КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 474119 томов
Объем библиотеки - 698 Гб.
Всего авторов - 220921
Пользователей - 102735

Впечатления

Stribog73 про Ланцов: Купец. Поморский авантюрист (Альтернативная история)

Паки, паки... Иже херувимо... Житие мое...
Извините - языками не владею...

Это же мое профессион де фуа!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Ордынец про Сердюк: Ева-онлайн (Боевая фантастика)

если это проба пера в этом жанре.то она ВАМ удалась

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
медвежонок про Ланцов: Купец. Поморский авантюрист (Альтернативная история)

Стилизация под древнеславянский говор.
Такой же отзыв.
Не читать, поелику навоз.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
Serg55 про Ланцов: Всеволод. Граф по «призыву» (Фэнтези: прочее)

продолжение автор решил не писать?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
demindp93 про серию Конфедерат

Отличный цикл, а 5 книги нет?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Достоевский: Преступление и наказание (Русская классическая проза)

Книга на все времена. Эту книгу должен прочитать и периодически перечитывать каждый, кто хочет считать себя человеком.
Те, кто сейчас правят Россией и странами бывшего СССР, этой книги, видимо, не читали.

Рейтинг: +2 ( 4 за, 2 против).

Боги и Боты [ Teronet] (fb2) читать онлайн

- Боги и Боты 1.06 Мб, 302с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Teronet

Настройки текста:



Teronet Боги & Боты

Читатель!

Если ты знаешь о себе наверняка, что твои религиозные и прочие чувства потенциально могут быть оскорблены потреблением продуктов художественного творчества, в том числе и литературного, ОСТАНОВИСЬ! Не читай ЭТУ книгу! В противном случае все последствия такого чтения, в том числе и моральные травмы, будут рассматриваться как результат осознанного самоистязания.

Часть первая. Эпоха перемен

Архивный номер 43534692: «Звонок от 12-го апреля 2100-го года. Время 18:51:10»

— Миди-кампани «Алфа». Прива, гварите.

— Драствуйти-простити. У миня новасть!

— Стаите на линии, падклиучау к новасти.

— Ждать низя, дивушка. Оочнь, оочень сручная новость.

— Харашо, гварите, вас пишут.

— Тут… Чилавек…

— Так… чилавек. Чта с ним? Пагип?

— Ниет, дивушка… нааброт… он… ваз-ра-дился.

— Как ета?

— Иму больше ста лет, дивушка. Памагите иму… он учень, учень слап.

— Оки! Миди-група стартуит. Как вас зват?

— …

— Прива? Хело? Хело!

Через 100 лет одиночества

Резкий сильнейший внутренний взрыв будто вырвал меня из цепких объятий сна. Первые ощущения — страшная боль в голове, просто дикая… второе ощущение — не чувствую конечностей, просто полнейшая атрофия… как будто их нет вовсе, с огромным трудом даётся дыхание, свет сильно режет глаза, хотя… хотя, я понимаю, что это не солнце и даже не лампа, возможно, свечи… жадно хватаю ртом воздух, а тело налилось свинцом и мне тяжко приподнимать даже грудную клетку… вокруг суетятся какие-то люди, постоянно поливая меня чем-то горячим, и массируют, массируют… внезапно ощутил рвотный позыв и меня вывернуло наизнанку какой-то вонючей слизью… тут же услышал, как бешено, аритмично стучит моё сердце… пытаюсь открыть глаза, но вижу только световые пятна и прыгающие тени на стенах… все звуки и запахи окружающего мира разрывают мой мозг, они как будто ждали момента, чтобы всем скопом наброситься на меня. Прошло несколько минут, а я устал, и у меня появилось нечто похожее на панику… кашель раздирает горло, из носа постоянно что-то течёт, глаза слезятся. Наконец-то начал ощущать своё тело — его сводит судорога, передёргивает и ещё… такое впечатление, что повсюду, на спине, на животе, на бёдрах и руках одни пролежни.

И тут я отчётливо ощутил тот факт, что меня окружают исключительно чужеродные, отвратительные и потенциально опасные существа. Вот именно — существа. Я так и почувствовал их запах, мерзкий, чужой. Их плоские лица, они первыми бросились в глаза, когда те стали привыкать к свету. Теперь стала понятна причина паники, которая началась гораздо раньше… Теперь уже меня стало трясти и выворачивать из-за вполне понятных и осознаваемых причин. Вокруг меня суетились, прикасались ко мне и переговаривались друг с другом какие-то МОНГОЛОИДЫ.

Как только я ощутил во рту слюну, тут же сплюнул в сторону самого ближнего ко мне. На миг он замер, но через какое-то время продолжил растирать мне руки, что вызвало новый прилив паники… По всей видимости, моя слюна безвредна для них, а конечности всё ещё не слушались. «Возможно ли проникновение их тел в моё через растирание? Используют ли они свой жуткий запах для одурманивания жертв?» — в голове постоянно возникали какие-то нелепые идеи, которые казались сперва непроверенными гипотезами. Потом я строил планы, как эти гипотезы проверить, ну а потом, когда с трудом, но всё же включал мозг — то понимал, что брежу. Понимал также, что настоящая опасность этих людей в другом, в чём-то, что пока ускользало от меня.

Наконец левая рука задрожала и дала мне ощущение контроля. Я что есть силы, влепил ею по тому же персонажу. Он заорал. Остальные засуетились и на время отступили… Столпились где-то в углу помещения и стали вести переговоры… Боюсь, один я с ними не справлюсь, но ничего… Теперь я точно знаю, что мои удары их пугают. Может, попробовать махать обеими руками и, если получится, ногами — это должно возыметь какое-то действие.

Попробовал помахать, но быстро выдохся. Скорее всего, они это заметили. Им явно известно, что я слаб и не способен долго сопротивляться. Но… вот они удалились, и наступила тишина… В тишине я провёл какое-то время. Сколько я так пролежал — не знаю… иногда выпадал из сознания, иногда возвращался в него, сблёвывая, сплёвывая всё, что томилось в желудке. Иногда по всему моему телу проходили судороги, мысли путались, а моя паника то усиливалась, то уменьшалась… в зависимости от того, насколько обречённым мне казалось моё состояние. И вдруг… Множество торопливых шагов… Резкий звук открывающейся двери и яркий электрический свет:

«Ааааа» — вскрикнул я от неожиданности и страха. Рука инстинктивно прикрыла голову. Вторая, на данный момент более сильная, приготовилась нанести удар и… тут же обмякла: СВОИ!

В комнату решительно вошли представители моей расы. Все в белых одеждах и с запахом, который казался далёким и родным, будто из детства. «Это врачи» — напомнил мозг… Они подошли, тут же стали производить со мной какие-то манипуляции, переговариваться на смутно знакомом мне языке и я расслабился. Я полностью отдался им и даже, почувствовав небольшой, но ощутимый укол, не встревожился. От паники не осталось ни следа. Их голоса звучали уверенно и надёжно. Они не дадут меня в обиду. Теперь можно отдохнуть… забыться и накопить сил. Возможно, они ещё мне пригодятся. Наш мир слишком жесток, чтобы быть таким вялым и незащищённым, к тому же так долго.

Какое хорошее, бодрое и ясное пробуждение… никакой боли, только глаза нечётко различают объекты.

— Kazhica, on prihodit v sebya [1]

— Кто здесь?

— Priva. Ne bois’. Ya — Sirena. Eta — doctar Gorlav. [2]

Похоже, какая-то блондинка-тинейджер… И зачем так коверкать язык?

— Здравствуйте, больной, — а вот и мужской бас, но говорит так, будто делает над собой усилие… может, он иностранец? — Я буду стараться говорить так, как вам привычно. Вчера специально для етого про-шёл курс обучения, — ничего не понимаю. — Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

— Спасибо, док. Всё окей. Небо и земля по сравнению с тем, что было… — мучительно ворвались воспоминания о моём предыдущем пробуждении.

— Так и должно быть. Это благоприятное действие нанотерапии. Если п мы приехали чуть позже, боюсь, вы, как минимум, потеряли п ноги, а могли и вовсе не выжить.

