас я у вас. Я говорю с вами. Мое лицо все равно молчит. Но если мне надо сказать им, я выйду и скажу.

— Значит, они близко?

— Они всегда близко. Как они могут быть далеко?

Мы с Диком переглянулись, а Тендер продолжал как ни в чем не бывало:

— А что они думают о нас?

— О вас? — Малыш, кажется, очень удивился. — Как это — о вас? Зачем им о вас думать?

— Но они знают про нас?

— Знают. Знают, что вы здесь. Если бы не знали, было бы хорошо. Мы бы много еще говорили, ты бы много мне рассказал. Ты интересно рассказываешь. Они тоже могут интересно рассказывать? Или они — чтобы ты думал?

Тендер покосился на нас с Диком.

Они такие же, как я, — сказал он. — Они тоже могут рассказывать. Еще лучше они умеют играть.

— Играть…

— Да, играть. Много двигаться без особой цели, чтобы было хорошо и весело. Бегать, прыгать, кричать…

— Понимаю, — сказал Малыш, — Но сейчас я не хочу… играть. А где еще один — с волосами на щеках?

— Его зовут Яков, — сказал Тендер. — Он работает.

— Работает… Поработаю… Надо работать… Поработаю-ка я немножко… Нет, не помню. Просто делалось тихо. Не помню. Это неважно. А как он ходит через кусты? Цепляется? Я всегда цепляюсь волосами. Но у меня они наверху.

— Он мало ходит по кустам, — произнес Тендер. Невооруженным глазом было видно, что наш ксенопсихолог зашел в какой-то тупик и пока не знает, как выбраться. — А сколько их… твоих друзей?

— Много. Те, которые летали, те, которые ползали, те, которые плавали… Ты не понимаешь?

— Не совсем, — сказал Тендер.

— Может быть, я не понимаю. Друзья: это с кем разговариваешь, кто кормит, кто играет, кто возит, поднимает и опускает, кто спасает, кто делает больно, чтобы никогда не было больно… — Он выставил на обозрение страшные шрамы на шее и на боку. — Правильно? Это друзья?

— Да, в общем правильно, — сказал Тендер.

— Друзей у меня много. Сотни сотен сотен. Везде.

— А почему мы их никогда не встречали?

— Зачем? Им не нужно. Если мне не нужно, вы меня никогда не встретите. Разве у вас не так?

— Примерно так, — сказал Тендер. — Но их мы не встретили, а тебя мы встретили. Значит, тебе было нужно?

— Конечно! Вы мне были нужны, вы мне сейчас нужны. В меня сразу встретили. Только я сначала не знал, что вы — это вы. Сначала я думал, что вы — вот это все… — Он опять повел головой, и я понял, что он имеет в виду весь корабль. — Это теплый холм. Он не двигался, но он дышал, он вздрагивал, он издавал звуки, и он умел, как теперь умею я, отделять от себя изображения. Он умел даже больше, чем я. Мои изображения неподвижны и похожи на меня, а у него изображения двигались и были разные. Непохожие друг на друга. Это я думал так с самого начала. Потом я еще много что думал — скучно рассказывать — и только вчера разобрался, где вы, а где не вы. Вот эти большие, излучающие огонь… это ведь не вы. Или это ваши друзья?

— Это не друзья, — сказал Тендер. — Это машины.

— Что такое машины?

И Тендер принялся рассказывать, что такое машины. Мне было очень трудно судить о душевных движениях Малыша. Но если исходить из предположения, что душевные движения его так или иначе преобразовывались в движения телесные, можно было считать, что Малыш сражен. Он метался по кают-компании, как кот Тома Сойера, хлебнувший болеутолителя. Когда Тендер объяснил ему, что мои киберы вообще не являются живыми существами, он вскарабкался на потолок и бессильно повис там, прилипнув к пластику ладонями и ступнями ног. Сообщение о том, что киберы умеют считать, причем гораздо быстрее, точнее, чем мы, скрутило Малыша в колобок, развернуло, выбросило в коридор и через секунду снова швырнуло к нашим ногам, шумно дышащего, с огромными потемневшими глазами, отчаянно гримасничающего. Никогда раньше и никогда после не приходилось мне встречать такого благодарного слушателя. А Тендер говорил и говорил, точными, ясными, предельно простыми фразами, ровным размеренным голосом, даже мне, кибертехнику-профессионалу, было интересно его слушать, и время от времени вставлял интригующие: «Подробнее об этом мы поговорим позже» или «Это на самом деле гораздо сложнее и интереснее, но ведь ты пока еще не знаешь гемостатики…»

Едва Тендер закончил, Малыш вскочил на кресло, обхватил себя длинными своими тощими руками и спросил:

— А можно сделать так, чтобы я говорил, а они слушались? Тут я впервые подал голос:

— Ты уже это делал.

Он бесшумно, как тень, упал на руки на стол передо мной. — Когда?

— Ты прыгал перед ними, размахивал руками, и самый большой из них — его зовут Том — останавливался и спрашивал тебя, какие будут приказания.

— Но я не слышал его вопроса!

— Ты видел его вопрос, но не понял. Помнишь, там мигал красный огонек? Это был вопрос. Он задавал его по-своему.

Малыш перелился на ковер.

— А можно еще? — спросил он тихо-тихо моим голосом. Я посмотрел на Тендера. Тот прикрыл глаза. Я поднялся.

— Можно, — сказал я. — Пойдем.

Он вскочил, метнулся к двери, вернулся, посмотрел каждому из нас в лицо, рот его исказила судорога, взметнулись и снова упали длинные руки.

— Нет, — сказал он вдруг. — Не надо. Не хочу. И никогда.

Я мигнул, и Малыша не стало. Только слабый, совсем прозрачный фантом быстро таял на том месте, где он только что был. Потом в отдалении чмокнула перепонка люка, и воцарилась тишина. Я посмотрел на Тендера, развел руки и сел. Голос Вандерхузе обеспокоенно осведомился по интеркому:

— Что случилось? Куда это он так почесал? Неудача?

— Может быть, я сказал что-нибудь не так? — спросил я.

— Он заметил, что вы перемигивались, — предположил Дик.

— Ну и что же? — спросил я.

— Не знаю… Может быть, он подумал, что мы строим козни…

— Не выдумывайте, ребята, — сказал Тендер. — Мы действительно строим козни, но он об этом не может догадаться. Все идет гораздо лучше, чем я ожидал. Пошли в рубку.

Он встал и направился в угол, где был установлен блок видеофонографов.

— А по-моему, он что-то понял, — упрямо сказал Дик. — Какую-то нечистоту наших намерений уловил…

— Чего же здесь нечистого? — возразил я, — Мы просто знакомимся, а его дело — принять знакомство или не принять…

— Мы не просто знакомимся, — сказал Дик. — Сам Малыш нам не нужен, он для нас — только орудие…

— Ну уж — не нужен, — сказал я. — Во-первых, он все-таки человек…

Дик замотал головой.

— Нет. Если бы он был человеком, мы бы с ним так не обращались…

Подошел Тендер с кассетами в руках.

— Правильно, Дик, — произнес он. — Мы, конечно, не просто знакомимся. Малыш нам нужен не только как наш соплеменник. От него слишком многое зависит. И мы должны сделать все, чтобы он нас полюбил. Пошли.

Он двинулся в рубку, и мы поплелись следом. Дик был неудовлетворен, это видно было по его лицу. У него был какой-то несчастный вид. Я совершенно не понимал — почему. Что это он выдумал: нечистые намерения? Конечно, мы ведем игру. Всякий контакт есть игра. Но это игра, в которой выигрывают обе стороны. Малыш, например, уже явно в выигрыше, мы тоже кое-что узнали, мало, конечно, но кое-что узнали…

В рубке Тендер прежде всего подошел к экранам и внимательно огляделся. Если не считать неоконченной стройки, все вокруг было так, как в первый день нашего прибытия. Ни Малыша, ни чудовищных «усов» над горами видно не было.

— Действительно, удрал, — сказал Тендер весело. — Что ж, подождем. Я, признаться, изрядно устал. Стась, вот вам кассета, передайте все в экстренных импульсах прямо в Центр. А дубль я возьму к себе. — Он огляделся. — Где я тут видел проектор? А, вот он… Дик, смените, пожалуйста, Вандерхузе, сейчас я буду анализировать запись, пусть он заодно посмотрит. Пошлите его ко мне в каюту… Да, Стась! Проглядите заодно радиограммы. Если будет что-нибудь стоящее… только из Центра, с Базы или лично от Горбовского или от Мбоги…

— Вы меня просили напомнить, — сказал я, усаживаясь у рации. — Вам еще надо поговорить с Михаилом Альбертовичем.

— Ах да! — Лицо Тендера стало необыкновенным — оно стало виноватым. — Знаете, Стась, это не совсем законно… Окажите любезность, выдайте запись сразу по двум каналам: не только в Центр, но и на Базу, лично и конфиденциально Сидорову. Под мою ответственность.

— Я и под свою могу, — проворчал я, но он уже был за дверью. Дик тяжело вздохнул.

— Ну что еще? — сказал я, настраивая автоматику. — Опять у тебя предчувствия?

— Кибертехник! — произнес Дик с огромной язвительностью и тоже вышел.

Я вставил кассету в автомат, включил передачу и просмотрел радиограммы. На этот раз их было немного — всего три: видимо, Центр принял меры. Одна радиограмма была из Информатория и состояла из цифр, букв греческого алфавита и из значков, которые я видел, только когда регулировал печатающее устройство. Вторая радиограмма была из Центра от Бадера: Бадер продолжал настойчиво требовать предварительных соображений относительно других вероятных зон обитания аборигенов, возможных типов предстоящего контакта по классификации Бюлова и тому подобное. Третья радиограмма была с Базы от Сидорова: Сидоров официально запрашивал Тендера о порядке доставки заказанного оборудования в зону контакта. Я пораскинул умом и решил, что первая радиограмма Тендеру может понадобиться; третью не передать неудобно: неловко перед Михаилом Альбертовичем; а что касается Бадера, пусть пока полежит. Какие там еще предварительные соображения…

Через полчаса транслирующий автомат просигналил, что передача закончена; я вынул кассету, забрал две карточки с радиограммами и отправился к Тендеру. Когда я вошел, Тендер и Вандерхузе сидели за проектором. По экрану взад и вперед молнией проносился Малыш, виднелись наши с Диком напряженные и растерянные физиономии. Слышался ровный и сильный голос Тендера: «…научились создавать из неживого не только мускулы, но и мозг…» Вандерхузе сидел, весь подавшись к экрану, поставив локти на стол и захватив бакенбарды в сжатые кулаки. Глаза его были вытаращены, рот приоткрыт.

— Одну минуточку, — сказал Тендер и остановил воспроизведение. — Вернемтесь-ка немножко назад…

Щелкнул переключатель, и на экране появилось лицо Малыша. Малыш говорил: «…он не двигался, но он дышал, он вздрагивал, он издавал звуки, и он умел, как теперь умею я, отделять от себя изображения…»

— Стоп, — сказал Тендер и снова остановил воспроизведение. — «Как теперь умею я». Почему «как теперь»? Значит, раньше не умел… Что вы на это скажете, Яков?

Вандерхузе отдулся и выпрямил спину.

— Изображения, — сказал он. — Изображения это, вероятно, то, что вы называете защитно-отвлекающими фантомами… Только я не совсем понял, кто это такой «он». «Он дышит», «он умеет»… По-моему, никто из нас не умеет отделять защитно-отвлекающих фантомов, Каспар, как вы полагаете?

Тендер его не слушал.

