КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400446 томов
Объем библиотеки - 524 Гб.
Всего авторов - 170288
Пользователей - 91014
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Научная Фантастика)

Ребята, представляю вам на вычитку 65 % перевода Путей титанов Бердника.
Работа продолжается.
Критические замечания принимаются.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Начал читать, действительно рояль на рояле. НО! Дочитав до момента, когда освобожденный инженер-китаец дает пояснения по поводу того, что предлагаемый арбалет будет стрелять болтами на расстояние до 150 МЕТРОВ, задумался, может не читать дальше? Это в описываемое время 1326 года, притом что метр, как единица измерения, был принят только в семнадцатом веке. До 1660года его вообще не существовало. Логичней было бы определить расстояние какими нибудь локтями.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

2 ZYRA & Гекк
Мой дед таких как вы ОУНовцев пачками убивал. Он в НКВД служил тоже, между войнами.
Я обязательно тоже буду вас убивать, когда придет время, как и мои украинские друзья.
И дети мои, и внуки, будут вас убивать, пока вы не исчезнете с лица Земли.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Гекк про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Успокойтесь, горячие библиотечные парни (или девушки...).
Я вот тоже не могу понять, чего вы сами книжки не пишите? Ну хочется высказаться о голоде в США - выучил английский, написал книжку, раскрыл им глаза, стал губернатором Калифорнии, как Шварц...
Почему украинцы не записывались в СС? Они свободные люди, любят свою родину и убивают оккупантов на своей земле. ОУН-УПА одержала абсолютную победу над НКВД-МГБ-КГБ и СССР в целом в 1991, когда все эти аббревиатуры утратили смысл, а последние члены ОУН вышли из подполья. Справились сами, без СС.
Слава героям!

Досадно, что Stribog73 инвалид с жалкой российской пенсией. Ну, наверное его дедушка чекист много наворовал, вон, у полковника ФСБ кучу денег нашли....

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
ZYRA про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

stribog73: В НКВД говоришь дедуля служил? Я бы таким эпичным позорищем не хвастался бы. Он тебе лично рассказывал что украинцев убивал? Добрый дедушка! Садил внучка на коленки и погладив ему непослушные вихры говорил:" а расскажу я тебе, внучек, как я украинцев убивал пачками". Да? Так было? У твоего, если ты его не выдумал, дедули, руки в крови по плечи. Потому что он убивал людей, а не ОУНовцев. Почему-то никто не хвастается дедом который убивал власовцев, или так называемых казаков, которых на стороне Гитлера воевало около 80 000 человек, а про 400 000 русских воевавших на стороне немцев, почему не вспоминаешь? Да, украинцев воевало против союза около 250 000 человек, но при этом Украина была полностью под окупацией. Сложно представить себе сколько бы русских коллаборационистов появилось, если бы у россии была оккупирована равная с Украиной территория. Вот тебе ссылочки для развития той субстанции что у тебя в голове вместо мозгов. Почитаешь на досуге:http://likbez.org.ua/v-velikuyu-otechestvennuyu-russkie-razgromili-byi-germaniyu-i-bez-uchastiya-ukraintsev.html И еще: http://likbez.org.ua/bandera-never-fought-with-the-germans.html И по поводу того, что ты будешь убивать кого-там. Замучаешься **овно жрать!

Рейтинг: -3 ( 2 за, 5 против).
pva2408 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Никак не могу понять, почему бы американскому историку (родилась 25 июля 1964 года в Вашингтоне) не написать о жертвах Великой депресссии в США, по некоторым подсчетам порядка 5-7 млн человек, и кто в этом виноват?
Еврейке (родилась в еврейской реформисткой семье) польского происхождения и нынешней гражданке Польши (с 2013 года) не написать о том, как "несчастные, уничтожаемые Сталиным" украинцы, тысячами вырезали поляков и евреев, в частности про жертв Волынской резни?

А ещё, ей бы задаться вопросом, почему "моримые голодом" украинцы, за исключением "западенцев", не шли толпами в ОУН-УПА, дивизию СС "Галичина" и прочие свидомые отряды и батальоны, а шли служить в РККА?

Почему, наконец, не поинтересоваться вопросом, по какой причине у немцев не прошла голодоморная тематика в годы Великой Отечественной войны? А заодно, почему о "голодоморе" больше всех визжали и визжат западные украинцы и их американские хозяева?

Рейтинг: +5 ( 8 за, 3 против).
Serg55 про Головина: Обещанная дочь (Фэнтези)

неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

На перекрестках фэнтези. Сборник фантастических произведений (fb2)

- На перекрестках фэнтези. Сборник фантастических произведений (а.с. Антология) (и.с. Магия фэнтези) 1.89 Мб, 533с. (скачать fb2) - Андрей Игоревич Егоров - Андрей Уланов - Елена Александровна Бычкова - Наталья Владимировна Турчанинова - Юрий Александрович Погуляй

Настройки текста:



На перекрестках фэнтези Сборник фантастических произведений


Алексей Пехов ЧУДЕСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

— Послушай, Родерик. А оно тебе надо? Тебе, что, женщин не хватает? Да у нас их при дворе, больше чем поганок в Сумрачном лесу! — произнес Джон, развалившись в кресле, которое стояло возле распахнутого окна.

Родерик притащил кресло в оружейную прямо из своих покоев, парень любил комфорт и не терпел, когда не было возможности куда-нибудь пристроить свою пятую точку.

Лучи проснувшегося лохматого солнца падали на бледный незагорелый лоб Джона и искрились в огненно-рыжих кудрях, добавляя в них ещё больше безумного огня, которым, так славилась королевская династия Шкарры.

— Ты видно не понимаешь, Джон, — разочарованно вздохнул ещё совсем молодой человек и в раздражении опустил руки.

— Да не понимаю, не понимаю! — Джон откусил приличный кусок от большого красного яблока. — Не понимаю! Поэтому объясни своему старшему брату, что мне сказать отцу, если тебя сожрет этот проклятущий дракон?

— Не думаю, чтобы отец очень расстроился. Он на меня почти внимания не обращает, у него ведь дела, — пробормотал Родерик, пытаясь оправдаться перед братом.

— Ну, конечно же, у него дела! Он как-никак все-таки король Шкарры! — разъярился Джон и запустил надкушенным яблоком в окно. Бывали времена, когда младший братец доводил Джона до белого каления. В такие минуты Джон мечтал взять топор потяжелее и снести голову какому-нибудь, особо свирепому огру, чтобы выместить злость, накопившуюся от разговора с упрямцем-Родериком.

— Не смей на меня орать! — окрысился Родерик, сжимая и разжимая кулаки.

— Я буду на тебя орать столько, сколько потребуется, чтобы до твоей пустой рыжей башки дошло, что с драконом тебе не справится, а эта дурацкая принцесса нужна здесь так же, как лишняя блоха в шерсти собаки!

— Хватит! Мне восемнадцать лет! Я взрослый! — Родерик потерял терпение. — Если тебе нравятся все эти фрейлины и женушки графов или пустышки-принцессы из окрестных королевств, я не имею ничего против. А мне нужна настоящая принцесса!

— Да кто ж тебе сказал, что эта будет лучше всех других? — искренне удивился Джон.

— Сказали. Или ты думаешь, что Шух говорит неправду? — голос Родерика сорвался на фальцет.

— Снести бы ему голову, — пробормотал Джон. Старый волшебник совсем выжил из ума, если сообщил мальчишке о несчастной красавице-принцессе, которую сторожит дракон в Сумрачном лесу. — Ну, хорошо. Давай на миг предположим, что она красива и — о чудо! Умна. А как же дракон? Ты как вижу, постоянно забываешь об этой проблеме? — Джон подошел к брату вплотную и, уперев руки в бока замер перед ним.

Родерик осторожно сглотнул. Джон был намного крупнее и сильнее его. Да что там говорить! Он был старше на десять лет и уже успел побывать в битвах, тогда как Родерику, для сохранения династии приходилось сидеть дома и махать деревянным мечом на плацу тренировочного двора.

— Ты не остановишь меня Джон, — серые глаза юного принца упрямо сверкнули. — Плевать я хотел на дракона, я — рыцарь, и я иду спасать принцессу. И ни ты, ни отец, ни вся гвардия меня не остановит.

— А как же Мия? — Джон в корне поменял доводы, решив подойти к упрямому братцу с другой стороны. — Ты о ней подумал?

— А что Мия? Что Мия? — виновато пробормотал Родерик, отводя взгляд от таких же, как у него, серых глаз Джона. — Ну, было, ну обещал. Но ведь отец все равно не разрешит. Она ведь всего лишь фрейлина матери.

— Кстати о матери…

— Я ей все объясню, — поспешно начал юный принц, втягивая голову в плечи. О том, что будет с матерью, когда она узнает о решении своего младшего и любимого сына, Родерик старался не думать.

— Когда? — перебил брата Джон. — Когда вернешься в гробу?! Да о чем это я?! В каком гробу?! Эта тварь сожрет тебя вместе с конем и доспехом, даже костей не оставит! Знаешь, что будет с матерью, если ты умрешь?

— Она королева. И есть ведь ещё ты, — Родерик убеждал сам себя.

— Верно говорят в народе — «Тупого барана не переспоришь». Ну, на миг, хотя бы на миг, откажись от упрямства и РА-ЗУ-МНО объясни мне, зачем тебе спасать эту никому не нужную принцессу?

Родерик тяжело вздохнул и покачал головой. Его длинные огненно-рыжие локоны разметались по плечам. Юный принц колебался.

— Чтобы меня тоже уважали, — тихо прошептал он, открыв брату свою самую страшную и мучительную тайну.

— Что? — от невозмутимости и каменной стойкости Джона не осталось и следа.

— Что слышал, братец! Вся моя жизнь прошла под юбкой матери, — с горечью ответил Родерик и сел в кресло, в котором недавно сидел Джон. — Я все время просидел дома. Все! Пока ты был в битвах и завоевывал мечом славу, мне оставалось только гулять из зала в зал. Надоело! Не хочу! Я тоже могу! Как же ты не понимаешь? Убить дракона и спасти принцессу, это шанс! Шанс доказать в первую очередь самому себе, что я не размазня, что я не тряпка! Что звание рыцаря я получил не потому, что принц, а потому что воин! Я хочу чудесного приключения! Ты доволен моим ответом?

— Ах, ты дурачок, дурачок, — с отеческой теплотой в голосе после долгого молчания произнес Джон и покачал головой. — Теперь мне все понятно. Но послушай, ведь славу можно завоевать не только в пасти дракона. Например, турниры…

— Кто будет драться на турнире с принцем? — с горечью спросил Родерик. — Они либо совсем откажутся, либо будут играть в поддавки. Или спасти принцессу, или ничего.

— Мд-а-а-а-а, — протянул старший брат, понимая в бесплодности своих попыток убедить Родерика остаться дома.

В оружейной, где Джон застал младшего брата, когда тот выбирал себе копье, повисла гнетущая тишина. Родерик нахохлившись в кресле, смотрел в окно, где лохматые белые облака-овечки медленно и важно плыли по голубому небу. Джон, покусывая нижнюю губу, о чем-то размышлял.

— Чтоб тебя сожрали орки! Ладно! Езжай! — не выдержал старший брат.

— Правда? — глаза Родерика сверкнули счастьем и обожанием. — Я вернусь, Джон! Я обязательно вернусь, можешь не сомневаться! Вот только убью дракона и сразу же вернусь с принцессой. Меня ждет чудесное приключение!

— Так, — Джон даже не слушал поспешные обещания младшего брата. — До Сумрачного леса неделя пути. Плюс там дня два. Плюс назад неделя. Вполне. Я в состоянии прикрывать тебя от взора нашей мамочки в течение месяца. Придумаю чего-нибудь. Месяц, Родерик и не больше.

— Хорошо, хорошо! — поспешил успокоить Родерик Джона, молясь всем богам, чтобы брат не передумал. — Ровно через месяц жди меня обратно с принцессой.

— Деньги взял?

— Ну… — замялся принц.

— Так взял или нет?

— Взял.

— Сколько?

— Сотню золотом.

— Вполне, — Джон тряхнул своей рыжей головой. — Должно хватить. Видно, подчистил сундук казначея? Ладно, ладно. Только вот не таскай все деньги в одном кошельке. Народ ушлый пошел.

— Да кто же рискнет напасть на принца? — искренне удивился Родерик.

— Ох, ну ты как только что родившийся котенок! — Джон с досады даже всплеснул руками. — Да если узнают, что принц уехал из замка и один шляется по стране, то народец начнет говорить. Слухи пойдут, тогда уж отец с матерью все точно узнают.

Джон благоразумно опустил тот факт, что одинокий и несмышленый принц — отличная приманка для разного рода аферистов и бродяг, которые с удовольствием захотят получить выкуп за наследника престола. Пусть не прямого, но наследника. А что уж говорить о шпионах из других королевств!

— Но как же я тогда поеду? — Родерик сразу стал выглядеть беспомощным пятилетним мальчишкой, которого так хорошо помнил Джон. — Ведь на моих доспехах герб.

— Очень просто, — Джон наклонился к уху брата и произнес заговорщицким шепотом:

— Ты просто их не возьмешь.

— Не, я без доспехов не смогу! — запротестовал Родерик.

— Мы подберем тебе другой доспех, попроще, и не такой заметный, как твой, — успокоил брата Джон, хотя его грызло искушение вообще никуда не пускать Родерика, а сообщить обо всем матери, или того лучше — отцу. Уж они-то не отпустят упрямого братца дальше крепостного рва. Но рассказать о безумном желании Родерика означало рассориться с ним на долгое время. Такой свиньи любимый братишка ему не простит. А если и простит, то очень не скоро.

— Кстати, — Джон отстегнул свой Громогрыз — меч, который подарил ему отец после победы в битве над орками. — Вот, возьми. Может, он тебе поможет в бою с драконом. Как-никак, лучше твоей железяки.

— Ух, ты! — восхищенно выдохнул Родерик, беря меч обеими руками. Он давно бросал на него косые взгляды, но молчал, понимая, что брат получил его вполне заслуженно. — Спасибо, Джон. С Громогрызом я точно спасу принцессу и вернусь с ней домой.

— Да плевать мне на твою принцессу! Их на свете пруд пруди, а меч один. Ты с мечом вернись, — добродушно буркнул Джон. — Не вернешься, я с тебя шкуру спущу.

«Интересно, как он с меня спустит шкуру, если я попаду на зуб дракону?» — подумал Родерик, но чтобы не злить Джона, промолчал.


— Чего изволите, ваша милость?

Родерику не понравилось улыбающееся лицо трактирщика. Было в этой улыбке что-то фальшивое. А засаленная рубаха, грязная всклоченная борода и отсутствие передних зубов не добавляли владельцу трактира ни капли обаяния. Такой рожей только непослушных детишек пугать. Да и сам трактир не располагал к доверию. Он находился в деревушке Улей, до нее без всяких приключений Родерик добрался на шестой день пути. Деревушка как деревушка. Два десятка покосившихся домиков вдоль дороги и неопрятный трактир в центре деревни. Кроме Родерика, трактирщика и пьянчуги, храпящего на соседнем столе, в трактире не было ни души. Рыцарь ни на миг не сомневался, что кухня сего заведения отпугнет не только любого местного жителя, но и неразборчивого орка.

— А что есть? — осторожно спросил Родерик.

— Нуууу, — протянул трактирщик, обдав Родерика зловонием изо рта. — Рекомендую вашей милости молодую телятину и вино.

— Неси, — произнес Родерик, задерживая дыхание, и втайне желая, чтобы проклятый трактирщик почаще чистил зубы. — И позаботься о моем коне.

— Не извольте сомневаться, милорд рыцарь, — поспешил заверить Родерика в своей расторопности владелец трактира. — Все сделаю в лучшем виде.

Трактирщик немного поколебался, а затем все же решился задать Родерику вопрос:

— Каким ветром занесло вас в нашу деревеньку, позвольте узнать?

— Принцессу еду спасать, — небрежно буркнул Родерик.

— Ай, яй, яй, — поцокал трактирщик. — Вы герой, милорд. Настоящий герой. А какую, позвольте узнать принцессу?

— Какую? — Родерик нахмурился. — Их что, по-твоему, сотни? Я про принцессу, которую держит у себя дракон Сумрачного леса.

— Ай, да что вы говорите?! — трактирщик покачал головой. — А не боитесь дракона?

— А чего его бояться? Я их больше сотни убил, — соврал рыцарь.

— О-о-о, — с уважением произнес трактирщик. — Простите, милорд, но по вам и не скажешь. Вы так молоды.

— Мы будем беседовать или ты меня, наконец, накормишь? — разозлился Родерик. Трактирщик ударил по его самому больному месту — возрасту.

— Уже несу, милорд!

Трактирщик исчез, а Родерик, все ещё хмурясь, стал наблюдать за пьяным, разлегшимся через два стола от него. Пьяный вдохновенно храпел, испуская из тарелки с мясом, куда нырнула его голова, оглушительные трели храпа. Родерик даже немного позавидовал этому человеку. Лежишь, храпишь. И не надо думать ни о каких принцессах, драконах и попытках доказать двору, что Родерик не только королевский сынок, но ещё и настоящий рыцарь. Весь путь, который молодой человек проделал из дворца до Улья, от которого до центра Сумрачного леса оставался всего лишь день пути, прошел на удивление скучно и тривиально. Никаких разбойников, опасностей и тому подобной романтической дребедени, о которой Родерик слышал в сказках далекого детства. Чудесное приключение что-то не очень получалось. И основным впечатлением, вынесенным Родериком от поездки, была СКУКОТА.

— Пожалуйста, милорд, — трактирщик поставил перед Родериком тарелку с дымящимся мясом и кружку вина. — Все самое лучшее и только для вас.

Родерик кивнул и принялся за еду. Трактирщик куда-то вышел, оставив рыцаря наедине с храпящим пьяницей. Как Родерик предполагал, так и вышло — хуже в жизни он ничего не ел. Мясо было жестким, пересоленным и воняло козлом. Вино — разбавленным и кислым. По своим вкусовым качествам оно больше всего напоминало уксус. Так что отсутствие народа в трактире вполне можно было объяснить. Ни один нормальный человек, мечтающий прожить долгую и прекрасную жизнь, здесь обедать не будет за все сокровища драконов. Родерик отодвинул от себя тарелку и хмуро стал отстукивать пальцами дробь на тёмной и грязной крышке стола, ожидая, когда вернется трактирщик. Для себя Родерик решил, что силой заставит все это съесть пронырливого обманщика.

Трактирщика не было довольно долгое время. Даже храпящий пьяница по соседству от рыцаря успел проснуться и, оглядев пустой зал трактира блеклыми глазами, икнул, а потом вновь заснул на столе. Трактирщик объявился, когда терпение рыцаря уже грозило лопнуть, как перетянутая тетива лука.

Родерик сделал как можно более суровое лицо, нахмурился и уже собрался, было высказать заготовленную речь, но трактирщик его опередил:

— Не смог бы милорд рыцарь спасти одну принцессу?

— Какую принцессу? — от удивления Родерик даже забыл, что он хотел сказать.

— Бедную и несчастную, — трактирщик грустно вздохнул. — Она тут, неподалеку, вас дожидается.

— Меняяя?!!! — в голосе Родерика сквозило неподдельное изумление. Он никак не мог поверить, что именно его дожидается невесть откуда тут взявшаяся принцесса. На миг промелькнула мысль про Мию, пустившуюся за ним вдогонку.

— Ну не лично вас, — затараторил трактирщик. — А рыцаря. Она говорит, пока за мной не придет храбрый рыцарь, который убил никак не меньше сотни драконов, с места не сдвинусь. Вот так и сидит неделю у ручья.

— У какого ручья? — Родерик поднялся с дубовой лавки, напрочь забыв про еду. Получалось, что и не надо лезть в пасть к дракону за принцессой, если тут неподалеку есть другая. Нет, Родерик ничуть не боялся ужасного дракона и не прочь был повесить его голову в тронном зале, но зачем лезть к нему в пасть, если поблизости есть ещё одна принцесса?

— Да тут, милорд, поблизости. В лесочке, возле ручейка она, горемычная, и сидит. Я провожу.

— Веди, — кивнул рыжей головой Родерик и последовал за провожатым. Конь рыцаря стоял возле трактира, так же, как его и оставил юный принц. Все обещания трактирщика о том, что он присмотрит за конем, так и пропали впустую. Рыцарь заскрипел зубами, но все же смолчал и сел в седло. Уставший конь грустно посмотрел на своего хозяина, всхрапнул и медленно пошел за трактирщиком. Тот ехал на сером унылом ослике больше похожем на всклоченную собаку, такое количество репейника было на его боках. Трактирщик что-то весело мурлыкал себе под нос, сжимая в грязной немытой руке небольшую дубинку.

Ехали молча, Родерик с интересом оглядывал окрестности. Деревня кончилась и по узенькой тропинке, заросшей чертополохом и лопухами, которая начиналась за стареньким покосившимся крестьянским домиком с дырявой соломенной крышей, они направились в сторону зеленой стены леса.

— Это и есть Сумрачный лес? — с сомнением спросил Родерик у трактирщика. Обычный лес. Елки, палки, мухоморы. Не было в нем ничего волшебного.

— Да, милорд, — охотно ответил трактирщик, притормозив ослика, чтобы поравняться с Родериком. Тропка была слишком узка для двоих и трактирщик, нисколько не смущаясь, съехал с нее. Копытца унылого осла стали мять лопухи и чертополох. — Да вы не сомневайтесь, милорд, это только начало леса, а до его сердца, где живет дракон, ещё целый день пути.

— Не слишком ли много принцесс для одного леса, пусть даже и волшебного? — не вытерпел рыцарь, но трактирщик только пожал плечами, буркнул себе под нос что-то невразумительное и, ударив бедного ослика пятками в бока, вновь поехал впереди, показывая дорогу.

Они въехали в зеленый и таинственный полумрак леса, где на путников со всех сторон надвинулись деревья, даруя прохладу и тайну веков. В кронах щебетали птички, редкие лучи солнца пробивались сквозь листву и падали на дорожку. Родерик на всякий случай положил руку на меч — мало ли кто бродит по лесу? Ехали они уже довольно долго, дорожка виляла между вековых стволов деревьев, и казалась бесконечной. Трактирщик все вел и вел в глубину леса.

— Любезный, долго ли нам ещё ехать до твоей принцессы? — наконец окликнул трактирщика потерявший терпение Родерик.

— А мы уже приехали, милорд, — ответил тот и слез с ослика. Ослик сразу же занялся важным делом, — а именно, поглощением окрестной травы в неограниченном объеме. Что же, это было вполне объяснимо. Возникало стойкое впечатление, что ослика последний раз кормили веков пять назад, таким худым и несчастным он был. — Слезайте с коня, рыцарь, принцесса возле ручья, вон за теми кустами. Идемте, милорд, она ждет.

Родерика ни на миг не смутило, на кой черт принцессе сидеть возле ручья за кустами и ждать рыцаря, когда лучше выйти на дорогу, где шансов что тебя заметят намного больше? Он слез с коня и пошел к кустам, за которыми предположительно скрывалась странная принцесса. Трактирщик шел следом за Родериком и дышал ему в затылок, сжимая в руке дубинку. Наконец Родерик дошел до кустов, обогнул их и увидел принцессу. Она сидела, повернувшись к Родерику спиной. Рядом весело журчал ручеек. Родерик на миг нахмурился, он ещё никогда не видел принцесс в грязных и рваных платьях с огромной заплаткой на спине. Но юноша все же преодолел колебания и подошел к принцессе.

— Милая принцесса, — прочистив горло, взволнованным голосом начал Родерик. — Я тот рыцарь, что пришел вас спасти.

Принцесса не пошевелилась. Она все также безучастно смотрела в журчащий ручей, повернувшись к Родерику спиной.

— Принцесса. Вы слышите меня? — участливо спросил Родерик и, склонившись над девушкой, тронул её за плечо.

Только тогда она обернулась. Перед лицом изумленного и немного испуганного Родерика промелькнуло бородатое лицо со шрамом на правой щеке. Лицо мужика, наряженного в женское платье.

— Сурпрыз! — улыбнулась фальшивая принцесса, попытавшись пошутить, и тут кто-то сильно ударил Родерика по затылку.


Родерик застонал и приоткрыл правый глаз. Затылок пронзило копьё боли. Полежав с полчасика и подождав, пока она не затаится где-то в глубине головы, рыцарь аккуратно сел, пытаясь придти в себя и понять, что же произошло? Голова после сильного удара ничего не соображала, и принц кое-как доковылял до ручейка и умылся ледяной водой. Полегчало, но не сильно.

Стараясь идти осторожно, Родерик направился сквозь кусты к своему коню, которого он оставил на поляне, прежде чем пойти к фальшивой принцессе. Каждый шаг отдавался в затылке. Боль усилилась, когда Родерик не увидел своего коня. Он просто-напросто исчез с лесной поляны. Только повеселевший серый ослик щипал травку. Ну, конечно же! Как же не быть радостным, когда проклятый хозяин наконец-то оставил его в покое?!

Родерик тихо выругался и сел на траву. Конь пропал. Также пропал меч Джона и кошелек со всеми золотыми. Единственное, что оставили Родерику — так это его доспехи. Разбойники решили не возиться, снимая их с бесчувственного тела, а удовольствоваться горой золота, великолепным мечом и конем. Родерику прямо сейчас захотелось вскочить и догнать трактирщика и его напарника. Ну, ничего, как только он добудет себе оружие, трактирщик запоет. Он так запоет, что во дворце услышат. ещё никто безнаказанно не грабил принцев Шкарры.

Родерик ещё бы долго просидел на траве возле лесной дорожки, если бы откуда-то из-за деревьев не раздался скрип повозки. Молодой человек встрепенулся, поднял голову и посмотрел в сторону приближающегося шума. В этот момент из-за поворота вынырнула повозка, которую тащила пара сереньких лохматых лошадок. На козлах сидел толстяк с веселым и добродушным лицом. Пухлые руки уверенно держали вожжи, а толстогубый рот светился приветливой улыбкой.

— Тпрру, — натянул вожжи толстяк, когда повозка поравнялась с сидящим на траве Родериком. — С вами ничего не случилось, милорд?

— А что? Так заметно, что со мной что-то случилось? — довольно грубо и неприветливо ответил рыцарь.

— Ну, не каждый день встретишь храброго рыцаря без оружия и на осле, — примирительно улыбнулся толстяк.

— Ты кто? — все также грубо спросил Родерик.

— Ах, прошу прощения, милорд, — толстяк приподнялся с повозки, и отвесил поклон. — Я Джиг, вольный торговец магическими предметами. Езжу то тут, то там. Зарабатываю на пропитание.

— А в Сумрачном лесу что продаешь? — буркнул рыцарь, поднимаясь с земли.

— Просто мимо проезжал, тут путь короче.

— Где дракон живет, знаешь?

— Это вы про того, который принцессу удерживает? — ни с того ни с сего хихикнул Джиг.

— Да.

— Да вот по этой дорожке пойдете, к завтрашнему утру, и выйдете прямо на логово. Только никуда не сворачивайте.

— Спасибо, — поблагодарил Родерик и, пошел по указанному пути.

— Эй, милорд, постойте! Постойте! — окликнул Родерика торговец магическим товаром.

— Чего тебе, любезный? — спросил Родерик оборачиваясь.

— Вы, никак, к дракону?

— Ну, предположим, — неохотно ответил принц.

— А драться вы с ним на чем будете, на кулаках?

Об этой стороне вопроса Родерик как-то не задумался.

— Что-нибудь придумаю.

— Ээээ. Зачем придумывать, милорд? — убедительным голосом произнес толстяк. Он, кряхтя слез с козел. — У меня есть кое-что для вас.

Торговец стал рыться у себя в повозке, копаясь в разном хламе, чихая и ругаясь, когда в нос попадала пыль, поднятая со дна. Родерик терпеливо ждал.

— Так, так. Не то, не то, не то, опять не то, снова не то. Куда же я его запихнул? Ага! Вот он! — торжествующе провозгласил Джиг и достал из барахла старый запыленный меч в чёрных облезлых ножнах. — Трепещите, милорд!

Поводов для восторгов, а тем более для трепетания Родерик не видел. Обычный старый меч, которым постыдился бы пользоваться стражник из самого захудалого гарнизона.

— И что? — довольно кисло спросил Родерик.

— Как это что? Как это что? — неподдельно изумился Джиг. — Это же ОН, милорд.

— Кто ОН? — с все таким же кислым выражением спросил Родерик, но все же подошел к торговцу.

— Как кто? Это легендарный меч Сурт! Великий убийца драконов! Он ведь волшебный, милорд!

— Волшебный? А по мне, так он очень старый и обычный, — осторожно произнес рыцарь.

— Да что вы, милорд! — сделал большие глаза толстяк. — Да, он старый, но этим мечом убивали сотни драконов! Знаете, какой он острый?! Вжиг! И нет у дракона головы!

— Что-то не верится.

— Да вы возьмите, возьмите его в руку, — зачастил торговец, пихая Сурт в руки Родерика. — Чувствуете?

— Ну, чувствую, — неохотно согласился Родерик.

— Что чувствуете-то?

— Тяжелый.

— Тьфу ты! — искренне плюнул Джиг. — Магию чувствуете?

— Не очень, — ответил Родерик, прислушиваясь к себе. Больше он чувствовал боль в затылке и досаду, что его ограбил трактирщик.

— Ну, конечно же! — Джиг разочарованно хлопнул себя по лбу. Раздалось звонкое Бомм! — Нужно же сказать волшебное слово, чтобы меч проснулся и посчитал вас своим хозяином!

— Какое слово?

— Я обязательно его вам скажу, как только вы купите меч, — хитро подмигнул толстяк.

— А ты уверен, что он волшебный?

— Не сойти мне с этого места! — толстяк сделал страшные глаза. — Волшебный. Не извольте сомневаться. Тем более что, покупая этот меч, вы становитесь непобедимым.

— Да? — Родерик все ещё сомневался.

— Истинно так! Он будет разить ваших врагов до тех пор, пока вы не умрете. От старости, — поспешно закончил Джиг.

— Даже не знаю.

— Милорд! У вас нет выбора! Вы идете спасать принцессу и меч, особенно такой меч, вам необходим обязательно!

— Ладно, — решился Родерик.

— Двести золотых вполне справедливая цена, — произнес торговец, пока рыжеволосый рыцарь не передумал.

— Сколько?!!! — Родерик аж задохнулся от праведного возмущения. — Да за такие деньги! Нет, не согласен. Тем более что при мне нет нужной суммы.

Принц принялся пихать легендарного Сурта обратно в руки Джига, а Джиг сопротивлялся всеми силами.

— Ладно, милорд, ладно! Согласен! Двести золотых чрезмерная цена! Сколько у вас при себе имеется?

— Ни золотого. Меня ограбили, — ляпнул Родерик и прикусил язык.

— Что вас ограбили, я и так вижу, милорд, — Джиг отошел на безопасное расстояние от Родерика, чтобы тот не смог отдать ему меч. — Хорошо, меняю меч на ваши доспехи.

— Не пойдет, — Родерик отрицательно покачал головой. — Мне доспехи нужны для битвы с драконом.

— Лучше быть с мечом, чем в доспехах!

— Не пойдет! — упрямо насупился рыцарь. — Вот, меняю меч на осла.

Джиг проследил за пальцем Родерика, которым тот ткнул в безмятежно пасущегося ослика.

— Волшебный меч на какого-то драного худого ишака? — толстяк посмотрел на Родерика как на умалишенного.

— Мое дело предложить, — Родерик небрежно пожал плечами и протянул меч торговцу.

— Ладно, милорд, согласен, — трагически вздохнул торговец. — И то только потому, что вы находитесь в безвыходном положении.

— Ну, вот и славно, — Родерик пристегнул меч на пояс, и уже было, собрался его вынуть, чтобы внимательнее рассмотреть свое приобретение, когда Джиг, привязывающий ослика к повозке заорал:

— Не делайте этого, милорд!!!

— Чего не делать? — Рука рыцаря замерла в воздухе, так и не дотронувшись до рукоятки.

— Не вынимайте меч до наступления ночи! Только ночью можно будет произнести волшебные слова и разбудить его! Иначе он никогда не признает вас своим хозяином!

— Ночью? Я могу доставать его из ножен только ночью? — разочарованно произнес Родерик, и посмотрел на бесполезную железку. Воевать с драконом в темноте — не очень приятное занятие.

— Да нет же, милорд! — раздраженно произнес Джиг, вновь забираясь в свою повозку. — Ночью только произнести слова, а затем пользуйтесь на здоровье в любое время суток. Прощайте, милорд!

— Эй, постой! — заорал Родерик, оторвав взгляд от меча. — А как же волшебные слова?!

— Проснись, Сурт!

— И все? — разочарованно крикнул рыцарь вдогонку отъезжающей повозке.

— Ну, стукните его ещё обо что-нибудь твердое! Для профилактики! — успел крикнуть толстяк, прежде чем его повозка и трусящий рядом с нею повеселевший ослик скрылись между деревьев.

Родерик постоял ещё какое-то время, думая о странном волшебном мече и о том, что не вернуться ли ему обратно в трактир и не отрубить ли трактирщику голову? Но, взвесив все за и против, он решил сделать это на обратном пути, на глазах у спасенной принцессы, совершенно не беря в голову тот факт, что хорошенькие девушки не очень любят наблюдать, когда кто-то рядом лишается головы.


— Будь прокляты эти ворюги! — в очередной раз произнес Родерик.

Он коротал ночь меж корней огромного дуба, раскинувшего свои могучие ветви над лесной поляной, полной земляники, которой и поужинал несчастный рыцарь. На коне осталась вся поклажа, и Родерику даже нечем было развести костер. Поэтому он сидел в кромешной темноте и ждал, когда в небе появится луна, дающая хоть немного света в этом тёмном неприветливом лесу. Но луна как назло не появлялась, задержавшись где-то за линией горизонта, и томительные минуты текли в тишине ночного леса. Родерик стал клевать носом. Он весь день шел по лесной дороге и очень устал.

Пару раз рыцарь хотел достать из ножен свой новый меч, но все же терпеливо дожидался лунного света, при котором можно было лучше изучить Сурта. Наконец, ленивая и толстая желтая луна выкатилась из-за горизонта, осветив лесную поляну ярким серебристым светом, который, дрожа, отражался в уже появившихся на траве и цветах капельках росы. Родерик зевнул, протер глаза, потянулся. Доспехи нисколько не способствовали удобству и комфорту. Спина затекла, плечи ныли от постоянной тяжести.

Родерик отстегнул меч и громко произнес:

— Просыпайся Сурт!

Ничего не случилось.

— Я говорю, просыпайся Сурт!

В мече не произошло никаких изменений. Родерик подождал ещё немного, пожал плечами, схватился за рукоять и потянул меч из ножен. Не вышло. Возникло ощущение, что клинок застрял. Родерик потянул ещё сильнее, тот же результат.

— Тьма меня задери! — Ругнулся рыцарь и со злостью швырнул бесполезный меч об ствол дуба. Меч звякнул и упал в траву.

— Ты сдурел?! — раздался злой и обиженный голос и Родерик не ожидавший ничего такого подскочил, озираясь по сторонам.

— Кто тут?! — испуганно спросил он, вглядываясь во тьму и на всякий случай, сжимая кулаки.

— Э, нет! Не надо отвечать вопросом на вопрос и уводить разговор в сторону! Я спрашиваю, ты сдурел?!!

— В смысле? — Родерик так и не понял, кто с ним разговаривает, но источник звука определил. Где-то возле дуба.

— В смысле?!! — голос кипел от возмущения. — Если я сейчас возьму тебя и со всей дури шарахну башкой об дерево, а затем искупаю в росе, тебе будет очень приятно?!

— Ннет, — запинаясь, произнес Родерик, на всякий случай отступая на несколько шагов от дуба. Факт, что кто-то возьмет и стукнет его головой о дерево, рыцаря не очень устраивал.

— Чудесно, — в голосе сквозила злая ирония, — хоть в чем-то мы пришли к консенсусу.

— К чему?

— Не важно, — голос устало вздохнул, помолчал несколько секунд, а затем произнес:

— Ну?

— Что ну? — не совсем понимая, сказал принц.

— Долго я буду лежать в траве или ваша светлость, наконец, соизволит меня поднять?

— А ты кто?

— Я твой меч, дубина! — с раздражением зашипел голос.

Родерик подошел к мечу и встал над ним, решая для себя, стоит ли брать в руки злой и разговаривающий меч?

— Слушай, — теряя последнее терпение, заорал клинок. — Я не кусаюсь! Подними меня, пожалуйста! Я просто ненавижу росу! Давай хозяин, давай! Шевелись!

— А откуда ты знаешь, что я твой хозяин? — Родерик аккуратно поднял меч с травы.

— От верблюда, — буркнул меч. — Я об этом узнал в тот момент, когда был продан тебе этим толстозадым торговцем! Кошмар! Караул! Позор на всю оставшуюся жизнь! Меня обменяли на какого-то грязного ишака! Да если мои об этом узнают! Слушай, как тебя…

— Родерик, — удивляться уже не было смысла.

— А! Ну, точно! Слушай, Родерик! Не говори про это а? Это ж позор! Волшебный меч на осла!

— А ты и вправду волшебный? — Родерик сел между выступающих из земли корней дуба.

— Нет! — саркастически произнес клинок. — С тобой говорит твое разыгравшееся воображение! Конечно я волшебный!

— Постой, постой! — осенило Родерика. — Если ты не спал, когда тебя продавали… Что же ты молчал все это время?

— А что зря болтать? Тем более, ты послушался этого толстого дуралея и произнес волшебные слова ночью.

— А что, можно было и днем?

— Конечно! Толстяк тебе наврал! Видно испугался, что ты вернешь меня обратно.

«Правильно испугался» — подумал Родерик, а вслух сказал следующее:

— А что же ты тогда не вылезал из ножен, когда я произнес волшебные слова?

— Слушай, я хоть и меч, но и у меня тоже есть личная жизнь! Тем более что милашки-ножны не спали и мы… — меч мечтательно причмокнул.

— Но теперь-то тебя можно достать?

— Доставай, — благодушно разрешил Сурт.

Родерик осторожно достал обоюдоострый клинок из ножен и внимательно рассмотрел в лунном свете.

— Поганая заточка! — наконец произнес рыцарь.

— Эй! Эй! Полегче! — запротестовал Сурт. — Я у торговца больше двух лет провалялся на самом дне его грязной повозки! Ты знаешь, какое там количество пыли? Я чуть аллергию не подцепил!

— Да ладно, успокойся, — Родерик примиряюще погладил клинок пальцем и меч довольно замурлыкал. — У меня тут точильный камешек есть.

— Что? — мурлыканье смолкло. — Слушай, хозяин, а может, не будем? Может, без экзекуции обойдемся? Я страсть как щекотки боюсь!

— На кой мне нужен тупой меч? — Раздраженно бросил Родерик. Нытье Сурта потихоньку выводило рыцаря из себя. — Терпи, или предпочитаешь, чтобы я оставил тебя ржаветь в лесу?

— Да ладно, хозяин, ладно, — испуганно ответил меч. — Уж и пошутить нельзя!

Родерик достал из-за пояса миниатюрный точильный камень и стал водить им по лезвию Сурта. В ночной тишине раздавался визг камня о сталь, который иногда заглушался хохотом меча. Он и вправду боялся щекотки.

— Ну вот, совсем другое дело, — произнес принц, когда в очередной раз попробовал остроту лезвия большим пальцем. — Как ощущения?

— Великооолееепные! — пропел меч. К нему, наконец, пришло хорошее настроение. — Готов разить!

— Чудесно, — Родерик убрал клинок в ножны. — Теперь с тобой не стыдно и принцессу отвоевать.

Несколько секунд под дубом стояла гробовая тишина, а затем очень осторожный голос спросил:

— Какую ещё принцессу?

— Какую? Ту, что охраняет дракон.

— ДРАКОН?!!! — Заорал меч на весь лес. — Какой дракон? Ни о каком драконе речи не было! Нееет хозяин, мы так не договаривались!

— В чем проблема Сурт?

— И он ещё спрашивает, в чем моя проблема?! — меч орал не хуже, чем торговка на рынке. — А дракон — это что?! Не проблема?! Ты раньше не мог сказать?!!

— Но я думал, что ты в повозке у Джига все слышал!

— Нужно мне было слушать ваш разговор! Нет, хозяин! Тысячу раз нет! Ни на какого дракона я не пойду! Даже не уговаривай! Я не самоубийца!

— Тебе-то чего бояться? — Родерик был немного ошеломлен тем, что меч возражает против дракона.

— Есть чего! — сердито фыркнул Сурт. — Они же огнедышащие! Враз расплавят!

— Ничего не поделаешь, — решительно ответил Родерик. — Завтра нас ждет дракон и принцесса. Отрубишь ему голову и…

— Отрубишь ему голову? — с ужасом сказал меч, перебив Родерика. — Ты это серьезно?!!

— Ннну да, — в замешательстве произнес принц.

— Ты с луны свалился или мухоморов переел?! — казалось, ещё немного и Сурт просто лопнет от возмущения. — Хозяин! Очнись! Кто же на драконов ходит с мечом?! Там, по крайней мере, катапульта нужна! Или армия с пиками! И лучников рота! Не меньше! Или ты думаешь, я его своим видом напугаю, и он подохнет от страха?

— Но Джиг сказал, что ты убивал драконов сотнями! — начал оправдываться Родерик.

— Если я тебе скажу, что коровы летают, ты этому тоже поверишь?!!! — заорал меч.

— Нет, — устало произнес молодой рыцарь и закрыл глаза.

— Во! Так не надо верить во всю ту чушь, что говорят жирные торговцы! Я не убиваю драконов! Они мне нужны, как оркам шляпы!

— Но я думал, ты волшебный.

— Конечно, я волшебный! — возмутился Сурт. — Или тебе каждый день встречаются говорящие мечи?

— Да на кой мне нужны говорящие мечи?! — Родерик сам не заметил, как перешел на крик. — Мне нужен меч, способный убить дракона!

— Ну, извиняй хозяин, тут я тебе не помощник.

— Вот дела!

— Ну, так как? Поход за принцессой накрылся медным корытом? — со скрытой надеждой в голосе спросил Родерика Сурт.

— Ничего подобного, — глухо ответил Родерик и посмотрел на меч. — Завтра нас ждет дракон.

— Чтоб я ржавел на дне реки! — зло выругался Сурт. — Нет! Ну что за жизнь-то такая?! Что за непруха?! Все мечи, как мечи! Живут-поживают! Некоторые вообще над очагом висят или в парадах участвуют! Мне же на голову достаются хозяева один похуже другого! Маг, сотворивший меня, решил научиться фехтованию, в итоге обрубил веревку, которая держала огромную люстру и та шлепнулась на его седую голову, придавив насмерть! Второй хозяин решил поупражняться на драконе. В итоге он оказался в желудке, а я в груде человечьих костей, где и пролежал десять лет, пока меня не нашел один пастушок. Ну и этому дома не сиделось! Решил пойти с волшебным мечом на войну! Он последний разум потерял и бросился со мной на тяжелую кавалерию! Даже испугаться не успел! Ох! Если я буду перечислять всех своих хозяев то и за год не управлюсь, но ты краше всех! Вновь ржаветь в человеческих костях? Я страсть как боюсь мертвецов и вообще…

— Заткнись! — рявкнул Родерик. — Иначе твое нытье услышу не только я, но и дракон.

— А что? Он рядом? — испуганным шепотом спросил Сурт.

— А то! Спи, завтра бой, — Родерик зевнул и закрыл глаза. — Просто представь, какое чудесное приключение тебя ждет.

— Эх! Были бы у меня ножки, давно бы сбежал, — с искреннем сожалением пробормотал меч.

Сквозь дремоту Родерик слышал, как тихонько ворчит недовольный Сурт, но сон уже протянул к нему руки и погрузил в долгожданный покой.


— Слушай, хозяин. Пока не поздно, давай повернем назад. Обещаю быть послушным, — жалобно канючил меч. Он тоже видел надпись на огромном щите, прибитым на палку, вкопанную в землю. Надпись гласила:

Осторожно!!! Злой дракон!!!

Тут же рядом была пририсована башка довольно злобного и недружелюбного дракона.

— Цыц! — зашипел Родерик. — Не видишь, дракон рядом!

Сурт испуганно застонал, но замолк. Родерик двинулся дальше по заросшей травой дорожке.

Наступил полдень, прежде чем рыцарь добрался, наконец, до логова дракона. Прямо посреди леса возвышалась небольшая гора, в которой зияла огромная тёмная пещера. Родерик остановился на безопасном расстоянии от нее и вытащил меч.

— Ты что делаешь? Ты что делаешь? — трусливо заскулил клинок. — Давай уйдем, хозяин!

— Помолчи же! — в ответ зашипел Родерик. Он никогда не дрался с драконами и теперь усиленно соображал, как же ему вызвать дракона на бой?

— Ну? — через десять минут не вытерпел Сурт. — Мы долго будем стоять тут как дураки?

— Будем стоять столько, сколько нужно, — отрезал рыцарь, пытаясь не опозориться перед собственным мечом. — Пока дракон не вылезет!

— Пока дракон не вылезет? А если он в спячку лег?! Мы так сто лет простоим!

— Ну, хорошо, что ты предлагаешь?

— Позови дракона.

— Чего?

— По-зо-ви дракона, а ещё лучше, пошли отсюда! Мало ли на свете принцесс?

— Мне нужна эта. Эй, дракон!

— Ну, кто же так зовет? — мерзко хихикнул меч. — Комар и то сильнее пищит.

— Эй, дракон! — немного громче крикнул Родерик.

Меч беззвучно сотрясался от истерического хохота.

— ЭЙ, ДРАКОН!!! — выходя из себя, заорал Родерик.

— Вот видишь? Тебя обманули! Нет тут никакого дракона! — облегченно вздохнул Сурт.

— Как нет?! — завопил Родерик, поворачиваясь к пещере спиной и смотря на меч. — КАК НЕТ?!!

— Не ори на меня! — завопил Сурт.

— Это я на тебя ору?!!

— Да ты! Если ты мой хозяин, то это ещё не значит, что ты можешь на меня орать!

— Это ещё почему?!!!

— Да потому что… ой! — пискнул меч.

— Что ой?! Говори человеческим языком!

— Обернись, хозяин!

— Нет, он ещё указывать будет, что мне делать! — горя праведным гневом возмутился Родерик.

— Драакоон, — тоненько прошипел меч.

— Ты не уводи разговор в сторону. Ты мой меч или не мой? Ты вообще… ЧТО???!!! — до рыцаря, наконец, дошел смысл последней фразы Сурта.

— Я же говорю, дракон. Прямо за твоей спиной, — испуганно зашептал меч.

Родерик как можно спокойнее обернулся. И увидел дракона. Настоящего. Всамделишного. Он сидел возле пещеры, сев на задние лапы и, склонив голову на бок, подобно гигантской собаке, с интересом слушал перебранку рыцаря и меча.

Дракон был огромным. Черный, с изящной змеиной шеей, гигантскими лапами, блестящей чешуей, огромными крыльями и приличным набором зубов. Он выглядел… как самый настоящий и немного проголодавшийся дракон. Вот только в его желтых раскосых глазах сквозило сомнение пополам с неуверенностью. Родерик проглотил слюну, которая упорно не желала попадать в пересохшее горло.

— Рыцарь, ты читать умеешь? — вкрадчиво и осторожно спросил дракон и выпустил из ноздрей небольшую струйку дыма. Голос у чудовища оказался тонким и писклявым, что совсем не вязалось с таким огромным телом.

— Умею, — как можно более нейтральным голосом ответил Родерик дракону, пытаясь показать, что он совсем его не боится.

— Тогда какого же рожна ты сюда приперся? — пропищал дракон и встал с земли.

— Спасти принцессу, — пробормотал Родерик, отступая на несколько шагов от идущего на него дракона.

— Ноги, ноги, хозяин! Тикаем! — шипел Сурт.

— Принцессу? Может тебе ещё и сплясать для полного довеска? — сомнение в глазах дракона гасло. В них стала появляться уверенность и решительность. — Придется мне тебя съесть, чтобы не мешал, когда я сплю.

— Подавишься! — взвизгнул Родерик и со страху прыгнул на встречу дракону, выставив перед собой меч. — Берегись! У меня легендарный меч Сурт, убийца драконов!

— Ты что делаешь?! — испуганно взвизгнул Сурт и ощутимо задергался в руке рыцаря, всеми правдами и неправдами пытаясь исчезнуть с пути дракона. — Пустииии!

Дракон остановился как вкопанный, не донеся переднюю лапу до земли и, отклонив шею назад, внимательно и испуганно осмотрел шипящий и визжащий меч в руке Родерика.

— Ты это, того, — неуверенно начал дракон, в глаза которого вернулась неуверенность и испуг. — Не шали, хулюган. Иди отсюда, а то съем!

— Что? — Внезапная остановка дракона вдохновила Родерика на наступление. — Да ты знаешь, с кем разговариваешь, ящерица поганая? Да я тебя!!!

Сконфуженный дракон медленно отступал к пещере.

— Эй, босс! — заорал осмелевший меч. — Дракон отступает! Вперед! В рукопашную! Кольни его! Под брюхо кольни! Ух, я его сейчас!

— Караул! — неожиданно запищал дракон и, взмахнув крыльями, устремился в небо.

— Ййййхааа! — заорал Сурт и дернулся вслед за улепетывающим драконом, чуть не утянув в небо Родерика.

— Спокойно Сурт! Спокойно! Мы победили! — успокоил рыцарь стремящийся полетать меч.

— Как я его, босс? Раз! Два! Я же говорил, что мы справимся! Говорил?

— Что-то не припоминаю, — хмыкнул рыцарь. — Кто-то орал, что пора делать ноги.

— Да ладно, босс, — виновато отмахнулся меч. — С кем не бывает! Ну, запаниковал, ну, перенервничал. Пошли за принцессой!

— Пошли, — согласился рыжеволосый принц, убирая Сурта в ножны, и направился в пещеру.

Принцесса спала на кровати, находившейся в самом дальнем углу огромной пещеры. Тут было чисто и изящно, видно дракон позаботился о комфорте для своей пленницы.

Как и все принцессы, она была прекрасна. Соломенные волосы, маленький аккуратненький носик, пухлые губки, осиная талия и все остальное, что должна была иметь любая приличная и уважающая себя принцесса.

— Расплавь меня горн! — присвистнул меч и звякнул в ножнах.

— Просыпайся, принцесса, — нежно проворковал Родерик, а затем поцеловал девушку в губы.

— Что? — удивленно спросила она, открывая глаза и садясь на кровати. — Ты кто ещё такой?

— Я рыцарь, который спас тебя от ужасного дракона.

— Ффу, — принцесса гадливо вытерла свои полные губы тыльной стороной ладони и посмотрела на Родерика голубыми глазами. — Как же вы меня достали!

— Кто? — опешил рыцарь.

— Все, — фыркнула принцесса и встала с кровати. — Вся твоя братия. Рыцари-идиоты! Ну, на кой вам нужно меня спасать?! Я вас просила?! Просила, спрашиваю?!

— Ннет. — Родерик понял, что что-то пошло не так.

— Так чего же ты сюда приполз?! Вот, живу себе, никого не трогаю, а тут шляются всякие, железом гремят, жить спокойно не дают! Да чтоб вы все провалились! Уууу! Я просто киплю!

— Но принцесса! Я вас спас и теперь вы моя навеки! — робко запротестовал Родерик.

— Твоя навеки? Твоя?!! Я вот тебе покажу — навеки! — принцесса схватила валявшуюся на полу сковородку и грозно двинулась на отступающего Родерика. — Ты что, тупой?! Ты не понимаешь, что вы все мне не нужны?! Что мне хорошо без всех вас! Без тебя и даже без этого дурацкого дракона! Кстати где он?! Не дракон, а тряпка! Трус паршивый, ни одного рыцаря не сожрал, видите ли, его мама не так воспитала! Он и меня-то похитил, чтобы над ним другие драконы перестали смеяться!

— Без вас, принцесса, я не уйду, — сделал последнюю попытку Родерик, хотя и сам понимал, что такую стерву в дом он не приведет, иначе отец его просто выгонит из дворца.

— Йяяя! — завопила принцесса и швырнула в рыцаря сковородкой. Родерик вовремя пригнулся, и сковорода ударилась о каменную стену пещеры.

— Сваливаем, хозяин! — подал хорошую идею Сурт и Родерик выскочил из пещеры.

— И найди мне этого глупого дракона! А то распугают зверей, потом ищи ветра в поле! Пусть эта образина принесет мне молока! — донеслись из пещеры вопли взбесившейся принцессы.

— Слушай босс, ну на кой тебе эта стерва? Пошли домой, я тебе сотню нормальных найду, — пообещал меч.

— Идем, тут ты прав, — согласился рыцарь. Принцесса не оправдала его надежд. — Вот только с драконом переговорю.

— Все же решил повесить его голову в обеденной зале? — понимающе хмыкнул Сурт.

— Не совсем, — неопределенно ответил Родерик и направился к дракону. Тот сидел за деревьями, но его было прекрасно видно.

Дракон рыдал. Рыдал огромными слезами, которые скатывались по его морде и падали на землю. Под лапами дракона уже образовался небольшой пруд.

— Что, убивать пришел? — всхлипнул дракон, опасливо покосившись на Родерика.

— Нет, — Родерик сел рядом с драконом. — Ты мне лучше расскажи, как ты вляпался в эту историю?

— Как, как, — всхлипывая и шмыгая носом, пропищал дракон. — Я не такой, как все. Я мирный дракон. Мама таким воспитала. Я даже огонь не могу зажечь, только дымок пускать. Все надо мной смеялись, говорили, что не настоящий я дракон. Даже принцессы не украл и сотню рыцарей не убил. Вот я и решил доказать…

— Доказал? — хихикнул Сурт, за что получил хлопок ладонью от Родерика.

— Куда там, — дракон разочарованно махнул передней лапой и снова всхлипнул. — Украл принцессу, а она оказалась вон какой. Достала! Обзывается. Командует. Принеси то, принеси это. Стерва. Ни один рыцарь не решился её забрать.

— И долго ты её будешь терпеть? Почему не улетишь? — спросил Родерик.

— Куда? — тоскливо вздохнул дракон. — Кому я такой нужен, какой из меня дракон?

— Вон, видишь ту сосенку? — Родерик указал на одиноко стоящее дерево.

— Вижу, — подозрительно ответил дракон, ожидая от Родерика какой-то подвох.

— Сожги ее.

— Я же говорю, что не умею, — разочарованно пропищал чёрный дракон.

— А ты представь, что это твоя принцесса.

Дракон задумался, подозрительно косясь на дерево, затем неуверенно икнул, вздохнул, а затем плюнул огромным сгустком огня, который спалил не только бедное и ни в чем неповинное дерево, но ещё и участок земли в пару сотен ярдов.

— Ух, ты! — восхищенно прошептал дракон. — Я смог! Я смог! У меня получилось! Я самый настоящий дракон! Спасибо! Спасибо!

Дракон от счастья вскочил на лапы и попытался исполнить что-то вроде танца, чуть не придавив Родерика хвостом.

— А не хочешь ли ты пойти со мной? — спросил рыцарь, когда дракон немного успокоился.

— С тобой? — неуверенно спросил дракон. — А как же принцесса? её же должен спасти рыцарь, а я охранять.

— А ты плюнь на нее, — предложил Сурт. — Ты настоящий дракон, так что эта ведьма тебе не нужна.

— И то верно! Отлично! Я с тобой, рыцарь!

— Меня зовут Родерик.

— А меня Сурт! — поспешно вставил свое веское слово меч.

— Рад знакомству, друзья. Меня зовут Карл! — дракон вежливо склонил чёрную голову.

— Ты знаешь, где Улей, Карл?

— Да, конечно. Рядом с Сумрачным лесом.

— Ты отнесешь нас туда? Мне надо забрать меч брата.

— Какой такой меч? — подозрительно спросил Сурт. — Надеюсь, никаких конкурентов, босс?

— Успокойся, куда уж я без тебя, — успокоил рыцарь свой клинок.

— Конечно же, я вас отнесу, залезай.

— А как на счет принцессы, хозяин?

— Переживу, — ответил Родерик, понимая, что до скончания века все принцессы будут вызывать у него отвращение.

Алексей Пехов, Анастасия Парфенова ПОД ФЛАГОМ МИЛОРДА КУГЕЛЯ

Гулли ван Шайрх метался по палубе, словно разъяренный тигр.

Мысленно.

В реальном мире он стоял, заложив руки за спину, дымил трубкой и через полуприкрытые веки с ленивой небрежностью наблюдал за суетой, охватившей его корабль. Команда спешно готовилась к отплытию, Чуга надрывался за троих, гоняя матросов, и лишь капитан являл собой воплощение спокойствия, равнодушия и непробиваемой уверенности. Шкипер каперов не может себе позволить видимые проявления нервозности перед лицом цейтнота. И уж тем более никто из команды не должен видеть, как он прыгает по кораблю в истеричном нетерпении, всуе поминая всех океанских демонов.

Даже если очень хочется.

«Хапуга» — быстроходная трёхмачтовая шхуна каперов, спешно снимающаяся с якоря посреди ночи и отправляющаяся в открытое море — зрелище не для слабонервных. Команда, в рекордные сроки извлеченная суровым боцманом из портовых кабаков и публичных домов, выражала свое отношение к происходящему громогласной руганью. Из-за совершенно неожиданно подвернувшегося дельца пришлось оставить и славный ром, и не менее славных женщин, всегда готовых подарить любовь храбрым пиратам за пару-тройку звонких пиастров.

Мастер-канонир, руководивший погрузкой боеприпасов на борт, ещё и успевал отдавать распоряжения двум своим ребятам, деловито набивавшим отсыревшим порохом вспоротый живот торговца. Покойник не далее как час назад пытался надуть Тома и подсунуть ему некачественный товар.

Вонючий корабельный талисман, основательно угнездившись на верхней рее грот-мачты, оглашал воздух пронзительными, полными энтузиазма воплями и гадил на палубу, явно пытаясь ввести и так злого боцмана в состояние бешенства.

Со стороны причала послышались крики, топот и… собачий лай. Капитан ругнулся себе под нос и внушительной, размеренной походкой направился к борту.

Запыхавшийся первый помощник вбежал на корабль по сходням. Абордажная команда «Хапуги», в поисках которой ван Дога и был послан на берег, пренебрегла подобными излишествами и лихо перемахнула на палубу прямо через борт корабля, нисколько не смущаясь тем, что этот самый борт находился гораздо выше причала. Капитан скользнул глазами по ссыпавшимся на палубу фруанам и повернулся к приближавшемуся офицеру.

— Все здесь?

— О да, мой капитан. — Бельфлер, чьи всегда безупречно завитые тёмные кудри рассыпались по плечам, а дорогой камзол явно был надет в большой спешке, как ни в чем не бывало достал из рукава надушенный платочек и принялся стирать со щеки женскую помаду. Командир абордажной команды пребывал в отличном расположении духа, и даже столь спешный вызов на борт его нисколько не расстроил.

Куда более недовольный первый помощник проворчал что-то, подтверждающее слова фруана. Капитан мрачно уставился во тьму летней ночи. Она постепенно оживала криками, светом факелов и истеричным собачьим лаем. Ван Шайрх по опыту хорошо зная, что, а точнее, кто вызвал этот переполох. Вне всякого сомнения, Бельфлер нарочно провел своих людей мимо вольеров, дабы позлить портовых псов. Иногда шкипер совершенно не понимал чувство юмора своего офицера.

Если всю остальную команду можно было отыскать, просто заглянув в припортовые бордели, то, чтобы посреди ночи найти дюжину фруан, требовалось прочесать будуары самых благородных и недоступных дам города. Бордели — это слишком низко для изысканных ребят Бельфлера. Именно для поиска утонченных модников и был отряжен многоопытный и прослывший настоящим дипломатом в делах «вытащи бравого матроса из постели благородной дамы» первый помощник «Хапуги». Миссия его, как всегда, завершилась успехом. Однако, судя по концентрации приближавшихся к порту разъяренных мужей, уйти «тихо» проклятые ловеласы опять не пожелали.

Но, по крайней мере, теперь все находились на берегу, драк на улицах прибрежного города не будет, а проклятый губернатор не станет брызгать слюной и чинить ван Шайрху препятствия.

Сейчас на борту не хватало только юнги. И корабельного мага.

Старый Моритан, служивший на «Хапуге» колдуном все те годы, когда ван Шайрх был капитаном охотников за удачей, выбрал именно сегодняшний вечер, чтобы тихо и мирно околеть от старости. Об этой досадной, неприятности и сообщил шкиперу посланный за колдуном Уй. Капитан, ругавшийся одновременно с тремя портовыми чиновниками по поводу доставки на судно продовольствия, воды и боеприпасов, рявкнул что-то про «нанять другого, но более живучего шарлатана», о чем сейчас уже начинал искренне жалеть. Великовозрастный юнга был верен до умопомрачения, зверски силен и столь же туп. Похоже, увидеть озадаченного сложным приказом Уя капитану «Хапуги» было уже не суждено. Придется уходить без него. Время поджимало.

Выходить в море без морского мага на борту? Мысль не вызывала особого энтузиазма. Даже если заказ, врученный шкиперу нынешним вечером, казался до смеха легким и безопасным.

— Заканчивай, Том! — хмуро бросил подошедший боцман. — Время.

Мастер-канонир бросил на высоченного орка обиженный взгляд, но своих ребят отозвал.

— Фсегда ты испортишь забафу, Чуга, — недовольно пропищал лысый карлик, наблюдая за тем, как двое пиратов выбрасывают тело несчастного торговца за борт.

— Если твои парни так любят фаршировать тушки, отправь их к коку. Сковородка найдет им занятие, — пророкотал боцман.

Том радостно осклабился, явно представив, сколько ласковых слов скажет корабельный кок, увидев столь «исполнительных» помощников, но все же произнес:

— Этот гад получил по заслугам. Будет знать, как подсофыфать мне плохие боеприпасы! Фосемь бочонкоф сырого пороха! И он мне ещё доказыфал, что эта фтука будет гореть!

Законы наемников берегового братства были суровы. Они не любили, когда их надувают, и обычно отправляли лгунов на корм рыбам.

— Все твои люди на борту? — спросил капитан.

— А то! — гордо пискнул карлик и топнул маленькой ножкой. — Хоть сейчас к пушкам!

— Надеюсь, до этого не дойдет… Что-то они сильно орут, месье Бельфлер. Если не секрет, кто вам подарил любовь на этот раз?

Фруан загадочно хмыкнул, делано зевнул, прикрывая рот ладонью, а затем скучающе произнес:

— По-моему, это, была дочка командующего гарнизоном, мой капитан. Очень приятная дама во всех отношениях. Собственно говоря, она не очень-то и сопротивлялась, пока не нагрянул её папенька.

Чуга весело заржал. Впрочем, его смех тут же перешел в недовольное ворчание, ибо Милорд Кугель соизволил слезть с грот-мачты и теперь пронзительно орал, требуя, чтобы на него обратили внимание.

Крики на берегу все приближались. Скрипнув зубами, капитан скупо бросил:

— Отплываем.

— Юнги нет, — на всякий случай напомнил ему офицер абордажной команды.

— Если этот тупица не может справиться со столь простым заданием, то пусть сидит здесь, пока мы не вернемся. Мы и так опаздываем. Отплываем, Чуга!

— Убрать сходни! Отдать кормовые и носовые! Пошевеливайтесь, рыбьи дети! Поднять якорь! Топселя… — посыпались пролаянные громовым голосом боцмана многочисленные команды. Засвистел свисток. Суета на палубе удвоилась, хотя ещё минуту назад казалось, что это просто невозможно.

Загремела якорная цепь, захлопали поднятые паруса. Корпус корабля величественно дрогнул, заскрипел.

В последний момент перед тем, как «Хапуга» отошел от причала, послышался торжествующий вопль горного тролля. Мощная, бугристая фигура юнги перемахнула через борт и приземлилась на деревянные доски, застонавшие под весом огромного тела. Через плечо Уя было перекинуто щуплое тело, судорожно сжимающее выдававший профессиональную принадлежность объемный мешок. Гулли ван Шайрх облегченно перевел дух и, разом забыв о тролле-полукровке и маге, бросился отдавать приказания. По дороге он едва не наступил на Милорда Кугеля, который не преминул закатить по этому поводу грандиозный скандал.

Изящный и хищный, «Хапуга» уходил в ночь с полностью укомплектованным экипажем…

Корабль мог запросто поспорить с заброшенным кладбищем. Мертвая тишина. Ошеломленное молчание. Никто, не произносил ни звука. Даже Милорд Кугель в кои-то веки заткнулся и с любопытством выглядывал из-под трапа, ведущего на мостик, стараясь как можно лучше изучить свалившегося на них новичка. Сейчас «Хапуга» больше всего походил на корабль-призрак. Слышен лишь шум волн, бьющихся о борта шхуны, да скрип корабельной снасти. Пока корабль покидал гавань, все были слишком заняты, чтобы обращать внимание на трофей Уя. Теперь же, когда маяк острова Агильо остался за кормой, все увидели ЭТО.

— Забери меня бездна! — первым в себя пришел боцман. — Баба!

Милорд Кугель, невесть как уже умудрившийся взобраться на плечо хмурого шкипера, тихонько чирикнул и дернул одной из своих лапок, явно подтверждая слова орка. Талисман «Хапуги» и «любимая» капитанская зверушка появлению женщины был удивлен не меньше людей, поэтому старательно таращил выпуклые красные глазенки на нового корабельного мага. Точнее волшебницу.

Женщина тоже молчала и, скрестив руки на груди, с вызовом смотрела на притихшую команду. Невысокая, тонкокостная, смуглая, с несколько резковатыми чертами лица. Явно откуда-то с южных островов. Серые живые глаза, густые брови, нос с горбинкой и крепко сжатые, упрямые губы. Множество морщинок в уголках глаз и чёрные, сплетенные в восемь косичек волосы. На первый взгляд женщине можно было дать лет тридцать. Магичка была облачена в длинное, до пят, простое тёмное платье. На шее женщины висели костяные бусы и разнообразные медальоны явно магического действия — чёрный с белыми крапинками камушек, желтая гладкая косточка, неровная медная звездочка. На тонких руках — тяжелые костяные браслеты с вязью рун, на указательном пальце левой руки — серебряное колечко. Видавший виды походный мешок лежал у её ног. Капитан с тихим остервенением досчитал до пяти. Сегодня был явно, не его день. Посмотрел волшебнице в глаза. Все тот же вызов, любопытство и… капелька страха. Кажется, до нового члена команды стало доходить, на какой корабль ей довелось попасть.

— Том, захлопни пасть, — бросил шкипер, и мастер-канонир закрыл рот, громко щелкнув зубами.

Этот звук заставил говорить всех разом. Весь смысл поднявшегося галдежа сводился к тому, что женщина на корабле — это не к добру. Молчали только фруане. Бельфлер, как всегда, лишь иронично улыбался да изредка подносил к носу надушенный шелковый платочек. Мастеру квартердека не было никакого дела до глупых людских предрассудков.

Шкипер набрал в грудь воздуха и рявкнул, разом прекратив птичий базар:

— Хватит разговоров! У вас что, дел нету?! По местам!

Команда разом занялась своими прямыми обязанностями. Ещё не хватало того, чтобы суеверные моряки нагнали на себя страху из-за бабы. Неуверенность в открытом море — прямой путь на дно… или на рею.

— Госпожа…

— Льнани.

— Госпожа Льнани, позвольте поприветствовать вас на борту «Хапуги». — Несмотря на свое недовольство, шкипер старался держаться с волшебницей вежливо. — Я Гулли ван Шайрх. Гулли Ветер. Капитан этого корабля.

Едва заметный наклон головы.

— Думаю, вам следует немного отдохнуть. Через час приглашаю вас в свою каюту, на поздний ужин. Там и заключим контракт.

— Где я могу разместиться?

— Я уступлю вам свою каюту, пока ребята не вычистят логово Моритана, — галантно предложил Бельфлер. — Следуйте за мной, госпожа.

Капитан, боцман, мастер-канонир и первый помощник наблюдали за женщиной, пока они шла по палубе. Один из фруан нес её мешок и сыпал комплиментами. Этих ребят ромом не пои, только дай приударить за женщиной.

— Быть может, стукнуть её по голове чем-нибудь тяжелым и за борт? — с тоской в голосе произнес Том.

— Последних мозгов лишился, идиот? — Кряжистый капитан наконец-то нашел выход своей ярости и обрушился на карлика, словно тропический шторм на легкую рыбацкую лодку. — Связываться с морским магом?! Я на такую глупость не пойду!

