«В моей смерти прошу винить Клаву К.» [Михаил Григорьевич Львовский] (fb2) читать постранично, страница - 19

услышал, как папа сказал маме:

— Он получил хороший урок! Теперь сам выберется.

Я тёр мочалкой руку, загар оставался. Прекрасно!

Вот только бы суметь с Лавриком поговорить. Для окончательной проверки.

Когда Лаврик открыл мне дверь, я сразу спросил:

— Ты один?

— Один, один, не бойся. Извини, я по телефону договорю, а ты раздевайся.

Пока я разоблачался в докторской передней, до меня доносился голос Лаврика:

— Такой лейкоцитоз ничего не значит. Вам и папа сказал бы тоже самое. Роз нормальное, формула не сдвинута, живите и радуйтесь. А папе я всё передам. Будьте здоровы.

Книг в этой квартире было столько, что приткнуться некуда. Мы сидели как в библиотеке.

— Мне повезло в жизни — я сын врача, — говорил Лаврик. — У тебя сейчас переоценка ценностей, а меня с детства побрякушки не привлекали.

Раздался звонок в передней.

— Если это Клава… — вскочил я с дивана.

— Да сиди ты спокойно. Она сегодня не придёт.

— Сегодня? — переспросил я, потому что ничего не смог с собою поделать.

— Ну тебя к лешему, — сказал Лаврик и вышел в переднюю.

Раздался телефонный звонок.

— Видишь, телеграмма отцу, — Лаврик вошёл в комнату и взял трубку. — Квартира доктора Корнильева. Нет, это его сын. Если он велел по одной — значит, по одной… Хорошо, хорошо. Живите и радуйтесь — Он бросил трубку и заорал — Ну что ты смотришь на меня прошлогодними глазами! В чём я виноват?

— Ни в чём. Просто мне Клавы и в школе хватает. Её сногсшибательных успехов в среднем образовании. Ты насчёт переоценки говорил.

— Да. Ты можешь себе представить, что «Джоконда» или Венера Милосская могли быть созданы из одного только стремления утереть Кому-нибудь нос? Клава мне много о тебе рассказывала…

— Спасибо, — поблагодарил я учтиво Лаврика.

— И я подумал… — хотел продолжить он, но в передней опять раздался звонок.

— Третья телеграмма. Заметь — так каждый день, — сказал Лаврик и побежал открывать дверь.

Но это была не телеграмма. Это пришла Клава. Я услышал её голос и вскочил с дивана. Потом несколько секунд в передней стояла тишина, и наконец комната озарилась Клавиным присутствием. Лаврик вошёл за ней.

— Здравствуй, Серёжа, — сказала Клава.

— Здравствуй! — ответил я бодро.

В школе мы с ней не здоровались.

— Вы сидите в душной комнате, когда на дворе такая погода! Пошли гулять.

На этот раз прогулка выглядела так: я с Клавой шёл рядом, и дистанции между нами не было никакой; Лаврик отстал от нас метров на пятнадцать.

— Я хотела попросить у тебя прощения, Серёжа… — сказала Клава.

— За что?

— За всё. Я была очень дрянной девчонкой.

— Не надо, Клава. Я тоже был не сахар.

— Мне очень важно, чтобы ты простил меня. И не вспоминал обо мне плохо… — Она помолчала, а потом произнесла неуверенно — Понимаешь…

И снова умолкла.

— Что?

— Это трудно объяснить… У нас всё не так получилось. Мы оба не виноваты.

— В чём?

— Я хочу, чтобы ты понял… Ведь могло быть иначе… Ну, в общем… Ты всё время дарил мне… себя… а Лаврик… он…

— Что Лаврик?

— Подарил мне… меня. Понимаешь?

— Понимаю.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Клава. — Ты простил меня, правда?

— Мне нечего тебя прощать. Ты же ни в чём не виновата.

— А Лаврик говорит, что очень.

— Много он понимает. А теперь иди к нему.

— Ты не хочешь с нами погулять немного?

— В другой раз, Клава.

— Но ты меня простил?

— За что? Так ведь можно до бесконечности!

Клава сказала тихо-тихо, не для того, кто шёл сзади, а для меня:

— За ангину, Серёжка. Я её никогда не забуду. Имей в виду.

— Иди к Лаврику.

— До свиданья, — сказала Клава, повернулась и пошла к своему Лаврику.

Лаврик остановился и ждал её. Клава притронулась пальцами к рукаву его куртки, но он сделал неуловимое движение, означавшее «не надо», и эта девчонка, чью железобетонную уверенность в себе я узнал ещё в детском саду, послушно пошла с Лавриком по переулку, соблюдая установленную им дистанцию в один метр. Они скрылись за поворотом и, вероятно, там Лаврик разрешил Клаве взять его под руку. Спорю на что угодно — всё было именно так.

Вот я и выдержал проверку. Да ещё какую.

— «Не бывает любви несчастной…» — сказал я заколоченным на зиму воротам горсада… — «Не бывает любви несчастной…» — я знал эту лазейку в заборе, но не мог вспомнить следующую строчку стихотворения.

— «Не бывает любви несчастной…» Вот склероз! — сказал я вслух.

Трещина вокруг знакомого выступа была такой же, как всегда. Я осторожно, одной ногой попробовал — как он, держится? Держится! Встал на него обеими ногами. Всё в порядке. А если подпрыгнуть? Осторожненько…

Не надо было этого делать.

Я просидела возле Серёжкиной кровати трое суток. Когда он впервые открыл глаза после операции, доктор Корнильев сказал мне очень банальную фразу:

— Таня, вы победили.

Весь обмотанный бинтами, Серёжка силился что-то сказать, но доктор --">