— «Как теперь умею я», — повторил он. — «Как теперь…» Нет, это не оговорка. Выходит, раньше он не умел. А теперь научился. Что такое произошло теперь, что он научился… или его научили? Прибыли мы. Обратите внимание, как все любопытно получается, Яков. Они знают про нас. Можно предположить, что они о нас не очень-то хорошего мнения, ибо сочли нужным оснастить своего разведчика защитно-отвлекающей техникой… я полагаю, что сюда входит и мимикрия… Но с другой стороны, они не думают о нас. «Зачем им о вас думать?» Некоторое противоречие, вы не находите, Яков?

— Нахожу, — честно сказал Вандерхузе.

— Ну ладно, — сказал Тендер. — Посмотрим, что там дальше. Я воспользовался моментом и положил перед ним радиограммы.

— Что это? — сказал он нетерпеливо — А… — Он пробежал радиограмму из Информатория, усмехнулся и отбросил ее в сторону. — Это все не то, — сказал он. — Впрочем, откуда им знать… — Он проглядел радиограмму Сидорова и поднял глаза на меня. — Вы отправили ему…

— Да, — сказал я.

— Хорошо, спасибо. Составьте от моего имени радиограмму, что оборудование пока не нужно. Вплоть до нашего запроса.

— Хорошо, — сказал я и вышел.

Я составил и отправил радиограмму на Базу и решил посмотреть, как там Дик. Мрачный Дик старательно крутил верньеры. Насколько я понял, он тренировался в наведении пушки на далеко разнесенные цели.

— Безнадежное дело, — объявил он, заметив меня. — Если они высунутся разом по всему горизонту и все одновременно плюнут в нас, нам каюк. Нам просто не успеть.

— Во-первых, можно увеличить телесный угол поражения, — сказал я, подходя. — Эффективность, конечно, уменьшится порядка на три, на четыре, но зато можно захватить четверть горизонта, а расстояния здесь маленькие… А во-вторых, ты действительно веришь, что в нас собираются плевать?

— А ты?

— Да не похоже что-то.

— А если не похоже, то чего ради я здесь сижу? Я сел на пол возле его кресла.

— Честно говоря, не знаю, — сказал я. — Все равно надо вести наблюдение. Раз уж планета оказалась биологически-активной, надо выполнять инструкцию. Сторожа-разведчика ведь не разрешают выпускать…

Мы помолчали.

— Тебе его жалко? — спросил вдруг Дик.

— Н-не знаю, — сказал я — Жалко — это не то слово. Я бы скорее сказал — жутко. А жалеть… Почему, собственно, я должен его жалеть? Он бодрый, живой… Совсем не жалкий.

— Ты заметил, как он жадно слушает? Я не знаю, как это сформулировать… Голова у него работает великолепно, но у меня такое впечатление, что мозг его изголодался. Ему всю жизнь не хватало пищи. Мы для него — как манна небесная, а Тендер этим и пользуется.

— Что значит — пользуется? Тендеру надо установить контакт. Он избрал определенную стратегию… Ты же понимаешь, что без Малыша в контакт нам не вступить.

— А если они не хотят контакта?

— Что значит — не хотят? Надо сделать так, чтобы захотели. Всегда ведь кто-то хочет, а кто-то не хочет. Надо найти тех, кто хочет. Надо переубедить тех, кто не хочет. Это же азбука. Речь идет об историческом повороте в жизни цивилизации…

— Ох, — сказал Дик, сморщившись. — Брось ты эти лекции…

— Нет, подожди, — сказал я. — Что значит — хочет, не хочет? Почти все они не хотят сначала. А потом находятся умные люди, которые понимают, что это полезно, что это прогрессивно, что это неизбежно, наконец…

— Да не о них я говорю!

— А о ком?

— О мальчике!

— А мальчик что — не один из них?

— Мальчик — один из нас! Как вы этого понять не можете? А вы его ловите на живца, а потом на него будете ловить эту самую цивилизацию, которая, может быть, гроша ломаного не стоит…

— Подожди, — сказал я, сдерживаясь. — Во-первых, ты что — серьезно считаешь, что Малыш — один из нас?

— А ты не считаешь?

— Конечно, нет! Он даже есть по-нашему не умеет… Что у него вообще наше? В какой-то степени общий облик. Прямохождение. Ну, голосовые связки… Что еще? У него даже мускулатура не наша, а уж это, казалось бы, прямо из ген… Тебя просто сбивает с толку то, что он говорит. Действительно, великолепно говорит… Но и это ведь, в конце концов, не наше! Никакой человек не способен научиться бегло говорить за четыре часа. Тут дело даже не в запасе слов. Надо освоить интонации, фразеологию… Оборотень это, если хочешь знать, а не человек! Мастерская подделка! Подумай только, помнить то, что было с тобой в грудном возрасте, а может быть, как знать, и в утробе матери — разве это человеческое? Ты видел когда-нибудь роботов-андроидов? Не видел, конечно. А вот я видел!

— Ну и что? — мрачно спросил Дик.

— А то, что теоретически идеальный робот-андроид может быть построен только из человека. Это будет сверхмыслитель, это будет сверхсилач, сверхэмоционал, все что угодно «сверх», в том числе и сверхчеловек, но только не человек. И уже сейчас, заметь, это только дело техники. Если бы нашелся на Земле этакий доктор Моро навыворот…

— Ну, ладно, — сказал Дик. — Я тебя понимаю. Я не понимаю только, откуда ты все это видишь в Малыше. Малыш — это просто мальчик, воспитанный существами, которые умеют что-то, чего не умеем мы, и не умеют чего-то, что умеем мы. И вот этого чего-то, что умеем мы, Малышу не хватает. Не умеют они рассуждать о звездном небе, а человек спокон веков о нем рассуждал. Не умеют они думать о пришельцах, а человек о них думал еще тогда, когда и думать-то было не о чем…

— Да чушь ты говоришь, — возмутился я. — Как это можно не думать о звездном небе?

— Вот именно. Как это можно? Каждую ночь оно над головой. Каждую ночь ты его видишь. И тем не менее Малыш ничего о нем не знал. Для него это было ново. Для него весь этот разговор был новый. Голову даю на отсечение, что он впервые в жизни говорил с кем-то о звездном небе!

— Ну, это, положим, ниоткуда не следует…

— А по-моему, следует, — сказал Дик. Мы помолчали, дуясь друг на друга.

— Во всяком случае, — сказал я наконец примирительно, — Малыш — это единственное звено, которое связывает нас с аборигенами. Если мы Малышу не понравимся, контакт сорвется.

— Да, наверное, — вяло сказал Дик. Я был окончательно уязвлен.

— Прикажешь понимать так, что контакт тебе неинтересен? Дик пожал плечами.

— Постольку поскольку, — проговорил он.

— То есть?

— Я считаю, что контакт хорош постольку, поскольку он безвреден.

— Подумаешь — открытие!

— Что ты ко мне пристал? — сказал Дик. — Могу я иметь свое мнение?

— Хоть два, — разрешил я.

— Могу я с недоверием относиться к ксенопсихологии, которая есть и не наука вовсе, а так, собрание сомнительных фактов и несомненно ложных выводов?

— Можешь. Через труп Каспара Тендера, любимца доктора Мбоги.

— Могу я, наконец, с сомнением взирать на действия Каспара Тендера, о котором мне кто-то говорил, что это душа общества, и который на самом деле есть всего лишь ходячая ксенопсихологическая таблица?

— А можешь ли ты задать этот вопрос лично ему?

— Не могу, — сознался Дик. — Среди многих, очень многих вещей, которые я не могу, эта занимает первое место. Но зато я могу в два счета на законном основании выставить посторонних с поста, где я несу ответственную вахту.

— Где эти посторонние? — грозно осведомился я, озираясь по сторонам. — Как инспектирующий кибертехник, я настаиваю, капитан, чтобы посторонние были немедленно удалены, и объявляю вам выговор за попустительство и нарушение инструкции.

— Обращаю ваше внимание, инспектор, что подчиненные вам кибертехники, как и все кибертехники во вселенной, грубы, настырны и не знают приличий. Их представления о целях и назначении контакта являют собой нечто совершенно зоологическое.

Начался треп. Мы совместными усилиями удалили посторонних, обменялись выговорами и затеяли спор, кто главнее: вахтенный или инспектор. В разгар спора Дик вдруг схватил меня за плечо и сказал:

— Смотри, идет.

Я поднялся с пола и взглянул на экран. Малыш возвращался. Он шел по взлетно-посадочной полосе, шел как будто неохотно, медленно, как вчера вечером, когда нес к кораблю охапку сучьев. Голова его была опущена, руки странно переплетены на груди. Сначала непонятно было, направляется ли он к кораблю или проходит мимо, но вскоре он свернул и пошел прямо на нас. И снова у меня появилось ощущение, будто он смотрит прямо в объективы обзорных экранов. Дик торопливо произнес в микрофон интеркома:

— Пост УАС — Тендеру. Малыш приближается.

Я дернулся было бежать наверх, но поймал взгляд Дика, и мне стало неловко. Нехорошо как-то получалось: я пойду, а он останется.

— Иди, иди, — сказал Дик, отводя глаза.

— Да ладно, — сказал я небрежно. — Потом посмотрим запись.

— Не выдумывай ты, иди, — настаивал Дик, но я-то его знал и видел, что он доволен мною, а это, в конце концов, самое ценное.

Впрочем, в эту минуту раздался голос Тендера:

— Дик, Стась. Оставайтесь там, где вы сейчас. Очередную встречу я буду проводить один. Я включу аварийную трансляцию, так что вы все будете слышать.

Мы с Диком переглянулись и повеселели.

— Гуманность, — шепотом сказал Дик.

— Чуткость, — шепотом откликнулся я.

— Сострадание.

— Тонкое понимание чуждой психологии.

Между тем Малыш приблизился метров на пятьдесят, остановился, постоял, понурив голову, потом вдруг стремительно повернулся на пятке вокруг оси и, сорвавшись с места, скрылся в мертвом пространстве. Я еще не успел устроиться поудобнее у ног Дика, как из репродуктора донесся его голос:

— Когда вы отсюда уходите?

— Почему ты так хочешь, чтобы мы ушли? — спросил Тендер.

— Потому что будет плохо.

— Кому?

— Ему.

— Кто это?

— Мои друзья.

— Значит, они хотят, чтобы мы ушли?

— Они такого никогда не хотят. Но им будет плохо, если вы не уйдете.

— Значит, сейчас им не плохо?

— Сейчас им как обычно. Было немножко плохо вчера вечером. Было немножко плохо позавчера. В остальное время — как обычно. Но если вы останетесь, им когда-нибудь станет плохо всегда.

— Тебе интересно с нами?

— Да.

— А может быть, им тоже будет интересно с нами? Пауза.

— Он совсем другой. Он не такой, как я. Мне интересно потому, что я не умею, как он. Если бы умел, мне бы тоже было не интересно.

— А как он умеет?

Пауза.

— Это невозможно объяснить. Ты умеешь объяснить, что такое больно?

— Нет, — сказал Тендер, — не умею. Но у нас есть средство, чтобы узнать, как больно другому человеку, например, тебе.

— А у меня нет такого средства, чтобы ты узнал, как он умеет. И у него нет такого средства, а то бы я давно уже научился. Я очень хочу научиться, давно хочу. Он говорит, когда пройдет много сотен сотен дней, я, может быть, научусь, но не обязательно. Вот если бы я научился, тогда бы вы были мне не интересны. Хорошо, что я до сих пор не научился.

— Да, это хорошо, — согласился Тендер — Значит, ты не знаешь, как он умеет. А что он при этом делает?

— Кто — он?