— А я что? Я ничего! — сразу же затараторил мастер-канонир. — Скажи, Чуга, я федь только для пользы дела предложил! Женщина на корабле — это плохая примета.

— Кого надо выбросить за борт, так это дебила, посланного нам небом. — Первый помощник картинно сплюнул за борт и покосился на ухмыляющегося тролля.

— Уй, иди сюда, — поманил юнгу шкипер.

Горный тролль радостно осклабился. Похоже, парень не понимал, что сейчас им крайне недовольны.

— Уй, — вкрадчиво продолжил Гулли, — ты помнишь наши правила?

— Да, капитан!

— Ты помнишь, что женщинам не место на моем корабле?

— Да, капитан! — все так же браво рявкнул гороподобный юнга.

— Так какого же морского демона ты притащил её на «Хапугу»?! — взбеленился шкипер.

— Вы сказали найти мага. Я и нашел, — вытаращился Уй, не понимая, почему на него орут.

— Ты нашел женщину!

— Вы сказали про мага. А что женщин нельзя выбирать, мне никто не сказал, — пробормотал юнга.

— Мага! Не женщину! Любого другого мага! Но не магичку! Улавливаешь разницу?! — грохотал шкипер, при каждом слове тыкая гиганта пальцем в грудь.

Зрелище выходило презабавное. Огромный косматый тролль лишь глупо хлопал глазами, а капитан, едва достающий Ую до груди, орал и брызгал слюной.

— Вы сказали — мага, я и привел мага. Мне выбросить женщину за борт и сходить за другим магом?

Гулли в сердцах плюнул и, досчитав до десяти, попытался взять себя в руки. Он уже проклял тот день, когда взял к себе в команду такого кретина.

— Сколько ты ей пообещал за контракт?

— Стандартная ставка. — Уже лучше, — пробормотал шкипер, явно ожидавший, что юнга посулил новоприбывшей золотые горы и сокровища Девяти морей.

— Так, значит, мне её не надо выбрасывать за борт? — радостно осклабился Уй. — Она хорошая, только бегает быстро. Те люди её так и не догнали.

— Какие люди?

— Не знаю. — Юнга задумчиво ковырял пальцем в ухе. — Те, которые за ней бежали. Я, правда, их испугал, зато нашел нам мага. Я молодец, правда, кеп?

Том издевательски заржал.

— Правда, Уй, — вздохнул капитан. Разум тролля был как у ребенка. На такого нельзя долго сердиться. Проще уж сразу прибить. Или хотя бы попытаться это сделать. — Чуга, найди нашему юнге занятие. Чтобы впредь помнил, что женщин на корабль брать не следует.

— Слушаюсь, капитан! Думаю, для начала следует четырежды вымыть палубу, а потом вычистить котлы на камбузе.

— Кстати, о камбузе. Скажи Сковородке, чтобы постарался с ужином. И пусть рулевой держит на звезду Русалки.

Орк кивнул и, взяв с собой Уя, занялся насущными проблемами. Вернулся Бельфлер. Он уже успел переодеться в новый, не менее роскошный камзол и нацепить себе на голову дорогущий белый парик.

Позер.

— Что думаете, мой капитан? — Офицер абордажников казался хрупким и совершенно не приспособленным для своей работы человеком. Во всяком случае, такое впечатление складывалось у тех, кто видел Бельфлера впервые. Очень часто это ошибочное мнение стоило им жизни. Несмотря на кажущуюся хрупкость, фруан был опасным противником.

— Неприятности.

— Пока ещё нет. — Бельфлер задумчиво теребил одну из золотых пуговиц своего камзола. — Но будут. Сегодня странный день. Вначале ваш приказ, потом эта женщина. Команда в недоумении. Вы приняли заказ без предварительного обсуждения с экипажем и…

— Месье Бельфлер. — Гулли устало прикрыл глаза, — я уже пятнадцать лет командую ребятами. Разве когда-нибудь я что-нибудь делал во вред своим?

— Нет, мой капитан. Вы всегда чтили законы берегового братства, и, насколько я знаю, недовольных на шхуне нет. Просто у всех такая спешка вызвала явное недоумение. Заказ стоит этого?

— Вполне, — бросил Гулли. — Потерпите до ужина, я все вам расскажу.

Бельфлер внимательно посмотрел на шкипера и отвесил вежливый поклон.

— Вы капитан.

Ужин был замечательным. На этот раз Сковородка превзошел самого себя. Гулли ценил кока именно за то, что тот мог в самые кратчайшие сроки приготовить из самых простых продуктов настоящие произведения кулинарного искусства. А хорошая и разнообразная еда во время долгого плавания — это то, что прекрасно поддерживало моральный дух разношерстной команды «Хапуги».

Если не считать чавканья Тома, ужин проходил в полном молчании. Все офицеры заняты едой, и им было не до разговоров. Точнее, они опасались разговаривать, сидя за столом с незнакомым человеком. Присутствие волшебницы укоротило языки говорливых наемников.

Гулли откинулся на спинку стула и из-под полуприкрытых век лениво оглядел свое воинство. Едва заметно усмехнулся. Забавное зрелище. Каждый из офицеров явился на вечерний ужин при параде, явно решив пустить пыль в глаза как своим товарищам, так и гостье. И каждый из них старательно делал вид, что столь яркую и богатую одежду они носят ежедневно. Даже Том, вечно щеголявший в драной, пропахшей потом и порохом рубахе, извлек из своего сундучка шелка и повязал на голову ярко-красный платок.

Впрочем, волшебница на весь этот маскарад не обращала никакого внимания. Она уткнулась в тарелку и за весь ужин почти ни разу не подняла взгляда. Платье на Льнани осталось прежним, то ли она решила его не менять, то ли другого у нее попросту не было.

Гулли прочистил горло.

— Ну что же, теперь давайте займемся формальностями. Госпожа Льнани…

— Просто Льнани. Пожалуйста.

— Льнани, — смутился шкипер. — Хорошо. Теперь, когда вы попробовали еду с нашего стола, по обычаю берегового братства позвольте представить вам моих офицеров.

— Мое имя вы уже знаете. Это Сальвар ван Дога, мой первый помощник и корабельный плотник.

Ван Дога, смуглый усач — хмуро буркнул что-то, себе под нос.

— Месье Бельфлер, мастер квартердека.

Фруан, единственный из присутствующих, кто ел ножом и вилкой, отложил в сторону столовые приборы и отвесил даме изящный поклон, витиевато рассыпавшись в комплиментах о том, как он рад видеть на борту столь прекрасную женщину. На волшебницу этот словесный поток не произвел никакого впечатления. Она удостоила Бельфлера лишь вежливым, но прохладным кивком.

— Том, мастер-канонир.

Карлик оторвался от кружки с ромом и скорчил кислую физиономию, отчего сразу же стал похож на капризную вредную обезьянку. Из всех офицеров суеверный Том больше всего был недоволен тем, что на корабле появилась женщина.

— Чуга, боцман нашей шхуны.

Зеленокожий орк неожиданно красивым, богатым обертонами голосом, совсем непохожим на его обычный рев, пророкотал «очень приятно».

— С формальностями покончено, давайте заключим контракт.

Раздался возмущенный визг, и с потолка, прямо на жареную утку, упал Милорд Кугель. К'ник явно был взбешен тем, что его забыли представить, и теперь намеревался устроить скандал.

— Это Кугель. Можно просто — Вонючка.

Услышав эти слова, маленькое восьмилапое создание зло зашипело и щелкнуло зубками.

— Хорошо! Хорошо! — примирительно буркнул капитан. — Это его светлость Милорд Кугель.

В серых глазах волшебницы проснулись искорки интереса. В тропических широтах редко можно увидеть столь странное создание, как к'ник. Существо было размером с ладонь. Маленькое круглое тельце, покрытое редкой ярко-рыжей шерсткой, восемь тоненьких паучьих лапок, огромные красные глазищи и не менее огромная пасть с многочисленными иглами зубов. Нелепей и комичнее просто не придумаешь.

— Очень рада знакомству, — совершенно серьёзно произнесла Льнани — У вас забавная зверушка, капитан.

Том тихонько прыснул в ладонь, Сальвар едва не подавился ромом, а ван Шайрх принялся ожесточенно набивать табаком трубку.

Сказать, что Вонючка был «его зверушкой», да ещё и «забавной», мог только человек, впервые в жизни ступивший на палубу «Хапуги». Взаимная и страстная нелюбовь капитана и корабельного талисмана давно уже стала легендой. Ван Шайрх считал к'ника самым изощренным из проклятий, обрушенных на его голову завистливыми конкурентами и оскорбленными морскими духами. С того самого момента, как восьминогое недоразумение при первой встрече чуть было не откусило ему палец, удирая из клетки, шкипер «Хапуги» не переставал строить планы избавления от ненавистной, твари.

Разумеется, капитан на корабле — хозяин и властелин, стоящий даже превыше богов и морских духов. И, разумеется, ему ничего не стоит приказать выкинуть вонючий и крикливый комок меха за борт.

В своих мечтах.

В реальном мире любые покушения на благосостояние Милорда Кугеля натыкались на одно-единственное препятствие: стойкое убеждение всей команды, начиная от начитанных и утонченных фруан и заканчивая гороподобным корабельным юнгой, в том, что удача «Хапуги» неразрывно связана со здоровьем и счастьем одного конкретного к'ника. Что, случись тому подавиться косточкой и околеть, везение тут же отвернется от пиратской шхуны — и что тогда делать честным морским бродягам?

За своим шкипером наемники шли в самые жаркие схватки и ввязывались в самые сомнительные авантюры. Ради капитана команда даже была готова некоторое время обходиться без рома и жалованья. Но любые попытки того же самого капитана сварить корабельный талисман в супе, отравить его, «нечаянно» уронить на рыжего скандалиста абордажную саблю или хотя бы просто «забыть» в очередном порту немедленно встречались глухим ворчанием и мрачной угрозой неизбежного бунта.

Такой веский аргумент, как перспектива оказаться повешенным на рее своей собственной шхуны, не мог не примирить шкипера с присутствием даже самого вонючего существа. Он и мирил. До тех пор пока Кугель в очередной раз не гадил на любимый камзол ван Шайрха или, ещё лучше, прямо на разложенные на столе навигационные карты. И, вновь обнаружив, что от его личного сундука несет так, что все вещи проще выбросить, нежели отчистить, Гулли сжимал зубы и вступал в очередной раунд войны с ненавистным «талисманом».

Он пытался «забыть» к'ника на взятом на абордаж и вот-вот готовящемся пойти ко дну корабле. Не вышло. Он «случайно» подсыпал в кормушку такое количество отравы, от которой бы умер целый кит. Милорд Кугель сожрал и не поморщился. Однажды кеп даже притащил на борт корзину с особенно злобными крысами, которые, по уверению продавшего их колдуна, гарантированно должны были сожрать любого корабельного кота. Увы. Результатом усилий было лишь то, что месяц после этого растолстевшая «его светлость» осоловело шатался по палубам, счастливо срыгивая длинные крысиные хвостики.

А теперь Гулли вынужден был наблюдать, как магичка протянула к Вонючке тонкую руку с длинными, изящными пальцами.

— Осторожнее, он кусается!

Но Милорд Кугель, точно позабыв о своем мерзком нраве, блаженствовал под ладонью госпожи Льнани, щуря красные глазищи и чуть шевеля лапками. От его громогласного мурлыканья стекла в шкафу начали тонко вибрировать.

Вонючка мурлыкал. Волшебница улыбалась.

Капитан поймал себя на остром желании схватить одну за глупые косички, а другого за лапки и прямо сейчас отправить за борт. Пусть наслаждаются обществом друг друга в воде. Гулли ван Шайрх крутанул в пальцах трубку, достал заранее приготовленный договор и положил его на стол перед Льнани. Ван Дога поставил чернильницу и перо.

Волшебница не притронулась к перу, а принялась изучать контракт. Молчание затягивалось:

— Что-то не так? — нахмурился Гулли. — Ставка обычная для мага. Пять процентов от доли, причитающейся команде, исключая офицеров.

— Нет, я просто задумалась. Простите.

Она взяла перо, обмакнула в чернильницу и размашисто подписалась в углу контракта. Теперь, когда с формальностями было покончено, можно было переходить к основному разговору. Гулли отложил трубку.

— Теперь о нашем новом заказе…

Капитан тут же стал центром нераздельного внимания всех сидевших за столом. Даже Бельфлер, хотя он и продолжал расточать улыбки и потягивать изысканное вино, как-то неуловимо подобрался. Дама была забыта.

— Два дня назад из порта Малой Каньи вышел курьер, направляющийся к западному архипелагу. Через четыре дня до полудня мы должны встретиться с ними в точке рандеву у Лошадиных. Зубьев и передать документы от губернатора Агильо.

Он сделал намеренную паузу, наблюдая за реакцией. Ван Дога и Бельфлер обменялись острыми взглядами, но промолчали, зная, что он ещё не закончил. В желтых глазах Чуги, как всегда, нельзя было прочитать ничего определенного. В атаку ринулся только Том:

— Капитан! С каких это пор «Хапуга» стал работать сраным курьером?

Гулли оскалился.

— С тех самых, когда за работу курьера стали платить такие деньги!

Он назвал сумму.

Над столом повисла уважительная тишина.

— Может, мне и прафда стать курьером? — задумчиво протянул Том.

— Он даже выплатил аванс.

Осторожный ван Дога нахмурился.

— Почему этот скупердяй Юций решил заплатить такие деньги за доставку каких-то бумаг?

— За доставку в срок, — уточнил Гулли. — Если мы не успеем к точке рандеву, канейцы уйдут, а вместе с ними и надежда на заработок. Так получилось, что «Хапуга» был единственным быстроходным кораблем в порту Агильо, способным немедленно сняться с якоря и дойти до Зубьев к назначенному часу.

— Да уж вряд ли на такое способны калоши, которые в Агильо называют военным флотом, — не без презрения пробормотал ван Дога.

— Мы были единственным вариантом Юция, и это позволило мне торговаться в свое удовольствие.

И все равно агильская гадюка согласился слишком легко. Ван Шайрх нахмурился, вспоминая…


Поздний вечер, душный и жаркий в этих широтах. Губернаторская вилла, роскошная обстановка которой почти достигла границ полной безвкусицы. Человек, сидевший за столом напротив капитана, давно уже превзошел все эти границы.

Завитые редкие волосы, напомаженная бородка, дорогая одежда, притворно-изысканные манеры. Губернатор Агильо напоминал Гулли неудачную карикатуру на Бельфлера. Те же притязания, но лишенные даже намека на присущий фруану стиль и изысканность истинного вельможи.

— Как вы находите мою коллекцию айских шкатулок, капитан? — Юций встал из-за стола, подошел к полкам, на которых стояли тёмные резные ящички различных форм и размеров.

Гулли, которому надо было уже бежать и готовить к отплытию корабль, сжал зубы. Опыт подсказывал, что проще дать этому идиоту выговориться, чем начинать очередной никуда не ведущий спор.

— Очень впечатляюще, — сдержанно ответил он.

— Моя маленькая страсть. — Губернатор с мечтательной улыбкой провел пальцами по резной крышке. — Знаете ли вы, что за каждой такой шкатулкой стоит своя история? Своя смерть. Во времена расцвета Айской империи провинившиеся вассалы получали в них ритуальные желтые шнуры, на которых они должны были повеситься в знак признания власти своего господина. Меня всегда завораживал этот обычай. Маленькие ящички, несущие в себе смерть.

На мгновение в лице Юция мелькнуло что-то, напоминающее гадюку, от которой он и получил свое прозвище. Но уже в следующий миг это вновь был жадный, мелкий и неизлечимо глупый человек, к которому, после почти годового знакомства, Гулли не испытывал ничего, кроме презрения.

— А теперь в подобных шкатулках перевозят важную государственную переписку, полную вежливых оборотов и пожеланий всякого благополучия. Иронично, не так ли, капитан ван Шайрх?

Губернатор, наконец, поставил злосчастную шкатулку перед флибустьером.

— Вот ваш груз, капитан. Вы уверены, что сумеете к назначенному часу?

— Это не айская шкатулка, губернатор.

— Вы правы, — легко согласился заказчик. — Айские шкатулки слишком редки, чтобы, ими разбрасываться. Это копия.

— Моя шхуна самая быстроходная на Агильо, — сухо заверил его Гулли.

— За те деньги, которые я вам плачу, лучше бы так оно и было. — На лице Юция появилось обычное для него обиженное выражение, как будто весь мир был ему что-то должен и просрочил уже все кредиты. Когда губернатор Агильо не рассуждал о собственном величии и не жаловался на несправедливости судьбы, он обычно вымещал гнев на тех, кого считал беззащитными. С первой же встречи Гулли дал понять, что ни он сам, ни экипаж «Хапуги» под эту категорию не подходят, но все равно терпение его было на исходе.

— Можете идти, капитан, — барским жестом отпустил его Юций. — Не стоит задерживаться, когда каждая минута у вас на счету. Помните о сроках.

Капитан взял шкатулку, и на мгновение ему показалось, что она теплая. Даже странно. Уже у дверей он обернулся. Было что-то очень нехорошее в этой прощальной улыбке Юция. Агильская гадюка казался слишком довольным заключенной сделкой…


— Вам что-то не нравится в заключенной сделке, мой капитан? — тихо спросил Бельфлер. Порой проницательность фруана здорово действовала Гулли на нервы.

— Мне не нравится заказчик, — честно ответил Гулли. — Не было ещё ни одного случая, чтобы Гадюка не попытался так или иначе отвертеться от соблюдения договора. Основная причина, почему я решился на этот рейд, заключается в том, что по его завершении мы сможем расторгнуть контракт и убраться куда-нибудь, где никто никогда не слышал об острове Агильо.

Эта перспектива была встречена настоящим взрывом энтузиазма. Даже волшебница вдруг осела на стуле, как будто её оставило старое, ставшее привычным, точно воздух, напряжение. Чуть меньше года назад остров Агильо вступил в войну с островом Утуга, и поскольку военные силы обеих сторон оставляли желать лучшего, и те и другие широко пользовались услугами наемников. Поначалу перспектива поучаствовать в провинциальной, но щедро оплачиваемой войне казалась очень привлекательной. Но довольно скоро выяснилось, что у подобного способа заработать имеются существенные недостатки. И главный из них звался Юций оф Агильо. Губернатор умудрялся уклоняться от выплаты причитающихся наемникам денег такими причудливыми способами, о которых не слышал даже опытный в подобных делах ван Дога. Более того, Юций был столь жаден и глуп, что перспективы захватить под его чутким руководством существенную добычу равнялась почти нулю. До сих пор Гулли ни разу не позволил этому слизняку себя надуть, но экипаж «Хапуги» был по горло сыт и островом Агильо, и его губернатором. Их держал только контракт.

— И все равно, — нахмурился ван Дога, — столько денег за задание, где даже не придете рисковать собственными шкурами? Да ещё от Гадюки? Что-то тут нечисто.

Капитан выпустил изо рта кольцо дыма.

— Значит, ничто не мешает нам быть более бдительными.

— Что за бумаги?

— Не знаю. Они в шкатулке, а на ней печать. Я не собираюсь терять деньги из-за своего любопытства;

— Простите, капитан, — неожиданно подала голос Льнани, — могу я задать вопрос?

— Я внимательно вас слушаю.

— Какова моя роль в этой истории?

— Магическая поддержка корабля.

— Да? И что вы подразумеваете под «магической поддержкой»?

— То, что умеет делать любой морской маг… — чеканя каждое слово, произнес ван Шайрх и осекся. Подозрительно сузил глаза. — Или вы хотите сказать, что не являетесь магом?

— О нет, капитан. Я маг.

Чуга облегченно вздохнул.

— Вся беда в том, что я не являюсь морским магом и совершенно не имею понятия, как работать со стихиями и что должен делать этот самый морской маг.

В капитанской каюте повисло ошеломленное молчание. Даже Бельфлер не донес вилку до рта.

— Нам был нужен морской маг, а не какой-то другой, — стараясь сохранять спокойствие, процедил шкипер.

— Я впервые об этом слышу, — призналась Льнани.

— Разве Уй… — Дальше первый помощник продолжать не стал. И так все было понятно.

— Тролль сказал, что вам нужен маг. Он не говорил какой. — Похоже, волшебница тоже чувствовала себя неловко из-за возникшего недоразумения.

Орк, сидевший напротив волшебницы, заскрежетал зубами, явно намереваясь при первой же возможности прибить нерасторопного юнгу.

— И вы даже не поинтересовались, какой маг нам нужен?

— Понимаете, месье Бельфлер… — Она помялась, не решаясь продолжить. — В то время мне было не до этого. Губернатор Агильо возжелал мою голову, а ваше судно было прекрасной возможностью выпутаться из возникшей ситуации. Я и думать не думала, что вам важна специализация волшебника.

— Почему же губернатор возжелал вашу голову? — спросил ван Дога.

— О! — Она едва заметно улыбнулась. — Понимаете, он не очень жалует магов моей профессии.

— Какой фы маг? — внезапно спросил Том. — Какая школа?

Она смерила карлика сомневающимся взглядом, но после недолгого колебания, ответила:

— Школа Ниссэ.

— Темная! — ахнул мастер-канонир, едва не рухнув со стула. — Я же гофорил: не к добру фсе это!

Все смотрели на женщину, как будто видели её в первый раз. Ван Дога, сидящий но правую руку от Льнани, отодвинулся.

Об ученицах школы Ниссэ, расположенной на далеких южных островах Саараяны, ходило множество жутких историй. Большинство конечно же сплошные небылицы, но все рассказчики сходились в одном: тех, кто якшается с демонами, духами, покойниками и тёмным волшебством, следует сторониться.

— Госпожа Льнани… — пришел в себя капитан, — вы позволите мне поговорить с офицерами?

— Конечно, капитан, — легко согласилась волшебница и, отодвинув стул, встала. — Спасибо за прекрасный ужин. До6рой ночи.

После того как закрылась дверь, они молчали ещё несколько минут. Был слышен лишь скрип корабля и чавканье Милорда Кугеля, дорвавшегося до всеми забытой утки.

— Мы можем расторгнуть контракт? — Бельфлер взял быка за рога.

— Нет! — бросил капитан. — У нас нет никакого повода к этому. В контракте говорится, что мы нанимаем мага. Просто мага. О том, что это морской маг, ничего не сказано.

— Но это подразумевается, — хмыкнул Чуга, теребя золотую сережку в левом ухе.

— Юридически мы не имеем никакого права расторгнуть контракт. — В прошлой жизни ван Дога имел совсем другую профессию. — Так что можем поздравить Уя с приобретением тёмного мага.

— А теперь-то мы можем фыбросить её за борт? — вякнул Том и тут же выругался — Милорд Кугель опрокинул на его рубаху соусницу.

— Никто её я пальцем не тронет, Том! Ты понял?!

— Да, капитан. Никто её пальцем не тронет, — послушно промямлил карлик, оттирая рубаху. — Я просто так предложил. Я же не дурак ффязыфаться ф бой с тёмной!

— А также никто из команды не должен, знать, кто она такая.

— Но кеп…

— Никто!

— Хорошо. Но рано или поздно они узнают.

— Мне больше нравится «поздно». Месье Бельфлер, присматривайте за нашим новым магом.

«За нашим новым бесполезным магом», — закончил капитан про себя.


Благодаря попутному ветру шхуна шла быстро. Во всяком случае, так считала Льнани. Порой волшебнице казалось, что ещё миг — и корабль превратится в дельфина и на несколько секунд взлетит над волнами. Удивительно, но такую впечатляющую скорость «Хапуга» развил без всякого вмешательства магии. На осторожное предложение Льнани попытаться создать попутный ветер или попросить кого-нибудь из морских демонов «подтолкнуть» судно в нужном направлении капитан, к облегчению волшебницы, ответил твердым отказом. «Хапуга» шел своим ходом, послушный четким действиям команды.

Льнани оставалось лишь удивляться столь слаженной работе разношерстного экипажа наемников.

Волшебница хмыкнула и скривила гу6ы. Эти морские волки больше походили не на наемников, а на пиратов. Впрочем, если её новые «друзья» желают называться наёмниками — это их право. Льнани будет называть их так, как они захотят. Люди здесь собрались серьезные, и после вчерашнего недоразумения волшебница старалась стать как можно незаметнее. Пальцы магички медленно перебирали бусины на прицепленном к поясу ожерелье чёрного жемчуга. И с каждой бусиной она, повторяла про себя, точно в детской считалочке:

«Они убьют меня… они меня убьют… они выкинут меня за борт… они не решатся выкинуть меня за борт…»

Животный, едва скрытый под покровом самообладания страх был бы забавен, если бы не был так реален.

Она вполне трезво оценивала свои силы и понимала, что если начнутся неприятности, то даже дипломированному магу школы Ниссэ не выстоять против такой оравы. Ну, пятерых, быть может, семерых она ещё скрутит, а потом в атаку пойдут фруане, и вряд ли ей дадут время подготовить заклинание, способное справиться с этой абордажной командой.

Сейчас Льнани оставалось лишь одно — превратиться в маленькую серую мышку, не крутиться у экипажа под ногами и надеяться на слово шкипера. Сегодня утром ей было торжественно обещано, что после выполнения задания наемники доставят её в ближайший порт, а не бросят на каком-нибудь необитаемом острове или, того хуже, не отправят искать сушу вплавь. Ловцы удачи, быть может, и суровые люди, но не жестокие. Они не будут издеваться и желать её крови без веской причины. Тем более что платой за это может оказаться предсмертное проклятие адепта Ниссэ. Да и вечно угрюмый капитан, кажется, отличается изрядной долей осторожности и не собирается без нужды связываться с магом; Если не делать пиратам… простите, наемникам неприятностей, то и они не причинят ей вреда.

Волшебница успокаивала себя этими логичными доводами, но спокойствие не приходило. Наверное, потому, что ранее она на кораблях вольного берегового братства не бывала, но зато достаточно наслушалась кровавых историй, где каждый экипаж, ходивший под чёрным флагом, отличался изрядной жестокостью и больше доходил на зверей, чем на разумных существ. Но истории — это одно, а действительность — совсем другое. Экипаж «Хапуги» не производил впечатления изуверов и садистов. Да и чёрного флага не было. У них вообще не было флага.

Вопросительное чириканье отвлекло Льнани от тревожных мыслей. Милорд Кугель, нахохлившись, расположился у её ног. Волшебница присела и осторожно погладила к'ника по рыжей всклоченной шерстке. Милорд Кугель закатил глаза в экстазе и довольно забулькал. Похоже, это нелепое сварливое создание не слишком часто одаривали лаской.

— А он вас полюбил. — Бельфлер, как всегда облаченный в лучшие одежды, подошел к ней совершенно бесшумно. — Обычно чужаков этот парень, кусает.

— Значит, мне повезло, — хмыкнула Льнани и, чтобы загладить некоторую сухость своих слов, спросила: — Как он попал к вам на корабль?

Фруан пожал плечами:

— Откровенно говоря, не знаю. Вам лучше спросить у капитана. Милорд Кугель и шкипер не разлей вода уже не первое десятилетие.

— А мне показалось, что они не очень-то друг друга жалуют.

— Совсем не жалуют. Капитан не избавляется от своего многолапого дружка лишь потому, что команда «Хапуги» считает Милорда Кугеля талисманом. Якобы он приносит нам удачу. Но только между нами… Признаюсь, многие с радостью бы избавились от к'ника. Слишком уж он горластый и злопамятный.

— Вот как?

— Да-да. Хотели пару раз выпроводить его вон, но ребята просто не могут отказать себе в удовольствии наблюдать, как Гулли мучается с этой бестией. Поэтому и делают вид, что без Милорда Вонючки, они не пойдут ни в один поход.

Милорд Кугель надулся и зло зашипел. Льнани звонко рассмеялась:

— Бедняга капитан!

— Я рад, что смог вас развеселить.

— Вам ведь поручено следить за мной, не так ли, месье Бельфлер? — неожиданно спросила волшебница у своего собеседника.

Фруан нисколько не смутился.

— Мне больше нравится слово «приглядывать».

— Передайте капитану, что он может не волноваться из-за меня. Я не собираюсь делать глупостей.

— О! Я в этом нисколько не сомневаюсь, Льнани! — Тонкие губы офицера растянулись в вежливой полуулыбке. — Мое присутствие скорее для вашей же безопасности. Если вдруг будут… — Бельфлер замолчал, подбирая нужные слова. — Если вдруг будут непредвиденные обстоятельства.

— Можно задать вам вопрос, месье Бельфлер?

— Я в вашем полном распоряжении.

— Скажите, ваше имя на языке фру действительно означает… «прекрасный цветок»?

В глазах фруана плескался откровенный смех. Он изысканно поклонился, подметая палубу пером своей шляпы.

— Совершенно верно, госпожа Льнани. И разве это имя мне не подходит? — И улыбнулся, прекрасный и благоухающий цветами.

Льнани закусила губу.

— И вы, и ваши… люди… чистокровные фруане?

— Да, — так же легко согласился Бельфлер.

— Забавно… я ни разу в жизни не видела настоящих представителей вашего народа. Лишь полукровок. Даже четвертькровок.

— Полукровки — это уже не фруане. Это люди. У них отсутствует Дар.

— Да, я слышала об этом. Но, к сожалению, ни разу не видела его проявления.

— Мой народ не очень любит путешествовать.

— Тогда что же заставило вас и ваших людей оставить остров Фру?

Он посмотрел ей прямо в глаза и абсолютно ровным голосом сказал:

— Фру для нас забыт. Мы изгои, и нам некуда возвращаться. Зато в абордажную команду нас приняли с распростертыми объятиями. Теперь эта шхуна наша родина.

— Простите… Я не хотела.

— Не за что извиняться. — В серых, глазах не было ни тени эмоций, но Льнани, отнюдь не отличавшейся робостью (попробуй-ка оробей, когда общаешься со злобными и злопамятными тёмными духами), захотелось провалиться под палубу. Этот человек, несмотря на безупречные манеры и изящную обходительность, заставлял её чувствовать себя непривычно уязвимой.

Нет, не человек. Фруан.

Бельфлер протянул волшебнице руку. Единственный, кто, кажется, не боялся к ней прикасаться.

— Льнани, вы разрешите устроить для вас экскурсию по нашему кораблю?

Она не позволила себе даже секундного колебания, которое могло бы выдать внутреннюю неуверенность. Положила руку ему на локоть.

— С удовольствием, месье Бельфлер, — промурлыкала волшебница.


Прошло ещё несколько дней безумной гонки по морю, прежде чем впередсмотрящий увидел землю. Все эти дни Льнани не оставалось ничего другого, как проводить время в компании Милорда Кугеля, который не отходил от волшебницы ни на шаг. Чуга как-то пошутил, что Вонючка, кажется, нашел себе даму сердца. Команда «Хапуги» постепенно привыкла к тому, что на корабле женщина, и лишь Том нет-нет да и шептал, что баба на шхуне — это не к добру. Но после того как Милорд Кугель нагадил мастеру-канониру во время очередного ужина в капитанской каюте прямо в тарелку, карлик старался с к'ником не связываться и держал свое мнение о присутствии дамы на «Хапуге» при себе. Из всей команды за эти дни Льнани общалась лишь с приглядывающим за ней Бельфлером, недалеким Уем да Милордом Кугелем. Капитан её избегал, и был день, когда волшебница не обмолвилась с ван Шайрхом даже словечком.

Шхуна медленно шла в четверти мили от обрывистого берега. Волны с глухим рокотом разбивались о чёрные скалы. Лошадиные Зубья во всей своей красе. «Хапуга» полз вдоль берега вот уже целых полтора часа. Команда работала, Льнани скучала. Волшебнице не оставалось ничего другого, как гладить приставучего Милорда; Кугеля, основательно обосновавшегося у нее на коленях, да смотреть на проносящийся за бортом берег. Никакой растительности не было, судя по всему, когда-то здесь свирепствовал вулкан. Или магия. Достаточно неприятное место. Оно навевало на волшебницу тоску. Нет. Скорее тревогу. Эта земля… Хотя… Льнани нахмурилась, анализируя ситуацию. Унылый ли пейзаж был причиной её необъяснимой тревоги? Нет. Что-то другое. И гора-а-аздо раньше. ещё в первый вечер. Да. Так и есть. Просто после появлений на корабле все пошло кувырком и ей было не до смутных тревог. А утром вроде отпустило, и только теперь вновь появилась едва ощутимая боль в висках. Льнани вполне доверяла своим предчувствиям, а главное — своему опыту. А сейчас и опыт и предчувствия в один голос говорили об опасности, находящейся на шхуне.

Волшебница закрыла глаза, позволяя своему сознанию свободно плыть на ветру. Позволяя ощущениям приходить, когда им того хочется.

Теплое тельце Милорда Кугеля на коленях. Соленый бриз в лицо. Чуть отдающий гнильцой запах тропического дождя…

Она резко выпрямилась, заставив к'ника с возмущенным воплем скатиться вниз. Снова расслабилась, нервно теребя один из амулетов. Глупость какая! Похоже, прошедшие дни утомили её больше, чем казалось на первый взгляд. Дождевого демона можно встретить только в свите высокородного колдуна с Охоры — это знают все. А в том, что среди команды нет ни одного колдуна, тем более охорского, Льнани была абсолютно уверена. Что за ерунда здесь творится?!

Конечно же можно поговорить с капитаном, но поверит ли он ей? Не посчитает ли бредом склонной к паранойе бабы? Если и был кто-то, кого осторожный капитан ван Шайрх хотел видеть на борту своего корабля меньше, чем мага-женщину, так это мага-женщину, страдающую сумасшествием.

Льнани начала внимательно изучать палубу и матросов. Ничего. Все заняты своими делами. Никто и в ус не дует. Разве что Милорд Кугель, уже успевший взобраться на рею бизань-мачты, визжит, словно его режут. Что бы ни находилось на корабле, но пока оно спит. Точнее дремлет, и бить тревогу рано. Но надолго ли этот сон и не поздно ли будет тушить дом, уже полностью охваченный пламенем? С демонами шутки плохи. Льнани тряхнула головой. Хватит! Страх перед угрозой оказаться акульим завтраком превращал её в нервную, неуверенную в себе и своих силах девчонку. Так продолжаться не может! Она поговорит с капитаном ван Шайрхом. Спросит, знают ли наемники, что делают. Пускай уж лучше считают её ненормальной…

Она поискала взглядом шкипера, но на мостике того не было. Лишь первый помощник. Поговорить с ним? Нет, лучше сразу с ван Шайрхом. Иначе придется дважды ощущать себя дурой. Остается ждать, пока не вернется капитан.

Минуты проходили в ожидании, Льнани наблюдала за тем, как Том с двумя другими матросами играют в кости, и бросала обеспокоенные взгляды туда, где стоял рулевой и первый помощник. Капитана не было.

По баку разнеслась грустная мелодия. Один из фруан играл на скрипке. Насколько могла заметить волшебница, фруане не принимали никакого участия в повседневной работе команды. Большая часть абордажников совсем не поднималась наверх, предпочитая скрываться в недрах корабля. Те же, кто находился на палубе, занимались чем угодно, но только не работой. Как всегда разряженные в шелка и бархат, эти изящные ребята, манерам которых могли бы позавидовать придворные из любого приличного островного королевства, били баклуши, пили вино, играли на скрипке или декламировали стихи. Двое абордажников точили страшного вида изогнутые тесаки. Льнани вообще не понимала, как эти люди могут владеть столь неподходящим для них оружием. Утонченным красавцам гораздо больше подходили шпаги или рапиры, а не эти громадины. А если учесть, что у каждого из абордажников было припасено по паре подобных клинков… Волшебница могла только догадываться, какой вид у ребят Бельфлера, когда они идут в бой. Сам же Бельфлер сейчас устроился на пустом бочонке из-под пороха и, ни на что не обращая внимания, занимался своим маникюром, ловко орудуя маленькой женской пилочкой для ногтей.

Самое же интересное в этой ситуации было то, что остальные члены команды «Хапуги» воспринимали отдых фруан как само собой разумеющееся. Никто из наемников не роптал, что он, мол, работает, а эти разряженные павлины отдыхают и не то что паруса поднять, даже палубу вымыть не хотят.

А между тем ломота в висках нарастала. Если так пойдет и дальше, то часа через два она рискует потерять сознание от боли. Хватит! Пора действовать? А там будь что будет!

Словно отвечая на её призыв, появился капитан. Льнани решительными шагами направилась к нему.

— Мы опережаем время прибытия на целых два часа… — услышала Льнани слова ван Дога.

— Подождем. Нам торопиться некуда.

— Капитан, нам нужно пого… — начала Льнани, но её перебили.

— Корабль! — раздался вопль впередсмотрящего. «Хапуга» как раз вышел из-за скалистого мыса, Лошадиные Зубья остались позади, и перед взорами всей команды появился пузатый трёхмачтовый бриг. Корабль стоял в бухте, на спокойной воде. Паруса спущены. Сейчас он казался размером не больше игрушечного.

— … на…! — с чувством произнес Том.

— Это и есть ваш каньийский курьер, мой капитан? — очень спокойно поинтересовался Бельфлер.

Гулли ничего не сказал, а достал подзорную трубу. Достал лишь для того, чтобы потянуть время. Он и так прекрасно видел, под каким флагом этот бриг. Это был не флаг Малой Каньи. Это был флаг Утуги. Государства, с которым команда шхуны сражалась без малого целый год.

— Похоже, нас надули, кеп. Не было никакого курьера.

— Похоже, — угрюмо бросил ван Шайрх, отчаянно решая, как выбраться из возникшей ситуации.

Боль ударила в виски Льнани, заставив её покачнуться.

— Капитан! — Голос женщины зазвенел. — Я должна с вами поговорить!

Гулли ван Шайрх не обратил на волшебницу никакого внимания.

— Месье Бельфлер, готовьте своих ребят. Чуга! Свистать всех наверх!

Раздался свисток боцмана. Команда забегала.

— Том! Орудия к бою!

— Наши шестнадцать пушек против его двадцати. А ещё маг. Плохой расклад, — покачал головой ван Дога.

— Посмотри на его осадку! Он же едва воду пушечными портами не черпает! Никакого маневра. Прорвемся!

— Капитан! Я должна…

— Не сейчас! — рявкнул он. — Поднять Милорда Кугеля!

Кто-то из наемников стал поспешно поднимать флаг. Черный. Белым пятном на чёрном полотнище выделялся силуэт к'ника и две скрещенные берцовые кости.

— Что вы делаете?

— Щиплем цыпленка, Льнани! Это военный бриг Утуги. Враг. К тому же груженный. Не знаю, как они здесь оказались и кого ждут, но если мы оставим их на плаву, то корабельный маг передаст послание утугской эскадре, которая, узнав о нашем визите, устроит за шхуной такую охоту, что из Зубьев выберется разве что Милорд Вонючка. Да и то только если неожиданно отрастит крылья.

К'ник, услышавший это заявление, возмущенно завопил.

— Капитан, дело серьезное…

— Очень. Вы можете нам помочь?

— Нет, я не… Я не о том хотела пого…

— Раз не можете, не крутитесь под ногами! Идите в каюту, здесь может быть небезопасно!

Льнани упрямо затрясла головой. Виски сдавило стальным обручем тупой боли.

Милорд Кугель, дабы удобнее было наблюдать за предстоящим боем, взгромоздился прямо на треуголку капитана и теперь гордо обозревал окрестности и, как видно, собирался «командовать» битвой.

Бельфлер, сейчас необычайно серьезный и собранный, стоял на палубе вместе со своими людьми. Вокруг двух дюжин фруан крутилось несколько матросов с вешалками. Абордажная команда фруан поспешно снимала с себя дорогие одежде и передавала матросам. Те в свою очередь уносили принятые камзолы парики, сапоги, перевязи и прочий ворох одежды с палубы. Кто-то тащил страшные абордажные тесаки для Бельфлера.

— Вам не стоит на это смотреть, Льнани, — сказал ей капитан, засыпая в пистолет пороху.

— Уверяю вас, я видела голых мужчин и раньше.

— Я не о том…

— Я знаю.

Сейчас Льнани ни за какие сокровища всех Девяти морей не ушла бы с палубы. Магичка была достаточно умна, чтобы всей душой желать оказаться как можно дальше от предстоящей битвы. Но глухая боль, сдавившая голову, означала опасность куда более серьезную, чем вражеские ядра, и, похоже, никто, кроме нее, этого не понимал. А значит, если схватку с утугцами можно было смело оставить на наемников, то со всем остальным придется иметь дело ей самой. И попытка спрятаться в каюте вряд ли окажется очень продуктивной.

На вражеском корабле наконец заметили пиратов, и началась суета. Горн трубил тревогу, кто-то поднимал якорь, кто-то открывал пушечные порты, кто-то поспешно лез на мачты и спускал паруса.

— Чуга! Снимай всех канониров с левого борта! Поведешь свою группу за фруанами!

— Понял, кеп! Наемники суетились вдоль правого борта, заряжали мушкеты. Рулевой держал курс прямо на вражеский бриг. Льнани двумя руками вцепилась в поручень мостика и расширенными глазами смотрела, как корабль Утуги увеличивается в размерах.

К ним подошел Бельфлер. Абсолютно голый, несущий на каждом плече по огромному двуручному тесаку и не испытывающий по этим поводам ни малейшего смущения.

— Атакуем на сближении, мой капитан?

— Да, месье Бельфлер.

— Команда?

— На ваше усмотрение. Но не бесчинствуйте понапрасну.

Фруан кивнул и ушел к своим соратникам. Льнани задумчиво проводила глазами его фигуру, размышляя про себя обо всех подтекстах, которые крылись в последней фразе ван Шайрха.

— Проклятье!

Вокруг вражеского корабля замерцало едва видимое поле. Морской маг противника не зря ел свой хлеб.

— Все! Теперь пушками с ними не справишься! Мы не можем по ним стрелять!

— А они по нас?

— А они могут, — ответил за капитана первый помощник. В подтверждение его слов громыхнуло, и на носу брига взвилось дымовое облачко. Спустя секунду выпущенное ядро упало в воду, не долетев до «Хапуги» каких-то двадцать ярдов.

Милорд Кугель от переизбытка чувств навалил на треуголку шкипера. Тот с проклятьем отбросил к'ника вместе с изгаженной шляпой в сторону.

— Пристрелочный! — сплюнул ван Дога. — Через минуту они будут дырявить нам корпус. Вы сможете создать нам такой же щит?

— Нет, — с сожалением покачала головой волшебница. Она уже достаточно рассмотрела защищающее корабль противника поле, чтобы понять, что не сможет его продублировать. Это была монолитная энергетическая полусфера, питавшаяся силой плещущихся у борта брига волн и опиравшаяся на какой-то артефакт, скорее всего специально созданный именно для этой цели. Структура заклинания проста и элегантна: форма задана одним-единственным уравнением, напряжение равномерно распределено по всей поверхности. Ни слабых мест, ни уязвимых точек, с помощью которых так удобно ломать заклинания на кристаллической основе. Среди морских магов считалось, что взломать подобный щит, после того как тот был уже установлен, просто невозможно.

С другой стороны… Льнани ведь и не была морским магом. Что может оказаться для привыкшего к традиционным, ставшим уже почти ритуальными схваткам противника неприятным сюрпризом.

Начнем хотя бы с того, что она не видела особой необходимости ломать чужое заклинание. Достаточно просто найти снаряды, которые пройдут сквозь него, не задев основной структуры. А если потом изнутри рикошетом ударит импульс энергии… Так, живую материю, те же абордажные команды, этот щит пропускает без труда. А если взять неживую материю?

— Я могу попытаться разрушить их защиту, — чуть рассеянно сообщила магичка.

— Что?! — И капитан и ван Дога воззрились на нее во все глаза.

— Могу! — уже решительно сказала Льнани. — Мне нужны куриные яйца!

— ?!

— Яйца?! — рявкнула она, выводя их из ступора.

— Сковородка! Сковородка! — Ван Дога уже бежал к коку.

— Есть чем рисовать?!

Каждый вопрос волшебницы ставил капитана в тупик.

— Мел, краска, смола, чернила! Хоть что-нибудь?! Забери меня Темные пески, не стойте столбом! А!

Она схватила валявшуюся треуголку шкипера, без всякой брезгливости зачерпнула с нее помета Милорда Кугеля и на глазах изумленной команды начала рисовать на досках палубы пентаграмму. Прибежал запыхавшийся ван Дога с десятком куриных яиц.

— Скажите мастеру-канониру, чтобы не стрелял, пока я не закончу, — пробормотала волшебница.

У нее не было времени вычислять стороны света и ориентировать рисунок строго по канону. Небрежно очерченный круг должен был уравновесить энергии и свести ущерб от этой небрежности к минимуму. Два пересекающихся треугольника. И знак-открывающий-врата-Нис — основополагающий знак всей школы Ниссэ.

— Сколько пушек по правому борту корабля?

— Девять.

Льнани осторожно положила девять яиц в фокус пентаграммы и начала речитатив. От знака Нис потянуло могильным ветром, привычная волна ледяного холода ударила в позвоночник, пробежала по телу, по пальцам — врата в пространство не-жизни были открыты. Не прекращая литанию, Льнани подняла руку и резко, с выдохом опустила раскрытую ладонь на ближайшее яйцо. Крик духа нерожденного цыпленка, теперь накрепко связанный с покоящимся в пушке ядром, слышала лишь она одна. Из-под пальцев волшебницы потек густой яичный желток, в глазах на мгновение потемнело из-за потери силы, ушедшей, чтобы привязать к духу кудахтающей птицы нечто, извлеченное из пространства Нис. Не давая себе передышки, Льнани подняла руку и ударила по следующему яйцу. Тихо скрипнула раздавленная скорлупа.

После пятого яйца она вынуждена была остановиться, чтобы судорожно втянуть воздух в разрываемые болью, точно после изнуряющего бега, легкие. После седьмого из её носа начала капать кровь. Для того чтобы удержать перед глазами образ желаемого результата, требовались почти болезненные усилия. Восьмое. Сплюнуть кровь. Девятое.

Льнани дрожащей, измазанной в помете, белке и чем-то ещё рукой завершила знак Нис, замыкая заклинание. Выдохнула: «Готово!» — в изнеможении падая на палубу. Из обеих ноздрей шла кровь. Она запрокинула голову. Кто-то расторопный сунул ей в руку мокрую тряпку. Виски были готовы взорваться от боли.

Бриг и «Хапуга» поравнялись, и обе команды пушкарей дали залп одновременно. Весь обзор заволокло клубами вонючего порохового дыма. Шхуна содрогнулась по крайней мере от шести прямых попаданий. Ядра разбивали правый борт и рвали паруса. Заряд картечи ударил по баку, где сейчас находился первый помощник, Милорд Кугель и несколько моряков. Послышались крики боли и стоны.

Но какие бы повреждения ни нанесли шхуне пушки утугцев, они не могли сравниться с залпом, который сделали канониры Тома. Вместо ядер из девяти орудий, находящихся по правому борту «Хапуги», вылетели призраки. Девять серых полупрозрачных черепов, не то птичьих, не то драконьих, издающих что-то среднее между замогильным воем и надрывным кудахтаньем. Они ударили в щит, выставленный морским магом, прошли сквозь него, будто и не заметив, и спустя секунду обрушились на несчастный бриг. Волшебница закрыла глаза, концентрируясь, направляя полет девятого, последнего ядра на сияющий перед её мысленным взором бирюзово-синим огонек силы морского мага. Море содрогнулось от предсмертного крика так и не понявшего, что с ним случилось, волшебника. Щит, окутывавший утугский корабль, лопнул. Теперь схватка будет идти без всякой магии.

Льнани подняла голову, чтобы посмотреть на причиненные ядрами разрушения. Четыре сквозные дыры (одна из которых была ниже ватерлинии) и вырванная и отброшенная далеко в море грот-мачта. Шевельнула губами, опуская духов обратно в Нис.

Экипажи обоих кораблей начали стрелять друг в друга из мушкетов.

— Крючья! — проорал Гулли, перекрывая своим громоподобным голосом шум перестрелки. — Убирай паруса!

Внимание Льнани отвлек низкий раскатистый рык…

Абордажники Чуги метнули «кошки» на длинных веревках, но фруане не стали ждать, когда суда коснутся друг друга бортами, и, нисколько не смущаясь тому, что расстояние между двумя кораблями все ещё превышало семь ярдов, прыгнули. Уже в полете взывая к Дару своего народа.

Однажды Льнани присутствовала при трансформации оборотня. Обычного оборотня. Человек превращался в волка в течение пятнадцати бесконечно долгих, наполненных агонией, и воем, и ужасом минут. Темному магу много чего доводится видеть за свою жизнь, но то была сцена, прочно поселившаяся в её кошмарах.

Здесь же метаморфоза произошла практически мгновенно. Волшебнице оставалось, только догадываться, каких затрат энергии это потребовало и из каких источников её черпают фруане. Но в Темные пески теорию! Сейчас Льнани было не до высоконаучных объяснений процесса трансформации фруан. Она во все глаза смотрела на стремительно мелькнувшие тела тех, кто ранее был людьми. Каждый ростом не уступал троллю, под чёрной тусклой шерстью перекатывались жгуты мышц. Фруане в своем истинном облике были зверски сильны, убийственно стремительны и отталкивающе некрасивы. Больше всего оборотни походили на обезьян: клыкастые приплюснутые морды, мощные ноги и очень длинные руки. Дюжина чёрных чудовищ на мгновение взмыла в воздух, а затем рухнула среди ошеломленной и явно испуганной команды вражеского брига. Началась рубка.

Теперь Льнани понимала, почему абордажники пользуются такими тяжелыми саблями. Оружие в их руках казалось изящным, почти игрушечным. А те, кто оказывался на пути этого оружия, становились безнадежно мертвыми. Форменное избиение.

Абордажные тесаки мелькали стремительно, сея среди противников панику и смерть. Остальные пираты поддерживали своих товарищей огнем из мушкетов, но это казалось почти излишним.

Корабли столкнулись бортами, наемники зафиксировали веревки «кошек» и с ревом бросились на подмогу фруанам. Том уже покинул орудийную палубу и, восседая на плечах Уя, палил по засевшим на мачтах вражеским стрелкам из пистолетов. Несколько врагов то ли по глупости, то ли со страху перед фруанами решили перебраться на шхуну пиратов. Шестеро оказались в непосредственной близости от лежащей и пытающейся остановить текущую из носа кровь Льнани. Первого противника Гулли ван Шайрх убил из пистолета, выстрелив ему прямо в лицо. Второго зарубил абордажной саблей. Третий, подбиравшийся к шкиперу со спины, на свою беду, попался на глаза Льнани. Темная щелкнула пальцами, и враг, извергая из себя остатки завтрака, рухнул на палубу. Очень простое заклинание. И очень действенное. Уничтожает у человека внутреннее ухо со всеми вытекающими из этого последствиями. Противник мгновенно становится безобиднее полевой ромашки.

Еще одного храбреца застрелил Том, а двух последних Уй с утробным боевым кличем горного тролля швырнул за борт. Через всю палубу отнюдь не маленького корабля. Льнани несколько отстранение подумала, что тролли, если не поручать им поиск морских магов, могут быть весьма ценным дополнением к команде. Особенно в бою.

Схватка постепенно затихала. Фруане сделали свое дело, всякое сопротивление было подавлено, и подавлено жестоко. Те, кому повезло уцелеть, поспешно побросали оружие и сдались на милость победителей. По бухте разнеслись торжествующие крики наемников.

— Как вы, Льнани?

— В порядке. — Она встала, опираясь на руку капитана. Кровь вроде остановилась, хотя во рту до сих пор ощущался противный привкус. — Мы победили?

— Да, тысяча морских демонов! И не без вашей помощи! Чуга!

— Да? — На щеке у боцмана появилась свежая царапина.

— Потери?!

— Считаем. По крайней мере семеро. И Милорд Кугель пропал. Среди ребят Бельфлера никого.

Послышался топот, тихая, злая ругань. Четверо матросов несли плащ, в котором лежало что-то тяжелое, окровавленное и неподвижное.

— Капитан…

Сверток положили на палубу. Ван Шайрх опустился на одно колено, вглядываясь в бледное, искаженное болью лицо своего первого помощника.

— Сальвар…

Ван Дога был ещё жив, но вряд ли надолго. Вряд ли даже на час. Гулли сжал кулак, глядя на своего старого не столько друга, сколько наставника. Замер… Повернулся к магичке, даже зная, что лучшие целители не способны лечить такие раны. Льнани молча покачала головой.

Капитан резко встал, хрипло каркнул:

— Отнесите ко мне в каюту. Если придет в себя, немедленно позвать меня.

И, прочистив пересохшее горло, рявкнул уже своим обычным громовым голосом:

— Мистер Грин, Одноглазый, Сантьяго! В трюм! Проверьте груз этого корыта! Джоки, Красавчик! В пороховой погреб! Месье Бельфлер! Пусть ваши ребята перероют судно снизу доверху! Скоро бриг затонет.

Капитан был прав. Из-за пробоины в борту корабль набирал воду. Уже был заметен легкий крен.

Одно из чудовищ проворно подбежало туда, где стоял капитан и Льнани. В ноздри ударил резкий, почти приторный запах мускуса и шерсти.

Волшебница узнала Бельфлера по глазам. Это то единственное, что не подверглось метаморфозе. Огромный рост, длинные руки, изогнутые клыки… Грудь чудовища была окровавлена, в клочьях шерсти смутно угадывалась уже начавшая затягиваться рана. Создавалось впечатление, что командир абордажной команды почти в упор получил залп из мушкета, но, если так оно и было, он никак не показывал свою боль или неудобства Льнани мысленно кивнула. О регенерационных способностях фруан ходили легенды.

— Что делать с пленными? — Во фразе не было ни одного рычащего звука, но фруан все равно смог её прорычать.

— Сажайте их на баркас, и пусть убираются к морскому демону! — резко бросил Гулли. — Хватит на сегодня крови!

— Золото, шкипер! Мы нашли золото! — радостно завопил тот, кого ван Шайрх назвал Сантьяго.

Эту благую весть экипаж «Хапуги» принял дружным ревом.

— Сколько?!

— Ящик! Похоже, здесь жалованье для части эскадры утугцев!

— Уй! Тащи все на шхуну! Да поживее!

Гулли ван Шайрх перебрался на бриг и подошел к немногочисленной кучке уцелевших пленников.

— Кто капитан?

— Убит, — хмуро ответил один из матросов. — Кто старший по званию?

Молчание.

Один из фруан шевельнулся и как бы невзначай поднял тесак.

— Я, — неохотно признался лысеющий мужчина в рваной форме.

— Для кого золото?

— Плата охорцам.

Гулли, конечно, слышал, что Утуга ведет с царями-колдунами Охоры переговоры о заключении договора, но он понятия не имел, что все зашло так далеко. Если Утуга получит такого союзника, Агильо остается лишь сдаться на милость, победителя. С другой стороны, теперь, после того как золото перекочевало на «Хапугу», заключение этого союза представлялось весьма сомнительным. Что, скорее всего, и являлось целью Юция. Абордажные крючья ему в брюхо!

— Как вы здесь оказались?

— Ждали охорцев.

— Одни?

— Колдуны настаивали на том, чтобы корабли сопровождения не подходили к точке рандеву ближе, чем на три мили. На борту какая-то важная шишка. И они опасались предательства.

Милые, доверчивые охорцы. Всегда в своем стиле.

— Месье Бельфлер? — Гулли следил, как пыхтящий Уй тащит на своем торбу тяжеленный ящик с золотом. — Баркас готов?

— Да.

— Ссаживайте эту падаль. Не забудьте дать им воды.

— Все готово, шкип! Огонек кидать? — спросил вернувшийся из крюйт-камеры тип с отталкивающим лицом, отзывавшийся на кличку Красавчик.

— Погоди. Пусть юнга перетащит наш выигрыш. Чуга, как только добыча окажется на борту — убираемся отсюда!

Наемники сновали по бригу, ища, чем бы ещё поживиться. Все найденное сваливали в одну кучу на палубе «Хапуги», дабы потом разделить по законам берегового братства. Мимо Гулли прошел ухмыляющийся Том. Он едва нес в своих маленьких ручонках вещи из капитанской каюты. Золотая шпага, подзорная труба и айская шкатулка. Настоящая, а не та подделка, что всучил ему проклятый Юций. Кстати, теперь, когда и тупому Ую ясно, что их обманули, неплохо было бы знать, что за бумаги спрятаны в проклятом сундучке.

Шкипер зашел в свою каюту. Постоял над телом ван Доги, все ещё находящегося без сознания. Вокруг первого помощника крутился Гнойник — судовой врач.

— Полчаса. Не больше. — Маленький человек развел руками. — С такими ранами…

Кеп, витиевато выругавшись, достал из тайника чёрный ящичек. Точнее, попытался достать. Шкатулка оказалась зверски горячей. Гулли выругался и озадаченно нахмурился. Достал кинжал, думая вскрыть замок и все-таки заглянуть внутрь, но в последний момент остановился. «Маленькие ящички, несущие в себе смерть». Пожалуй, не стоит торопиться с исследованиями.

Гулли снял с себя камзол, обмотал шкатулку и взял груз «Хапуги» в руки.

На палубе царило оживление. У всего экипажа было приподнятое настроение. Да, погибло несколько товарищей, в том числе и опытный ван Дога, да, пропал Милорд Кугель (троекратное ура!), но зато за каких-то полчаса экипаж обогатился, полностью окупив себе год безделья.

Пока капитан отсутствовал, боцман взял командование на себя. Веревки, скрепляющие два корабля, были перерублены, и «Хапуга» уже успел отойти от порядком накренившегося брига на приличное расстояние. На борту утугского корабля остался только Красавчик. Джоки поджидал его в шлюпке. Красавчик кубарем скатился в шлюпку, и два пирата что есть сил налегли на весла, стремясь к поджидающей их шхуне. Спустя минуту раздался оглушительный взрыв — и разломанный на две половинки бриг пошел на дно.

Льнани, порядком ослабевшая после волшебства, повернулась к капитану, чтобы задать наконец мучавший её все нарастающей мигренью вопрос. И увидела в руках у него шкатулку.

Глаза волшебницы широко раскрылись. В ноздри, сбивая с ног, ударил ощутимый лишь для нее одной запах гнилого тропического дождя, в ушах зазвенело от звука падающей с неба воды.

На мгновение волшебница застыла, отказываясь верить. А затем метнулась вперед.

— Идиот! — Льнани отвесила ошеломленному капитану звонкую пощечину. — Вы хоть знаете, что там такое?!

Ван Шайрх, автоматически поймавший запястье напавшей на него фурии и теперь удерживавший шипящую, точно змея, волшебницу на расстоянии вытянутой руки, мог только ошеломленно открывать и закрывать рот. Льнани, как-то вывернувшись из его хватки, цапнула шкатулку. Не обращая внимания на то, что раскаленный металл обжигает её ладони, сжала проклятую вещицу, положила её на палубу и навалилась сверху коленом, со всей силы прижимая крышку. Свободной рукой нашарила прицепленное к поясу длинное ожерелье, обмотала шкатулку несколько раз, стягивая концы. Почти тут же тёмные жемчужины начали светиться мрачным, чёрным светом.

— Вы имеете хоть малейшее представление, ЧТО вы принесли к себе на корабль, капитан?!

Волшебница смотрела на него снизу вверх, всем своим весом навалившись на шкатулку и тряся в воздухе обожженными пальцами.

Команда ошеломленно молчала.

Ван Шайрх ответил лишь коротким:

— Нет.

— Оаш! Дикий дождевой демон! И сдерживающее его заклинание с минуты на минуту прекратит действовать!

Дружный вздох. Гулли качнулся на каблуках, непроизвольно отшатываясь назад. Его руки помимо воли отшвырнули камзол, в который была завернута шкатулка.

— Но дождевики могут быть только там, где есть колдуны с Охоры!

— Потому высшие иерархи Охоры — единственные, кто способен управлять этими тварями! А поскольку на «Хапуге» такого колдуна нет, то, как только демон выберется на свободу, он тут же набросится на тех, кто окажется поблизости. То есть на нас!

Ван Гулли отступил ещё на шаг. Потом качнулся вперед, в бешенстве сжав зубы.

— Юций…

Так просто, что даже смешно. Корабль с охорским демоном, на борту атакует утугский бриг, перевозящий золото. Разумеется, утугцы тут же решают, что «союзники» их предали, и в праведном гневе обрушиваются на мерзких колдунов. Охорцы в свою очередь вряд ли стерпят подобное оскорбление. И неизбежная после этого свара будет на руку только губернатору Агильо. Который, в добавление ко всему, ещё и сохранит положенную по годовому контракту плату наемников.

— Блестящий план, Юций. А я все это время считай тебя полным идиотом. — Капитан хищно оскалился. — Вы сможете сдержать эту тварь, Льнани?

— Какое-то время, — сквозь зубы ответила прочно угнездившаяся на крышке шкатулки волшебница, — но лучше найдите какую-нибудь бездонную пропасть, куда её можно сбросить, и побыстрее!

Ван Шайрх отвернулся, выкрикивая приказы. Широкими шагами пересек палубу.

— Чуга, поднимай все паруса! Если мат успел послать предупреждение на корабли конвоя, у нас может появиться нежелательная компания! Хватит дрожать, ребята! И не таких демонов видели! За работу, иначе эскадра утугцев превратит нашу малышку в дырявый сыр!

Это подействовало и хоть как-то привело испуганную команду в чувство.

«Хапуга» грациозно развернулся, устремляясь прочь от места гибели утугского брига, обогнул окруженные белой пеной набегающих волн скалы… и вылетел прямо навстречу спешащим на всех парусах трем утугским кораблям.

«Маг успел», — сделал вывод капитан, одним прыжком взлетая на мостик.

— Право руля! Право руля, канальи! Уходим! Рулевой отчаянно заработал штурвалом. Паруса резко хлопнули.

Нос первого из атакующих кораблей окутало дымом, и над мачтами «Хапуги» смертоносным свистом пронеслись два ядра. Пиратская шхуна многоопытно развернулась под обстрелом и устремилась в сторону открытого моря.

Еще одно ядро пролетело над палубой «Хапуги», снеся одну из рей.

«А вот мы не успеем, — с отстраненным спокойствием подумал Baн Шайрх. — Юций, ты мелкий предатель, слишком ядовитый, чтобы на тебя польстились даже пьяные акулы!»

Значит, провинившиеся вассалы получали ритуальные желтые шнуры, на которых они должны были повеситься в знак признания власти своего господина?! Гадюка наверняка наслаждался иронией своего плана, этой барской небрежностью, с которой он посылал экипаж «Хапуги» на верную смерть. Маленькие ящички, несущие в себе смерть. Хм…

Ядро продырявило один из парусов на фок-мачте. ещё одно ушло в сторону и взволновало море.

— Пли! — послышался голос Тома, и две кормовые пушки «Хапуги» ответили преследователям.

Этот залп морские маги утугцев прозевали, но вряд ли их растерянность продлится долго. «Если у вас одна проблема, её придется решать. Если у вас две проблемы, почему бы не позволить им решить друг друга?»

Как ему сейчас не хватало ван Доги!

— Мастер Чуга, уводите корабль!

Гулли кубарем скатился с мостика, метнулся к отчаянно чертящей что-то вокруг себя и шкатулки волшебнице.

— Льнани, вы сможете взять под контроль демона?

— Я не из охорской школы, капитан. — Она огорченно покачала головой. — Мне не справиться с этой тварью, пока она так голодна.

— А что, если мы отправим её подкормиться? — Он ткнул пальцем в сторону преследующих их утугцев.

Волшебница остолбенела. Посмотрела на капитана. На корабли противника. Вновь на капитана. Попыталась что-то произнести, но только беспомощно пошевелила губами. Черные глаза остекленели, как будто тёмная была не здесь и не сейчас.

Ядро ударило в корму, и шхуна вздрогнула.

Наконец Льнани подняла голову, и во взгляде её чёрных глаз было что-то страшное.

— Мне нужна человеческая жертва. Прямо сейчас. — Голос волшебницы звучал обыденно и сухо.

Ван Шайрху показалось, что он ослышался. Затем он проследил за взглядом тёмной, смотревшей прямо на дверь его каюты.

— Нет! — Он пролаял это короткое слово, будто пытаясь ударить им глупую бабу, вздумавшую предложить такое. — Даже не смейте…

— Я могу заставить демона избавить нас от преследователей! Или же преследователи полюбуются, как демон будет избавляться от нас. А то и просто отправят нас на дно вместе с демоном. Думаете, мне самой приятно делать ЭТО? Выбор за вами, капитан.

В этот момент шкатулка рванулась, подпрыгнула, точно ретивая лошадь, едва не сбросив вцепившуюся в нее волшебницу. На мгновение ван Шайрх уловил резкий запах сырости и гнили.

— Выбирайте скорее!

Гулли сжал кулаки. Он плавал с Сальваром ван Догой долгих десять лет. Он доверял ему, как, наверное, никому из своей команды. Он считал его другом.

Но Сальвара уже не спасти. А на «Хапуге» оставалось ещё несколько десятков душ, каждая из которых находилась под его, Гулли ван Шайрха, ответственностью.

— Мне нужна только жизнь, — тихо, понимающе произнесла Льнани. — Не душа, не… что-то еще. Только жизнь.

Ван Шайрх резко кивнул в сторону своей каюты, и, развернувшись на каблуках, тяжелыми, злыми шагами пошел обратно на мостик.

Льнани коленом уперлась в шкатулку, не рискуя ослабить давление, постаралась затянуть охватывающее ящик, пылающее чёрным ожерелье. Неожиданно сильная рука легла поверх её ладони, помогая.

Бельфлер уже успел принять привычный ей человеческий облик, переодеться и, кажется, даже надушиться. Фруан молча помог волшебнице подняться на ноги, поддерживая её за локоть, проводил до капитанской каюты.

— Не вовремя мы отпустили пленников. Гнойник, выйди. Лекарь без всяких вопросов оставил умирающего и вышел.

Фруан закрыл за ним дверь.

— Что мне делать, госпожа Льнани? — Бельфлер протянул ей сверток, в котором волшебница без всякого удивления узнала свой собственный мешок.

— Очистите место на полу. Мне понадобится открытое пламя — свеча, лампа, что-нибудь. И сажа или пепел.

— Подойдет? — Фруан взял со стола погасшую трубку капитала и выбил из нее табачный пепел.

— Вполне. Вы знаете медитационные литании?

— Да.

— Тогда начинайте речитатив защиты. И не мешайте мне!

Она дунула на пепел, заставляя тонкое чёрное облачко взвиться в воздух, осесть на мебели, на их одежде и лицах. Извлекла из своего мешка тонкий белый стержень, уверенными, быстрыми движениями набросала на полу треугольник. На этот раз никаких сложных знаков, ничего причудливого. Линии на тёмных досках тут же начали светиться зеленоватым, нездоровым цветом.

Повинуясь жесту тёмной, Бельфлер осторожно поднял с койки бессильное тело ван Доги и положил его на пол, так, чтобы плечи первого помощника накрыли треугольник. Льнани сняла с запястья один из браслетов и надела его на руку жертвы. Затем извлекла откуда-то чёрный грифель и нарисовала на лбу у бесчувственного моряка знак Нис. Раненый застонал, и она коснулась пальцами его шеи, отправляя ван Догу в глубокое, похожее на сон беспамятство.

Бельфлер отломал от одного из стульев деревянную щепку, зажег с одного конца и протянул волшебнице. Льнани приняла импровизированную лучину, отодвинулась от шкатулки, которую до этого коленом прижимала к полу. Открытым пламенем описала круг над подпрыгивающим в раскаленном нетерпении ящиком. Затем резкими, быстрыми жестами очертила ещё какой-то знак, заставивший демона на мгновение замолкнуть, а затем взвыть так, что этот крик услышали все находящиеся на корабле.

Ее лоб покрылся капельками пота, руки дрожали. Слишком много волшебства, слишком много силы — и слишком мало времени у нее было на отдых. Глубока вздохнув, Льнани протянула руку с оставшимся браслетом над телом ван Доги. И кивнула Бельфлеру, сжимавшему в руке кривой нож.

Фруан перерезал горло жертвы быстрым, умелым движением. Кровь хлынула на пол, на одежду, на их совесть. Браслет, надетый на руку моряка, вспыхнул обжигающим холодом. Точно так же, как и парный ему, украшавший запястье Льнани. Волшебница рухнула на тело принесенного в жертву человека, почти потеряв сознание от истощения.

Шкатулка наконец перестала подпрыгивать и пытаться сбросить хрупкие оковы ожерелья.