Пока он это говорил, глаза привыкли к свету и я смог осмотреться — обстановка не была похожа ни на что знакомое мне. Люди были одеты в белое, но это были абсолютно нереальные ткани и покрой, а их волосы были то ли седыми, то ли белёсыми, как у альбиносов. Складывалось впечатление, что я попал на съёмочную площадку фантастического фильма.

— Такое впечатление, что я попал на съёмочную площадку фантастического фильма… что-то уж слишком стерильно для больницы.

— По нашим подсчётам вы пробыли в состоянии летаргического сна около ста лет.

В голове вспыхнула и заставила поморщиться какая-то болезненная вспышка.

— Какого сна?.. Сколько?!!

— Esli tohna, to sta adin got. [3]

Неожиданно на её голос среагировала мужская часть моей нервной системы. Голос был не просто женским, а таким женским грудным… который зовёт каждого мужчину на подвиги, который бодрит и горячит кровь, который сулит ему острое наслаждение и глубокое удовлетворение… Это был голос женщины из моих снов.

— Да, Сирена права… А что, вас это удивляет? (да он смеётся надо мной) Вы ета не планировали?

— Стоп, доктор… я, что, идиот, планировать сон на сто лет?! Или вы шутите так? Нас, может, камера снимает? — они тревожно переглянулись.

— Ета правда. Мы не шутим. Вы родились в девятьнадцать семьсят-третьем году. Так?

— Эмм… Типа в тысяча девятьсот семьдесят третьем? Ну да.

— А в девятьнадцать девяностодевятом замедлили свои процессы бромидами и уснули, — кто им сказал про бромиды? — Так?

— Да…

— Так вот, прошёл сто один год и сейчас у нас…

— Две тысячи… сотый?

— Пра-виль-но.

Чувствую себя идиотом, хотя он не издевается, но ведёт себя со мной, как с ребёнком. Странно, но я ничего не помню — эти 100 лет пролетели как один миг. А ведь всё должно было быть иначе… я должен был что-то увидеть, должен был… но вместо этого просто бездарно и бессмысленно отключился на целый век…

— Тааак, а вы не подскажете, где те сволочи, что меня оживляли?!

— Бригада прибыла по анонимному звонку в дряхлый домишко на юго-востоке города. В момент при-бытия никого в доме не было… хотя все приз-наки жизни присутствовали.

— И что за признаки?

— Разбросанные вещи, свежеприготвленная еда. Хотя, очень примитивная и вредная — на огне, весьма перегоревшая. На стенах были буддийские знаки, письмена… одна только фраза по-русски: «Помни послание Экариота» — по всей видимости, секта, — к концу фразы доктор уже был не с нами, у него расфокусировался взгляд и слегка наклонилась голова…

Сирена приложила палец к губам, показывая, что доктору сейчас лучше не мешать. А тот прикоснулся к небольшой серёжке на мочке уха и поднял пустую белую папку на уровень глаз. Потом сказал одними губами пару фраз и снова сосредоточился на нас.

— Сирена вам всё расскажет, — он на время отложил папку, — … ну, или, по крайней мере, ответит на первые вопросы, которые будут возникать… Ну-с, милостивый государь, мне нужно идти… до скорых встреч.

— Доктор!

— Да?

— Все эти ваши «Милостивый государь», и этот «Ну-с» — это не из моего времени. Вы не путайте. Это, кажется, ещё лет на сто раньше.

— Да вы что?! Странно… я ведь отчётливо помню, как услышал этот оборот в одном фильме конца двадцатого века. Доктор произносил его по отношению к больному. Неужели подделка? У вас так не гворили?

— Ну, может, и говорили… врачи в некоторых фильмах… советских, но…

— Вот видите — значит, я прав! Ну, всё. Я пошёл. До новых встреч!

— Ну, пока-пока.

Он куда-то нырнул в стену и усвистал… я перевёл взгляд на Сирену… она улыбалась и явно была то ли в восхищении, то ли в возбуждении… постоянно елозила на стуле… сидя прямо на расстоянии вытянутой руки… и так пахла… Ну зачем она одела такой короткий халатик, который так и манил заглянуть между её ног? Это было уже невыносимо…

— Иии… С чиво стартуим?

И тут я вспомнил, кого она мне напомнила своими ужимками…

То была моя первая любовь. Я признался ей ещё, когда мы учились в начальной школе, сидя в деревянном домике на детской площадке. Она сидела тогда и елозила на скамейке, выпытывая из меня признание. А когда получила его, смеясь и краснея, убежала. Потом я долго не мог понять, почему это произошло и что со мной не так. А она сидела на первой парте с косичками, болтала, елозила на стуле, когда ей было скучно… А когда начался пубертат, и все стали активно искать себе приключений, она встречалась с моим другом, продолжателем славной рабочей династии с какого-то завода, потом с другим, затем с третьим… чуть ли не со всей брутальной элитой нашего двора, а я всё это время смотрел на неё со стороны и не понимал, что со мной не так.

До сих пор помню, как один, недавно вернувшийся из армии дворовый полу бандит по кличке «Дядя Толя», заглянув на школьный двор, стоял со мной и смотрел на то, как ОНА вдали кокетливо прыгает, выполняя какое-то упражнение по физкультуре. Прищурившись и глубоко затянувшись сигаретным бычком, он медленно и смачно произнёс: «А вот ту смугленькую, я бы пое…ал». И мне казалось, что нет на свете момента более кощунственного.

Да, мы дружили. Я вообще умел дружить с девушками. Потом только понял, что быть другом девушек — самое глупое позиционирование парня в подростковой среде. А она была не просто симпатичной, она была яркой, обаятельной, влюбчивой — не девушка, а мечта. Особую остроту добавляло то, что её интеллигентная еврейская семья даже не представляла, с какими «реальными пацанами» она теряла свою невинность.

А когда все умненькие детишки из интеллигентных семей разошлись по вузам, их одноклассники рабоче-крестьянского происхождения пошли в ПТУ. Кто-то загремел в армию, потом они бухали, кололись… кто чем измерял границы возможностей своего организма. Один из её бывших, кстати, умер от цирроза печени в 25 лет. Жизнь другого нашего общего друга примерно в этом же возрасте остановил передоз. Красивые, спортивные ребята были — цвет нации…

А она вышла замуж за однокурсника, будущего топ-менеджера крупной компании, и нарожала ему пару ребятишек. А я? А я всё смотрел на это со стороны и…

— Иии… С чиво стартуим? — и зачем-то нагнулась ко мне поправить подушку… какой запах…

— А вот с чего!

Я резко скинул покрывало. Оказалось, что на мне была обычная белоснежная пижама — брюки и рубашка с короткими рукавами. Затем молниеносно обхватил её рукой за талию и перевалил через себя. Теперь уже она лежала подо мной с широко раскрытыми глазами и ртом. Одежда, то есть халатик был без пуговиц и мешал мне. Когда я потянул его, он не стал рваться — легко и покорно распустился под напором моих рук прямо по шву (какая удобная ткань!). Так же среагировали и мои пижамные штаны — просто разошлись в нужном месте и выпустили то, что в них содержалось, наружу. Что же до её трусиков, то они вообще оказались в моих руках, стоило только слегка дёрнуть на себя. Она была сухой, а я ощущал жуткое нетерпение. Не было времени ни на разговоры, ни на флирт, ни на предварительные ласки. Пришлось плюнуть на руку и увлажнить её промежность. Пока я входил и потом в процессе, она не кричала, не жаловалась, просто лежала, не в силах справиться с шоком и, не закрывая своих огромных красивых глаз с лиловыми линзами, молча терпела моё спонтанное насилие.

Не знаю, было ли ей приятно. Я особо не заботился об её ощущениях. Я чуть не умер на минуточку! Кто знает, сколько мне ещё даровано?.. Надо действовать быстро и решительно, а думать и разговаривать будем потом… если позволят.

— Ну, вот и всё… финиш (всё-таки они хорошо надо мной поработали — чувствую себя как молодой бык, готовый к оплодотворению всех вкусно пахнущих тёлочек).

— Vsyo? Kakii ischo kaprizi u bal’nova? [4]

Она убрала прядь своих полуседых волос со лба, нашла скомканные трусики и засунула их в свой карман. Потом сдвинула руками края разошедшейся по шву ткани халата — та тут же срослась. Я сообразил и сделал то же со своими пижамными брюками — они так же срослись. Дыхание постепенно восстановилось. На меня накатило стыдливое чувство вины. НЕУЖЕЛИ Я ЭТО СДЕЛАЛ?!