Пауза.

— Твои друзья, — сказал Тендер.

— Мне никогда не рассказать! Их гораздо больше, чем разных слов. Я должен буду перечислить все слова, и к тому же я еще не все слова знаю…

— Ну, хорошо. Они при этом смотрят?

— Куда?

— Все равно куда.

— Если тебе все равно — куда, то я лучше попробую сказать, куда они не смотрят. Они не смотрят насквозь. Они не смотрят вот так… Они не смотрят вглубь до самого конца, так очень горячо, обжигает, и тогда нужны новые… не знаю, как сказать… глаза, но не глаза. У меня такого нет, и у вас такого нет… Трудно говорить. Я не так понимаю тебя, ты не так понимаешь меня.

Пауза.

— Малыш, — сказал Тендер. — Может быть, ты умеешь рисовать? Вот так…

Пауза. Слышен неясный шум. Потом Малыш прошептал:

— Это ты?

— Нет. Это вообще человек. Ты, я… кто угодно.

— Нет. Так отделять изображения я не умею. Он умеет. Только не плоско, а в воздухе. Висит.

— А он большой? — спросил Тендер.

— Разный. Смотря где.

— На что он больше всего похож?

— Опять ты не так понимаешь меня. О нем нельзя говорить, что он похож.

— По-моему, про все на свете можно сказать, что оно на что-то похоже. Вот это все — это называется корабль — корабль похож на холм. Ты сам сказал…

— Значит, холм похож на корабль?

— Нет, не значит, — сказал Тендер, засмеявшись. — Мы всегда сравниваем то, что сделано нашими руками, с тем, что сделала природа.

— Но он ведь не сделан вашими руками. Он может сделать вас… наверное. Вы его сделать не можете. Нельзя говорить, что он похож.

— Ну, хорошо. А у него есть руки, ноги, голова?

— Ты не понимаешь, — сказал Малыш. — Нельзя так про него говорить. Нет смысла. Я у тебя спрошу: у тебя есть воздух? Или я у тебя спрошу: у тебя есть холм? И есть, и нет, верно?

Пауза.

— Ты прав, — сказал Тендер. — Я неправильно ставлю вопросы. Попробуем по-другому.

— Нет, ты лучше скажи: когда вы уходите?

— Малыш, тебе ведь интересно с нами?

— Сейчас не интересно. Интересно, когда ты рассказываешь, интересно, когда ты показываешь, когда ты учишь… вот изображения отделяешь, тоже интересно. Интересно, когда ты изменяешься… изменяешься наружу. А когда ты изменяешься внутрь, когда ты все время спрашиваешь, это неинтересно.

— Но ведь мне тоже интересно, когда ты отвечаешь, объясняешь…

Малыш прервал Тендера:

— Это все путаница. Я объясняю, но я ничего не объяснил. Я отвечаю, но я ничего не ответил. По твоим вопросам я вижу, что я ничего не могу тебе сказать. Я только издаю звуки. Они почти ничего не значат. Даже хуже. Они значат то, чего нет. Вот ты все время спрашиваешь про него. Я тебе не могу объяснить, что нельзя спрашивать про него. Не имеет смысла. Все твои слова к нему не подходят. Это все равно, что ты бы знал всего четыре слова: «сколько», «звезд», «на небе» и «один», и спросил бы меня: «Сколько звезд на небе?» Как мне отвечать, чтобы ты понял?

— Ты мог бы мне ответить! — живо возразил Тендер. — Ты бы сказал…

— Да, но, во-первых, ты бы все равно не понял, сколько звезд на небе, а во-вторых, пусть ты знаешь не слово «один», а слово «зеленый». Что тогда?

— Я понимаю тебя, — сказал Тендер. — Ты очень умный мальчик. Но ведь я все-таки знаю больше, чем четыре слова? Давай попробуем так. Ты подходишь к нему, к твоему другу…

— К какому другу?

Пауза.

— К тому, кого ты называешь «он».

— Он не друг. Он — друзья.

Пауза.

— Хорошо. Ты подходишь…

— Это опять путаница. Ты подходишь к воздуху. Как тебе?

— Но воздух окружает нас со всех сторон… Он тоже окружает нас со всех сторон?

— Нас? Нет. Меня он окружает. И он внутри меня. Хватит, я устал.

— Я тоже, — признался Тендер. — Но ответь мне, Малыш. Ты можешь сделать так, чтобы я его тоже увидел?

— Он не захочет. А если он не захочет, я ничего не могу.

— Один раз он захотел, — сказал Тендер. — Вчера вечером мы видели, как из-за гор поднялись огромные черные… палки, шесты, башни, щупальца, образования, очень гибкие, очень прочные… вот такие вот… Вот это горы, а вот это они, понимаешь?

— Не знаю, — проговорил Малыш после некоторого молчания. — Я никогда не видел такого.

— Ну как же… — растерянно сказал Тендер. — Вчера вечером, когда мы с тобой сидели, и я учил тебя говорить…

— Нет, я не видел, — сказал Малыш. — Ни вчера, никогда. Но это ничего не значит. Может быть, это были друзья. Я многого не видел никогда. Я почти каждый день вижу такое, чего не видел раньше. Особенно, когда сплю. У тебя так бывает? Ты просыпаешься и вспоминаешь, будто только что что-то видел. Иногда это хорошо известное, а иногда совсем новое.

— Да, бывает, — сказал Тендер. — Это называется сон. Я сплю и вижу сны.

— А откуда это берется? — сейчас же спросил Малыш. — Что это такое — сон?

— Небывалые комбинации бывалых впечатлений, — со смешком сказал Тендер.

И он прочел коротенькую лекцию о том, что такое сны, откуда они берутся, зачем они нужны и что было бы с человеком, если бы их не было.

— Вот это интересно, — шепотом сказал Малыш (наверное, он опять висел где-нибудь под потолком от восторга). — Это открытие. Но это не большое открытие. Это еще не все про сны. Я так и не понял, почему я вижу во сне то, чего я никогда раньше не видел.

— Например?

Пауза.

— Живое, — сказал Малыш медленно. — Много разного живого. Настоящее живое. Много разных цветов и оттенков. Много разных движений. Земля. Кусты — огромные и разные, очень зеленые, очень красные, очень синие. Это я все понимаю. Но вот кусты раздвигаются, и движется живое, большое, все волосатое, не только здесь, а везде, по всему телу. Очень злое, очень опасное, как обвал в горах. И когда я убегаю, оно бежит за мной… Интересно, — сказал он другим голосом. — Что бы оно стало делать, если бы я умел оставлять изображения? Когда я видел этот сон, я еще не умел. Теперь я умею, но во сне вижу совсем другое.

— А ты давно научился оставлять изображения?

— Нет. Как только пришли вы.

— Ты сам научился?

— Нет, конечно, нет. Сам я умею только делать открытия. Но ты не сказал мне, что означает такой сон?

— Не знаю, — сказал Тендер. — Вероятно, я не совсем хорошо понял тебя… Ты уверен, что никогда раньше не видел это опасное живое?

Малыш помолчал.

— Пожалуй, я не уверен, — признался он. — Когда я говорю о снах, я вообще ни в чем не уверен.

— Может быть, ты видел это живое по видеофону?

— Да, может быть. — Малыш помолчал. — Я вот сейчас вспоминаю. Есть одна вещь, которую я, может быть, когда-нибудь видел, но которую я наверняка никогда не делал. Понимаешь, что я хочу сказать? Видел, как делают другие, но сам не делал, потому что это плохо. Это нельзя. Это неприятно. А было так. Я сидел около еды, брал ее руками и клал в рот. Как ты утром, помнишь? И мне не было противно, не было страшно, мне было вкусно, как будто я ел так, как надо. Но ведь так я никогда не ем. Я не могу так. У меня бы не получилось.

— А как ты ешь?

— Очень просто. Я делаю вот так. — Пауза. — И еда льется мне в рот, и я глотаю.

— А где ты это делаешь?

— Где угодно, когда захочу.

— Здесь ты можешь?

— Здесь — нет. Здесь нет еды. Ну давай теперь хватит. У меня очень устал язык. Или давай поговорим лицом.

— Давай, — сказал Тендер. — Расскажи мне что-нибудь. Только скажи сначала, о чем будешь рассказывать. Расскажи о нас — так, как ты будешь рассказывать ему.

Наступила тишина. Дик с досадой стукнул кулаком по пульту.

— Ну-ну, — сказал я, — Тендер совершенно прав. Может быть, удастся расшифровать.

Голос Тендера произнес:

— Все? А теперь расскажи то же самое словами.

— Я сказал тебе: я ничего не буду ему рассказывать, это глупо — рассказывать ему о вас.

— Хорошо. Тогда перескажи лицом то, что я тебе рассказывал о снах.

Снова наступило молчание. Потом Тендер сказал:

— Все? Очень хорошо. А теперь…

— Скучно, — объявил Малыш. — Я не люблю, когда одно и то же. Теперь лучше ты расскажи мне что-нибудь. Расскажи, почему, когда бросаешь камень, он летит так… а когда бросаешь лист с куста, он летит вот так… Ты можешь рассказать?

— Могу, — сказал Тендер и начал рассказывать. Слушать его было интересно. Все-таки откуда у этих ксенопсихологов берутся такие простые и ясные слова? Можно себе представить, что там сейчас выделывал Малыш!..

— Достаточно, — произнес Малыш, — Я так и думал. А теперь расскажи, как все образовалось: горы, океан, небо… Можешь?

— Могу, — сказал Тендер. — Но это очень-очень долгий разговор. И для тебя это лучше показать, чем рассказывать… интереснее. По видеофону.

— Покажи, — потребовал Малыш.

— Сейчас не могу. Нужно особое средство, которого здесь нет. Я попрошу, и нам пришлют.

— Кого ты попросишь?

— Своих друзей. Они там…

— Высоко?

— Далеко.

— Но раз далеко, значит, долго, — возразил Малыш.

— Нет, не обязательно, — сказал Тендер. — Мы умеем быстро, даже если далеко.

— Он тоже умеет быстро, даже если далеко, — ревниво сказал Малыш. — А я вот не умею. Я должен бегать… Ну, хорошо… Тогда скажи мне про меня. Почему мне все интересно? Все, что снаружи? Почему у меня все время появляются вопросы? Откуда они берутся? Ведь мне от них нехорошо. Они меня мучают, если я не знаю, как ответить. Раньше я думал: вопросы приходят изнутри, потому что раньше у меня были вопросы, на которые я умел ответить, а когда ответишь на вопрос, становится очень хорошо. Как будто вкусно поел или прыгнул сегодня выше, чем вчера. Но потом стало плохо. Вопросов много, десять вопросов в день, двадцать вопросов в день, а ответов мало или совсем нет, или еще хуже — старые ответы, которые радовали, отказываются негодными, это очень больно… Но ведь все, что идет изнутри, идет, чтобы сделать мне хорошо. Значит, опросы идут снаружи? Правильно? Но тогда где они лежат, где они висят, где их точка? Очень мучительный вопрос.

Пауза.

— Я мог бы уже сейчас ответить на этот твой вопрос, — медленно произнес Тендер. — Но я боюсь ошибиться и ответить неправильно или неточно. Но я уверен: если я узнаю о тебе больше, много больше, я когда-нибудь отвечу тебе без ошибки.

Наступило долгое молчание. Потом Малыш сказал сдавленным голосом:

— Я очень, очень хочу, чтобы вы ушли. Вы должны уйти. Если вы не уйдете, я уйду. Совсем.

Мы услышали шорох, стремительный шелест, и голос Тендера проговорил:

— Та-ак. Ну, ничего. Далеко не уйдешь, вернешься.