Бельфлер вложил все ещё горячий ящичек в руки магички и почти вынес утомленную женщину на палубу.

«Хапуга», несмотря на свои великолепные скоростные качества, проигрывал гонку. И проигрывал пушечную дуэль. Паруса были уже порядком повреждены.

Льнани что есть сил вцепилась в руку фруана, выпрямилась, пытаясь устоять на ногах. её мутило. Хотелось спать. Хотелось послать все в Черные пески, свернуться в клубок и будь что будет. Бельфлер неожиданно грубым жестом сжал мочку её уха. Повернул. Резкая боль привела Льнани в чувство и прогнала подступающее забытье. Неловким, судорожным движением она сорвала ожерелье, заставив пылающие тёмнотой чёрные жемчужины рассыпаться по палубе. Рукой, на которой сиял испускающий волны запредельного холода браслет, указала на преследовавшие их корабли. И, сломав печать, открыла шкатулку.

Капитан, боцман и рулевой отшатнулись. Кто-то из пиратов неожиданно громко стал молиться духам моря. Рядом с распахнутым ящичком остались стоять лишь шатающаяся от усталости Льнани да невозмутимый и цинично улыбающийся Бельфлер. Фруана не мог смутить даже дождевой демон.

Не было ни громов, ни молний. Не было ничего, кроме ужасающе резкого, бьющего в ноздри запаха гнили тропического дождя.

Льнани видела то, что не могли увидеть обычные люди. Из шкатулки лениво и небрежно выползал дождевой демон — жгуты фиолетовых дождевых, вихрей, сплетенные в причудливую безголовую фигуру, чьи очертания дрожали и расплывались. Демон взвился в воздух и полетел к указанной волшебницей цели.

Идущий первым и самозабвенно палящий из носовых пушек фрегат утугцев неожиданно накренился и рухнул в воду левым бортом.

Кто-то из наемников изумленно ахнул.

— Рано ахаете. — Льнани оскалила зубы в зловещей улыбке. Все только начинается.

Дальнейшее зрелище навсегда засело в голове ван Шайрха.

Чья-то невидимая сильная рука, словно пушинку, подбросила тридцатипушечный фрегат в воздух. Высоко. В наивысшей точке полета пузатый корабельный корпус внезапно лопнул, словно от внутреннего взрыва, и в море стали падать обломки. Только обломки. Ни один из вопящих и летящих вниз людей из команды фрегата до воды не долетел. Казалось, что кто-то попросту открыл пасть и заглотил несчастных. Впрочем, так оно и было. Дождевой демон оказался зверски голодным.

Небо налилось сиреневой темнотой — мгновенно, без предупреждения, без всякого перехода. Море вздыбилось, выбрасывая вверх тонкие веретена тайфунов. Тугие плети гнилого дождя ударили по второму кораблю, расчленяя его на ровные, будто разрубленные гигантскими мечами части.

Третий утугец попытался уйти. Корабельный маг даже выбросил что-то напоминающее щит в попытке защитить судно от надвигающегося ужаса. Но море вздыбилось под днищем, взбухло гигантским пузырем, и огромный фрегат в какие-то секунды оказался втянут в распахнувшуюся под ним голодную бездну. Команда «Хапуги» застыла, не в силах осмыслить стремительность и абсолютную жестокость произошедшего. Не в силах не думать о том, что их очередь может оказаться следующей.

Волшебница развернула руку, охваченную костяным браслетом, ладонью вниз и сжала кулак. Содрогнулась, всем телом ощутив гневный, но сытый и оттого ленивый рык дождевого демона. Да, теперь эту тварь действительно можно было взять под контроль, как-то связать…

Льнани взяла у Бельфлера окровавленный нож, опустилась на колени и что есть сил всадила клинок в палубные доски. Пока нож находится в них, демон связан. До поры до времени. Она облегченно вздохнула. Похоже, получилось. Слабость была ужасная. В горле противно першило.

Еще минуту на палубе царила гробовая тишина. А потом паруса содрогнулись от клича пиратов, не столько знаменующего их победу, сколько выплескивающего истеричное напряжение последних минут. Волшебница закрыла глаза.

— Месье Бельфлер. Не будете ли вы так любезны принести мне выпить?

— Воды? — галантно предложил фруан.

— Лучше рома. Пожалуйста.

Офицер понимающе хмыкнул и взял у кого-то из пиратов поспешно протянутую бутыль. Выдернул зубами пробку (даже это у фруана вышло изящно) и передал напиток волшебнице. Та благодарно кивнула и надолго приложилась к бутылке. Ром был ей противен, но в данном случае волшебнице было на это плевать.

— Госпожа Льнани, — Гулли ван Шайрх неловко переминался с ноги на ногу возле нее. — Понимаю, что сейчас неподходящее время…

— Продолжайте, капитан.

— …не хотели бы вы заключить постоянный контракт?

Она застыла. Посмотрела в глаза шкипера. И увидела в них призрак ван Доги, который, похоже, будет теперь вечным и молчаливым спутником для них обоих. Выдохнула, начиная понимать.

Много нелицеприятного можно было сказать о Гулли ван Шайрхе. Но когда капитан «Хапуги» принимал решение, не в его правилах было врать самому себе и прятаться за спинами других. Первый помощник был принесен в жертву по его, ван Шайрха, молчаливому приказу. И шкипер не позволял себе винить в этом ни исполнившую ритуал магичку, ни даже её проклятую силу.

И это было настолько необычно, что несколько мгновений Льнани боролась с изумлением. После всего происшедшего любой нормальный человек попытался бы избавиться от тёмной и её угрожающего искусства.

По привычке она попыталась уклониться:

— Я не морской маг.

— Думаю, вы нам вполне подойдете, — хмыкнул Бельфлер.

— Ага! — жизнерадостно кивнул Том. — Я же гофорил, что баба на корабле — это к удаче!

Не только ненормальный капитан. ещё и ненормальная команда. Определенно.

— Я подумаю над вашим предложением, капитан, — неуверенно улыбнулась волшебница. — Но сейчас следует заняться более важными делами. Демон насытился, но долго заклятие его сдерживать не сможет. Следует вновь упрятать эту тварь в какое-то вместилище. У вас найдется сундук?

— Думаю, у меня найдется кое-что получше. — Гулли ван Шайрх неожиданно мстительно улыбнулся. — Месье Бельфлер. У вас вроде был желтый шелковый платок? Не пожертвуете на благое дело?

— Конечно, мой капитан, — ухмыльнулся фруан, явно оценив идею шкипера. — Я всегда жертвую на благие дела.

Месть — это блюдо, требующее эстетического оформления. В этот момент, глядя на хищную, холодную улыбку абордажного офицера, Гулли ван Шайрх ощутил редкий для него миг счастья.

— Капитан! — Радостный вопль Уя разнесся по палубе. — Капитан! Я нашел Милорда Кугеля! Он, оказывается, за борт не свалился! Он вон, на бушприте спрятался!

Команда «Хапуги» ответила дружным ревом и улюлюканьем, приветствуя пропавший было во время абордажа талисман. А Гулли ван Шайрх выругался с изобретательностью и чувством, которые в нем не смогли бы разбудить и дюжина дождевых демонов.

— Корабельный тигр, — услышала Льнани его сосредоточенное бормотание. — Этой лоханке определенно требуется корабельный тигр. Срочно!


Стук в дверь виллы губернатора Юция раздался поздним вечером. Недовольный дворецкий открыл дверь, недоумевая, кто мог прийти в столь поздний час. На пороге стоял богато одетый, опирающийся на дорогую трость господин, будто сошедший с картины придворного живописца. Темные кудри, изящные кисти, элегантный камзол, который, несмотря на сравнительную строгость, выглядел так, будто стоил дороже всего губернаторского гардероба. И тонкая, покровительственно-высокомерная улыбка, кривящая губы. Дворецкий почувствовал, как его спина сама собой сгибается в подобострастном поклоне.

— Вы к губернатору, милорд?

— Да. — Неизвестный едва заметно кивнул.

— Губернатор уехал на бал. Быть может, вам стоит зайти завтра… господин?…

— Вряд ли у меня это получится, — произнес незнакомец, игнорируя вопрос дворецкого. — Впрочем, не важно. Передайте ему этот подарок от старого друга и поклонника политического таланта губернатора.

Человек протянул дворецкому айскую шкатулку, перетянутую желтым шелковым платком, и, небрежно кивнув, растворился в душной тропической ночи. Дворецкий, примерно представлявший цену такого подарка, поспешил отнести резной ящичек в кабинет губернатора. Ставя древнее сокровище на стол хозяина, он недоуменно посмотрел на свои руки.

Крышка шкатулки была едва теплой.

Анастасия Парфенова СОВЁНОК

БУМ!

В день, когда Завоеватель взял штурмом город, профессор Фина ди Минервэ проснулась рано. Что в принципе вполне понятно, поскольку штурм великий полководец начал с артиллерийской подготовки. Когда вокруг падают начиненные взрывной магией глыбы, спать затруднительно.

Впрочем, едва открыв глаза, Фина тут же забыла и о разбудившем её грохоте, и о содрогающихся стенах. О Завоевателе вместе с его армией ей забывать не пришлось, поскольку их существование и без того едва ли отпечаталось в её разуме. Такие мелочи, как великие генералы и их планы, не заслуживали внимания. По крайней мере не тогда, когда на столике у кровати Фину ожидало совершенно потрясающее собрание старинных оркских легенд, записанное со слов самого Туго Тяжелая Лапа! С комментариями! Приложениями! И — o-ooo! — ни разу ещё не читанное!

Вспомнив о столь восхитительном даре судьбы, Фина села на кровати, беспомощно мигая почти слепыми глазами, и начала ежеутреннюю процедуру поиска очков. Увы, даже легендарное эльфийское зрение не выдержало двух веков издевательств, которым подвергла его ценительница головоломных мелких шрифтов и полутёмных библиотечных помещений. Через две минуты беспорядочных метаний, одного опрокинутого стакана и одной перевернутой вазы очки все-таки были найдены и водружены на нос. После этого с хищным уханьем, которое издает сова, настигая наконец увертливую мышь, Фина ди Минервэ вцепилась в вожделенную книгу.

БУМ!

Стены содрогнулись от очередного удара.

Не отрывая взгляда от страницы, она направилась в ванную. Два столетия опыта, а также знакомство с расположением комнат в собственных апартаментах позволили добраться до нужного места, не сталкиваясь с углами и стенами. Ну, почти. Однако пары новообретенных синяков было явно недостаточно, чтобы отвлечь госпожу профессора от чтения.

Утренний туалет всегда вызывал некоторые затруднения практического плана. Зубы прекрасно можно было чистить одной рукой, в то время как вторая удерживала бы перед глазами книгу. Но вот когда дело доходило до умывания… После пятнадцати минут переминания с ноги на ногу в тесном пространстве ванной комнаты профессор дочитала до конца первую главу и со вздохом сожаления отложила книгу и очки. Впрочем, только на те несколько секунд, которые понадобились, чтобы молниеносно плеснуть в лицо холодной водой и тут же вернуться к чтению. Такой мелочью, как взгляд в зеркало, Фина традиционно пренебрегла.

БУМ!

Лампа угрожающе зашаталась, но так как свет продолжал падать на страницы, госпожа профессор не обратила на это никакого внимания.

Следующей в повестке дня следовала кухня. Тут процедура была отработана до мелочей. Книгу Фина осторожно водрузила на стол и прижала страницы первым, что попалось под руку (мышеловкой и вилкой). Затем, не отрывая взгляда от захватывающего повествования, отошла на несколько шагов, чтобы заклинанием зажечь огонь, поставить на него котелок с водой и достать из шкафчика очередную плитку шоколада. Через две минуты завтрак был готов: чай и сладкое. Фина искренне гордилась тем, что управляется и с домом, и с кухней сама, без помощи слуг. Правда, дом её был неимоверно захламлен и не утопал в пыли только благодаря встроенным в стены заклинаниям. А пища… Ну, сласти вкусны, съедобны, не портятся, не вынуждают часами стоять у плиты, и, самое важное, их можно поглощать, не отрываясь от книги. Оставался, правда, ещё вопрос калорийности. После двух веков подобной диеты госпожа ди Минервэ представляла собой нечто уникальное: единственная в мире полуэльфийка, страдающая избыточным весом. Она была твердо уверена, что дело в плохой наследственности по отцовской линии.

Скользя взглядом по строчкам, госпожа профессор съела объемную плитку шоколада с орехами, запив его тремя стаканами горького травяного чая.

БУМ!!!

Близкое попадание. С потолка что-то посыпалось. Фина поморщилась, аккуратно стряхнув упавшую на страницы пыль. И, не глядя, отхлебнула из кружки, в которой растворялся приличный кусок штукатурки. Вкуса она не почувствовала.

Одевание. Сложный процесс. Профессор ди Минервэ одевалась на ощупь, извиваясь всем телом, но при этом взгляд её был зафиксирован на полке, где стояла раскрытая книга. Одежда мешала и все время оказывалась на пути познания: просторную робу, в которую должен был быть облачен маг воздуха, нацепить не просто, даже обращая внимание на то, что ты делаешь. Наконец кое-как задрапировавшись, госпожа профессор прижала подбородком ткань и извлекла булавки. Одну, украшенную изображением совы, она привычно закрепила около плеча. Второй, на которой была изображена свернувшаяся в клубок змея, требовалось сколоть складки возле горла. И тут подошло время переворачивать страницу…

Как ей удалось не заколоть себя в это или в любое другое утро, навсегда останется тайной за семью печатями. Наверное, в мире, на который давно махнули руками боги, ещё осталось место для маленьких чудес. В любом случае госпожа профессор оказалась одета.

В некотором роде.

Следующими в списке трудностей значились чулки и обувь.

Тут требовалось либо наклониться, упустив из вида книгу, либо, балансировать на одной ноге, пытаясь при этом нацепить что-нибудь на вторую. Удивительно, но, проделывая подобные упражнения дважды в день в течение многих лет, Фине удалось развить неплохое чувство равновесия. По крайней мере, когда неподалеку шмякнулось сотрясающее землю заклинание и пол под госпожой ди Минервэ зашатался, она даже не покачнулась.

Перед выходом из дома госпожа профессор дочитала вторую главу и все-таки (с большой неохотой и весьма ненадолго) оторвала взгляд от книги, чтобы посмотреть в зеркало.

Даже студенты-полуорки после недельного запоя не позволяли себе появляться на лекциях в таком виде, в каком расхаживала обычно мастер воздуха, автор бесчисленных дисcepтаций и лауреат бесчисленных магических премий госпожа дй Минервэ.

Роста Фина была невысокого, что в сочетании с излишним весом эффект создавало просто сногсшибательный. Из этой примечательной фигуры, задрапированной в метры чёрной ткани, торчали в разные стороны две острые булавки (Фина закалывала их, чтобы не дать своей робе упасть в самый неподходящий момент, а не затем, чтобы достичь какого-то эстетического эффекта). Лицо госпожи ди Минервэ состояло, казалось, из одних огромных очков, которые многократно увеличивали светло-карие глаза, смотрящие почему-то всегда или вглубь себя, или в книгу, но уж никак не на собеседника. Волосы её были непримечательного каштанового цвета и умели не лезть в глаза и не мешать чтению, а потому давным-давно забыли, что такое ножницы, да и с расческой были знакомы постольку-поскольку. Будь Фина склонна замечать подобные мелочи, она, скорее всего, при взгляде на собственную голову привела бы аналогию с всклоченной шваброй. Какие аналогии могли придумать все остальные обитатели этого мира, её не интересовало ни в малейшей степени.

В целом Фина ди Минервэ удивительно напоминала маленького, взъерошенного, вечно удивленного совёнка. И прозвище это прилипло к ней сразу и навсегда.

Итак, в день, когда Завоеватель взял штурмом великий город, профессор Совёнок вышла из дому. Разумеется, на ходу она читала. Разумеется, все остальное, помимо событий, разворачивающихся на страницах, едва ли регистрировалось её сознанием.

За долгие годы Фина освоила искусство передвижения-уткнувшись-носом-в-книгу в совершенстве. Какое-то шестое чувство, не имеющее ничего общего с обычным ясновидением, подсказывало её телу, как двигаться по знакомому маршруту, где затормозить, а где повернуть. Она никогда не сталкивалась с прохожими, умудряясь в последний момент сманеврировать и обойти любое препятствие или в крайнем случае передвинуть его куда-нибудь подальше (например, за северный предел), причем делала это совершенно машинально и позже часто не могла вспомнить, куда именно портировала очередного бедолагу.

Она никогда не попадала под телеги или другой транспорт, но тут была своя хитрая методика. Ощущая присутствие оживленного уличного движения, Фина находила какого-нибудь прохожего, двигавшегося в том же направлении, и пристраивалась рядом, телом ощущая все его движения и автоматически их повторяя. Такой способ иногда заводил её не в тот район, но ещё ни разу не дал попасть под колеса.

На случаи, когда ей под ноги попадался какой-нибудь колодец, или стена, или банда грабителей, у нее всегда оставалось звание мастера магии и связанные с этим навыки. Город уже лишился таким вот образом многих колодцев. И стен. И грабителей.

Совёнок была довольно известной личностью в своем городе.

В некотором роде.

Сегодняшний день, на взгляд госпожи профессора, ничем не отличался от любого другого. Огромный валун упал откуда-то с неба и врезался в мостовую в нескольких шагах от Совёнка, заставив её чуть подпрыгнуть на месте, но никак иначе не повлияв на траекторию движения.

Прямо, прямо. Потом направо.

Район города, расположенный неподалеку от Академии, был необычайно красив, особенно по утрам. Плавные изгибы улиц, тихий плеск фонтанов, прохладная зелень висячих садов, спускавшихся с крыш. Фина никогда не замечала этой красоты. Не заметила она и того, что сегодня красота казалась довольно потрепанной.

Прямо перед ней свалился огромный огненный шар; совершенно варварское, но в то же время действенное заклинание, тут же поджегшее несколько близлежащих домов (вместе с висячими садами и обитателями). Совёнок поступила так, же, как поступала с колодцами, стенами и грабителями. Где-то за стенами города маги нападающей армии удивленно забегали, вдруг обнаружив, что стихия огня почему-то перестала откликаться на заклинания. Совсем. Завоеватель пообещал про себя разобраться с ректором Академии, который гарантировал ему магический нейтралитет своих подчиненных, и отдал приказ о всеобщем штурме. А сам с личной гвардией бросился к подземному ходу.

Фина перевернула страницу.

Идти сегодня было сложно, под ноги то и дело попадались какие-то камни, один раз она чуть было не растянулась на дороге, поскользнувшись на чем-то мокром. И пахло как-то странно…

Совёнок вдруг остановилась, нахмурившись и пристально глядя на страницу. В разделе «Комментарии» оркский лингвист Л'рн писал:

«В целом объяснение тех давних событий через вмешательство божеств, на которое намекает данная легенда, кажется по меньшей мере маловероятным. Место действия при всех вариантах развития событий локализовано предельно четко: Лаэссэ. Общеизвестно, что после подписания Великого Договора ни одна сила божественного происхождения не позволила бы себе прямое воздействие на события в границах великого города. Для богов, как и для многих других существ, Лаэссэ был и остается „вещью-в-себе“, нейтральной территорией, к которой не применимы обычные законы бытия».

Фина задумчиво прикусила губу. Дальше шло:

«Многие считают, что из-за этого боги в гневе покинули Лаэссэ, не желая иметь ничего общего с миром, где их сила ограничена. Мне подобные выводы представляются по меньшей мере поспешными. Более логичным, было бы, начни божественные создания использовать великий город как идеальное место для ссылки себе подобных. Или, быть может, как место отдыха от собственной божественной сути. Курорт, куда стекаются уставшие от собственного всемогущества удивительные существа всех времен всех миров».

Совёнок перечитала этот абзац. Потом ещё раз. Затем совершила беспрецедентный поступок, закрыв книгу и засунув её под мышку. После сосредоточенных поисков ей удалось извлечь из сумки блокнот с огрызком карандаша. Последняя запись гласила: «Купить мыло!!!» Запись была недельной давности, а на балахоне госпожи профессора все красовалось большое пятно, впрочем, почти не заметное на тёмном фоне. Вздохнув, Фина подчеркнула слово «мыло». И чуть ниже дописала: «Поговорить с Л'рном. Возможно, принять меры». Затем она пролистала последние записи, узнав, что опять забыла купить носки, починить крышу, проверить курсовые работы и — срочно! важно! — заплатить за квартиру. Снова вздохнула, испытывая глубокую меланхолию, при мысли о толщине своего кошелька. Убрала блокнот. Достала книгу; И отправилась дальше.

Завоеватель смерил прищуренными глазами взмывающие к облакам высокие стены. Непробиваемы. Повернулся, заслышав рядом с собой тихие, властные, о, столь властные шаги.

Их было трое. Двое мужчин, высоких, тонких, прекрасных, от горла до кончиков пальцев затянутых в элегантные и строгие одежды. Женщина, от красоты которой хотелось склонить голову и плакать. Утренний свет ласкал их кожу, разбиваясь на тысячи радуг и омывая их тела перламутровым заревом.

Поклон Завоевателя был глубок ровно настолько, насколько этого требовали правила этикета. Ну, быть может, чуть ниже положенного. Сияющее трио предпочло этого не заметить.

— Интересно, — сказал один из ясных, в свою очередь разглядывая опоясывающую город стену. — Крайне необычная структура. Теперь понятно, почему считается, что так называемым высшим силам нет доступа в это место.

— Как это было сделано? — задумчиво спросила женщина.

— Какая разница? Исключения лишь подтверждают правила, — пожал плечами её спутник. И поднял руку. И, поймав утвердительный кивок Завоевателя, небрежным движением ладони переместил и самого великого воина, и его гвардию в кольцо неприступных стен.

После короткой и яростной схватки Завоеватель сумел открыть изнутри восточные ворота. Атакующие ворвались в город, защитники отчаянно сопротивлялись. Гениальный полководец прикинул, что больше чем на пятнадцать минут этого сопротивления не хватит, разослал в нескольких направлениях ударные отряды, а сам, послав вперед верных гвардейцев, направился, к Академии.

Фина ди Минервэ перешла небольшой мостик и свернула на улицу, которая должна была вывести её к главной площади перед Академией.

Траектории движения Завоевателя и Совёнка стремительно сближались. Мойры, властительницы судеб, затаили дыхание.

Смутное ощущение, в основе которого лежали два столетия опыта, подсказывало Фине, что на этом отрезке пути следует быть осторожнее, поскольку движение тут всегда сумасшедшее и можно в два счета угодить под колеса. Сейчас, правда, никакого движения на улице не было. Если осмотреться, то на улице не было вообще никого, но Фина была слишком поглощена очередной легендой, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Повинуясь многолетней привычке, она остановилась под аркой, неторопливо перелистывая страницы и ожидая, пока внутреннее чувство подскажет ей, что мимо проходит кто-то движущийся в нужном направлении.

И, разумеется, дождалась.

Неясная тень мелькнула на периферии зрения, и Совёнок послушно пристроилась в хвосте стремительно шагавшей по улицы фигуры. Ноги привычно несли её вслед за ничего не подозревающим провожатым. А оркский герой подхватил дубинку из костей мамонта (здесь прослеживались очевидные гоблинские влияния, что бы там ни думал профессор Биор) и отправился убивать негодяев эльфов.

Когда Завоеватель вышел на площадь перед знаменитой Академией, его встретили ошарашенные взгляды уже окопавшихся там гвардейцев. В первый момент великий воин не понял, почему подчиненные смотрят на него так странно. Но потом молодой генерал догадался обернуться.

И увидел, что в полуметре от него стоит, уткнувшись носом в книгу, маленькая толстенькая эльфийка в надетой задом наперед мантии мага и в огромных очках.

— Это ещё что такое? — спросил Завоеватель.

Вопрос его был полностью проигнорирован.

Оркский герой, размахивая дубинкой и распевая боевую песню, обрушился на поселение вероломных эльфов, и…

Что-то мешало Фине. Какой-то отвлекающий фактор… Совёнок удивленно мигнула и подняла глаза от книги.

— Кто такая? — громко и явно не в первый раз проорал стоящий перед ней закованный в доспехи гигант.

Надо сказать, что профессор Фина ди Минервэ испытывала трудности с общением. Серьезные. Для начала она совершенно не умела слушать. Кроме того, существовало не так много тем, которые Фине было интересно обсуждать. Пустые же разговоры и светские беседы госпожа профессор не переваривала и, стоило только кому-нибудь их начать, тут же утыкалась носом в очередную книгу. Однако даже на те темы, которые её интересовали, Фина говорить не умела. У нее была не очень хорошая дикция, а когда разговор касался чего-то, что её волновало, госпожа ди Минервэ начинала тараторить, захлебывалась словами и перепрыгивала с одного на другое. Но самое главное, течение мысли Совёнка было столь прихотливо и следовало в таких странных направлениях, что любой собеседник уже после первых её фраз укреплялся во мнении, что кто-то из них двоих сошёл с ума. И если этим кем-то не может быть сам собеседник, то…

Бесчисленные поколения студентов Академии, вынужденные слушать её лекции и сдавать ей экзамены, ненавидели профессора ди Минервэ страстно и искренне. За долгие годы окружающим удалось выработать способы любыми правдами и неправдами избегать прямого общения с Совёнком. Обычно ответы на даже самые простые вопросы её просили дать в письменной форме. И, получали нечто оригинальное, снабженное ссылками на необходимую литературу, а также совершенно непонятное.

Увы, ничего этого Завоеватель не знал. И потому угрожающе навис над нелепой фигурой в тёмной мантии, почти готовый снести голову этому чуду в перьях.

Совёнок снова мигнула, пытаясь понять, чего от нее хотят. Этот тип с обнаженным мечом выглядел довольно устрашающе. Почти так же устрашающе, как чиновник из жилконторы, периодически являвшийся к ней за квартплатой. Почти. Совёнок пребывала в твердом убеждении, что при вечно романтичном состоянии её финансов никто и ничто не может быть страшнее того чиновника.

Пауза затягивалась, и госпожа ди Минервэ решила, что ей надо сказать что-нибудь, чтобы не показаться невежливой. Она сказала первое, что пришло на ум:

— Вы кто?

Великий воин задумчиво качнулся на каблуках, пытаясь осмыслить происходящее. Увы, происходящее осмыслению никак не поддавалось, а потому он решил прибегнуть к тактике, обычно не подводившей его в борьбе с собственной убийственной яростью.

— Я — тот, кто только что взял штурмом этот город, — с безупречной вежливостью ответил Завоеватель, позволив ироничным интонациям лишь слегка проглянуть в уверенном спокойствии своих слов.

— Чушь, — возмутилась Совёнок, — Лаэссэ нельзя взять штурмом. Великий город всегда сам по себе, вне всех остальных миров и их конфликтов. Это все знают.

Арбалетчики оккупационной армии, державшие её под прицелом, прищурились. За их спинами дымилась разбитая попаданием многочисленных снарядов площадь. Завоеватель потёр небритый подбородок и чуть сдвинул в сторону шлем, ощущая, что мозги начинают вновь работать после отупляюще-кровавой лихорадки последних дней.

— Я тоже сам по себе, — пожал он плечами. — Это тоже все знают.

Совёнок серьезно обдумала подобное заявление. Поудобнее перехватила книгу.

— Возможно, — признала она наконец вероятность подобной гипотезы. — Но людям, по сравнению с неживыми предметами, довольно трудно быть самими по себе и в тоже время позволять столь многому оказывать на себя влияние. Это требует определённого опыта. Вы пока слишком молоды.

— Понятно, — кивнул Завоеватель, которому аура мощи, исходящая от этого нелепого, всклоченного существа мешала махнуть рукой на происходящее. Искушение приказать арбалетчикам выстрелить стало почти непереносимым. Мелькнула даже мысль отправить сообщение ожидающим за городскими стенами ясным, но тут же была отброшена. — И когда же я смогу стать… как вы выразились?…

Совёнок снова мигнула и подошла к вопросу со всей серьёзностью. В конце концов, её не зря считали сильнейшей прорицательницей на факультете. Сейчас важно было облечь ответ в подобающе туманную, соответствующую всем требованиям традиции форму. Она глубоко вздохнула, и…

Игры богов не для разума смертных.
Судьбы ломаются. И остаются
Клочья души и осколки сознанья,
Ломкие кости испуганной птицы…
Юность разбита, но
Честь неизменна,
Если утрачено всё в жизни этой.
Новорожденный клинок —
Искупленье.
Едок вкус чести из чаши прощенья…

Глубокий, властный, четкий голос, эхом метавшийся по площади, совершенно не походил на обычное невнятное чириканье Совёнка. Даже полный профан в магии не мог не узнать истинного пророчества. Фина застенчиво улыбнулась. Кажется, ей удалось достичь нужной степени бессмысленности. Все как полагается.

— Из чего? — сохраняя самообладание, поинтересовался Завоеватель.

— Из правил! — обиделась госпожа профессор. Совсем как её студенты. Ни единого проблеска интеллекта! Пальцы Фины с тоской погладили книжный корешок. Как всегда при столкновении с непониманием, её охватило острое желание отвернуться и погрузиться в чтение.

Завоеватель потряс головой, пытаясь понять, как связать это заявление с её предыдущими словами. И с какой стороны, вообще подступиться к происходящему.

Пророчество было настоящим. И сила — тоже.

Ирония. Он будет придерживаться иронии.

— И что же все это значит?

— Лет через четыреста поймёте, — жизнерадостно пообещала профессор Совёнок. Тем самым тоном, который так хорошо знали её студенты и который заставлял их в панике разбегаться в поисках укрытия. Увы, Завоеватель не был столь хорошо знаком с уважаемой госпожой профессором и не успел среагировать вовремя. — Передай привет Многоцветной.

— Кому? — спросил он тихо, очень тихо. Уровень бредовости происходящего постепенно превышал границы его терпения.

— И все-таки ты пока слишком прост, чтобы стать настоящим исключением, — посетовала Совёнок. — А значит, не можешь взять штурмом этот город. Попробуй ещё раз. Через пару столетий.

С этими словами Фина ди Минервэ, профессор Лаэсской магической академии, сделала с великим генералом, всей его армией и его сияющими спутниками то, что до этого не раз проделывала с уличными грабителями, пьяными стражниками, фонарными столбами и прочими препятствиями, возникающими на её пути. Она их убрала.

В некотором роде.

* * *

Завоеватель выхватил оружие, загнанно оглядываясь и пытаясь понять, что произошло. Затем медленно его опустил, отказываясь выглядеть столь же ошарашенным, как застывшие рядом ясные князья.

Он был дома. Этого не может быть. Потому что не может быть никогда.

Та нелепая женщина, похожая на страдающую шизофренией сову, не могла перенести их сюда.

Божественная сила не может действовать в Лаэссэ. Это правило всем известно.

* * *

Афина Паллада, богиня мудрости и справедливой войны, мощная, страшная, совоокая богиня архаики и тайного знания, после судорожных поисков в недрах своей необъятной сумки извлекла на свет блокнот и карандаш. Задумалась. Нервный молодой человек. Но, пожалуй, не безнадежный. Записала: «Приглядеть за Сергарром». Потом ещё раз подчеркнула «Купить мыло!!!». Двумя чертами.

Совёнок убрала блокнот, раскрыла книгу и отправилась к воротам Академии через вдруг опустевшую площадь.

Елена Бычкова, Наталья Турчанинова

СНЕЖНЫЙ ТИГР

Мягкие хлопья снега, медленно кружась в свете уличных фонарей, падали на мостовую. Белые хлопья снега, похожие на бесшумных ночных бабочек… Этот снег всегда был желанным дополнением городского пейзажа и моего романтического настроения — время снежных садов и тихих вечеров…

Но сейчас все совсем не так. И нет ажурных снежинок, танцующих вокруг фонаря. Ничего нет. Даже неба не видно в этой безумной метели. Снег и ветер словно сошли с ума, соревнуясь в одном-единственном стремлении — свалить меня с ног, оглушить, ослепить, похоронить в белых сугробах…


Я продолжал идти вслепую.

Меня поддерживало только инстинктивное желание — удержаться на ногах. Если я упаду, то уже не смогу подняться… Я смертельно замерз, невыносимо устал, но бурану, сбросившему в пропасть мою палатку, нужно было завершить начатую работу, и он играл мной уже несколько часов. Сначала лишь несильно подталкивал в спину, бросал пригоршни колючего снега в лицо, потом заметался поземкой по бескрайним сугробам, взвыл сильнее, сбивая меня с ног… А дальше и эта игра надоела. Повалил снег сплошной стеной, и в глухой темноте я окончательно потерял дорогу. Рано или поздно у меня не хватит сил сделать ещё один шаг. Снова шевельнулась предательская мысль о сладком покое и мягкости этих сугробов. Нужно только закрыть глаза и позволить ветру бережно уложить себя в глубокую снежную постель. Ноги словно налиты свинцом, перчатки исчезли вместе с палаткой, и я уже давно не чувствую рук…

Снежные бабочки вокруг уличных фонарей…

Великое облегчение, почти блаженство снизошло на меня, когда я понял, наконец, что нет смысла бороться дальше, и сил тоже нет. Колени подкосились, и я упал, медленно-медленно, в глубокий снег, как в пуховую перину, чтобы уснуть. Где-то далеко гудел ветер, а перед моими глазами кружились ночные бабочки, и пыльца с их крыльев засыпала мое уставшее, замерзающее тело…


Я проснулся, мгновенно осознавая, где я и что со мной. Низкое угрожающее рычание все ещё клокотало в горле, а тело напряглось в прыжке, выбросившем меня из мира снов. И тут же рычание смолкло само собой, а шерсть, поднявшаяся было на загривке, опустилась. Солнечный луч, скользящий по полу пещеры, подобрался к самым лапам и лежал на земле голубоватой тонкой полосой. Было темно и тихо, только едва слышно шуршала сухая трава под моим телом.

Сон… Сон, который стал сниться слишком часто в последнее время. Напрягая и расслабляя все мышцы, я лениво потянулся, а потом неторопливо направился к выходу. За ночь снова замело вход, но снег с легкостью подался под лапами, и в глаза тут же ударил целый сноп утренних лучей. Трудно было удержаться от восторженного фырканья. Я затряс головой, сметая остатки пушистого снега с ушей, и выпрыгнул навстречу утру.

Отсюда, с узкого карниза, открывался головокружительный вид на заснеженный мир. Острые зубцы скал врезались в ослепительно голубое небо. Горы, снег и небо — это был мой мир и мой дом.

Осторожно ступая по узкой каменной тропинке, я стал спускаться. Ночью прошел буран, и отпечатки моих лап четко выделялись на свежем снегу. Прыгая с камня на камень, я, как обычно, путал следы, хотя особой необходимости в этом не было, — привычка.

Стало заметно теплее, и я замер на секунду, поймав в воздухе дорожку запахов из долины. Пахло карибу. Олени паслись совсем близко, вырывая из-под снега прошлогоднюю траву. Я задумчиво облизнулся, но тут ветер переменился, и новый запах опять неприятно удивил меня. Он чувствовался уже несколько дней, и то странно волновал, то приводил меня в ярость. Чуть горьковатый, резкий запах дыма.

Свернув с привычной тропинки, я направился в его сторону, и тут же по самый живот провалился в снег. Пришлось прыгать — зрелище, не придающее мне величия. Прыжок — приземление с высоко поднятой головой, чтобы не ткнуться носом в снег, и снова прыжок. Я порядком устал, пока выбрался на твердую землю, а снежная равнина позади оказалась взрытой, словно по ней проскакал десяток карибу.

Дым, по-прежнему, вел меня, и скоро я увидел маленькую, скрытую скалой площадку. На ней всё так же суетилась человеческая фигурка, рядом пушистые клубки на снегу — собаки, и ещё что-то тёмное и неподвижное, названия чего я не знал. А в центре лагеря источник дыма — огонь. Значит, ещё не ушли, и буран не испугал их.

Прижимаясь животом к снегу и стараясь держаться подветренной стороны, я подобрался поближе. Явственней запахло собаками, мокрой кожей, дымом и ещё чем-то таким, от чего я почувствовал необъяснимое волнение и тревогу. Самое лучшее, что сейчас можно сделать — уйти. Но любопытство пересилило страх. Я подобрался ещё ближе, зная, что белая шерсть отлично сливается со снегом. Теперь площадка была совсем рядом.

Собаки, не чувствуя меня, грызлись из-за места у костра. Человек в странной одежде (едва не подумал шкуре!) из меха сосредоточенно разбивал куски дерева. Я подполз ещё и увидел на снегу ужасный, отлично знакомый предмет — ружье. Издавая отвратительный запах металла, оно стояло, прислоненное к горстке дров. Я едва сдержал подкатывающее к горлу рычание, вспомнив острую боль, оглушительный гром и вспышку. Вспомнил, как позорно удирал, перепуганный до смерти, оставляя на снегу пятна крови. Как болела передняя лапа и как долго она заживала.

Человек вдруг выпрямился, и навстречу ему из палатки вышел второй. Он что-то сказал, и я навострил уши.

— Доброе утро, Стив.

— Доброе. Вы ещё не передумали идти в горы сегодня? Могут быть оползни.

— Нет, — беспечно отозвался второй, присаживаясь у костра. — Я все же хочу попробовать.

— Не понимаю я вас, Пол. Что вам в этих горах? Вы же не охотник.

Человек, названный Стивом, подвесил котелок, наполненный снегом, над костром и присел рядом с Полом. Тот спросил с улыбкой.

— А вы все ещё не оставили надежду поймать вашего тигра?

— А вы все ещё считаете это выдумкой? Я видел его собственными глазами, вот как вас — огромный зверь чисто белого цвета.

— С голубыми глазами? — рассмеялся Пол.

Стив с досадой пожал плечами и стал возиться с рюкзаком.

— Вот вы не верите, а сами слушали рассказы о том, как он обходит капканы и достает приманку. И ни разу не попался на отравленное мясо.

Теперь пожал плечами Пол.

— Это, скорее, местная легенда. Не спорю, очень красивая — о хозяине гор. В джунглях он был бы леопардом, в море — драконом. Здесь же — тигр, тем более белый.

— Ничего. Поверите, когда я принесу его шкуру.

«Надеюсь, не принесете», — пробормотал Пол так тихо, что слышал его только я.

— Кофе готов. Давайте завтракать.

Пока они ели, я быстро проверил одно свое потайное местечко, где зарыл недавно в снег кое-что. И, как оказалось, до моих запасов ещё никто не добрался.

Когда я вернулся, лагерь был пуст. Ни собак, ни людей. Что может быть лучше! Осторожно принюхиваясь к незнакомым и странно знакомым запахам, я ступил на утоптанную землю. Первым делом — рюкзак. Я уже давно испытывал к нему симпатию, уж очень соблазнительно от него пахло. Он был убран на каменный уступ, довольно высоко. Но, подпрыгнув пару раз, я подцепил его лапой и стащил вниз. Порвав веревки, засунул туда голову и ухватил первое попавшееся — большой кусок чего-то остро и приятно пахнущего, белого цвета, с дырочками, словно прогрызенными мышами. Вкус мне понравился. И в поисках чего-нибудь подобного, я опрокинул рюкзак на бок. Белого и дырчатого больше не оказалось, но зато нашлись какие-то чёрные зёрна — с сильным и горьким запахом и что-то мелкое, похожее на снежную крупу, очень сладкое. Зёрна я равнодушно просыпал, а крупу лизнул несколько раз. ещё было много твердых холодных предметов, пахнущих железом, кусок сухого мяса, и чрезвычайно интересная прозрачная штука, сужающаяся к одному концу. В ней булькала и переливалась янтарно-прозрачная жидкость. Я покатал это лапой, соображая, как добраться до жидкости, потом взял штуку в зубы и отнес к палатке, возле которой валялось несколько камней. Хорошенько примерившись, стукнул о камень узким концом, тот обломился, и жидкость потекла в снег. Она пахла странно, вызывая отвращение и желание попробовать одновременно. Я лизнул её раз, другой… Жидкость обжигала язык и приятным теплом разливалась в животе. Войдя во вкус, я вылизал все без остатка, и почувствовал себя несколько необычно. В голове стоял легкий туман, снег слегка покачивался под лапами, и внутри играло очень приятное чувство, похожее на легкую щекотку. От него хотелось скакать по снегу, словно глупому котенку, и хватать себя за хвост. В игривом настроении я до конца распотрошил рюкзак, и заглянул внутрь тёмного предмета выше меня ростом. Это оказалась сложенная из шкур пещера — здесь не было ничего интересного, только несколько длинных кусков человеческой одежды. Выбрался из нее и закончил начатое — стащил котелок и зарыл его в снег неподалеку от лагеря, порвал собачью упряжь, от души повалялся в снегу, на который пролилась «веселая» жидкость. А потом, подумав, вытащил из палатки все «шкуры» и оттащил их на другой конец площадки. Сотворив все это, я осмотрел разорённый лагерь и гордо удалился, довольный собой.


Стив был прав: не имело смысла рисковать; но мне не терпелось опробовать новое снаряжение. Поэтому я начал с довольно лёгкого уступа неподалеку от стоянки. Впрочем, тот оказался лёгким только с первого взгляда, я изрядно запыхался, пока влез на него, и присел перевести дыхание на естественный каменный порожек, защищенный от ветра скалой.

Кругом лежал снег. Пожалуй, ничто не было сейчас созвучно моей душе так, как это безграничное заснеженное пространство, искрящееся под ярким весенним солнцем. Прекрасный белый мир, где нет места человеку.

Я достал из нагрудного кармана блокнот и попытался в карандашном наброске передать странную красоту этого места. Изломы неприступных скал, белеющие вечными снегами, и чёрные ущелья… Я так увлекся рисованием, что не сразу почувствовал на себе внимательный, напряженно-изучающий взгляд. Осторожно, не делая резких движений, я оглянулся. Но никого не увидел. Так было уже несколько раз — явственное ощущение чужого присутствия, острого взгляда в затылок, и никого за спиной. Невольно вспомнились красочные рассказы Стива о местных «привидениях» и белом тигре — странном создании, то ли оборотне, то ли мифическом «хозяине» окрестных гор. Иногда я верил в него, иногда нет. И заранее сочувствовал зверю, который непременно будет убит из-за красивой шкуры…

Да что же это?! Определенно, кто-то за мной наблюдает. Я снова пробежал взглядом по снегу и чёрным полоскам оголенного камня. Снова ничего, но, уже отворачиваясь, краем глаза заметил легкое движение, как будто бы один из камешков… Чувствуя, как мгновенно пересохло в горле и гулко стукнуло сердце, я обернулся.

Он лежал всего в нескольких метрах от меня, полностью сливаясь со снегом и камнями белоснежной шкурой с чёрными полосами. Огромный белый тигр. Ни за что мне бы не заметить его, если бы он не выдал себя, чуть дернув ухом с чёрной полоской. Белый тигр… С голубыми, ярко-голубыми, как незабудки, глазами. Едва дыша, я смотрел на него, и не мог оторвать взгляда от этих удивительных глаз, в которых светилось нечто большее, чем звериная мудрость.

Значит, ты всё-таки существуешь.

Тигр вдруг прижался к земле, весь подобрался, словно готовясь к прыжку, и глухо заворчал. Я не шевелился, зная, что он может броситься, но не отвел взгляда. Тогда он поднялся, медленно отступил на несколько шагов, поставил передние лапы на камень, чуть выдающийся из скалы, и снова замер, теперь видимый весь. Огромный зверь. Хозяин заснеженного мира. Несколько мгновений тигр стоял, словно в нерешительности, рассматривая вершины гор и одновременно искоса наблюдая за мной, а потом повернулся и пошел вверх по каменной осыпи. Некоторое время я видел тёмные полосы на его шкуре, а потом белая шерсть слилась со снегом, и он словно растаял в холоде и неподвижности гор. Только тогда я поднял блокнот, упавший с колен.

Странное ощущение. Я слышал, как скрипит снег под ногами, видел ледяные отблески далеких вершин, тёмные пятна деревьев в долине, и чувствовал странную пустоту в себе. Запоздалый страх? Впервые в жизни я почувствовал себя слабым, абсолютно беспомощным, зависимым от воли дикого зверя, который мог убить одним ударом когтистой лапы. А он лежал и смотрел на меня с выражением властного спокойствия, почти высокомерия в голубых глазах. После этой неожиданной встречи, я уже почти верил в мистическую природу прекрасного зверя. Только тени или призраки умеют столь бесшумно появляться и таинственно исчезать. Рассказать Стиву о нечеловеческой мудрости голубого взгляда, о серебристом сиянии пушистого меха, разрисованного стрелами тёмных полос… и о запахе виски, который вот уже несколько минут чудится мне в морозном воздухе?…


Стив выбежал мне навстречу, в величайшем возбуждении, размахивая обрывком собачьей упряжи.

— Я же говорил! Вы не верили!.. А я говорил!

— Стив, в чем дело?

Он перевел дыхание и махнул упряжью в сторону лагеря. Но я уже сам видел, что здесь произошло нечто странное. В рыхлом снегу валялись консервные банки, обрывки рюкзака и ремни упряжи, палатка перекошена, собаки отчаянно рвались с привязи, и в их злобном лае отчетливо слышалось испуганное повизгивание. Даже вожак упряжки — Волк, мой большой друг и редкий умница, в состоянии близком к истерическому, яростно рычал и скалил зубы.

— Что здесь случилось? Что с собаками?

— Тигр! Тигра они почуяли! Пришел прямо сюда! Ничего не боится, подлец! Сожрал весь сыр и вылакал виски!

Напряжение и холод последних часов как-то внезапно отпустили меня, и я рассмеялся. Стив рассвирепел.

— Ему смешно! А вы пойдите посмотрите на его следы!

На глубоком снегу рядом с палаткой четко отпечатались два следа огромных тигриных лап. Взглянув на них, я почувствовал некоторое стеснение в груди. Тигриные следы производят совсем иное впечатление, когда видишь их не в густой чаще леса, а рядом со своим домом.

— Каков мерзавец! Метра три будет, а то и больше, — довольно сказал Стив из-за моего плеча.

Азарт охотника снова победил в его душе страх перед сверхъестественным, и тигр из хозяина гор снова превратился в будущий трофей. Мне вдруг стал противен Стив, с его ружьями, капканами и прочими орудиями убийства, говорящий о прекрасном звере, словно о мороженой рыбине, оценивающий его силу и ловкость в метрах и килограммах. Но я ничего не сказал, а он, между тем, ходил по лагерю, подсчитывая убытки.

— Упряжь разодрал… Вот, увидите, теперь так и повадится… Котелок стащил… Теперь обнаглеет, покоя от него не будет.

Я подошел к Волку и сел рядом с ним на обрубок дерева. Пёс немного успокоился, когда я спокойно заговорил с ним, доброжелательно махнул хвостом и ткнулся носом в мою ладонь.

— Как думаешь, Волк, зачем ему котелок?

Он не ответил, заглянув мне в лицо умными, косо посажеными глазами, и умильно облизнулся, чувствуя кусок хлеба у меня в кармане…


Голубоватые тени постепенно темнели, вытягиваясь, снег чуть порозовел, но зимняя заря мгновенно догорела, и синие сумерки поплыли над землей. Как-то резко похолодало, и даже небо казалось застывшим, ледяным.

Я натянул капюшон и ближе придвинулся к костру. Стив покровительственно взглянул на меня и сказал:

— Градусов пятнадцать, не меньше.

В его представлении я продолжал оставаться городским жителем, а мое увлечение альпинизмом — прихотью, блажью, занятием не стоящим времени и денег. Наверное, он испытывал даже чувство некоторого превосходства, рассказывая мне о коварстве тигров, ведь, по его мнению, я мог видеть их только на картинке.

— …Ещё ставят капканы. Только капкан нужно к дереву цепью привязывать, а то так с ним и уйдет. Ядом травят. Ну и с собаками… Только хитрый он. Вот идет охотник по следу… — Стив взял палочку и стал чертить на снегу путь воображаемого следопыта. — А он возьмет и зайдет сзади, сам начнет идти за охотником. Так и будет ходить. А то, бывает, заляжет где-нибудь, подпустит ближе, и бросится.

— Стив, как вы думаете, зачем он приходил в лагерь?

Тот бросил палочку в костёр и сделал загадочное лицо.

— Проверить. Посмотреть, как и что.

Видимо, ночной холод и темнота действовали на Стива иначе, чем на меня. Он тоже придвинулся ближе к костру, но его бросало в дрожь не от ледяного ветра. Мир духов, невидимый днем, ночью вдруг приближался и сливался с пустынным миром заснеженных гор. Белый тигр превращался в неуловимого призрака, не оставляющего следов на снегу. И только костёр своим магическим кругом охранял нас от подступающей тьмы.

Я вздрогнул, сам не заметив, как снова позволил снежной долине очаровать меня, поверить в её волшебство, и почувствовать себя почти настоящим лесным жителем, которому простительна вера в духов и зверей-оборотней.

— Стив, как вы думаете, это тот самый тигр?

— Больше некому. Следы — во! — Стив растопырил пальцы, изображая размер тигриного следа. — А котелок знаете, где я нашел? В снегу под скалой. Зарыл, подлец.

Я улыбнулся, оценив своеобразное чувство юмора тигра, и спросил, хотя уже приблизительно знал ответ.

— А не жалко вам его?

Стив откинул капюшон, чтобы удобнее было смотреть на меня, и переспросил:

— Жалко?

— Ну да. Красивый, умный, сильный зверь, а вы хотите его убить.

Человек посмотрел на меня так, словно уже давно разгадал все мои хитрости, и мне не сбить его с толку.

— Не поймете вы, Пол. Потому что не охотник… ну, вот вы мечтаете забраться на Драконий клык. Снаряжение заказали, все утёсы вокруг облазили, присматриваетесь. Он вам и во сне, наверное, снится. Так тигр для меня то же самое, что для вас эта скала. Вы себе доказать хотите, что сможете её одолеть, а я себе — что перехитрю полосатого разбойника.

Я пристально посмотрел на мужчину, сравнивающего мою страсть к высоте и риску с его страстью к убийству, и сказал с неожиданным для себя злорадством:

— А ведь я его видел сегодня.

— Да ну!? — Стив даже приподнялся. — Где?

— Вон на том утесе.

— Белый? — шепотом спросил он, вытаращив на меня глаза, словно я сам превратился в белого тигра.

— Белый.

— Ах ты, черт! — Он запустил пальцы в свою густую шевелюру. — Стрихнину бы… Ну, да ладно, я его с лабаза возьму.

Я мог бы сказать, что тигр лежал в каком-то метре от меня и в его глазах не было ничего, кроме искреннего любопытства, и что кровожадный, мстительный и коварный зверь, каким его описывал Стив, не отпустил бы меня с того утеса, но я поднялся и молча пошел в палатку, провожаемый недоумевающим взглядом Стива, который так и не понял, что на меня нашло.


Бабочки… Мне снова снились ледяные бабочки, холод, и снег. И я снова умирал, проваливаясь в белую пустоту…

Я смотрел прямо в глаза этому человеку. Долго-долго, так долго, что онемели лапы. Не имея сил пошевелиться, мог только смотреть. В его зрачках не было испуга, и от него не пахло страхом, этим раздражающе острым запахом, который вызывал у меня одно желание — прыгнуть и схватить. Он был спокоен и неподвижен, только глаза его, отражая свет синих гор, смотрели в мои… И мне вдруг стало страшно. Так страшно, что я прижал уши и, скользя животом по снегу, пополз вверх по тропинке. А он продолжал сидеть, чуть подавшись вперед…

Я сам не знал, чего боялся. Может быть его странного, пристального взгляда. На короткое мгновение мне показалось, что я сам мог быть человеком, который сидит на камне и смотрит в глаза тигру. И это было страшно. Или меня испугал его запах, не похожий ни на один из запахов долины?…

Я проснулся, но продолжал лежать неподвижно, все ещё глядя на него, и мне чудилось, что я вижу со стороны, издалека, неподвижную фигуру человека, и зверя, распластавшегося на земле. Мне казалось, что я потерял часть себя, и она ушла вместе с тем человеком. Наверное, он знал, как мне вернуть ее, блуждающую в ледяной пурге по ночам, знал, как прогнать сны.

Мне нужно найти его. Человека со странными глазами, который не боится меня.


Снег опять шел всю ночь. Густой, мягкий, бесшумный. Я лежал в палатке и слушал, как он засыпает долину, горы, весь мир… Он сгладит следы нашей возни у лагеря, выровняет глубокие полосы, оставленные полозьями саней, прикроет палатку. Я чувствовал себя лежащим под белым, теплым одеялом. Звуки тонули в этом снегу, стирались расстояния, и глубокий покой растекался по земле вместе с тишиной.

Один раз у меня в ногах завозился Волк, которого я привел в палатку, вопреки всем правилам северной походной жизни. Он должен был спать снаружи, в норе, вырытой в снегу, но в эту холодную ночь, когда обостряется чувство одиночества и опасности, мне особенно не хотелось оставаться одному. Стив уехал на рассвете, забрав с собой всю упряжку собак и оставив мне только Волка, второй карабин и обещание вернуться завтра к вечеру, то есть уже сегодня…

Утро было немного сумрачным. В воздухе ещё носились одинокие снежинки, но снегопад закончился. Я пустил Волка побегать, зарядил в фотоаппарат новую плёнку и навел его на восток, туда, где голубел острый пик, окутанный тяжелыми облаками. Клык Дракона. Обледеневшая вершина, похожая на кристалл с несколькими глубокими разломами, темнеющими на холодных гранях…

Я сделал несколько снимков, когда вдруг услышал у себя за спиной странный звук — фырканье, отчетливое и громкое. Обернулся. И обомлел. Тигр стоял совсем рядом, видимый до последней полоски, и внимательно обнюхивал палатку. Не обращая на меня никакого внимания, он осмотрел лыжи, сунул голову в палатку и снова звучно фыркнул. Я быстро взглянул в сторону карабина, движение неосознанное, но вполне оправданное — ружье стояло у поленницы, слишком далеко, чтобы успеть до него дотянуться. Все давно забытые первобытные страхи, в которых я, кажется, обвинял Стива, шевельнулись вдруг и в моей душе. Мирная обстановка лагеря, который всегда казался мне надежным убежищем, превратилась в нечто, напоминающее плохую декорацию, во что-то типа тонких картонных щитов, которые зверь мог опрокинуть одним ударом лапы. Милая бесцеремонность, с которой он уронил в снег альпеншток, поразила меня больше, чем его рычание и следы на снегу. Вчера он был серебристым призраком, мудрым и благородным хозяином гор, во владения которого я попал случайно, сегодня он явился ко мне домой и нахально пытается огрызть кусок ремня, натянутого на одном из углов палатки. Не знаю, что бы я сделал, если бы карабин оказался рядом. Надеюсь, что выстрелил бы в воздух и только.

Тигр, наконец, оставил в покое палатку и обернулся ко мне. Он узнал меня. Не знаю, почему я так решил, но его выразительная морда изобразила что-то типа вежливого интереса, он приблизился на шаг и совершенно по-кошачьи сел в снег. Наверное, это было приглашением к беседе.

— Привет, — сказал я негромко, отметив мимоходом легкую хрипоту в своем голосе. — Ты в гости или… на охоту?

Тигр навострил уши, прислушиваясь, потом приподнялся, переступил передними лапами по снегу и снова сел. Мне показалось, что он чего-то ждет, и моя недогадливость ему не нравится.

— Я бы угостил тебя чем-нибудь, но хлеб ты, наверное, не будешь, а весь сыр съел ещё вчера.

Требовательное выражение в его глазах сменилось нетерпением, но я по-прежнему не понимал, чего он хочет от меня.

— Послушай, ты не испугаешься, если я сфотографирую тебя? — я медленно поднял фотоаппарат, привлекая к нему внимание тигра. — Вот этим. Это не ружье, тебе не будет больно.

Тигр не пошевелился, оставаясь в своей эффектной позе на фоне палатки.

— Смотри сюда.

Я чуть отодвинулся, опустился в снег, чтобы зверь попал в кадр целиком, навел резкость, но именно в это мгновение из-за поленницы выскочил Волк.


Он сидел в пол-оборота ко мне и крутил в руках какую-то странную штуку, тёмную, чуть поблескивающую, и явно несъедобную. Я подождал, пока человек заметит меня, и подошел ближе. Его глаза широко распахнулись, и в них мелькнула какая-то странная торопливая дрожь, словно рябь по спокойной воде. Он как будто бы не испугался, но… я потянул носом воздух… он не испугался. Удивился, растерялся, но свою штуку из рук не выпустил. Надо было показать ему, что я сыт и пришел не охотится, поэтому я сел в снег и посмотрел на него. Человек заговорил. Наверное, он уже догадался, зачем я пришел. Его голос звучал немного прерывисто, но приятно для слуха, я понимал не все, хотя слушал очень внимательно. Но пока он не говорил ничего важного. Это чувствовалось по интонациям. Он опасался, что я пришел охотиться, но ведь я показал, что сыт, и потом, он должен был знать, что никто кроме него не поможет мне стать прежним. Человек вдруг поднял свою железную штуку. Он поднес её к лицу, и я увидел, что у него есть ещё один глаз, огромный, блестящий с чёрной пустотой на дне. Глаз мне так не понравился, что я едва не зарычал на него, но сдержался, вспомнив, что человек хочет вернуть мне прежний покой… И вдруг, неизвестно откуда, рыча и захлебываясь от бешенства, выскочил лохматый пес. Человек вскрикнул и бросился к нему, пытаясь удержать, а он огрызался и осыпал меня всеми известными ему ругательствами.

— Ну, ты, полосатый! Только попробуй подойти к хозяину!

Надо было проучить пса за нахальство, но он принадлежал этому человеку и готов был защищать хозяина, хотя я мог прихлопнуть его одной лапой.

— Успокойся, лохматый, и никогда не пытайся съесть то, что больше тебя.

— Я ещё вчера почувствовал твой мерзкий кошачий запах! Убирайся отсюда!

— Слушай, лохматый, я не собираюсь трогать твоего хозяина, я пришел не на охоту, хотя ты слишком глуп, чтобы понять это.

Он крутился на месте, пытаясь вырваться из рук человека и добраться до меня, а я смотрел на пса сверху вниз, и наслаждался его бессильной яростью.

— Ты — полосатый вор! Хозяин застрелит тебя, а из твоей шкуры сделает ковер и постелет его у себя в палатке.

— Смотри, не подавись от злости. А то твоему хозяину придётся сделать ковер из твоей жалкой шкуры… если только он не боится блох.

— Хозяин, пусти! Пусти меня! Я ему покажу! — взвыл пес, щелкая зубами.

Я наморщил нос, фыркнул, выражая свое презрение, и пошел прочь, а он ещё что-то долго кричал мне вслед. Глупый пёс. Я оглянулся и посмотрел на лагерь. Человек обнимал его за шею и пытался успокоить. Ладно, я припомню тебе «полосатого вора»…


По ясности и прозрачности красок этот день был похож на акварельный рисунок. Над долиной вдруг открылось высокое, чистейшей голубизны небо. По нему неслись косматые облака, целые горы облаков, между которыми скользили солнечные лучи. Неожиданно потеплело, и в воздухе, неведомо откуда появились пьянящие, нежные, почти весенние ароматы. Снег потяжелел и плотной, слипшейся массой оседал под ногами при каждом шаге. Деревья словно ожили, вдруг зашумев ветвями, прежде скованными морозом. По небу в порывах тёплого резкого ветра кружили птицы.

Полчаса назад я поднялся на один из небольших холмов и теперь лежал на снегу между двух валунов, прильнув к биноклю. Несколькими метрами ниже, среди кустов, каким-то невероятным образом прилепившихся к каменному склону, прятался мой недавний знакомый.

После второй встречи в лагере я видел его ещё несколько раз в самых неожиданных местах. Однажды я наблюдал, как он тащил что-то через мелкий кустарник, наверное, только что пойманный обед, в другой раз, как катался по снегу, мурча и фыркая, как объедал замёрзшие ягоды голубики с обледеневших кустов, морщась и облизываясь. Он как будто бы не прятался и совершенно ничего не боялся.

Удивительно, что Стив, исходив всю долину, лишь один раз нашел следы тигра, полузасыпанные снегом, я же, не охотник, человек далекий от лесной жизни, видел зверя так часто. Иногда мне казалось, что он специально старается выбрать место для охоты так, чтобы я мог его заметить.

Стив зеленел от зависти, когда я мельком упоминал о каждой новой встрече. Много раз я видел, как ему хочется пойти вместе со мной, чтобы увидеть, наконец, неуловимого тигра, но гордость охотника не позволяла показать свою беспомощность перед горожанином и признать мою неожиданную удачу.

Вот и теперь. Совершенно случайно, наблюдая за косулями, выкапывающими мох из-под снега, я заметил едва уловимое движение в кустах. Тигр лежал, почти вжавшись в снег, и, сдвигаясь с места буквально на несколько миллиметров, полз вперед, снова замирал и снова подавался вперед. Удивительная картина. Белый снег, на нем стройные длинноногие животные с настороженными, грациозными движениями и совсем рядом невидимый для них белый зверь, припавший к земле. Тёмные полосы на его шкуре сливаются с синими тенями, ему нужен только один прыжок, чтобы схватить вон ту, самую маленькую лань с золотым пушком на чутких ушах и влажным, чёрным носом. Мне жаль её… немного, но симпатии мои на стороне полосатого хищника…

И вдруг, прямо над своим ухом я услышал сухой, тихий щелчок и громкий шепот:

— Тихо. Не шевелись.

Я оглянулся, мгновенно узнавая и этот голос и сдержанное нетерпение, звучащее в нем, увидел холодную сталь карабина, наведённого вниз, потрёпанный рукав куртки и, наконец, спокойное, сосредоточенное лицо Стива, целящегося в тигра из-за моего плеча. В белого тигра с голубыми глазами… Я резко развернулся, ударяя по стволу ружья. Грохот выстрела, рычание тигра и мой вскрик, многократно усиленные эхом, прозвучали почти одновременно… Пуля ушла в сторону и выбила ледяные искры из скалы, косули в испуганном порыве взмыли над разрытым снегом и унеслись прочь. Тигр, мгновенно став видимым, в несколько прыжков пересёк открытое поле, и растворился среди каменных глыб. Стив ещё раз выстрелил ему вслед и швырнул разряженный карабин на землю.

— Дьявол! Вы что, спятили?!

Я молча подобрал бинокль, поднялся и стал спускаться с холма. Стив шел следом и кричал на всю долину, потрясая ружьем.

— Скажите мне, зачем вы это сделали?! Вы знаете, что бывает за такие штуки?! Надо было пристрелить тебя из второго ствола! И любой суд бы меня оправдал! Слышишь ты, защитник животных?! Ты зачем сюда приехал? По скалам лазать? Вот и лазай!..

Охотник ещё долго перечислял все обиды, которые я ему нанес, включая мою дружбу с Волком. Я мог бы многое сказать ему в ответ, но эта подлая слежка, этот выстрел из-за моего плеча… Мне было противно смотреть на Стива, не то что пререкаться с ним.

Мы спустились вниз, на едва заметную тропу между камней, упавших со скалы, как вдруг Стив схватил меня за плечо, и тут же я услышал низкое, раскатистое рычание, которое катилось как будто со всех сторон одновременно. В паре метров перед нами, из снега, материализовалась белая тень с горящими топазовыми глазами. Тигр припал к земле, готовясь к прыжку. Уши прижаты, все мускулы кошачьего тела под гладкой шкурой напряжены, в приоткрытой жаркой пасти с длинными белыми клыками клокочет угрожающее рычание. Мы думали, что он сбежал, испугавшись выстрелов, а он притаился среди камней и ждал нас, чтобы отомстить за неудачную охоту.

— Он шел за нами, — едва слышно прошептал Стив.

— И что теперь? — так же тихо спросил я.

— Карабин разряжен…

Тигр зарычал громче. Глубокий взгляд нечеловеческих глаз метнулся с меня на Стива и обратно. Я был готов поклясться, что на его морде появилось почти торжествующее выражение.


Я стоял перед ними. Тот, с прозрачными глазами смотрел на меня прямо, не опуская взгляда, другой, что уже давно ходил по моему следу с ружьем, испускающим отвратительный запах смерти, думал только о том, как бы… «зарядить карабин»? Я не понял, что это значит, но почувствовал, как он отчаянно боится меня. И мне захотелось немедленно броситься на него, хотелось причинить боль, услышать его крик. Я знал, что он не даст мне покоя, так и будет ходить по моему следу, пока однажды я не услышу этот страшный гром, который едва не оглушил меня сегодня. Я посмотрел на человека с ясными глазами. Он никогда не делал мне больно, его защищал лохматый пес и сейчас тот, другой, прятался за его спину… И я зарычал, потому что понял, что не смогу убить опасного человека с ружьём, потому что рядом с этим, ясноглазым, вообще нельзя убивать…

Ещё долго я смотрел, как они спускаются вниз, и чувствовал какую-то странную тоску, беспокойство. Огромное беспокойство. Мне хотелось броситься вслед за человеком, который тревожил меня, и в тоже время убежать от него как можно дальше… Я сделал несколько шагов вперёд и остановился, потому что не мог идти за ними. Я снова разделился. Одна часть моей души тосковала по горькому запаху дыма и резкому железа, другая до дрожи боялась и ненавидела их… Наверное, я беспокоился оттого, что был голоден. Но голод не проходил даже когда я был сыт.

Я сидел в снегу возле незамерзающего озера и смотрел в небо. Луна снова потеряла свою вторую половину, совсем как я… и теперь плыла по небу с острым обломанным краем, холодная, яркая. Такая же луна выплыла из чёрной озёрной воды. И когда я стал пить, мне показалось, что вместе с водой на язык попадают холодные лунные капли. Я закрыл глаза, чтобы не видеть луну, но продолжал чувствовать её вкус, терпкий и чуть горьковатый, словно у недозревшей ягоды…


Сквозь сон я слышал обычный утренний шум: скрип снега, грозные окрики Стива на собак, грызущихся из-за рыбы, потрескивание костра и далёкий, ровный гул ветра. «Сегодня», — подумал я, просыпаясь окончательно.

Выбравшись из палатки, я увидел небо. Сначала только небо. Оно было розовым наполовину. Бледная ночная мгла над головой постепенно светлела и встречалась с нежно-розовой дымкой на востоке. Они сталкивались над долиной, но не смешивались, не переливались одна в другую, а застывали двумя неподвижными полосами — серо-жемчужной и перламутрово-розовой. Я почему-то вспомнил о фламинго, о целой стае розовых фламинго.

Ко мне неслышно подошел Стив. Мы не разговаривали весь вчерашний день, могли молчать и сегодня, меня это нисколько не беспокоило, но Стив вдруг как-то неловко кашлянул и спросил:

— Любуетесь?

— Да. Удивительное небо.

Молчали мы по разным причинам. Мне не о чем было говорить с ним после истории с выстрелами из-за моего плеча. Стив пытался понять, почему тигр отпустил нас.

— Ну, что? Идёте сегодня?

— Иду.

Я посмотрел на гору. её вершина медленно светлела, и густая ночная тень также медленно скатывалась к подножию, отступая перед утренним солнцем. Стив проследил за моим взглядом и спросил ещё раз:

— Это что, на самый верх?

— Там видно будет.

Он постоял рядом ещё немного, и отошел. Я видел, что Стиву не хватает наших долгих бесед и «научных» споров. Ему хотелось вернуть прежние дружеские отношения, которые расстроились, как ему казалось, из-за пустяка. А я не мог простить ему того, что он считает этим пустяком белого тигра…

Он проводил меня до края долины. А потом я не думал уже ни о тигре, ни о Стиве с его обидами. Я чувствовал, как на меня опускается удивительное состояние глубокой внутренней сосредоточенности и радости, которая зазвенела во мне с первым ударом ледоруба.

Не торопясь, без лишней суеты, по крутому склону — подъем «в три такта». Воткнуть ледоруб и, держась за него, «вбить» в снег сначала одну ногу, потом другую, вытащить стальное лезвие из снега и снова ударить. Постепенно приходил тот самый ровный ритм, с которым сливались мое дыхание и стук сердца. Теперь можно немного пройти. Гладкий лед, чуть прикрытый снегом, поскрипывает под «кошками», такой знакомый, привычный звук. Я поднялся на узкий обледеневший карниз.

Отсюда, с высоты, долина была похожа на глубокую чашу, до краёв наполненную застывшим серебром. И в этом серебре замерли тёмные пятна деревьев, металлические отблески незамерзающего озера, волнистые холмы, отбрасывающие длинные тени. И только ветер свистел в снежном молчании холодного дня.