— Сорри. Не удержался… Может, сходим сегодня вечером куда-нибудь, — это я, наверное, глупость щас сказал?

— Vecheram — u menya lichnaya zhizn’. Satri zdes’. [5]

Она показала на небольшую татуировку на шее. Вписанный в круг двусторонний древнегреческий топор.

— Эт чо такое?

— Ya — lesbi. Znachit — s men-ami ne splyu. Fiksiruy — prigadica. [6]

Весь её тон демонстрировал и обиду, и желчь, и даже какое-то превосходство и брезгливость.

— Вас клеймят уже? Полезная штука.

— Kleymim sibia sami, no ne vse. Toka geneki… [7]

— Ясно… Надеюсь, ты не в обиде? — я постарался улыбнуться и выжать из себя максимум обаяния, на какое был способен. — Друзья? Я, видишь ли, сто лет уже без этого… ну и не удержался. Ты ведь расскажешь мне ещё что-то об этом вашем мире.

— Ya ne abidelas’, vse norm. Eta — rabota. [8]

Она присела на кровати и навела какой-то луч, исходящий из кольца на руке на свой живот.

— Nada srochna delat’ nana-chistku. [9]

Ну конечно, мои сперматозоиды видимо так и прут к её яйцеклетке на всех парах — её луч именно это показал?

— А мне чо делать?

— Ni na kavo ne napadat’. Good? Ya bistra. [10]

Грациозно скользнула сквозь щель в стене и пропала. Как они все от меня разбежались молниеносно, как будто за инструкциями. Что со мной дальше делать? Не знают.

Можно пока хотя бы оглядеться. То, что я считал окном, оказалось чем-то вроде стереоизображения, висящего на стене. На нём с достаточно реалистичной перспективой имитировался вид из окна на потрясающий лесной пейзаж. На самом деле окон в этой палате не было, но свет хороший, идёт как бы отовсюду и глаза не режет, и тепло ощущается. Как будто — естественный, солнечный. В обстановке ничего лишнего. Я бы даже сказал — совсем ничего. Моя койка это нечто не делимое на составные части. Пощупал бока и понял, что — некий целостный материал, наверху помягче и вязкий немного, а чем ниже, тем жёстче. Стулья, на которых сидели Сирена и Горлов, по ходу из того же материала белого цвета, почему-то без спинок. На прикроватном столике лежали фрукты. Сперва я даже подумал, что — бутафория, настолько они казались нереально идеальными. Взял машинально яблоко и надкусил — скулы свело с непривычки, но сок, такой сладкий с небольшой кислинкой брызнул мне в рот. Это было волшебно.

На левой стене обнаружил зеркало и попробовал встать, чтобы посмотреться в него…

Стоять и идти было нелегко — ощущались кое-какие проблемы с равновесием и мышцами. По полу было приятно идти босыми ногами — он был упругий и прохладный. Сделав пару шагов, я почувствовал судорогу в левой икре и упал. Пол принял моё тело на удивление мягко как батут, но такая мягкость возникла лишь в момент падения. Упругость тут же вернулась и не пропадала, пока я вставал и снова пытался идти, держась за стену. Так, я еле-еле доковылял до зеркала и поднял глаза. На меня смотрел человек, которого я никогда не видел и вряд ли бы узнал, когда бы встретил. Ему было лет 40, а мне, как я себя помню — всего 25. Кожа была отвратительного коричневатого цвета. Борода и волосы на голове явно были пострижены наспех, чтобы просто не мешались, и потому торчали как слипшиеся клочья. КТО ЭТОТ ЧЕЛОВЕК? ЭТО ЯВНО БЫЛ НЕ Я. ЧТО СО МНОЙ ПРОИЗОШЛО ЗА ЭТО ВРЕМЯ? ПОЧЕМУ Я ВЕДУ СЕБЯ И ГОВОРЮ ТАК, БУДТО В МЕНЯ КТО-ТО ВСЕЛИЛСЯ?

— A vot ya snova. Lubuites’? [11]

Она показалась в отражении, как с обложки глянцевого журнала. Яркий контраст с моей рожей. С горькой усмешкой я решил, что, даже не будучи лесбиянкой, любая женщина стала бы ею рядом со мной.

— С этим надо чо-то делать.

— Hatela s etava nachat’, no menya aperedili. [12]

Очередной упрёк в голосе, но уже менее язвительный, видимо, начала постепенно отходить.

— Ну, и какие идеи?

— Budem delat’ plastiku i malazhenie. [13]

— Прям здесь?

— Net. Zdes’ nipaluchica. Vam nada bol’she hadit’. Pademte v kabinet. [14]

— Падёмте! — над этой моей пародией она даже рассмеялась.

— Oy! Zhdite!

— Чо такое?

— Tapki!

Перед койкой лежали два тапка с отсутствующим верхом. Точнее верх был раздвоен и свисал по краям подошвы. Я поставил на них ноги, а Сирена присела и лёгким движением рук свела половинки верха на каждом тапке вместе. Те, разумеется, срослись. Причём так, что обувь стала плотно прилегать к стопе.

Потом она выпрямилась, взяла меня под руку, и мы проскользнули сквозь небольшую щель в стене, которая распустилась перед нами и сошлась сзади. В широком и таком же белом коридоре стояли два телохранителя с застывшей мимикой и какими-то мутноватым белёсыми глазами, в одежде, ничем не отличающейся от одежды медперсонала. Посреди коридора двигался участок пола. Мы с Сиреной встали на него и поехали, а боты несколько угловато, механистически, двинулись пешком за нами. В коридоре были всё те же самые белые стены с редкими вертикальными полосками (типа, дверьми). Практически восемьдесят процентов площади стен занимали светящиеся прямоугольники, транслирующие в 3D-проекции различные сюжеты. Около некоторых останавливались люди и как бы на ходу в процессе бурного обсуждения пальцами двигали изображения, и даже отдельные объекты на них: «Etat „trikster“ tireaet reiting. Uberite ivo na vtaroy plan» «Kuda ya ivo uberu?» «Sho Kuda? Suda uberite! Sho ya vso sam doljen delat?»

Часть людей, а, может, и не людей в коридоре имели такие же искусственные лица и мутные глаза как у охранников.

— Эт чо у них с глазами?

— Eta botiki. U ludey — linzi. Smatri zhdes.’ [15]

Она оттянула пальцем кожу под глазом, и я даже разглядел какие-то микро-микро схемы.

— Eta svyaz’, vihad v set’. Kak «ma-bil’-nik», «in-ter-net» u vas. Ya prahadila inschool. [16]

— Интернет помню. Мобильников не помню [17]. Ошиблась ты, Сирена, на пару десятков лет. Не было у нас никаких мобильников, тока пейджеры. Ну, не важно. Итак, у вас это — связь, а у ботиков что?

— U botikaf — vizori. Ani ne vidyat prosta — toka chrez kameri. [18]

— Ясно… А чё они ещё делают?

— Vso. Ani pamagaut nam. No personalkam suda nizya. Ya svaevo v mabile astavila. [19]

— Ну, долго нам ещё? — слишком уж быстро меня настигла усталость.

— Prishli. Vhadite.

Приложив руку к очередной полоске, Сирена развела в стороны половинки дверей, и мы проникли в очередное помещение, где была всё та же атмосфера света и радости. Посреди него стояли операционная кушетка и врач — женщина чуть старше Сирены и не менее глянцевая.

— Znaites’, doctar Alina Krista. A eta nash drevni pacient. [20] Ha-ha.

— Здрав-ствуй, Сирена. И вам здравствуйте.

— Здрасьте, доктор. Я так понимаю, вы тут людям молодость возвращаете.

— Атчасти так.

Как она мило улыбается, как кинозвезда и говорить явно старается, как я, но с трудом.

— У вас в будущем все так выглядят?

— У нас харошиа медицина, — они с Сиреной переглянулись как-то уж слишком нежно, а я почему-то поморщился, услышав это слово «медицина», отчего-то оно вызвало у меня мерзкие ассоциации.