Но ни вечером, ни ночью Малыш около корабля больше не появлялся.

Гл. 7

За завтраком в кают-компании Тендер был очень разговорчив. Ночью он, по-моему, совсем не спал, глаза у него были красные, щеки запали, но он был весел и возбужден.

— …Мне совершенно ясно, — говорил он, жадно отхлебывая из кружки ледяное молоко, — у Малыша задействованы огромные области мозга, о задействовании которых мы пока еще только мечтаем. Мы только робко подступаем к этой задаче и не столько подступаем, сколько рассуждаем о морали и последствиях. А вот аборигены, кто бы они ни были, не рассуждали. Они расширили активную область его мозга, они коренным образом изменили его физиологию, а частично и анатомию, они оказались удивительно смелыми и знающими экспериментаторами. Но если лежит на поверхности цель их анатомо-физиологических упражнений — они стремились приспособить беспомощного человеческого детеныша к совершенно нечеловеческим условиям этого мира и решили эту задачу блестяще, то вот цель, которую они преследовали, вмешиваясь в работу центральной нервной, остается пока неясной. Возможно, это получилось у них случайно, как попутное следствие анатомо-физиологических изменений… Понимаете, физиология тесно связана с центральной нервной, и чтобы приспособить Малыша, им пришлось основательно покопаться в его мозгу… С другой стороны, можно допустить, что они использовали резервы его мозга целенаправленно. Но тогда возникает целый веер предположений. Например: они стремились сохранить у Малыша все его младенческие воспоминания и впечатления, с тем чтобы облегчить ему обратную адаптацию, в случае если он опять попадет в человеческое общество. Вы сами видите, что Малыш удивительно легко сошелся с нами, видимо, мы не кажемся ему ни уродами, ни чудовищами… а эмоциональная память подсказывает ему, что существа нашего облика являются добрыми и родными. Правда, такое предположение говорит прямо-таки о феноменальной предусмотрительности и гуманности аборигенов, во что поверить трудно, если учесть, что, судя по всему, они все-таки не гуманоиды… Должен вам сказать, что от этих аборигенов у меня голова кругом идет… Пока я совершенно не способен слить воедино все, что говорит о них Малыш… Я всю ночь просидел у бортового вычислителя, но не получил ничего, кроме очевидностей: муравьиная матка и муравейник, центральный мозг с автономными информаторами, ограниченное биополе с локализованными флюктуациями плотности… и другие разные сказки… всякие сапоги всмятку, которые можно придумывать по десятку в день, которых никто никогда не видел и в которые никто никогда не верил… Стась, пожалуйста, еще кружечку… Спасибо. Честно говоря, я, конечно, рассчитывал, что все будет проще. Я рассчитывал, что Малыш просто представит нам своих воспитателей и будет служить переводчиком и комментатором. Но имеет место какая-то осечка… Видимо, шестой постулат Бюлова на самом деле не является постулатом… Ну что ж, тем интереснее… Роль Малыша возрастает необычайно. Я решил, что сегодня в контакт с ним не вступаю. Сегодня в контакт вступаете вы трое. Стась, вы покажете ему своего Тома. Дик, вы будете играть с ним в мяч и катать его на глайдере. Не стесняйтесь с ним, ребята, веселее, проще! Представьте себе, что он ваш младший братишка-вундеркинд… Яков, вам придется побыть на вахте. Ну, а если Малыш доберется и до вас, как-нибудь соберитесь с силами, позвольте ему подергать вас за бакенбарды, очень он ими интересуется. А я притаюсь, как паук, буду за всем этим наблюдать и записывать… Если он будет спрашивать обо мне, скажите, что я думаю над его последним вопросом. Пойте ему песни, покажите ему кино… Покажите ему вычислитель, Стась, расскажите, как он действует, попробуйте считать с ним наперегонки. Думаю, здесь вас ожидает некоторый сюрприз… И попытайтесь все-таки накормить его. Пусть он раскроет рот, убедите его, что будет хорошо, и влейте в него через какой-нибудь сифон банку сгущенки… Не брезгуйте, не брезгуйте, представьте себе, что это ваш братишка… И не забудьте «третий глаз»… По местам, ребята, по местам!

Тендер одним духом допил молоко, вскочил и умчался. Мы посмотрели друг на друга.

— Вопросы есть, инспектор? — спросил Дик.

— Нет, капитан, — сказал я. — Вопросов нет, капитан. Вас вижу, но не слышу.

— Все это, конечно, хорошо, — задумчиво проговорил Вандерхузе. — Мне бакенбардов не жалко. Но!

— Вот именно, — сказал Дик, поднимаясь. — Но.

— Я хочу сказать, — продолжал Вандерхузе, — что вчера была радиограмма от Горбовского. Он самым деликатным образом, но совершенно недвусмысленно просил Тендера не форсировать контакта. И он снова намекал, что был бы рад к нам присоединиться.

— И что Тендер? — спросил я. Вандерхузе задрал голову и поглядел на меня поверх носа, лаская левый бакенбард.

— Тендер высказался об этом непочтительно, — сказал он. — Устно, конечно. Ответил же он в том смысле, что благодарит за совет.

— И? — сказал я. Мне очень хотелось поглядеть на Горбовского. Я его толком никогда не видел.

— И все, — сказал Вандерхузе, поднимаясь.

Мы гурьбой отправились в рубку и прежде всего нацепили на лоб обручи с «третьим глазом» — знаете, эти портативные телепередатчики для разведчиков-одиночек, чтобы можно было непрерывно передавать визуальную и акустическую информацию — все то, что видит и слышит сам разведчик. Простая, но остроумная штука, ее совсем недавно стали включать в комплекты оборудования ЭРов. Пришлось немножко повозиться, пока мы подгоняли обручи, чтобы они не давили на виски, не сваливались на нос и чтобы объектив не экранировался капюшоном. Пока мы возились, в рубку ввалился Тендер с огромным количеством самой разнообразной аппаратуры. Тут был и транслятор, и ручной вычислитель, и эти штуки — забыл, как называются, — для анализа запахов, и еще много чего. Он свалил все это на стол и с огромным удивлением спросил: «Как, вы еще здесь?» Не знаю, куда это он так спешил: горизонты были чисты, Малышом и не пахло. Потом Дик отправился к себе в каюту искать мяч, а я выпустил на волю Тома и погнал его на взлетную полосу. Солнце уже поднялось, ночной морозец спал, но было все-таки еще очень холодно. Нос у меня сразу закоченел. Вдобавок легким, но очень злым ветерком-хиусом тянуло с океана.

Я немного погонял Тома по полосе, чтобы дать ему размяться. Том был страшно доволен и все время испрашивал приказаний. Потом подошел Дик с мячом, и мы, чтобы не замерзнуть, немножко постукали — честно говоря, не без удовольствия. Я все ждал, что Дик по своему обыкновению войдет в азарт, но он был какой-то вялый. В конце концов мне это надоело, и я спросил, что с ним. Он поставил мяч на рубчатку полосы, сел на него, подобрав доху, и пригорюнился. Том немедленно придвинулся к нему и спросил приказаний, но Дик не обратил на него никакого внимания.

— В чем все-таки дело? — спросил я.

Дик посмотрел на меня и отвернулся.

— Может быть, ты все-таки ответишь? — спросил я, не столько уязвленный, сколько удивленный такой невежливостью.

— Ветерок нынче, — произнес Дик, рассеянно оглядывая небо.

— Ветерок нынче, — повторил я в недоумении.

— Да, ветерок. Интересно, как там у них на экранах, видимость хорошая?

Тут до меня дошло.

— Бакал-дака, — произнес он. — Треке-тикий глаказ. Накас слыкы-шики-укут.

— Сакам бакал-дака, — ответствовал я. — Такам жеке тра-кан-сляка-токор…

— И то верно, — сказал Дик, — Вот я и говорю: ветерок, мол.

— Да-а, — подтвердил я. — Что ветерок, то ветерок.

Но в общем я не понимал, что происходит с Диком. Видно было, что замысел Тендера ему не нравится, но почему — это было мне недоступно. Лично я считал, что это совершенно правильный план: раз уж аборигены такие пентюхи, то единственный путь к ним лежит через Малыша. Значит, Малыша надобно завоевать прочно и окончательно. Тендеру это, по-видимому, не удалось, он призвал нас на помощь, почему бы не попробовать? Я, например, с удовольствием бы повозился с Малышом. Я вообще люблю детей, особенно таких вот: самые интересные ребятишки — в десять-двенадцать лет…

Я постоял возле Дика, пытаясь придумать какую-нибудь нейтральную тему для беседы, ничего, кроме того же ветерка, не придумал, и вдруг, неожиданно для себя, решил пройтись. Я ведь ни разу еще не бродил здесь по окрестностям, без малого неделю здесь нахожусь, а по земле этой так толком и не ходил, только на экранах видел. К тому же был шанс наткнуться где-нибудь в зарослях на Малыша, а это было бы уже не только приятно, но и полезно для дела: завязать с ним беседу в привычной для него обстановке. Я изложил все эти соображения Дику и, увидев, что ответа от него не дождешься, сунул нос в меховой воротник, засунул руки поглубже в карманы и направился к болоту. Том, изнемогая от услужливости, покатил было за мной, но я велел ему оставаться на месте и ждать дальнейших указаний.

В болото я, конечно, не полез, а двинулся в обход, продираясь через заросли кустарника. Жалкая была здесь растительность — бледная, худосочная, вялые синеватые листочки с металлическим отливом, хрупкие узловатые веточки, пятнистая оранжевая кора. Кусты редко достигали моего роста, так что вряд ли Вандерхузе рисковал здесь своими бакенбардами. Под ногами упруго подавался толстый слой палых листьев, перемешанных с песком, в тени искрился иней. Но при всем том растительность эта вызывала к себе определенное уважение; наверное, очень нелегко было ей произрастать здесь: ночью температура падала до минус двадцати, днем редко поднималась выше нуля, а под корнями сплошной соленый песок. Не думаю, чтобы какое-нибудь земное растение сумело бы приспособиться к таким безрадостным условиям. Мне страшно было подумать, что среди этих промерзших кустов по мерзлому заиндевелому песку бродит, ступая босыми пятками, голый человечек.

Мне почудилось какое-то движение в густых зарослях справа. Я остановился, позвал: «Малыш!», но никто не откликнулся, и я пошел дальше. Мерзлая ледяная тишина окружала меня. Ни шелеста листвы, ни жужжания насекомых — все это вызывало странное ощущение, словно я двигался среди театральных декораций. Я обогнул длинный язык тумана, высунувшийся из болота, и стал подниматься по склону холма. Собственно, это была песчаная дюна, заросшая кустами. Чем выше я поднимался, тем тверже становилась под ногами песчаная поверхность. Выбравшись на гребень, я огляделся. Корабль скрывали от меня облака тумана, а взлетная полоса была видна хорошо: весело и жарко блестела под солнцем рубчатка, по-прежнему пригорюнившись сидел на мяче Дик, и грузный Том неуверенно топтался возле него. И тут я заметил следы на промерзшем песке — темные влажные пятна среди серебристого инея. Малыш проходил здесь и проходил совсем недавно. Сидел у самого гребня, а потом поднялся и пошел вниз по склону, удаляясь от корабля. Цепочка следов тянулась в заросли, забившие дно лощины между дюнами. «Малыш!» — снова позвал я, и снова он не отозвался. Тогда я тоже стал спускаться в лощину.