Можно было подниматься выше, но я вдруг заметил чуть в стороне от того места, где стоял, что-то… что-то такое, чего там не должно было быть. Я сделал несколько шагов по карнизу и наклонился, чтобы лучше рассмотреть… В первое мгновение мне показалось, что изо льда смотрит чёрное лицо с пустыми белыми глазницами и белым провалом рта. Я вздрогнул, чувствуя, как гулко стукнуло сердце, и тут же рассмеялся облегченно. Маска! Всего лишь ветрозащитная маска. В одном из моих карманов лежала такая же. Кто-то потерял здесь свою маску… Кто-то, кто был здесь до меня…

Мне вдруг показалось, что затылка коснулся порыв ледяного ветра. Я оглянулся, но увидел только снежные валы, крутой обрыв справа, ступени, вырубленные мной, и маску, вмёрзшую в снег.

Я резко выпрямился, отступил назад, а потом… потом я понял, что соскальзываю и не могу удержаться. Рано или поздно это могло случиться, но я не думал, что так быстро… Я сорвался.

Это было как во сне, когда останавливается сердце, свистит ветер, тело становится каменным от нарастающей тяжести, и никогда не долетаешь до дна…


В глубокой темноте были холод и боль, пока ещё только подступающие откуда-то издалека, но мне тут же захотелось обратно в глухое беспамятство. Я сорвался, как тот, кто был здесь до меня. Теперь можно не обманывать себя. Он тоже упал в какую-то из глубоких трещин, скрытых под снегом. Его сбросила с высоты буря, или лопнула веревка, или сломался карабин. И он лежал так же, как я, чувствуя своё разбитое тело и медленно холодея…

Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг кроме холода и боли появилось ещё что-то. Громкое сопение, горячее дыхание, касающееся моего лица, и настойчивое прикосновение к плечу. Я открыл глаза.

В бледно-голубоватом рассеянном свете, льющемся, казалось, сквозь толстый слой льда, надо мной склонялось человеческое лицо… белое в этом ледяном свете, как будто застывшее, и только ярко-голубые глаза тревожно сверкали на нем.

— Это твоя… маска? — прошептал я, и тут же всё поплыло в новой волне боли, а когда мой взгляд прояснился, я увидел тигриную морду. Жаркое дыхание белыми облачками вырывалось из раскрытой пасти. Шерсть усыпана смерзшимися кристалликами снега. Тигр внимательно обнюхал меня, потом осторожно взялся зубами за воротник куртки и потянул. Острая боль судорогой свела все тело, я вскрикнул, и он отпустил меня.

— Нет… не надо… слишком больно.

Он подышал мне в лицо, наверное, выражая, таким образом, свое сочувствие, и снова схватил зубами за воротник.

Во время коротких прояснений сознания, мне виделся парень, который полунёс-полутащил меня из ледяной трещины. В зыбком тумане я различал его напряженное лицо, светлые волосы, сурово сжатые губы.

— Это ты… разбился здесь?

Он молчал, и я снова видел тигра.

Когда я вынырнул из очередного беспамятства, странное оцепенение смягчило боль в тебе. Тигр тащил меня по снегу не останавливаясь, как будто мое тело ничего не весило. И мне казалось, что я плыву, мягко покачиваясь, по теплому сну, где смешались сумрачный свет ледяного ущелья, снег, голубоглазый тигр-оборотень… Стало теплее. Я закрыл глаза всего лишь на мгновение, как вдруг хлесткий удар разбудил меня. И снова вернулась боль.

— Не спи!.. Не засыпай! Слышишь?!

Еще одна пощечина. Я с трудом заставил себя приподнять веки и снова увидел бледное лицо с пылающими глазами.

— Оставь меня… я устал.

Альпинист схватил меня за воротник и встряхнул, не сильно, так, чтобы я почувствовал, что он не оставит меня в покое.

— Не смей засыпать! Не спи! — …голос его доносился словно издалека. — Пол, не спи.

— Ты знаешь мое имя? — шепнул я.

— Знаю, только не спи.

— Не могу, — прошептал я, проваливаясь куда-то…


— Пол! Пол, вы слышите меня?!

Не было холода, почти не было боли, сквозь опущенные ресницы я видел голубую полосу неба в узкой щели натянутой парусины и Стива, встревоженного и лохматого сильнее, чем обычно.

— Стив, я…

— Вы живы. И очнулись, наконец.

— Как… где вы нашли меня?

— Недалеко от лагеря. Ночью. Собаки подняли лай, я вышел, смотрю, а вы… Не представляю, как вам удалось добраться сюда.

— Я упал… сорвался, а он спас меня.

— Кто?

— Разбившийся альпинист… тигр.

Стив моргнул, потом осторожно прикоснулся к моему лбу.

— У вас сломана нога, в двух местах. Сюда скоро приедут… в общем, я наложил шину, перебинтовал, но вам надо в больницу.

Мне удалось приподняться, чтобы заглянуть в его опущенное лицо.

— Кто сюда приедет?

Он помолчал, а потом посмотрел на меня спокойно и холодно. Я не узнавал его. Этот человек не мог быть моим добрым приятелем, немного неуклюжим симпатичным Стивом. Откуда в нем столько равнодушной жестокости и холода? Этого проклятого холода!

— Кто сюда приедет, Стив?

— Охотники, собаки. Много собак и ружей. Облава.

Я медленно опустился на шкуры, глядя на него почти с ужасом.

— Нет, Стив. Нет. Вы не можете убить его. Вы не понимаете! Не знаете! Он спас меня, вытащил из ледяной трещины. Он даже не тигр!

— Пол, вы упали. Ударились головой, долго пролежали без сознания…

— Стив, я видел его! Убивая тигра, вы убьете человека!

Он поднялся и, глядя на меня сверху вниз, сказал:

— Отдыхайте и не волнуйтесь. Вам нельзя волноваться.

И вышел из палатки…


Все утро меня преследовал собачий лай. Сначала я не обращал на него внимания, занятый рыбой, только что выловленной в озере. Я слишком долго ждал, когда она подплывет ближе к берегу, чтобы бросить её не съеденной, даже не попробовав. Но резкие, отрывистые звуки приближались с севера и начинали звучать все громче и назойливее. Тогда я прошёл немного вдоль озера и направился вверх, к горам. Собачьи голоса продолжали перекрикивать друг друга с визгливой резкостью: «Догоняй!.. К сосне быстрей… быстрей!» С некоторых пор собачий лай доводил меня до бешенства. Я негромко зарычал на них и побежал. Где собаки, там и люди. Я помчался по снегу длинными прыжками, и бежал так быстро, что обогнал собственный запах и резкие голоса. Снова стало тихо. Запрыгнув на поваленное дерево, я прислушался. В соснах шумел ветер, изредка слышались глухие хлопки падающих комьев снега и трескотня сорок. Больше ничего. Меня вдруг потянуло в сон, поэтому я послушал ещё немного, потом спрыгнул с дерева и после недолгих поисков обнаружил среди кустов хорошее место для отдыха. Пока эти лохматые, высунув языки, носятся по моим старым следам, я успею выспаться.

Смутный сон уже плавал вокруг меня, словно недавняя большая рыба из озера, мягко покачиваясь в тёмной глубине, когда невдалеке опять послышалось прежнее: «Догоняй!.. Догоняй!» Ещё во сне я почувствовал, как шерсть на моем загривке поднялась дыбом, и проснулся с глухим рычанием. С сожалением я поднялся со своего хорошего места и, скользя вдоль кустарника, пошел параллельно собачьему лаю. Подбадривая друг друга, захлёбываясь от злобы, они приближались из-за деревьев. Я мог бы водить их за собой до вечера. Только снег в лесу слишком глубок для меня.

Сделав большой круг, я снова побежал, и теперь собачьи крики слышались впереди. Этих обмануть было просто. Но где их хозяева? Я бесшумно крался под густым подлеском, время от времени останавливаясь и прислушиваясь…

Они шли впереди на расстоянии одного прыжка и переговаривались негромко. Несколько человек с ружьями.

— А сколько может стоить его шкура?

— Тысячи полторы…

— Стив говорил, он хитрый, почти как человек…

— Этот будет десятым и, надеюсь, не последним…

— А ты ружье держи крепче, а то как выскочит из-за этого куста!..

Лёгкая добыча. Шумят и пахнут железом на весь лес. Может быть, мне тоже поохотиться?

Позволив людям уйти вперед, по моим, уже остывшим, следам, я пошел глубже в лес, надеясь, что они отстанут. Глубокий снег замедлял бег собак, также как и мой, и уставали они не меньше. Но только не Лохматый! Я узнал его голос. Он как бешеный мчался по следу, распутывая все мои «петли». Он мне надоел!

Я остановился на поляне и стал ждать… Какое мягкое сегодня солнце. Совсем весеннее. Я переступил с лапы на лапу и кроме едкого раздражения почему-то почувствовал в себе глубокую печаль, и снова холодок поднял шерсть на загривке…

Они выскочили прямо на меня. Несколько собак, захлёбывающиеся от злобного лая. Одна из них не смогла остановиться. Ударом лапы с выпущенными когтями я отшвырнул её в сторону и бросился на остальных. Те рассыпались с визгом. А мне так хотелось приглушить их мерзкие голоса. Но лохматые твари не подбегали ближе, уже зная длину моих когтей. Первая собака так и лежала, и снег вокруг неё стал красным. Во мне не осталось ни следа прежней печали, раздражение превратилось в глухую ярость. И вдруг из-за деревьев прогремел выстрел. Бок обожгло, но в своей ярости я не почувствовал боли. Я повернулся и прыгнул. Человек вскрикнул, выронил ружье, которое хрустнуло под моими лапами, и упал в снег. Придавив его к земле, я полоснул когтями, и он снова закричал. И столько ужаса было в этом крике, таким неприятно мягким оказалось его тело под моими лапами, что с отвращением отскочив, я побежал прочь.

Бок болел, по шерсти текла струйка крови и падала в снег крупными каплями. За мной тянулась алая дорожка из этих капель, и в воздухе пахло моей кровью. Я бежал всё медленнее, задыхаясь от бега и боли. В голове шумело. Маленький кусочек железа в моем теле делал меня хромым и беспомощным. Можно было забраться под эти камни… лечь и уснуть. Уснуть… Если я остановлюсь, они догонят меня и убьют, и я заставлял себя бежать. Горло горело, язык стал сухим и горячим. Я останавливался на мгновение, чтобы зализать рану, и мчался дальше. Воздух звенел собачьим лаем и человеческими криками. Когда я останавливался, под лапу натекала целая лужица крови. Я смотрел на неё с некоторым любопытством, зная, что вместе с ней утекают мои силы…

Лохматый выскочил откуда-то сбоку и замер, оскалив белые зубы. Теперь мы стояли напротив. Он — спокойный, сильный, даже не запыхавшийся, и я — озлобленный, истекающий кровью.

— Вот ты и попался.

— Уйди с дороги!

Он принюхался к воздуху, пахнущему моей кровью, и зарычал.

— Что, больно?

— Не больнее, чем сейчас будет тебе.

Он бросился в сторону, взвыв от боли. Я успел зацепить его, но не остановился посмотреть, что с ним.

Теперь я знал, куда мне нужно бежать… к кому.


Я лежал на санях, покрытых шкурами, и ждал. Глубокая таинственная тишина прекрасной долины была взбудоражена звонким лаем, человеческими голосами и выстрелами.

Их было пятеро, не считая Стива. Шесть уверенных, отлично вооруженных людей. Я возненавидел их мгновенно, хотя, наверное, они были настоящими охотниками, знающими все правила сезона охоты. Они не убивали косуль с детенышами и не устраивали это варварство со стрельбой из машин. Но мне, оглушенному обезболивающими таблетками, в полусне-полубреду снова и снова виделся голубоглазый оборотень, тигр с человеческой душой. Он приходил ко мне, чтобы просить о помощи, он знал, что я один мог бы понять его, почувствовать… а я не понял… понял слишком поздно, и теперь они убьют его.

— Он что, бредит?

— Да. Упал он и, по-моему, головой повредился… Слушайте, ребята, когда шкуру повезем… не показывайте ему и не говорите ничего.

— Что это ты, Стив, так за него волнуешься?

— Жалко парня, переживать будет, а у него и так с головой не все в порядке.

— Говорил я тебе! Нечего было сюда городского тащить!..

Они убьют его. Что ж, может быть, тогда он успокоится. Наверное, он и хотел покоя. Оставить навсегда этот снег, горы, озеро…

Я приподнялся на локтях, прислушиваясь. Голоса собак как будто стихли. Может быть, они потеряли след? Может быть, он ушел в свои горы? Спрятался? Огромная чаша долины вдруг показалась мне крошечной, словно блюдце. Нет, здесь не спрячешься. Они найдут его… Да он и не станет прятаться.

Собачий лай вдруг зазвучал громче. Я совершенно ясно слышал звонкий, злобный голос Волка. А потом выстрел. Гулкое эхо задрожало в горах, закричали сороки. Вот и всё. Я опустился на сани, снова чувствуя нудную боль в ногах и почему-то в ладони. Я не заметил, что сжимаю кулак, и ногти врезаются в кожу.

Но собаки продолжают лаять. Вот ещё один выстрел. Я снова приподнялся, и увидел… Его прекрасная белая шерсть была запачкана кровью, длинные прыжки по глубокому снегу казались сбитыми, неровными, но тигр мчался, не останавливаясь. Все ближе и ближе. А за ним растянулась цепочка бегущих собак, и неторопливо приближались люди с ружьями. Они знали, что ему не убежать от них.

Я ухватился за край саней, поднимаясь ещё выше, и закричал. Тигр увидел, услышал меня и резко изменил направление. Теперь он бежал ко мне. Я видел, как один из людей медленно вскинул ружье, прицелился… тигр споткнулся ещё раз, но упал только когда добежал до саней. Рухнул в снег и пополз ко мне их последних сил с тихим… почти стоном. Голубые глаза его были затуманены болью и… слезами? Окровавленная морда коснулась моей руки. Я обнял его за шею, прижался щекой к мокрой шерсти.

— Они не убьют тебя. Слышишь? Не убьют…

Сухой щелчок прозвучал совсем рядом. Я поднял голову и увидел рычащих собак, красный снег, чёрные дула карабинов, охотников. Они смотрели на меня. Смотрели, как я обнимаю раненного зверя, прижимаю к груди его огромную голову, и его кровь течет по моим пальцам. Я встретился взглядом со Стивом. Он долго-долго смотрел в мои глаза, и опустил ружьё, и спустя мгновение так же медленно опустились дула остальных карабинов…


Я чувствовал его руки на своей голове, слышал, как бьется сердце. И мне уже не было больно. Я знал, что засыпаю надолго, но не боялся этого сна. В нем больше не будет снега и холода. Я усну и проснусь другим… Совсем другим…

ПЕРО ИЗ КРЫЛА АНГЕЛА

— Тэн, не гони.

Эти три слова, произнесенные тихим голосом из полусна, я мог бы и не услышать. Но мой ангел чутко реагирует на малейшее повышение скорости, даже не глядя на спидометр. Огорчать её мне не хотелось, и я послушно отпустил педаль газа.

Мой ангел… Я продолжал называть её так про себя, находя странное горькое наслаждение в терзании собственного сердца. Мой ангел, моя мечта! Любить её — все равно что лететь вот по такому же бесконечному ночному шоссе, чуть освещенному круглой жёлтой луной. Лететь в беспросветный мрак, плутая в дебрях собственных желаний и боясь себя самого…

В бледном свете датчиков приборной доски краем глаза я видел её профиль — романтически неясный и мужественный одновременно. Она спала, откинув голову на спинку сиденья, доверившись мне и чуть-чуть машине. Мне же нравилось охранять её. Её покой, её одиночество, её тело… И ещё я не хотел, чтобы она ехала одна в это место. А если быть до конца откровенным — я вообще не хотел, чтобы она ехала туда.

Уже сама дорога внушала мне непреодолимое недоверие, чёрные деревья на обочине — лёгкую робость, а луна в небе — тревожное предчувствие. Но мой ангел спит, и золото её волос кажется совсем тёмным в полумраке…


Мы познакомились в антикварном магазине, на центральной площади Звезды в старинном городе, где кроме дорогих безделушек, картин и мебели продавали древние магические штуки. Большая часть их была бесполезным хламом — разряженные амулеты, замутнённые хрустальные шары, доски для спиритических сеансов с трещинами. Но иногда попадались стоящие вещи. Как, например, короткий жезл, выточенный из белого матового камня. Назначение этого артефакта было неизвестно, магическая сила непонятна, но я с удовольствием сжимал его в ладонях, чувствуя в холодном камне дремлющую жизнь.

Я уже собирался положить жезл обратно на прилавок, как вдруг услышал за спиной женский голос:

— Ты уверен, что знаешь, как им пользоваться?

Вопрос был задан на колханском диалекте, который я понимал с пятого на десятое. Язык имел столь выразительные и многообразные интонации и допускал настолько широкий спектр вариантов в произнесении слов, что нужно было обладать воистину абсолютным музыкальным слухом, чтобы разбираться в его тонкостях. Вполне возможно, мне говорили: «Такие вещи не для тебя, дурачок». Но я предпочел первый вариант.

Продолжая небрежно поигрывать стержнем, я обернулся. Рядом стояла светловолосая девушка. Симпатичная, даже красивая. Тонкая, гибкая…

— Так ты знаешь, как им пользоваться? — повторила она.

— Не знаю. Но его приятно держать в руках.

Девушка улыбнулась. Я вложил артефакт в её протянутую ладонь и в то же самое мгновение, не успев разжать пальцы, увидел… Она была светлая, даже белая. Её внутренняя сущность просвечивала сквозь телесную оболочку яркими лучами, и я невольно огляделся — неужели никто в магазине не видит этого ослепительного сияния. Нет, не видят. Не догадываются, что я стою посреди антикварного хлама рядом с ангелом.

Она тоже поняла. Тонкие брови взметнулись, почти скрывшись под русой чёлкой, голубые глаза чуть расширились.

— Ты… серый?

Да, серый. Ни светлый, ни тёмный, ни плохой, ни хороший. Свободный. Никому ничем не обязанный. Так я думал до тех пор, пока не прикоснулся к её руке.

— Откуда ты взялась? Как здесь оказалась?

Она пожала плечами и снова улыбнулась.

Однажды я слышал легенду о странствующих ангелах, тех, что живут среди людей, и сейчас видел одного из них… одну.

— Как тебя зовут? — спросил я, переходя на свой родной руэский, менее изящный, но зато более понятный, и продолжая рассматривать ангела с непозволительным любопытством.

— Элос, — ответила она на том же языке с лёгким акцентом. — А тебя?

— Тэраэн. Для друзей просто Тэн.

— Тэн, — повторила она и положила жезл обратно на прилавок.

Из магазина мы вышли вместе.

Очень скоро я понял, что рядом со мной уникальное существо. Раньше я представлял ангелов красивыми, правильными во всех отношениях… и очень скучными. Я был уверен, что идеально совершенное создание не умеет радоваться жизни и получать от нее удовольствие. Но я ошибся. Она умела радоваться. Умела быть безмерно счастливой и бесконечно несчастной. Она была живой, настоящей…

Не глянцевая картинка из детской книжки про ангелочков.

Она любила сливочный пломбир с шоколадной крошкой и мягкие пушистые шали, долго спала по утрам, обожала слушать фантастические истории из моей «серой» жизни, верила всем выдумкам, которые я сочинял ради неё, но физически не переносила расчетливую наглую ложь. Она была сильной и беззащитной, мягкой и решительной, одинокой и любимой всеми, у нее не было семьи, постоянного дома, постоянных друзей, и у неё был весь мир. Её не терзали сомнения, разочарования, бессмысленные иллюзии, в её душе постоянно горело ровное сильное пламя любви ко всем, кто её окружал. Не знаю, можно ли причинить боль ангелу, мне казалось, что Элос никто никогда не обижал.

С ней было очень хорошо и одновременно мучительно… для меня. Чем больше времени я проводил с этой «девушкой», тем сильнее чувствовал, какие мы разные. Может быть, даже совсем чужие. И вряд ли я имею право любить ее. Но её нельзя было не любить. Покажите мне человека или нечеловека, который оказался бы равнодушен к ангелу! Я хотел защищать, оберегать, баловать её, хотя она была совсем не такой хрупкой, как мне представлялось. Я хотел, чтобы она была счастлива! Но разве может быть счастлив ангел с серым полумагом-получеловеком, с нестабильной внутренней силой, которая проявляется в мгновения бешеной ярости и во время приступов такой же бешеной любви…


Не знаю, что она думала обо мне, и вообще, нуждалась ли в моем обществе. Наверное, другой ангел понял бы её лучше, но я старался. Сдерживал естественные человеческие желания, был внимательным, деликатным, заботливым. Я любил её, но никогда не признавался ей в этом.


Ещё одной страстью Элос были книги. Вернее — знания, которые она могла из них получить. По-моему, эта единственная потребность ангелов — самосовершенствование, а ещё получение и хранение накопленной мудрости. Элос знала очень много, казалось, что в её милой головке умещается огромная библиотека (а может, и не одна). Не получая долгое время новых знаний, она начинала скучать, тосковать и беспокоиться. Словно теряла смысл своего существования. Поэтому для меня стало привычным сопровождать её в книгохранилища, магазины раритетов и прочие библиофильские заведения. И пока Элос с упоением рылась на полках в поисках новых, ещё не изученных свитков, я был рядом.

Однажды она увлеклась особым разделом философии, о котором было написано всего несколько книг, и в их поисках мы путешествовали от одной библиотеки к другой. На моей ступени магического развития уже не нужно было задумываться о том, где взять средства к существованию. Кошелек мой всегда был полон, свободного времени сколько угодно, так почему не доставить любимой девушке удовольствие…

Две книги мы нашли, но в каждой из них все интересующие Элос главы были безжалостно вырваны.

— Тэн, как ты думаешь, что это значит? — озабоченно спросила она, разглядывая изуродованный фолиант.

— Это ловушка, — не задумываясь, сочинил я. — Ты переходишь от одной книги к другой, но ни в одной нет нужных тебе сведений, только обрывки, которые интригуют все сильнее. И ты не можешь остановиться в своих поисках. Кто знает, куда они заведут и где окажется книга с целыми страницами. У кого.

Элос выразительно приподняла брови, сдержала улыбку и снова повернулась к стеллажам, а я заподозрил, что в этот раз моя фантазия меня подвела. И убедительность тоже. Она не поверила…


Неровная дорога нырнула в низину, и к стёклам машины стал липнуть белый туман. Мне пришлось снизить скорость и включить «дворники». Элос проснулась мгновенно, словно не спала вовсе, а только на несколько секунд закрыла глаза.

— Тэраэн, где мы?

— А чёрт его… — Я осекся, но тут же поправился: — В смысле не знаю.

Теперь мы едва тащились. Я включил противотуманные фары, но дорога по-прежнему не просматривалась.

— Элос, мне не нравится это место.

Приложив ладони к стеклу, она пыталась рассмотреть что-нибудь за окном, но, видимо, безуспешно.

— У меня от этого места мороз по коже, — повторил я.

— У тебя? — Она с улыбкой повернулась ко мне, намекая на мою пограничную сущность.

— Представь себе. — Обычно мне были безразличны подобные намеки, но слышать из её уст свои прошлые мысли, облеченные в слова, было, откровенно говоря, тяжело. Они ещё сильнее укрепляли непреодолимую стену, возведенную между нами. — Представь себе, даже у меня.

Всё с той же ласковой улыбкой она дотронулась до моей руки, лежащей на руле, и сказала:

— Всё будет хорошо.

На секунду я поверил ей, взглянув в темноту глубоких глаз.

— Мы можем вернуться.

— Нет, Тэраэн, поздно.

И снова я поверил ей.


Мы ехали уже несколько часов по тёмному пустому шоссе. Элос показывала дорогу. Она видела тонкие грани нашего многомерного мира лучше, чем я, и могла с лёгкостью перемещаться из одного пространства в другое. Место, в которое мы направлялись, тоже находилось в иной реальности, куда не могли попасть простые смертные — только магическая сущность позволяла проникать через невидимые границы огромного количества миров…


Белесое покрывало тумана разорвалось внезапно. Несколько секунд вокруг машины кружили только его обрывки, но и они исчезли, разогнанные порывом ветра. Из-за деревьев снова выплыла луна и уставилась на нас огромным немигающим желтым глазом. В её тусклом свете на фоне чёрного неба ещё более чёрным контуром прорисовывался силуэт огромного замка. Похолодевшие пальцы спутницы сжали мое запястье.

— Вот он!

— Вижу, — пробормотал я, чувствуя, как часто забилось мое сердце, взволнованное неожиданно крепким пожатием.

— Элос, вернемся?

— Если хочешь, возвращайся.

Глупая девчонка! Она думает, я смогу бросить её здесь одну!

— Ладно. Я предупреждал.

Она меня уже не слышала, глядя, словно загипнотизированная, на громаду замка, плывущую нам навстречу, закрывшую сначала полнеба, потом почти все, и вот уже нужно запрокидывать голову, чтобы увидеть верхушки шпилей. Машина остановилась, и тут же на нас обрушилась тишина. Я опустил стекло, чтобы лучше слышать её. Это не была обычная ночная тишина с тихими шелестами, печальными вскриками ночных птиц, неведомо чьими таинственными вздохами, с лаем собак, наконец. Это была та тишина, которую называют гробовой, когда самому хочется безмолвствовать, чтобы не вспугнуть какое-нибудь призрачное существо, затаившееся в темноте.

Оглушающе громко щелкнул замок открывающейся дверцы, и я очнулся от странного оцепенения. Моя спутница вышла из машины. Неужели она не чувствовала опасности, разлитой в ночном воздухе, её не пугала гигантская луна, и мёртвая тишина, и чёрный замок?… Или я опять преувеличиваю?

Для успокоения я несколько раз глубоко вздохнул и решительно открыл свою дверцу.

— Как тихо, — приглушенно сказала Элос как будто самой себе.

— Ненормально тихо, — ответил я. — Да.

Она повела плечами, словно от холода, но холода не было — ночь казалась даже слишком теплой.

— Ещё есть время. Мы можем вернуться.

Темные, широко распахнутые глаза немного растерянно посмотрели на меня. Она колебалась всего несколько секунд, а потом отрицательно покачала головой, опуская взгляд.

— Как знаешь.

Я захлопнул свою дверцу, свет в машине погас, и мы очутились в полной темноте.

— Похоже, нас никто не встречает.

В ответ на мои слова, произнесенные достаточно громко, чёрная громада замка расцвела яркими пятнами загоревшихся окон. Свет вспыхнул над широким подъездом, тысячи фонариков сверкающей змейкой заструились по бокам длинной аллеи. В весёлом освещении сияние луны потеряло свой зловещий оттенок, и как будто бы отдалилась тишина.

— Нас встречают.

Элос взглянула на меня через плечо и решительно направилась к замку. Я покорно пошёл следом. Можно было упрекнуть меня в излишней мнительности, но я продолжал чувствовать в себе приглушенные отзвуки прежней тревоги.

Тяжёлая дубовая дверь распахнулась перед нами сама собой. Не колеблясь ни секунды, Элос ступила на каменный пол огромного холла. Её шаги отзывались гулким эхом под каменными сводами. Я, как и подобает в моем положении, держался на полшага позади. Дверь закрылась за нами, и тут же мы услышали голос:

— Элос, дорогая, я уже заждался.

Вздрогнув, я поднял глаза. Нам навстречу по широкой лестнице спускался хозяин. Недоумение было, пожалуй, сильнейшим из сонма чувств, охвативших меня. Я ожидал увидеть полухимерическое существо, странное или страшное, древнее, как сам замок, а передо мной стоял просто черноволосый парень, одного со мной роста, с мягкой улыбкой на мягких губах. В других условиях я мог бы отнестись к нему даже с симпатией. В другом месте и в другое время.

— Добрый вечер, Крис…

(Даже так.)

— По дороге мы попали в полосу тумана.

Чёрные брови чуть изогнулись вопросительно.

— Так ты на машине? А как же твои крылья?

— Извини? — Голос Элос выдал её удивление. — Мои… что?

— Нет, ничего. — Крис снова улыбнулся и переключил своё внимание на меня: — Это твой друг?

Мой взгляд встретился с его глазами. Белесо-голубые, словно вечернее небо, только они выдавали его. Тяжелая, какая-то липкая неприязнь медленно поползла по моему телу под одеждой. «Глаза сфинкса» — чуть раскосые, с узким поперечным зрачком, как у кошки. Тяжелый холод их блеска скрывали пушистые ресницы, а жёсткое выражение заслоняла теплая улыбка.

— Меня зовут Тэраэн. — Мой голос прозвучал более низко, чем всегда.

— Кристиан. — Он протянул мне руку, я подал свою. Наши ладони встретились. Словно молния пронзила меня, и кровь ударила в виски. Кошачьи зрачки Кристиана расширились и снова сузились до тонких вертикальных щелей. Он тоже все понял… Мы были похожи… Сказать проще, я был ближе к Крису, чем к Элос. На витке необозримой спирали цивилизации они занимали две относительно полярные точки. Я находился между ними, но Кристиан мне был понятнее. Так мы и стояли несколько мгновений, изучая друг друга, пытаясь понять, противником является каждый из нас для другого или союзником.

— Я рад, что ты приехала, Элос, — сказал наконец Кристиан, отпуская мою руку, но не мой взгляд. — Я достал рукописи. Ты можешь посмотреть их в любое время.

Бледно-голубые глаза оставили меня и обратились на ангела.

— Надеюсь, ты… вы будете моими гостями?

— Я тоже надеюсь, — с улыбкой ответила она.

— Тогда прошу за мной.

Кристиан повернулся и пошел вверх по лестнице, предлагая нам следовать за ним.

Мы шли по странным полутёмным помещениям. Длинные коридоры сменялись траурно-пышными средневековыми залами с высокими куполообразными потолками. Кристиан бросал на ходу короткие, ничего не значащие фразы, и огоньки, загорающиеся в его глазах, когда он смотрел на ангела, не нравились мне.

— Ну, как тебе? — украдкой спросила меня Элос.

Не знаю, что она хотела узнать, — сумел ли я оценить гостеприимство Кристиана, или почувствовать его магическую мощь, или понять его внутреннюю сущность, а может быть, она тоже опасалась чего-то и ждала моей поддержки.

— Он мне не нравится, — ответил я, пристально глядя в спину хозяина.

Мне не нравилось, как он смотрел на Элос, как улыбался ей, настораживали его странные намеки. И самое главное — раздражала его привлекательная внешность. Откуда мне знать, какие парни нравятся девушкам-ангелам?! Может быть, именно такие черноволосые, любезные красавцы с кошачьими глазами. Опасные и оттого ещё более загадочные. Тёмные. Мне ли не знать о притяжении противоположностей.

Кристиан снова обернулся, с едва заметной усмешкой взглянул на мою насупленную физиономию и обратился к ангелу:

— Думаю, ты захочешь отложить просмотр книг до завтра?

— Крис, если ты не возражаешь, я посмотрю их сегодня.

Кристиан тихо засмеялся, и мне пришелся не по душе его смех.

— Конечно, как хочешь. Библиотека прямо по коридору… А Тэраэн? — Он повернулся ко мне: — Тебя тоже интересует герметическая философия?

— Нет. Не интересует.

Смягчая резкость моего ответа, Элос сказала тихо:

— Тэраэн всю дорогу вел машину. Я думаю, он не откажется отдохнуть. — И тут же, предупреждая мои возражения, с лаской в тёмных глазах посмотрела на меня: — Правда, Тэн?

Я молча кивнул, с трудом подавляя желание прикоснуться к её щеке, нежно погладить… Кристиан зорко следил за нами и, мне казалось, читал мою душу, словно открытую книгу.

— Тэраэн, я провожу тебя в твою комнату. Элос, рукопись на столе.

Она улыбнулась мне, кивнула Кристиану, пожелала нам обоим спокойной ночи и направилась в библиотеку. Моя душа рванулась вслед за стройной светлой фигурой, исчезающей в сумрачном коридоре, но тело осталось на месте.

— Пойдём. — Горячие пальцы коснулись моей руки. — Я провожу тебя.

Мой ангел, напрасно ты оставила меня наедине с этим очаровательным монстром. Но откуда ты могла знать все опасные повороты флирта? Кто мог научить тебя читать в глазах любовного соперника открытое желание!..

Кристиан распахнул передо мной тяжелую дверь:

— Прошу.

Комната поразила, почти шокировала меня показной, дикой роскошью. Червлёного золота цветы распускались на огненно-красных драпировках. Сквозь огромный витраж окна лился призрачный свет луны, окрашенный розовыми брызгами стекол. К кровати нужно было подниматься по трём высоким ступеням; и каждая казалась выточенной из целого куска тёмного мрамора, чёрное дерево ножек в форме когтистых львиных лап впивалось в пол и ярко выделялось на белом фоне ковра. Из бронзовых светильников вырывались струи переменчивого света, бросая причудливые мозаики из тени и полутени на низкие кресла, подушки, в беспорядке разбросанные по ковру, на странные статуэтки на столе.

— Нравится? — спросил «сфинкс», выждав некоторое время и, очевидно, рассчитывая, что я буду сражен мнимым великолепием комнаты.

— Как тебе сказать, Кристиан. Это слишком…

— Крис. Просто Крис. — Он рассмеялся и, отвернувшись, взял со столика графин с вином.

— Я не привык к такой роскоши, Крис.

Он одарил меня яркой улыбкой и протянул наполненный бокал.

— То, что ты видишь, далеко не роскошь. Это всего лишь развлечение. Мне скучно, и я играю в богатство, через какое-то время эта игра надоест, и я придумаю другую.

Он взял бокал и поднес его к свету, наблюдая за переливом алых огоньков, зажигающихся в глубине красного вина. Они показались мне отражением других огней, горящих в его чёрных, расширившихся зрачках.

— Каберне, — произнес Кристиан мечтательно, когда, повинуясь его пригласительному жесту, я опустился в кресло. — Ему столько же лет, сколько тебе, Тэраэн.

— Тогда оно должно быть очень старым. Я не так молод, как выгляжу.

— Конечно. — Крис прилег на низкую оттоманку. — Я знаю. Так же, как и я.

Одним глотком он осушил свой бокал и посмотрел на меня в упор потяжелевшим взглядом.

— Ты любишь её?

Рука моя слегка дрогнула.

— Кого?

— Элос.

— Ты очень круто меняешь темы разговора.

— Кроме того, ты хочешь её. Правда?

— Кристиан, это не твое дело…

— Постоянно хочешь. В любом месте и в любое время. Даже сейчас.

— Мои чувства касаются только меня!

Он притушил огни во взгляде, и мягкая улыбка заиграла в уголках его губ.

— Мне жаль тебя, Тераэн. Нелегко быть цепным псом. Хозяин ласково гладит по голове, не скупится на похвалы, кормит из своих рук, но никогда не снимет с тебя ошейник. Тебе ещё не надоело служить?

Я промолчал, не желая поддерживать глупый, оскорбительный разговор. Но Кристиан, как будто не замечая этого, продолжал разглагольствовать:

— Ты, серый, вынужден ходить за ангелом и почтительно выполнять её желания. Порой бессмысленные и нелогичные. Тебя же не интересует вся эта заплесневевшая книжная премудрость! Насколько я понял, всё необходимое и приятное ты получаешь из реальной жизни. Ты — практик, тебе скучна тусклая теория.

Он был прав, в чём-то… на одну четверть прав, но мне неприятно было слышать такую правду.

— И вот ещё: она не сможет дать тебе то, чего ты хочешь. Понимаешь, о чем я? Ты нравишься ей, но она никогда не полюбит тебя по-настоящему. Она не умеет, Тэн. Она не умеет любить по-нашему.

— Что значит «по-нашему»? — угрюмо спросил я.

— Ты знаешь, как любят ангелы? — ответил Крис вопросом на вопрос. — Что чувствуют? Чего хотят?

— Нет.

— А я знаю. Предполагаю. Это нечто сложное, многогранное, утонченное и недоступное по чистоте ни людям, ни тёмным, ни серым. Только ангелам. А ты не ангел.

Да. Это мой приговор. Я не ангел.

— Это не важно, — произнес я медленно. — Не важно, кто я. Главное…

— Главное, чтобы она была счастлива, — закончил за меня Кристиан, и в его голосе послышалась издевка. — Ты слишком много думаешь о её счастье.

Он замолчал, рассматривая пустой бокал, который держал в руках, а потом снова поднял голову.

— Сколько ночей ты провел, лежа без сна, прислушиваясь к её дыханию, доносящемуся из соседней комнаты? Или ещё хуже — чувствуя тяжесть милой головки на своем плече, а на щеке теплое сонное дыхание. Касаясь гладкой горячей кожи и не смея даже поцеловать её. Сколько раз тебе хотелось заставить её почувствовать, что такое настоящая любовь, настоящее удовольствие, но ты не решался. Боялся обидеть, испугать, оттолкнуть, вызвать отвращение. Тебе не у кого было спросить, можно ли любить ангела по-настоящему. А хочется узнать, не правда ли?

Он был прав. Он снова был прав. Я не решался предложить Элос ничего, кроме дружбы. Не мог даже представить, что она скажет, сделает, если поймет, чего я хочу от нее.

Кристиан, наблюдающий за мной с садистским удовольствием, сказал вдруг значительно и тихо:

— А ведь она сейчас в библиотеке. Совсем одна, и эти каменные стены не пропускают ни единого звука. Ни стона, ни крика.

— Зачем ты говоришь мне это?

Розовые нежные губы сложились в чувственном призыве, огромные расширившиеся зрачки заслонили собой всю радужку.

— Я предлагаю тебе сделку, выгодную нам обоим.

Ну вот, наконец-то мы подошли к самому главному, к тому, ради чего затевался этот мучительный разговор.

— Какую сделку?

— От тебя требуется одно — ни во что не вмешиваться. Совсем просто, правда? А за бездействие я обещаю тебе награду — ее. Я помогу тебе сделать так, чтобы она сама упала в твои объятия.

С трудом удерживая в груди закипающий гнев, я спросил тихо:

— А что получишь ты?

— Тебя это не должно интересовать. Не волнуйся, красота Элос не пострадает.

— Ты говоришь серьезно?

— Тебя что-то смущает, Тэн?

— Что ты хочешь сделать с ней?!

Крис лениво перевернулся на спину и лениво заложил руки за голову.

— Ты задаешь слишком много вопросов. Меня это начинает утомлять. — Он повернул ко мне голову и сузил зрачки. — Ты мне интересен… Ты же любишь секс в любом виде. Я прочитал это в твоих глазах. А Элос очень наивная девочка, сама того не замечая, она разжигает тебя и тут же убегает… — В голосе Кристиана появились воркующие, низкие нотки, в глазах загорелись фосфорические огни, и я не мог отвести от них взгляд.

Неуловимо-плавным движением он соскользнул с кушетки и оказался около меня. Огромные светящиеся глаза приблизились к моему лицу.

— Тэраэн, посмотри на меня. Видишь, у меня человеческое тело, одни глаза чужие на этом лице. Они пугают тебя?… Нет. Они неприятны тебе? Тоже нет? Скажи, разве виноват я, что родился таким?! Твое тело образец совершенства, а моё вызывает недоверие и неприязнь. Но скажи, разве есть в этом моя вина? Я живу в одиночестве, вдали от людей. — Голос его снизился до чуть хриплого, завораживающего шепота. — Тэраэн, я знаю столько о наслаждении, что ты даже представить себе не можешь…


Он резко отстранился, зачерпнул горсть порошка гипсового цвета из чаши, стоящей на столе, и швырнул на угли курительницы. Удушливый сладкий дым пополз по комнате, едва вдохнув его, я уже понял, что пропал. Мой разум отключился, остались только видения, фантазии, мои невыполнимые желания. Кристиан стоял у оттоманки, смотрел на меня с холодным любопытством, а струи дыма медленно приобретали очертания обнаженного женского тела, лежащего на подушках у его ног.

Голова моя кружилась от выпитого вина и от дыма наркотика. Сознание заволокла тонкая волнующая пелена. Девушка приподнялась, посмотрела на меня, и её глаза оказались отражением голубых глаз Кристиана с узким вертикальным зрачком, лицо идеальным, но пустым, тело совершенным. Крис с видом заклинателя змей протянул руку в мою сторону, и послушный фантом скользнул на пол.

Горячая ладонь опустилась на мое колено и заскользила вверх по ноге. Мое наэлектризованное напряженное тело отозвалось волной дрожи, прокатившейся под одеждой. Алый рот приблизился к моим губам, и я не смог отстраниться. Длинные ресницы прикрыли странные глаза, и вот передо мной стоит на коленях обыкновенная девушка, задыхающаяся от страсти. Красивая, чувственная девушка… Наши губы соприкоснулись, и словно искра, словно разряд молнии пронзил моё тело. Безумный, бешеный поцелуй! Я подался вперед, сжал её плечи, притягивая ближе к себе и всё крепче приникая к мягким, неторопливым губам. Жаркая дрожь била меня и потом, когда эти же губы касались моей кожи… А затем красивое бездушное лицо стало меняться. Глаза, губы, очертания скул, волосы… Мгновение — и вот я прижимаю к себе Элос. Настоящую, реальную, теплую, испуганную, но уже почти покорную, с губами, распухшими от моих поцелуев, и со следами от моих пальцев на плечах. Такую, как я хотел, и шепчущую именно то, что заводило меня ещё сильнее.

— Тэн! Тэн, прошу тебя! Не надо! Я не могу! Я не могу так!

Какое удовольствие запустить пальцы в её коротко стриженные волосы и запрокинуть голову.

— А как ты можешь? Покажешь мне?

— Не надо, пожалуйста!..

Потом я помнил только наслаждение. Невероятное, нечеловеческое, выматывающее, видел только пылающие глаза и слышал только стоны — я уже не понимал чьи — свои или её. Странное безумие застлало мой разум…


Мне снился кошмар.

Элос. Она звала меня, я слышал крик, полный муки и тайного стыда, но не мог пошевелиться. «Тэн, помоги мне! Тэн!» — стон её отчаяния заглушал чей-то сладострастный шепот, и я не мог вырваться из пут наслаждения и сладкой лени, я видел тёмные глаза, затуманенные непролитыми слезами боли, но их заслоняли другие глаза, сияющие холодным вниманием из-под густых ресниц. Моя душа рвалась к страдающей любимой, а тело искало продолжения наслаждений. «Не вмешивайся, ни во что не вмешивайся», — продолжал сладко нашептывать голос. «Элос! Ты нужен ей!» — кричала моя любовь. «Усни… усни…» — «Не смей засыпать!»

— Тэраэн!

Я проснулся, выброшенный из сна звуком своего имени, все ещё звучащим в голове. Кто-то позвал меня, из реальности или мира грез. С гулко бьющимся сердцем я осмотрелся. Я лежал один на огромной кровати всё в той же комнате, пугающей меня своей пышной роскошью. Всего несколько мгновений понадобилось мне, чтобы вспомнить подробности прошедшей ночи. О боже! Что я сделал! Среди отрывочных воспоминаний прошлого вечера я вдруг нашел слово, загоревшееся нестерпимо ярким огнем перед моими глазами, — «сделка». Кристиан предлагал мне сделку и ангела в качестве награды. И, кто знает, может быть, я согласился принять её. Кубарем скатился я с кровати, натянул брюки и бросился навстречу правде.

Каменные плиты пола обжигали холодом мои босые ступни, пламя негаснущих факелов отражалось на металлических доспехах рыцарских статуй, мимо которых я пробегал. Моё громкое взволнованное дыхание вспугивало вековую тишину, вместе с толстым слоем пыли лежащую на драпировках… Мой ангел, что сделал с тобой этот проклятый замок?! Задыхаясь, я влетел в библиотеку и замер, ослеплённый красотой мирной картины. Освещённая золотистым сиянием стройных свечей, запустив тонкие пальцы в короткие густые пряди волос, Элос сидела в кресле и читала книгу. Вместе с тревогой меня покинули последние силы. Мне пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть… Она вздохнула, переворачивая страницу, и подняла глаза, чуть затуманенные усталостью.

— Тэраэн? Что случилось?

Помотав отрицательно головой, я подошёл к ней и опустился на пол.

— Тэн…

Элос отложила книгу и приподняла мое опущенное лицо, нежно прикоснувшись к подбородку. Я заглянул в её глаза и спросил:

— Ты читала всю ночь?

Она кивнула, улыбаясь.

— Ты не устала?

— Немного.

Элос коснулась лбом моего плеча, а я стал мягко поглаживать её затылок. Маленькая доверчивая девочка! Невыразимая нежность разливалась в моем сердце, когда я касался золотых пушистых волос, когда вдыхал тонкий аромат цветов, исходящий от её тела.

— Малыш, поедем отсюда!

— Тэраэн, ты все ещё нервничаешь? Поверь мне, здесь нечего бояться.

— Да… нечего… ты права. Но послушай! — Я крепко сжал её ладонь. — Пожалуйста, поедем. Ты прочитала все, что было нужно?

— Да, но…

— Поедем, умоляю тебя!

— Прямо сейчас?

— Да!

— Но ты даже не одет.

— Пусть. Это не важно.

Я тянул её из кресла за собой.

— Поедем.

— Тэн, что-то случилось?

— Да нет же! Просто поверь мне! Один-единственный раз поверь мне!

— Это невежливо.

— Плевать!

Я уже решил: если она не согласится, я увезу её силой. Но Элос смирилась:

— Хорошо. Поедем, но твое поведение…

Я схватил её за руку и потащил за собой.

Мы бежали по пустым гулким коридорам, и круглая луна плыла вслед за нами в окнах. Мне казалось, что над нами в полумраке витает чёрная тень замка и выглядит она слишком страшно, чтобы можно было смотреть на неё.

Задыхающиеся, выбежали мы в безграничный холл, преодолели крутой спуск лестницы. На секунду я отпустил её руку, распахнул дверь, шагнул вперёд и… полетел в чёрную бездонную пустоту, открывшуюся под ногами. Тонкие пальцы, восхищавшие меня раньше своим изяществом, приобрели вдруг железную хватку, успев поймать за запястье.

Удар, рывок, и я совершенно беспомощный повис на краю пропасти. Элос упала на пол, прижалась к нему, пытаясь удержать меня, но у неё не было опоры на гладких плитах, и моё такое тяжёлое тело медленно тянуло её за собой.

— Тэн, держись!

Я видел над собой лицо, застывшее от страшного напряжения, стиснутые белые зубы, огромные сияющие глаза. Она не удержит меня, я стащу её в пропасть, мы упадем вместе.

— Элос… Отпусти меня.

Она отчаянно помотала головой.

— Мы упадём вместе.

— Я удержу тебя.

— Я слишком тяжёл для тебя. Отпусти.

— Нет! — Я смотрел в пылающие лазоревые глаза и мысленно прощался с ними. — Отпусти…

— Нет!! Крис! — закричала она в темноту позади себя. — Крис, помоги!

— Он не придет.

— Крис!

Тихий вкрадчивый шепот поплыл над нами.

— Твои крылья, Элос. Ты забыла о них…

— У меня нет крыльев! — простонала она.

Над краем пропасти были видны уже её плечи. Элос соскальзывала вслед за мной.

— Если ты не раскроешь свои крылья, Тэраэн умрет.

— Крис, помоги!

— Твои крылья…

Она поняла, что помощи не будет. На секунду зажмурилась, и я увидел капли слез, увлажнившие её ресницы.

— Я вытащу тебя.

От напряжения слезы катились из её глаз, стоны срывались с закушенных губ, когда она стала медленно подтягивать меня. Сантиметр… ещё один… Наверное, она сумела найти на полу выступ, за который смогла зацепиться. Дыхание резко вырывалось из её груди, а пальцы сжимали уже моё плечо. Наконец я смог ухватиться за край, потом последний рывок — и с дрожащим выдохом я упал на твердый пол рядом с девушкой.

Не знаю, сколько времени я не мог пошевелиться, и, когда открыл глаза, она по-прежнему лежала, вытянувшись на каменном полу, уронив голову на руки. Тонкая рубашка на её спине была мокрой от пота, длинные изящные пальцы нервно вздрагивали. Я взял маленькую ладонь в свои руки и прижался губами к золотистой коже.

Измученные глаза взглянули на меня из-под золотых растрепавшихся прядей.

— Друг мой, — сказал я тихо, — ты спасла мне жизнь.

Она попыталась улыбнуться, но губы её задрожали.

— Иди ко мне…

Она обняла меня, прижалась всем телом.

— Тэраэн, он чуть не убил тебя!

— Нас, малыш…

Одновременно мы посмотрели на чёрную бездну… Потом я медленно встал, помог подняться ей, а дальше — прямо на моих глазах, с невидимого потолка или прямо из воздуха, от темноты отделилось расплывчатое облако и зависло над ней. В ответ на мой крик Элос обернулась и тут же была брошена на каменный пол тяжелой сетью, упавшей сверху. Я кинулся к ней, но едва коснулся витых веревок, как меня отшвырнуло прочь.

— Не стоит дотрагиваться до них, — прозвучал над моей звенящей от удара головой голос Кристиана.

Он стоял рядом, также материализовавшись из ниоткуда.

— Посмотри, какую чудесную птичку мы поймали!

Элос лежала, распластавшись на полу, под сетью, пульсирующей живым синим пламенем, казалось, она не может даже пошевелиться, прижатая к камням.

— Отпусти ее!

Улыбаясь, Кристиан укоризненно покачал головой:

— А как же наша сделка?

— Не было никакой сделки!

— Была, Тэраэн.

Кристиан смотрел на меня, и зрачки его небесных глаз, расширяясь, сверкали игривыми огоньками.

— Отпусти её.

— Неужели? Когда она так красива и беспомощна?

— Кристиан, чего ты хочешь?

— Если я скажу, что я хочу, ты пойдешь и принесешь?

— Если ты отпустишь её, да.

Кристиан откинул голову и рассмеялся резко и хрипло.

— Слышишь, Элос? Ты все слышишь? Сейчас ты услышишь много забавного.

Сияющая сеть зашевелилась и сильнее придавила девушку к полу. Я видел, как раскалённые веревки врезались в её тело. Она застонала, а я снова бросился к сети, упал на колени рядом, не решаясь прикоснуться.

— Элос…

— Ты любишь её, Тэраэн? — услышал я холодный голос и крикнул:

— Да, люблю! Люблю!

— Слышишь, Элос! Он любит тебя. Уже давно. Страстно и безответно.

Сеть снова заколебалась, теперь вытягиваясь, и медленно поднялась, образуя клетку. Две светящиеся веревки захлестнули запястья девушки и, натянувшись, рывком подняли на колени. Золотоволосая голова откинулась, и жгучий взгляд потемневших глаз устремился мимо меня на Кристиана. Её губы медленно произнесли:

— Я считала тебя своим другом.

Кристиан равнодушно пожал плечами:

— Даже ты можешь ошибаться, Элос. Тэраэна ты тоже считаешь другом.

Кристиан склонился надо мной:

— Значит, ты любишь её? Элос, он любит тебя, а спит с кем придётся! Ты слышишь? Он ложится в постель с первым, кто предложит ему это.

(Это была правда.)

— Он мечтает о том, как причинит тебе боль, как заставит выполнять все свои похотливые желания. Этой ночью я видел его мечты во всех подробностях. Хочешь, покажу их тебе?

— Нет!! Не смей! Она не должна этого видеть!

Мой крик рассмешил Кристиана и заставил ангела закусить губы.

— Видишь, я говорил тебе, девочка, не связывайся с серым. Существу, которое не принадлежит ни тёмным, ни светлым, никогда нельзя доверять.

— Тэраэн, это правда? — услышал я далекий, какой-то усталый голос ангела.

— Да, Элос. Он заключил со мной сделку. Ради своей безумной похоти он готов забыть и твою дружбу, и твое доверие, и даже свою любовь. Он предал тебя…

— Нет! Нет! — Я схватился за прутья клетки, не обращая внимания на жгучую боль. — Это неправда! Я не предавал тебя!

Погасшие глаза печально смотрели на меня сквозь спутавшиеся золотые пряди.

— Это правда, Элос.

Я ещё ниже опустил голову, не в силах вынести печальный взгляд.

— Посмотри на своего друга, Элос. Ты спасаешь его жизнь, а он в любую минуту готов растоптать твою честь.

— Нет! Нет!! Нет!!! — Мой крик летел под сводами замка и дробился бесчисленными отголосками. — Мой ангел, я люблю тебя! Я никогда не причиню тебе зла! Кристиан, будь ты проклят! Что тебе надо от меня?… Кто ты, как ты смеешь мучить её?!

Смех Кристиана звучал, растекаясь по всем уголкам замка.

— Что ж, проклинай свою собственную совесть… Элос ещё не раз удержит тебя от падения, даже если ей придется переломать при этом свои крылья. Но когда-нибудь ты вспомнишь Кристиана, только будет поздно, даже твой хранитель отвернётся от тебя, даже твой ангел.

Кристиан выпрямился во весь рост и без малейшего напряжения прошел сквозь сеть.

— А сейчас, мои милые друзья, давайте посмотрим сюда. — Резким движением он сорвал тонкую рубашку с плеч девушки.

— Смотри внимательно, Тэн.

Ячейки сети засветились, окружая стройную фигуру. И в этом неровном сиянии я увидел белоснежные крылья за её спиной — совсем непохожие на те, что я привык видеть на картинах и фресках древних мастеров. Я понял, что никогда правильно не представлял ангельские крылья, и успел поразиться тому, насколько гармонично они смотрятся на человеческом теле. Матовая кожа плеч Элос плавно переливалась в белоснежную поверхность похожего на лебединое гладкого крыла. Гладкого! Вот в чем была разница. На крыльях Элос не оказалось перьев, как у лебедей, которых художники и иконописцы брали за образец ангельской чистоты и кротости. Их поверхность казалась нежной и полупрозрачной, словно лист папиросной бумаги, и была покрыта тонким узором, повторяющим своим рельефом рыбью кожу.

Веревки, стягивающие тонкие запястья, лопнули, растворившись в воздухе, и Элос упала на пол. Сияющие крылья распластались беспомощно по холодным плитам.

— Ах какая жалость! — Кристиан наклонился к ней. — Посмотри, Тэн, библейские легенды не оправдали себя — на крыльях ангелов нет перьев. А мне нужно было всего одно.

Это было похоже на кошмарный сон, долгий и непрекращающийся.

— Понимаешь, алхимия довольно занятное времяпрепровождение. Ею можно забавляться бесконечно. Но перья ангелов очень редкая вещь, и даже мне трудно их достать.

Кристиан опустился на колено возле ангела и поднял на меня почерневшие глаза. В мертвенном сиянии клетки эта картина выглядела ужасно. Вот он, Апокалипсис — золотоволосый, поверженный ангел с распахнутыми, бессильными крыльями, а над ним усмехающаяся чёрная тень с холодными глазами кошки. Нет, кошка — ласковое и мудрое животное. Змеиные у него глаза. Змеиные…

— Думаю, я не совсем точно перевел текст… Извини, Тэраэн, твоей любимой будет немного больно.

Кристиан снял с пояса изящный ножичек с перламутровой рукоятью и занес его над белым крылом, примеряясь.

— Кристиан, не смей! — Голос наконец вернулся ко мне, но движение его руки было коротким и уверенным. Нож вонзился в теплую гладкую кожу, рассекая ее, чтобы вырезать лоскут взамен несуществующего пера.

Мой вскрик и стон ангела прозвучали одновременно. Приходя в себя, Элос попыталась приподняться, но невидимая сила клетки сделала её совершенно беспомощной. Алый ручеек катился по белому крылу, по лезвию ножа и падал на пол. Она старалась вырваться, я видел, как тонкие пальцы сжимаются в кулак, как вздуваются голубые жилки на висках, и наконец в последнем усилии белое крыло затрепетало от невыносимой боли и плеснуло в воздухе, сбрасывая с себя безжалостные руки. Кровь брызнула в стороны, и несколько капель упало на склоненное лицо Кристиана. Тут же, с криком, он отбросил нож, отшатнулся, обеими руками пытаясь стереть жгущие его капли. Потом, задыхаясь, выхватил платок и прижал к обожженному лицу.

Мой ангел, преодолевая силу поля, приподнялась, её помутившийся от боли и отчаяния взгляд искал кого-то за пределами клетки. Этим кем-то был я.

— Тэн… помоги мне.

Я слышал её голос, срывающийся на стоны, но не мог пошевелиться, не мог даже дышать, а она тянулась ко мне, ожидая помощи.

— Ангел мой, куда же ты?

Она обернулась на голос, и я увидел Кристиана одновременно с ней. Капли крови оставили жуткие ожоги на его белом лице, чёрные зрачки полностью закрыли собой нежную голубизну, и глаза стали мертвыми.

— Я аннулирую нашу сделку, Тэраэн, ты не получишь ангела, я передумал.

Тяжелый каблук сапога с размаху опустился на нежное, тонкое крыло, ломая его.

Одновременно с криком Элос, или даже ещё раньше, я бросился на клетку, разрывая её своей грудью. Холодные прутья врезались в моё тело, но я не испытывал боли, чувствуя, как внешняя оболочка растворяется, сползает с меня, обнажая мою истинную сущность. Молниеносную, полуневидимую, полупризрачную, опасную даже для меня самого… Сметённый, Кристиан упал, и его чёрные кудри разметались по каменным плитам, чёрные глаза вспыхнули мгновенным страхом, а руки взметнулись, закрывая лицо.

— Тэраэн, не убивай его!

Элос полулежала, чуть отвернув голову, чтобы не видеть меня. В её голосе ещё звучала боль, но сострадание уже победило её.

— Как прикажешь, мой ангел.


Золотоволосая голова уютно прислонилась к моему плечу, руки обнимали за шею. Я медленно спускался по крутым ступеням лестницы, прижимая к груди бесценное сокровище — моего ангела. От бесконечного спуска начинает кружиться голова, но впереди ждет тёплая ночь, наполненная нежным шелестом листьев и запахами фиалок.

— Тэраэн, друг мой.

Я опустил взгляд на её улыбающиеся губы.

— Ты спас мне жизнь.

— Значит, мы в расчете. — У меня хватило сил пошутить. — Как твое крыло?

Она так и не смогла принять прежний облик. Некому было учить её сложной ангельской магии. Элос была слишком молода, слишком неопытна, для того чтобы самостоятельно изменить образ, который был навязан ей насильно Кристианом, а моего «серого» мастерства хватило только на то, чтобы вылечить перебитое крыло.

Мягкий взмах нагнал на меня волну тёплого душистого воздуха.

— Мне лучше… спасибо. Что же ты будешь делать с живым ангелом, Тэн? — Она, улыбаясь, приблизила прекрасное лицо к моему.

— Любить, — ответил я, наклоняясь к её губам. — Любить…

Олег Синицын

АСТРОВОЙНЫ

Как река начинается из ручья, как дерево вырастает из зёрнышка, так великие события происходят из обычных поступков. Есть начало и галактическому противостоянию людей и орков, которое летописцы нарекли Астровойнами. Есть начало и великой судьбе Даймона Зверолова, бесстрашного воина и бога, который поднял из пепла государство человеческое, который подарил людям надежду на светлое завтра; который спустился в галактическую Бездну и поймал Зверя… Даже не верится, что он когда-то был простым человеком, что у него была своя сложенная из обычных поступков история. История о том, КАК всё начиналось…

1

Даймон сидел неподвижно, укрытый листьями молодой ольхи и практически слившийся с ними. Где-то далеко наверху кроны деревьев трепал ветер, но здесь было спокойно. Он прятался в листве, не смея шелохнуться, не смея хлопнуть себя по ярёмной вене, чтобы убить присосавшегося комара. Комар как прилетел, так и улетит, а покой подлеска у заросшей тропы будет нарушен. Чуткий кентавр сразу почувствует неладное, и последнее, что услышит Даймон, — дробный удаляющийся галоп. Такой исход будет означать лишь одно: полный и безоговорочный крах. Провал экзамена, который устроил ему отец.

А подлый кровосос все никак не мог утолить жажду, и Даймон мысленно пообещал, что найдет тварь, куда бы ни унесли её хлипкие крылья. Но сейчас приходилось сцепить зубы. В самом деле, если он не может терпеть животное, для лишения жизни которого требуется легкий хлопок ладонью, то что говорить об охоте на такого серьезного зверя, как кентавр. Ростом с человека, он, кроме лошадиного облика, морды и копыт, вдобавок располагал парой мускулистых лап, которыми разрывал пополам оленя, а, случалось, и заблудившегося путника.

Поймать зверя предстояло голыми руками. Таково непреложное условие отца. «Автоматические сети и силовые капканы — игрушки для туристов, приезжающих охотиться по путевкам турагентства, — говорил он. — Ты — потомственный зверолов! Ты должен обладать всеми навыками и приемами, которые существуют для поимки зверя. Может оказаться, что в один прекрасный день весь этот технологический мусор исчезнет и ты останешься один на один с лесом».

Вот так, голыми руками, ни больше, ни меньше, Даймону предстояло взять божью тварь, которая становится бешеной, когда чувствует опасность, и начинает колотить во все стороны чугунными копытами. Малейший просчет угрожает жизни охотника, поэтому у него есть только одна выверенная секунда и только один удар. Быстрый и тяжёлый удар «молотом» — кулаком промеж лошадиных глаз кентавра.

Он так сосредоточился на предстоящем событии, что упустил момент, когда послышался топот, приглушенный травой. Даймон спохватился, занервничал. Если бы отец заметил это, то разгневался бы. Ротанг не уставал повторять, что чувства зверолова должны быть острыми, как лезвие клинка, и холодными, как его сталь. Ощущения же, которые сейчас испытывал юноша, образно напоминали разварившуюся картофелину.

Даймон мысленно выругался, а топот тем временем сделался ближе. Жертва находилась уже в десятке ярдов, летящий силуэт мелькал среди листьев. Разум мигом просчитал расстояние и подал команду ногам. Юноша вылетел из зарослей с той стремительностью, которую не раз и не два тренировал в нем отец, ставя сына меж раскачивающихся бревен, подвешенных на веревках.

Вылетел Даймон как надо. По науке, которую разработал и отточил до совершенства древний род Звероловов. Кулак прочертил дугу и опустился на покрытую жирными волосами голову. Удар вышел знатный. Кентавр содрогнулся всем телом. Не задерживаясь, чтобы не попасть под двухсоткилограммовую тушу, Даймон перевернулся в воздухе и упал по другую сторону тропинки. Оглушенное животное шумно повалилось рядом.

Все закончилось, довольный и счастливый, он лежал на спине, глядя на высокие колышущиеся кроны. Из кустов поднялся отец.

— Молодец, Даймон, — произнес он. — Великолепное чутье и прекрасный удар. Браво! Пятнадцать лет упорных тренировок, а всё для того, чтобы вырубить заблудившегося коммивояжера.

Даймон недоуменно поднял голову и, к своему ужасу, увидел растянувшегося поперек тропинки торговца, невесть как забредшего в эту глушь. Его узкое лицо с толстыми щеками походило на грушу, подбородок покрывала недельная щетина, пестрая от вкраплений седины; длинные сальные волосы разметались по траве, глаза закатились. На бледном лбу багровел отпечаток кулака Даймона. Рядом валялся самоходный чемодан, из которого высыпались информационные диски, а также старинные бумажные книги.

— Отец…

— Ни слова больше! — Зверолов-старший склонился над торговцем, пощупал пульс, заглянул в зрачки. — Как ты мог принять две ноги за четыре!

На это замечание юноше нечего было ответить. В дремучем лесу он ожидал встречи с кентавром, а не с человеком. Лес раскинулся на огромном материковом пространстве, ближайшее селение находилось милях в тридцати: оно сформировалось вокруг гигантских башенных орудий пограничного гарнизона. Его жители занимались фермерством и далеко в лес не ходили, служащих гарнизона лес не интересовал. Поэтому в местах, где жили Звероловы, люди не появлялись с незапамятных времен.

— Он из Прейтона, — произнес отец, заглянув в электронный бумажник торговца. — Видимо, ехал в Гарнизонное, чтобы продать какие-то книги, но сбился с пути и угодил под твой бестолковый кулак.

Зверолов-младший виновато переступил с ноги на ногу.

— К счастью, он жив, — вздохнул отец. — Возьми его на спину. Я соберу книги.

2

Ферма Звероловов стояла на холме посреди небольшого поля, со всех сторон окруженного лесами. С крыльца открывался захватывающий вид на разудалые просторы, раскинувшиеся от одной стороны горизонта до другой.

Они вышли из леса с нехоженой стороны и стали подниматься к бревенчатым постройкам через заросли высокой травы; к этому времени года она как раз набрала сок и ярко зеленела, услаждая взор. В безоблачном небе радостно лучился белый карлик — солнце Роха. Над горизонтом виднелся призрачный контур заорбитальной крепости Союза, вокруг него рассыпались светлые точки космических крейсеров Пограничного флота.

Рох являлась одной из двух планет, входящих в состав очень важной планетарной системы. Официально она имела название Пограничная, но среди людей прижилось прозвище Бутылочное Горлышко. Когда-то давным-давно система принадлежала Нижним мирам, но тысячу лет назад во время Бездонных войн люди отвоевали её у орков. Являясь своеобразной перемычкой между двумя воронкообразными галактиками, Пограничная система представляла собой единственный путь из Нижних миров на территорию Союза. Обходных путей не существовало: массивное кольцо из тысяч вырожденных звезд засасывало любой корабль, который рискнул бы пройти за пределами системы. Природа сама разделила добро и зло, Верхний и Нижний миры галактики, людей и орков, оставив им узкую тропинку для возможных контактов. Эту тропинку войска Союза сторожили так же тщательно, как цепной пес охраняет калитку хозяйского дома.

Возле примыкающих к дому клеток Даймон остановился, чтобы поправить съехавшее тело коммивояжера. Почти все клетки были заполнены. Сиамские волки грызли стальные прутья, лесные козы били копытами и нервно блеяли, потому что сожрали всю траву в кормушке; трёхклыкий тигр ходил взад-вперед, заставляя животных из соседних клеток жаться к стенкам. «Скоро поедем в Прейтон, — подумал Даймон. — Выполнены почти все заказы». Вот именно — почти! Не было только кентавра. Не поймали. Вместо него Даймон тащил сейчас на плечах пожилого торговца книгами.

Отец и сын Звероловы жили небогато, обходясь минимумом удобств, которые предоставляла людям цивилизация. Робот-уборщик колесил по дому, собирая мусор и пыль; портативный ядерный генератор питал энергией стиральную машину и кухонный комбайн. В остальном семья обходилась ручными инструментами, оставшимися от предков.

Едва бесчувственного торговца положили на кровать, как он открыл глаза.

— Где я? — спросил старик, пытаясь подняться вопреки усилиям Даймона уложить его обратно.

— Все в порядке, не волнуйтесь, — поспешил заверить отец. — Вы на ферме Звероловов. Меня зовут Ротанг. Это мой сын Даймон.

Старик некоторое время смотрел на них, затем откинулся на подушку.

— Уф! Я Кристофер из Прейтона, — представился он слабым голосом. — Правда, обычно меня называют Суеверным Букинистом. Я направлялся в Гарнизонное селение, но сбился с пути. Мой гравилёт угодил в болото. Его засосало так быстро, что я едва успел вытащить чемодан с книгами… Книги! Господи, где мои книги?!

— Они здесь. — Отец указал на чемодан, который стоял возле двери.

— Ох… Спасибо вам огромное. — Он замолчал. — Что же случилось со мной?… Помню, как я бежал от дикого животного. Я столкнулся с ним возле заброшенной тропинки. У него мощные ноги, круглые бешеные глаза, оно страшно гоготало мне вслед.

— Это был кентавр, — грустно вздохнул Даймон.

— А потом… Что же было потом? — Суеверный Букинист задумчиво потрогал лоб, на котором все ещё пламенел след кулака. — Кажется, я наткнулся на дерево.

— На большое… — произнес отец, глядя на Даймона, — … и очень деревянное дерево.

— Вы, наверное, голодны! — с энтузиазмом воскликнул Зверолов-младший.

Гравилёт старика утонул больше двенадцати часов назад. Поэтому, хотя тот в первый момент и взирал на жареную утку со стеснением, но умял её за кратчайший срок. Зверолов-старший сидел напротив, с другой стороны длинного обеденного стола, и задумчиво курил трубку. Он несколько раз пытался бросить дурное увлечение — дым листьев одурмана вреден для печени, да и животные иногда чуяли впитавшийся в кожу запах, — но не мог, как ни старался. Самый младший в комнате — Даймон — присесть не смел и тихо стоял возле стены под тяжелым угловатым черепом латодонта, которого отец убил в стародавние времена.