— То есть, эта ваша внешность — не от природы?

— Не савсем. У нас практически все лиуди при дастижении савершенналетиа абрасчаутсиа к пластическим хирургам. Каждии может чтота паменят в себе. Груд, лицо, биодра и прочее.

— В там числе пол, — добавила Сирена.

И вот они стояли передо мной, излучая сияние, а я думал, что эти дамы такие красивые только благодаря чудесам медицины. С генетической точки зрения наверняка — сущий брак. И тут же почувствовал охлаждение своих эмоций. СТРАННО… И КОГДА ЭТО ИМЕЛО ДЛЯ МЕНЯ ЗНАЧЕНИЕ?

— Садитес. Какои возраст вас интересуит?

— Понимаете, доктор, ещё пару дней назад мне было 25… — Алина улыбнулась ещё милее, а Сирена моя опять хохочет. — По крайней мере, по моим ощущениям времени. Смотреть на себя в зеркало и видеть такое просто невыносимо. Вы могли бы вернуть мне это состояние или хотя бы близкое к нему?

— Ну… с аднои старони для нас нет ничиво нивазможнава…

— А с другой?

— А с другои, — неожиданно раздался мужской голос сзади и я развернулся, чтобы посмотреть… с другоЙ старанЫ эта может акаазатся нецелесобразным.

— Нецелесообразным, с какой точки зрения? И вы кто такой вабще?

— Eta pradiuser Minkh. [21]

Сирена как-то уж очень почтительно его представила, для неё и Горлов был как старший брат и Алина как сестра, а этот, судя по тону — вроде местного начальства, как я понял. Мужчина был молод и похож на карьерного проныру. Он был одет в какой-то витиеватый обтягивающий костюм, который в наше время мог одеть только гей, и был крайне ухоженным, ну, собственно тоже, как гей. Да и седина у него была какая-то голубоватая, прилизанная.

— Добрый день, мой друг, — он жеманно протянул руку, и я пожал её — рукопожатие было вялым.

— Привет, продюсер. Ты, что ли, тут главный?

— В некатараам роде.

— Странно… У нас продюсеры в шоу-бизнесе только были… а у вас видимо…

— У нас таа же ситуация. Но! Есть кое-какие атличия…

И он начал свой неспешный рассказ. В ходе этого монолога в кабинете омоложения я узнал, что информационно-развлекательный бизнес уже около сорока лет доминирует и в экономике, и в «паалитике». В России есть два основных медийно-промышленных холдинга, которым принадлежит пятьдесят процентов верхней палаты парламента и «праактичски» весь Совет Федераций. Один из них — тот, на который он работает, называется Альфа. Альфа выдвигала нынешнего президента на второй срок. Так что ничего удивительного. Телек по-прежнему контролирует умы людей. Даже спустя столетие.

— Не саавсем. Собственно «телек», как вы изволили выраазиться, в том самом виде уже не существует. Информация крайне персонализированная. Индивид паалучает её через своего бота. Но, это вам сейчас сложно паняять. Ваажнее другое.

— Что именно?

— Вы лечитесь не на госденьги, как это ни прискорбно, — все в кабинете печально покивали головами. — Ваши спасители, видимо, знали, что, если зваанить медийщикам, помощь придёт быстрее и она будет гаараздо более существенной. Эта больница принадлежит нам, да и все остальные блага, которые вы будете палучаать в ближайшее время… тоже наше спонсарство… извините, канечнаа…

— И, по всей видимости, мне придётся как-то за это расплачиваться… Ты к этому клонишь, продюсер?

— Нууу… не абязаательна, — и снова все: Сирена вместе с Алиной почти синхронно замотали головами, глядя на меня тёплыми, успокаивающими взглядами. На самам деле вы нам ничего не даалжны. Ваша жизнь сама по себе краайне ценна для нас… а если гваарить проще — мы уже атбили затраты одним тем, что владеем и тааргуем эксклюзивной информацией о вашем бытие. И это, не учитывая того фаакта, что мы ещё ни разу вас не показаали… — он смешно жестикулировал так, что кисти безвольно болтались, как на шарнирах — сильно хотелось оторвать ему эти руки и засунуть в… — Паака адни анонсы и цифры о показателях вашего здааровья… интервью с враачами и т. п.

— И, как я понимаю, это не может длиться вечно.

— Даа. Вы всё верно панимаете, даарогой мой пациент. Чтобы и дальше заботиться о вас, мы даалжны заключить с вами юридически аформленный договор. Ну, согласитесь, вы — уникальный информационный повад. При граамотном прадюсировании вы можете приносить прибыль. А при неграмотном — люди очень быстро удавлетворят своё любопытство и астынут, — казалось, он так искренне мне сопереживает — это передавалось и голосом, и даже головой, слегка свесившейся в сторону. — Пара лет, не больше — и пастепенна каличество паклонниц и желающих выпить на брудершафт будет сакраащаться, на работу вас никто не ваазьмёт — вы абсолютно неадаптированы к нашей системе. В результаате акончите сваю карьеру в каком-нибудь абщежитии для бездомных… Паанимаете? Ну, вы извините меня, канечнаа…

— Да-да. Я знаком с журналистикой.

— Даа? Ну, таак тем более! Канечнаа, этот договор нужен нам, чтобы быть уверенными в своих инвестициях. Но, прежде всего, он нужен ваам. Прежде всего, чтобы получить гараантию абеспеченности на всю оставшуюся жизнь…

— Хорошо. Можете меня не убеждать, что моя жизнь вас волнует больше собственного бизнеса. Верю на слово. С договором мы решим… Причём тут мой внешний вид?

— Ну, как же! Ваш новый облик — это ваш собственный выбор и никто на него не впрааве влиять. С другой стороны, это — часть наших инвестиций и часть стратеегии, которая должна их акупить. Вы саглаасны, мой друг?

— Дааа.

— Паэтому настоятельно рекомендую прислушаться к маему саавету. Вам ни к чему 25-тилетний образ. Это совершенно не саатветствует ажиданиям аудитории. Вот пасмаатрите.

Он нажал на свой браслет, и стена напротив оживилась. На ней появилось изображение пафосной презентации с эффектом глубины, графики всплывали и менялись, поверх них появлялись фигурки людей, дававших интервью, сидя перед мониторами в своих квартирах. Минх комментировал только изредка и давал понять, что по всем опросам самых разных целевых групп мой идеальный возраст должен быть где-то в районе 32-33-х лет.

— Итак, что скаажете? Каково ваше ришение? — я почему-то перевёл взгляд на Алину и она, улыбнувшись, кивнула мне в знак одобрения — надо будет приглядеться к её шее на всякий случай.

— Послать бы тебя куда подальше, но… думаю, есть в этом какая-то логика.

— Вот и хаарашо! И ещё — бороду даваайте аставим… но такую… аккуратненькую… дагварились? Нам нужен Wise Old, а не Peter Pan. [22]

— Да оставляйте, хрен с ней. Её потом и сбрить можно, если не понравится.

— Вам паанравится! — почти пропел он, но видимо уже был не со мной, так как расфокусировался и увлёкся чтением каких-то данных, судя по бормотанию «некст, некст, стоп», а потом и вообще какие-то слов, похожих на ругательства… — ну сё… иа пашёл… всем пака! Деваачки — работаем!

Он скользнул в проём двери, за ним из операционной вышла Сирена, зашли ещё две модельного вида медсёстры, меня раздели, уложили на операционный стол, который выехал из стены, смазали, вкололи очередных нано-роботов и, пока я уходил в сон, послали меня вместе со столом обратно в стену… Сквозь дремоту я слышал, как они обсуждали Минха: «On uje razvelsya?» «Ni znau. A sho? Nravica tibe? Hochesh, kaju imu» «Net, dura. Ni gvari» «Ha-ha, ti sho pugalas? On ni strashniy»… Мне хотелось встрять и объяснить этим обеим дурам, что ради такого пидара, как Минх, им совсем не стоит волноваться. Что настоящий мужчина просто не может так выглядеть, но силы меня покинули, а вскоре я и вовсе уснул…

Я иду по лугу, по мягкой, как ковёр, траве. Меня обдувает нежный ветер. То тут, то там по траве пробегают мелкие грызуны… вокруг много света, тёплого и нежного… он как будто струится отовсюду. Чистейший воздух, наполненный запахом листвы и цветов, вызывает желание дышать полной грудью. Я иду босиком и… будто, без одежды. Я практически не ощущаю никакого веса — ничто на меня не давит, ничто не стесняет моих движений. Мне не хочется суетиться, оглядываться, не хочется смотреть под ноги или задирать голову… я просто иду, как будто точно зная, куда мне нужно.