Я нашел его сразу. Мальчик лежал ничком, вытянувшись во всю длину, прижавшись щекой к земле и охватив голову руками. Несмотря ни на что, он казался очень странным и почти невозможным здесь, не вписывался он в этот ледяной пейзаж, противоречил ему. В первую секунду я даже испугался, не случилось ли что-нибудь. Слишком уж здесь было холодно, неприютно. Я присел рядом с ним на корточки, окликнул его, а потом, когда он промолчал, легонько шлепнул его по голому поджарому заду. Это я впервые прикоснулся к нему и чуть не заорал от неожиданности: он показался мне горячим, как утюг.

— Когда вы уходите? — спросил Малыш, не поднимая головы.

— Не знаю, — честно сказал я. И вдруг разозлился: мы к нему и так, и этак, а он твердит, как попка, одно и то же — когда уходите, когда уходите. — Слушай, — сказал я. — Что ты затвердил одно и то же? Чем мы тебе не угодили? Нам же интересно с тобой, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Малыш и вдруг сел — перелился из лежачего в сидячее положение. — Я все понимаю, — сказал он. — А вот вы ничего не понимаете.

Я невольно опустил глаза. Страшненькое у него было все-таки лицо.

— Я очень хорошо понимаю, — продолжал Малыш, — что вы хотите через меня познакомиться с моими друзьями. Вы все думаете, что мои друзья как я. Но со мной можно знакомиться, а с ними нельзя.

— Почему? — спросил я, — Они не хотят с нами знакомиться?

— И опять ты не понимаешь. Хочет с тобой знакомиться море?

Я посмотрел на океан. Океан был черный и неприветливый.

— Не знаю, — сказал я. — Может быть, и хочет. Только я вот не хочу.

Малыш, видимо, был озадачен.

— Море не умеет хотеть знакомиться, — возразил он.

— Как знать, — туманно сказал я. Мы помолчали.

— Слушай, Малыш, — сказал я. — Давай сегодня о твоих друзьях не говорить. Мы по тебе соскучились — Дик и я. Пошли с нами играть.

— Не пойду, — сказал Малыш.

— Почему?

— Мне нельзя к вам ходить.

Гм, подумал я. Это что-то новенькое. Я сразу же вспомнил следы на гребне. Малыш, видимо, долго сидел там и смотрел на нас, а потом, заметив меня, ушел.

— Никто не узнает, — сказал я. Наудачу сказал. И по-видимому невпопад.

— Никто не узнает чего? — спросил Малыш.

— Ну… что ты с нами немножко поиграешь.

— Почему никто? Ты узнаешь, Дик узнает, Каспар узнает, Яков узнает. И этот большой… Том… тоже узнает.

— Но мы никому не скажем, — пообещал я.

— Что не скажете?

Как-то у меня неладно все получалось. Как-то я его не понимал. А он, по-видимому, меня не понимал.

— Ладно, — сказал я. — Все это пустяки. Пойдем, я научу тебя управлять Томом.

Малыш вскочил и сейчас же снова сел. Очень неудобно сел, я бы и двух секунд так не просидел.

— Нет, — сказал он. — Нельзя.

— Дик обещал покатать тебя на глайдере, — сказал я. — Ты будешь летать в воздухе, и все будет внизу — горы, болота, айсберг… Ты ведь никогда не летал?

— Летал, — ответил он. Я так и подпрыгнул.

— На чем?

По лицу его прошла мгновенная рябь, поднялись и опустились плечи.

— У вас нет этого слова, — сказал наконец он. — Это был как ваш глайдер, только живой.

— Птица? — спросил я и изобразил руками.

— Птица… — повторил Малыш. Он тоже помахал руками. — Нет, — сказал он. — Это не имеет никакого смысла.

— Ну птица! — убеждающе сказал я. — Летает по воздуху и машет такими специальными руками… крыльями.

Он не понимал меня, и тогда я отломил веточку и изобразил на песке птицу.

— А! — сказал он живо. — Это я видел во сне! Похоже! Откуда ты знаешь?

— Во сне? — удивился я. — У вас здесь разве есть птицы?

— У нас здесь было много летающих. Очень много. Но давно уже нет. Сотни, сотни и миллионы дней назад.

— Как же ты мог их видеть во сне?

— Не знаю, — сказал Малыш. — Лучше скажи мне, почему вы все-таки не уходите?

— Нам интересно, — сказал я проникновенно. — У нас много вопросов к тебе и к твоим друзьям. Ты ведь знаешь, как это интересно — получать ответы на вопросы.

— Да, — сказал Малыш шепотом. — Да. Это так. Это ужасно. Это очень плохо.

— Да почему же плохо, елки-палки?

— Скажи, Стась, что у вас самое любимое в мире? Я удивился.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Я люблю бегать, я люблю играть, я люблю плавать. Еще больше я люблю… — Он помолчал. — Я люблю спрашивать. Еще больше я люблю узнавать, чего не знал раньше. Ты все это любишь?

— Да, — сказал я. — У нас почти все любят это.

— А что ты любишь еще больше этого? Я не понимал его.

— Когда я был совсем маленьким, — сказал Малыш, — меня любили два человека, такие, как вы. Я помню, что они любили меня больше всего. Может быть, больше, чем друг друга, хотя друг друга они тоже любили больше всего…

Я, наконец, понял.

— Ты спрашиваешь — кто дороже всего? Это называется «дороже», «самый дорогой».

— Пусть так. Кто для тебя самый дорогой?

— Мама, отец. Друзья. Дик, например.

— Они дороже всего?

— Да.

— И для них ты можешь отказаться от бегать, плавать, спрашивать, узнавать?

— Н-ну… — проговорил я, — это неправильный вопрос. Ты знаешь, что бывают неправильно поставленные вопросы…

— Знаю, — сказал Малыш. — Но мой вопрос правильный. — Он вскочил. — Пойдем играть, — сказал он и испустил душераздирающий вопль. Эхо еще не замерло в горах, а мы уже наперегонки неслись через кустарник. И я был очень горд. Впрочем, скоро мне стало не до гордости.

Малыш скользил меж кустов, как солнечный зайчик. По-моему, он не задел ни одной ветки и вообще ни разу не коснулся земли. А я в своей дохе с электроподогревом ломил напролом как слон, только трещало вокруг. На опушке зарослей Малыш приостановился, дождался меня и сказал:

— Я не знаю, что такое мама и отец. Самое дорогое для меня — это друзья.

— Прекрасно! — воскликнул я, переводя дух. — Это очень хорошо! Я бы очень хотел стать твоим другом, чтобы ты стал моим и Дика, и чтобы твои друзья стали нашими друзьями…

— Мои друзья не могут стать вашими друзьями, — сказал Малыш. Мы пошли шагом.

— А я уверен, что могут, — сказал я. — Ты очень славный, хороший, Малыш. У такого, как ты, могут быть только очень хорошие друзья… Они хорошие и мы хорошие, значит, все будет хорошо!

Малыш покосился на меня.

— Ты умеешь узнавать, что будет?

— В данном случае это нетрудно, — бодро сказал я.

— Ты не умеешь узнавать, что будет, — убежденно сказал Малыш. — Вы никто не умеете. Мои друзья хорошие — да. Лучше всего на свете. И вы хорошие, но хорошо не будет. Никак не будет. Вам будет никак, а моим друзьям будет или никак, или плохо.

Я не нашелся, что сказать, и некоторое время мы шли молча. Сформулировано было достаточно четко, но я все-таки не был уверен, что мы с Малышом правильно понимаем друг друга. Я подумал было, что, наверное, имело бы смысл рассказать ему, что мы не впервые встречаемся с разумными существами других миров и что никогда им еще не было плохо. «Никак» — бывало, это верно, но плохо — никогда. Но потом я решил, что то не мое дело, лектор из меня неважный, а Тендер сам ему и расскажет, и покажет все, что найдет нужным. И поэтому я сказал только:

— Мы очень хотим, чтобы было хорошо, и мы очень не хотим, чтобы было плохо.

— И вы очень не хотите, чтобы было никак, — сказал Малыш.

— Да, — признался я. — Этого мы тоже не хотим.

Мы уже огибали болото, и перед нами открылся берег с кораблем и взлетная полоса, когда Малыш сказал:

— А если бы меня не было? Что бы вы делали? Я пожал плечами.

— Мы, вероятно, так ничего бы и не узнали о твоих друзьях, мы бы заселили эту планету. Правда, наверное, рано или поздно твои друзья дали бы о себе знать, но если бы они дали о себе знать слишком поздно, могло бы быть плохо.

Мы ступили на рубчатку. Том уже катил нам навстречу, мигая всеми сигнальными лампами, которыми он располагал.

— А если бы я сейчас исчез? — спросил Малыш.

— Это было бы плохо, — сказал я. — Прямо не знаю, что бы мы без тебя делали. Так что ты уж лучше не исчезай.

— Ну а что бы вы все-таки стали делать?

— Попытались бы тебя найти.

— А если бы не нашли?

— Нашли бы. Мы здорово умеем искать.

Малыш замолчал, а тут набежал Том, и началась потеха. Из Малыша градом посыпались вопросы. Я не успевал отвечать. Том не успевал выполнять обрушившиеся на него команды. И только Малыш все успевал. Со стороны все это выглядело, наверное, очень весело. Да нам и на самом деле было весело, даже Дик в конце концов разошелся. Наверное, мы были похожи на расшалившихся подростков, удравших с уроков на берег океана. Сначала была еще какая-то неловкость, сознание того, что мы не развлекаемся, а работаем, мысль о том, что за каждым нашим движением следят, а потом все это как-то забылось. Остался только мяч, летящий тебе прямо в лицо, и азарт удачного удара, и злость на неуклюжего Тома, и звон в ушах от удалого гиканья, и резкий отрывистый хохот Малыша — мы впервые услышали тогда его смех, да он и сам, вероятно, смеялся тогда впервые в жизни. Это были странные игры. Малыш выдумывал их правила на ходу. Он оказался невероятно вынослив, азартен, он не упускал ни единого случая продемонстрировать перед нами свои физические преимущества. Он навязал нам соревнование, как-то само собой получилось, что он стал играть один против нас троих, и мы все время проигрывали. Сначала он выигрывал, потому что мы ему подыгрывали. Потом он выигрывал, потому что мы не понимали его правила. Потом мы поняли правила, но нам с Диком мешали дохи. Потом мы решили, что Том слишком неуклюж, и исключили его из игры, Дик вошел в азарт, заиграл в полную силу. Я тоже делал все, что мог. Но мы проигрывали очко за очком. Мы ничего не могли сделать с этим молниеносным дьяволенком, который перехватывал любые мячи, сам бил очень точно и сильно, негодующе вопил, если мяч задерживался в наших руках дольше секунды, и совершенно сбивал нас с толку своими фантомами или, того хуже, манерой мгновенно исчезать из виду, с тем чтобы появиться столь же мгновенно совсем в другом месте. Мы не сдались, конечно, от нас столбом шел пар, мы задыхались, мы потели, мы орали друг на друга, но мы дрались до последнего. И вдруг все кончилось.

Малыш вдруг остановился, проводил взглядом мяч и сел на песок.

— Это было хорошо, — сказал он. — Я никогда не знал, что бывает так хорошо. А теперь я пойду.

— Куда ты пойдешь? — спросил я, еле выговаривая слова. — Пойдем с нами в корабль. Тебе надо поесть. Мы тебя накормим, как ты привык.

— Посмотрим видеофон, — сказал Дик, подходя. — Тебе будет интересно.

— Нет, — сказал Малыш — Мне это не интересно. Но у меня есть вопрос. Как это называется: если человек ушел под воду и не вышел; если на человека упали с горы большие камни; если человек был живой и перестал?

— Это называется — человек умер, — сказал я.