— А что вы сами не кушаете? — спросил Кристофер, дожёвывая утку одной стороной челюстей. Зубы с другой стороны отсутствовали.

— Мы не едим по вечерам… Попробуйте вина из красноягоды.

— Право, мне как-то неловко, — ответил старик, но бутыль вина осушил с ловкостью завидной. После этого откинулся на спинку деревянного стула и рыгнул, деликатно прикрывшись сморщенной ладонью.

— Вы по-прежнему хотите ехать в Гарнизонное? — спросил Ротанг.

— Даже не знаю. Думаю, нужно возвращаться домой, в Прейтон. Поездку в Гарнизонное придется отложить до лучших времен.

— От Южных Буровых в Прейтон раз в неделю летает пассажирский транспорт. Следующий рейс как раз завтра в полдень. Я могу связаться с авиабазой, чтобы они приземлились на старой посадочной площадке и прихватили вас и ваши книги. Переночевать можно здесь, места в доме много.

Старик посмотрел в окно, за которым разливался вязкий сумрак. Лишь на небе ярко светилась далекая заорбитальная крепость.

— Я вам бесконечно признателен.

— Не стоит.

— Ну что вы! Мне было суждено провести ночь в тёмном лесу. Вряд ли бы я дожил до утра с моей стенокардией. Я должен… просто обязан как-то отблагодарить вас!

Отец затянулся из трубки, а потому задержался с ответом, но поднял руку, показывая, что благодарности не требуется. Даймон не замедлил воспользоваться моментом:

— Мы давно не были в городе. Расскажите о новостях внешнего мира!

Отец подавился дымом и закашлялся.

— Проклятый одурман, — пробормотал он, очистив легкие. Влажными глазами взглянул на сына, но тот не спешил ловить очередной укоряющий взор. Даймону не терпелось услышать ответ букиниста.

— О, вы находитесь так далеко, что не можете принять сигнал?

— Тут глухие места. Гарнизонная антенна транслирует лишь в пределах фермерских поселений, а геостационарные спутники… вы же знаете, что они сплошь военные и направлены исключительно в сторону орков.

Старик, на лбу которого красовался гомеопатический пластырь (Даймон собственноручно приклеил его), поежился.

— Орки, — вздохнул он. — Чернь. Мерзкое отребье. Выродившаяся нация рода человеческого. Если существуют дурные новости, то они обязательно связаны с ними.

— Не желаете ли одурману? — предложил отец.

— Нельзя мне курить одурман, — пробормотал Кристофер. — Поэтому хочу его ужасно.

— Давайте сядем в каминной комнате, там удобнее курить трубку, можете мне поверить.

Камин, сложенный одним из предков, на первый взгляд выглядел угрюмо — тёмный, громоздкий, слегка неуклюжий. Но морозным зимним вечером, когда за стенами завывает вьюга, охвативший поленья огонь кажется третьим жильцом утопленной в глуши звероводческой фермы. И не найдется в доме другой комнаты, которая создавала бы подобный уют. Однако внимание старика приковал не камин. Едва переступив порог, букинист уставился на вытянутое зеркало в углу.

— Откуда у вас оно? — спросил гость, с некоторым испугом разглядывая массивную, но строгую оправу из окаменевшей лавы, изрезанную узорами в виде тёмных лилий, лепестков с острыми краями, стрел какой-то травы, не растущей на планете Рох.

За семнадцать лет своей жизни Даймон привык к зеркалу, оно было для него таким же близким, как и камин, растопленный зимним вечером. Но сейчас, взглянув на него свежим взглядом, он увидел тёмное чудище, закравшееся в угол.

— Зеркало? — Отец вопросительно поднял правую бровь. Затянулся из трубки, затем изрек: — Оно стоит здесь давно, ещё со времен моего прапрадеда. По рассказам, он отыскал его в руинах поселений, на которых позже был выстроен Гарнизон. А что?

— Да так, ничего.

Они опустились в кресла, накрытые медвежьими шкурами, причём старик сел в дальнее от зеркала. Букинист поблагодарил за трубку, которую ему протянул Ротанг, Долго раскуривал, затем с первой выпущенной струей дыма произнес:

— Новости, новости… Нерадостные новости появляются в последнее время. Хочется света и жизнелюбия, а вместо этого слышишь, что орки зашевелились по другую сторону границы. И не просто зашевелились. Они множатся, подобно гнусу по весне. Говорят, собралась уже целая тьма.

— Кто говорит? — с недоверием спросил отец. — Разве кто-то умудрился побывать на другой стороне?

— Так-то оно так, — мрачно ухмыльнулся старик. — По собственной воле человек туда не сунется, а если сунется — назад дороги не сыщет… Но ведь в командовании Пограничного флота не дураки сидят. И не напрасно подтягивают в Бутылочное Горлышко все новые и новые крейсеры. — Он сделал длинную затяжку, долго держал дым в себе, затем выпустил его и, окутанный сизыми клубами, произнес: — Чёрная волна вот-вот обрушится на берег человеческой цивилизации. Твари готовят вторжение в Верхние миры. Война грядёт! Не та возня в системе Диких, которую затеяли церковники. Настоящая война — лютая, злая. Такая война, какой не было тысячу лет. Война с Бездонным миром. Это кажется невозможным, но племена Мёртвых Глубин объединились. Да-да, все объединились, кто раньше грызся между собой! И те, которые отрезают себе носы, и гнилозубые, и норманны-каннибалы, и даже создания, о которых в добром доме и говорить не хочется… Все они встали под начало Врага человечества — того, чье имя скрыто в пылевых туманностях и недрах планет. Он, Владыка Хеля, поведет их… Тёмный Конструктор.

Отец демонстративно кашлянул. Старик захлопал ресницами, словно вышел из забытья.

— Вы не верите, что во тьме Хеля существует Тёмный Конструктор? — спросил он.

Вместо ответа Зверолов-старший обхватил губами мундштук, всасывая дым. Его неторопливость в очередной раз послужила поводом для того, чтобы неугомонный Даймон озвучил свои неугомонные мысли:

— Вот было бы здорово, если бы началась война! Войска Союза показали бы нечестивцам, где их место! А уж паладины и вовсе разнесли бы орков в прах и пепел!

Отец резко поднялся с кресла. Его лицо, обычно спокойное, сейчас воспылало гневом.

— Зверолов-младший! Что несёт твой поганый рот! Понимаешь ли, о чем говоришь? Война — это зло само по себе. Мы должны уповать на то, чтобы её не случилось. А желание войны уподобляет тебя глубинной черни, которая копошится по другую сторону границы.

Даймон пристыжённо опустил глаза и отступил от кресла отца.

— Значит, вы не верите в Тёмного Конструктора? — заключил старик.

— Нет, — скупо ответил отец.

— А я верю, — с некоторым простодушием поведал букинист. — Верю, что существуют высшие силы. Что наш бог — Всевышний Авогей, а бог орков — Император Мрака. Я верю в баланс звёзд божьих.

— Что такое эти звёзды? — шепотом спросил из тёмного угла Даймон.

— Вот и видно, что вы не верите… — усмехнулся старик. — В Библии говорится, что каждому богу сопутствует звезда. Звезда Темного Конструктора есть лучащая мертвенный свет Таида, сокрытая от посторонних глаз в глубинах Хеля. Звезда Всевышнего нашего находится в созвездии Волка. Так вот, главной скорбной новостью для людей Союза является то, что звезда эта потухла.

— Что это значит? — спросил Зверолов-младший.

Отец вытащил трубку изо рта и рассеянно глядел в пустой камин.

— Это значит, — ответил старик, — что бог наш Авогей мертв. И миллиарды людей Верхних миров, верующих и неверующих, остались без поддержки и любви создателя, на свои волю и разумение. В недобрый час перед лицом Врага.

3

За окном стояла ночь. Даймон вышел в тесный коридор, бесшумно приблизился к двери отца — благо был этому обучен самим отцом — и некоторое время прислушивался к звукам, доносящимся из комнаты родителя. После этого, не включая свет, прошёл через весь дом, через тёмную кухню, где споткнулся о робота-уборщика и едва не распластался по полу. Прошёл мимо каминной комнаты и оказался, наконец, возле двери гостиной, за которой находился букинист Кристофер.

Юноша нерешительно потоптался у порога, затем осторожно постучал.

— Да-да, войдите! — невнятно раздалось изнутри.

В столь поздний час букинист спал, и Даймон, без сомнения, разбудил его. Старик тёр глаза и сторонился зажжённого светильника, горящего лишь над кроватью. Остальные части комнаты окутывал ночной мрак.

— Молодой Зверолов! — удивился Кристофер. — Какая забота привела вас сюда?

— Я надеялся поговорить с вами. Завтра утром не получится, а в полдень вы нас покинете.

— Да, я намереваюсь вернуться в Прейтон. Нужно собрать денег на новый гравилёт. Без транспорта торговать книгами затруднительно. Я должен вернуться в Прейтон. Ваш отец обещал помочь мне добраться до города.

— Без сомнений, он выполнит обещание. Я пришел поговорить с вами кое о чем. С глазу на глаз, чтобы не слышал отец. Видите ли, он не верит в потусторонние силы, которые управляют человеческими душами.

— Да уж, — ухмыльнулся Суеверный Букинист, — я заметил.

— Не верит, а потому ничего мне не рассказывает! Не рассказывает о Нижних мирах, не рассказывает о Хеле, об орках… о Тёмном Конструкторе. А мне необычайно интересно знать! Страсть как хочется узнать обо всём, что находится там, по другую сторону границы. В Мёртвых Глубинах.

Старик несколько раз моргнул, стряхивая остатки сна, спустил худые ноги с кровати и посмотрел на Даймона, потирая щетину.

— Жажда знаний, — произнес он, ткнув в направлении юноши худым пальцем. — Вот что мне нравится в людях! Жажда знаний заставляет их покупать книги.

— Так вы расскажете? Простите, что я пришел посреди ночи. Но отец не позволил бы мне…

— Конечно, я расскажу! Как я могу утаить знания от страждущего, словно воду от пилигрима, заблудшего в пустыне! Не стой же!

Даймон присел с другого конца кровати на самый её краешек, туда, где заканчивалась область света, где за спиной начинался щемящий сумрак.

— Есть разные свидетельства о Нижних мирах. Есть, например, Библия… Ты читал Библию?

Даймон отрицательно помотал головой.

— И правильно. В этом фолианте много всего намешано: не поймёшь, что правда, а что вымысел переписчиков, борющихся со своей бурной фантазией. Библия не дает точного представления. Но существуют другие сведения, которые хранятся в архивах Великих Семей и правительства. Стародавние свидетельства очевидцев, которые побывали за Чёрным Кордоном и вернулись обратно — живые и не повредившиеся рассудком. Это протоколы допросов орков, пленённых во время последней войны. Рядовые в силу их слабой информированности рассказали немного, но и эти данные важны для понимания атмосферы, которая царит в их треснувшем мире. А ещё существуют запрещённые церковью книги. Гримуары. Они имеют весьма туманное происхождение. Наиболее известны «Скрижали голода». В моем багаже находится трактат одного теолога, изданный около трёх веков назад. Сам он бывший священник, проклятый Церковью. В своем труде теолог делает ссылки на эту книгу, приводит цитаты и некоторые иллюстрации.

— Что находится там, внизу, по другую сторону границы?

— Там находится галактика. Она чем-то напоминает нашу, но она мрачная и бездонная. Её населяют разные твари, которые произошли от людского рода. Да-да, в это трудно поверить, но орки являются выродками племени человеческого, их кровь потеряла пигментацию и сделалась серой и грязной. Давным-давно, в начале времен, они изувечили свои гены множественными кровосмешениями и ритуальными пытками.

— Зачем? — ужаснулся Даймон.

— Чтобы внешней и внутренней бесчеловечностью походить на бога своего — того самого, которого называют Десигнатором, или Тёмным Конструктором. Тысячу лет назад племена орков были разрозненны и постоянно грызлись между собой. Это помогло объединенным силам звёздных государств освободить планеты Бутылочного Горлышка и сбросить чернь в их логово, в пространство за кольцом из чёрных дыр… Ходят слухи, что за последнюю тысячу лет под влиянием Тёмного Конструктора и его присных племена Мёртвых Глубин объединились. Десигнатор объединил тьму под своим началом. — Старик заговорил шёпотом. — А еще, как нарочно, произошло то, что вселило тревогу в людские сердца. Погасла звезда Авогея Всевышнего, покровителя людей и защитника света. Невероятное, невозможное событие, но оно, увы, случилось. И если взаправду бог Авогей мёртв, то нет сомнений, что именно Зверь приложил к его гибели свою грязную лапу. Уж слишком все совпало — объединение племен и погасшая звезда, которая является главным символом на гербе Союза.

— Что же будет дальше? — с тревогой спросил Даймон.

— Предположить нетрудно. Владыка Хеля решил вломиться в мир людей и подчинить его себе. Грядёт война, которая потрясёт Тысячелетний Союз. И, знаешь ли, очень неприятно и жутко остаться в такой войне без поддержки бога.

— Но армии Союза непобедимы, — возразил Даймон. — И Бутылочное Горлышко принадлежит нам. У черни нет ни единого шанса для вторжения.

— Только на это и приходится уповать.

— Что же такое Хель?

— Это конец Нижних миров. Скопление звёзд, излучающих тёмный свет. Не чёрные дыры, нет! Тёмные звезды. В книгах сказано, что за ними спрятана Бездна, чьей владыкой и является Тёмный Конструктор. В ней витают проклятые мертвецы и ужасные хтонические чудовища. Последним не нужен воздух, они живут в космосе — сосут плазму тёмных солнц и пожирают души мёртвых, которые бродят по окаменевшим планетам Баратрума. Возможно, эти чудовища и выдумка: книги описывают их довольно туманно, и вполне может оказаться, что данные твари являются фантазией переписчиков. Но есть другие существа, которые чаще упоминаются в гримуарах и Библии. Это преданные слуги Темного Конструктора, его элита, супервоины. Их называют сенобитами. Жестокие и коварные демоны, наделенные сверхъестественной силой. Эти создания ужаснее даже хтонических чудовищ, потому что совсем недавно были людьми… лучшими из людей, которых украли из Верхних миров, а затем утопили в ледяных глубинах Хеля. Пытками Зверь сломал их тело, а хитрыми уловками перекроил душу и перестроил сознание. Он выкачал из них человеческую кровь и заменил её на мерзкую плазму, приготовленную из растопленных кристаллов туманностей Хеля и трупной вытяжки. Он превратил людей в монстров, жестокость которых не знает границ.

— Сенобиты, — зачарованно повторил Даймон.

— Они управляют племенами черни, они ведут на битву сонм гадких звездолетов, они выполняют личные поручения Темного Конструктора… Тут у меня есть картинка.

Букинист распахнул книгу, ветхие пыльные страницы зашелестели под его пальцами. На каком-то развороте он остановился. Старый потемневший рисунок изображал облаченных в чёрные одежды существ. У них были лысые черепа и белые бескровные лица.

— Из сенобитов выделяются двое. Первый — это Paп, правая рука Темного Конструктора. Фанатично преданный своему хозяину — он главный исполнитель воли Десигнатора и его карающий меч. У него отрезаны губы и длинная коса до пояса. Он страшен, он ненавидит людской род и обладает небывалым могуществом. Победить его невозможно… Вот рисунок из «Скрижалей голода», выполненный по рассказам дагарского мальчика, который видел сенобита издали и чудом остался в живых.

Карандашный рисунок являлся лишь легким наброском, но при взгляде на изображение существа, затянутого в узкую сутану с широким подолом, становилось не по себе и хотелось чем-нибудь накрыть картинку. Пугали оскаленные зубы, лишенные прикрывающей их плоти; череп был лысым за исключением затылка, на котором уцелевшие волосы собирались в длинную чёрную косу. Взгляд был беспощаден к любым проявлениям жизни.

— А это… — Букинист перевернул страницу, и на Даймона уставилось лицо, с дьявольским старанием изувеченное симметричными шрамами, разрезами и насечками. — Это Климентий, мозг и уста Темного Конструктора. Ему многое известно, он строит планы, анализирует данные, поступающие из разных концов галактики. Он идеолог и главный служитель культа. Сила его столь же велика, как у Paпа, но информации о нём не так много.

— А где изображение их хозяина?

— Таких изображений не существует. Личность Темного Конструктора является загадкой. Одни, кто его видел, ослеплены тьмой и сошли с ума. Другие превратились в его рабов. Скажу более, никто даже не ведает его настоящее имя Зверя! Оно сокрыто в недрах окаменевших планет и толще времени. Ни орк, ни человек не должен знать его. Как только ты произнесешь имя полностью — голосом или в мыслях, — Десигнатор немедленно явится, чтобы забрать твою кровь. И это ещё не самое худшее, что он может сделать. — Суеверный Букинист закрыл книгу, словно опасаясь, что из нее может восстать нечто ужасное. — Имя Зверя — это опасная тайна. Оттого существует много прозвищ, главное из которых — Тёмный Конструктор.

— А за что его называют так?

— Более всего остального он испытывает страсть к плоти человеческой. Он перестраивает её, пользуясь самыми варварскими средствами. Он называет её «чудесной глиной».

4

После разговора с Букинистом Даймон долго не мог уснуть, ворочаясь на жёстком топчане и вспоминая то одни, то другие слова и фразы старика. Утром Даймон проснулся с красными глазами и тяжёлой головой. На гимнастике отец заметил странное состояние сына, но ничего не сказал.

Ротанг, как и обещал, по радиостанции связался с транспортным диспетчером. Он попросил, чтобы рейсовый аэробус приземлился на старой посадочной площадке в лесу и забрал пассажира до Прейтона. Диспетчер, молодая девушка почти с детским голосом, пообещала выполнить просьбу, но предупредила, что транспорт задержится минут на десять.

Был полдень, когда Звероловы и старик-букинист добрались до бетонной площадки, устроенной в двух милях от фермы посреди леса. Ждали они недолго — вскоре из-за вершин деревьев выплыл транспортный аэробус с крыльями обратной стреловидности, он опоздал ровно на десять минут, обещанных диспетчером. Пока судно выполняло вертикальную посадку, завывая антигравитационными установками, отец пожал старику руку и пожелал удачи, а Даймон передал чемодан.

— Спасибо вам за приют! — прокричал старик сквозь шум. — Будете в Прейтоне, обязательно загляните в мою лавку. У меня есть очень интересные книги по философии Шульганга и Таффа, которые, я уверен, вам понравятся, мистер Ротанг.

— Непременно загляну, — пообещал Зверолов-старший.

— Да, и вот ещё что, — сказал старик, задумавшись на секунду. За его спиной транспорт уже встал на плиты, на белоснежном фюзеляже открылся люк, из которого робот-стюард опустил трап. — Я бы на вашем месте избавился от зеркала в каминной комнате. Расколите его.

— Зачем? — спросил отец.

— Я прочел в одной книге, что давным-давно Тёмный Конструктор изготовил зеркала, которые обладают чудесными способностями. Правда, он не смог эти способности раскрыть. Много лет прошло с тех пор, никто не ведает, что стало с зеркалами… Вдруг ваше зеркало одно из тех? Вдруг Зловещий Деспот нашел им применение как раз сейчас, когда нити событий сплелись в единый клубок?

Даймон почувствовал, как у него мурашки побежали по коже.

— Спасибо за предупреждение, — сказал отец. — Мы подумаем.

Больше старик ничего не говорил, только кивнул на прощание и вошел в аэробус. Люк за ним захлопнулся, гудение усилилось, и планетарный транспорт плавно пошел вверх. Глядя на поднимающуюся в небо машину, Даймон представил, что она стартует прямо в космос. И тогда он спросил отца:

— Почему Звероловы должны обязательно жить в этом лесу? Что нас держит здесь? Почему мы не можем переселиться на другие планеты?

Отец сурово посмотрел на него.

— Повторный экзамен по кентавру будет завтра. Тренировок сегодня не назначаю, ты должен настроить себя на экзамен.

— Ты не ответил мне.

— Выкинь из головы дурные вопросы и начинай готовиться к завтрашнему испытанию. Не то опять вместо кентавра свалишь какого-нибудь хорошего человека.

Эти слова обидели Даймона, и он, насупившись, шёл позади почти до самого дома, пока у него не родился нужный ответ:

— Мне надоел лес, надоели звери! Неужели так будет продолжаться всю жизнь: силки, клетки, кормёжка?! Сколько можно! Я хочу большего. Хочу улететь куда-нибудь. Как мой брат…

— Твой брат глупец. Вместо того чтобы постигать мудрость и философию, он сбежал из дома и записался в крестоносцы. Ради каких идеалов он отправился на войну в систему Диких Племен? Ради веры? Нет! Ради горстки церковников, которые бесятся оттого, что им подчинены не все уголки союзных территорий, что не на всех планетах торчат башни Авогеевых храмов.

— Зато он увидит мир. И потом, он говорит в письме, что скоро станет паладином. А мне суждено умереть от скуки в этой глуши! Я никем не стану!

— Да-да, суждено умереть от скуки в этой глуши! — раздался позади него дразнящий голос.

Даймон обернулся и обнаружил позади себя очкастого страуса с длинной шеей и примечательными кривыми ногами.

— А вот и наша пустоголовая курица, — сказал юноша. — Где тебя носило целую неделю, Лола?

— Зато он увидит мир! — откликнулась птица. — Силки, клетки, кормёжка…

Можно сказать, что Лола являлась для Звероловов домашним животным. Когда Даймону исполнилось семь лет, он нашел в лесу яйцо. Движимый любопытством, юный натуралист поместил яйцо в самодельный инкубатор и через несколько дней получил смешного длинноногого цыпленка. Птица росла, в общем-то, неплохая, иногда только воевала с роботом-уборщиком, а иногда миграционный инстинкт уводил её в лесные дебри, откуда Лола возвращалась, едва передвигая лапами и жутко голодная. Самостоятельно добывать пищу птица не умела. Отец шутил по этому поводу, что Лола до сих пор считает, будто толчёный орех вырастает из миски, в которой он появляется каждое утро.

Даймон с укором посмотрел на Лолу и повернулся к отцу.

— Я хочу, чтобы ты мне ответил.

— Мне нечего ответить на вопросы, которые напоминают пустую болтовню этой курицы. Материковые леса есть твой дом, твоя жизнь. Куда ты хочешь отправиться в космос? Чем будешь заниматься? Тоже запишешься в крестоносные рыцари и уйдешь на войну в систему Диких Племен? Прекрасная перспектива сложить голову во славу жадных церковников.

— Почему, есть другие профессии. Разведка дальних планет, пилотирование звездолетов, межзвездная торговля…

— Значит, в то время, пока я обучаю Зверолова младшего уникальным искусствам, в голове у него крутится межзвёздная торговля? Значит, когда ты сидишь в засаде на кентавра, то думаешь о продаже панталон?

— Прекрасная перспектива! — возопила птица прямо над ухом.

— Послушай, кривоногая! — сказал Даймон, угрожающе направив на Лолу палец. — Не вмешивайся в разговор людей. Заткни свой говорящий клюв и позволь нам обсудить серьезные вещи.

Сведя глаза в кучку, страус внимательно изучил вытянутый палец Даймона, а затем самым нахальным образом цапнул за него. Не дожидаясь, пока рука взбешенного юноши как обычно ухватит её шею, болтливая птица унеслась в направлении дома, громко треща кустами и ветками.

— Я тебе покажу, поганица! — прошипел юноша. — Завтра в твоей миске будет неурожай толчёного ореха!

— Вот видишь, — сказал отец, — ты даже с птицей не можешь управиться. А что говорить о звездолёте… Готовься к экзамену. Если сдашь его с первой попытки, то отправимся в метрополию. Я обещаю.

— Ура-а!! — завопил Даймон так громко, что напуганные птицы вспорхнули с ветвей. — А если не получится с первой попытки — полетим в столицу?

— Не раньше, чем через полгода.

— Почему?

— Ну, я сам столько лежал в гипсе, когда не сдал экзамен. Копыта у кентавра, знаешь, какие тяжелые?


Экзамен Даймон сдал с первого раза. Удар его был сильным и точным. Потеряв сознание, кентавр рухнул мордой в примятую траву и не подавал признаков жизни до самых сумерек, что позволило доволочь его до фермы и поместить в клетку. Отец был доволен и сказал, что помнит о своем обещании и что они обязательно отправятся на Гею Златобашенную. В предвкушении своего первого межзвездного перелета Даймон прожил около недели. На тракторе они съездили в Прейтон, где сдали животных заказчикам — кому для дома, кому для дрессировки, кому для охраны фермерского скота и даже несколько экземпляров для Прейтонского зоопарка. Сумма кредитов, перечисленных на счет отца, оказалась аж шестизначной, и в кассах космопорта отец купил два билета на небольшой лайнер, который раз в полмесяца летал до союзной столицы.

До даты, указанной на билетах, оставалось три дня. Они вернулись на ферму, и Даймон неожиданно вспомнил слова букиниста, которые старик произнес перед отлетом.

— Пап, — сказал он, — может, нам всё-таки стоит расколоть зеркало?

Они стояли в каминной комнате и глядели на свои худые и немного вытянутые изображения — зеркало всегда было слегка кривым.

— Ты же знаешь, что я не верю ни в Авогея, ни в Тёмного Конструктора, — ответил Ротанг. — А также в чудеса, которые они могут творить. К тому же я сомневаюсь, что в этом зеркале таится угроза.

— Но времена сейчас тревожные, и лишняя предусмотрительность не повредит.

Отец пожал плечами:

— Я не готов так сразу разбить зеркало, которое является частью нашего дома на протяжении нескольких веков. Давай вернемся к этому разговору после возвращения из столицы.

Но вернуться к разговору они не успели, как, впрочем, не успели и улететь в столицу. За день до рейса, когда Даймон подметал пол в каминной, он внезапно заметил странную перемену в окружающей обстановке. Несмотря на солнечный день за окном, воздух в комнате вдруг потемнел, сделался густым и сладковатым. Даймон отложил веник и, оглядевшись, обнаружил то, что заставило сердце замереть. Гладь зеркала помутнела. Мебель и стены комнаты по-прежнему отражались в ней, но отражение самого Даймона вдруг исчезло, словно стёртое ластиком. Будто зеркало растворило изображение живой плоти.

Пока юноша испуганно соображал, что всё это может означать, откуда-то раздался удар колокола — мерный и властный, заставивший его отпрыгнуть.

5

Под тревожный звон неведомого колокола из зеркала вышли три существа и, казалось, заполнили собой всю каминную комнату. Три высокие фигуры, мрачные и тёмные, без приглашения вошли в тихий дом Звероловов, а точнее — вломились, и сердце юноши почувствовало злокозненность их намерений. Они надвинулись, и ему почудилось, будто головы пришельцев достают до потолка.

Зеркало по-прежнему отражало лишь пустую комнату, а Даймон и высокие пришельцы в ней словно не находились. А ещё он почувствовал, что исчезли все запахи, и случилось это в тот момент, когда третье существо, чью голову скрывал капюшон, ступило на деревянный пол каминной комнаты. Именно при виде третьей фигуры Даймон ощутил, как его охватил безотчетный страх. Исходящий от нее ужас был подобен густому смрадному запаху. Юноша хотел бежать, но ноги перестали его слушаться.

Пришедшие из зеркала существа заняли комнату с безразличием агрессоров, уверенных в своей силе и невозможности сопротивляться. Первый, в рогатом шлеме и с тёмным отвратительным ликом, взял Даймона огромными ручищами за голову и приподнял над полом. Зверолов-младший закричал, но крик этот был слабым и жалким, а затем и вовсе потух, когда сильные пальцы раскрыли его челюсти.

— Катаргат, повелитель, — со смирением сказала тварь в рогатом шлеме.

Послышался неспешный и тяжёлый шаг, под которым скрипнули половицы. Даймон увидел, как рядом с ним появилось существо, прячущее лицо под капюшоном. Исходящий от него ужас, подобный густому смрадному запаху, стало невозможно переносить. Из глаз Даймона покатились слезы, он мычал и стонал, безуспешно пытаясь вырваться из железных рук, раздирающих его рот.

В насильно распахнутые уста опустились ледяные пальцы повелителя пришельцев, и от соприкосновения с ними сразу отнялся язык. Пальцы бесцеремонно просунулись глубже, в гортань, что-то нащупывая, а в следующий миг юноша ощутил режущую боль, прострелившую от трахеи до поясницы. Он задыхался, конвульсии сотрясали его тело, но в глубине его сознания бился мучительный вопрос: что эти нелюди делают с ним?

Существо в капюшоне выдернуло из Даймона длинную нить, похожую на опустошённый кровеносный сосуд. На конце нити трепыхалось нечто нежное и алое, напоминающее кусочек живой плоти. В тот же миг Зверолов-младший ощутил, как страх и боль исчезли, а на их месте поселилась пустота.

Он смотрел на существ, занявших дом его предков, и не видел в их поведении ничего предосудительного. Он ничего не почувствовал, даже услышав шаги отца, который вбежал в комнату. Глаза Ротанга вспыхнули, а кулаки сжались, когда он увидел сына, болтающегося над полом. Казалось, что Зверолов-старший сейчас набросится на тварь в рогатом шлеме, видит Господь, он бы сделал это молниеносно… Но отец покорно опустился на колени и позволил направить на себя чёрный ствол бластера. А Даймону все казалось безразличным. Его чувства замерли, притаились, словно в ожидании чего-то важного и великого, стоящего над жизнью и смертью.

Даймон ощутил, как его ступни коснулись пола. Огромные руки чернолицего отпустили его, и юноша теперь стоял, не смея шелохнуться, ощущая внутри себя гнетущую пустоту. Существо в капюшоне коротко глянуло в сторону отца, затем вытащило из складок мантии длинную прозрачную колбу и погрузило в нее живой комок, вырванный из чрева Даймона. В этот момент капюшон съехал с головы, и взору открылось страшное лицо, покрытое мелом; открылись ряды зубов, над которыми не существовало ни щек, ни губ — лишнюю плоть безжалостно обрезали в незапамятные времена. Глаза были чёрными, словно угли. Даймон лениво подумал, что такое лицо можно увидеть лишь один раз в жизни — перед смертью. И неужели этот момент наступил сейчас?

— Paп, отпусти моего сына, — произнес отец без страха в голосе. — Умоляю тебя!

Сенобит безучастно взглянул на Ротанга. Он либо не понял слов, либо они показались ему жалкими и недостойными ответа.

— Мы сделаем все, что ты прикажешь, — не унимался отец. — Только верни душу моему сыну!

На этот раз слова Ротанга зацепили сенобита. И он решил ответить. Из его горла вылетел раскатистый множественный бас:

— Это ещё не душа, человек. Но фокус воли, координирующее средоточие души.

Он убрал частичку плоти и души Даймона в складки мантии. Шевельнул рукой, и его помощник, тот, что прежде держал юношу, опустился на одно колено и склонил голову. Второй орк упер ствол бластера в лоб Ротангу. Даймон стоял неподвижно в центре комнаты, не зная, что ему делать, и совершенно ничего не чувствуя.

— Войди через церковь Престола Авогея, — обратился Paп к своему помощнику и протянул ему приплюснутый перстень. — Этим снимешь печать.

Орк с почтением принял перстень и спрятал его в небольшую сумочку на крепком поясе. Paп указал на Даймона, и ноги юноши сами поднесли его к повелителю пришельцев, в конце уронив на колени. Глянув вниз, Даймон заторможенно отметил, что, в отличие от остальных, сенобит не отбрасывает тени, хотя нельзя сказать, что Paп был призраком. Наоборот, он казался донельзя материальным, мелкие тени исправно присутствовали на складках его плаща и на лице. Вот только на полу тени не было.

— Ты проведешь Баструпа в недра Гарнизона, — произнес Paп.

Чувства Даймона взорвались после этих слов. Вот чего он ожидал — приказа! Слова прогремели в его голове и загорелись огромными пылающими буквами. Они терзали Даймона, и стегали его, и уже гнали на исполнение чужой воли. Но Paп сказал не все.

— Ты будешь выполнять все приказы Баструпа, — продолжал он, обращаясь к коленопреклоненному Зверолову — младшему. — Я ставлю его господином над тобой, и теперь ты привязан к его воле и к его жизни. Если он погибнет, ты умрешь тоже. Это все. Отправляйтесь.

Ноги опять понесли юношу. Он обнаружил, что уже следует за высоким орком, который направился к выходу. Проходя мимо стоящего на коленях отца, Даймон увидел, что тот взирает на него с затаенной жалостью и болью. Но кроме жалости в глазах Ротанга по-прежнему полыхал неукротимый огонь.


Гравилёт покупал ещё дедушка Даймона, а потому машина была довольно обшарпанной и не летела быстрее сорока миль в час. Двигались по лесной просеке, кусты и молодая поросль шаркали по днищу.

Минут за тридцать они преодолели западную часть материкового леса и оказались у подножия Мохнатых гор, в изобилии поросших хвойными деревьями. Даймон направил гравилёт через седловину между пиками Козлиный и Святая Грейс, и этот путь занял ещё около двадцати минут. Спустившись с другой стороны горного хребта, они оказались в Гарнизонной лесополосе — поясе чахлых низкорослых деревьев, которые окружали фермерские поля, селение и сам пограничный Гарнизон.

Во время путешествия пришелец молча сидел рядом с юношей. Буйство природы не вызвало в нем любопытства, единственный интерес он проявил, когда пролетали мимо развалин древних поселений орков, едва различимых среди деревьев, травы и мхов. Он угрюмо глядел на вросшие в землю массивные обломки, накренившиеся постаменты, на которых когда-то стояли циклопические статуи.

— Ещё далеко? — спросил Баструп.

— Нет, мой господин. Сразу за полями, — ответил Даймон, ничуть не удивляясь собственному раболепию. Проблема заключалась в другом.

Всё, что нужно было юноше, это приказ его господина. Основной — провести Баструпа в недра Гарнизона — по-прежнему пламенел в его голове, но после часа пути приказ сделался непонятным и туманным. И юноша хотел уточнить некоторые вещи. Каким образом проникнуть в Гарнизон? Что считать его недрами? Ответить на эти вопросы было некому. Демон-сенобит посадил его мысли и чувства на короткий поводок, который передал в руки страшного чернолицего воина по имени Баструп. Но воин, в отличие от Рапа, не до конца понимал, как воспользоваться душевной пустотой Даймона, а потому, вместо четких толкований основного приказа, вдруг пустился в какие-то разглагольствования:

— Как чувствуешь себя куклой, человек? Поганые ощущения, правда? Ты даже высморкаться не можешь без моего повеления. Ничего, недолго тебе осталось. Проникнем в форт, сделаем дело, а затем повелитель выпустит душу из твоего бестолкового тела. Он не оставляет жизнь людям, которые имели несчастье видеть его.

Даймон не понял эту речь. В ней отсутствовали команды! От этого юноша беспокоился и взволнованно дёргался, вследствие чего дёргался и гравилет.

Лесополоса быстро закончилась. Теперь они ехали над грунтовой дорогой, ведущей к селению, по обе стороны тянулись зеленые поля. А впереди возвышались неприступные стены форта, над которыми в небо вздымались две исполинские трубы. Гарнизон был создан исключительно ради этих орудий — двух планетарных пушек, способных контролировать целый сектор космического пространства. Их выстрелы сокрушали крейсер любой величины и рассеивали эскадры легких судов. Кроме заорбитальных крепостей — плазменные орудия Роха и другой планеты, Box, являлись важным элементом зашиты Бутылочного Горлышка.

Солнце клонилось к закату, белоснежные стены форта окрасились в кровавые цвета, когда Даймон и Баструп въехали в селение, раскинувшееся у подножия укрепления.

Улица, на которую влетел гравилёт, была практически пуста, если не считать гарнизонный патруль, который двигался навстречу. Один солдат поднял ладонь, призывая остановиться.

Орк молниеносно очутился под приборной доской и яростно зашипел:

— Немедленно отделайся от них. Наговори чего-нибудь, чтобы пропустили. Иначе всех пожгу — рта раскрыть не успеют.

Даймон интуитивно ощутил в этих словах приказ, но конкретной сути опять не понял, поэтому подъехал к солдатам с широкой улыбкой во весь рот.

Солдаты гарнизонного патруля выглядели мирно. Шлемофоны висели на поясах, бронежилетов не было и в помине, у каждого из нагрудного кармана выглядывала распустившаяся светлица — садовый цветок с мягкими розовыми лепестками и нежным запахом. За века в окрестностях форта не произошло ни единого инцидента, и хотя в настоящее время угроза со стороны Нижних миров сделалась более ощутимой, патрулирование прилегающих к Гарнизону территорий оставалось лёгкой прогулкой и замечательным отдыхом.

Солдат было двое: молодой, с дерзким пытливым взглядом, и пожилой, с вечной улыбкой на устах и вздёрнутыми бровями. С ним Даймону приходилось раньше встречаться.

— Так это ж Даймон, сын Зверолова! — воскликнул пожилой. — А мы подумали, не к ночи будет сказано, нелюди какие пожаловали!

— Здравствуйте.

— А чем ты занимаешься, сын Зверолова? — подозрительно спросил молодой солдат.

— Мы с отцом ловим зверей, — пришибленно ответил Даймон.

— Привёз какую-нибудь новую тварь? — спросил пожилой, постучав стволом реактивного ружья по борту гравилета. Прячущийся орк угрожающе шевельнулся.

— Нет, — ответил юноша.

— Нам до чертиков понравилась сумчатая собака, купленная в прошлый раз. До чего же умная! Не можем нарадоваться.

— Да, они очень умные и ласковые, — кивнул юноша.

— А куда ты направляешься, Даймон? — прищурившись, спросил молодой солдат.

— В церковь Престола Авогея, — выдал Даймон первое, что пришло в голову.

— Для чего?

— На исповедь.

— Ты ещё спроси, для каких целей человек в сортир ходит, — бросил пожилой солдат напарнику. Молодой обиженно посмотрел в ответ, а тот ещё раз улыбнулся Даймону и дружески хлопнул ладонью по борту. — Лети, парень! Счастливого пути!

Даймон надавил на педаль, и солдаты остались позади. Орк поднялся из укрытия.

— Я бы показал ему «тварь», если бы не приказ повелителя… Зачем ты сказал про церковь?

— Не знаю.

— Дрянная кукла! — Он забормотал, обращаясь к самому себе: — Не нужно было тащить с собой куклу. От нее одни неприятности. Сама думать не умеет, только приказы подавай.

Они повернули за угол и обнаружили, что улица перегорожена. Пожилая женщина в длинном, накинутом на плечи платке перегоняла через дорогу стаю домашних крысокошек. Услышав гул приближающейся машины, она подняла голову и требовательно помахала рукой, подзывая к себе. Орк снова нырнул под приборную панель.

— А это кто такая? — с остервенением зашипел он, больно сдавив коленку Даймона.

— Римма, — ответил юноша. — Жена свекловода Пападопулуса. Сама она хозяйством не занимается. Предсказывает погоду, лечит ревматизм и вытаскивает камни из почек. А ещё коллекционирует крысокошек и имеет трёх дочерей, одна из которых…

— Заткнись. Я устал от твоих знакомых. Поскорее сделай так, чтобы эта швабра убралась.

Даймон остановил машину возле женщины.

— А ну-ка, Зверолов-младший, — произнесла Римма, положив локоть на борт гравилета, — поведай мне, каким ветром занесло тебя в Гарнизонное на ночь глядя? И где твой отец?

— Отец остался дома. Я ненадолго. Туда и обратно.

— Зачем?

— Я должен добраться до церкви, — ответил он и получил чувствительный удар по чашечке рукоятью бластера.

— И с какой же целью?

— Исповедоваться.

— Исповедоваться? — нахмурилась Римма. — Очевидно, конец света пришел, коли Звероловы к церкви обратились.

Глаза Даймона испуганно забегали, сам он покрылся испариной, но не от смущения, а от непонимания, что же требуется от этого диалога.

— Здоров ли ты, юноша?

— Да, — поспешно ответил Зверолов-младший, хотя выглядел он измученным.

— Кстати, тут ваша очкастая курица носилась по окрестностям. Небось сбежала опять? Поймать, если случай представится?

— Да.

— Зайдешь на кружечку paгe? С дочерью моей опять повидаешься.

— С удовольствием, — улыбнулся Даймон и почувствовал в коленке такую острую боль, что тут же продолжил: — Но в следующий раз.

— Какой-то ты чудной сегодня, Даймон!

Даймон тупо улыбнулся, не зная, как ответить.

— Впрочем, все вы, Звероловы, чудаковатые. Хорошо, что у тебя с моей дочерью ничего не вышло. Не хватало мне получить чудаковатых внуков. — Крысокошки начали мяукать, женщина шикнула на них и легонько хлопнула прутом по земле. — Не успеешь домой до темноты. Заходи, когда исповедуешься. Если докричишься до этого глухого суслика в сутане.

И, по-мужски хохотнув, она погнала крысокошек на окраину, где стоял дом Пападопулусов. Орк выпрямился, глянул вслед Римме и произнес:

— Гони к церкви.

Впервые за сегодняшний вечер фраза понравилась Даймону. Он просто влюбился в неё. Приказ был кратким, совершенным до божественности. В нём отсутствовала неопределенность, его не требовалось домысливать. Любовно шепча эти слова, словно обсасывая конфетку, Даймон надавил на педаль.

Гравилёт спрятали в высокой жгущейся траве, которая заполонила территорию старого церковного кладбища. Пока добирались до здания, несколько раз споткнулись на буграх забытых могил. Над их головами возвышались усыпанные огнями стены форта.

— Вот она, церковь Престола Авогея, — послушно сообщил Даймон, когда добрались до крыльца. Ему было приятно произнести это, ведь он ещё на шаг приблизился к исполнению главного приказа.

— Не смей упоминать при мне это поганое название! — неожиданно взревел Баструп, воткнув ствол бластера Даймону в ребра. — Ты хотя бы знаешь, какие слова произносишь всуе? Тебе хотя бы известно, кто такие престолы! Нет? А вот мне довелось однажды с ними столкнуться. Они испепелили целый флот звездолетов. ФЛОТ! Немногие выжили в том побоище, я был в их числе…

Он убрал пистолет и осклабился. Под мерклым светом заорбитальной крепости, которая заменяла луну, его жуткое лицо с тяжёлым лбом, провалившимися глазницами и почти отсутствующим носом сделалось ещё страшнее.

— Но теперь такого не повторится, — произнес он, постучав в дверь церкви. — После смерти вашего бога одни престолы распылились, другие провалились в вечный сон. Так что не будет вам помощи, краснокровые, не будет…

Дверь распахнулась, в проёме показалась фигура старого священника.

— Кто пришел на порог храма господнего в столь поздний час? — осведомился он старческим ломающимся голосом и в следующий момент рухнул на пол с перерезанным горлом.

— К тебе, пёс, пришла кровавая старуха, — сказал Баструп в коченеющее лицо мертвеца, вытирая нож о его одежду.

Даймон услышал в глубине себя далекий возмущенный вопль. Он был коротким — кольнул и исчез. Чей это был крик? Неужели его? Похоже на другого человека. Сам Даймон не мог возмутиться, потому что ничего не чувствовал. Да и задача у него сейчас другая: он должен выполнить приказ.

— Чего озираешься, как затравленный? — окрикнул с порога орк. — Затащи внутрь эту дохлую шавку, чтобы с улицы не видели! Да пошевелись же, кукла грёбаная!

Даймон втащил старика, закрыл дверь. Потом зачем-то сложил ему руки на груди. Когда он оставил мертвеца, в голове крутились странные мысли, среди которых, впрочем, не было мыслей о том, чтобы бежать или хотя бы ослушаться огромного пришельца.

Внутреннее убранство маленькой церкви было небогатым. Первым делом Баструп сорвал крест с алтаря, бросил на пол и ударил по нему каблуком. Посчитав миссию святотатства выполненной, он стал вышагивать по каменному полу, что-то бормоча под нос, кажется, считая плиты. Затем остановился и встал на колени.

— Какие же вы, люди, недалекие! Строите свою богадельню на фундаменте древнего храма орков. Желаете унизить чужую веру, топтать её ногами. А только неведомо вам, что фундамент является частью комплекса, и в нем спрятаны сюрпризы, которые только и ждут своего часа.

Он достал из кармана фонарик, испускающий фиолетовый свет, и направил луч на половые плиты. Две из них, клацнув, неожиданно поднялись в воздух с приглушённым гудением. Они повисли в полуметре над полом, открыв тёмное жерло неизвестного колодца. Из отверстия дохнуло холодом, сыростью и гнилью.

Несколько лет назад овощевод Харупа, в молодости целых два курса отучившийся в строительном университете, рассказывал любопытному Даймону о церковной архитектуре. Ключевым символом человеческих храмов является огромная башня, вознесенная к небесам, как бы устремляющаяся к созвездию Волка, к богу. Орки же, поклоняющиеся Темному Конструктору, строили свои мерзкие святилища в виде бездонных колодцев, которые символизировали Бездну и устремление к ней, к своему богу. Согласно Библии, орки совершали над колодцами кровавые обряды, и ещё живых жертв сбрасывали вниз. На Рохе сохранилось только одно подобное сооружение, ученые из университета археологии пытались его исследовать, но, пройдя два километра по вертикали и не достигнув дна, дальше спускаться не решились. Теперь Даймон своими глазами увидел второй храмовый колодец, оставшийся от прежних хозяев плаеты.

Пока Даймон стоял на краю и смотрел на рукотворную бездну, Баструп установил на стенке колодца автоматический бур, который сам засверлился в каменную кладку. Снаружи осталось только прочное стальное кольцо. К нему орк прицепил миниатюрный карабин с нанонитью, тянущейся к его поясу, — где-то под одеждой пряталась катушка. Закончив приготовления, пришелец сгреб Даймона за отвороты куртки и подвесил над пропастью колодца.

— А может, бросить тебя вниз, в объятия Баратрума? — спросил он.

— Нет! Невозможно!! — взмолился Даймон. — Я ещё не выполнил приказ!

Баструп как-то странно посмотрел на него, сказал что-то совсем непонятное на своем наречии и, продолжая держать Даймона за грудки, прыгнул в колодец. Тяжелые половые плиты над их головами опустились на свои места, тьма накрыла две падающие в бездну фигуры.


Почти сразу после того, как Даймон и Баструп покинули дом, Paп множественным голосом приказал:

— Вон из комнаты.

— Изжарить его, повелитель? — с надеждой спросил оставшийся орк дрожащим голосом. У этого чернолицего носа не было вообще, на его месте зияла дыра, края которой шевелились при дыхании.

Демон не удостоил помощника ответом. Словно не слышал. Он накинул капюшон, полностью скрыв лицо, и опустился на колени. В этом положении замер — огромная фигура, закутанная в чёрную, как ночь, мантию. Чернолицый некоторое время испуганно смотрел на своего хозяина, затем вытолкнул Ротанга в соседнюю комнату и тихо-тихо закрыл дверь. Последнее, что увидел Зверолов-старший, — остроугольные тёмные знаки, из ниоткуда возникшие на полу перед Рапом.

— Ну что, краснокровый? — спросил орк, толкнув Ротанга к стене. В его глухом, бубнящем голосе все ещё чувствовался страх после общения с сенобитом. — Готовься к смерти. Молись своим богам… впрочем, как я забыл! — Он ещё раз боязливо оглянулся на дверь, затем наклонился и зашептал: — Людям теперь некому молиться. Десигнатор Могущественный разорвал вашего Авогея, выпустил из него жалкую душонку, а голову повесил на пику рядом со своим троном. Так что нет теперь у вас бога, не осталось. Но недолго вам, людишкам, ходить неприкаянными. Скоро к вам придет новый бог, наш великий и всесильный Десигнатор. Скоро, скоро наши армии перейдут границу, чёрная волна накроет Верхние миры. И померкнут звезды, и кровь потемнеет в ваших жилах, а в сердцах поселится вечный страх.

— Можешь не стараться в словоблудии, я все равно не верю в богов, — ответил Ротанг.

— Веришь или нет — путь один, — по-прежнему шёпотом сказал чернолицый. — Вот этой самой рукой я вспорю твоё брюхо и вытащу внутренности.

— И этим меня не проймешь. Я не боюсь смерти, мой разум подготовлен к ней. Если она случится, то мой дух возродится в новом человеке, и этот человек найдет тебя, куда бы ты ни спрятался, поганый орк!

Подобный ответ несколько смутил чернолицего. Он отстранился, но затем, что-то сообразив, вновь приблизил лицо к Ротангу.

— Бесстрашный, да? Но я знаю, чего ты боишься. Ты боишься за своего сына! Вы, людишки, привязаны к своим родственникам. Жёны, дети, семьи… В них ваша слабость! — Он вытер огромным запястьем дыру на месте носа. — Когда твой сын вернется, я выпотрошу его первым. Прямо у тебя на глазах. А затем вкушу его плоти.

Ротанг жестко посмотрел охраннику в глаза. Взгляд был таким пронзительным, что орк на мгновение отпрянул и растерянно выставил перед собой ствол бластера.

— Не смотри на меня так, человечишка! — сквозь зубы произнес он.

— Чем тебе не понравился мой взгляд?

— Перестань так смотреть! Смотри по-другому!

— Я по-другому не умею.

— Я сказал перестань! Я вырву твои глаза вместе с головой, а потом их высосу!

Ротанг перевел взгляд на противоположную стену. Туда, где висела голова убитого им ластодонта. Крупное животное, двенадцать тонн живого веса, от его поступи сотрясается земля, его челюсти способны размолоть камень.

— Ты ещё жив только потому, что повелитель каким-то образом собирается использовать тебя и мальчишку, — говорил чернолицый, скалясь. — А потом он заберет вашу кровь, а мы заберем ваши внутренности. О, да! Они вкусны, внутренности человека, особенно лёгкие и печень.

Ластодонт — крупное и сильное животное. Не такое умное, как кентавр, но свалить его тоже непросто. Многие охотники погибли, раздавленные тяжелыми ступнями и распоротые рогами. Но Ротанг убил ластодонта.

— От ваших тел останется только кожа, — не унимался охранник. — Душу заберет повелитель, а плотью полакомимся мы! Не будет никакого духа, который переселится в нового человека!

Изготовленный из железного дерева кол, которым был убит ластодонт, висел на стене прямо под головой животного…

6

Спуск более походил на свободное падение, к счастью, он оказался недолгим. Метров через двадцать на поясе орка пикнул альтиметр, и катушка перестала разматываться, остановив погружение в холодную бездну. Их подбросило, отвороты куртки едва не выскочили из пальцев Баструпа, но, на счастье, чернолицый обладал недюжинной силой и сумел удержать Даймона.

Они повисли над бездонным колодцем, раскачиваясь из стороны в сторону. Свободной рукой Баструп достал фонарь и посветил на стены. В одном месте каменной кладки чернел проём, по краям которого тянулись надписи на неизвестном языке. Качнув Даймона, орк бросил его в этот проём и влез следом. Усевшись на краю, он отцепил от пояса катушку с нанонитью и оставил её на полу, для надежности придавив камнем. По всей видимости, возвращаться предстояло тем же путем.

Они двинулись по узкому коридору, потолок которого был таким низким, что приходилось пригибать голову. Пахло плесенью и тленом. Под ногами хрустели кости мелких животных и не только их. Однажды луч фонаря высветил раскроенный человеческий череп.

Коридор закончился глухой стеной, сложенной из крупных камней. В первый момент Даймону показалось, что их путь завершен. Но когда он поднял голову, то обнаружил уходящую наверх шахту.

— Ещё один колодец, — констатировал юноша и удостоился очередного тычка.

— Тупая кукла! — разгневался Баструп. — Храмовый колодец — бездонный! А это обычная шахта, которая имеет начало и конец.

— Как это — бездонный? — не понял Даймон.

Орк не ответил. Он встал под жерло шахты и, ухватив юношу за волосы, подтащил к себе. Сверкнул под ноги фиолетовым лучом, и плита, на которой они стояли, резво понеслась вверх.

Они оказались в неосвещенном зале с высокими потолками. Справа и слева высились стеллажи с масляными деталями, инструментами, полуразобранными деталями роботов, технологическими шпильками, контейнерами со знаками «не кантовать» и «не приближать к огню». Механический склад. Угрюмая архитектура зала и мрачный рельеф на стенах недвусмысленно указывали на то, что и он является орочьей постройкой, которую люди использовали для своих надобностей. Сомнений не оставалось: лазутчики оказались в неприступном форте, но в недрах ли его?

— Ты ведь не продашь меня? — неожиданно спросил Баструп. — Ты не сможешь продать меня.

— Нет, мой господин.

— Даже не пытайся навредить мне, грёбаная кукла. Если я погибну, ты тоже погибнешь. Слово повелителя Рапа сковало нас ментальной связью. Если поток из моего мозга прервется, твоя вегетативная система начнет инициировать в организме сердечную аритмию, паралич легких и кучу других приятных ощущений… Пошли!

Дверь не охранялась. Они покинули его без малейших проблем и двинулись по хорошо освещенным коридорам, которые были построены уже людьми. Несколько раз орк находил расставленные датчики слежения и ловко ослеплял их при помощи оптики, излучающей высокочастотные волны. Дважды, когда в конце коридора появлялись служащие Гарнизона, они прятались в стенных нишах или за статуями полководцев времен Бездонных войн. Баструп злобно хрипел, когда солдаты в форме союзных войск проходили мимо. Ему до дрожи в загривке хотелось пролить кровь, но важность миссии обязывала держать себя в руках.

Преодолев коридоры, лазутчики по аварийной лестнице спустились к центральной галерее, которая тянулась до парадных ворот форта. Оттуда доносились голоса людей и чеканная поступь охраны. В галерею Баструп не пошел. Ему была нужна неприметная дверь у основания лестницы.

Ткнувшись в створку и убедившись, что она заперта, темнолицый орк натянул перчатки и с величайшей осторожностью достал баллончик с аэрозолем. Короткого нажатия и вспорхнувшего следом облачка песчаной пыли оказалось достаточно, чтобы стальной двухдюймовый лист рассыпался на бурые хлопья. Они ещё падали, похожие на ссохшуюся листву, когда Баструп, а следом и Даймон, вошли внутрь.

Пройдя два поворота и короткий технический коридор, спутники неожиданно вышли на массивный мост, пролегающий над каменными резервуарами, заполненными водой. Фактически перед лазутчиками предстало подземное озеро, разбитое на прямоугольные сегменты. Его питали многочисленные ручьи, которые струились по скалистым стенам подобно слезам.

— Вот они, недра Гарнизона! — с трепетом поведал Баструп. — Хранилище Грабба! Источник воды для могучей крепости Аман-Гуул, которую уничтожили люди. Они опять использовали старый фундамент для возведения своего форта! Как и всегда. Человеческие достижения стоят на твердыне цивилизации орков.

Выводы чернолицего не сильно беспокоили Даймона. В его груди разлилось блаженное тепло: главное повеление сенобита выполнено, он провел Баструпа в недра Гарнизона! Однако блаженство длилось недолго, наркотический голод тут же потребовал нового приказа, и юноша не замедлил его получить.

— Стой здесь! Если тебя поймают, ты не в коем случае не должен проболтаться обо мне!

Едва закончив фразу, орк неожиданно перемахнул через перила. Всплеск был громким, брызги поднялись до моста, тёмная вода поглотила чернолицего воина.

Оставшись в одиночестве, Даймон обхватил себя руками, словно спасаясь от холода. Нижнюю губу пробила нервная дрожь. Ему не хватало хозяина, без него было плохо. А ещё юноша боялся, что хозяин утонет в недрах Хранилища Грабба и потянет его за собой на тот свет. Страх за жизнь орка, а следовательно, и свою жизнь оказался первым и пока единственным чувством за последние несколько часов.


Удерживая воздух в груди, Баструп мощными рывками пробирался сквозь толщу воды. Ему было необходимо достичь дна. Раз в тридцать лет внутренности резервуаров вылизывали гидры — подводные роботы-утилизаторы, счищающие иловые отложения, но до ближайшей чистки оставалось ещё лет пять, и поэтому вместо дна перед орком открылось мутное вязкое поле. Данное препятствие не стало помехой, лазутчика вел потаённый маяк, слабый сигнал от имплантированного в тело приёмника поступал прямо на сетчатку левого глаза.

Он изменил угол погружения, и красный огонек переместился от края глаза к центру, указав на выступающий со дна бугор. Орк подплыл к отметке, разгреб ил, насколько мог, и, когда взвесь осела, перед ним открылся короткий каменный столб, к которому цепями был прикован инженер проекта Кайл Грабб. Перед затоплением резервуара после обязательных ритуальных пыток в мышцы ещё живого существа впрыснули реагент, обративший кости и плоть в подобие твердого полимера. Он остался на дне в качестве оберега, которому доверили хранить скрытую в недрах тайну. И он хранил её в течение десяти веков. Каждый раз, наткнувшись на подводную мумию, гидры тщательно очищали мертвеца от ила и следовали дальше, в перечень их примитивных функций не входил анализ и составление отчётов, поэтому никто из людей не подозревал о том, что скрывается на дне.

Для Баструпа важен был не сам инженер, а сооружение, к которому он был прикован. Рядом с головой, лежащей, как на плахе, рядом с распахнутыми от предсмертной боли устами на вершине столба был отпечатан неприметный круг с рельефом. Именно к этому кругу орк приложил перстень, данный ему Рапом. И как только он совершил сие действие, по толщам воды прокатился едва заметный гул. Иловое поле вздрогнуло и подернулось ленивой мутью, когда под его слоями на дне передвинулись исполинские шоры.

Баструп отнял перстень. Дело сделано. Огромные, спрятанные под водой зеркала открыты.


— Стой! Ни с места! Руки на голову!

Даймон растерянно обернулся и увидел на мосту солдата, который взирал на юношу сквозь оптику реактивной винтовки. Цель была уже захвачена, оставалось только нажать спусковой крючок, чтобы реактивный патрон нашел жертву, в какую бы сторону та ни пыталась бежать…

— Даймон?

Стрелок опустил ружье, и юноша узнал в нем пожилого патрульного, которого встретил полчаса назад в селении. Смена закончилась, и он, возвращаясь в казармы, видимо, обнаружил взломанную дверь.

— Это ты, Даймон? Как… как ты здесь очутился?

Он подошел, гулко стуча по мосту коваными подошвами. В этот раз улыбки на его лице не было. Держа ладони на макушке, Даймон растерянно озирался, стыдясь посмотреть солдату в глаза.

— Как ты очутился в охраняемом помещении, я тебя спрашиваю? — строго повторил вопрос патрульный. — Это не шутки! Что ты здесь делаешь? Ты же знаешь, что поселенцам проходить в форт категорически запрещено!

Даймон не знал, как поступить. В поисках подсказки, он глянул вниз, туда, где исчез его хозяин. И этот взгляд не остался незамеченным.

— Там кто-то есть? — спросил солдат, сменив тон. — Кто-то прыгнул в воду?… Постой-постой. Тогда, в гравилёте… ты ведь был не один, верно? Кто-то прятался под приборной доской, я это почувствовал, но подумал, что очередное животное. И этот «кто-то» привел тебя сюда. Я прав?

Юноша молчал, не зная, что ответить. Но запертый в глубине сознания человечек надрывался от крика: да, да, конечно, прав! Орки во главе с сенобитом проникли в дом Звероловов! Захватили в заложники отца, а сына превратили в безропотного зомби! Они что-то затевают в этих резервуарах, но это не бомба и не яд. Это «что-то» очень-очень важно, ведь диверсию возглавляет сам Paп — правая рука Тёмного Конструктора.

Мысли оказались настолько сильными, что были готовы сорваться с языка. И Даймон уже открыл рот, как вдруг воздух содрогнулся от визжащего удара…

… А в следующее мгновение пожилой солдат рухнул к его ногам с обугленной дырой в груди. Многолетняя привычка не пользоваться бронежилетом сыграла с ним злую шутку. Мокрый с ног до головы Баструп опустил бластер и торжествующе произнес в затылок трупу: — Будешь знать, как называть меня тварью!! — Он гневно взглянул на Даймона. — Подбери его ружье… Живее!

Даймон опустился на одно колено, чтобы исполнить приказ, как внезапно обнаружил новую угрозу. На другом конце моста стоял второй солдат. Молодой напарник патрульного. Он был сосредоточен, ствол нацелен на огромного чужака в рогатом шлеме. По лицу солдата было видно, что он не настроен для переговоров — просто не готов к ним. Заступая на дежурство, он даже не мог предположить, с кем придется столкнуться посреди размеренной убаюкивающей службы. Поэтому ему будет намного удобнее сначала размазать орка по мосту, а затем ломать голову над объяснительной для внутреннего расследования. Подобное развитие ситуации грозило Даймону ужасной гибелью, которую обещал Рап.

Баструп замер, глядя на испуганное лицо своего подопечного. Быть может, даже успел о чем-то догадаться, хотя вряд ли.

Коротко скрипнули фермы моста.

Даймон могучим броском запустил в солдата обоймой, сорванной с пояса мертвеца. Бросок получился настолько молниеносным, что солдат не успел продавить спусковую скобу. Обойма врезалась ему в лицо, винтовка вывалилась из рук. Удар перекинул солдата через перила, отправив в тёмную холодную воду Хранилищ Грабба.

Баструп обернулся. Оценил опасность, которая угрожала ему, и с удивлением посмотрел на Даймона.

— Да ты, малец, опасен! Я расскажу об этом случае повелителю. Возможно, он не сразу выпустит твою кровь. Ты можешь пригодиться ему в качестве глины.


За окном брезжил рассвет. Ночь закончилась, а вестей от ушедших в Гарнизонное не было. Ротанг всю ночь просидел возле стены, обхватив колени руками и не смыкая глаз. Зато его охранник не ведал покоя. В поисках интересных трофеев он перевернул всю комнату: выпотрошил ящики комода, сбросил с полок книги. Он не отказался бы пошарить и по другим комнатам, но боялся оставить пленника одного.

Но орк совершенно не волновал Ротанга. Его беспокоил безгубый сенобит за дверью. С тех пор, как они покинули каминную комнату, из-за неё не донеслось ни звука. За дверью словно никого не было, хотя Зверолов знал, что это не так. Однажды, когда ночь сделалась особенно тёмной, щель под дверью вдруг осветилась холодным голубоватым сиянием, а в комнату дохнуло запахом ванили, которая вызвала в отце Даймона жестокую тоску о прошлом. Никуда сенобит не исчез. Он до сих пор сидел на полу в окружении странных знаков, а может быть, поднятых элементов мироздания…

— Твой сын наверняка мертв, — сказал орк, ухмыляясь. — Так долго он не нужен Баструпу. Скоро придет и твоя очередь.

— Помолчи.

— Тебя освежуют очень аккуратно, можешь мне поверить.

Из соседней комнаты раздался низкий рокот. Дверь затряслась, задрожали стены и пол. Откуда-то, не из этого мира, послышались далекие крики отчаяния, стоны и вопли, но рокот сделался ещё громче и перекрыл их. И тогда Ротанг сказал орку:

— Я решил, что не буду возрождаться в новом теле.

— Почему?

— Потому, что я убью тебя прямо сейчас.

В который раз за сегодняшнюю ночь орк направил ствол бластера в лицо человеку, полностью уверенный в собственном превосходстве. Но сейчас тёмный глазок уставился в пустоту. И безносый охранник слишком поздно осознал промашку, потому что в следующий миг его рука оказалась выдернутой из локтевого сустава.

Не успел болевой импульс докатиться до мозга, как Ротанг схватил голову орка и рывком свернул могучую шею, упреждая вероятный вопль. Лопнувшие позвонки варварски хрустнули. Подхватив обмякшее тело, Зверолов плавно опустил его на пол. Распрямившись, он некоторое время прислушивался к рокоту за дверью, затем удовлетворенно кивнул.

Решительным шагом Ротанг приблизился к стене и сдёрнул с нее кол. Древко удобно легло в ладони, словно прошло не шестнадцать лет, словно только вчера он пронзил не защищенную панцирем шею ластодонта. Он крутанул кол через запястье, конец стремительно описал полный круг. Балансировка по-прежнему прекрасная.

Ухватив оружие так, чтобы без промедления нанести удар, он вернулся к двери в каминную комнату и распахнул ее…

В лицо ударил яркий белый свет, который струился из раздвинувшегося перед сидящей на полу фигурой неведомого пространства. Какие-то секунды сияние слепило, а затем сникло. Пространство захлопнулось, на том месте осталась лишь бревенчатая стена, которая и должна была там находиться.

— Поднимись Paп, бывший рыцарь и полководец Верхних миров! — без малейшего страха в голосе произнес Зверолов-старший. — Встань ко мне лицом!

И Paп встал. И сбросил капюшон. Ротанг увидел обритый круг волос на литом затылке, которые собирались в косу и уходили под одежду.

— Верни душу моего сына, и ты сможешь уйти!

Изуродованное лицо повернулось к человеку.

— Ты не смеешь приказывать мне, — поведал демон множественным голосом. — А соглашений я не заключаю.

— Здесь нет источника твоей силы. Здесь только лес, а он напитывает силой меня! — Зверолов направил острие кола на сенобита. — Отдай фокус воли! И отправляйся прочь!

Глядя на Ротанга так, словно увидел нечто, демон медленно вытащил из закрепленных на спине ножен огромный меч с обоюдоострым клинком и пилообразными зубьями у его основания лезвия.

— Не для этого ли случая, человек, ты всю жизнь шлифовал забытые искусства?

7

Обратно они бежали тем же путём, которым пришли к подземному озеру, — технический коридор, лестница наверх, снова коридор. Теперь Баструп не обращал внимания на датчики слежения, а, завидев людей, без раздумий заливал пространство перед собой плазмой.

В механическом складе они заблокировали дверь тяжелым стеллажом и встали на нужную плиту. Баструп стрельнул под ноги уже знакомым фиолетовым лучом, и плита провалилась, унося их в глубокую шахту — все дальше удаляя от погони. Оказавшись в подземном тоннеле, они бежали, сгибаясь в три погибели. Исходящий из-под каблуков хруст древних костей катился перед ними, похожий на призрачного проводника, восставшего из мира мёртвых. Они бежали в такой спешке, что Даймон не заметил, как тоннель закончился. Он уже падал в бездонный колодец, когда орк схватил его за шиворот…

Под сводами маленькой церкви Даймон оказался первым. Он вылез из колодца и украдкой огляделся. В церкви ничего не изменилось. Солдаты Гарнизона ещё не добрались сюда, и у лазутчиков оставалось немного времени, чтобы скрыться.

Баструп вылез из колодца следом, отстегнул катушку, но при первом же шаге поскользнулся на крови, которая растеклась из тела убитого священника.

Взмахнув руками, орк опрокинулся на спину. Но рухнул не на пол, а в чёрное колодезное жерло. Душа священника нанесла ответный удар, отомстив за смерть.

Баструп повис, уцепившись за край колодца — скользкий и перемазанный кровью. Выбраться орку было не суждено. Его пальцы быстро соскальзывали, но он успел прохрипеть:

— Что ж, не повезло тебе, краснокровный. Погибель пришла раньше, хотя всё равно шансов не было… — На тёмных губах мелькнуло подобие улыбки. — Никто, кроме меня, не поймёт твоего отчаяния, ибо никто не поймет куклу, только другая кукла…

На этих словах Баструп сорвался. Падал он без крика, глубинное безмолвие колодца нарушали только шаркающие удары о стены, но вскоре все стихло.

Вот оно! СЛУЧИЛОСЬ!!

Даймон испуганно отскочил от края бездны и, затаив дыхание, стал прислушиваться к себе.

Сердце работало, лёгкие вздымались. Организм пока не умирал, видимо потому, что Баструп ещё жив. Он ещё падал! Ведь храмовый колодец очень глубокий…

— Бездонный, — произнесли губы Даймона.

Он вылетел на улицу, позабыв о гравилёте. Ему было плохо. Ему требовался приказ, но хозяин сгинул, и помощи ждать было неоткуда. Неизвестно, сколько времени будет падать орк. Но именно столько времени отпущено Даймону для жизни.

Сегодняшней ночью небо над Гарнизоном было чёрное и непроглядное. Форт гудел и светился огнями. Два патрульных катера кружили над селением, ощупывая улицы лучами прожекторов. Даймон бежал между домов без оглядки, совершенно не представляя, куда бежит и зачем. Возле окраины селения он налетел на околицу и, с грохотом разломав её, провалился в кусты. И надо было такому случиться, что околица оказалась ему до боли знакомой.

На шум из дома выскочили фермер-свекольник и его жена, страстная любительница крысокошек. Пара питомиц тоже прибежала следом.

— Ох, вот так дела! — пробормотал свекольник, озадаченно почесывая бороду.