Луг постепенно переходит в лесистую местность. Деревья не стоят плотно друг к другу — между ними можно легко идти, не сворачивая с пути, не виляя. Они отбрасывают тёмно-зелёные тени на траву и свои корни. Вокруг кружат две маленьких птицы, то ли соловьи, то ли дрозды. Я протягиваю ладонь, они садятся обе, какое-то время сидят, что-то насвистывают, а потом упархивают прочь. Постепенно я осознаю, что мой путь лежит прямо по направлению к самому древнему и большому дубу посреди этой рощи. Кто-то или что-то ведёт меня к нему.

У дуба я, наконец, останавливаюсь. Он реально большой. В три обхвата. Его тёмная шершавая кора с глубокими прожилками приятна на ощупь. У меня такое чувство, что я вернулся домой. Мне легко и спокойно. Я не знаю, почему и когда я покинул это место. Но зато я знаю, что мне никогда не было покоя в моём путешествии, и только сейчас я могу его обрести. Я обнял дерево и немного постоял так в обнимку с ним. Потом я опустился на колени и прилёг отдохнуть у корней. Странное желание, учитывая то, что я совсем не устал. Просто вся эта атмосфера — тень от кроны дуба, безветрие, свернувшаяся у моих ног дикая кошка — всё это намекало на то, что можно прилечь. На всё остальное у меня целая вечность, торопиться некуда.

Впервые, за всё время пребывания в этом мире, ко мне приходит мысль, что я сплю. Или…

Будит меня какой-то внутренний толчок. Сердце стучит чаще, появляется чувство чего-то невообразимо значительного, приближающегося ко мне, от чего нельзя отвернуться и что нельзя никогда предавать. Нечто — настолько властное, что перед ним можно только стоять на коленях. Я вижу, что за дубом находится источник какого-то крайне яркого света, и слегка выглядываю из-за дерева, не вставая с колен. Какое-то время вглядываюсь, прикрыв глаза ладонью, и вдруг слышу громоподобный голос:

— Здравствуй, человек!

Сердце моё замерло, и по телу пронеслась холодная судорога. Ну, разумеется! Можно было сразу догадаться, что это — чужая территория. И было крайне глупо рассчитывать на то, что она создана исключительно для моего комфорта. Первичный страх прошёл, но появилось чувство вины. И от чего так быстро это во мне происходит!? Ещё секунду назад считал себя достойным всего этого счастья, а теперь — тщетно надеюсь, что меня не заметят, и я смогу как-то спрятаться.

— Кто здесь? — какой дурацкий вопрос.

— Здесь — мы, Эукариоты, — медленно говорит, с расстановкой. — Древние Властители Земли.

— Древние? Властители?

Почему я переспрашиваю? Что за идиотская манера выпытывать информацию, переспрашивая, как какое-нибудь эхо?!

— Да, человек. Ты здесь, чтобы встретиться с нами.

— Я об этом не знал…

— Тебе много ещё предстоит узнать.

Говорит загадками, но явно расположен ко мне. Всё это вкупе с окружающим меня миром вызвало однозначные напрашивающиеся ассоциации.

— Я в раю?

— Какая разница? Нам нужно многое обсудить. Если тебе неудобно, мы можем сменить обстановку.

— Немного неудобно, признаюсь, — я осознал себя стоящим на коленях и почувствовал неловкость.

— Странно. Нам казалось (их что, несколько), что это именно то место, где бы ты хотел быть больше всего.

— Ну да, разумеется. До вашего появления я именно так себя и ощущал… но… теперь, признаюсь, это только смущает…

— Хорошо.

Произнеся это совершенно флегматично голос пропал, свет тоже. Появился ветер и тут же задул яростно и с завыванием, начал сдувать деревья, траву, хотя на мне он не смог пошевелить даже ни одним волоском. Вот уже вместо травы появилась каменистая почва, деревья улетели с корнями прочь, в том числе и вековой дуб накренился, обнажив корни, со скрипом оторвался от земли и открыл перед глазами широкое пространство с высокими скалами вдали, вершины которых уходили ввысь далеко за облака. Расчистив местность, ветер прекратился.

Некоторое время я не двигался и смотрел по сторонам — куда ни бросишь взгляд, повсюду были камни, редкие кустарники торчали среди камней. Кажется, мне дали то, что я хотел. Первое время я продолжал по инерции стоять на коленях, а когда устал, то развернулся и сел на землю. Прежде всего, я перестал инфантильно «плыть по течению» этой фэнтезийной сюжетной линии и занялся рефлексией. Мне было непонятно, что со мной происходит. Как я сюда попал? Почему ничего не помню? То, что это не сон, становилось всё очевиднее и очевиднее. Это был какой-то странный мир, полностью во власти тех существ, которые хотели со мной поговорить. В нём явно не работали обычные законы физики. Зазеркалье — пришло на ум. Причём, какое-то готическое.

На меня упала и пробежала по телу чья-то тень. Я поднял голову — это был гриф. Он покружился немного, спланировал и сел неподалёку. Я решил — это знак. Мне нужно убираться отсюда, но… но продолжал упрямо сидеть и смотреть на него. Скоро подлетел ещё один. Они важно прохаживались на почтительном расстоянии, изредка вычищая клювами своё оперенье. Обстановка становилась напряжённой и неуютной…

Ангелы и вирусы

Властители Земли… сидя там, на земле в ИХ МИРЕ, я думал о них и не понимал, как такое вообще могло со мной произойти. Может, я умер, а эта встреча — то, что ожидает всех умерших? На меня нахлынула печаль. Смерть… Кого это могло обрадовать?! Всё же умереть в 25 было особенно жалко. Я посмотрел на грифов. Они посмотрели на меня.

Ну что ж. Значит, закончилась моя жизнь. Если быть честным, то не было в ней ни смысла, ни значительных побед. Достиг ли я чего-то, пока жил? Да нет. Плыл по течению, жил так, будто ещё впереди куча времени и ещё успею что-то сделать.

Было ли во мне что-то яркое и особенное, чтобы про меня можно было сказать: «Вот это тот самый!», «Он — особенный» или: «Он знает, чего хочет, и упорно идёт к своей цели»? Вряд ли. А может: «У него постоянно какие-то идеи» или на худой конец: «Путь он даже последний неудачник, но есть в нём какая-то искра». Тоже нет. Скорее всё это я могу сказать обо всех вокруг, но только не о себе. Да и остальные обо мне такого не скажут. Они все всегда смотрели на меня как на пустой горшок, в который можно сваливать все свои мысли, проекты, мечты и достижения. Такое ощущение, что весь мир поделён на тех, кто ищет, куда бы всё это свалить (или отлить), а также на тех, кто представляет собой различные сосуды для этого содержимого — от изящных китайских ваз до унитазов в общественных туалетах.

Я никогда не торопился высказываться. По большей части я слушал и кивал. Я был журналистом — интервьюером от природы. Особенно хорошо мне удавалось посмеиваться в нужных местах, а также мычать, поддакивать, вскидывать брови — таких как я немного, и мы ценимся. За нами буквально идёт охота. Спрос превышает предложение. Это очень похоже на очередь в туалет в каком-нибудь пивном баре. Все уже нажрались, и им не терпится поскорее вылить своё содержимое наружу. А специальных сосудов для этого содержимого немного — дефицит. И вот на таких, как я, тоже походу дефицит. А что, спрашивается, будут делать два переполненных идеями человека? У них же нет свободного места, чтобы вместить поток сознания другого существа, у них и так всё через край льётся. Они перебивают друг друга, стараются перекричать, спорят, хоть и имели в виду одно и то же. Им не договориться никак. И вот появляюсь я. Преисполненный внутренней пустоты. И они наперебой кидаются ко мне, чтобы эту пустоту заполнить.