— А что бы вы стали делать, если бы я умер?

— Мы бы снова сделали тебя живым, — сказал я.

— Это можно сделать?

— Да, конечно. Это называется реанимация.

— Значит, вы не умираете?

— Умираем, конечно, — сказал я. — Реанимацию не всегда можно произвести. Если человек очень стар и устал жить… или если человек умер очень давно… или если человек очень поврежден… А разве твои друзья не умирают?

— Ты не понимаешь, — сказал Малыш и встал. Он даже не попрощался — просто повернулся и пошел прочь.

Некоторое время мы смотрели ему вслед, потом Дик крикнул: «Малыш!», сорвался с места, догнал его и пошел рядом. Я подобрал свою доху, оделся, нашел доху Дика и нерешительно направился за ними. У меня на душе был какой-то неприятный осадок: не люблю разговоров о смерти. Впрочем, Малышу все это, наверное, интересно, а голова у него работает совсем не так, как у нас. Да и умирают здесь, на планете, кажется, не так, как у нас. Удивительно все-таки получается: почти на все вопросы о своих друзьях Малыш отвечает: вы не понимаете. Может быть, мы действительно чего-то не понимаем? Очень основательно, с самого начала и до самого конца не понимаем.

Я увидел, что Дик остановился, а Малыш пошел дальше. Дик повернулся и двинулся ко мне навстречу. Я подал ему доху. Дик был мрачен.

— Ну, что? — спросил я.

— Мы ничего не понимаем, — сказал Дик. — Он все время твердит, что мы ничего не понимаем.

— Мне он тоже… — начал я и осекся. — Дик, — сказал я. — Ты потерял «третий глаз».

— Я его не потерял, — сказал Дик:

Авторы несколько раз правят этот текст, изменяя какие-то его части, пока он не становится похож на окончательный. К примеру, первый рассказ Малыша в начале шестой главы выглядел так:

— Курвиспат, — отчетливо выговорил Малыш и пересел на правую пятку. — Я давно знал, что люди придут снова. Я ждал. Мне было плохо. Потом я увидел: люди пришли. Я знал, что нужно делать, но еще не знал — как. Я много размышлял. Здесь. Рядом с вами. Я знал: люди придут, будет плохо. Я размышлял и понял, что они обязательно уйдут, и тогда будет хорошо, но я не знал — когда. Надо было узнать. Я много размышлял и понял: надо выбрать одного и спросить. Я не прятался. Я приходил сюда много раз.

Отличается и часть разговора Тендера-Комова с Горбовским.

— Каспар, как вы представляете себе дальнейшую судьбу Малыша?

Предчувствие, что меня сейчас же, немедленно, в мгновение ока, с наивозможной быстротой и прямотой попросят из рубки, достигло во мне апогея. Я съежился и перестал дышать.

Тендер сказал:

— Малыш будет посредником между Землей и аборигенами.

— Я понимаю, — сказал Горбовский. — Это было бы прекрасно. А если „контакт не состоится? А если…

— Леонид Андреевич! — произнес Тендер жестко. — Давайте говорить прямо. Давайте выскажем вслух то, о чем мы с вами сейчас думаем, и то, чего мы опасаемся больше всего. Я стремлюсь превратить Малыша в орудие Земли. Для этого я всеми доступными мне средствами и совершенно беспощадно, если так можно выразиться, стремлюсь восстановить в нем человека. Вся трудность заключается в том, что человеческая психика, человеческое, земное отношение к миру в высшей степени, по-видимому, чужды аборигенам, воспитавшим Малыша. Поэтому волей-неволей я, в процессе этого перевоспитания, вынужден с кровью и с мясом отдирать Малыша от тех, кого он любит больше всего на свете; волей-неволей я, по-видимому, восстанавливаю Малыша против его воспитателей, разочаровываю его в них, подрываю их авторитет и таким образом подвергаю психику Малыша возрастающему напряжению. Это напряжение уже сейчас достигло такой стадии, что он, как вы могли отметить, заговорил о своем исчезновении и смерти. Но если контакт состоится, если мне удастся вступить в непосредственную связь с аборигенами, все эти напряжения спадут сами собой, и будет достигнуто некоторое равновесное состояние. Мы быстро убедим Малыша, что наши цивилизации — это равные партнеры, со своими достоинствами и недостатками, и он, как посредник между нами, сможет всю жизнь черпать и с той, и с другой стороны, не опасаясь ни за тех, ни за других. Он будет горд своим исключительным положением, жизнь его будет радостна и полна. Если же контакт не состоится… — Тендер помолчал. — Что ж, мы должны, мы обязаны рискнуть. Такого случая больше не будет никогда. Такова моя точка зрения, Леонид Андреевич.

— Понимаю, — сказал Горбовский. — Знаю ваши идеи, ценю их. Знаю, во имя чего вы предлагаете рискнуть. Но согласитесь, риск не должен превышать какого-то предела. Поймите, с самого начала я был на вашей стороне. Я понимал, что мы рискуем, мне было страшно, но я все думал: а вдруг обойдется?

Какие перспективы, какие возможности! И еще я все время думал, что мы всегда успеем отступить. Мне и в голову не приходило, что Малыш окажется таким коммуникабельным, что дело зайдет так далеко уже через двое суток… — Горбовский сделал паузу. — Каспар, контакта ведь не будет. Пора бить отбой.

— Контакт будет, — сказал Тендер.

— Нет, не будет. Малыш хочет, чтобы мы ушли. Малыш все время повторяет, что мы ничего не понимаем. Малыш несколько раз совершенно недвусмысленно заявлял, что его друзья знать нас не хотят, что они не могут нас знать, даже если бы захотели. Малыш потому и хочет, чтобы мы ушли, что знает: никакого контакта никогда не будет, будет или никак, или плохо. Плохо, Каспар! Альтернатива — либо никак, либо плохо. Не либо хорошо, либо никак.

— Вы хотите сказать, что мы имеем дело со свернувшейся цивилизацией.

— Да. С разумом, замкнутым на себя.

— Но это противоречит фактам. Перед нами стерилизованная планета. Явный результат мощной деятельности, направленной вовне. Предположим даже, что это произошло много тысяч лет назад. Но Малыш! Они спасли Малыша! Зачем? Зачем это нужно цивилизации, замкнувшейся на себя, отрешившейся от внешнего мира?

— Ну, во-первых, даже теоретически никогда не предполагалось, что может существовать цивилизация, замкнутая на себя без остатка. Конечно, какая-то функциональная деятельность, направленная вовне, остается… хотя бы санитарно-гигиеническая. А что касается Малыша… Ведь если цивилизация достаточно стара, гуманизм ее мог успеть превратиться в безусловный социальный рефлекс, в социальный инстинкт. Ребенок был спасен не потому, что этого требовали писаные законы местного общества, а потому что в такой акции была потребность.

— Все это возможно, — сказал Тендер. — Но это означает только, что процесс нашего сближения с ними будет очень длительным. Может быть, понадобится на порядок больше времени, чем для сближения с обычной, разомкнутой цивилизацией… Нет, Леонид Андреевич, обо всем об этом я думал, и вы сами хорошо понимаете, что ничего нового мне не сказали. Ваше мнение против моего, и только. Вы предлагаете отступиться, а я хочу использовать этот единственный шанс до конца.

— Каспар, так думаю не только я, — тихонько сказал Горбовский.

— Кто же еще? — спросил Тендер с легкой усмешкой. — Август-Иоганн-Мария Бадер?

— Нет, и не только Бадер. Честно говоря, я скрыл от вас одну козырную карту, Каспар. Дело в том, что мы сразу обратили внимание на странное повреждение, которое получил «аист» Семеновых. И мы сразу принялись обшаривать околопланетное пространство. И вот два часа назад пришло сообщение, что его нашли. — Горбовский замолчал.

В черновике разговор о будущем человечества происходит у Стася не с Диком-Майкой, а с самим Тендером-Комовым, уже после разговора последнего с Горбовским.

— Наверное, придется выждать, — сказал я. — Что ж делать… Да и Малыш, может быть, больше не придет… во всяком случае, скоро не придет.

Тендер усмехнулся краем рта.

— Малыш-то придет, — сказал он. — Он слишком любит задавать вопросы. А представляете, сколько у него теперь появилось новых вопросов?

Это было почти слово в слово то, что сказал в кают-компании Вандерхузе.

— Тогда, может быть… — начал я нерешительно, — может быть, нам действительно лучше…

— Может быть, — сказал Тендер. — Но неужели никто из вас не понимает, что Малыш — это случай единственный, случай, по сути дела, невозможный, а потому единственный и последний. Ведь этого больше не случится никогда. Понимаете? Ни-ког-да!

— Да ведь риск… — пробормотал я. — Жалко…

Тендер снова усмехнулся краем рта. Ну что я ему мог сказать? После Горбовского, после него самого, что ему мог сказать незаметный рядовой кибертехник, двадцати лет, стаж практической работы шесть с половиной суток, парень, может быть, и неплохой, трудолюбивый, интересующийся и все такое, но, прямо надо признать, невеликого ума, простоватый, невежественный…

— Простите, Каспар, — сказал я неожиданно для себя. — Горбовский все время говорил о каких-то ваших идеях, о том, что он их ценит, понимает… Я в ксенопсихологии разбираюсь плохо, но мне показалось почему-то, что речь шла не о ксенопсихологии, о чем-то более общем…

Я замолчал, испугавшись, что лезу в душу и вообще не в свое дело.

— Мои идеи, — проговорил Тендер. — Какие так мои идеи… Этим идеям сто лет. Фаворский, Боровик, Микава, Доджес… Вам знакомы эти имена?

Я помотал головой.

— Мало, мало вы знаете, — продолжал Тендер с горечью. — Мало думаете. Ограниченно думаете. Наука, стройка, спорт, любовь, дружба — что у вас еще? Все довольны, веселы, живете, как играете… Вот вы, Стась, вам двадцать лет, вы хороший специалист, и у вас полно друзей. А как вы представляете себе человечество век спустя? Всего только век…

— Как я представляю? — Уж об этом-то мы говорили много. — Конец биологической революции, — начал я бодро, — преодоление галактического барьера, выход в нуль-мир, реализация Парсиваля… то есть, я хочу сказать, реализация П-абстракций, широкое распространение контактного видения…

— Я не спрашиваю вас, как вы представляете себе достижения человечества через век. Я спрашиваю: как вы представляете себе само человечество через век.

Я озадаченно молчал. Я не понимал разницы.

— Вот и я тоже не знаю, — сказал Тендер, подождав. — А нам это надо знать. И внутри человечества ответ на этот вопрос мы не найдем. Земной человек выполнил все поставленные им перед собой задачи, и стал человеком галактическим. Но галактический человек не есть просто земной человек, живущий в галактических просторах по законам Земли. Это нечто большее. С иными законами существования, с иными целями существования. А ведь мы не знаем ни этих законов, ни этих целей. По сути, речь идет о формулировке идеала галактического человека. Идеал земного человека строился в течение тысячелетий на опыте предков, на опыте самых различных форм живого на нашей планете. Идеал человека галактического, очевидно, следует строить на опыте галактических форм жизни, на опыте историй разных разумов Галактики. Пока мы даже не знаем, как подойти к этой задаче, а ведь нам предстоит ее еще решать! Причем решать так, чтобы свести к минимуму число возможных жертв и ошибок. Понимаете, Стась?

— Н-не совсем, — проговорил я. — По-моему, я это и говорил.