— Нечего охать! — одернула его Римма и наклонилась над распластавшимся юношей. — Что случилось с тобой, Даймон? Постой, что это… кровь? Ты ранен?

Даймон что-то залепетал в ответ и задергался в нервных судорогах. Он не узнал женщину, которая так и не стала его тещей.

Она провела ладонью по его лбу, векам, пощупала какие-то точки за ушами и под волосами.

— Что-то с тобой не так, — задумчиво произнесла она. — Надо перенести его в дом. Адам, поддержи с той стороны, а я возьму с этой… А вы что уставились?! — Вопрос Риммы относился к дочерям, которые столпились на крыльце. — Идите все прочь!

Перенеся юношу в спальню и уложив его на кровать, она прогнала всех из комнаты, включая недоумевающего мужа и шипящих крысокошек. Заперла дверь, затем проворно разрезала одежду Даймона и сбросила её на пол.

Теперь, когда он остался абсолютно голым, стало ясно, что кровь была только на руках и коленях юноши. Столь же ясным оказался факт, что кровь была чужой. Теперь Римма ощупала юношу тщательнее: начав с головы и шеи, она прошлась по телу, коснулась мошонки, изучила руки, бёдра, голени и закончила на пятках. Все это время Даймон нервно дергался и шептал, чтобы ему отдали приказ. Римма добросовестно исполнила просьбу и приказала ему заткнуться, пока она занимается делом. Однако это не подействовало, и Даймон продолжал будоражить её и себя бестолковым бормотанием.

Закончив обследование, она встала над ним, задумчиво растирая свои ладони маслом с едким запахом:

— Сдается мне, Зверолов-младший, что болезнь твоя находится не в физическом теле.

И едва она отвернулась, чтобы окунуть в таз с холодной водой полотенце, как случилось то, что было отсрочено но должно прийти неминуемо. У бездны все-таки оказалось дно, и Баструп его достиг.

Даймон выгнулся на кровати, пронзенный нечеловеческой судорогой. Сердце сдавили железные тиски, пытающиеся не просто остановить его, но расплющить, разорвать в клочья.

Римма бросила полотенце. Обхватила голову юноши и заглянула в его широко раскрытые глаза.

— Какая-то мерзость сосет жизненную силу из твоего сердца. А вьется она оттуда, где все занавешено мраком!

Она просунула ладонь под голову Даймона, и, несмотря на страшную боль в груди, он почувствовал это прикосновение. Ему даже показалось, что пальцы прошли сквозь кожу, кости черепа и проникли внутрь, коснувшись мягких тканей. Мало сказать, что ощущение было не из приятных. Он чувствовал, что мозг щекочут и царапают отвратительные паучьи лапы с жёсткой щетиной.

Жена свекольника, предугадывающая погоду и неурожай, а иногда извлекающая камни из почек, резко отдернула руку от головы Даймона, держа пальцы сложенными в щепоть. Она словно вырвала из него какую-то плевру, и он почувствовал это, но его крик утонул в океане безбрежной боли. В другой руке Риммы появились ножницы — те самые, которыми она срезала одежду. Лезвия сошлись между щепотью и затылком юноши и…

Все исчезло. Даймон почувствовал, как боль отпустила. Железные тиски плавно разошлись, и сердце усиленно заколотилось, наверстывая секунды вынужденного простоя. Он сделал вдох полной грудью. А затем провалился в беспамятство.


И пришло к нему видение, ясное и светлое, словно он находился в сознании. И увидел Даймон залитую солнцем ферму и просторы материковых лесов, с которыми связано его будущее. Увидел заполненные животными клетки. Пришло время продажи, и Звероловы опять получат отличный куш. Как им везет в этот год!

Словно в подтверждение он увидел улыбающегося отца. Ротанг стоял посреди зелёной поляны. В руке он держал кол, которым убил ластодонта, — примитивное оружие, долгие годы висевшее в гостиной. Отец оглядывался на Даймона и улыбался, хотя во взгляде была стылая грусть.

Картинки вдруг закружились и провалились куда-то, скорее всего в колодец, что спрятан под церковью Престола Авогея.


Кто-то щипал его за палец ноги. Юноша открыл глаза и увидел протянувшуюся в окно мохнатую шею.

— Лола, — укоризненно пробормотал он и дёрнул ступней. Птица отпустила палец.

Комната опустела. Он не представлял, когда ушла Римма и долго ли её не будет. Собственно, его волновало не это. Небо за окном озарилось первыми лучами солнца, а это значит, что Зверолов-младший провалялся в забытьи не менее четверти суток.

Едва вернулось сознание, как с неумолимой жестокостью накатились тоска и обречённость. Римма спасла его жизнь, освободив от узды зависимости, которая потянула Даймона следом за орком в миры мертвых, возможно даже в Хель. Римма обрезала рабский поводок, сохранив юноше жизнь, но освободить не смогла. Тело до последнего волоса, до последнего нерва осталось в нестерпимом ожидании приказа. И приказ мог дать только изначальный хозяин. Повелитель ужаса и теней, демон синевы по имени Paп.

— Лола, подружка моя, — прошептал он, слезая с кровати. — Ты нужна мне.

Лола быстро бегала. Гораздо быстрее, чем летал гравилёт. Года четыре назад в подростковом возрасте, когда азарт и бесшабашность Даймона пребывали в зените его деяний, он попытался прокатиться на спине своей подружки. Эксперимент закончился вывихнутым плечом и сломанной ключицей. Бестолковая курица не умела ездить с седоком и не хотела этому учиться. С тех пор парень предпочитал пользоваться гравилётом, а птицы если и касался, то исключительно чтобы дать ей подзатыльник.

На полу в ворохе разрезанной одежды Даймон отыскал свой ремень. Выбравшись через окно, он вскарабкался на Лолу. Та недовольно крякнула (экспериментатор за годы прибавил в весе), но затем успокоилась, потоптавшись по цветникам Риммы. Даймон привязал ремнём левую руку к основанию шеи страуса, правой крепко ухватился за этот узел и глянул на стены форта, которые поднимались в небо над крышами домов. Патрульные катера продолжали кружить над селением, но они находились на далекой западной окраине.

Он наклонился к уху Лолы и произнес:

— Привези меня домой, цыпочка. Очень тебя прошу. Впервые в жизни это очень важно. Привези меня домой! — И глубоко вздохнув, Даймон врезал пятками по бокам.

Лола подскочила от такой «обходительности». Ещё раз крякнула. А затем опрометью бросилась — через фермерские поля в направлении Мохнатых гор, виднеющихся вдалеке.


Удар колом был стремительным и точным. Но кроме своего умения Ротанг вложил в него исполинскую силу, взятую у корней деревьев, агрессию, заимствованную у тысяч зубастых йодаков, разящую мощь бивней ластодонта и яд плотоядных цветов. Все они, весь лес, раскинувшийся от Мохнатых гор до тартарийского побережья, вздрогнули от неожиданного толчка, когда часть энергии, в которую вложены качества этих существ, вдруг ушла из них. Ушла, сливаясь в невидимый единый поток, который устремился в центр лесной долины, к одинокому дому, стоящему на холме, концентрируясь в едином человеке. И человек передал эту силу своему оружию.

По древу пробежали цепи молний, сливаясь к острию. Кол завибрировал и загудел, на его конце появился ослепительный белый шар.

И Зверолов-старший вложил в удар все, чему научил его отец и чему он научился сам за сорок лет упорных тренировок тела и астрала. Вероятно, прав был его противник — ужасающий демон. Именно ради этого момента Ротанг изучал забытое искусство с тщанием монаха, запертого в каменной келье.

Удар нашел свою цель. Кол насквозь пробил живот сенобита в том месте, где располагалось средоточие энергии — аккумулятор, собирающий и распределяющий энергию окружающего мира. Конец кола вышел из поясницы и разбил колбу, подвешенную на ремне. И освободился нематериальный кусочек плоти Даймона. Извивая нитевидным отростком, он вместе с осколками упал на половицы и откатился к двери.

Чёрные глаза на бледном лице даже не дрогнули, не обратились к орудию, что пронзило живот демона. Чёрные глаза неотрывно смотрели на Ротанга, сжимающего кол.

— Жалкий человечишка! Ты полагаешь, что сила крохотного леса может противостоять смертоносному холоду Бездны и мощи тёмных солнц Хеля?

Ротанг ошибся и понял это слишком поздно. Он рассчитывал поразить демона в ту область, где у людей находится средоточие энергии: мизерное у обычных, объемное и плотное — у паладинов и знахарей. Но сенобит уже многие сотни лет не был человеком, и тело его давно не было человеческим. Тёмный Конструктор основательно перестроил его организм.

— Ни одно существо не смеет прикоснуться ко мне, — произнес демон. — Ни один человек не смеет видеть меня. Я пожру твою душу, дикарь!

Ротанг беспокойно оглянулся. Возможно, надеялся занять ещё какие-то силы у зелёного мира, своего старого друга. Но вместо этого увидел сына, который вполз в комнату. Голого, измученного, жалкого. Но живого. И сердце отца наполнилось радостью. Именно тогда сенобит обрубил кол, и Зверолов-старший отшатнулся, потеряв упор.

Рап вытащил из себя обрубок. Сухая рана затянулась на глазах, дыра в кожаных одеждах исчезла. Он отбросил отсечённую жердь, на которой не было ни единой капли крови — известной по Библии тёмно-синей, почти чёрной крови сенобита. Её толика обладает силой настолько страшной и необузданной, что способна умертвить землю, превратив её в безжизненную окаменевшую равнину, а испарения могли оставить рваную дыру в атмосфере, дыру цвета нестерпимой глазом синевы. Кровь сенобита — адская смесь, собранная Повелителем Хеля, — обладала такой мощью, что требовались невиданные усилия многих людей, чтобы пролить хотя бы каплю. И за все времена кровь Рапа, самая сильная из всех, за все времена ещё ни разу не была пролита.


Розоватый и полупрозрачный фокус воли бился о холодный пол, нитевидный отросток извивался и дрожал. Даймон полз к этой частице собственной души. Он порезал ладони о разбитую колбу, но не замечал этого, как не замечал, когда ветви хлестали его по лицу, когда он мчался на очкастом страусе сквозь лесные чащобы. Он полз, а его уста шептали: приказ, приказ…

В первый момент он хотел броситься к ногам повелителя, но запертый в глубинах мозга человек неожиданно активизировался. Сделался сильным. Он вдруг вылез из своей темницы, и голос его прогремел в ушах, призывая направиться к розовому пучку, бьющемуся на половицах.

Оказавшись подле него, Даймон пересохшими губами обхватил теплый шевелящийся комок, похожий на живую устрицу. Фокус воли проворно скользнул в трахею и глубже. Длинный хвостик стремительно втянулся в уста юноши. Вмиг Даймона пронзила знакомая боль, начинающаяся от позвоночника, только на этот раз это была боль соединения. И Даймон, запертый в клетке сознания, вырвался на свободу. Занял тело целиком. Слился с наркоманом, который просил приказа и не мог без него жить, и поглотил этого наркомана.

Зверолов-младший завопил от боли, когда чувства и ощущения, острые от вынужденной паузы, хлынули в него. Боль, страдание, жажда, горечь, стыд, холод, вкус крови во рту. И только запахов не было, присутствие Рапа убивало их. И вновь родившийся в Даймоне человек завопил во все горло, подобно новорожденному. Вопль этот явился жутким фоном к той сцене, которая разыгралась в каминной комнате.


Исход теперь был ясен Ротангу, ибо не мог он противопоставить что-либо страшной силе демона. Слишком велик просчёт и много времени упущено. Обрубок в его руках больше не являлся оружием, он мог послужить лишь в качестве недолгой защиты. И остаток кола выдержал первый удар сенобита и со звоном отразил его.

Меч Рапа отскочил для нового замаха. В коротком промежутке до следующего удара Ротанг оглянулся. Он обвел взглядом стены родного дома, в котором прошла вся его жизнь. Посмотрел на кресло, в котором любил неспешно потягивать дым одурмана из трубки. Посмотрел на неуклюжий камин, огонь которого на протяжении многих лет скрашивал ему долгие зимние вечера. Он взглянул на лес за окном, прекрасный в лучах утреннего солнца, и увидел над вершинами деревьев в рассветном небе несколько точек. Они увеличивались, превращаясь в катера союзных войск. К несчастью, помощь пришла слишком поздно… Взгляд остановился на сыне, и Ротанг с облегчением нашел в его глазах вернувшийся блеск и желание. И не важно, что Даймон выглядел жалко, важно, что воля наконец вернулась к нему.

С этой мыслью и улыбкой на устах он принял второй удар. Такой сильный и неистовый, что сенобит лязгнул зубами, а выбившаяся из-под мантии длинная коса взметнулась змием. На этот раз обрубок сдался под натиском лезвия, выкованного из металлов, которые Зверь изъял из недр тёмных солнц. Жердь лопнула и пропустила варварскую сталь. Лезвие демона разрубило Ротанга от плеча до промежности и глубоко ушло в пол.


Нечеловеческий крик заполонил углы дома. Даймон слышал его, ужасался заложенному в нем страданию и безысходности, но не мог представить, что источником крика является он сам.

— НЕ-Э-ЭТ!!!

Он кричал и не мог остановиться при виде развалившегося надвое тела отца. Новые чувства ворвались в неокрепшего юношу с варварством стада животных, топчущих и крушащих тяжелыми копытами его возрождённую душу. Невозможно передать всю глубину горечи и страдания, которые он пережил в тот момент. Впрочем, не только он. В тот день на многих деревьях увяли листья, а сосны сбросили хвою. Лес скорбел о гибели неотъемлемой части своего сложного организма.


Алая кровь дымилась на огромном лезвии, вонзенном в пол. Капюшон свалился с лысого черепа сенобита, отчего стали видны зубы, сомкнутые в неизменном оскале; чёрная коса раскачивалась за спиной, подобно маятнику. Сковывающий ужасом взгляд был направлен на обнаженного юношу, обливающегося слезами.

Сенобит выдернул меч из пола. Воздел его, собираясь расправиться со следующей жертвой, ибо нет на свете людей, которые видели Рапа при жизни, и не должно таких существовать.

Где-то далеко — скорее всего, не в этом мире — тревожно ударил колокол.

Их разделяла пара шагов. Два жалких шага отделяли Даймона от смерти, и в тот момент он настолько устал, что был готов принять неизбежное. Но вдруг с улицы донеслось утробное завывание. Тяжелые катера Союза приземлялись на лужайке перед фермой. И уже послышался топот спрыгивающих на землю солдат Союза и лязг передёргиваемых затворов.

Услышав звуки, Рап не тронулся с места. Короткое мгновение он ещё раздумывал, стоит ли делать эти два шага, чтобы убить обнаженное человеческое существо, прижавшееся к полу с ужасом в глазах. Потерять секунды, а следом показаться ещё большему числу людей, с которыми у него нет времени разбираться. Недопустимо, чтобы они знали, что Рох посетила столь важная персона. Слишком рано людям это знать. Они примутся с утроенной тщательностью расследовать события в Гарнизоне и, возможно, отыщут то, чего отыскать не должны. А сенобиту сейчас требовалась тайна. Пускай недолгая, на два-три дня, но именно сейчас. А затем это будет неважно, потому что планета перейдет в руки орков…

И он ушёл. Ушёл туда, откуда появился. В зеркало. Шагнул и растворился в нем, оставив Даймона в одиночестве. Словно не было никого в комнате. Никогда не было. Словно страшные следы оставила неукротимая бесплотная сила, подобно урагану ворвавшаяся в дом.


Влетевшие в каминную комнату бойцы специального отряда наблюдали воистину ужасающее зрелище. Кровь, человеческие останки, а возле них — нагой и грязный юноша, лицо которого залито слезами.

Представшая их глазам картина не растрогала солдат. Они уже знали, что молодой Зверолов причастен к смертям в Орудийном форте, а потому не сомневались, что и в этом преступлении повинен он — ведь в комнате больше никого не было! И солдаты приняли на веру первую мысль, которая пришла в их головы. И ужаснулись гадкому лицемерию юноши.

Среди них был молодой солдат, с которым Даймон столкнулся в Хранилище Грабба и в которого парень метнул обойму. Именно он первым поднял ствол реактивного ружья.

— Продажный змеёныш! Это он убил священника и старину Дьюка!!


Даймон смотрел на лица солдат и не видел в них ни капли сострадания. Более того, молодой, с разбитым лицом, направил на него автоматическую винтовку и был готов спустить курок. Видя, что спасения нет, в полном отчаянии юноша бросился туда, где находился единственный выход.

Он бросился в зеркало.

И зеркало не отвергло его, а приняло. Раздался хлопок, свет померк в глазах, и Даймон провалился в тёмную пустоту неведомого пространства.

А на бесконечно далекой планете Рох, в доме Звероловов, солдаты вдавили спусковые крючки. Очереди реактивных пуль устремились вслед сбежавшему юноше и раскололи зеркало. Стеклянные лоскуты посыпались на пол. В них, кроме стен, теперь отражались и живые существа. Мрачное чудо завершилось. Колдовская сущность зеркала разрушилась, и оно превратилось в самые обыкновенные осколки.

Путь назад для Даймона был отрезан.


Между входом и выходом был секундный интервал, в течение которого Даймон оказался в необозримой пугающей Пустоте. Здесь не было ни цвета, ни света — раздавался лишь заунывный далекий звук, похожий на мужской хор, тянущий единственную ноту. Даймон не ведал, что это за Пустота, но успел ощутить под собой глубину вселенских пространств, тысячи массивных звезд и невероятные расстояния, через которые перешагнул одним махом, как через трещину в земле. Он с ужасом подумал, что может и не достигнуть выхода, что его нога провалится, а обнаженное тело полетит в пропасть, уподобившись попавшей в недра циклопического мироздания пылинке… А в следующий миг вывалился из зеркала и распластался на шлифованном каменном полу.

Он поднял голову, чтобы оглядеться. Страшный убийца должен находиться рядом, он вошел в зеркало десятью секундами ранее. Вместо того чтобы бежать как можно дальше, Даймон отправился следом. Но иного выхода не было. На Рохе его ждала смерть. Здесь, впрочем, тоже, хотя он успеет сделать несколько глотков чужого воздуха.

Он лежал на краю скального обрыва, а перед ним насколько хватало глаз раскинулось то, что в первый момент показалось огромным залом. Тяжелый бугристый свод пестрел огнями, синие квадраты пола уходили за горизонт. И только когда он моргнул, когда случайный морок испарился, Даймон понял, что именно предстало перед ним. И захлебнулся от ужаса.

Не было никакого зала. Он видел бескрайнюю равнину, небо над которой заслонили тысячи звездолётов, вооруженных, смертоносных, с пылающими опознавательными знаками. Поверхность равнины до самого горизонта покрывали синие полчища орков, разрезанные тонкими линиями между подразделениями. Они стояли неподвижно, не издавая ни единого звука, точно мертвые, лишь мрачные знамёна покачивались на слабом ветру. Кое-где поднимались резные каменные столбы. Даймон взглянул на ближний, который находился от него метрах в двадцати, и ужаснулся. Отвратительные каменные рожи и черепа, громоздящиеся друг на друге, были политы стынущей человеческой кровью.

Бесчисленные армады смотрели на него, на скорчившегося юношу — жалкого, пыльного, чумазого, исхлёстанного ветвями, с кровоподтёками на голых плечах. Орки застыли, словно ожидая чего-то. И в следующее мгновение он понял.

Над притихшей равниной грянул повелительный и проникновенный голос — призывающий и повелительный. Юноша повернул голову и увидел неподалеку ещё одну скальную кручу, на которой, воздев руки, стоял сенобит. Даймон сразу вспомнил картинку, которую показывал букинист, а в голове всплыло имя. Климентий. Мозг и уста Тёмного Конструктора. Второй помощник Зверя, именно он обращался сейчас с речью к бесчисленным войскам.

Слова чужого языка были непонятны, но орки в синих доспехах слушали затаив дыхание. Из ностальгической печали голос Климентия извлекал страсть и ненависть. Вскоре интонации увлекли Даймона, потянули за собой и вонзились в сердце. В одно мгновение тело покрылось мурашками, а из глаз покатились слезы, но это было не всё. Раздавшийся следом призыв вознес эмоции на самую вершину, и полчища взорвались громовым рёвом. В экстазе Даймон вскинул руку и закричал вместе со всеми, его слабый крик влился в рёв толпы, душа разрывалась от желания броситься в бой во имя произнесенных, пусть даже непонятных, слов. Он кричал в поддержку, вполне осознавая, что громады войск готовы ринуться на его родину, в Верхние миры.

…Колкий чужой взгляд, буравящий затылок, вырвал из плена слов и заставил Даймона обернуться. Позади него вытянулся длинный ряд зеркал, каждое из которых было подобно тому, что стояло в доме Звероловов, — с оправой из магматических пород, расписанное фантастическими узорами. Перед зеркалами возвышалась фигура в тёмной мантии. Капюшон отброшен на спину, в опущенной руке страшный меч, конец которого касался пола, а на лезвии ещё пламенела кровь отца Даймона. Увлеченный напутственной речью Климентия, юноша совершенно позабыл об опасности, которая исходила не от полчищ орков. Она была здесь, рядом, в образе демона с изуродованным лицом.

Черные глаза Рапа пронзительно смотрели на юношу.

В этот раз Даймон не мешкал. Он действовал стремительно. Спасли инстинкты, которые развил в нем отец за время долгих тренировок, — своеобразная частичка Ротанга, оставшаяся в сыне, а может, рука помощи, протянутая из мира мёртвых.

Пока ужас не заставил его безвольно приползти к сенобиту, Даймон бросился к зеркалам. В том, из которого он пришел, тело отражалось, а это значило, что оно закрыто для перехода. Из глубин мозга поднялось слово «запечатано». И юноша выбрал соседнее, не только потому, что оно находилось ближе. Наверху его тяжелой рамы на полированной табличке темнел силуэт дерева с развесистой кроной.

Даймон метнулся к этому зеркалу. Ртутная плоскость беспрепятственно впустила его. Он зажмурился и… вывалился на слоистые крошащиеся камни. Не оглядываясь, тут же вскочил, потянув за собой увесистый камень.

Не раздумывая, Даймон ударил. Лист амальгамированного стекла со звоном рассыпался на осколки. Теперь путь назад отрезан. И в мир, небо которого загородили бесчисленные звездолёты. И к Рапу. И уж подавно к ферме Звероловов и прошлой жизни.

ПАРАДОКС ПОД ЗАБОРОМ

В жизни я не попадала в более глупую ситуацию. Идёшь со своим парнем выпить по чашке кофе в маленьком кабачке, шагаешь по дорожке, усыпанной осенней листвой, думаешь о вечернем сериале, а из тополиной рощи вдруг выскакивает совершенно незнакомый субъект и надрывно голосит:

— Вот, значит, как?!

В первый момент я не поняла, кому предназначена реплика. Даже оглянулась.

— Что же ты отворачиваешься! Уж и видеть не хочешь?

Вот тогда сомнения и отпали. Я ещё раз посмотрела на незнакомца. Короткое пальто, немного выступающая нижняя челюсть, глаза чёрные и смотрят с несвойственной многим прямотой. Я бы назвала парня симпатичным, если бы он не был в стельку пьян. Да, он был пьян. Это без труда читалось — по косвенным признакам — щеки пунцовые, слова вязкие… Из прямых признаков была ополовиненная бутылка водки, которую он держал в одной руке. А в другой — вы не поверите! — держал за шкирку котенка. Полосатого и пушистого, с расставленными лапами и огромными зелеными глазами, которые, очевидно, раскрылись ещё больше оттого, что хозяин стянул кожу на загривке. Эти глаза испуганно озирали окраину пятого микрорайона, они до ужаса напоминали глаза моего Аниськина, к руке которого я прижималась. Вечно какой-то шуганый и затравленный взгляд, да и характером он настоящий ребенок — тридцать лет тепличного созревания и выкармливания мамой. Можно отбросить сомнения: черноглазый незнакомец обращался ко мне. Разыгрывал передо мной сцену ревности, вот только вижу я его впервые в жизни!

Все случилось неподалёку от моего дома. С одной стороны раскинулся парк, который незаметно превращается в лес, где ещё бегают зайцы. А с другой — стена пятиметровой высоты, наверху которой вьется кольцами почерневшая от коррозии колючая проволока. Стена сложена из красного кирпича ещё в девятнадцатом веке, а потому отличается от современного зодчества особой крепостью. За ней прячется, какой-то секретный объект. Комплекс зданий, целый квартал — то ли завод, то ли лаборатория. Эту стену я помню с детства, всю жизнь она со мной. Правда, в последние годы мне кажется, что нет там никакого секретного объекта. И ограда эта стоит только потому, что коммунисты не могли сломать, хотя пытались после прихода к власти…

— Извините, вы кто? — опасливо спросила я у незнакомца, крепко прижимая к себе руку Аниськина, ища в ней защиту, хотя надеяться особенно не на что. Аниськин уже сейчас делает всё возможное, чтобы походить на того испуганного котенка, который болтается в щепоти незнакомца.

Он не из госпиталя и не институтский однокурсник. Школьного одноклассника вспомнить труднее, но таких черноглазых у нас не было. Возможно, мы ходили в одни и те же ясли, но тогда по какому праву он обращается ко мне, как обиженный любовник?

«Потому что он пьян! — внезапно пришла в голову спасительная истина. — Этим все объясняется. Простой и логичный вывод. Перепутал меня со своей девушкой».

— Вы кто?! — с сожалением передразнил он. — Уже позабыла, как меня зовут? Я ждал вчера, а ты не пришла. И вот, оказывается, теперь гуляешь с каким-то хмырем!

— Это неправильно! — возразил Аниськин со свойственной ему академичностью. — Я не хмырь, а кандидат биологических наук.

Незнакомец фыркнул.

— Простите… но где мы встречались? — спросила я.

— Все, это конец, — обреченно произнес он и сделал ко мне несколько неровных шагов.

Я испуганно отстранилась, но угрозы в его действиях не было. Черноглазый парень запихнул котенка под мышку — снаружи осталась только маленькая головенка, — освободившейся рукой достал что-то из внутреннего кармана и сунул в мою руку.

— Вот перстень, который ты мне дала. И прощай! Навсегда!

И он ушёл обратно в тёмную рощу, которая незаметно превращается в лес, где ещё бегают зайцы. Ушел вместе с бутылкой водки и котёнком, зажатым под мышкой. Я облегченно вздохнула. Хорошее это слово «навсегда». Особенно приятно его услышать, прощаясь с назойливым незнакомцем. Я раскрыла ладонь и обнаружила в ней тяжёлый чёрный перстень, сделанный, кажется, из обсидиана. Вправленный камень был кровавым и мутным, на плоской полированной поверхности вырезаны три дуги, соединенные в трёхлучевую звезду. Линии невольно притянули взгляд, я проследила их путь и поняла, что они образуют хитрую «бесконечность», которую в древности изображали кольцом, а сейчас повалившейся восьмеркой.

Такой гнетущий перстень на руке будет смотреться ужасно. Он больше подошёл бы мрачной колдунье, шепчущейся с душами умерших, чем современной женщине, пусть и выпускнице мединститута, которая, правда, тоже знает о мертвецах не понаслышке.

Подняв глаза, я наткнулась на суровый взгляд Аниськина.

— И как ты собираешься объяснить визит этого индивидуума, Вера? — спросил он с вызовом, причмокивая проваленной нижней губой.

— Никак. Я впервые его вижу, — ответила я откровенно.

— Ага, так я и поверил, что первый встречный смазливый парень разыгрывает перед тобой сцену из Шекспира, а затем возвращает перстень с драгоценным камнем!

Со второй попытки он вырвал руку из, моих объятий, развернулся и ушел по дорожке. Так я осталась одна в тот вечер, а все из-за какого-то остолопа с котёнком. Вернувшись домой, заперлась от матери на кухне; поставила кофейник на плиту и села на табурет возле окна. За стеклом, призрачно отражающим уют домашнего очага, виднелись мохнатые контуры сосен на фоне тёмного неба. Стала думать об Аниськине. Завтра позвоню ему на работу. Идиот он, конечно, из-за такой ерунды скандал устроил. Но мы с ним полтора года вместе, он для меня единственная вменяемая партия, я для него просто единственная… Вместо Аниськина в голову почему-то назойливо лез черноглазый незнакомец. Я снова начала терзаться вопросом, где мы могли с ним встречаться, а потом поймала себя на мысли, что невольно вспоминаю его лицо. Томные раздумья закончились тем, что забытый кофейник оповестил о себе воинственным клёкотом и шипением струек, ползущих по хромированному боку.

Когда пришло время, долго не могла уснуть. То ли от чёрного кофе, то ли от воспоминания о чёрных глазах. Что-то будоражило в них. Устав лежать, я включила ночник и в придушенном синем, как грозовое небо, свете стала разглядывать перстень. Судя по внешнему виду — вещь ценная. Нужно вернуть его парню.

Примерила на руку. Нет, в самом деле выглядит ужасно. Пробегая взглядом по линиям бесконечного трёхдужника, думала и думала. Интересно, впервые вижу взрослого парня с котёнком. Кирюха вот не любит животных и боится их, а я очень даже люблю, но у меня аллергия, поэтому держать дома нельзя. Приходится лишь иногда довольствоваться поглаживанием бабушкиной Муры.

Проворочалась полночи, когда уснула, не помню. Утром поднялась на звон будильника — взлохмаченная, с ломотой в голове и пугающими маленьких детей красными глазами.

Из госпиталя несколько раз звонила на кафедру биофака, но коллеги с преувеличенной деловитостью несогласованно врали, что Аниськин отсутствует по делам. После пятой попытки я повесила трубку и поклялась не звонить ему неделю. Может быть, сдалась бы раньше, но через два или три дня я неожиданно столкнулась с черноглазым незнакомцем.

Это случилось почти на том же месте, возле стены. Солнце уже зашло, затейливые плетения голых ветвей на фоне тёмного неба казались тяжёлой кованой решеткой над моей головой. Парень стоял неподвижно и задумчиво взирал на парковую темноту, из расстегнутого на груди пальто выглядывала голова котёночка.

Бутылки с водкой при нем не наблюдалось.

— Привет! — сказала я с некоторым напором.

Он узнал меня сразу. И в первый момент испугался, затем пробормотал смущённо:

— Здравствуйте.

Мне вдруг стало неловко за его смущение.

— Знаете, — сказала, — извините за тот день. Возможно, я каким-то действием задела вас или обидела. Но, уверяю, я этого не хотела.

— Нет, нет! Вам не за что извиняться, — оборвал он. — Причина во мне…

— Всё-таки до того раза никогда не встречались с вами.

— Да уж. Никогда. — Он усмехнулся, затем смущённо замолчал, а я не нашла, что ещё сказать. Стояла, раскачивая сумкой взад-вперед и украдкой поглядывая на него.

Трезвый он очень даже ничего. Прямой и открытый взгляд — визитная карточка парня. А есть ещё неправильный излом губ, притягательный этой неправильностью. Я невольно начала сравнивать его губы со втянутой Кирюхиной нижней губой: у Аниськина вечно такой вид, словно дососал горошину витамина С до кислоты.

— Скажите, а зачем вы носите с собой котёнка?

— Я его выгуливаю.

— Кошка же не собака. Зачем её выгуливать?

— Не знаю. Это мой первенец, мне его подарила племянница, у них недавно кошка разродилась. У меня нет книг о воспитании кошек, зато есть Бенджамин Спок, который остался от моей старшей сестры. А в Споке четко прописано, что дети должны дышать свежим воздухом. Каждый день, по нескольку часов.

При этих словах мне вспомнилось, как он выгуливал котёнка в прошлый раз.

— Можно? — спросила я.

— Да, конечно.

Я погладила котёночка по головёнке — не ладонью, а кончиками пальцев. Он попытался достать до меня лапкой, но затем передумал и нахохлился от удовольствия.

— Сколько ему?

— Только глаза открыл на этой неделе.

— А как зовут?

— Людвиг… То есть это меня Людвигом зовут… вот. Необычное имя, правда?

— Вовсе нет, — ответила я. — Моего дедушку тоже Людвигом звали. Он из поволжских немцев. Я, правда, его плохо помню. — Это мягко сказано, дедушку я вообще не помню. Только образ. Он потом куда-то исчез, мама долго мялась, но все-таки ответила, что дедушка от нас ушел. Не родной он был.

— А вас-то как зовут?

— Вера.

— Мне кажется, мы все-таки встречались, Вера. Но не в этой жизни.

После этой фразы я поняла, что ничего не могу с собой поделать. Я не могла оторваться от неровного изгиба его губ и просто таяла от подкупающего прямого взгляда. Людвиг предложил прогуляться по парку, и я не отказалась. Не было ни единой причины, по которой я могла бы воспротивиться этому предложению. Наоборот, мне очень хотелось пройтись с ним, чтобы слушать его речь, его голос. Потому что когда он говорил, внутри меня что-то переворачивалось.

Мы гуляли по неосвещенным аллеям парка, не добираясь, правда, до леса. Он не такой густой, однако ночью в нем запросто можно заблудиться. Мы разговаривали о всякой ерунде. О котятах и котах, о деревьях, об осенней слякоти, из-за которой невозможно ходить в хорошей обуви… Чуть позже я осторожно просунула ладонь под его руку, Людвиг поежился и кашлянул, а я ощутила трепет в груди. Господи, удивительны дела твои! Разве могла я вообразить, что странная встреча с подвыпившим незнакомцем обернется таким чудесным вечером! Поверить не могу, что Людвиг был пьян в прошлый раз. Впрочем, людям выпадают разные дни, плохие тоже бывают. Господь и над этим поработал.

Я спросила, где его дом, и услышала следующее:

— Я живу за той каменной стеной. Обычно он строго охраняется, но я нашел лазейку, о которой никто не знает.

— Да? — с интересом спросила я. — А что там, за стеной?

— Ничего особенного. Обыкновенная воинская часть с жилым комплексом для семей военнослужащих. Магазинами, детским садом, школой.

— И что у вас там секретного?

Он пожал плечами:

— Да ничего особенного.

— Значит, ты военный?

— Наполовину. Я вообще-то повар.

— И кофе ты умеешь готовить?

— Как бог.

Мы гуляли еще. Потом я взглянула на часы и обнаружила, что они остановились. Я их, наверное, забыла завести утром. Они у меня старые, механические.

— Уже поздно, — сказала я, вздохнув украдкой. — Мне пора домой. Мама заждалась, переживает. Что…

Я и опомниться не успела, как он поцеловал меня в губы. С такой же прямотой, с которой смотрел. Голова закружилась. Расстались мы возле забора.

— Давай встретимся завтра, — предложила он.

— Завтра не могу, давай послезавтра! В восемь, на этом же месте.

— Договорились.

Когда я вошла в подъезд, неожиданно вспомнила, что совершенно забыла про перстень. Нужно вернуть его Людвигу, но сегодня это сделать уже невозможно. К тому же перстень остался дома.

Мама встретила у порога, сообщила, что звонил Аниськин, взволнованно что-то лепетал в трубку, долго извинялся. Попутно напомнила, что мне уже двадцать восемь и что я не должна ссориться с единственной значимой партией. Не должна гулять допоздна со всякими разными, а серьезно подумать о своем будущем и будущем её, мамы. Этот назидательный поток слов пролетел мимо моих ушей, потому что в мыслях поселился темноглазый парень с царственным именем Людвиг.

В назначенный день и час я бежала сломя голову, потому что опаздывала. С работы сразу на свидание — пришлось потратить время, чтобы выглядеть достойно. Чёрный перстень подпрыгивал в сумочке в такт каждому шагу. Но ещё издали увидела то, от чего пришла в ужас. Я увидела Людвига, и мне вдруг сделалось невыносимо стыдно. А затем за какую-то пару секунд под действием неведомой душевной химической реакции стыд обернулся гневом.

Я остановилась от Людвига в нескольких метрах, щеки пылали. Я видела, как одной рукой он прижимал к груди котенка, а другой… другой обнимал курносую блондинку с распущенными до пояса волосами. Она с умилением на лице гладила котёнка. Делала это так же, как день назад это делала я. Оба они были счастливы.

— Вот, значит, как!! — воскликнула я и с удовольствием увидела, что оба они вздрогнули. — Ты назначаешь свидание, а сам на этом месте обнимаешься с другой!

— Простите, разве мы знакомы? — произнес он, честно глядя на меня. И я поняла, что теперь меня тошнит от его прямого искреннего взгляда.

— Ты бабник, вот ты кто!

Нервным движением я достала из сумки перстень и запихнула ему в карман пальто.

— Забери свою гадость. Мне она совершенно не нужна.

— Извините, но мы в самом деле…

И тут курносая блондинка влепила ему пощёчину. Той же самой рукой, которой гладила котенка. Посчитав задачу выполненной, решительно цокая каблучками, она отправилась прочь.

— Евгения, остановись! — воскликнул он, нелепо взмахнул руками и выронил котёнка. Тот перевернулся в воздухе и шмякнулся на асфальт. Маленький, беспомощный. Людвиг подобрал его и, с болью посмотрев на меня, бросился вдогонку за своей подружкой.

Я стояла окаменевшая, с трудом проворачивая в голове то, что увидела. А увидела я мордочку котёнка. И спаянные, ещё не раскрывшиеся веки…

Перед глазами, словно наяву, пронеслись три встречи с Людвигом. Я вспомнила все странности, которые сопровождали их. Картинки оформились в мысль.

— Людвиг, — прошептала я.

Он скрылся за углом. Я побежала следом, но темноглазого парня, который так разительно отличался от рохли Аниськина и который, теперь я понимаю, был тем самым единственным, и след простыл.

Часы опять стояли, хотя я отлично помню, что заводила их утром. Секундная стрелка словно примерзла к циферблату. Правда, через некоторое время она сдвинулась.

Я буду ожидать его, чтобы познакомиться заново… Нет, это бессмысленно. Время опять остановится, мы проведем вечер, а на следующий день он не будет помнить меня. Для него я будущее, которое ещё не наступило. Я сделаюсь на день старше, а он на день моложе.

Мы живем в разных потоках времени. Его поток времени движется навстречу моему. Я не ведаю, с какой целью производится эксперимент за этим кирпичным забором, построенным ещё до революции. Но наши с Людвигом жизненные пути расходятся, с каждым днем пропасть становится все глубже. Мы два автомобиля на шоссе, двигающиеся навстречу друг другу, — встретились на какой-то миг, а затем разошлись навсегда. Отвратительное слово. Ненавижу его.

Постойте! Но что же стало с перстнем, если сначала Людвиг отдал его мне, думая, что он мой? А потом я отдала его Людвигу. Куда он подевался в итоге? И откуда взялся? Кому принадлежит чёрный обсидиановый перстень?

Впрочем, это не важно. Возможно, когда-нибудь, завтра или через годы, мне удастся проникнуть за монолит ограды, и я встречу черноглазого мальчика. Ведь много лет назад человек по имени Людвиг нашёл меня каким-то образом и участвовал в моей судьбе. Так же и я, когда придет час, подскажу родителям, как назвать малыша…

Евгений Гаркушев

ВЕЛИКАЯ ГЛАДЬ

Удача Мстиславич встал рано. Солнце едва поднялось над лесом и всё ещё касалось огненным краем высоких дубов. Начало лета. Самые длинные дни, самое беспокойное время. Хотя и зимой, если половцы набегут, докуки бывает порядочно…

Потянувшись, богатырь выглянул в окно. Его уже ждали. Перед избой в странных позах расположились мужики, соседи. Молчаливый и степенный кожевенник Сом Силыч уселся на траве, вытянул ноги в разные стороны. Медведь Милославич, бывалый охотник и следопыт, зачем-то встал на четвереньки. А Клён Потапыч растянулся на боку, не спуская глаз с двери Удачи Мстиславича.

«Эк их разобрало, — подумал богатырь. — Но чего же они у меня перед избой разлеглись? Бить собираются? Вроде как не за что… Да и маловато их. Так мёду упились, что уже и не смекают, сколько народу надо, чтобы со мной справиться?»

Какими бы целями ни задавались непрошеные гости, заставлять их ждать под дверью не следовало. Удача плеснул в лицо водой из медного таза, доставшегося ему после похода в Угорские земли, накинул чистую, вышитую крестиком рубаху, пригладил костяным гребнем буйные волосы, расправил бороду, недоумённо крякнул и распахнул дверь.

Мужики не двинулись с места.

Уже совсем было собравшийся выйти из избы Удача замер на пороге. Хоть заводить разговор с гостями таким манером и неприлично, какое-то смутное подозрение кольнуло бога-. тыря. Он тихо спросил:

— Что случилось-то, мужики?

Соседи с интересом оглядели Удачу Мстиславича. Клён, как самый спорый на язык, собрался даже что-то сказать. И тут Удача шагнул вперед, на крыльцо. Тотчас он поскользнулся и всем своим шестипудовым весом рухнул назад. Даже руками взмахнуть не успел, не говоря уже за что-то ухватиться.

Клен закрыл рот, так ничего и не сказав, а Сом Силыч глубокомысленно проворчал:

— Ото ж…

Удача крякнул ещё раз — на этот раз от неожиданности и обиды.

— Это… Я вам сейчас покажу — маслом крыльцо мазать! — обратился он к мужикам. — Вы что, белены объелись? Удумали, понимаешь! Это ж не смешно даже…

Медведь Милославич раскатисто расхохотался. Ему, похоже, было смешно.

— А, шутники, сейчас я вам задам! — разъярился Удача. Порывисто вскочив на ноги, богатырь устремился было к своим обидчикам, но поскользнулся и вновь упал. Мощный импульс не пропал даром — Удача не шлепнулся на землю жабой, как в прошлый раз, а заскользил вперед. Проехав на животе сажен пять, Удача врезался головой в свою любимую берёзку, росшую у ограды, — он сам посадил её здесь семь лет назад. Деревце выдержало удар — только посыпалась вниз труха, да упало несколько молодых листочков. Удача задохнулся от негодования:

— Ну, сейчас вы будете масло с земли слизывать! Всё! До последней капли! Это ж надо — продукты переводить!

Уже понимая, что ходить, как ходят обычные люди, по двору затруднительно, Удача почти ползком рванулся в сторону Медведя Милославича. Улыбка не сходила с лица охотника, и богатырь решил проучить его в первую очередь.

Медведь, стоящий на четвереньках, оттолкнулся левой ногой от большого камня, который Удача все собирался выворотить из земли и отнести куда-нибудь подальше или разбить и замостить дорожки. После этого немудрёного действия Милославич заскользил по тропинке, словно по льду, гордо подняв голову на манер лебедя. Таким образом Медведь легко избежал встречи с разъярённым богатырём. Сом Силыч тоже опасливо подался назад. Слегка оттолкнувшись руками от земли, он отъехал сажени на три. Только Клён остался на месте.

— Нету у нас столько масла, Удача, — сообщил он богатырю, когда тот, проскальзывая мимо, сгреб его за шиворот. — Да и было бы — что нам, деть его некуда?

— Ото ж… — изрек Сом. Уже вместе с Клёном Удача врезался в сруб колодца. Клён, предусмотрительно сжался в комок, а богатырь боднул брёвна сруба так, что они зазвенели. Отраженный глубоким колодцем звук был чистым и красивым.

— Кто же землю намастил? — спросил богатырь.

— А кто знает? — отозвался издалека Медведь, отличавшийся отменным слухом. — Только сдается мне, это не масло.

— Тогда что же? Лёд? — спросил начавший успокаиваться Удача.

— Может, и лёд, — вздохнул удерживаемый богатырем Клен. — Только его почему-то не видно!

Удача присмотрелся к земле, к траве. Никаких следов льда! Обыкновенная земля. Соринки, листики… Бегут по своим делам муравьи и прочие букашки.

— Странно все это, — заметил Удача.

— Я что подумал… — вздохнул Медведь, медленно выговаривая слова. — Может, Морозко-Студенец опять озорует? Как в позапрошлом году, когда он над селом летал и подарки людям на головы скидывал?

— Да уж… — вздохнул Клён. — Хорошо бабам там было, детишкам… Отрез полотна, леденец, калач румяный — это не больно… А меня долотом огрел! Хорошее, правда, долото!

— А кузнецу тяжелее всех пришлось, — вспомнил Медведь, не торопясь приблизиться. — И любителям вина заморского досталось… Да, и год тогда весь наперекосяк был… Не к добру такие шуточки!

— Не к добру… Потому к тебе и пришли, — подал голос Сом. — А ты сразу драться кидаешься!

— Так вы бы хоть предупредили меня…

— Толку-то! Медведя вон предупреждали! — заявил Клён.

— Да, — степенно кивнул Медведь Милославич. — Не поверил я. Тоже крепко задом о крыльцо приложился. Посмотрели мы, что вокруг творится, и смекнули, что деревня беззащитная сейчас. Стало быть, к тебе надо двигать. Ты наш защитник.

— Защитник, — кивнул Удача, потирая ушибленную голову.

— Вот, стало быть, и надо думать, как деревню защищать, — продолжил Медведь. — Дозорные в леса не вышли, все по домам сидят… Скользь!

Удача отпустил Клёна, встал на четвереньки и огляделся. Ноги и руки разъезжались, но на четырех конечностях удерживать равновесие было не в пример проще…

— Ты, Милославич, наверняка что-то уже придумал, — обратился Удача к Медведю.

— Вообще-то нет, — ответил охотник. — Когда эти вот за мной заявились, сразу решили к тебе идти… Ну а уж как мы шли… Словом, не до того было.

— Везде скользко? — уточнил Удача.

— Везде не везде — не скажу, — ответил Сом. — Но пока от избы Клена до избы Медведя добирались — скользко было. А дальше — ещё скользей…

— Ишь ты — скользей, — фыркнул Клён. — Если бы вы с Медведем мёда не приняли по жбану, точно так же было бы!

— А что мы? — не торопясь, ответил Медведь. — Это тебе всё равно. Хоть половец придет, хоть варяг — ты свои бочки клепать будешь… А мы с перепугу дёрнули немного. Да…

Клен насупился, а Удача покачал головой:

— Ругаться не будем. К кузнецу пойдем.

— Зачем? — удивился Сом.

— Крючья какие ни на есть закажем. Зимой ведь все по льду ходят — и ничего… Это сейчас мы с непривычки падать начали. Думаю, пообвыкнемся.

— Дело, — кивнул Медведь, разворачиваясь головой в сторону кузни.

— Э нет… — протянул Удача. — Что мы, как коровы на льду, будем шататься? Станем в боевое построение. Мы так с лыцарями на севере бились.

— Против кого биться-то? — испугался непривычный к ратному делу Клён. — На нас ведь ещё никто не нападает!

— Не биться, — покачал головой Удача. — Добираться до кузнеца сподручней будет.

Богатырь быстро объяснил односельчанам, как крепко стать на ноги, обхватить товарища рукой, чтобы другая осталась свободной. Обычно на льду строились шестёрками и восьмёрками, но и четвёрка на худой конец сошла. Попеременно отталкиваясь от скользкой земли одной ногой, мужики заскользили к кузне.

В деревне было необычно тихо даже для раннего утра. Люди носу не казали из домов, внутри которых было, понятное дело, совсем не скользко. Только время от времени утреннюю тишину оглашали пронзительные вопли — кто-то из селян просыпался, выходил во двор и на своей шкуре ощущал произошедшие в деревне изменения. Удача, Сом, Медведь и Клён неспешно скользили по улице.

— Ой, мужики, что ж вы делаете-то? — прокричала из окна Румяна Потаповна, женщина вдовая и острая на язык. — Девок вам мало, что ли, что обнялись вы беспутно, да ещё и танцуете поутру?

— Помолчи, Румяна, — серьезно ответил вдове Медведь. — На двор-то ещё не ходила?

— Тебе-то какое дело, охальник? — вспыхнула женщина.

— Да так, любопытственно, — помахивая вдове свободной рукой, бросил Медведь Милославич. — Ты выходи, Румяна… Тоже потанцуешь.

Вдова заругалась вслед, но мужики были уже далеко.

До кузни добрались едва ли не быстрее, чем в обычное время. Присели, зацепились руками за землю и замерли, не разрывая боевого построения.

Изба кузнеца выглядела подозрительно пустой. Над кузней не поднимался дым, хотя Сила Милованович поднимался обычно ни свет ни заря.

— Сила! Эй, Сила! — прокричал Удача.

Ждать, пока кузнец соблаговолит выглянуть на улицу и обратить на них внимание, было недосуг.

— Сила! — басом позвал Медведь.

— Сдается мне, он за железом поехал, — заявил вдруг Клён. — Собирался намедни.

— Раньше ты не мог вспомнить? — рявкнул Медведь.

— Так ведь я не знал — уехал или нет, — оправдался Клён. И в это время в окошке появилась заспанная кудлатая голова то ли отрока, то ли юноши.

— А то ж ученик его, Хват, — объяснил Клён.

Юноша Хват, удрученный появлением стольких важных гостей перед кузней, кажется, немного струхнул.

— Сила в Больших Тараканах, — объявил он.

— Что? — удивился Удача.

Он всегда полагал, что сила в матушке-земле сырой, в корнях горных ну или в травах волшебных, на худой конец.

— Хозяин за железом поехал. В деревню Большие Тараканы, — повторил Хват.

— Странно, — проворчал Медведь. — Всегда в Гнилушки ездил. Сказал бы ты, что Сила в Гнилушках, ещё можно было бы тебе поверить…

— А сейчас поехал в Тараканы, — продолжал настаивать Хват. — Его волхв подбил. И с ним вместе уехал… Два дня как прошло. Что же мне вас обманывать, дяденьки?

Удача Мстиславич задумался, потом по-отечески добро улыбнулся и предложил:

— Выйди-ка, юноша, к нам.

— Зачем это? — опасливо спросил Хват, которому вид четырех обнявшихся мужиков не понравился с самого начала.

— Выйди, когда старшие говорят! — рявкнул Медведь. Спустя некоторое время Хват показался на крыльце. Сделал шаг, другой, но падать не собирался. Мужики смотрели на него во все глаза.

— Ишь, идет, ровно журавель, — подметил Клён. — И ноги не сгибает…

— А чего? — обиделся Хват. — Я всегда так хожу… Что это ты, Клён Потапыч, обижаешь меня с утра пораньше?

Тут на пути Хвата попался бугорок, с которого юноша соскользнул и грохнулся оземь:.

Мужики вздохнули даже с некоторым облегчением.

— Ишь, не заговоренный, — вымолвил Медведь. — Ходит просто не так, как все… Ноги в коленках не гнет. Надо будет и самому попробовать.

— Что стряслось-то? — спросил обалдевший Хват, приподнимая голову от земли.

— Гололёд, — объяснил Удача.

— Так лето, — попытался возразить Хват.

— Молод ты, не всё ещё знаешь, — проворчал Клен. — Морозко, должно быть, буянит…

— Летом льда не бывает, — продолжал упорствовать Хват. Он приподнялся на четвереньки, не удержался и вновь растянулся на земле.

— А что ж скользит? — спросил Удача. — Есть лёд. Только тонкий очень. Мы вот, Хват, хотели у твоего хозяина крючьев заказать. Ты сам-то, наверное, не сделаешь?

— Сделаю, если до кузни дойду, — решительно заявил Хват. — Только поможет ли? Думаете, легче будет с крючьями?

— Почему же нет? — спросил Клен.

— Да вот у меня лапти новые, а я все равно скольжу, — ответил Хват, елозя ногами по земле. — По льду в новых лаптях ходить сноровисто. Пока не намокли да не обледенели. Лыко-то за лёд цепляется…

Медведь полез пятерней в густую бороду, хмыкнул:

— Ишь! Ведь прав мальчонка. Тут без колдовства не обошлось. А супротив колдовского льда и крючья не помогут!

— Сейчас проверим — лёд или не лёд, — решительно заявил Хват.

Кое-как встав на четвереньки, он вернулся в избу, повозился там и вылез обратно с горящей лучиной.

— Тут как может быть — есть лёд, а его не видно, — рассуждал Хват. — Сейчас огнём его подтопим и проверим.

Пятясь по-рачьи, Хват добрался до стоящего неподалёку от дома стожка, выхватил оттуда большой пук сена, положил его на землю и поджег.

— Не поджигай по ветру! — строго сказал Сом. — Сейчас весь стог займется!

— А что же… Хоть видно будет, — прошептал Клён. — Такой пучок травы на речке зимой сожги — и не подтает лёд.

Хват между тем выдернул из-за пояса ножик и принялся ковырять землю.

— Это ты зачем? — насторожился Удача.

— Ну был бы лёд, корка бы и сошла, — пояснил юноша. — Вот я сейчас порыхлю землю — будет скользко или нет?

Мужики только покачали головами.

— Недаром тебя, Хватом прозвали, — заметил Медведь, взглянув на юношу с одобрением. — Соображаешь кое-что.

Закончив работу, помощник кузнеца пригласил:

— Ну, кто хочет попробовать?

Мужики не отпускали друг друга.

— Ты уж как-нибудь сам, — предложил Клен.

Хват осторожно приподнялся, поставил ногу на взрыхленную землю.

— Держит! — радостно сообщил он.

— Что ж нам теперь, всю деревню перепахивать? — прорычал Медведь.

Но тут Хват взмахнул руками, пискнул и рухнул на землю.

— Как ощущения? — заинтересованно спросил Удача.

— А какие ощущения, когда боком о землю грохнешься? — обиделся Хват.

— Нет, ну ты же говорил, стоять можно. А сам не устоял. Что — была земля, а потом лёд стал?

— Не знаю… Вроде крошки ледяной под ногами почувствовал, — вздохнул молодой человек.

— Пойдем-ка с нами, мил человек, — предложил Хвату Медведь. — Вижу, соображаешь ты… Кудесника навестим…

— Уехал волхв, — сообщил юноша.

— Ну так помощник его остался, тоже, говорят, неглупый парень. Может, найдёт какое снадобье…

— Что он там найдёт? — вспыхнул Хват. — Ему бы только ерунду всякую бормотать…

— Не скажи, — встал на защиту волхвов Удача. — А что ты Наума не любишь, давно слышал.

— Он не девка, чтобы я его любил, — ещё пуще покраснев, ответил Хват. — А ещё удивляюсь я: что Клён Потапыч на санях не ездит? У него ведь не одни сани дома. Лучший он специалист по саням!

— И правда! Сейчас на сани вся надежда! — ухватился за идею помощника кузнеца Клён. — Сейчас ведь без работы сижу… На бочки спроса ещё нет, на сани — уже нет… Точнее, уже есть! А я тут гуляю с вами!

— Ну а я домой пойду. У хозяина на чердаке полозья были. Железные…

Хват собрался было ретироваться, но Удача оттолкнулся ногой от земли, и четверка мужиков плавно скользнула к юноше.

— И никуда ты не пойдешь, — объяснил несговорчивому молодому человеку Удача, кладя ему руку на плечо. — Сказано же — всем миром надо думать, как из беды выйти. Клёна за санями отправим, а ты с нами отправишься.

— Так я не смогу с вами ехать!

— Почему это?

— Не умею.

— Научим, — приободрил Хвата Удача.

— Да и не хочется…

— Может, тебе вера не позволяет? — насупившись, спросил Сом. — Ты басурман? Пошто с хорошими людьми в компании быть не хочешь?

Хват поерзал, упер глаза в землю и изрек:

— В сочинениях Максимуса Грамотея прописаны повадки и обычаи рыбоптиц пингвинусов, живущих далеко на юге. Собираются они в стаи по несколько десятков, ёрзают по льду и предаются разнузданным игрищам. В таком виде вы ровно пингвинусы эти…

— А ты пингвинусов видел? — поинтересовался Удача, нисколько не обидевшись. — Я вот где только ни бывал, а не доводилось.

— Картинку в свитке рассматривал, — проворчал Хват.

— И нечего тогда привередничать, — подытожил Медведь. — Становись на место Клёна!

Хват занял место в боевом построении, а Клён побрел в сторону своей избы — благо отсюда до неё было недалеко, — размахивая руками и чудом сохраняя равновесие.

Симеон-кудесник жил через три дома от кузнеца, в покосившейся избёнке, которую и сам не хотел поправить, и мужикам не позволял. Из трубы над избой валил густой зеленоватый дым. Разглядеть что-то за маленькими подслеповатыми окошками не представлялось возможным.

— Кудесник! Эй, кудесник! — прокричал Удача.

— Да нет его, — тихо сказал Хват. — Это Наум печку топит.

— Эй, Наум! — позвал Медведь. — Выходи к нам!

Какое-то время в избе было тихо, потом дверь со скрипом приоткрылась, и на пороге появился безусый юноша лет пятнадцати. На ученика чародея он походил мало. Разве что яркая красная рубашка с чёрными звёздами выдавала в нем не обычного босоногого паренька, а помощника волхва. Придерживаясь за перила крыльца — волхв Симеон был пожилым, и перила кузнецу Силе позволил сладить добрые, — молодой человек спустился во двор.

— Чего надо, добрые люди? — опасливо взглянув на богатыря и его спутников, поинтересовался юноша.

— Не признаешь нас, Наум? — строго спросил Медведь.

— Признаю, Медведь Милославич. И тебя, Удача Мстиславич. И тебя, Сом Силыч. Не знаю только юношу, что с вами пришел…

— И я тебя, Наум, знать не хочу, — строго ответил Хват.

— Ай, ай, — покачал головой Удача. — Соседи, а дружно не живёте!

— Нечего было дымное заклятие на уголь накладывать, — заявил Хват. — Чуть не задохнулся в кузне.

— Ты бы меня жирным пингвинусом не называл да не дразнился бы, когда Симеон-кудесник дождь вызывал, — не полез за словом в карман Наум. — А я и не жирный вовсе!

Действительно, Наум был скорее юношей худым и долговязым.

— Для пингвинуса — жирный, — ответил Хват. — Пингвинусы отличаются своеобразным изяществом, как писал Грамотей Максимус!

— Полно! — прикрикнул на юношей Удача. — Говори-ка, Наум, что за скользь на улицах?

— Какая скользь? — вскинулся Наум. — Где скользь?

— А ты что, не знаешь? — прищурившись, спросил Медведь. — Земля скользкая во всей деревне…

Наум, не отрываясь от перил, попробовал ногой землю.

— И правда, — заявил он. — То-то я смотрю — что это вы друг за дружку хватаетесь… Словно пингвинусы…

Хват покраснел до корней волос, а Медведь покачал головой:

— Темнишь ты, юноша… Если не знал, что скользко, пошто в перила вцепился, как клещ?

— А мне учитель всегда советует: будь осторожней, под ноги смотри, — не моргнув глазом ответил Наум.

— И ты каждый раз вот так вот, словно по ниточке, спускаешься? — спросил Удача.

— Всяко бывает, — осторожно ответил ученик кудесника. — Сегодня вот какие-то предчувствия одолели… Мы-то из рода знахарского, ведовского…

— И дым у тебя поэтому из трубы зелёный валит? — веско спросил Сом.

— Дым зелёный? — ахнул Наум. — А я и печку-то не топил… Не к добру!

Сказав это, он ящерицей юркнул обратно в избу, захлопнув за собой дверь. Послышалась какая-то возня, упал засов, и в избе все замерло.

— Сдается мне, напакостил волхвенок, — сквозь зубы процедил Медведь. — Странно он себя ведет…

— Если его кто-то внутри не поджидал, — заявил Сом.

— Не стал бы он обратно так спешить, кабы там враг был, — молвил Удача. — Может, испугался просто?

— Не просто, — сказал Хват. — Теперь вижу — не просто! Наверняка зелье колдовское разлил. Симеон-кудесник в отлучке, а этот недоучка расплескал настой дивный, учителем для других целей приготовленный, и на село порчу навел. Он только пакостить и умеет. Чуяли бы вы, как у меня уголь после его колдовства вонял!

Маленькое окошко в избе — и голову не просунуть — приоткрылось, и оттуда послышался голос Наума:

— Лжа это! Ничего я не разливал, перед лицом светлого Сварога клянусь!

— Тогда почему в избе спрятался? — спросил Удача.

— Лиха опасаюсь, — ответил Наум. — А что до льда — не иначе Морозко виноват… Слыхали сказ про девицу, которую за вредный характер в холодный лес завезти хотели, да так и не завезли? У лошадей копыта разъезжались… Потому как Морозке та девица тоже была не нужна!

— Но летом ведь льда не бывает! — затянул старую песню Хват.

— А ты откуда знаешь? — спросил своего недруга Наум. — Может, лёд скользит только потому, что его Морозко скользким делает? А есть и нескользкий лед. И скользь без льда.

— Как на масле? — предположил Удача.

— Вот именно. Как на масле, — подтвердил из окошка Наум. Хват отпустил мужиков, сорвал с головы шапку и грохнул её оземь. И тотчас не устоял на ногах, плюхнулся на траву. Шапка заскользила в одну сторону, подмастерье кузнеца — в другую.

— Так нет же, — с земли заявил Хват. — Я тебе не дам людей обманывать! Ты нам своими байками голову не забьешь! Я тут кое-что придумал, Удача… Подсобишь мне?

— Так ты говори что, — усмехнулся в густую бороду богатырь. — Ежели бока кому намять — я всегда пожалуйста!

— Мы дело хитро поведем, — победоносно улыбнулся Хват. — Не может ведь быть, чтобы весь белый свет скользким стал?

— С трудом верится, — ответил Медведь.

— Стало быть, надо узнать, где скользь кончается!

— Зачем это? — подал голос из-за окошка Наум.

— А затем, чтобы знать, кого винить — тебя или Мурсулу Полоцкого, — ответил Хват.

Мурсула был шаманом у степняков, и все волхвы его очень недолюбливали. Поэтому Наум только скрипнул зубами и ничего не ответил.

— Пошли куда глаза глядят, — предложил Хват. — Чувствую я, будет этой глади без льда конец.

— Ну пошли, — согласился Удача. — Где скользь кончается, там и враги могут быть… Тут и я пригожусь!

Вновь встав в четверку, мужики заскользили по улице.

— Ты из избы-то не выходи, — приказал Хват Науму. — Мы ещё вернемся!

Ученик волхва не ответил.

— Куда он денется! — усмехнулся в бороду Медведь. — Разве что сквозь землю провалится…

Мужики скользили вдоль улицы, оглядываясь по сторонам. Все было как прежде. Только народ прятался в избах.

Вот и плетень за крайней от леса избой. Тропинка вильнула среди огородов, повела через лес в малое поселение Корявые Кнутовищи.

— И здесь скользко, — разочарованно вздохнул Хват.

И тут мужики посыпались друг на друга, отчаянно ругаясь и обдирая ладони о землю.

— Твёрдо! — заорал помощник кузнеца, хотя все уже ощутили это на собственных боках.

— Нескользко, — подтвердил Медведь, поднимаясь и отряхиваясь. — Это ж надо — по твердой земле и трудно ходить…

Действительно, привыкнув скользить, не так уж просто было приноровиться ступать, как обычно.

— Выходит, заговор только на деревне, — похлопал Хвата по плечу Удача. — Да, набедокурил кто-то… Ну что ж… Пойдем вокруг обойдем. Может, враг какой и притаился. Мы с Медведем впереди будем. А вы с Сомом сзади идите. Следите, где скользь кончается.

— Ладно, — кивнул Сом.

Побрели вдоль границ незримого круга. То, что это круг, стало ясно, когда одолели сажен триста. Удача и Медведь, как опытные следопыты, крались впереди. Сзади, не скрываясь, шли Сом и Хват, длинной веткой проверяя, где кончается скользкая земля.

В высоких ветвях стрекотали пестрые сороки. Скользь на земле им никак не мешала, но птицы чувствовали беспокойство мелких зверушек и людей и, по своему беспокойному сорочьему характеру, волновались сами.

Обошли уже четверть круга, когда Медведь неслышно вернулся назад и сделал знак, чтобы Сом и Хват остановились и помалкивали. В тишине откуда-то из лесу стали слышны отчетливые причитания:

— Ой, злая доля, проклятые лесовики… Вай, бехбен мурташ…

Разведчики замерли. Неужели им повезло так быстро? С другой стороны, и Удача, и Медведь были способны в ратном деле и следопытстве, знали, откуда можно ожидать нападения на деревню. С севера и с запада — буреломы непролазные, где и в одиночку не пройдешь. А если крупным отрядом — удобнее всего заходить со стороны Пожарной прогалины, где лес молодой, тропинок много. Непонятно было, конечно, кто причитает и по какому поводу. Но ясно — не свой. А любой чужак в такой ситуации более чем подозрителен!

Тихо вернулся назад и Удача.

— На границе скользкой земли сидит, — объявил он. — Непонятно кто. Близко не подобраться — место открытое. Эх, а у меня оружия даже нет. Тут бы аркан…

Сом Силыч молча полез в суму, которая болталась у него на боку, извлек оттуда длинную ладную веревку и протянул её богатырю.

— Зачем веревку с собой носишь? — удивился Удача.

— Может пригодиться, — неспешно ответил Сом. Богатырь быстро сладил аркан, усмехнулся и направился в ту сторону, откуда раздавались причитания.

— Давай и я с тобой пойду, — предложил Медведь. — Ну как врагов много?

— Один он, — покачал головой Удача. — Думаю, сам справлюсь. Два человека в два раза громче идут…

Сороки заверещали ещё сильнее. Чувствовали, что под сенью деревьев что-то затевается. Но выкрикивавший слова на чужом языке голос не смолкал.

Прошло немного времени, раздался сухой щелчок, вскрик, что-то грохнуло, зашелестело. Откуда ни возьмись в воздухе возник багровый шар, со свистом врезался в молодую осинку, взорвался тысячей огненных брызг. Осинка переломилась пополам, рухнула на землю.

Медведь устремился вперед, на помощь Удаче. Но богатырь уже появился из-за деревьев, на вытянутой руке неся небольшого мужичка с острой чёрной бородкой, в красных, с загнутыми носками сапогах и грязном халате. Руки его были стянуты арканом. Рот мужичку Удача зажимал рукой.

Удача вышел из схватки почти без потерь — только русая борода богатыря была слегка опалена.

— Ай да ну! — восхитился Медведь. — Лазун полоцкий!

— Лазутчик, — поправил охотника Хват.

— Это который набедокурить успел — тот лазутчик. А этот — лазун.

Сом пристально смотрел на пойманного богатырем чужака.

— Не Мурсула ли это Полоцкий? — спросил он Удачу.

— Так то-то и оно, что Мурсула, — усмехнулся богатырь. — Виделись с ним о прошлом годе… Чего я ему и пасть сразу прикрыл — дабы лишнего не пискнул. Тем паче он шарами огненными стал бросаться. Хорошо, много бросить не успел. А враги, должно быть, рядом…

Мурсула дернулся в богатырских руках, но хватка Удачи была крепка.

— Вот теперь все и ясно, — заявил Медведь. — Волхованием своим степным, чёрным, хотел злой колдун деревню нашу погубить. Да не вышло.

Колдун попытался что-то промычать, однако успеха не достиг.

— И вот что теперь с ним делать? — раздумчиво проговорил Сом. — Первое дело, конечно, нужно, чтобы он заклятие снял…

Удача предупредил колдуна:

— Начнешь своих звать или заклятия шептать — сразу оглушу так, что язык проглотишь. Ну, говори тихо да спокойно: снимешь свое заклятие?

Богатырь отвел руку, которой зажимал колдуну рот. Мурсула хотел было заскулить, но понял, что любой звук может быть воспринят превратно, и зашептал:

— Моя только и делает, что над загадкой бьется, как колдовство одолеть…

— А где остальные половцы? — поинтересовался Хват.

— Стороной отошли, — не слишком понятно объяснил Мурсула. — Колдовства боятся. Я великий шаман! И вас ждет злое горе, если меня не отпустите!

— Не пугай, не забоимся, — усмехнулся Удача. Медведь крякнул:

— Чего-то я не пойму… Зачем же ты насылал порчу на деревню, если сейчас снять пытаешься? Или заклятия перепутал?

Колдун криво улыбнулся, хитро блеснул узкими глазками и ответил:

— Моя шутки шутить…

— Ах, шутки? — прищурился Удача. — Я так полагаю: утопить его, а лучше — сжечь, и от порчи следа не останется…

— Как знать, — протянул Медведь. — Может, предсмертное заклятие неснимаемым станет. Я так думаю: лучше нам гостя нашего уговорить!

При этом охотник недобро усмехнулся, и Мурсула все-таки заскулил — ему не хотелось, чтобы его уговаривали бородатые лесные охотники. Методы убеждения у них были весьма своеобразные.

— Пойдемте в деревню быстрее! — воскликнул вдруг Хват. Вид у него стал испуганным.

— Зачем? — удивился Медведь. — Что мы, на месте не справимся?