Гриф больно клюнул меня в руку, и я вскочил, отдёрнув её. Оказывается — заснул на этих камнях и не заметил. На руке красовалась тёмно-синяя ссадина от укуса. Это мне ещё повезло. Слышал, они умеют мясо вырывать из тел. Второй обходил меня с обратной стороны. Я попробовал лягнуть его ногой, но он вовремя отскочил и неуклюже отлетел в сторону.

Снова мелькнули тени и захлопали крылья, а грифы, мельком оглянувшись, панически вспорхнули и поспешили скрыться. Я тоже обернулся. На меня летели двое прекрасных и воинственных ангелов с заострёнными палками наперевес. Они заслонили солнце и в его лучах пикировали в моём направлении. Величественная картина. Так и умереть не страшно. Второй раз… теперь уже, возможно, окончательно… только и успел подумать я. Но ангелы приземлились с характерным шлепком босых ног о камень и встали вокруг как телохранители, грозно озирая окрестности. Они были эталоном мужественности: накаченные мышцы, квадратные подбородки, плотно сжатые губы и сдвинутые брови. В их лицах читалась решимость сразиться с любой угрозой. Гениталии у ангелов отсутствовали — вид снизу не давал в этом усомниться.

— Вас послали Карионы?

— Эукариоты, — со вздохом уточнил один из них.

— Почему они бросили меня? Они ведь хотели поговорить.

— А ты хотел? — говорил всё время только один, поглядывая на меня сверху вниз, а второй даже не смотрел в мою сторону.

— Что это за мир? И как я сюда попал?

Они оба усмехнулись.

— Глупый человек. Этот мир — твой. Это МЫ сюда «попали».

Отлично, значит это мой мир. Тогда мне нечего опасаться.

— Это твой мир, но воюют в нём совсем другие силы, гораздо могущественнее тебя.

— Кто?

— Скоро узнаешь. Вставай и иди. Эукариоты на вершине. Они ждут тебя. Мы будем неподалёку.

Они взмыли вверх, и пропали за облаками.

Наконец, я решился, встал в полный рост и побрёл к горной гряде. Это было долго и не так приятно, как шагать по траве в лесу. Солнце скрылось за тучи, но всё равно было жарковато. Я вспотел и быстро натёр мозоли на ступнях. Если это загробная жизнь, то я, скорее всего, в чистилище. Ну что за глупые клише!

Продолжая путь, я вспоминал свою жизнь. Стали всплывать в памяти какие-то картины, но всё же небольшими обрывками, лоскутами. Мало приятного, мало занимательного, но то была моя жизнь, какая-никакая…

Я рос в рабочем районе, где родители хамили учителям своих детей, а их дети могли избить по дороге домой ненавистную «училку», которая понаставила им всем колы со злости и раздражения. Пока не наступила перестройка, гопники во дворе играли в «банки» (это похоже на городки, но вместо цели стояла жестяная банка из — под консервов, а кидали в неё арматурой и лыжными палками — они круто на весь двор гремели, когда скользили по асфальту) и завоёвывали авторитет в драках район-на-район. Потом началась эпоха «качалок» и все самые крутые пацаны стали пропадать в подвалах многоэтажек. Когда-то они не прижились в секциях дзюдо и теперь, объедаясь стероидами и покрываясь красной коркой, набирали массу. В конце 80-х вся молодёжь оставалась по вечерам в своём районе и «гуляла». Больше в СССР делать было нечего. Дискотеки были редки и на них, как водится, было слишком много драк. Поэтому все совершали променад по знакомым местам, флиртовали, заводили романы, заправляясь разливным пивом или столовым вином, играли и пели под гитары всю ночь. В мужских компаниях всегда были вожаки, нуждавшиеся в благодарных слушателях. И я эту роль играл, конечно, лучше всех. Я и не прерывал, когда это не имело смысла, и нужное слово вставлял, когда оно подразумевалось. Короче, меня уважали самые разные авторитетные парни — непонятно только за что.

И это всё продолжилось во взрослой жизни — сначала на журналистском факультете, где не нашедшие себя в новой эпохе преподаватели ставили мне одни пятёрки. Ведь я умел их слушать. Затем — в редакции и вообще по работе. У кого я только ни брал интервью — и у депутатов, которые не умели, но хотели много зарабатывать, и у бизнесменов, которые не умели, но хотели вести себя как аристократы, и у левых, и у правых, и у христиан, и у мусульман… Каждый из них говорил мне какую-то свою хрень со значением истины в последней инстанции. И каждый пытался передать мысль о том, что если человечество или, по меньшей мере, Россия не внемлет их посылу, то ждёт людей какая-то кара небесная, война, разруха ну или финансовый кризис на худой конец.

Конечно, я не мог долго носить эти все бредни в себе. Большая часть материала выбрасывалась тут же, если на её основе нельзя было написать хотя бы более-менее оригинальной заметки. Есть у меня такая привычка — не оставлять в себе ничего надолго… ну, чтобы всегда быть пустым. В этом же моё преимущество — к чему терять такое ценное свойство..!

…А вот и скала. Подойдя к ней, я присел передохнуть и посмотрел наверх. Решиться взобраться наверх — казалось сумасшествием. Если они разместились на самой вершине, у них был какой-то замысел. Может, я должен был заслужить эту встречу. Ну что ж. Ведь это мой мир. Что в нём может со мной случиться?! Подъём на Олимп всё же лучше, чем спуск в Ад. Совершенно не хотелось становиться участником ещё одной божественной комедии.

И я начал подъём. Сначала, мне вполне хватало ног, но вскоре угол наклона увеличился, что заставило использовать руки, и я продолжил путь, карабкаясь.

Путь на вершину был долгим. Вокруг кружились орлы, перекрикиваясь друг с другом, цепляя своими клювами меня за одежду, которая на мне как-то оказалась — подтаскивая к очередной удобной площадке. Горные винторогие козлы показывали мне удобные направления для подъёма. Я не уставал, но у меня появилась испарина и отдышка. Я понимал, что всё это нелёгкий труд, но он того стоит. Постепенно я добрался до высоты, где облака накрывали вершину кучерявой белой шапкой, и на камнях осел иней. Какое-то время карабкался в непроглядном тумане и, наконец, увидел её — сияющую неземным светом вершину. Осталось совсем немного, и даже морозный воздух не мог меня остановить.

На вершине был такой ослепительный свет, что я не мог смотреть на него, не прикрыв глаза рукой. Я встал на плато и постарался разглядеть очертания высоких колонн и арок в греческом стиле. Между колоннами отбрасывали тени человеческие силуэты, исполненные величественной грации. Они ждали меня. Где-то из глубины звучали фанфары. Всё придавало торжественность моменту.

— Кто вы?.. — Наконец, решился я. — Неужели, истинные Боги?

— Мы — ре-пли-каторы, — медленно проговаривая слоги, ответил мне всё тот же бас.

— Какие-то смутно знакомые слова!

— Все они взяты из твоей памяти…

Я постарался напрячь память, но в воображении лишь всплыли скучнейшие уроки биологии в школе и образ училки, настолько отвратной, что, казалось, в ней был собран весь генетический брак человечества.

— Характер твоих реакций заставляет нас усомниться в том, что ты тот, с кем стоит обсуждать нашу ПРОБЛЕМУ.

Свет стал понемногу остывать, а фигуры растворяться.

— Эй, стойте! — они меня испугали и вынудили суетиться, не мог же я снова их потерять после стольких усилий. — Я, может, чего-то не понимаю, но вы объясните — мне сообразительности хватит. Я, в общем-то, ничем не хуже любого другого… среднего человека…

— Хорошо, средний человек. Это нам вполне подходит.

— А в чём всё-таки ваша проблема? Разве у Властителей Земли могут быть проблемы?

— У нас всегда были проблемы. С самого начала… голос начал свой рассказ, а я не стал испытывать их терпение и присел на голый камень, силуэты фигур тоже медленно, подобно аристократам присели на их троны.

Мраморные колонны, ступени и портик, залитые светом, всё это постепенно исчезло… в том числе и я сам — мои глаза как бы парили одни в пустом сером пространстве.