— Нет. Вы не это говорили. Сто тысяч лет человечество пробиралось по узкой пещере, перебиралось через завалы, продиралось через заросли, гибло под обвалами, забиралось в тупики, но всегда впереди была синева, свет, цель, и вот мы вышли из ущелья под синее небо и разлились по равнине… Да, равнина велика, есть куда разливаться. Но теперь мы видим, что это — равнина, а над нею небо. Новое измерение. Да, на равнине хорошо, и можно вволю заниматься реализацией П-абстракций. Казалось бы, никакая сила не гонит нас вверх, в новое измерение… — Тендер вдруг оборвал себя. — А, все это болтовня, — сказал он, поднимаясь. — Пойду спать. Мне до вахты осталось всего три часа. — Он направился к выходу, но остановился и сказал: — Человечество никогда не ставит перед собою задач, которые не готово решить. Это глубоко верно. Но ведь это и мучительно…

Он ушел, а я остался сидеть лицом к рации и спиной к экрану и старался разобраться не столько даже в мыслях, сколько в чувствах. Галактический идеал… Это было непонятно. По-моему, люди в космосе совсем не становились какими-то там галактическими. Я бы сказал, наоборот, люди несли Землю в космос, земной комфорт, земные нормы, земную мораль. Если уж на то пошло, то для меня, да и для всех моих знакомых ребят, идеалом будущего является наша маленькая планетка, распространившаяся до крайних пределов Галактики, а потом, может быть, и за эти пределы… И аналогия, которую привел Тендер насчет пещеры и равнины, была какая-то неудачная, неубедительная. В конце концов, нет никакой силы, которая бы толкала нас с этой самой равнины в новое измерение… принимая, что равнина бескрайняя, конечно, и что дел на ней хватит на миллион лет… Хотя, конечно, с другой стороны, действительно, есть какая-то мучительность в том, что мы ограничены в формулировках наших задач. Всякая ограниченность мучительна, если угодно… Как бы то ни было, ясно, что если Тендер увлечен такими фантасмагорическими идеями, то контакт ему нужен, конечно, не для обмена технологическими рецептами и не для заполнения пустующих клеток ксенологических таблиц. Но в другой стороны — Малыш… Нет, так нельзя ставить вопрос: будущее Малыша или будущее всего человечества. Тут какая-то логическая каверза, вроде апорий Зенона… А вдруг не каверза? Вдруг вопрос так и стоит?

И временами отличаются вопросы Малыша, которые он задает Стасю уже в эпилоге.

Между прочим, я совсем не исключаю, что он не столько обдумывает новую информацию, сколько выслушивает мнение о ней своих равнодушных «друзей» за горизонтом. Мне это кажется потому, что иногда, по второму заходу, он задает очень уж странные вопросы.

— В прошлый раз ты рассказывал мне о мозге, — продолжает он. — А откуда ты знаешь, что люди думают головой?

Я слегка ошарашен и начинаю барахтаться. Он слушает меня по-прежнему внимательно, я постепенно выплываю, нащупываю твердую почву под ногами, и все идет гладко, и оба мы вроде бы довольны, но когда я заканчиваю, он говорит:

— Нет, это очень частное. Это не всегда и не везде. Если люди думают и помнят головой, откуда я помню птиц, которых никогда не видел?

— Этого мы еще толком не знаем, — признаюсь я. — Есть предположение, что твои друзья пробудили в тебе генетическую память…

— Что такое генетическая память? — немедленно осведомляется он.

Я очень неважно представляю себе, что такое генетическая память, и обещаю рассказать ему об этом в следующую встречу.

<…>

— Иди спать, — повторяет Малыш. — Но только скажи мне сначала: пока ты спишь, никто не придет на этот берег?

— Никто, — говорю я, как обычно. — Можешь не беспокоиться.

— Это хорошо, — говорит он с удовлетворением. — Так ты спи, а я пойду пообщаюсь с моими друзьями.

— Конечно, иди, — говорю я, не вдаваясь в детали. У нас не принято говорить о друзьях Малыша. Эти разговоры беспокоят его, а толку от них никакого.

СТИЛИСТИЧЕСКАЯ ПРАВКА

При доработке черновика много внимания Авторы уделяют и мелкой стилистической правке повести.

Иногда они долго ищут наиболее правильное слово.

Услышав впервые плач, Стась замечает: «Где-то далеко, на другом конце корабля, за многими дверями отчаянно плакал, надрываясь и захлебываясь, какой-то…» Далее следует напечатанное «малыш», затем слово вычеркивается и вписывается «карапуз», снова вычеркивается и заменяется на «младенец», снова вычеркивается и вписывается уже окончательное «ребеночек». И далее, когда Стась по плачу пытается определить возраст ребенка, он думает: «…и не обиженный рев мальчугана или девчушки лет четырех-пяти…» МАЛЬЧУГАНА ИЛИ ДЕВЧУШКИ Авторы изменяют на КАРАПУЗА.

Размышляя о том, как его отстраняют от работы и сочувствуют ему, Стась думает о «сокрушительных шквалах сочувствия и жалости». «Сокрушительные» сначала были «гигантскими», «шквалы» тоже нашлись поиском оптимального слова: «валы», «волны». Веточку, которой Комов постукивает себя по сапогу, Авторы тоже поначалу называли то прутиком, то сучком. Принесенное Малышом Авторы сначала называют «грудой сучьев», затем — «кучкой прутьев».

Долго ищется и правильное слово для описания действия Стася, когда он впервые увидел Малыша. «И тогда я БРОСИЛСЯ за ним»… «И тогда я КИНУЛСЯ за ним»… «И тогда я РВАНУЛСЯ за ним». Бег Малыша тоже описывался по-разному: он бежал и «как-то странно отмахивал левой рукой», затем «как-то странно двигал на бегу разведенными локтями». Когда Дик (Майка) и Стась возвратились в корабль и пытаются рассказать об увиденном, Тендер (Комов) их прерывает: «Помолчите, — брезгливо произнес Тендер», «Помолчите, — приказал Комов», «Помолчите, — прервал ее Комов». Откровенный рассказ Стася, что случилось с ним за эти три дня, Дик (Майка) слушает «с жадностью»… «с раскрытым ртом»… «приоткрыв рот».

Интерком в рукописи сначала «трещит», позже Авторы изменяют на «верещит», иногда «поет».

Объявляя тревогу, Вандерхузе «ткнул указательный палец правой руки в кнопку наружного аварийного радиовызова "Всем немедленно вернуться на борт", а указательный палец левой руки — в кнопку "Всем собраться в рубке"». Позже Авторы несколько изменяют описание этого: «…нажал сразу две клавиши: наружного аварийного радиовызова "Всем немедленно вернуться на борт" и внутреннего сигнала "Всем собраться в рубке"». Варьируются и его команды, отданные Стасю. «Бегом наверх» — «Бегом вниз» — «Бегом на пост УАС», и привести в готовность «противометеоритную пушку» — «зенитную ПМП» — «носовую ПМП».

Иногда замена слова обусловлена конкретизацией объекта. К примеру, при перечислении обязанностей на биологически активной планете присутствует «обеспечение упомянутой ЗАББ от проникновения из-под почвы». ПРОНИКНОВЕНИЕ Авторы заменяют на НАПАДЕНИЕ. Толкование слова «некротический» в словаре произвело на Стася сначала «определенное», затем Авторы находят более точное: «тяжелое» впечатление. Интерком вначале назывался внутренним видеофоном. В перечне повреждений корабля сначала — «разрушена двигательная часть», затем «разрушен рейсовый двигатель»; «раздел, который касается утечки выжившей кибертехники» — «раздел об утечке выжившей кибертехники».

Иногда правка направлена на усиление эмоциональности сказанного или описанного. Сначала Авторы называют солнце планеты Малыша — «скупое лиловое светило», затем изменяют на «хилое лиловое светило».

На заявление Стася, что не нужно было торопиться с пресмыкающимися, Вадик, отвечая, сначала ОСКОРБИЛСЯ, затем ВОЗРАЗИЛ: «А кто с ними торопится?» И замечание Вадика сначала звучит так: «Слишком здесь жарко», затем: «Жарища же!» Сравнивая океан с кошмарно большой ванной, сначала он называет ее ГИГАНТСКОЙ, затем — НЕВЕРОЯТНОЙ.

После наказания Майки Вандерхузе ел салат сначала — «со скорбным выражением на верблюжьей физиономии», затем — «с постным видом».

Иногда правка касается и более правильного описания происходящего.

О роботах Авторы сначала пишут: «Джек и Рекс усердно работали, и Том уже пошел опять, но в первые секунды как-то странно…», потом УЖЕ ПОШЕЛ ОПЯТЬ они заменяют на ТОЖЕ ДВИНУЛСЯ.

Когда Стась рассказывает Комову о вчерашнем дне, он не говорит «о неподобающих звуках и прочих собственных эмоциях», позже Авторы меняют это словосочетание на «интимные подробности».

О Комове Стась думает: «Вечно он смотрит поверх всех голов и думает о чем-то своем, дьявольски возвышенном». Позже «смотрит поверх всех голов» Авторы заменяют на «высматривает что-то за далекими горизонтами».

Голос Вандерхузе, который слышит Стась, описывается так: сначала Вандерхузе «бубнил», затем — «гудел».

Имитация Комовым речи леонидян подается так. Сначала: «…потом вдруг как-то жутко скривил рот и залаял»; окончательный вариант: «плотно прижал пальцем верхнюю губу и вдруг приглушенно залаял».

Во фразе «…смутные комовские идеи вертикального прогресса получали наконец экспериментальный фундамент…» ПОЛУЧАЛИ меняется на ОБРЕТАЛИ.

Авторы пытались и поточнее описать внешний вид Малыша. «Рыжеватые свалявшиеся волосы беспорядочными космами спадали на лоб и на плечи, торчали в разные стороны, МОЩНЫМ хохлом ПОДНИМАЛИСЬ на макушке». МОЩНЫМ изменяется на ЛИХИМ, ПОДНИМАЛИСЬ на ВЗДЫМАЛИСЬ.

Стась, пристроившись у рации, «просмотрел вновь прибывшие радиограммы, не нашел ничего срочного и передал их Вандерхузе». Авторы правят ВНОВЬ ПРИБЫВШИЕ на НОВЫЕ, а НАШЕЛ на ОБНАРУЖИЛ.

ИЗДАНИЯ

Впервые «Малыш» был опубликован в журнале «Аврора» (1971). Затем — в сборнике «Талисман» (1973). После были публикации в авторских книгах АБС — вместе с ПХХНВ (1975), в скандально известном сборнике «Неназначенные встречи» (1980) и в 1985 году вместе с ПНА, «Стажерами» и ПИП.

ИЗДАНИЕ В «АВРОРЕ»

Первое издание «Малыша», как это неоднократно бывало с другими произведениями АБС, с одной стороны, было не до конца вычищено, стилистически поправлено; с другой стороны, иногда давало правильные формы и варианты того или иного слова, которое в более позднем издании (книжном) искажалось и далее переиздавалось в том же виде.

К примеру, в самом начале повести, перед отлетом глайдера, после короткого разговора Стася с Майей и Вандерхузе, «Майка молча пошла к глайдеру». Строчкой ниже Комов «тоже пошел к глайдеру». Это в издании «Авроры». Во всех же остальных книжных текстах Майка не ПОШЛА, а ПОДОШЛА, что создает некую противоречивую картину (до этого к Стасю и Майке как раз ПОДХОДИЛИ Вандерхузе и Комов), а также совершенно лишним тогда выглядит в предложении о Комове слово ТОЖЕ.

