Дети века [Юзеф Игнаций Крашевский] (fb2) читать постранично, страница - 140

барон, — а делаю только замечание, что, отказывая мне в слове, вы тем самым подтверждаете догадки.

— А мне что до этого!

Барон прошелся но комнате, взял шляпу, издали поклонился вежливо Скальскому и вышел, не сказав ни слова.

Весь этот разговор заставил призадуматься Скальского, хотя он и доверял энергии панны Флоры и своей собственной; он надеялся, что если б даже им ставили препятствия, то это не только не затруднило бы брака, а, напротив, ускорило бы его.

Задумавшись и заложив руки в карманы, барон вышел из аптеки с видом молодого человека, привыкшего жить в столице, который удостаивает на короткое время топтать мостовую маленького городка. Ему нечего уже было терять; путешествие его было так бесполезно и несчастливо, так гибельно окончилось, что ему оставалось только удалиться, сохранив приличие и притворившись, что это путешествие не имело другой цели, кроме развлечения.

Необходимо ему было только еще повидаться с Мамертом Клаудзинским и добыть от него несчастный документ, данный на случай женитьбы на графине Эмме. По условию он послал за два дня письмо управителю под адресом "панны Паулины", в котором назначил именно в описываемый день свидание у Мордки Шпетного.

Не считая более нужным скрываться, барон отправился прямо в лавку и застал только одну жену Мордки, которая сидела и вязала чулок во всем величии купчихи, не должной никому в городе, но у которой были только должники.

— Дома пан Мордко?

— А для чего вам? — спросила купчиха.

— Надобно с ним видеться.

— Не знаю, дома или нет.

Она кликнула Сурку и переговорила.

— Как ваша фамилия?

— Барон Гельмгольд.

Еврейка сделалась гораздо любезнее и привстала.

— Покорнейше прошу, господин барон, зайти в заднюю комнату.

Служанка провела барона в указанное место. Мордко в халате писал что-то. При виде барона он смутился, снял шапку и придвинул стул.

— Был ответ на мое письмо? — спросил барон.

Еврей смешался и сделал руками жест, выражавший соболезнование.

— Вы писали к панне Паулине? — сказал он.

— Да.

— О, вы знаете, какое несчастье постигло пана Мамерта! Вей! Это был очень хороший человек, он умел жить с людьми, я у него ежегодно покупал кожи, а у меня все брали в палаццо… А теперь!..

— Что ж с ним могло случиться? Мордко вздохнул.

— С ним случилось большое несчастье… На него донесли, что он служил вашим и нашим и изменил графам… На него напали, отобрали все бумаги, счет, деньги и его потянули к суду. В течение двух дней он едва не умер со страху и должен был много заплатить и уйти, чтоб избавиться от уголовного процесса.

— Куда же он скрылся?

— Кто же может знать? — отвечал Мордко, пожав плечами. — Я знаю только то, что не буду иметь подобного ему человека в Турове.

Купец думал только о себе.

ЭПИЛОГ

Повесть наша почти кончилась. Мы переженили, без малого, всех, кто мог жениться, а остальных героев поставили на самом пороге святилища, куда им войти никто уже не запрещает. Однако же большинство читателей поймет, что конец этой повести и есть именно пролог. Только у подножия алтаря начинается настоящая драма жизни, особенно для тех детей века, которые из священного союза сделали меновой торг и спекуляцию. Собственно, сердце и справедливость должны отомстить им за это святотатство.

Но жизнь безбрежна, без конца вяжется в непрерывную цепь последствий, а повесть ограничена множеством разных общепринятых условий…

Впрочем, каждому легко догадаться о временной развязке. Валентин Лузинский с женою Isa de louzinska, née comtesse Tourowska, добравшись благополучно до Варшавы, начали свою супружескую жизнь в совершенно новом для них свете — с процесса с мачехой, действовавшей по доверенности графа.

Как эта жизнь сформировалась и что из нее вышло, не можем сказать на этот раз, предоставляя заключение догадливости читателя.

Вскоре после описанного свидания с Мордком, барон Гельмгольд, обманувшись в надежде, с опустошенным карманом, должен был подумать о возвращении и направился к Варшаве, выжидая возможности начать хлопоты о получении руки графини Эммы.

Хотя участь последней после ухода сестры и не ухудшилась, ибо из бумаг, захваченных у пана Мамерта, графиня могла убедиться, что Эмма из любви к отцу осталась в Турове, но теперь нельзя уже было думать ни об открытом сватовстве, ни об увозе невесты. Не давая заметить, ее стерегли с удвоенной заботливостью. По первому впечатлению она была свободнее, но ее окружали шпионы.

Графиня пыталась привлечь ее, но напрасно. Не знаем, не позабыли ль мы упомянуть о том, что после известной сцены с Люисом, Манетту отправили во Францию. Туров сделался скучнее, нежели когда-нибудь. О состоянии здоровья старика графа медики сказали, что положение это может длиться Бог знает сколько времени.

Графиня взяла порядочную сумму с пана Мамерта Клаудзинского, который, по словам Мордка, должен был откупиться, и Туровские дела временно --">