— Ещё задолго до нас на Земле жили Прокариоты…

Пока он говорил, перед моими глазами проплывали пейзажи молодой планеты Земля, тот тут, то там вспыхивали, извергая лаву вулканы, небо испещряли молнии, гремели гром и взрывы; везде, где была вода — она бурлила как кипяток; небо было красным и жестоким. На Землю падал метеоритный дождь, камни вгрызались в почву, разбрасывая осколки на километры вокруг себя. А я узнавал о древней и беспощадной войне многоклеточных Эукариотов с одноклеточными Прокариотами.

— Схватка с переменным успехом велась почти миллиард лет — это были дикие времена…

С ускорением перед моими глазами пронеслись годы и века, менялся ландшафт, появлялись и пропадали ледники, наступала засуха, континенты двигались навстречу друг другу, а внутри океана разрастались водоросли, превращая его в зелёное месиво. Атмосфера наполнялась кислородом, в воде зарождалась многоклеточная жизнь и постепенно заполняла собой всё вокруг.

— В затяжной войне мы практически победили, но не полностью. Очевидно, что мы явно потеснили их, а некоторых и вовсе приручили. Но, война не окончена. Оставшиеся Прокариоты всё ещё нападают на нас и на вас в том числе…

— И на нас? — я снова осознал себя, сидящем на горном плато перед Богами.

— И на вас. Вы — одни из многих бесчисленных хранилищ и распространителей Цистронов — наших тел.

— Значит… вы живёте в нас???

— Да, человек! А если быть точнее, то вы — наши создания. И потому вы беспокоите нас больше всего, когда становитесь полем этой битвы.

Это всё как-то с трудом умещалось в моей голове. Я пытался соотносить всё, что слышал, хоть с какими-то известными мне явлениями… Я слышал о таких религиозных представлениях как, типа, «бог в нас самих»… что-то в этом роде, но не считал себя большим специалистом.

— Это что-то вроде борьбы добра со злом? Прокариоты — это что-то вроде демонов. Я правильно понимаю? Которые пытаются соблазнить и погубить наши души…

— Ммм… — Боги задумались. — Что-то в этом роде… да, но, прежде всего, они постоянно атакуют ваши ТЕЛА.

— Так вот оно в чём дело! Но, может, вы не в курсе, сейчас мы вполне успешно боремся с различными вирусами. Современные достижения медицины, знаете ли…

— Да. Это так. Вы многого добились, кому как не нам знать об этом… Ведь всеми своими достижениями вы обязаны нашим особенностям и усилиям, — в его голосе даже появилась какая-то затаённая обида за не признанность этой роли.

Теперь я снова видел картины, навязанные Эукариотами — перед глазами распростёрлась африканская саванна, по ней брели небольшие стайки австралопитеков, жалкие, пугливые, голодные.

— Люди смогли использовать все полезные мутации — от прямо хождения и безволосости до особого энергического снабжения мозга, способствующего появлению сознания.

Время снова ускорилось — хомо-сапиенсы овладевали орудиями, борзели, нападали на хищных животных, от которых прежде прятались, объединялись в коммуны, племена, войска, появлялись города, государства…

— Люди — наше лучшее творение!

Было приятно, конечно, слышать такое, хоть и чувствовалась в их словах какая-то вторичная роль человека или даже ещё хуже — абсолютно пассивная, зависимая… в общем — никакая.

— Мы заложили в вас страх смерти и жажду жизни, тягу к познанию и изобретению, постоянно совершенствующийся разум, точность мышечных движений и способность к кооперации. Вероломные Прокариоты мутируют, адаптируются к вашим защитным механизмам и нападают даже на всю вашу систему иммунитета… но вы тоже не промах, в вас заложена брезгливость ко всему, что связано с болезнями и смертью, а также способность подстраивать нормы и мораль общества под степень его страданий…

Новая картинка перед глазами — чума в Римской Империи, голодающие, изуродованные болезнью римляне; восстания рабов; ранние христиане ухаживают за больными, миллионы трупов… далее чума в Европе Средних веков. Образы католических священников, объединяющих народ своими проповедями.

— Человек — совершенен. Он может даже выдумать религию или разработать законы жизни, которые помогут ему пережить чуму или СПИД и, вдобавок, наплодить миллиарды детей, давая, в том числе и НАМ всё больше и больше пространства.

Так вот в чём их истинная цель.

— Ну… тогда вы должны быть довольны!

— Нет. Мы не довольны. Мы не можем быть довольными тем, что ваш вид делает с собой и с нами в конечном итоге.

— Ну, что ж. Вы сами заварили эту кашу… — что-то я разошёлся и уже азартно участвовал в полемике с ними.

— Да. Сами. Мы осознаём, что рано радовались своей победе. То, что дало вашему виду такие явные преимущества, в то же самое время приведёт и к его упадку… Возможно, ты будешь удивлён, когда мы скажем, какая самая главная проблема человечества, которая одновременно и самая большая его гордость…

Я пожал плечами… я уже ничему не удивлялся, а просто ждал, когда же он разъяснит, к чему клонит.

Но Эукариоты замолчали. Через минуту пропало всё видение разом… и я оказался в абсолютной темноте. Как будто кто-то просто взял и выключил нашу беседу, выдернул шнур из розетки. И тут я ощутил, что падаю куда-то вниз, несусь с огромной скоростью в преисподнюю — глядя туда, в глубине этой пропасти можно было не сомневаться. Ещё немного и я попаду в ад. Там было горячо и зловонно. Виднелась расплавленная магма. Я испугался не на шутку. Мне показалось, что боги забыли меня, отвергли, и теперь я буду навечно отдан на растерзание демонам. Наверное, так себя чувствует любой падший ангел…

…сознание постепенно возвращалось… сердце бешено колотилось… в полумраке надо мной склонилось какое-то странное лицо в светящейся полупрозрачной пластиковой маске…

— Позовите Минха! Срочно!

— К чему такая спешка? — несмотря на маску, голос звучал довольно ясно и доброжелательно.

— Позовите его или кого угодно из этой теле конторы.

— Так в чём же дело?

— Я — вспомнил! Я вспомнил всё, что со мной было… ну, или почти всё…

— Тогда я особенно просил бы вас не упорствовать, — и снова эта странная попытка подражать дореволюционному или, по меньшей мере, довоенному стилю в речи.

— Отчего же, сударь мой? Извольте объясниться! И кто, вы, собственно такой, хочется вас спросить? — меня вся эта лингвистическая эклектика уже стала раздражать, а когда я раздражаюсь, то постоянно скатываюсь в жанр пародии.

— Дело в том, что вы не отдаёте себе отчёт, насколько у вас не равны шансы его переиграть или, по меньшей мере, сыграть с ним на равных. Вы практически ничего не знаете о бизнесе, на котором он собаку съел. А в его интересах скрыть от вас и ваши права, и то, насколько вы реально стоите сейчас на рынке. Скрыть до того момента, пока не будет подписан контракт.

— Я вас прерву. Вы — представитель конкурирующей медиа-компании? Какая-нибудь «Бэтта»?

— Нет. Скорее так — я действую в интересах других медийщиков, но не являюсь их представителем. Хоть это сейчас и не важно… Я не прошу вас заключать контракт с кем-то другим. Я прошу вас не подписывать его вообще до тех пор, пока вы не получите независимую юридическую консультацию. А уже потом вы можете — либо диктовать свои условия Минху, либо рассматривать конкурирующие предложения — это уже ваше дело. Главное — не торопитесь. В том числе — не торопитесь выдавать информацию. Она у нас ооочень высоко ценится.

— Хорошо. А как же их расходы на моё содержание, лечение…? Потом, они вот омоложение мне сделали. За это я как расплачусь?

— Запомните! В наше время ни одна медицинская операция, да и вообще никакие материальные блага не могут сравниться по стоимости с лишним пунктом рейтинга в прайм-тайм.

— Постараюсь запомнить.

— У вас сумма какая-то в банке была… в той жизни?

— Ну да. В Сбербанке была… но небольшая.

— Сбербанк это плохо… китайские банки гораздо надёжнее… — вот никогда бы не подумал. — А что с собственностью? Недвижимость?

— Квартиры не было. Земля в Подмосковье и домик… 10 соток всего.