— С Наумом посоветоваться надо, — ответил ученик кузнеца. — А тебе, Удача, снаряжение боевое надеть…

— Половцы пока далеко, — молвил Удача. — Ждут чего-то… Я чую…

Медведь огляделся, приложил ухо к земле, прислушался. Потом обратился к Мурсуле:

— Объясняй, лазун, чего же от войска отбился? Колдун без войска, войско без колдуна немного на войне стоят…

— Так сбегла моя от этих иродов, — заюлил Мурсула, хитро прицокивая языком. — Кушать хорошо не дают, злые…

— Это ж надо — двадцать лет были незлые, а сейчас разозлилися, — усмехнулся Сом. — Темнишь, басурман!

— Нет, нет… Моя на север пробирается, к варягам, — объявил колдун.

Хват опять покачал головой, а потом кинулся к Удаче и стал горячо шептать ему на ухо. Мурсула извивался в руках богатыря, надеясь что-то услышать, но Удача держал его крепко.

— И правда, пошли в деревню, — предложил богатырь, усмехнувшись в густую бороду. — Познакомим Мурсулу с нашими волхвами… Интересная получится встреча.

Половецкий колдун тихонько запричитал. Охотники не радость, а уж чужие волхвы, на дух его колдовство не переносящие, тем более.

— Отпустите! Отпустите! Я всё скажу, — пообещал Мурсула.

— Не надо, — решительно заявил Хват. — И так уж всё ясно. Но, надеемся, ты нам поможешь!

Медведь и Сом неодобрительно посмотрели на слишком прыткого юношу. Но Удача продолжал усмехаться, и мужики не стали делать ученику кузнеца серьезных внушений.

Скользить к избе Симеона-кудесника с Мурсулой в качестве довеска было не очень-то сподручно. Колдун сучил ногами, незаметно пытался притормозить движение. Но, приловчившись и пригрозив Мурсуле, добрались быстро.

— Выходи, Наум! — прокричал Хват под окном избы Симеона. — Поймали злодея! Сейчас жечь будем!

Сом и Медведь тихонько крякнули. Хоть и бывалые мужики, а сжечь колдуна, погубить живую душу, хоть и басурманскую, не шутка! Только Удача продолжал улыбаться в усы.

Дверь приоткрылась, Наум испуганно выглянул на улицу.

— Какого такого злодея? — спросил он.

— Да вот, Мурсула Полоцкий навел на деревню порчу, — ответил Хват. — Сожжем его сейчас. А ты пособишь, чтобы он кого не проклял в процессе. — Хват любил вставить в разговор умное словцо. — Хотя, если рот ему заткнуть, это ведь тоже надежно будет?

Наум изменился в лице, прошептал:

— Его нельзя жечь!

— А почему же? — спросил Удача. — Он нам погибель готовил! Ты что, врага жалеешь за то, что он тоже колдун?

— Мурсула нам враг, — тихо заявил Наум. — Но он совсем ни при чем. Ледяное колдовство — не степное шаманство. Не мог он скользь наслать!

— Если не он, то кто же? Казнить его — и вся недолга!

Наум побелел ещё пуще, кинулся к Удаче, не удержался на ногах и впервые упал.

— Зайдём ко мне в избу, Удача! — умоляюще прошептал он.

— Зайдём, — важно кивнул богатырь. — А костёр-то готовьте! Сом, Медведь, вы мужиков собирайте. Скажите, чтобы сани с собой брали. Дубины. Да кольчуги пусть охотники наденут…

Народ постепенно стал собираться у избы Симеона-кудесника. У кого с зимы остались санки — приезжали на них, отталкиваясь ногами от земли, как малые дети. Мужики прибывали с дубинами, а некоторые — с мечами. Бабы приносили вязанки хвороста. Удача потолковал с Наумом, пригласил в избу Хвата, потом долго шептался о чем-то с Мурсулой. Полоцкий колдун постанывал, глядя на растущую гору хвороста.

Видно, Удаче все-таки удалось убедить Мурсулу сделать так, как нужно, потому что в костёр бросать колдуна не стали. Медведь и Сом взяли его под руки, повели к Пожарной прогалине, неподалеку от того места, где колдуна поймали. Богатырь расставил людей, приказал каждому спрятаться и громко объявил:

— Сейчас к нам гости пожалуют. Не с добром. Но убивать мы их не станем. Глушите дубинами, отбирайте оружие.

— Получится ли? — вздохнул Сом.

— Ещё как получится, — усмехнулся Удача. — Действуй, Мурсула! Да помни — у меня рука тяжелая! А меня оглушишь — Медведь тебя стрелой пронзит. Так что позаботься, чтобы все гладко прошло…

Полоцкий колдун покрылся испариной, зашептал колдовские слова. И в воздухе прямо над ним заклубился чёрный дым, стал столбом подниматься в небо.

— Хорошо, — вздохнул Удача. — Помни мое слово, Мурсула! И свое держи!

Смысл речей богатыря для сельчан остался неясным.

Но вот послышался вдали конский топот, и из леса показались половецкие всадники. Кони галопом выскакивали из леса. Шли половцы красиво, тесной группой. Не дай бог попасть под коней: затопчут, иссекут саблями. Хоть и немного всадников, сабель двадцать, а пойди останови такую лавину! Замерли в засаде мужики.

Тридцать сажен до первой засады, двадцать… Выскочили кони на гладкую землю, за круг, туда, где скользь начиналась. Ну уж если спокойная корова на льду — животное неуклюжее, то идущий галопом конь с коровой не сравнится… Разогнавшиеся всадники неслись по льду, как камни с крутой горы. Отряд брызгами разлетелся в разные стороны. В основном половцев и глушить не надо было — кочевники слетали с лошадей, ударялись о деревья, со страшной силой врезались в плетни и застревали в них так, что самим уже не выбраться. А к тем, кто избежал столкновения и барахтался на земле, устремлялись мужики на санях, выбивали из рук сабли, глушили дубинами, вязали веревками.

Половцы и опомниться не успели, как всё было кончено. Коней аккуратно поднимали на ноги, врагов сваливали кучей у плетня, за которым прежде скрывался Удача с колдуном.

— Ты меня не обманул, Мурсула, и я тебя не обману, — заявил богатырь. — Иди на все четыре стороны!

— Как же так? — вскинулся Медведь. — А скользь? Пусть заклятие снимет!

— А костер? — вскинулись другие мужики. — Что мы, зря костёр готовили?

— Костёр на празднике зажжём, — усмехнулся Удача. — В честь большого замирения…

Мурсула, оскальзываясь и падая, побрел в избу Симеона-кудесника, сопровождаемый двумя мужиками. А оклемавшиеся мало-помалу половцы начали наперебой предлагать выкуп за освобождение из плена. Но Удача о выкупе и слушать не хотел, а сразу повел разговор о вечном мире. Сначала — мир, а потом — выкуп.

После замирения и торжественных клятв, нерушимых для степняков, собрались на пир у большого костра. Пиво лилось рекой, мяса было вволю — не для всех коней бешеная скачка по скользкой земле прошла гладко. Не было только коварного Мурсулы.

— Куда колдун-то делся? — поинтересовался у Удачи Медведь. — Вроде бы он нам не враг теперь. Или опять что злоумышляет?

— Известное дело — к варягам ушел, — ответил богатырь. — Волхву нашему поклялся, как у них принято, что вреда деревне и людям чинить не будет, и отбыл.

— Так он, стало быть, не врал насчет варягов? — удивился охотник.

— Ну, поначалу-то он нас обмануть хотел. Да только Хват его раскусил, — объяснил Удача. — Понял он, что круг скользкой земли ровно вокруг избы Симеона-кудесника лежит. Кривой клён, край Пожарной прогалины, Клеверный родник — за ними скользь кончалась. А от избы волхва до них — одинаковый путь. Стало быть, в центре колдовства не Мурсула был, а Наум — Симеона-то уже два дня как в деревне нет. Ну и посуди: зачем Мурсуле скользь на деревню наводить? Гололёд для пешего тяжел, а для конника он — гибель. Колдуна совсем для другого взяли — сонное заклятие прочесть или там туману напустить… А тут — преграда неодолимая. Заподозрили половцы, что ждут их. Оставили колдуна, чтобы с колдовством чужим разобрался, а сами в лес подались — двадцать всадников заметить просто, прятаться надо лучше…

— И зачем Мурсула к варягам подался, если он плохого ничего не сделал? — потряс головой Медведь.

— Так ведь своих он предал, когда сигнал дал, будто бы скользь ему убрать удалось. Это мы с половцами замирились. А ему того, что он их подманил, кочевники никогда не простят. Одна ему дорога теперь — в варяги… А не обмануть своих прежних хозяев он тоже не мог — я ведь насчет костра не шутил. Правда, обещать ему пришлось, что мы половцев резать не станем.

Медведь крякнул, пригладил кудрявые волосы:

— Ишь ты! Стало быть, Наум скользь навел? А он каким боком проведал, что половцы напасть собрались?

Удача расхохотался:

— Ну не то чтобы он проведал… Он бабе одной отношения с мужем хотел сгладить… Да заклинания по малолетству перепутал. А может, напротив, заклинание нужное сказал, а волховство за него в нужную сторону сработало. Ведь мы мира большего достигли, чем хотели… Не только в семьях теперь гладь — с половцами вечный мир! Это уже прямо-таки великая гладь! Думаю, будет с волхвёнка толк. Только подрасти да выучиться надо.

— А скользь-то, скользь? Как её убрать? Что ж нам теперь все время, словно пингвинусам, скользить?

— Ну, гладь сама пройдет, — успокоил охотника Удача. — Все ж таки молодой ещё Наум, силы в заклятиях не набрал. Денек ещё скользь продержится. А там сама собой исчезнет. Детишкам-то какая радость!

И правда, те полтора дня, что держалось заклятие Наума, дети накатались на санках на полгода вперед — до настоящего зимнего льда.

ПУТЬ ЧЕЛОВЕКА

Ветер доносил с горных склонов запах первых весенних цветов и сырой земли. Небосвод горел золотисто-алыми красками. Солнце садилось.

Чёрный конь Креатоса мчался между скал, стуча копытами по камням. Гулкое эхо создавало ощущение, будто по ущелью скачет отряд. Но Креатос был один. Впервые за много лет он чувствовал себя свободным, делал то, что хотел. И когда к запаху трав примешался чужеродный, странный запах, эльф придержал коня. Как оказалось, вовремя.

На ущелье обрушился гром, и шагах в трёх от всадника дорога вздыбилась и закипела. Алые брызги расплавленного камня полетели во все стороны. Эльф едва успел сотворить вокруг себя «кокон хаоса», закручивая и рассеивая осколки камня и раскалённые капли.

Впереди зияла раскалённая воронка от удара кумулятивным зарядом. Он прожёг тугоплавкий базальт глубже чем на локоть. Против прямого попадания такого мощного оружия не помог бы ни «кокон», ни «зеркало». Но почему стрелявшие промахнулись?

Эльф поднял голову и огляделся. Стреляли, конечно, сверху, с плоской скалы, на которую вполне можно взобраться из ущелья. Креатос даже увидел дымящийся ствол реактивной трубы, торчащий из подозрительно пышного для этой почвы куста. Выстрел сорвал со ствола маскировочный покров.

Спрыгнув с коня, Креатос в несколько прыжков оказался у скалы, подпрыгнул, дотянулся до первого уступа и полез вверх. Сейчас он был легкой мишенью. Но эльф знал это и был готов к нападению. Никто не напал.

На скале был установлен самострел — труба разового действия с кумулятивным зарядом, снабженная тепловизором и датчиком движения. Визор фиксировал цель и снимал самострел с предохранителя. Датчик улавливал движение и активировал запал заряда. Самострел был нацелен с опережением. Если бы Креатос не придержал коня, сейчас он лежал бы на дороге с прожженной грудью.

На скальной площадке пахло орками. Запах сильный и явственный, взять след не составило никакого труда. Креатос усмехнулся, проверил снаряжение и помчался за диверсантами. Никто не может безнаказанно разгуливать вокруг Гавани Грез. И покушаться на её владетеля.

Солнце ещё не скрылось за горизонтом, а Креатос уже догнал орков. Они поленились отойти далеко, надеясь, что покушение окажется удачным. Поскольку эльф не развоплотился после выстрела — а развоплощение орки почувствовали бы сразу, что бы ни говорили об их толстокожести, — они бежали со всех ног. Но где им было тягаться в скорости с Креатосом?

Бой был коротким. Не бой — избиение. Эльф спеленал своих противников волевым оружием, взял контроль над их нервными импульсами, а потом связал сыромятными ремнями. Мало ли что ещё может произойти! С орками в поводу Креатос не стал добираться домой ночью. Вернулся к коню и остановился на ночлег рядом с воронкой — прямо в нее он положил своих врагов. Орки в путах тихо подвывали от ужаса. Один самец, две самки. Туго стало у врагов с бойцами. Но это здесь, на западе. Форпост Серебряного Древа едва держится под ударами орд лиходейских тварей…

Первые лучи солнца упали на заснеженные вершины гор, и эльф поднял своих пленников, повел их к перевалу. До Гавани Грёз и башни Нанэрбот оставалось четверть дневного перехода.

Когда эльф миновал перевал, на поясе его потеплел и задрожал хрустальный шар. Креатос взял шар в левую руку, вгляделся в прозрачную глубь. Перед глазами появился образ Линны. Губы её беззвучно шептали слова заклятия. Зелёные глаза всматривались в такой же, как у Креатоса, шар.

Эльф добавил в шар своей силы и сказал:

— Я возвращаюсь.

Нежное лицо Линны озарилось улыбкой.

— Жду тебя.

— Рад.

— Есть новости?

— Есть добыча.

— К нам вчера прискакал Хадам. Меня это беспокоит.

Креатос помрачнел:

— Его учили, что незачем соваться в дом, когда в нём нет хозяина? Он не знал, что я уезжал в Зимнюю Столицу?

— Он — герольд короля.

— Будь он хоть сам король, — нахмурился эльф. — Не предлагай ему завтрака, пока не прибуду я. Вообще сделай вид, будто его нет в башне.

— Я так и делаю, — отозвалась хозяйка Нанэрбота. Креатос приказал коню скакать быстрее. Оркам придется несладко, но ничего, выдержат — твари крепкие, привыкли и не к такому. В конце концов, он их не убил, хотя имел на это полное право. И даже собирается подарить новую судьбу. Участь, которой эти твари явно не заслуживают.

Хадам, герольд верховного короля Винда Красивого… Креатос не любил его. Слишком явно читалось сладострастие в его взгляде, когда он пристально рассматривал Линну. Слишком мало понимал он труды владыки Гавани Грез… Хотя был неглуп. Совсем неглуп.

В высокие ворота Нанэрбота Креатос влетел галопом. Отпущенные с поводка орки покорно плелись следом! Всем известно, что заплутать во владениях эльфа — гораздо хуже, чем подчиниться его воле.

Хадам поджидал владыку Гавани Грёз на пороге башни.

— Приветствую, герольд, — без тени улыбки бросил Креатос, спрыгивая с коня. — Что нового?

— Я прибыл к тебе с повелением от короля, — отозвался Хадам.

— С повелением? — поднял брови Креатос. — А с чего вдруг Винд Красивый решил, что может повелевать мной? И присылать тебя, как ты выразился, «с повелением»? Я бы предпочел не видеть тебя в ближайшие сто лет… Впрочем, как и Винда Красивого, несмотря на всю его красоту… И весь его двор.

Хадам нахмурился, но остался вежлив:

— Решение принял не сам король. Совет. Тебе указано прекратить работу по созданию нового оружия, ибо оно признано слишком опасным.

— Что вы можете понимать в опасности моей работы?

— Мы знаем, что оно меняет саму структуру вещества. Структуру пространства. Создаёт невидимые глазу, но страшные и необратимые изменения…

— Вот как? — усмехнулся Креатос. — Ну и что?

— Если хочешь, можешь присоединиться к разработчикам новых бомб Круглого Холма, — невозмутимо продолжил Хадам. — Или возобновить самостоятельную работу по совершенствованию автоматического оружия…

— Меня это не прельщает.

— Тогда Винд Красивый предлагает тебе возглавить королевскую лабораторию реактивного движения.

— Даже так? — хрипло расхохотался Креатос. — Вы готовы пойти и на такие уступки? Спасибо. Но я, пожалуй, откажусь.

— Почему?

— Потому что я не спрашиваю совета ни у кого. И не люблю тех, кто пытается навязать мне свою волю!

На пороге появилась Линна, и эльф сдержал следующую гневную фразу. Он поцеловал прижавшуюся к нему жену, перевел взгляд на отвернувшегося Хадама.

— Что-то еще? — спросил владыка Гавани Грез.

— Ты не предложишь мне переступить порог? — удивился герольд короля эльфов.

— Ты уже пробрался в мой дом ночью, как вор, — хмуро ответил Креатос. — Когда меня не было в башне…

— Я пригласила его, — тихо сказала Линна.

— Что ж, пусть так, — выдохнул эльф. В глазах его зажглись нехорошие огоньки. — Входи, Хадам. Раздели со мной завтрак.

Стол уже был сервирован. Его украшали серебряные тарелки со свежей зеленью, хрустальные кувшины, наполненные ароматным южным вином, маленькие плетёные корзины с пресными хлебцами. Хадам вежливо попробовал каждое блюдо. Но Креатос не задавал ему вопросов, и герольд молчал. С женой владыка Гавани Грез тоже не говорил — обсуждать дела при постороннем не имело смысла.

— Вы можете осмотреть Гавань, герольд, — предложил Креатос после завтрака. — А мы с Линной займемся домашними делами.

— Я все-таки надеюсь на конструктивный диалог, — склонил голову Хадам. — Хоть вы и выгоняете меня сейчас.

Креатос улыбнулся одним уголком рта, взял жену под руку и повел её в лабораторию. Хадаму не оставалось ничего, кроме как спуститься на набережную. Вид отсюда открывался живописный.

— Может быть, не стоит так обращаться с ним? — спросила Линна. — Он — герольд короля…

— Может быть, мне отдать им тебя, Нанэрбот, все мои разработки, а самому стать изгнанником? — яростно спросил Креатос. — Или наняться в услужение к оркам? Из-за недальновидной политики короля убит мой отец, погибли два брата… А скольких друзей я лишился! Поднялись только самодовольные павлины вроде Винда… Ему не приходилось умирать… Верховный король! Плюнуть, и только…

— Но его власть номинальна. И мы договорились признавать ее. Во имя народа — не во имя Винда.

— Пока это не касается меня и моей работы! — воскликнул Креатос. — В ближайшее время я и правда отойду от дел. Но не раньше, чем совершу то, что задумал. Победа близка. Потому что я нашел то, что мне надо. Труды мои завершены. И скоро я покину этот мир.

Линна вздрогнула:

— Ты серьезно?

— Бдения в библиотеке Хенделя не прошли даром. Я нашел недостающее звено. Вычислил необходимые условия. Более того — создал нужный реактив. Атомарный созидатель готов!

— И что он может? — осведомилась Линна.

— Он может все. Потому что напрямую работает с флуктуационным полем. Может превратить свинец в золото. Может создать небывало мощную бомбу. При необходимости он пожирает само пространство! Но я сотворил его не для этого. А для того, чтобы освободиться от пут этого мира! Стать другим… Преобразовать нашу сущность.

— Это необходимо?

— Да! — уверенно ответил Креатос. — Тысячу раз да… Мы должны измениться сами. Мы должны изменить мир. Так будет!

— Я бы не хотела, чтобы мир менялся, — тихо сказала Линна.

— Значит, ты не изменишься. Но мир я изменю. Иначе нас рано или поздно сметут орки.

Креатос активировал телевизионную установку. Высокий темноволосый эльф рассказывал о ходе боев у Форпоста Серебряного Древа. Кадры хроники показывали белые стены, которые рушились под ударами пробойного огня. В образовавшиеся щели, как муравьи, лезли сотни прикрытых надежными жаропрочными доспехами орков. Их поливали огнем из реактивных труб, но на место поверженных врагов вставали новые.

— Их слишком много, — прошептала Линна.

— Они слишком быстро размножаются, — сквозь зубы процедил Креатос. — Именно поэтому они рано или поздно победят нас. Наш прогресс шел тысячелетия. Они догонят нас за несколько сотен лет. И мир, каким мы его знали, падёт.

— Но за нами знания и опыт…

— За нами — тысячелетия безделья. Мы всегда знали, что впереди — вечность. Орки отнимут её у нас. Точнее, отняли бы, если бы я не нанёс ответный удар. Мы сметём орков с лица земли. Отправим эльфов к новым берегам. Мир вновь будет яростен и прекрасен, как на заре создания!

Линна подняла брови:

— Как ты намереваешься это сделать? Одно дело — бомбы, другое — жизнь…

— С помощью новых существ, — ответил владыка Гавани Грез. — Они будут жить недолго. Их будет снедать жажда и ярость. И они всегда будут бороться до последнего.

— Почему?

— Впереди у них будет мрак и смерть. Они не смогут ждать. Так, как мы…

Линна протянула изящную руку, проводя по сенсору выключения телевизора. Огромный шар погас, в покое стало немного темнее.

— Как смерть может стимулировать развитие? — спросила она. — Смерть лишь отнимает часть памяти, забирает время… Возродившийся должен учиться заново, что-то вспоминать… А им придется возрождаться чаще? Какой в этом прок?

Креатос расхохотался:

— В этом вся соль! Для них смерть будет значить не то же самое, что для нас. Они будут думать, что смерть забирает навсегда. Во всяком случае, некоторые из них. Им будет некуда отступать. Некуда!

Эльфийская владычица вздрогнула и побледнела.

— Ты представляешь тот леденящий ужас, ту безмерную тоску, которую будут испытывать эти существа? Или ты отнимешь у них жажду жизни?

— Конечно же нет! Они будут стремиться жить вечно. Но не будут твердо уверены в такой возможности. Потому что их души не будут связаны, подобно нашим, с этим миром. Они будут уходить прочь. В другие вселенные. В другие миры. И никто из нас не узнает о них до разрушения мира.

Линна вспыхнула. Она с трудом удерживалась от желания ударить мужа.

— Такой ужас мог придумать только орк!

— Такое придумают орки, через пару сотен лет, если мы не опередим их, — скрипнув зубами, ответил Креатос. — И мера мук придуманных ими существ превысит наше разумение. У меня, как и у многих, нет выбора. Или я поступлю плохо, чтобы в дальнейшем стало лучше, или кто-то ещё сотворит нечто гораздо более чудовищное.

— Как ты будешь жить дальше после того, как эти существа появятся? — тихо спросила Линна. — Как ты сможешь смотреть на них?

— Убедившись, что все идет по плану, я уйду из этого мира, — ответил Креатос. — Сам стану таким же существом. Ведь на самом деле смерть не будет ужасом или наказанием. Она станет тем путем, который даст миру новую, бесконечно многообразную жизнь.

Владычица Гавани Грез сложила тонкие руки на груди, подошла к окну, вгляделась в синюю морскую даль:

— Будет ли эта жизнь лучше?

— Она будет другой, и этим все сказано! — воскликнул эльф. — Наша душа — частица жизни моря и рек, земли и воздуха. Если мы умираем, наше бытие продолжается так же, как и бытие этого мира. И только после гибели мира, когда первичное флуктуационное поле будет видоизменено, изменимся и мы. Но я хочу, чтобы мы уже сейчас могли проникнуть в другие миры. Стали более могучими, более великими, чем мы есть! Пусть и необратимо изменившись. А измениться мы можем только под действием реальной угрозы. Использовав все возможности.

— Ты веришь в это?

— Не просто верю — знаю! Все рассчитано. Смертные размножатся быстро и распространятся по земле со скоростью пожара. Они опрокинут наших врагов. Они забудут нас. Но они станут лучше. У них не останется выбора!

Эльф резко повернулся и вышел. Его путь лежал в подземелье — к пленным оркам.

Самец, завидев Креатоса, вцепился в решетку. Видно, решил в последний раз попытаться помериться с эльфом силами. Самки забились в угол.

— Чего вам не хватало? — равнодушно спросил Креатос своих врагов. — Зачем вы пришли сюда?

— Мы хотели твоей смерти, — ответил самец.

— Чем я вам помешал?

— Ты живешь на земле, которая могла бы стать нашей, — ответил самец.

— Да, ты прав, — усмехнулся эльф. — Это веская причина. Как тебя зовут?

— Канин, — ответил орк.

— А твоих подруг?

— Они не подруги. Солдаты, — ответил орк.

— И все же?

— Хадда, — отозвалась одна из самок.

— Шева, — сказала другая. Креатос усмехнулся:

— Вы боитесь?

— Нет, — прошипел Канин.

— Да, — через силу, под пристальным взглядом эльфа ответили самки.

— Скоро вы не будете бояться, — пообещал эльф. — Осталось несколько часов. Я только зайду в свою лабораторию…

Обратно эльф вернулся с большой серебряной чашей и маленьким кубком.

— Вы выпьете это, и я вас отпущу, — заявил он. Канин вскинулся:

— Я не возьму ничего из рук своего врага. Ты хочешь обречь нас на вечные муки!

Креатос улыбнулся:

— Скажи, орк, что мешает мне просто влить этот напиток тебе в пасть? Или пустить в эту камеру газ с тем же веществом? Сделать тебе укол, в конце концов? Это действеннее. Но я надеюсь на сотрудничество. Я хочу исключить вас из состава своих врагов. К востоку от Гавани Грёз, прикрытая со всех сторон горами, лежит плодородная долина между двумя реками. Она не населена. Вы будете жить там и не вернетесь к моим врагам.

Канин взглянул на эльфа с подозрением.

— С чего бы такая забота о враге? — спросил он. — Ведь мы оттуда выберемся…

— О да, рано или поздно выберетесь, — ответил Креатос. — Да не одни… Может быть, вы даже завоюете мир… Но тем не менее я не убиваю вас, не лишаю сущности. Пейте!

Шева подошла к решетке и первой приняла кубок из рук эльфа. Следом вино выпила Хадда.

— Самки свободны, — объявил Креатос. — Как видишь, с ними ничего не случилось.

— Эльфийские снадобья действуют медленно…

— И действие их необратимо, — кивнул Креатос. — К тому же у меня есть не только это снадобье… Есть кое-что и похуже…

Канин дрогнул и пригубил вино.

— Вот и все, — удовлетворенно улыбнулся Креатос. — Теперь вы отправитесь в долину Люд — ту землю, что я обещал вашему народу.

— Нашему народу? — изумился Канин.

— Да… — задумался о своем владыка Гавани Грез. — Вас, правда, только трое… И плохо будет, если новым жителям долины не достанется ничего от эльфов прямо сейчас…

Креатос стремительно повернулся и вышел из подземелья.

— Он обманул нас, — заявил Канин. — Он издевается над нами…

Тем временем эльф поднялся в главный покой, где Линна беседовала с Хадамом, вернувшимся с прогулки.

— Предложи нашему гостю кубок примирения, — заявил Креатос с порога.

Линна потянулась к хрустальному кувшину, но муж вручил ей серебряный кубок:

— Такому случаю подобает другое вино!

Хадам пригубил напиток. Вкус вина не показался ему странным, но он все же подозрительно покосился на хозяина.

— Уж не думаешь ли ты, что я хочу тебя отравить? — расхохотался Креатос. — Ты не развоплотишься! Я всего лишь беру тебя в плен, Хадам! И дам тебе хорошую жену взамен той, на которую ты столь вожделенно смотришь! Вино не отравлено — в нем содержится раствор атомарных созидателей! Они изменят тебя, но изменения пойдут на пользу.

Герольд короля помрачнел:

— Что ты плетёшь, Креатос? Да и вообще, уверен ли ты в своих силах, чтобы грозить мне?

— Уверен, — отозвался владыка Гавани Грез. — Теперь ты будешь жить в долине Люд. И забудешь о многом. Но все светлое, что было у тебя в душе, останется. И ты дашь своим детям не только неистовство, но и мудрость!

— Я не понимаю тебя, — тихо сказала Линна.

— По сути эльфы и орки похожи, — продолжал рассуждать Креатос. — Мне ничего не стоило подкорректировать ДНК. Сделать гены совместимыми. Ввести в клетки программу старения. Ускорить функцию размножения. Труднее было сделать так, чтобы смерть уводила нас прочь от этого мира. Чтобы эльф или орк не возрождался среди своих родичей с некоторыми знаниями о прошлом, а уходил навсегда… В неизведанные дали…

Хадам попытался встать, но ноги отказались повиноваться ему. Он хотел что-то сказать, но язык отнялся. Эльф в последний раз взглянул на Линну, прожег взглядом Креатоса и закрыл глаза. Наутро владыка Гавани Грез вывел четырёх слабых, пошатывающихся существ за кольцо гор и указал им на цветущую долину меж двумя реками.

— Здесь, в тайной долине Люд, будете плодиться и размножаться, станете сильны и могучи. И назовут вас — люди, и будут подвластны вам зверь и птица, и вы сметете с лица земли эльфов и орков, и памяти об этих расах не останется. Совсем немного времени пройдёт, но в полной мере познаете вы добро и зло! Однако помните о смерти!

Вернувшись в Нанэрбот, Креатос заявил плачущей жене:

— Осталось каких-то триста лет. Может быть, пятьсот, или тысяча, ибо они могут воевать и между собой. Совсем мало… Потом ты уйдешь за море. А я соединюсь со своим народом.

Следующие три дня эльф жег бумаги, уничтожал блоки памяти вычислительных машин и биохимические реактивы, установки по коррекции молекул ДНК и кварковые генераторы. Труд его жизни был завершён.

Андрей Егоров

САМЫЙ СТРАШНЫЙ ЗВЕРЬ

Из всех тварей, каких только можно встретить на земле, Огнор был самой страшной и мерзкой зверюгой. Зловонное дыхание со свистом вырывалось из его широченной глотки (при желании он мог бы проглотить бочонок светлого эля). Могучие руки покрывала рыжая щетина и многочисленные бородавки. Шишковатый череп сидел на короткой шее и походил на котел для варки мяса. Тело Огнора представляло собой совершенный механизм для убийства — переплетения тугих мышц, удлинённые колени и локти, и когти, такие острые, что могут располосовать даже металл.

Он привык к тому, что внушает ужас и отвращение любому живому существу, и бывал очень доволен собой, когда ему удавалось обратить в бегство одним только утробным ворчанием крупных хищников: стаи свирепых волколаков, полчища ядовитых виверн, косматых и могучих нимерийских львов. Все они бежали при виде Огнора, и его сердце учащенно билось от гордости.

Сейчас он таился в густом кустарнике, наблюдая за человеческой деревней. Люди его не замечали. Все они были заняты повседневными делами. Заготавливали дрова, точили ножи, многие смолили факелы. И даже часовой на смотровой башенке, вместо того, чтобы следить за тем, что происходит вокруг, выстругивал деревяшку.

С наступлением ночи Огнор собирался наведаться в деревню: ворваться в один из домов, убить всех, кого он там застанет, и запастись свежим человеческим мясом. Больше всего Огнору нравились дети. Их мягкая плоть казалась ему сладкой, как цветочный нектар.

Если повезёт, то жители деревни спохватятся, когда он будет уже очень далеко. Уйдет с добычей на новые места. Туда, где им его не достать. Нужно только выбрать дом, где больше детей. Побольше этих маленьких, сладких созданий. И потом, когда всё закончится, бежать, бежать подальше… Человек не действует одной только силой, он способен на уловки, какие не придут в голову ни одному зверю. Человек злопамятен и беспощаден к врагам своего гнезда.

Однажды Огнор едва не попался. Он совершил ошибку, случайно оставил в живых отца украденной им девочки, и тот, проявив завидное упорство, преследовал его многие и многие мили, вместе с другими охотниками. Тогда Огнору удалось спастись только чудом. Этот урок он усвоил навсегда. Забирая детей, нужно уничтожать все гнездо. Другие люди не станут проявлять такое упорство, и рисковать своей жизнью ради мести. Мстить люди могут только за членов своего гнезда. Вот тогда они становятся по-настоящему изобретательны и упорны.

На эту деревеньку, заброшенную в степях, Огнор набрёл случайно. Он уже много дней шёл на восток, намереваясь вернуться в те места, где бывал раньше и неплохо поживился. Он совсем немного отклонился в сторону от основного маршрута, и вдруг почувствовал острый запах человека. Сначала он не мог поверить в свою удачу. Раньше в этих местах не было никаких человеческих поселений. И вдруг — целая деревня. Должно быть, пока он отсутствовал, какое-то кочевое племя решило осесть в этих степях, изобилующих дичью.

Ограду деревни люди построили из высоких шестов и по какой-то варварской традиции насадили на шесты головы всевозможного зверья. Зубастые пасти, оскаленные в предсмертной агонии, наверное, напоминали людям о славной охоте.

За долгие годы Огнор успел побывать в самых разных краях, везде люди молились богам и следовали определённым традициям. На юге племена, к примеру, украшали собственные жилища черепами умерших родственников. А на севере вокруг деревни насыпали рыбью чешую. Поэтому колья со звериными головами его никак не тронули.

Огнор сидел и, наблюдая за деревней, дожидался наступления сумерек. Его внимание привлек один из домов, расположенный в западной части поселения. На крыльцо выбежал пухлощёкий мальчуган, он что-то кричал отцу, смолившему факелы. Потом появилась мать, она держала на руках белокурую девочку и гладила её по голове. Малышка тыкала пальчиком в сторону кустарника, словно знала, что там таится смертельно опасный зверь. Тот зверь, что придёт ночью, чтобы забрать их жизни…

Серые тучи скрыли полную Луну. Над деревней сгустился сумрак. Огнор раздвинул ветки, и медленно побрёл к домам. Его широкий силуэт казался частью сумрака, сливался с ночью, как сливается с ночью хищник, что выходит на охоту по ночам. Левый глаз зверя посверкивал в темноте кроваво-красным, правый скрывало набрякшее, тяжелое веко. Ноздри шумно раздувались. Огнор вдыхал запах людей, так же как затем будет вдыхать их страх. От предвкушения кровавых убийств в животе разлилась сладостная истома, язык заколотился в глотке, как змея в мешке.

Огнор миновал смотрового (растяпа дремал, привалившись), опустился на четвереньки и пополз вдоль домов, вглядываясь в светящийся четырехугольник окна. Он вполз на крыльцо и тронул дверь. Не заперто. Створка двери открылась со слабым скрипом, явив Огнору поистине идиллическую картину.

Женщина сидела у стола и держала на коленях вязание. Мужчина качал колыбель с малышкой. Мальчишка спал на лавке, накрытый шерстяным одеялом.

Обыкновенно его появление вызывало переполох. Огнор ожидал, что именно так все будёт и в этот раз. Но ошибся. При виде чудовищного незнакомца люди не стали метаться и кричать. Мужчина улыбнулся, словно перед ним стоял не зверь, а долгожданный гость. Женщина отложила вязание и позвала:

— Аксель, посмотри, кто к нам пришел…

Мальчишка приподнял голову и уставился на Огнора со странным видом. В глазах его светилось любопытство.

Тут зверь вспомнил, что должен спешить. Когда поднимется шум, на помощь жертвам поспешат односельчане. К тому времени он должен быть далеко.

Огнор ринулся вперед и полоснул женщину по горлу острыми когтями. Стул опрокинулся, и её тело рухнуло на пол. Отделённая от туловища голова покатилась и застыла в углу, глядя на убийцу широко открытыми голубыми глазами.

Мужчина попытался что-то сказать, но Огнор свалил его мощным ударом в подбородок. Послышался хруст, какой бывает, когда ломаются шейные позвонки, и мужчина рухнул возле колыбели своей дочери.

Зверь потянулся, собираясь схватить девочку, но та вдруг прыгнула из колыбели ему навстречу и впилась зубами в плечо. От неожиданной боли Огнор закричал. Маленькая чертовка присосалась к шее, как пиявка, и быстро работала челюстями, все глубже вгрызаясь в плоть.

Отрывая от себя её цепкие пальчики, Огнор краем глаза увидел, как метнулся с лавки мальчишка. В лице его не осталось ничего человеческого. Набрякшее, отечное личико растянулось в дьявольской усмешке, складки кожи болтались под подбородком, оскаленный в гримасе тонкогубый рот кривился. А на полу шевелилась, искала свою голову женщина. Тело её поползло, опираясь на руки, к Огнору.

Мальчишка вонзил зубы в ногу убийцы, впитывал кровь и содрогался от плотоядного наслаждения. Огнору наконец удалось оторвать от себя девчонку. Она громко чавкала, а кровь текла по подбородку, падала на дощатый пол тяжелыми красными каплями. Зверь швырнул девчонку о стену. Развернулся, пнул маленького вурдалака, грызущего его ногу, увернулся от пятерни безголовой женщины и выскочил из дома…

Ночь пылала сотнями огней. Вся деревня собралась вокруг дома, в который забрался зверь. «Люди» держали над головой факелы, которые смолили весь день. Их бледные лица напоминали оплывшие восковые маски. Чёрные, как ночь, глаза горели вожделением. Страшные твари облизывались, проводили синеватыми языками по бескровным губам.

«Кто вы такие?» — хотел крикнуть Огнор, но его сковал такой дикий ужас, что он не мог даже рта раскрыть, только стоял и глядел на чудовищных жителей деревни, не зная, что предпринять. Зловонное дыхание вырывалось из его широченной глотки. Кто он перед этими страшными созданиями, заманившими его в ловушку?! Они все, как один, двинулись вперед, сжимая вокруг него кольцо. Позади заскрипела дверь, открываемая маленькой ручкой. Огнор закричал и бросился на них, полосуя когтями направо и налево, всех без разбору. Впрочем, его острые когти не могли их остановить. Они набросились на него все вместе, навалились тяжёлой кучей, вгрызаясь в руки, ноги, живот и лицо. Так закрывается чашечка хищного цветка, когда насекомое оказывается внутри…


Голова Огнора торчала, насаженная на один из высоких шестов ограды. Неправильный, шишковатый череп напоминал жителям деревни пиршество, продолжавшееся все полнолуние. Торжество, устроенное по поводу поимки очередного зверя, завершилось только с рассветом.

Человеческий запах гнал к деревне сотни и сотни жестоких убийц, рыщущих в степях. Порой эти создания выглядели просто ужасно, как настоящие порождения тьмы, но, по счастью, все до единого были съедобны.

БОЕВОЙ КОНЬ АЛЬФРЕДА МЕННИНГА

Когда Альфреду Меннингу, рыцарю и дворянину, достался говорящий конь, он поначалу очень обрадовался. Ещё бы — такая диковинка. Но уже к вечеру того же дня Альфред Меннинг всерьез подумывал о том, чтобы как можно скорее избавиться от волшебной животины. А всё потому, что конь болтал без умолку. И ладно бы рассказывал что-нибудь интересное. Но нет. Вместо сказаний о дальних странах, где ему довелось побывать, могущественных ведьмах и чародеях, конь только и делал, что ругал своих прежних хозяев. Один, видите ли, был нищ и кормил его гнилым овсом. Другой заставлял таскать на спине мешки с зерном, как будто он сельская лошадь, а не конь благородных кровей. Третий и вовсе относился к нему «не по-товарищески», и заставлял каждый божий день отправляться в какие-то неважные путешествия вместо того, чтобы дать коню насладиться общением с гнедыми кобылицами из городских конюшен.

— Да заткнешься ты когда-нибудь?! — не выдержал, в конце концов, Меннинг. — Нельзя же все время так тараторить! У меня уже голова раскалывается!

— Ах, ты так! — обиделся конь, и после, действительно, некоторое время шел, сохраняя молчание, но как только Меннинг попытался перевести его на рысь, язвительно заметил:

— Под хамами быстро не бегаю! Интересно, о чем ты думал, когда покупал меня в собственность, что я буду молчалив, как твой покойный дедушка?! Не так я воспитан, чтобы возить всякую ругачую сволочь!

Упрашивать собственного коня прибавить шагу или даже выяснять, почему он решил, что его покойный дедушка был человеком молчаливым, показалось Альфреду Меннингу крайне унизительным занятием, поэтому он всадил шпоры в округлые бока и прикрикнул на упрямца:

— А ну вперед! Я с тобой шутки шутить не намерен, глупая скотина!

— Ой-ой-йо… — взвыл конь, — ты что это, совсем озверел?! Ты мне только что напомнил одного из моих прежних хозяев — Ойрика по кличке Толстая Морда. Негодяй только и делал, что угрожал мне. Видите ли он отходит меня кнутом, если я не буду гнать, будто мне шлея под хвост попала.

— Ага, я что-то вроде этого толстомордого, — проворчал Меннинг. — И кнута ты у меня дождешься.

— Оно и видно, что вроде него, — не замедлил откликнуться конь, — только морда у тебя тощая, зато характер на редкость сволочной. Совсем как у Ойрика.

— Слушай ты, — начал звереть Альфред, — уже скоро ночь, я хочу ещё до наступления сумерек добраться до постоялого двора. Если не доберусь — кнут тебе обеспечен! Я слов на ветер не бросаю.

— А по виду — бросаешь.

— Не бросаю!

— Бросаешь!

— Нет!

— Да!

— Нет!

— Да!

— Нет!

— А давай, хозяин в поле заночуем, — вдруг предложил конь, — сам подумай, не буду же я, из-за какой-то тупой прихоти нестись галопом да ещё по такой холмистой местности. Вспотею весь, ещё простужусь, осипну, говорить не смогу!

— Если будет нужно, ты у меня в карьер побежишь! — пообещал Меннинг. — Ты со мной лучше не связывайся, жеребчик, давай-ка быстро переходи на рысь!

— А ты и вправду жестокий человек, — конь с осуждением покосился на хозяина. — Ну, ничего, я тебя перевоспитаю, не таких норовистых приучали над седлом ходить!

— Чего?! — Альфреду Меннингу показалось, что он ослышался. От возмущения он даже дар речи потерял на время. — А ну молчать, животное, — вспылил он, покраснев до самой макушки, — когда с человеком разговариваешь!

— Та-а-ак, а вот это уже интересно, — протянул конь, — вот мы значит как. А ты у нас значит лошафоб заядлый? Не знал… Не знал…

— Чего?! — рявкнул Меннинг.

— Ты — лошафоб, — констатировал конь, — такой негодяй убежденный, который лошадей недолюбливает. Скажи-ка, хозяин, вот ты, наверное, считаешь, что человек — венец творения, высшее существо, и что все лошади без исключения должны ему беспрекословно подчиняться? И даже самые интеллектуально развитые особи должны позволять ему укладывать на них тяжелую ношу.

— Да! — подтвердил Меннинг. — Должны?!

— А вот ты сам-то, между прочим, уверен, что у тебя в родне ни одной лошади не было? — продолжал как ни в чем ни бывало конь. — Почем ты знаешь, может твоя прабабка…

— А ну молчать! — от ярости у Альфреда Меннинга потемнело в глазах — такого оскорбления он не спустил бы никому. — Переходи на рысь, животное, — и заткнись наконец, а не то, видит бог, я тебя так кнутом отхожу, что от твоей шкуры ничего не останется.

— И не подумаю я молчать в ответ на твои жестокие угрозы! Молчать я буду, ишь чего он удумал, под всяким лошафобом. Нет у тебя прав костерить меня почем зря, хоть ты меня и купил. Я все равно — свободный лошак единого лошадиного братства.

— Ах, так, ну-у ладно, свободный лоша-ак, — угрожающе протянул Альфред Меннинг и всадил шпоры в конские бока ещё яростнее чем прежде.

— Давай, мучь меня, мучь, — откликнулся конь, — не думал я, что на этот раз мне так не повезет с хозяином. Выглядишь ты на первый взгляд вполне сносно, хотя и тощий, конечно, как жердина. А на поверку вон оно как. Жестокий лошафоб, человек бездушный, с очерствелым сердцем и плесневелым мозгом. Кнутом он меня отходит. У тебя, небось, руки по локоть в лошадиной крови. Сознайся. Ну, что же, я всегда был мучеником, я терпеливо буду сносить все муки ради утверждения собственной правоты! Ради всех убитых и заезженных тобой до смерти представителей моего народа! — Тут конь горделиво вскинул голову и остановился вовсе.

Всадник задохнулся от возмущения и ткнул его в загривок:

— Но, но пошел!

— А будешь драться — понесу! — пообещал конь и сердито фыркнул.

— Вперед, вперед! — запрыгал на спине своенравного животного Альфред Меннинг.

— Нет! — твердо сказал конь и, наконец, замолчал…

С места он больше не тронулся. Что только не предпринимал его хозяин, чтобы сдвинуть жеребца с места. Всаживал шпоры в бока, дергал за гриву, опять прыгал на спине, слез на землю и тянул за повод, забрался обратно в седло и упрашивал жеребца идти дальше ласковыми словами, ругался… Решительно все было бесполезно. Упрямый конь стоял как вкопанный…

Темнело. Вокруг расползлись сумеречные тени. В лиловое небо выплыл желтый полукруг месяца. Дорога, ведущая по склону холма, становилась все менее и менее заметной. Альфред Меннинг приуныл. И дернул же его черт купить этого говорящего жеребца. Нет бы, взять самое обыкновенное животное. А он решил покрасоваться. Думал, что рыцарь на волшебном скакуне будет привлекать всеобщее внимание. Дамы будут махать ему вслед кружевными платочками. А рыцари завистливо хмуриться и тоскливо поглядывать на своих тупых, неразговорчивых лошадей. На поверху, все оказалось куда как прозаичнее. Дамы и рыцари мирно почивают в своих домах, а он застрял в этих проклятых холмах между Татхемом и Танжером. Похоже, придется ему здесь ночевать.

Словно прочитав его мысли, конь хмыкнул:

— Эй, ты, чего сидишь-то? Слезай! Спать пора. Темно уже совсем. А в темноте и рыбки, и птички спят. И лошади, между прочим, тоже. Или ты хочешь, чтобы я вместе с тобой на бок завалился?

«Ох, и правда, отходить бы его кнутом, — мечтательно подумал Меннинг, — вот было бы удовольствие. Посмотрел бы я тогда, как он заговорил! Небось, умолял бы меня простить его за наглость».

— Мда, местечко для ночлега, конечно, ты выбрал не самое подходящее, — заметил конь, оглядываясь кругом.

— Я выбрал?! — задохнулся от возмущения Меннинг.

— Чего бы тебе, хозяин, не отъехать, скажем, во-он к той рощице? Там и травка, кажется, посвежее… Поели бы свежей травки, а, хозяин?! — Конь заржал, прядая ушами — всем своим видом он выражал бурное веселье.

«Издевается», — понял Меннинг, но на дороге оставаться не хотелось — ещё переедут ночью телегой, он дернул коня за повод и повел его к роще.

— Давно бы так, а то молчи — ничего не говори, тупое животное. Ты ко мне по-человечески, а я к тебе по-нашему, по-лошадиному. Можешь, ведь, быть хорошим парнем, когда заставят.

Всадник в ответ промолчал, хотя на языке так и крутились самые разнообразные ругательства.

— Чего молчишь-то? Обиделся на меня что ли? Зря ты это. Я, ведь, только стараюсь тебя убедить, что мы, лошади, тоже любим, когда с нами по-хорошему. А ты там раскричался, раскомандовался, понимаешь. Я хозяин, а ты моя собственность! Нельзя так, нехорошо… О, пришли. Да, вот тут травка сочная. О, отличная травка… Просто отличная. Попробуй. Не хочешь?! А что так?! — конь противно заржал, продолжая издеваться.

Альфред Меннинг спешился. Вглядываясь в оскаленную морду, он думал о том, как приедет в Танжер и продаст эту тупую скотину в ближайшую мясную лавку. Продаст за пару медяков, только чтобы его поскорее разделали, зажарили и подали на стол. То-то он заверещит не своим голосом, когда узнает, что его ожидает, то-то затараторит. Денег, конечно, жалко, но честь дороже. Негоже дворянину оставаться в долгу у какой-то там говорящей лошади.

— Чего это у тебя лицо такое зверское стало, ась?! — конь даже траву жевать перестал. — Ты что, задумал что-то нехорошее, а, хозяин?!

— Нет! — буркнул Меннинг и улегся в траву.

— А кто сумки с меня снимать будет?! Самому-то удобно, поди, а мне каково с сумками на горбу травку жевать?! — услышал он немедленно. — Что за эгоист, нет, вы только поглядите на него, и ещё делает вид, что его это не касается.

— Ладно, — Альфред поднялся на ноги и принялся откручивать седельные сумки. Затем кинул поклажу в траву. — Так лучше?!

— Несомненно, — с достоинством заметил конь. — И ничего на меня так поглядывать исподлобья. У меня от таких взглядов мурашки по шкуре. Будешь так на меня смотреть — сбегу от тебя и все дела. Меня к себе любой рад будет принять, потому что я экземпляр уникальный.

— Ладно, — повторил Меннинг, представляя, как обрадуется мясник, когда он сдаст этот уникальный экземпляр ему за бесценок.

Ночевать под открытым небом Альфреду было не впервой, но сейчас почему-то ему было ужасно неудобно. В спину упирались жёсткие кочки, по ногам ползали какие-то букашки и ещё налетели комары и все время жужжали, мешая заснуть…


Альфред Меннинг проснулся оттого, что ему привиделся страшный сон, будто разговорчивый конь узнал о планах хозяина и собирается его прикончить. Вот конь достал меч и ножен и, сжимая рукоять копытами, приставил острое лезвие к горлу спящего. Рыцарь открыл глаза и едва не вскрикнул от неожиданности. В упор на него смотрело чумазое, перекошенное злобой лицо. В руке неизвестный держал длинный нож. Острая сталь застыла под подбородком дворянина. Стараясь не шевелиться, Меннинг сглотнул.

— Шо парень, пожил свое! — прошипел разбойник и коснулся лезвием беззащитного горла Меннинга. От этого прикосновения дворянин вздрогнул.

Три других разбойника копались в его вещах, доставали из седельных сумок тряпки, провизию и разные безделушки, которые он купил на базаре Татхема для красотки Дженни. Конь стоял, не двигаясь, молчал, только испуганно таращился на хозяина.

— Проклятье, да тут одно барахло, — выдохнул другой, — что-то последнее время не везет нам с добычей. Ну хватит уже. Режь ему глотку, Жаба!

Альфред Меннинг зажмурился. В его голове пронеслись за единое мгновение тысячи мыслей. Что не успел получить новые сапоги у скорняка, хотя заказ уже оплачен, что Дженни решит, будто он её обманул и остался в Татхеме у какой-нибудь своей подружки, что меч с пояса бесследно исчез, и что во всем виноват проклятая говорящая скотина, которая, похоже, приносит несчастье…

— Эй-эй-эй, погодите-ка, — протянул конь, и разбойники как по команде обернулись.

— Не понял! — рявкнул один из них. — Это шо такое?!

— Это ничего, что ты такой непонятливый?! Я тебе поясню. Это я с вами разговариваю, — конь покивал, чтобы разбойникам окончательно стало понятно, что это именно он, а не кто-нибудь другой беседует с ними.

— Ух ты, говорящая лошадь! — протянул Жаба, не отнимая ножа от горла Альфреда Меннинга. — Слыхал я как-то раз про такую диковину. Не думал, шо мне когда доведется её увидеть.

— Вот видишь, как тебе повезло, — возвестил конь, — а ты, верно, думал, что вся твоя жизнь — сплошные несчастья и разочарования. Так стоит ли в такой славный день, когда ты, наконец, увидел кое-что стоящее, лишать кого-то жизни…

— Не знаю… — выдавил Жаба.

— А я знаю, не стоит, — конь подошел ближе к лежащему на земле Альфреду Меннингу, и к застывшему над ним разбойнику с ножом. — Вы только поглядите на этого типа, — он кивнул на своего хозяина. — Вы, наверное, думаете, что он хороший человек. Я вас разочарую. Это жестокосердный, гадкий монстр. Ещё недавно он угрожал отходить меня кнутом. И за что. За то, что я не соглашался по его указке нестись галопом в горку, потому что ему, дескать, нужно было поспеть к постоялому двору к ночи. Помимо всего прочего, он отъявленный лошафоб. Короче говоря, этот дворянин — вовсе не душка, а такой же отвратительный урод, как вы.

«Ну, все, — подумал Меннинг, — сейчас мне перережут горло. Насладился-таки триумфом красноречия напоследок, подлая животина»…

Все произошло с такой скоростью, что Альфред Меннинг даже ничего понять не успел. Конь вдруг ударил разбойника с ножом копытом передней ноги в голову, потом прыгнул в сторону, развернулся и лягнул одновременно двух других, так что они взвились в воздух и улетели на добрых двадцать шагов. А последнему говорливый жеребец впился зубами в плечо.

— А-а-а-а! — закричал тот, стараясь оторвать от себя волшебное животное.

Конь разжал челюсти, и разбойник поспешил прочь, на ходу выкрикивая грязные ругательства.

Меннинг схватился за горло, опасаясь, что оно перерезано, но лезвие ножа, к счастью, оставило на коже лишь неглубокий порез.

— Ну что, хозяин, живой?! — поинтересовался конь, он приблизился и склонил голову.

— Жи… живой, — выдавил рыцарь, ещё не пришедший в себя после чудесного спасения.

— Вот и славно, — кивнул конь, — как я их раскидал. Здорово, а?!

— Д-да, неплохо, а где ты так… где ты?…

— Где я так драться научился?! Ну, я же боевой конь. Я разве тебе не говорил, хозяин? Помнится, мы здорово повоевали в свое время с сэром Геральдом, пока он не наполнился гордыней по самое горло и не стал присваивать все наши победы себе, жалкий червяк — хвастунишка. Пришлось мне его сбросить в яму с нечистотами. То-то смеху было…

— Фуф, — Меннинг поднялся на ноги и поднял с земли меч. Разбойники вытащили у него оружие, пока он спал.

— Ну и крепкий у тебя сон, хозяин, — заметил конь, — я ещё подумал, как этот тощий в сущности человек может так громко храпеть. Не иначе, как совесть у него чиста. Или он очень хорош в деле владения мечом, раз совсем не боится созвать на свой храп всех окрестных разбойников.

Поскольку в этот раз он оказался не на высоте, а конь спас ему жизнь, Альфред Меннинг решил промолчать. Не рассказывать же сейчас коню, что он и впрямь искусный фехтовальщик и если бы у него была возможность проявить себя, то он показал бы мерзавцам, на что способен потомственный дворянин…

Солнце показалось из-за холма, осветив рощу и ленту дороги, взбирающуюся на холм, яркими лучами. Начинался новый день. Меннинг сложил разбросанные вещи в седельные сумки, привесил меч к луке и забрался в седло. Он благодарно потрепал коня по уху.

— Спасибо тебе, дружище!

— А вот этого не надо! — конь раздраженно затряс головой. — Уши мои не трогай. Не люблю! Понял?

— Хорошо, не буду, — согласился всадник, — ну, поехали что ли?!

— Поехали, — откликнулся конь и сразу припустил рысью. — Когда я отдохнувший или после хорошей драки, то бегать могу сколько угодно, и без всякого принуждения. Понимаешь меня?

— Понимаю, — подтвердил Меннинг, — ты со мной по-человечески, и я с тобой по-лошадиному.

— Во, действительно, понял, — обрадовался конь, — но можно, кстати, и наоборот… Я с тобой по-лошадиному, а ты со мной по-человечески. Ага?

— Ага, — откликнулся всадник.


— Слышь, хозяин, я тебя спросить хотел? — обратился жеребец к Альфреду Меннингу, когда они уже были по другую сторону холма. — Ты это, ну… на меня больше не обижаешься за вчерашнее, ладно? Вот, все говорят, что иногда бываю невыносимый. Это неправда, конечно, жуткая. Вранье, попросту говоря. Но мало ли что. Ты мог меня неправильно понять, или ещё что-нибудь…

— Я не обижаюсь, — ответил Меннинг.

— И продавать меня не будешь?

— Нет! И даже больше того. Когда приедем на постоялый двор, получишь ведро овса…

— И только-то? А выпить чего? — Конь перешел на галоп. — Я, знаешь ли, очень пристрастился к спиртному, когда жил у Арчибальда Харварда. Окружающие называли его пропойцей, а, по-моему, он был очень весёлым и душевным человеком. К сожалению, потом он пропил и титул, и родовое поместье, ну и меня, конечно, в придачу. Но надо отдать ему должное — меня он пропил в последнюю очередь.

— Ну, хорошо, получишь светлого эля, — пообещал Альфред Меннинг, представляя, как будут удивлены конюшие…

— Светлого э-э-эля? — протянул конь. — Я, знаешь ли, вино все как-то больше употребляю. От эля у меня изжога. А вино полезно для лошадиного кровообращения.

— Ну, хорошо, будет тебе вино.

— Хозяин, — конь покашлял, — а не мог бы ты для меня тогда ещё подыскать парочку породистых кобылок? Мне хватило бы одной ночи с красотками наедине, чтобы потом в течение целой недели чувствовать себя превосходно… А то вино и без кобылок. Ну, ты меня, наверное, понимаешь…

— Ладно, — Меннинг потрепал коня по шее, помня о том, что уши он просил не трогать, — сделаю всё, что от меня зависит. Получишь кобылок! — Он хмыкнул.

После этого обещания конь ненадолго умолк.

— Хозяин?! — прервал он молчание.

— Ну, что тебе?! — начиная раздражаться, проговорил Меннинг.

— А ты не злись, не злись… Я вот тут думаю о новом седле… Это уж больно натирает спину.

— Ладно! — сказал Меннинг. — Будет!

— А остальное, ну там повод, удила…

— Хорошо…

— Видел однажды лошадку, а на ней такая бархатная попона…

— Да! — буркнул Меннинг.

Тишина и на этот раз длилась недолго.

— Как ты думаешь, хозяин, нет ли на постоялом дворе брадобрея, мне кажется, я так сильно оброс, неплохо бы мне сделать какую-нибудь модную прическу, завить в гриву синие ленточки, какие-нибудь красивые веревочки подвязать. Ну, ты же понимаешь?! Я, ведь, настоящий боевой конь!

— Нет! — отрезал Меннинг, пребывая в сильнейшем раздражении. — И вообще, я только что подумал. Не будет тебе нового седла, вина, светлого эля, попоны и кобылок. Получишь овса — и будешь спать в стойле, как все нормальные лошади. Понятно?

— Поня-а-атно, — протянул конь, — вот она человеческая благодарность. Я, значит, спасай его жалкую жизнь — рискуй собственной драгоценной шкурой. А он вон как себя ведет. Ну что же, не сказал бы, что я сильно удивлен, ничего другого от вашей породы ожидать не приходится. Все вы — проклятые лошафобы.

Дмитрий Казаков

Нет четкой грани между богами и людьми: одни переходят в других.

Фрэнк Херберт

КОРОНАЦИЯ

Наступило утро. Солнце, жёлтенькое, словно вымытый лимон, вынырнуло из сине-зелёной пучины моря на востоке, и замерло в бирюзе неба, словно спрашивая: рады ли мне?

Золочёные львы на Приморских воротах гордо оскалили пасти, приветствуя светило, и блики гуляли по острым клыкам. За воротами просыпался Терсис, город Тысячи домов, известный на всех берегах великого моря.

Приветствуя рассвет, Амир, верховный жрец Баала, бога-покровителя города, вышел на восточную террасу храма. Сегодня особый день, и начать его тоже следует по-особому. С террасы открывается вид на ряды домов с плоскими одинаковыми крышами. Ветер доносит ароматы цветущих по весне деревьев.

Прямо перед храмом простирается священная площадь, вымощенная мрамором, розовым, как кожа новорожденного. На него нельзя ступать грязной ногой, святотатца ждет жестокая кара.

Но в священное утро благородную чистоту пятнало нечто, на первый взгляд, напоминающее кучу грязи. Присмотревшись, Амир ахнул. Так и есть, Хассир, главный городской пьяница и дебошир! Напился и лежит в луже собственных испражнений, как нечистое животное свинья. Явно не проводил ночь в посте и молитвах, как положено перед Коронацией. И где только вино берет, святотатец!

Вскоре жрец во главе небольшого отряда храмовых стражников и слуг вышел на площадь. её надо очистить, и как можно скорее!

От Хассира разило, словно из выгребной ямы. В ответ на удар тупым концом копья он замычал, и попытался отмахнуться:

— Вставай, любезный, — прошипел Амир. Верховному жрецу запрещено браниться, о чем он в этот момент сильно пожалел.

Повторный удар возымел действие. Выпивоха приподнялся, и повернул опухшее багровое лицо к стражникам. Маленькие голубые глаза смотрели мутно:

— К-кто здесь? — язык пропойцы изрядно заплетался.

— Убирайся отсюда, быстро! — сказал Амир, зажимая нос. — Сегодня же Коронация, праздник Баала!

— А плевать я хотел на вашего Баала, — щербато улыбнувшись, ответил Хассир. — И на Хренацию тоже…

Выговорив это, он вновь рухнул на мрамор, смачно пустил ветры, и хриплым голосом заорал:

Ох, не жди меня, жена!
Не вернусь домой!
Я купил себе вина!
Ой-ой-ой!

«Ах ты, сын собаки и осла!» — выругался про себя Амир, а вслух скомандовал:

— Тащите!

Стражники с гадливыми минами подхватили Хассира под руки, и поволокли, словно мешок с отбросами. На вопли «Я — человек, и звучу гордо!» они внимания не обращали. Слуги кинулись затирать дурно воняющее желто-коричневое пятно.

— Сдайте его в городскую темницу, — крикнул вслед стражам жрец.


Утреннее происшествие Амир почти сразу выкинул из головы — не до того. Сегодня — Коронация, или, по-простому говоря, выборы нового правителя. Месяц назад отошел к праотцам Нассур Человеколюбивый, да предоставит ему Баал на небесах триста шестьдесят пять девственниц! Трон пустовать не должен. Но преемника может выбрать только сам бог-покровитель, для чего Коронация и предусмотрена. Избранник бога станет его рукой, языком и волей, и под его правлением процветать будет Терсис, город Тысячи домов.

«Человек да правит!» — рукой самого бога высечено на алтаре, что воздвигнут в храме более тысячи лет назад. За долгие годы, за многие Коронации, на опыте смертей сотен претендентов, жрецы составили примерный список черт, которыми, по мнению Баала, должен обладать Человек.

Это обязательно мужчина, не моложе двух, и не старше трёх дюжин лет. Должны отсутствовать: лысина, горб, отвислое брюхо, косоглазие, хромота, щербатость, большие родимые пятна. Короче говоря, любые намеки на уродство. Отчего-то Баал не любит кудрявых и рыжих, равно как глупых и злых.

Кроме отрицательных признаков выделили и положительные: семь родинок в виде созвездия Короны на теле, равносторонние треугольники из родинок, сильно выраженная шишка на затылке, что дает магическую власть, и золотистый ободок вокруг зрачка.

В течение месяца, со дня смерти прежнего правителя, и до момента, указанного звездочетами, как наиболее благоприятный для Коронации, велся поиск кандидатов.

Через храм прошли сотни молодых мужчин, из которых осталось семеро. Если не повезет — шестеро погибнут, при удачном раскладе живы останутся все.


В главном зале храма прохладно и темно. Лишь у боковых проходов горят факелы. Из глубины святилища пахнет благовониями.

Изгнав из головы суетные мысли, Амир подошел к смутно различимой во мраке статуе бога, и опустился на колени. Молитва его была короткой: «О, Баал, Создатель Мира, Отец Богов, Сокрушитель Демонов, да пройдет Коронация спокойно и благочинно!»

И тут верховному жрецу послышался совершенно неуместный в храме хриплый смешок. Молитвенное настроение куда-то исчезло, и Амир завертел головой, пытаясь понять, где смеются?

Но смех стих, и ничего более не нарушало тишину. В некоем смущении жрец поднялся, и, поклонившись богу, зашагал к боковому проходу. Дела не станут ждать.

* * *

К полудню небо над городом, как и положено, начало темнеть. Тучки, робкими белыми перышками, лежали где-то около горизонта, зато в золотом глазу солнца появился чёрный зрачок. Он постепенно рос, и вскоре закрыл почти половину светила. Агатовый диск с шафранной каймой в небесах внушал ужас, и к храму начали стягиваться жители города.

Одетые, как надо, в тёмные одежды, они чинно вступали босыми ногами на розовый мрамор. Обувь безбоязненно оставляли у края. Кто решится на кражу в такой день? Баал покарает нечестивца, поразит его, если это мужчина, бессилием, а если женщина — проказой, которая, как известно, возникает от женской невоздержанности.

Амир к этому времени забегался так, что почти валился с ног. Но зато всё успел сделать, и в том, что церемония пройдет гладко, верховный жрец не сомневался.


Площадь заполнилось полностью, и к этому времени чёрный лишай покрыл солнце целиком. На потемневшем от ужаса небе обнаружились недовольные на вид звезды.

Люди стояли молча. Богачи — в передних рядах, те, кто победнее — сзади. Кому не хватило места на розовом мраморе, толпились на ближайших улочках, надеясь ухватить хоть кусочек зрелища.

С площади начало церемонии выглядело впечатляюще. Из глубин храма раздался рёв, который может издать разве что тысяча быков, и ворота, гигантские, в четыре человеческих роста, с грохотом распахнулись. Внутренности храма, ярко освещённые сотнями факелов, хорошо просматривались с площади. Глазами из огромных сапфиров глядел на людей Баал, могучий бородатый мужчина с копьём в руке.

Верховный жрец в парадной фиолетовой, расшитой золотыми молниями накидке, вышел из ворот. Он знал, что выглядит муравьем рядом с колоссом храма, но сильный, тренированный голос священнослужителя разносился над площадью легко, долетая до самых дальних её уголков:

— Сограждане! Настал великий день, и Владыка Города, Неистовый Баал, явит нам свою власть!

Он выдержал паузу, пробежал глазами по толпе. Люди почтительно внимают, но не помешает напомнить, какое им выпало счастье — жить под десницей Баала:

— Возблагодарим же могучего бога за то, что выбирает он нам правителя, по воле своей и разумению! Что не должны мы проводить безумный фарс под названием Выборы, которым увлечены соседи наши из безбожного города Амероса, подобного скоплению гнуснейшего гноя и мерзости! Что не должны мы выбирать самого достойного из недостойных, слушать потоки лжи, что изливают кандидаты друг на друга на городской площади!

Вновь пауза. Где-то в задних рядах заплакал ребенок. Совсем маленький, наверное. Но его быстро успокоили.

— Возблагодарим его и за то, что нет в боголюбивом Терсисе мерзости под названием Монархия, как в зловреднейшем Лондинуме, когда власть переходит от отца к сыну. Что не должны мы терпеть на троне дурака или злодея! Мудрость божественная превыше человеческой, и богу нашему, Баалу, вверяем мы выбор!

Тишина стала такой, что Амир ощутил давление на уши. Отчего-то сделалось душно, запах благовоний, текущий из храма, раздражал.

Преодолев нахлынувшее головокружение, верховный жрец развернулся лицом к идолу. Воздел руки. Привычно, не требуя участия разума, полился из уст торжественный гимн:

— О ты, чья длань породила небо, палец возжег солнце, а разум измыслил землю, славься!

— Славься! — подхвати хор младших жрецов из храма.

— О ты, чьи милости неисчислимы, мощь неизмерима, а мудрость непроницаема, славься! — слаженный напев возносился к тёмному небу с такой мощью, что по телу Амира прокатилась волна сладкой дрожи.


Закончился гимн, вернулась тишина. Верховный жрец слегка склонил голову, незаметно для горожан. На площадку перед храмом откуда-то сбоку выволокли необходимую жертву — козла.

Козел не желал быть жертвой. Он отчаянно мемекал, мотал бородатой башкой, яростно упирался копытами.

Благочестивое настроение с толпы как ветром сдуло. По площади пробежали смешки. Амир молча злился, а до ушей его долетали обрывки реплик:

— Как же…

— … никто не мог знать!

— … что…

— Козел — тоже человек…

«Шутники!» — сердито подумал верховный жрец.

Наконец, двое дюжих священнослужителей, изрядно запыхавшись, все же затащили строптивую животину в храм. Там, на восьмиугольнике из тёмного камня, что четко выделяется на белом полу, и предстоит пролиться крови.

Медленно и величаво Амир подошел к козлу, не глядя, протянул правую руку в сторону. Сразу же ладони коснулась холодная рукоять жертвенного ножа.

Перерезая волосатое горло, он не чувствовал ничего — привык. Тело животного забилось в агонии, багровая жидкость хлынула на пол, застывая уродливыми потеками.

Козла утащили, нож из рук забрали, и верховный жрец вновь повернулся к горожанам.

— Примем же выбор Баала! — прокричал он. — Склонимся перед мудростью его!