В первом и втором изданиях «Малыша» после размышлений Стася Попова, стоит или не стоит сообщать руководству о возникших у него слуховых галлюцинациях, и вывода («Так что, пожалуй, все-таки отложим»), идет позже убранная фраза, усиливающая вывод и одновременно лучше показывающая ход мыслей Стася: «Да. Отложим…» И точно так же после «Проснулся я от мягкого и неприятного толчка в сердце. Что-то произошло» было убрано предложение: «Что-то тревожное». Убрано и предложение, характеризующее впечатление от совместных действий Попова и Вандерхузе. После диалога («Пост УАС! — гаркнул Вандерхузе, — Есть пост УАС! — отозвался я. — Готовность! — Есть готовность! — По-моему, это у нас очень лихо получилось») в первом издании идет дополнение: «Как в кино».

При осознании, что проект «Ковчег» будет отменен, «Вандерхузе расстроенно рванул себя за бакенбарды». В журнальном варианте это было описано более точно: «…рванул себя за бакенбарду», ибо легче представить себе, как Вандерхузе одной рукой дергает себя за бакенбарду, чем — одновременно, обеими руками… Позже, кстати, единственное число от слова «бакенбарды» в журнальном издании продолжает называться «бакенбарда», а в остальных изданиях — «бакенбард».[20] По моему мнению, устаревшее «бакенбарда» в описании Вандерхузе выглядит более точным, подчеркивая архаичность бакенбард в XXII веке.

О дохлой рыбе, которую Комов обнаружил на холме, уточняется: не просто дохлая рыба, а дохлая пантианская рыба, этим подчеркивается отсутствие рыб в океане именно этой планеты.

В размышлениях Стася после прослушивания доклада Комова о галактическом человечестве в более поздних изданиях было убрано просторечное «там», которое подчеркивало ход мыслей: «По-моему, люди в космосе совсем не становятся какими-то ТАМ галактическими».

Несколько раз в тексте «Малыша» убирается слово «круговое» при характеристике работы бортового вычислителя — «непрерывное круговое наблюдение».

При обсуждении перспектив контакта с Малышом более четко описывался уровень контакта с негуманоидами: не просто «впервые в истории становился возможным контакт с негуманоидами», а «УВЕРЕННЫЙ контакт», так как какие-то контакты уже были.

И более детально в первом издании описывалась мимика Малыша (выделенные слова затем убраны): «…здесь сквозь фейерверк КРОШЕЧНЫХ движений проглядывал какой-то определенный ритм, какой-то осмысленный порядок, это не была болезненная конвульсивная дрожь МУСКУЛОВ, агония, паника».

В разговоре Горбовского и Комова Горбовский предполагает, что бы земляне сделали на месте Странников, обнаружив планету с замкнутой цивилизацией, и говорит: «Мы бы поставили здесь какой-нибудь знак и убрались бы восвояси». В этом издании — не просто «какой-нибудь знак», а «какой-нибудь ПРЕДУПРЕЖДАЮЩИЙ знак».

Использование Авторами иностранных имен часто приводит в тупик редактора: склонять их или не склонять. Мало того что происходит разнобой в разных изданиях (где-то редактор решился на правку, где-то — нет), но еще и сами Авторы, вводя определенный персонаж в разные произведения, где-то склоняют его, а где-то нет. Действительно, обоснованным выглядит в данном случае вопрос Владимира Дьяконова, заданный при доработке и исправлении собрания сочинений АБС в «Сталкере»: «Интересно, почему фамилии Мбога, Ломба и Комацувара (или Канаяма из «Стажеров») склоняются, а Окада, Хасэгава и Васэда — нет?»

С Мбогой в разных изданиях «Малыша» это выглядит так: в журнальном издании «Мбога» склоняется, в последующих книжных изданиях до первого собрания сочинений — не склоняется, в собраниях сочинений — опять склоняется.

Присутствуют в журнальном издании и интересные подробности, убранные Авторами позже.

В радиограмме Комов сообщал на базу не просто «координаты предполагаемых стойбищ», но указывал и их количество: «координаты трех предполагаемых стойбищ».

В этом и первом книжном издании Стась Попов характеризует Комова не просто как нового соратника самого Горбовского, а как нового соперника и нового соратника.

Описывая фантом у себя в каюте, Стась более детально фиксирует происходящее (выделенное — позже убрано): «…я протянул к нему руку, и рука моя прошла сквозь него, как сквозь воздух, а он заколыхался, начал таять и ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО СЕКУНД исчез без следа».

В этом и первом книжном издании Комов, читая очередную радиограмму, покусывает ноготь большого пальца. Позже это убрано.

Голос Сидорова во время вызова с базы характеризовался не просто как «спокойный», а как «глуховатый спокойный».

В первых двух изданиях описывалось расположение всей команды перед первым посещением Малыша: «Мы с Комовым уселись за стол напротив двери, Вандерхузе втиснулся за панель диагностера…» И точнее описывались движения Малыша, когда ему предложили еду (выделенное — позже отсутствует): «Тогда Малыш вдруг упал на колени, протянул ВПЕРЕД руки и открыл рот».

В рассказе Малыша о попытках контакта перед предложением «Я входил к одному и разговаривал ночью» (о «видениях» Стася) в первом издании еще было: «Я входил к одному и разговаривал днем» (вероятно, имеются в виду «слуховые галлюцинации» Стася).

Когда Стась пытается заинтересовать Малыша шахматами, он говорит: «Это величайшая игра!», а в журнальном варианте еще добавляет: «Ей тысяча лет!..»

Путешествие Малыша в пещере дополнялось еще такими подробностями (выделенное — позже убрано): «…а Малыш шел через это, будто на самом деле ничего этого не было, шел, вытянув перед собой светящиеся руки с растопыренными пальцами, И ПАЛЬЦЫ ЕГО ВИБРИРОВАЛИ И СОДРОГАЛИСЬ В СЛОЖНОМ И ОЧЕВИДНОМ РИТМЕ, а вокруг — булькало, хрипело, журчало, звонко тикало».

Была и интересная вставка о мыслях Стася после ссоры с Майкой: «Кончится вся эта кутерьма, немедленно подаю заявление в проект «Ковчег-2»… Я СТАЛ РИСОВАТЬ СЛАДОСТНЫЕ КАРТИНЫ, КАК Я РАБОТАЮ В ПРОЕКТЕ «КОВЧЕГ-2» — с Вадиком, с Таней, с головастой Нинон, в конце концов. Как зверь буду работать, без болтовни, ни на что не отвлекаясь. Никаких контактов!..»

В конце повести, когда Стась бежит по коридору наружу, увидев Малыша, было еще интересное дополнение в описании: «Все было белое и искрилось в свете сполохов. Но у самого люка, у меня под ногами, чернел какой-то круглый предмет. Я ПОПЯТИЛСЯ. Черт знает, какая дикость представилась мне на мгновение. Я даже не сразу заставил себя нагнуться».

Рукопись «Малыша» подверглась здесь, как это бывает почти при каждом журнальном издании, сокращению. Правда, в этом случае сокращения делались либо самими Авторами, либо очень грамотным редактором, ибо убирались отдельные предложения или части предложений, содержащие очевидные факты; эти убранные места, скорее, служили для усиления эффекта от чтения, чем содержали что-либо новое, в этом издании упущенное.

К примеру, после разговора Стася с Гансом, который только проснулся и поэтому «он только мычал и мямлил какую-то несусветицу про дождь и низкое давление». В журнале убрана оценка этого разговора: «Толку от него не получилось никакого».

Убраны и подробности прогулки с Майкой в поисках Малыша: «При этом я отпускал отчаянные остроты, всячески провоцировал Майку на шуточки в мой адрес и вообще пускался во все тяжкие, чтобы хоть немножко расшевелить ее. Все втуне — Майка оставалась хмурой, отмалчивалась или отвечала односложно. Вообще с Майкой это бывает, случаются у нее приступы хандры, и в таких случаях лучше всего оставить ее в покое. Но сейчас мне казалось, что Майка не просто хандрит, а злится, и злится именно на меня; почему-то я чувствовал себя виноватым перед нею и совершенно не понимал, как быть», «Нос у меня сразу закоченел. Вдобавок легким, но очень злым ветерком тянуло с океана» и «В болото мы, конечно, не полезли, а двинулись в обход, продираясь через заросли кустарника. Жалкая была здесь растительность — бледная, худосочная, вялые синеватые листочки с металлическим отливом, хрупкие узловатые веточки, пятнистая оранжевая кора. Кусты редко достигали моего роста, так что вряд ли Вандерхузе рисковал бы здесь своими бакенбардами. Под ногами упруго подавался толстый слой палых листьев, перемешанных с песком. В тени искрился иней. Но при всем при том растительность эта вызывала определенное к себе уважение. Наверное, очень нелегко было ей здесь произрастать: ночью температура падала до минус двадцати, днем редко поднималась выше нуля, а под корнями — сплошной соленый песок. Не думаю, чтобы какое-нибудь земное растение сумело бы приспособиться к таким безрадостным условиям. И странно было представить себе, что где-то среди этих прозябших кустов бродит, ступая босыми пятками по заиндевелому песку, голый человечек».

Убрано и продолжение общения с Малышом, когда Стась пытается рассказать ему о шахматах: «Он стоял и слушал, глядя в сторону. Я кончил про шахматы и начал про покари. Я судорожно вспоминал все игры, какие знал».

И нет в журнале замечательного описания того, как боятся аварийной лампы-вспышки тахорги: «…тормозят задними ногами, останавливая свой неудержимый разбег…»

Нет и описания состояния Стася после ссоры с Майкой (эпизод после включения аварийной лампы-вспышки): «В голове у меня в горькой и бездонной пустоте кружились, сталкивались и рассыпались невысказанные слова».

И убрано перечисление проблем, по которым Стась мог бы связаться с любыми специалистами, если об этом бы спросил Малыш: «…относительно моделирования П-абстракций, обмена веществ у абиссальных форм жизни, методики построения шахматных этюдов…»

Как можно видеть по многим журнальным публикациям произведений АБС, Авторы не считали издание в журнале финалом работы над произведением и дорабатывали его (по крайней мере, производили стилистическую правку) для основного, то есть книжного, издания. В журнальной публикации «Малыша» присутствуют, по мнению Авторов, некоторые стилистические погрешности, выправленные позже.

В первый описываемый день Стась «слышит нечто» и далее комментирует: «Такое ощущение, будто ящерица пробежала». В книжных изданиях ТАКОЕ ОЩУЩЕНИЕ исправлено на КАКОЕ-ТО ШУРШАНИЕ, что более верно — не по Стасю же эта якобы ящерица пробегает.

После первого услышанного плача в пустом корабле Стась «прошелся взад и вперед вдоль пульта». В последующих изданиях идет замена: «…прошелся перед пультом».

Описывая отношение Стася к биороботам, Авторы обращают внимание на то, что Стась, скорее, думает о киберах как о живых существах, чем как о машинах. Поэтому еще присутствующее в журнальном издании «я проверил У ТОМА рефлексы» изменяется на «я проверил ТОМУ рефлексы», а БОРТ Тома («Том стоял, сильно накренившись на правый борт») на БОК.

Убираются из текста «Малыша» и бывшие еще в журнальном издании канцеляриты, к примеру, «предложение о включении шизоидов» изменяется на «предложение включать шизоидов». Чистятся также нагромождения существительных: вместо «отсёк систем обеспечения безопасности» — просто «отсек обеспечения безопасности».

Попавшее в журнальный вариант и позже исправленное замечание Комова («..проблема, затронутая сейчас Яковом…») изменяется на «…проблема, затронутая вами, Яков…», ибо Яков присутствует тут же, за столом, и говорить о нем в третьем лице Комову, умеющему высказывать свои мысли ясно и точно, негоже.

Точно так же изменяется ф