Семеро претендентов в алых, расшитых чернью накидках, выглядели до ужаса одинаковыми. Схожие чувства отражались и на лицах — волнение, ожидание, гордость, страх.

Кинули жребий. Первым идти выпало Беллуру, отпрыску одного из богатейших семейств Терсиса.

Горделиво улыбнувшись, он шагнул на тёмный камень, залитый козлиной кровью. Сапфировые глаза изваяния набрякли свечением, и с жутким треском из них прянула синяя молния. Беллур как стоял, так и рухнул прямо, словно срубленный кедр.

Второй претендент выглядел не столь уверенно. С трудом сдерживая дрожь, занял он положенное место. Вновь молния, на этот раз с низким гулом — и на полу храма оказался ещё один труп.

* * *

— Кто виноват? Что делать? — начальник городского войска, обычно спокойный и выдержанный, почти кричал. Могучие руки его тряслись, губы прыгали, в коричневых, как кора дуба, глазах, застыло отчаяние.

— А я почём знаю? — огрызнулся Амир, нервно кусая губы. — Такого, чтобы Баал отверг всех, ещё не было!

Они, двенадцать человек — самых богатых, самых влиятельных, стояли в боковом приделе храма. Так, чтобы их не было видно с площади. Оттуда доносился раздраженный гул. Народ не понимал, что происходит, он хотел нового правителя. Темное пятно по-прежнему закрывало солнце, давая понять, что Коронация не состоялась.

— Я думаю, — произнес медленно Вакир, богатейший торговец, владелец нескольких десятков кораблей. — Что надо закончить ритуал. Но сделать это разумно.

— Как? — начальник войска перестал дрожать.

— Гнев Баала неотразим, — Вакир улыбнулся. — Но никто не помешает нам использовать этот гнев в своих интересах. Мы имеем возможность избавиться от неугодных городу людей руками бога.

— И Баал сам дал нам знак для этого, — подхватил верховный жрец, довольно щуря тёмные глаза. — Очень хорошо! И я знаю, с кого мы начнем!

Пятеро стражников, бренча доспехами, покинули храм, и направились в сторону городской темницы.


— Жители славного Терсиса! — возгласил Амир, и сделал паузу, давая возможность толпе успокоиться. — Баал, чьи милости неисчислимы, подал нам знак! Что пришли новые времена, и правитель города должен избираться по-новому!

В безоблачном небе ударил гром, и налетевший ниоткуда вихрь заставил людей содрогнуться. Из толпы донеслись крики ужаса. Но для верховного жреца в грохоте бури явственно прозвучал смешок, тот же, что утром, в храме.

— Но сначала нужно принести жертву, знаменующую новый завет между нами и богом, — Амир закрыл глаза, и воздел руки. — Особую жертву! Человеческую!

Горожане отозвались единым выдохом. Таких жертв в городе Тысячи домов не приносили очень давно, со времен страшного мора.

— Но не бойтесь, — возгласил верховный жрец, дав страху укорениться в сердцах верующих. — Баал добр к своему народу, и довольствуется паршивой овцой из нашего стада.

На площадку перед храмом вывели Хассира. Любитель вина недоуменно моргал, пытаясь уразуметь, что происходит. Протрезветь он, похоже, успел, но вот вонять не перестал.

— Да приимет Баал жертву, — произнес Амир, незаметно морщась, и стараясь не вдыхать через рот.

Тут Хассир все понял. С криком он ринулся в сторону, но стражники оказались начеку. Мигом скрутили беглеца.

— Повязали, волки позорные! — с душой проорал он, и попытался плюнуть в сторону верховного жреца, но лишь запачкал себе бороду.

Будущую жертву потащили в храм, но Хассир не сдавался. Яростно брыкаясь, он на всю площадь запел песню, популярную среди портового сброда:

Эх, расцвели каштаны над Евфратом-рекой!
И в запой ударился парень молодой!

Когда пьянчугу поставили на восьмиугольник, силы, казалось, покинули его. Бежать буян более не пытался.

Глаза статуи засветились, и выплюнули очередную молнию. На этот раз под аккомпанемент душераздирающего визга.

Вопреки всеобщим ожиданиям, Хассир остался стоять; вокруг него переливалось, потихоньку угасая, бирюзовое сияние. Пьянчуга слегка покачивался, но падать замертво не собирался.

Народ ошеломленно молчал.

— И это — человек? — подскочил к верховному жрецу начальник войска.

— Никто не мог знать, — пробормотал Амир, подобрав неприлично отвисшую челюсть, и тут же взял себя в руки. Что бы не случилось, церемонию надо завершить.

— Выбор сделан, — произнес верховный жрец громко. — Коронация состоялась!

Жрецы в храме затянули заключительный гимн, но очень нестройно. Выбор Баала их тоже удивил. Толпа, потихоньку оправляясь от изумления, подпевала.

Света над городом становилось все больше и больше. Небо светлело, из тёмно-лилового становясь нормальным. Черный диск на поверхности солнца стремительно уменьшался, чтобы вскоре исчезнуть совсем. В том, что бог доволен, сомнений не оставалось.


Церемония закончена. Ворота храма закрыты, а новоявленный владыка со всеми почестями препровожден во дворец. Там он сразу занялся любимым делом — потреблением вина.

Те же двенадцать человек собрались во дворце, у входа в Гадальный покой. В нём сейчас верховный жрец напрямую разговаривает с богом. Остальным остается только ждать.

— Это что, шутка такая, божественная? — уныло спросил начальник войска. Он предвкушал отставку, если не казнь — на колу, или через пожирание львами.

— Боги не шутят, — ответил сурово Силлур, второй жрец Баала, длинный, как жердь. — Из всех живых существ на это способны только люди.

Двери Гадального покоя, обитые чёрной бронзой, бесшумно открылись. Появился Амир, мрачный, насупленный, насквозь пропитанный ароматом священного дурмана.

— Ну что? — кинулись к нему все.

— Он говорил со мной, — произнес верховный жрец, оглаживая бороду. — Придётся нам жить с этим правителем.

— Как? Это же безумие? — подал голос Вакир.

— Нет, не так. Оказывается, Баалу надоело все время выбирать одинаково, и он захотел развлечься. Он просто пошутил…

— Бог? — в голосе Силлура звучал ужас.

— Никто не мог знать, что он человек, — промолвил Амир убито. — Помимо того, что бог.

Воцарилось молчание. Из тронного зала доносилась срамная песня, исполняемая пропитым голосом нового правителя города…

САМОЕ ГЛАВНОЕ ИСПЫТАНИЕ

Солнечные лучи, разрезанные витражом окна, падали на пол разноцветными неровными квадратами. Яркий весенний день вступал в свои права, и под стать ему было настроение у Ольгерда. Подходил срок его ученичества. День-два, и старый Гедимин, учитель, наставник, посвятит его в маги. Великая честь! Известно, что маг из линии великого Витовта берет в жизни только одного ученика, и только лучшего из лучших.

Ольгерд улыбнулся пылинкам, кружащимся в световом столбе, и вернулся к работе. Сколько осталось до окончания ученичества, год или день, неважно, рунескрипт[1] должен быть закончен. Резец легко скользил по дереву, светлые стружки оседали на стол. Ольгерд шептал нужные слова, и руны начинали жить, дышать Силой. По ровным линиям пробегали зеленоватые сполохи, пальцы покалывало.

Последняя руна далась с неожиданным трудом. Воздух словно сгустился, пальцы застыли, скованные морозом, язык присох к небу. Но Ольгерд не растерялся. Как и положено, обратился к Тору[2], и мысленно начертал пред собой его священный знак. Сопротивление тотчас исчезло, лишь дрожь пробежала по телу, и тьма недовольно заворчала в углах.

Рунескрипт лежал перед ним законченный, но Ольгерд никак не мог постичь до конца его смысл. «Необходим для последнего испытания» — сказал учитель, давая задание, и довольно нечётко обрисовал требуемый эффект и необходимые руны. Ольгерд провел два дня, пытаясь добиться наилучшего сочетания знаков, и вот — результат. Но, кроме явного, рунескрипт имел и второй, скрытый уровень действия. Его ученик мага не мог расшифровать, хоть и составил рунескрипт сам.

Дверь скрипнула, и вошел Гедимин, принеся запах летнего луга. Травяные ароматы сопровождали старого мага всегда, за что в народе его прозвали Травяным Магом.

— Вижу, у тебя все готово? — спросил он, улыбаясь.

— Да, учитель! — ответил Ольгерд гордо, и протянул учителю деревянную пластину.

— Хорошо, — довольство сверкнуло в синих глазах старика. — Ты отлично справился! Теперь тебе осталось одно, самое главное испытание, которое, одновременно, является и посвящением. После него ты станешь магом!

— Я готов! — юноша порывисто вскочил.

— Хорошо, идём, — старый маг повернулся, и направился к двери.

Они вышли из комнаты и по винтовой лестнице спустились в подвал. Здесь оказалось холодно, откуда-то издалека слышались звуки капающей воды. Пахло камнем и сыростью.

Гедимин выудил из потайного кармана ключ и открыл дверь, за которой Ольгерду, несмотря на несколько лет, проведённых в башне, бывать не приходилось.

За дверью притаилась темнота. Застучало огниво, и учитель запалил свечу. Сначала одну, затем — от нее множество других. Неверный колеблющийся свет вырвал из мрака низкое длинное помещение. В задней стене темнела ещё одна дверь, а справа от входа находился алтарь — глыба чёрного камня. На алтаре лежал топор, лезвие которого также отливало чернотой. Глыбу в изобилии украшали руны, странно изломанные, нарисованные в самых необычных сочетаниях.

Гедимин подошел к алтарю, поклонился ему. Сухощавые руки поместили рунескрипт, созданный Ольгердом, в центр чёрной поверхности.

— Что же, пришло время, — чужим, низким голосом, сказал Гедимин и повернулся к ученику. — Ты готов?

— Да, — ответил Ольгерд твёрдо, хотя ноги у него дрожали.

— Сейчас, на этом камне, — слова падали тяжело, с треском, словно исполинские льдины. — Ты будешь должен убить меня.

— Что? Как? — Ольгерд всполошился. — Учитель, я не смогу!

— Так надо, — просто ответил старый маг. — Ты отрубишь мне голову. Так делали все маги, начиная с ученика великого Витовта, который отрубил голову ему самому. Именно Витовт создал этот обряд, и благодаря этому обряду маги его линии всегда были и будут самыми сильными.

— Хорошо, учитель, я сделаю это, — Ольгерд преодолел дрожь в руках. Впитанное за годы ученичества послушание оказалось очень кстати. Раз учитель говорит — надо, значит — надо.

— Отлично, — Гедимин улыбнулся. — Бери топор, и бей сильно, чтобы голова отлетела с одного раза. Это важно.

Темное оружие сразу заморозило руки. От него исходил активный, живой холод, и Ольгерд быстро задрог. Чтобы удержать топор в руках, приходилось напрягать мышцы, чёрное лезвие ощутимо тянуло к земле.

Гедимин ободряюще улыбнулся, и встал на колени. Положил лицо на алтарь, и шея его оказалась как раз над рунескриптом, что сработал Ольгерд.

Юноша облизал пересохшие губы. Неимоверно тяжёлый топор поднимался до боли медленно. Руки одновременно и мёрзли, и пылали. По лицу катился пот.

Вниз лезвие пошло легко, с яростным свистом. Когда вонзилось в плоть, раздался тупой хряск. Голова учителя неправдоподобно легко отделилась от тела, и багровая жидкость залила алтарь. Ольгерд захотел закричать, и не смог. Ему показалось, что камень пульсирует тёмным сердцем, впитывая кровь. Ольгерд ощутил взгляд алтаря, холодной и безжалостный, и в тот же миг пол мягко ткнул его в затылок.

Витовт открыл глаза. Как всегда при переходе, не сразу сообразил, где находится. Ощупал лицо, посмотрел на руки, пока непривычные, но молодые, ловкие и сильные.

Рядом остывал, насытившись, алтарь. Тело Гедимина было отброшено в сторону, а голова — перевёрнута, как всегда бывает после перехода. Мёртвые глаза изумленно смотрели в низкий потолок.

Витовт ухмыльнулся, встал. С телом можно разобраться позже, а вот головой нужно заняться немедленно. «Ты славно послужил мне, Гедимин» — подумал Витовт, вытаскивая из тайника под алтарём ключ.

Голову он взял за волосы. При первых переходах было противно, но сейчас — привык. Дверь в конце зала с алтарем распахнулась с противным скрежетом. Свет зажегся сам, заиграл бликами огромный кристалл, вделанный в потолок.

В зеленоватом свете головы, стоящие в ряд на длинном столе, казались живыми. Первой голове, большой, с мощным лбом и гривой седых волос, Витовт поклонился. Сердце суматошно забилось.

Строптивый орган удалось успокоить, лишь, когда установил голову Гедимина на подобающее место. Опустил обрубок шеи в заранее заготовленную миску с жидкостью, похожей на молоко. В таком «молоке» голова простоит тысячу лет, не разлагаясь, а дух Гедимина будет жить это время в чёрном алтаре, отдавая силу ему, Витовту.

Навести порядок в алатарном зале Витовт решил позже. Закрыл дверь в головохранилище, спрятал ключ. Свечи жалобно шипели под пальцами, не желая тухнуть. Дым лез в глаза.

Запер подвал, и с трудом поднялся по лестнице. Одолевала усталость. После перехода придется спать сутки, как обычно.

Добрался до кровати, немилосердно зевая. Разделся, и рухнул на мягкую перину. «Теперь меня зовут Ольгерд» — пришла последняя перед засыпанием мысль. — «Не забыть бы».

СВОЙ ДРАКОН

— Слушайте, нобили королевства, славные вассалы и храбрые рыцари!

Голос короля разносился по тронному залу, метался под высокими сводами, порождая эхо. Вслушиваясь в слова повелителя, статуями в цветастых одеждах замерли представители лучших родов королевства.

Аскарих стоял в последних рядах. Но даже отсюда хорошо было видно и слышно короля. Тот выглядел, как всегда, могучим и уверенным, но в глазах его, тёмных, словно два колодца, не было привычного блеска, а широкие, словно у великана, плечи поникли, как под невидимой тяжестью.

Король сел, ссутулившись, заговорил тише.

— Случилось страшное, — сказал он мрачно, и обвел тяжелым взором вассалов. — И я вынужден прибегнуть к вашей помощи.

— Проси, повелитель! — нестройно подали голос лизоблюды, занявшие привычные места в первых рядах.

Правитель устало отмахнулся, на руке буграми перекатились могучие мышцы:

— Мне нужна сила ваших мечей и копий.

— Что, кто-то осмелился напасть? — поинтересовался знатный военачальник, Тьерри Отважный. Он возвышался над соседями, как тур в стаде овец. Меч у его бедра длиной с хорошую оглоблю, такой не каждый воин поднимет.

— Нет, хуже, — в глазах короля на миг блеснуло отчаяние. — Моя дочь… Олиберта, её похитил дракон…

Всеобщий вздох удивления пронесся по залу. Нобили с изумлением переглядывались и качали головами. Летающих ящеров в пределах королевства не видели очень давно, а о похищениях драконами людей слышали разве что из сказок, что дряхлые деды рассказывают внукам…

— Может, это ошибка, Ваше Величество? — вкрадчиво заговорил один из знатнейших вельмож королевства, Хильперик Брианский. — Вполне вероятно, что принцессу украли разбойники…

— Нет, — король вскочил, ярость исказила его лицо, превратив его в ужасную маску. — Из охраны никто не пострадал, и все видели именно дракона! Олиберту везли из Тура, от тетки. Чудовище напало на них у Медвежьего Брода. Воинов попросту разогнало, а мою девочку… унесло…

— И что вы хотите от нас, Ваше Величество? — спросил Хильперик.

— Я не стану приказывать! — вновь возвысил голос король. — Но смириться с тем, что моя единственная дочь и наследница будет томиться в лапах у мерзкого ящера, не могу! Поэтому прошу тех из вас, кто чувствует в себе силы, отправиться в дальний путь и сразить чудовище!

— А откуда Ваше Величество знает, что принцесса жива? — спросил кто-то из нобилей. — Может, дракон её попросту… эээ, употребил в пищу?

— Я советовался с придворными магами, — буркнул король. — Все в один голос утверждают, что драконы не едят людей, а похищают их для каких-то непонятных целей.

Он замолчал, и стало слышно, как жужжит муха, пытаясь пробиться через витражное окно к свободе.

— Ну что, кто вызовется? — вновь загремел голос правителя. — Обещаю щедрую награду, и возможно, принцессу в жены!

Несмотря на обещанные дары, нобили потихоньку пятились от правителя. Особенно резвые попытались укрыться за спинами соседей. Даже исполин Тьерри опустил глаза.

Аскарих неожиданно для себя принялся протискиваться вперед. Его толкали, пихали, давили, кто-то наступил на ногу, но он упрямо лез к трону, пока не оказался на свободном пространстве. Ощутил затылком удивленные взгляды.

К этому моменту правитель был в ярости. Кулаки, каждый с пивную кружку, сжимал так, что слышался треск. Широкое лицо кривилось.

— Что, мне самому идти? — выкрик легко перекрыл гомон в зале.

— Нет, Ваше Величество, — с поклоном ответил Аскарих. — Я готов отправиться!

— Ты? — король изумленно замер. Замолчали за спиной смельчака нобили. Даже охранники, что до сих пор изваяниями в золотой броне стояли по сторонам от трона, на миг шевельнулись.

Взгляд правителя остановился на левой стороне груди храбреца, на церемониальном щитке с гербом, что положено носить во дворце. Изумление отразилось в чёрных, как уголь, зрачках, и король величественным жестом поманил церемониймейстера.

Аскарих про себя улыбнулся. Этот герб — вставший на дыбы золотой лев на алом поле — давно не появлялся при дворе, со времен отца нынешнего правителя, Дагоберта Справедливого.

Пошептавшись с церемониймейстером, король позволил себе улыбнуться, и произнес:

— Рад видеть представителя столь славного рода при моем дворе! Как поживает твой отец, благородный Сигиберт?

— Он погиб в битве, отражая набег дикого племени дульгибинов. Ему наследовал мой старший брат, Хлотарь.

— Это печально, — король вздохнул, а затем в голосе его вновь появились царственные нотки. — Но ты молодец! Я рад, что ты вызвался!

— Благодарю, Ваше Величество, — Аскарих поклонился. — Моя честь не может позволить не откликнуться на просьбу сюзерена.

— Хорошо, мы с тобой сейчас поговорим, — король плотоядно усмехнулся, в глазах зажглись огоньки. Он обвел взглядом притихший зал:

— А вы, трусливые зайцы, убирайтесь прочь! Не хочу вас видеть!

Громыхая сапогами, галдя и толкаясь, нобили поспешили к выходу.

* * *

В покоях, куда привели Аскариха, пахло дорогими благовониями. Пол был устлан роскошными коврами, на стенах висели гобелены со сценами охоты. Коричневые гончие без жалости терзали единорога.

— Садись, не стой столбом, — король появился неожиданно, из низенькой неприметной двери. Мантию, в которой сидел на троне, сбросил, и остался в простой белой рубашке, что тесно облегает могучую фигуру. Пахнуло от правителя звериным, резким запахом.

Аскарих осторожно присел. Король бухнулся в кресло напротив, ножки жалобно затрещали. Он рассматривал молодого рыцаря с интересом: при дворе неизвестен, явился из дикого северного угла королевства лишь вчера, обновить вассальную присягу, каков боец — неясно, хотя против дракона и у лучшего воина шансов немного… Но в голубых, как небо, глазах, светится чистота и отвага, готовность пойти на опасность грудью.

Аскарих встретил взгляд спокойно. Сидел, выпрямив спину, и ждал, когда король заговорит.

— Что же, — наконец, нарушил тот молчание, и тёмные глаза его сверкнули. — Отправляйся завтра. Карту, все, что надобно в дорогу — тебе выдадут. Надеюсь, что ты вернешь мою дочь.

— Обязательно, Ваше Величество, — сказано это было с такой уверенностью, что король на миг онемел. Ощутил, что да, этот юноша запросто доберется до логова ящера, убьёт его, и привезет Олиберту домой…

Но наваждение быстро прошло.

— Говори, да не заговаривайся, — буркнул правитель. — Да, на женитьбу на моей дочери не очень-то рассчитывай. Знатности маловато в тебе. Награжу обязательно, землями, титулом, деньгами…

— Мне не нужна награда, Ваше Величество.

Это было сказано без малейшей рисовки, без лести и желания понравиться.

— Да? — король со вновь пробудившимся интересом посмотрел на странного рыцаря. — Но если я тебе ничем не отплачу, народ не поймет. А правитель должен быть справедлив! Так что не спорь со мной, иди.

* * *

Стены города, сложенные из чёрного камня, остались позади, а под копытами коня вилась желтая пыльная лента дороги. Впереди, золотым яблоком на голубом подносе, висело солнце.

Под ним предстоит проехать не один десяток миль, прежде чем кончатся пределы королевства. За ними, на юге, лежат земли иных, нечеловеческих народов, затем горы, и среди них — драконье логово. На карте, что дали Аскариху, оно обозначено точно. Указал к нему путь герой, что в древности сумел пробраться в логово ящера и вернуться с победой. Привезённый им листок пергамента с тех пор бережно хранят в королевской сокровищнице. Молодому рыцарю выдали, само собой, копию.

Конь равномерно стучал копытами, ветер доносил аромат цветов, а вокруг простирались поля, кое-где разрезанные шрамами оврагов. Гигантскими зелеными лишаями казались рощи.

Аскарих въехал в лес, когда солнце коснулось оранжевым брюхом вершин деревьев, острых, словно копья. Под тёмно-зелёными кронами царил полумрак, из глубины доносилось слабое кукование.

Не медля ни мгновения, рыцарь двинул коня вперед. Хоть и пользуются здешние места плохой славой, ехать надо. Кто знает, в какой момент дракону придет в голову убить пленницу?

В быстро сгущающемся сумраке кусты казались растопыренными гигантскими руками, готовыми схватить неосторожного путника. Сосны стояли, словно колонны из неведомого камня.

Аскарих ехал медленно, выбирал место для ночевки. Тропинка вилась, словно брошенная капризной девичьей рукой лента, и в один миг спустилась в узкий овражек. С журчанием бежал ручей, и именно его неторопливый говорок помешал рыцарю расслышать треск кустов. Когда он обнаружил, что окружен, было уже поздно.

В лицо путешественнику недружелюбно смотрели кончики стрел. Держали луки крепкие, звероватого вида мужики, загорелые дочерна и одетые в рванье. На одном Аскарих успел заметить совсем новые, хорошей кожи, сапоги.

— Кто ты, и что тебе здесь надо? — прорычал один из разбойников, самый широкоплечий и похожий на вставшего на задние ноги кабана.

— Я рыцарь короля Хлодвига, — ответил Аскарих надменно. — И еду через этот лес к логову дракона, чтобы освободить королевскую дочь из лап чудовища.

— Что? — вытаращил глаза вожак. — Дракон? Ха-ха-ха!

— Гы-гы-гы! — дружно отозвались разбойники, и точно нацеленные ранее стрелы в их руках немного сместились. Аскарих продолжал сидеть неподвижно, сохраняя надменное выражение лица.

Вожак отсмеялся, глянул на рыцаря со смесью удивления и злобы:

— Вот уж точно вы, благородные, с жиру беситесь. Кто же верит в сказки о драконах?

— Летающий ящер украл королевскую дочь, и я намерен освободить принцессу, — равнодушно пожал плечами Аскарих.

— Что, решил её в постель затащить? — широко осклабился вожак. — Да, это тебе не крестьянка, и не просто благородная, а целая принцесса. Поимеешь такую, потом всю жизнь гордиться будешь.

Разбойники раскрыли рты, приготовившись хохотать вслед за вожаком, но раздался тонкий свист, и что-то тускло сверкнуло. Голова вожака упала на землю, разбрызгивая алую жидкость, а рыцарь, сменивший неподвижность чурбана на живость скачущей по ветвям белки, ринулся прямо на разбойников.

Одного зашиб копытами боевой конь, ещё двое рухнули, получив удары мечом. Остальные бежали. Аскарих спешился над трупом главаря, поднял отрубленную голову. Сказал, глядя в раскрытые в предсмертном изумлении глаза:

— Не для того я еду в логово дракона, чтобы похоть свою тешить, дурак! Но тебе, вонючий смерд, этого не понять!

Брезгливо отшвырнул страшную ношу, вскочил в седло.

* * *

Ночевал на берегу маленького лесного озера, среди огромных сосен. Пахло смолой, конь беспокойно вздыхал невдалеке, а рыцарь все никак не мог заснуть. Какая-то мысль, какой-то вопрос, не до конца понятный, вертелся в голове, беспокоя похуже узловатого корня под задницей.

Когда сомкнул глаза, с востока уже наползала розовая кисея зари, а встал, когда солнце едва высунуло распаренный желтый лик из-за деревьев.

К полудню лес поредел. Открылись поля. Несколько раз вдалеке проплывали серые громады замков, но Аскарих даже не смотрел в их стороны. Не время сейчас медлить.

Когда достиг моста, пересекающего реку Аронну, уловил за спиной далекий конский топот. Оглянулся, и на севере разглядел облачко пыли, висящее над дорогой.

Пожав плечами, двинулся дальше. Мало ли кто едет по своим делам?

Но топот становился громче, и рыцарь на всякий случай надел панцирь. Когда же из-за поворота позади вылетели всадники, нещадно нахлёстывая коней, то обнажил меч и остановился, развернув коня. Одинокий путник — слишком лакомая добыча, чтобы пренебречь предосторожностями.

Всадники остановились. Плащи их были покрыты грязью, а на попонах, что носят поверх панцирей, Аскарих к своему изумлению рассмотрел Алую Розу на синем поле — герб Хильперика из Бриана.

— Что вам угодно? — спросил рыцарь.

— Убить тебя, — просто ответил один из всадников, вытаскивая меч.

— Зачем? — Аскарих, казалось, не обратил на обнажившееся оружие никакого внимания.

— Наш сюзерен, благородный Хильперик, понял твой замысел, — проговорил напыщенно второй из всадников. — Ты стремишься к власти! Ты хочешь спасти принцессу и жениться на ней, став претендентом на корону. У Хлодвига нет сыновей, и вряд ли будут!

— Даже если так, — Аскарих говорил, с трудом сдерживая возмущение. — То что за дело до этого Хильперику?

— Он самый близкий родственник короля, — первый из говоривших смотрел на молодого рыцаря с усмешкой, явно дивясь его наивности. — И если дочь Хлодвига погибнет, а сам он умрет бездетным, то следующий король будет родом из Бриана.

— Я понял, — сказал Аскарих ледяным голосом. — Но вы ошиблись, мерзкие твари! Я не стремлюсь к власти!

Конь заржал от боли, когда шпоры вонзились ему в бока, но дисциплинированно рванулся вперёд. В глазах всадников с Алой Розой Аскарих видел удивление, они не ожидали, что рыцарь будет сопротивляться.

Ошеломление дорого обошлось. Один из воинов рухнул с седла, клокоча разрубленным горлом, второй свалился с коня, воя и пытаясь зажать отрубленное предплечье.

Другие трое успели отпрянуть и обнажили мечи. Аскарих с трудом отражал сыплющиеся со всех сторон удары. В один миг изловчился, достал одного из противников в бок. Тот отъехал, шипя от боли, но оставшиеся двое насели с удвоенной силой. Пот заливал глаза, меч казался тяжелым, словно бревно, и молодой рыцарь понял, что все, до дракона ему не добраться…

Но сзади неожиданно донесся стук копыт и сильный, властный голос прокричал:

— Двое на одного — это нечестно!

Откуда-то из-за спины выметнулся всадник на огромном белом, как снег, коне. Длинный меч обрушился на одного из противников Аскариха, разрубив того до седла. Половинки с легким стуком упали наземь, и последний из оставшихся в целости воинов Хильперика не стал искушать судьбу. Он развернулся и помчался назад, пришпоривая коня. За беглецом последовали двое раненых, бросая взгляды ужаса на выручившего Аскариха рыцаря.

— Вы не ранены, друг мой? — спросил тот участливо.

— Нет, — прохрипел Аскарих, сползая с коня.

Отёр слезящийся потом лоб, и только теперь смог рассмотреть спасителя.

Высок, волосы серебрятся под солнцем, в голубых, словно васильки, глазах — спокойствие. Словно не участвовал только что в кровавой схватке.

Герб на щите у седла поражал необычностью — белоснежный лебедь вольно раскинул крылья в обрамлении тёмной зелени.

— Меня зовут Лоэнгрин, — сказал спаситель, спрыгивая с седла. — Я — странствующий рыцарь.

— Вот как, — прошептал Аскарих. О чем-то напоминал ему этот герб, говорил о чем-то древнем и прекрасном, словно сама земля, но слишком тихо, чтобы молодой рыцарь смог разобрать слова…

— Куда вы держите путь? — спросил Лоэнгрин, деловито осматривая копыта белоснежного скакуна.

— Я еду к дракону, — ответил Аскарих горько. — Но уже сожалею о том, что выбрал этот путь.

— Не стоит сожалеть, — Лоэнгрин поднял голову, и молодой рыцарь на миг замер под его взглядом. — В конце каждого пути — свой дракон. Другие становятся жертвами гораздо более отвратительных чудовищ — Страха, Алчности, Чревоугодия… Тот дракон, что впереди вас — настоящий. Так что сожаления напрасны.

Лоэнгрин легко вскочил в седло, поднял руку.

— Прощайте, рыцарь, — улыбнулся светло и чисто, словно ребенок. — Может, ещё пересекутся наши пути…

— Прощайте, — ответил Аскарих, едва шевеля пересохшими губами.

Фигурка всадника, словно отлитая из серебра, с непостижимой скоростью скрылась за холмом на севере, а вскоре стих и топот копыт. Аскарих с трудом влез в седло и двинулся на юг.

Следы коня Лоэнгрина хорошо выделялись даже на твердой почве — широкие, словно тарелка, но шагов через тридцать пропали. Аскарих завертел головой, но ничего более не обнаружил. Словно странный рыцарь, чтобы вмешаться в стычку, появился прямо из воздуха…

* * *

На третий день пути обозначились горы, словно ряд мрачных великанов. Угрюмо глядели они на одинокого всадника, что отважно двигался прямо к их подошвам, поросшим густыми лесами.

А когда путь преградила река, узкая, словно тетива лука, и чистая, как слеза единорога, Аскарих понял, что подъехал к границе королевства. Далее, на юг от потока, что носит название Королевская Прядь, тянутся земли, заселенные нечеловеческими народами, что относятся к пришельцам с севера не всегда благосклонно.

Вспомнив все это, Аскарих вздохнул, в очередной уже раз надел панцирь, вытащил меч, и направил коня в неправдоподобно прозрачные струи.

Встретили его уже на самом берегу. Едва все четыре копыта ступили на иссиня-изумрудную траву, откуда-то из крон деревьев прозвучал голос, нежный и мелодичный:

— Стой, чужак, — сказал он. — Что ты ищешь здесь?

— Ничего, — ответил рыцарь безмятежно. Он не смог определить, откуда именно шли слова, и это немного беспокоило, но настоящей опасности Аскарих не чувствовал. — Я хочу проехать через ваши земли.

— Зачем? — вновь спросил голос. — За ними нет ничего, что могло бы заинтересовать человека.

— Есть, — сказал Аскарих. — Логово дракона. Я еду туда, чтобы освободить дочь нашего короля, похищенную ящером.

— Вот как? — послышался смех. Словно тысячи хрустальных шариков одновременно просыпались на металлическую поверхность. — Старое чудище опять проснулось.

Колыхнулись ветви, и на землю перед носом коня спрыгнул эльф, точно такой, как в сказках. Ростом по грудь человеку, неправдоподобно изящный. Одет во все зеленое, глаза — золотые, а в тонких руках — лук, выглядящий игрушкой. Но Аскарих знал, что такое оружие запросто пробьет его панцирь со ста шагов, и ни на мгновение не усомнился в боеспособности собеседника.

— А ты смел, — сказал эльф, смешно задирая голову. Лицо его все было какое-то сморщенное, словно печеное яблоко. — И обуян гордыней! Надеешься убить дракона и прославиться, чтобы ваши менестрели пели о тебе на каждом углу королевства?

— Нет, — попытался прервать собеседника Аскарих, но тот не слушал.

— О, сколь я понимаю тебя! — произнес он выспренно, и глаза его на миг полыхнули оранжевыми факелами. — Слава — это то, ради чего мы живем!

— Мне она не нужна, — отрезал рыцарь ледяным тоном. Низкорослый собеседник посмотрел на него изумленно:

— Ты обманываешься относительно собственных побуждений, — сказал он назидательно. — Но это неважно. Для воина, ищущего славы, не будет преград в наших владениях. Я сам провожу тебя на юг.

— Почту за честь, — Аскарих вежливо склонил голову.

— Но чтобы ты не увидел чего-либо запретного для чужаков, я завяжу тебе глаза. Тропы в наших краях ровны, и коню негде будет спотыкаться.

— А если ветка ударит меня в лоб? — возразил Аскарих, которого возможность лишиться зрения, пусть и временно, совсем не радовала.

— Не бойся, — вновь прозвенел смех эльфа, нечеловечески мелодичный.

Вздохнув, Аскарих слез с коня и позволил завязать себе глаза платком из прохладной скользкой ткани, легкой, словно паутина. Затем вновь запрыгнул в седло.

Конь осторожно переступал копытами, словно ощущая ущербность седока. По сторонам пели птицы, иной раз звучали такие голоса, которых Аскарих не мог опознать, несмотря на то, что все детство провел среди лесов. Нос дразнили цветочные ароматы, столь сильные, что голова от них начинала кружиться, а сердце — биться, словно вытащенный из пруда карась.

Закончилось все неожиданно быстро.

— Можешь снять повязку, — прозвучал снизу голос эльфа. Аскарих снял платок с головы и едва не вскрикнул от изумления. Впереди хмуро возвышались серые неприветливые скалы. Лес остался позади.

— Здесь кончаются наши владения, — сказал эльф, пряча кусок материи куда-то в складки одежды. — Езжай на запад. К завтрашнему утру достигнешь реки. Вдоль нее поднимешься к перевалу. За ним — логово дракона.

— Как же так? Почему так скоро? — не смог сдержать изумления Аскарих. — Ведь ваша страна тянется, если верить карте, на два дневных перехода!

— Да, — эльф загадочно улыбнулся. — Но есть иные пути, неведомые вашему народу. Не расспрашивай ни о чем, рыцарь, и прощай.

И невысокая фигурка метнулась в заросли и пропала в них, словно капля в воде — без малейшего следа.

Вздохнув, Аскарих двинул коня на запад. Солнце садилось, на сердце было тяжело, и разум смущали мрачные мысли.

* * *

— А ну стой, чужак! И говори быстро, что тебе надо в наших горах? — проревел могучий голос, идущий откуда-то сверху.

Аскарих остановил коня и огляделся. Прошло два дня, как он вступил в пределы гор, и до сих пор вокруг было пустынно. Лишь камни, ветер и река, шумящая по правую руку. Сейчас она уменьшилась до крупного ручья, а рыцарь передвигался, ведя коня в поводу, по дну неширокого ущелья, ограниченного почти отвесными стенами со множеством отверстий и пещер.

— Не медли! — вновь возопил невидимка. — А то обрушим на голову обвал, будешь знать!

Аскарих пожал плечами и ответил:

— Я рыцарь короля Хлодвига, и хочу лишь проехать!

— Куда? — в вопросе змеилась насмешка.

— К логову дракона, — ответил рыцарь, не раздумывая.

Где-то сверху раздался шорох, затем на камни перед Аскарихом спрыгнуло человекоподобное существо, не могущее быть никем иным, как гномом. Кряжистый, по пояс рыцарю, он выглядел свирепым. Тёмные глаза яростно сверкали, а рыжая бородища была воинственно всклокочена.

Издав невнятное ругательство, гном посмотрел на рыцаря, и с восхищением пробасил:

— Ну ты герой! Решился! Мы бы и сами давно, да все никак… Побаиваемся.

— На что решился? — спросил Аскарих непонимающе.

— На то, чтобы пойти за ящеровым золотом, — ответил гном почему-то шёпотом, словно разговор кто-то мог подслушать.

— Мне не нужны сокровища! — попытался возразить рыцарь, но гном не стал его слушать. Он сунул два пальца в рот, и свистнул так, что у Аскариха на мгновение заложило уши.

Когда вновь обрел способность слышать, сверху донесся ещё один голос:

— Чего свистишь? — пробурчал он недовольно. — Или делать нечего?

— Заткнись, — ответил рыжебородый гном довольно невежливо. — И дуй за пивом! Я клиента нашел.

— Что ты хочешь? — спросил Аскарих подозрительно.

— Ничего, — масляно улыбнувшись, ответил гном. — Меня зовут Ностри. Сейчас мой брат принесет пива, и мы выпьем за смельчака, решившегося отправиться на битву с чудовищем!

— Мне некогда, — сказал рыцарь с досадой.

— Ты нас обидеть хочешь? — гном свирепо зыркнул из-под насупленных бровей. — Живым отсюда не уедешь.

— Ладно, но по одной кружке, — сдался рыцарь. Пить не хотелось, но поссориться с хозяевами гор было бы откровенной глупостью. Ведь ещё придется возвращаться.

Вскоре сверху спрыгнул второй гном, с бочонком под мышкой.

— Аустри, — сказал он, вежливо кланяясь.

Аскарих поклонился в ответ.

Дальше низкорослые бородачи стали выскакивать из узкого прохода, выходящего из скалы на высоте двух человеческих ростов, один за другим, и Аскарих быстро запутался в одинаковых именах.

Гномы шустро притащили плоский камень, установили на него бочонки и кружки. Раздался хлопок вынимаемой пробки, и по воздуху потек аромат великолепно сваренного ячменного пива. Аскарих ощутил, как рот наполняется слюной, а в животе что-то болезненно сокращается.

Одной кружкой дело не ограничилось. После третьей Ностри, которого легко можно было узнать по рыжей бородище, подошел к Аскариху и сказал, размахивая руками:

— Так значит, мы договорились?

— О чем?

— Как о чем? — деланно удивился гном. — О том, что половину сокровищ, добытых в логове дракона, ты отдаешь нам.

— Я еду не за богатствами! — ответил рыцарь резко, вставая. — Когда я убью ящера, приходите к нему в логово и забирайте хоть все!

Аскарих отвязал коня и двинулся вверх по тропе, не обращая на вопли гномов за спиной никакого внимания. На душе было мерзко, словно встал ногой в коровью лепешку. Хотелось плюнуть на все и повернуть назад.

Копыта коня звонко цокали по камням, а сбоку всё так же шумела речушка, холодная и равнодушная, словно золото из драконьей сокровищницы.

* * *

Жилище ящера, которое Аскарих полагал простой пещерой, оказалось окружено настоящей стеной, составленной из камней в два человеческих роста. За оградой не было видно ничего, и рыцарь был вынужден обойти её почти кругом, пока наткнулся на вход, сделанный непонятно для кого. Не для тех же, кто приходит убивать хозяина?

Понимая, что конь в бою вряд ли пригодится, Аскарих привязал его к чахлому деревцу, а сам облачился в панцирь и двинулся внутрь ограды. Драться не хотелось, но данное слово обязывало, и молодой рыцарь, сжав зубы, вошел в проход между двумя тяжеленными глыбами.

Дракон обнаружился в самой середине огражденного пространства. Горой нетающего снега лежал он на серых камнях, солнечные блики бегали по белой чешуе. За телом ящера, что оказался не столь велик — раза в два больше хорошего быка, возвышалось нечто вроде хрустального ложа. На нем раскинулась, словно в обычном сне, принцесса. Крупная грудь рельефно проступала сквозь тонкое платье, чёрные кудри разметались по прозрачному изголовью, лицо девушки было бледным. Никакого золота, на которое так рассчитывал жадный гном, видно не было.

Пока Аскарих решал, что ему делать, дракон открыл глаза, оказавшиеся ярко-алыми. Поднял голову на длинной, как у аиста, шее, и заговорил:

— Что, ты пришел меня убивать, доблестный воин? — могучий голос раскатился меж камней, породив эхо.

— Я пришел за принцессой, — отозвался Аскарих. Он ловил каждое движение ящера, надеясь не прозевать атаки. В том, что она последует, он не сомневался. — Отдай её, и я не буду тебя убивать.

Дракон рассмеялся, выгибая шею. Так он был похож на диковинного исполинского лебедя, обзаведшегося множеством зубов.

— Ты вправду этого хочешь? — спросил ящер, посмотрев рыцарю прямо в глаза. Тот ощутил головокружение под пронизывающим взглядом, и не смог соврать:

— Нет, — Аскарих не заметил, что его рука с мечом опустилась. — Я сам уже не знаю, чего хочу! Никто по пути сюда не поверил мне, что я еду сюда просто из-за того, что обещал! Одни считали, что меня ведет сластолюбие, другие — что алчность, гордыня, или стремление к власти! В чистоту помыслов не поверил никто!

— Я верю в нее, — сказал дракон тихо.

— Что мне до твоей веры? — ответил Аскарих горестно. — Уже поздно! Даже если я отобью дочь короля у тебя и вернусь, что толку? Пусть даже меня провозгласят героем и осыплют почестями, я все равно буду чувствовать себя оплеванным!

— А тебе незачем возвращаться, — сказал дракон, вставая. Длинный хвост щёлкнул по камням, распахнутые крылья белее свежевытканного полотна на миг закрыли солнце.

— Это как? — Аскарих ошеломленно посмотрел на ящера.

— Все просто. Ты думаешь, мне нужна принцесса? — дракон стоял, невыразимо величественный, и в зрачках его бушевало багровое пламя. — Нет, мне нужен воин, чье сердце чисто и прочно, словно алмаз.

— Зачем?

— Равновесие мира держится на храбрых и верных воинах, что взяли на себя обет странничества, и сражаются с хаосом везде, где ни встретят его. Недавно одним из них стало меньше. Его звали Тристан, и погиб он не в бою, а от любви.

— Я слышал о нём, — прошептал Аскарих потрясенно.

— Но количество странствующих рыцарей всегда должно быть одинаково, и появилась нужда в новом воине, способном взвалить на себя нелегкую ношу.

— Так все это было подстроено? — не выдержав, перебил дракона рыцарь. — Все эти встречи и разговоры?

— Нет, — покачал головой, словно отлитой из серебра, дракон. — Они говорили то, что думали. Но если бы в тебе была хоть капля гордыни, то тебя убили бы эльфы, допусти ты жадность в сердце, гномы бы не пропустили тебя. Но ты здесь, и это значит — ты чист. То, что я предлагаю тебе, ты понял. Решай.

— А Лоэнгрин… — спросил Аскарих. — Он тоже из… ваших?

— Да, — кивнул ящер. — И что ты решил? Если откажешься, я попросту отдам тебе принцессу и отпущу. А замену Тристану придется поискать в другой стране. Место за Круглым Столом не должно пустовать.

— А если я соглашусь, что будет с девушкой?

— Завтра я доставлю её во дворец отца, целую и невредимую.

Аскарих склонил голову, вспоминая путь, приведший его к дракону, и с неожиданной четкостью вдруг понял, что другого шанса у него не будет, никогда.

— Хорошо, — сказал он, сдерживая спазм в горле. — Я согласен!

— Тебе придется сменить имя и герб, — сказал ящер. — Ты не сможешь вернуться в родной замок, и пути твои будут тебе неподвластны.

— Зато ни на одном из них, — Аскарих криво усмехнулся. — Меня не будет ждать дракон, свой дракон…

Белоснежный ящер раскрыл зубастую пасть, из которой исторгся поток оранжевого пламени. Он прянул прямо на Аскариха, и тот был вынужден закрыть глаза. Стало невыносимо жарко, но жара быстро сменилась прохладой.

Открыв глаза, рыцарь ощутил себя сидящим на коне. Тот бодро скакал по прямой, словно стрела, дороге, а вокруг расстилались совершенно незнакомые места.

Доспехи на нем были новые и непривычные, но сидели по фигуре. К седлу был привешен щит, незнакомый, чужой. Взятый в руки, он поразил ощущением легкости и прочности. На округлом поле с необыкновенным искусством было изображено озеро, окруженное травянистым берегом. Из голубой воды торчала рука, держащая меч.

Пока рыцарь разглядывал щит, в голове его появилось и засияло, оттенив все прочие мысли, одно слово, имя — Ланселот.

В мгновенном озарении пришла догадка: «Это мое имя… Меня теперь так зовут… А как меня звали раньше?».

Налетевший спереди ветер принес лязг оружия и женский крик, прервал тягостные мысли. Ланселот… да, именно Ланселот вытащил меч, и пришпорил коня. Под ноги скакуна ложилась дорога, и какие-то фигуры прорисовывались в жарком мареве впереди…

Берендеев Кирилл

Говарду Ф. Лавкрафту, чей отрывок «Азатот» послужил основой этого рассказа

АЗАТОТ

Чутьё подсказывает мне, что сила, которая правит нами, — людьми, животными, всем на свете, это сила непонятная и жестокая, и за все надо платить. Сила эта требует око за око, зуб за зуб, и как бы мы ни увиливали, и ни уворачивались, мы вынуждены подчиниться, потому что эта сила, и есть мы сами.

У. С. Моэм

Это случилось не так давно по меркам вечности, но в совершенно другой стране, отличающейся от нынешней и нравами, и образом мыслей столь поразительно сильно, что, сойдись живущий в той и нынешней странах и попробуй они поговорить друг с другом, хоть и велся бы их разговор на одном языке, не смогли бы они достучаться до сердца собеседника.

В той стране жил один молодой человек, внешне совершенно не отличающийся от прочих молодых людей, его ровесников. Если бы некто, пожелавший узнать о нём, решил взглянуть в его досье, каковое имелось на каждого жителя этой страны, то, кроме самых обыденных анкетных данных и отметок, касающихся его профессии, ничего примечательнее выведать не смог и сделал бы вывод, что он ничем не отличается от остальных.

Но это было не совсем так, как полагал бы сторонний наблюдатель…

Молодой человек жил в городе, основанном не так давно, в сравнении с древней историей его страны, городе-порте, на мелком гнилом море, где навигация длится всего лишь несколько месяцев в году, а в прочее время частые штормы, наводнения и плавучие льды не дают кораблям прохода в узкую гавань. Некогда город был столицей страны, и тогда слава его шла впереди, и во всяком месте земли можно было слышать рассказы путешественников, побывавших в нем, и пришедших в восторг от неописуемой красоты его дворцов, фасады коих были украшены столь изысканно, что казалось невероятным, будто руки человеческие создали их, а внутренние покои наводили трепет на всякого, удостоившегося чести побывать в них; и даже чугунные решетки, что окружали дворцы, охраняя их от простонародья, и те не могли не вызвать подлинного восторга. А ещё славился город своими фонтанами, чьи каскады так и манили в полуденную жару свежестью ниспадающих брызг и дивной красотой золотых статуй, извергавших струи воды.

Но не во всякое время приезжали в тот город путешественники, лишь поздней весной да ранней осенью, когда позволяло море и климат, царствующий в городе. Лето в тех краях было коротким, но злым и жарким, и множества насекомых наполняли воздух, а от бесчисленных каналов города поднималось тяжкое зловоние затхлой воды, а долгая зима ослепляла жгучими морозами, длившимися месяцами напролёт и превращающими море в ледяную пустыню, с которой мёртвый ветер гнал и гнал мириады острых кристаллов замёрзшей воды.

Безумный император построил этот город, жаждая доказать и себе и миру, что он величайший правитель и выдающийся воин, а для этого выстеливший долгую дорогу к болотам, окружавшим море, торной гатью из павших в пути солдат собственной армии. Сказывали, что в незапамятные времена на месте этого города среди болот стояло иноземное поселение, жили в котором рыбаки да охотники. Ничем не примечательный посёлок изредка навещали купцы с севера и юга, встречались друг с другом, обменивались товарами и отправлялись назад, так же, как и прибыли, сухим путем, ибо море то было мелко и зловонно, и не считалось возможным пользоваться им как новым трактом. И лишь безумный император, повелевший построить город в зловонной тине топких берегов, объявил его портом — воротами в его страну, для всех торговцев и путешественников окрестных земель.

Когда солдаты безумного императора прибыли в те места, где повелел он построить город, поселка рыбаков да охотников давно уж не было. Как не было ни одного свидетеля тому, что он существовал в иные времена, никто не помнил о нём, лишь редкие предания, передаваемые из уст в уста, стариками из соседних деревень и сел, говорили о том поселении. Но не говорилось в тех преданиях о конце поселка, что будто в одночасье исчез со всеми жителями. Неведом был конец его: то ли мор прошел, то ли войска, а может, жители его, не в силах более терпеть свинец туч и жижу болот, собрались враз и убыли в неведомые дали, бросив все нажитое, оставив посёлок вечной приморской топи.

Новые жители, поселившиеся на древних болотах, ничего не знали о сгинувшем поселении. Они жили, занимаясь обыденными делами: ремесленничали, торговали, осушали бесчисленные болота, возводили дворцы, чьё неземное великолепие будет славиться в веках, а между делами играли свадьбы и воспитывали детей, а те росли, взрослели и старели, возвращаясь прахом, как и родители их, в топкую землю, из которой, согласно преданию, когда-то вышли. Со временем они привыкли к этому городу и уже не замечали ни тяжелых миазмов, поднимающихся с каналов, ни ледяной зимы, ни удушающего лета.

И потому, что воздух был удушлив, разъедал легкие и мутил мозг, а почва податлива, море всегда было готово излить на город наводнение, а берега предательски пасть под напором стихии, люди со временем стали равнодушны к себе. Они пленялись красотой дворцов, что построили их предки, жизнями заплатившие за прихоть императора именовать столицу «прекраснейшей», но забывали о собственных домах и жизнях. И нередко случалось так: путешественник, насытившийся величием и уставший от помпезности барочных построек столицы, отвернув голову от небесных куполов храмов и мрамора колонн, приходил в ужас, преследовавший его потом долгое время. Ибо прямо по соседству с дворцами и парками, огражденными изысканной чугунной решеткой, на другой стороне улиц лепились друг к другу убогие, мрачные серые дома с чёрными окнами и провалами подъездов, где во дворах не росло ни единого дерева и никогда не слышался детский смех, а всякий громкий голос, бессчётное число раз повторяясь и искажаясь тёмными стенами, нависавшими над дворами, обрушивался воем и стонами на осмелившегося громко заговорить человека… Лишь изредка его улицы оглашались голосами и смехом — то были голоса и смех путешественников из дальних краёв и земель. Сам же город угрюмо молчал, не слушая чужих радостей, бездушный к чуждому веселью.

Молодой человек, тот самый о котором пойдёт речь, родился и вырос в этом городе. Однако родители его некогда приехали из дальнего пригорода на заработки и осели в нем. Жизнь в городе не принесла им счастья, тот труд, что кормил их, лишь давал им возможность не умереть с голоду и иметь крышу над головой, а о большем они лишь изредка, оставаясь в одиночестве, мечтали, пока ядовитые миазмы каналов не проникли в их сердца и навек не остановили их.

И он остался один — выпускник школы, только начавший познавать жизнь и, оглядываясь, находить в ней все новые и новые неизвестные ему черты и меты. Он поступил в прославленный университет и учился в нем самозабвенно и беспощадно по отношению к себе, находя в том единственное утешение и спасаясь от безысходности. Город угнетал его, а стены унылых домов давили на него, прижимая к земле, он так и не смог притерпеться к ним, ибо родители его не имели той закалки, что надо было пройти, дабы жить в городе и не замечать его мертвенной пустоты. Не имел её и он. И спасение свое находил в мечтах.

Он жил в крохотной комнатке, окнами выходившей во двор. Туда, где царили вечные сумерки, и куда в тупом отчаянии смотрели чёрные провалы других окон. В том городе улицы не освещались фонарями, кроме тех редких мест вкруг дворцов и парков, и долгими вечерами лишь тусклые окна угрюмо серых домов освещали запоздалому путнику дорогу домой.

Со дна этого двора-колодца, а молодой человек жил на втором этаже, можно было увидеть лишь стены да окна, окна да стены, уходящие насколько хватает глаз, ввысь, и разве что иногда, если почти вылезти из окна наружу, — крохотные звезды, изредка прорывавшие свинцовый небосвод. И так как молодой человек чувствовал каждое мгновение давящую тяжесть окружавших его стен, он привык, возвращаясь вечером с работы — тупой и однообразной, что сегодня, что спустя двадцать лет — высовываться из окна, чтобы краем глаза увидеть нечто, не принадлежащее городу и миру.

Оставшись один, он поставил свою кровать у окна, под самым подоконником и, засыпая, провожал глазами медленно, незаметно человеческому глазу, плывущие по небосводу звезды. Он не знал их имен, тех, что дали им жители Земли, а потому одаривал их теми, что создавал для них, пока глаза не скрывались за отяжелевшими веками. И всякий раз, укладываясь спать, приветствовал их как единственных друзей в сером холодном городе, называя каждую по имени и приветствуя с искренней сердечностью. А звезды беззвучно проплывали мимо, сияя все ярче, казалось, опускаясь все ближе к Земле, к окну, у которого стояла кровать молодого человека. И он мечтал о них, как возлюбленный мечтает о невесте. И всякий раз, вернувшись домой, с нетерпением ждал времени, когда сготовится скудный ужин, чтобы, наспех проглотив его, идти к окну и, укладываясь в кровать, вновь помечтать о далеких мирах, обращавшихся вокруг неведомых звезд, порой едва различимых в океане небосвода.

И вот однажды, одной зимней ночью, когда его веки уже закрывались, он увидел нечто такое, о чем когда-то втайне мечтал, но не смел признаться в своих мечтаниях. Его давние грезы сами явились пред ним: в ту ночь, одолев почти бездонную пропасть, вожделенные небеса, спустились к окну молодого человека, смешавшись с воздухом его комнаты, изгнав смрад унылого города и заполнив крохотное пространство помещения ароматом бескрайних полей и лугов, березовых рощ и дубрав, прозрачных озер и рек, шумно катящих свои воды в неведомые края.

В его комнату явились непокорные потоки фиолетовой полночи, посверкивающие золотыми крупицами мгновений, шум океана, неисчислимое число лет влекущий седые валы к далеким землям, на которых никогда не ступала нога человека, влился из окна и позвал его в те края, где осмеливались останавливаться лишь морские нимфы, дабы полюбоваться на фьорды, послушать вековечный шум прибоя, то шепчущего, то рокочущего меж изрезанных скал и вдохнуть удивительных запах, доносящийся с могучих дерев, росших на большой земле, куда даже им нет торной дороги.

Молодой человек увидел разом сотни миров, спустившихся к нему с фиолетовой полночью, узрел их неземные красоты и почувствовал удивительные благоухания, названия коим не сыщется в человеческом словаре. Вострепетало сердце его, исполнившись неописуемой радости от увиденного. А бесшумная, беспредельная стихия уже объяла мечтателя и унесла его прочь, оставив в унылом городе лишь неподвижно лежащее тело, с открытыми глазами, устремленными к небу, а потом много дней, которые невозможно исчислить земными календарями, небесные потоки нежно и ласково обнимали его и несли к мечтам, о которых давно позабыли жители города, и помнил и грезил которыми только он один.

Нежные руки уложили его на шелковые травы неведомых берегов, там, где рядом едва слышно плещется говорливый ручей, и дремлют лотосы, навевая теплым своим ароматом сладостные видения, приносящие покой и умиротворение в издерганную душу. Кто знает, сколько проспал молодой человек на том берегу, вдыхая аромат лотосов, просыпаясь на краткие мгновения, чтобы заглянуть в их звездчатые чаши. Блаженная улыбка появлялась тогда на его пересохших губах, он вздыхал полной грудью, поворачиваясь на мягкой мураве, и засыпал снова, видя прекрасные сны, исчезавшие подобно дуновению легкого бриза и наплывавшие снова, исполненные новых чудесных видений.

Однажды он проснулся, почувствовав, что голова его не клонится на шелковые травы, а глаза не слипаются под тяжестью век. Тогда он поднялся, легко, пружинисто, ощущая необыкновенный прилив бодрости, готовый встретить чудеса, и огляделся по сторонам, решая, что ему делать дальше.

Невдалеке он увидел дорогу, что шла, разрезая дубраву, в неведомые края, другою же стороною уходя куда-то по течению реки и скрывалась за речным меандром. Дорога была торной, но редко используемой, покрывшейся кое-где проплешинами чахлой травки. Выйдя на нее, молодой человек долго решал, в какую же сторону следует ему направить свои стопы, пока не услышал невдалеке девичий смех и не увидел дриад в серебристо зеленых одеяниях, что с весельем и шутками устремились к нему из-под низкой кроны стоящего на пригорке дерева. Смеясь, окружили они молодого человека, и одна из дриад, чей взор показался ему проницательным и оттого печальным, положила ладонь на его лоб и произнесла неведомые слова, музыкой прозвеневшие в ушах молодого человека, а затем показала рукой вдаль, вниз по течению реки, и при этом она улыбалась, а из глаз её готовы были политься жемчужины слез. Через мгновение она исчезла среди своих товарок, скрылась, неотличимая, в вихре хоровода, и молодой человек растерянно поворачивался в разные стороны, пытаясь снова перехватить её взгляд и не спутать с другими, но ему этого никак не удавалось. Дриады запели песню на неведомом языке, не понимал он этой песни, хоть и заслушался ею, и лишь одно слово осталось ему, вспыхнувшее, точно путеводная звезда и слово это было именем, необычным именем, которого не слышал он раньше: «Мулиэра». И тотчас же, едва произнес он это имя, как враз разомкнулся и исчез хоровод, скрылись дриады, а молодой человек остался один с удивительным именем в сердце. И он двинулся вниз по реке и повторял его, вдыхая аромат лотосов в такт своей спешной ходьбе: «Мулиэра, Мулиэра, Мулиэра».

И с этим именем на устах он проснулся. Время его сна вышло, как странно, что прошла всего лишь ночь, а не долгие дни и недели, наступило утро, и молодому человеку надлежало идти исполнять свою работу, коей обязан он был публично гордиться, и почитать давших ему эту работу людей, а также правителей города, за все заслуги, реальные и мнимые. И он работал в тот день так, как никогда прежде, и легкая улыбка витала на его устах, вызывая в коллегах по работе тайные искры зависти и раздражения, — не принято было в том городе улыбаться без нужды и без повода. А едва окончилась работа, поспешил он домой и, проглотив скудный ужин, которого не заметил, вновь оказался в постели под звёздами и с нетерпением стал ждать нисхождения сна.

И сон явился ему. Он снова стоял на позабытом тракте, кое-где покрывшимся зелеными проплешинами травы, и видел вдалеке, за холмом, крохотные колокольни далекого города, к которому он спешил. Река близ дороги заметно разлилась и стала шумной и бурливой, с омутами и водоворотами. По ней, минуя опасные места, неспешно двигалась лодка, закрытая палантином, с рулевым и двумя гребцами, слаженно двигавшими её к тому месту берега, близ которого остановился молодой человек. Лодка подплыла, рулевой вежливо поклонился молодому человеку и пригласил его на борт.

У молодого человека не спросили ни платы за проезд, ни конечного места маршрута, ни того, как попал он на эту дорогу, точно рулевому и так все известно было. Когда же молодой человек, удобно устроившись на подушках под навесом, спросил рулевого, тот в ответ улыбнулся и рассказал удивительную историю. Оказывается, его и двух его людей, — а рулевой был начальником стражи девятых врат города, — послал с лодкою верховный мудрец, прочитавший в книге судеб о появлении незнакомца в том самом месте, где они его, молодого человека, и обнаружили. Рулевой привык к подобным пророчествам и нисколько не удивился, когда, добравшись до указанного места, увидел молодого человека в странном одеянии, растерянно смотревшего на подплывающую лодку. Немало подобного рода поручений случалось за его долгую жизнь, сказал не без тайной гордости рулевой, что так или иначе оказывались связаны именно с ним и его деяниями, и сказав это, приказал отправляться в обратный путь.

Лодка легко повернулась и поплыла по течению и через некоторое время достигла уже пределов города, отмеченных высоким арочным мостом, на коем по всему пролёту были расставлены светильники из чистого золота, украшенные яшмой и нефритами, и блестевшие на солнце. По мосту взад и вперед сновали пешеходы, не останавливаясь и на мгновение, чтобы краем глаза ухватить непередаваемую красоту моста, видно, они были привычны к ней и не видели в ажурных конструкциях моста чего-то поразительного, что надолго привлекло внимание проплывавшего внизу молодого человека. И в этом они по-своему оказались правы, ибо впереди молодого человека ждало куда больше чудес. Город, в который он вплывал по полноводной реке, чьи берега утопали в лотосовых зарослях, источавших пряный сказочный аромат, о, город этот был столь прекрасен, что сравнить его с оставленным позади молодой человек никак не мог, более того, прежде восхищавшую его красоту дворцов и фонтанов родного города ныне посчитал бы оскорблением простершегося вкруг него великолепия.

Город, имя которому было Рошанна, открывался молодому человеку в своем великолепии постепенно, неторопливо, с достоинством города, знающего свою притягательную красоту и делящегося ей по мере того, как первые впечатления утихнут, а сердце сможет принять новые красоты. Глазам молодого человека открывались дворцы с резными колоннами и витыми пилястрами, с фронтонами, украшенными изображениями неведомых животных и растений, с арочными сводами и прозрачными куполами, над коими возносились скульптуры неизвестных богов и героев. Древние замки, чьи поросшие вековыми мхами камни помнили минувшие тысячелетия, возвышались над городом, этаж от этажа сужаясь, возносились на немыслимую высоту; окруженные зубчатыми стенами, донжоны, подобные горящим свечам взмывали в небесную синь, заканчиваясь золотыми шпилями с флюгерами и вымпелами, бесконечные ряды уходящих друг в друга кокошников заменяли им крыши; казалось, что замковые строения столь легки, что малейшее дуновение ветра вознесет их в небеса, куда с такой неистовой силой они устремлялись. Молодой человек едва успевал вертеть головой, впитывая красоту окружавших его строений, и почти не слушая пояснений рулевого. Дворцы сменялись парками, нисходящими к самой воде; он видел, как в парках играют солнечные лучи в струях множества фонтанов, а вокруг них, среди высокой травы, резвятся дети, он слышал радостные крики и восторженный смех, и к удивлению своему не видел ни единой ограды, что указывали бы границы парков, точно в них не было ни малейшей необходимости. А лодка все плыла дальше, и парки уже сменялись городскими кварталами: то маленькими домиками, стоявшими у воды, то высокими строениями-зиккуратами, украшенными витражами, ажурной ковкой и резными портиками. Он видел храмы, чьи витые луковичные купола, украшенные множеством драгоценных камней, — сапфиров и яхонтов немыслимых размеров, вплавленных в теплую платину, — сияли на солнце мириадами огней, и томно мерцали, когда редкие кучевые облака закрывали солнце. Вкруг каждого храма был сад с неизменными лотосами и пирамидальными тополями, закрывавшими дальние пределы и, изредка, поразительной красоты и достоверности резьбу на стенах молельных домов, повествующую о славных победах далеких времен, о быте давно покинувших мир жителей города, о дальних походах и мудрых деяниях правителей города.

Незаметно лодка причалила к ступеням, спускающимся с высокой набережной к самой воде; молодой человек не сразу понял, что его путешествие подошло к концу. Рулевой помог перебраться ему на твердую землю и показал на скромный двухэтажный дом, заросший яблонями, грушами и ещё какими-то неведомыми на земле деревами, чьи плоды источали тонкий аромат, напомнивший молодому человеку о далеком детстве. На душе у него сделалось легко и покойно, он обвел глазами дом и почувствовал, как ему хочется войти в него, пройтись по комнатам, посидеть у окна, глядя на лениво плещущие воды реки и на корабли и лодки, заполнившие её спокойные воды, между делом перебрасываясь с хозяином дома фразами ни к чему не обязывающей беседы; молодой человек почувствовал внезапно, что в этом доме его ждут, как самого дорогого гостя.

Указав рукой на дом, рулевой сказал, что здесь и живет верховный мудрец, предсказавший его появление на заброшенном тракте. Едва он произнес эти слова, как дверь в доме распахнулась, явив на пороге старца в белых, под стать власам, одеждах, с дружеской улыбкой начавшего спускаться по широкой лестнице. Подойдя, он сердечно поздоровался со всеми, отметив особо молодого человека и обратившись к нему по имени, поблагодарил рулевого, пожелав славной службы ему и тем, кто пришел с ним. Лодка отплыла и, повинуясь могучим взмахам гребцов, быстро скрылась за меандром реки. А старик широким жестом пригласил молодого человека в дом, усадил за щедрый стол, заставленный удивительными яствами, вкуса коих гостю сравнить было не с чем, столь прекрасными они ему казались. За столом молодому человеку прислуживала молоденькая улыбчивая горничная, чей голос звенел подобно колокольчику; глядя на нее, молодой человек снова подумал о том, сколь же непохожи жители этого города на тех, кого он оставил по то сторону сна.

Когда молодой человек отобедал, старик, с неизменной улыбкою наблюдавший за ним, пригласил молодого человека следовать в сад по мощеной розовым гранитом дорожке, через минуту приведшей их к маленькому домику, что предназначался для гостей верховного мудреца. К их числу старик отнес и своего спутника. Он провел молодого человека по всем коридорам и комнатам домика и пожелал, чтобы тот гостил в нем столько, сколько пожелает, и располагал бы своим и его, верховного мудреца, временем в меру своих намерений и устремлений.

Пока старик показывал сад молодому человеку, невдалеке хлопнула калитка, и в саду появились новые люди: молодая пара — юноша, немногим старше двадцати и девушка, его ровесница. И едва молодой человек взглянул на нее, как у него остановилось сердце.

А старик остановился и, подозвав пару к себе, представил обоих своему гостю: его дети — старшая Мулиэра и младший Палеон. Девушка застенчиво взглянула молодому человеку в глаза и тотчас же вспыхнула как маков цвет и залилась румянцем и потупилась, не решаясь ни подойти, ни покинуть сад. Она так и стояла в стороне до тех пор, пока старик не обратился к Палеону и не пригласил его следовать в дом, оставляя молодых наедине.

Минута не истекла, а они уж говорили как самые близкие знакомые. Говорили обо всем, о чем только могли вспомнить и спросить, взволнованно и спешно, точно боялись не успеть наговориться за отведённое солнцем время. За время этой беседы молодой человек узнал, что собеседница многое знала о нём самом, услышанное из недавних рассказов отца, и то, что поведал Мулиэре отец о его жизни в ином мире, странным образом сблизило с девушкой, ибо она уже приняла его, такого, какой он есть и, приняв, ничего не просила взамен. Она знала многое не только о нём, но и о мире, в котором он жил и живет вне сна, о «Сумрачном мире», как сказала девушка, повторяя слова отца, и молодой человек не мог не согласиться с ней. А, согласившись, попросил рассказать о себе.

Но в тот раз ему не суждено было услышать её историю, ибо Мулиэра, внимательно на него взглянув, сказала, что он уже просыпается, и, торопливо попрощавшись с ним, поцеловала в щеку, — точно облако скользнуло по коже. В сей же миг молодой человек оказался в утре нового дня на своей постели в городе его родного мира, того, которому дадено имя сумрачного, в городе, которого он бежал эту и предыдущую ночи.

Ему давно уже пора было идти на работу, но он все медлил, вспоминая дивный сон, пришедший к нему этой ночью и с пробуждением унесший Мулиэру, с которой его познакомил великий мудрец, и её отца, и брата, сожалел, что не может все время быть вместе с ними, и, одновременно, досадовал на свою нерасторопность: не успел он в последний миг заключить Мулиэру в объятия и коснуться её губ. Единственная мысль утешала его о том, что все ещё впереди, все повторится, стоит ему вернуться с работы и погрузиться в долгожданный сон. И с ней молодой человек с небольшим опозданием пришел на место своей службы, вызвав неодобрение старших коллег, и делал дело свое механически, не задумываясь, мыслями пребывая в далекой Рошанне. А едва прозвучал сигнал к завершению дел, со всех ног устремился домой.

В новом сне он, как и прежде, очутился в том самом месте, где расстался со сном предыдущим, — как раз на средине пути между домиком для гостей и обиталищем верховного мудреца, а, оглядевшись по сторонам, сразу же увидел спешащую к нему Мулиэру. Тотчас же молодой человек бросился навстречу ей, заключил в объятия и исполнил, наконец, то, о чём мечтал поутру, досадуя на свою робость и нерешительность.

Позже, значи