— Забудьте о Подмосковье. Эта земля теперь московская и стоит сейчас несколько миллионов юаней. Что весьма прилично!

— Так что в итоге? Можно поторговаться с Альфой?

— Разумеется! Но… желательно найти хорошего адвоката.

— И что? Думаете, прокатит? Минх сам сказал — у них половина парламента. У них и адвокаты, наверное, свои, и милиция тоже.

— Полиция, сударь, полиция… Полиция у них тоже… частично. Но!

Не забудьте, что я сказал — пункты рейтинга важнее и ценнее всего остального! Вы для них просто находка, и они будут бороться за любую возможность делать на вас шоу. Вы уже стали знаменитым и даже не подозреваете насколько. Так что не бойтесь — вас не убьют, как вы, наверное, подумали…

Я даже не думал об этом… но после его слов задумался…

— Извините, у меня срочный вызов…

Его прозрачная маска засветилась каким-то изображением, на которое он смотрел изнутри, а я снаружи; в инвертированном виде там был какой-то человек и он что-то нервно сообщал моему собеседнику. Наконец он отключил картинку и посмотрел на меня.

— Мне надо бежать. Меня могут обнаружить — прощайте, милостивый государь! Так у вас, кажется, принято обращаться!

— Скоро я уже и сам буду верить, что так. Удачи.

Перед исчезновением он сунул мне в ладонь какой-то маленький пластичный предмет в форме диска: «Это поможет против ботов-секьюрити — создаёт помехи в их визорах. Просто сожмите, когда будете проходить мимо».

И он скрылся. Какое-то время я лежал в темноте и думал. Меня переполняли тысячи мыслей и эмоций. Прежде всего — я вспомнил, что со мной было во время моего столетнего сна. И это воспоминание просто распирало меня всего изнутри — настолько оно было ошеломляющим…

Послание истинных богов

Моё падение в бездну было недолгим… уже знакомые мне стремительные, сияющие крылатые и антропоморфные существа со свистом поравнялись со мной. Они подхватили меня за подмышки и потащили наверх.

Когда мы вырвались из жерла старого вулкана на воздух, я испытал искреннюю благодарность ко всем великим и могучим богам, которые отдали своим крылатым солдатам приказ спасти меня. Мы отлетели подальше от горы, стоящей посреди огромной пустыни, и мягко опустились на песок. Сердце от пережитого всё ещё бешено колотилось. Я прилёг и постарался успокоиться. По песку бегали жуки-скарабеи, муравьи и даже ползал неподалёку один скорпион. Отдышавшись, я какое-то время умилялся, глядя на них, и думал, что нет большей радости на Земле, чем испытывать такое состояние. Мимо пробежала ящерка, витиевато подползла змея и посмотрела на меня своими маленькими гипнотизирующими глазками.

— Привет, — сказала она.

Один из ангелов среагировал в долю секунды, насадив её на своё копьё.

Какое-то время я продолжал лежать, находясь в лёгком шоке и не смея ни о чём спрашивать своих спасителей. Затем, немного придя в себя, я перевернулся на спину и посмотрел на ангелов. Они стояли, как и в прошлый раз — настоящие стражи-телохранители, с копьями за спиной, осматриваясь вокруг, прикрыв глаза от солнца, в поисках признаков малейшей опасности.

— Что произошло? Почему прервался наш разговор?

— Лежи-не-дёргайся, человек. Рот закрой — вирус подхватишь, — ответил один из ангелов, не отвлекаясь от сканирования местности.

— Я всё никак не могу понять. Речь идёт о моём теле или о моём… сознании.

— Суть вещи неразрывные.

— Мы защищаем и то, и другое…

Второй ангел заговорил со мной впервые, он имел хрипловатый, даже чуть осипший голос, и он был более словоохотлив.

— … Именно сейчас идёт жесточайшая битва за твоё спящее тело.

ТАК Я СПЛЮ!!!!! Я НЕ УМЕР!!!

— И в то же самое время — мы защищаем твоё сознание от проникновения ментальных вирусов. Всё это одна сплошная линия фронта… А в последнее время вы, люди, сдаёте свои позиции.

— Но ведь размножаемся мы хорошо. Эукариоты говорили…

— Эукариоты мудры. В мелочах настоящего они видят очертания будущей беды.

— Так почему же они не могут ничего сделать?!

— Они тебе сами всё лучше объяснят, — снова осчастливил меня своим вниманием первый ангел.

— Что такое? — я уже напрямую обратился ко второму. — Ну, объясните же, наконец!

В пустыне было суховато, и ветер заносил в глаза песчинки, хотелось пить и вообще покинуть это место. Я непроизвольно сплюнул песчинки, попавшие рот.

— У вас резко снизилась генетическая сила. Полезные, способные противостоять вирусам мутации не распространяются в генофонде.

— Но, почему?

— Потому, что вы потакаете своим страхам, удовольствиям, подавляете инстинкты… — второй ангел был преисполнен презрения.

— Потому что вы лечите и продлеваете все самые жалкие жизни…

— И что? Что-то я не понимаю — в этом наша вина что ли? А мне казалось, что лечить больных, помогать слабым — это и есть то, что отличает нас, людей, от животных.

— Глупые, несчастные наркоманы — вот что отличает вас от животных!

— Хватит лечиться, люди! Через слабых и больных в ваше общество будут всегда проникать самые вредные вирусы. Слабое тело — переносчик чумы и холеры, а слабое сознание — идей, ведущих к вырождению человечества. Совместно с развитием технологий это всё может стать началом конца.

— Технологии и медицина… так вот что имели в виду Боги… наша самая большая гордость…

— И самая главная проблема…

Такое ощущение, что с человеком тысячелетиями играли в какие-то игры, изображали заботливых и строгих богов, а потом сняли с себя маски и показали усталые лица. И ещё произнесли пару фраз, мол, театр продают за долги… спектакля больше не будет, расходитесь по домам. Я смотрел на этих ангелов, и они напоминали мне рыцарей круглого стола, уставших от крестовых походов, не мывшихся неделями, не спавших сутками… разочаровавшихся во всём… но по привычке всё ещё выполняющих свой долг.

— Расскажите мне про эти… ну, ментальные вирусы. Я о них ничего не знаю.

Ангелы рассмеялись, переглядываясь друг с другом.

— Что смешного? Я и, правда, ничего не знаю об этом.

— Ты весь состоишь из них.

— Посмотри на нас — что ты видишь?

Я посмотрел: «Эммм… Ангелов… с крыльями и копьями…»

Они снова расхохотались.

— Вот, человек, — отвечал второй, хриплый ангел. — Ты же спрашивал, что такое — вирусы? [23]

— И почему они выбрали его? Он нечистый… его мозг полон этой шелухи.

— Эукариотам лучше знать. Они заказали это Самадхи. Им нужна была вторая раса.

— А потом третья…

— Эй, ангелы… — захотелось их немного отвлечь от этой перепалки.

— Мы не ангелы. Мы — Интерфероны [24], охранники. А Эукариоты — не Истинные Боги, как ты их назвал. Они — ваши гены. Мы с вашими человеческими мифами не имеем ничего общего.

— Но ведь играете в них!

— А как ещё было привлечь к себе внимание «среднего» человека?

— Ваши мифы не так безобидны, как кажутся на первый взгляд. Они тоже мутируют, — второй ангел по традиции выдавал информацию более серьёзную. — И постепенно, незаметно от нас их влияние на человечество стало так велико, что даже самые лучшие генетические программы не могут ничего с этим поделать…

Я сидел на песке, ошарашенный, и думал… загребал песок рукой и сыпал его сквозь пальцы… появлялись вопросы один за другим, и я не знал, стоит ли их задавать. Не хотелось никого здесь разочаровывать, не хотелось казаться бесполезным и никчёмным. Я хотел им помочь, этим древним борцам с вирусами. Своей сермяжной правдой они меня как-то даже покорили.

И вот почему-то ярко всплыл один образ из этой череды воспоминаний — передо мной лицо главреда, женщины зрелой, серьёзной, матери двоих детей. Мы с ней пару раз переспали, но… на деловой стороне наших отношений это не сказалось. В формальной обстановке она вела себя как строгая и занудная училка. И вот она сидит в своём кресле в офисе редакции и, стряхивая пепел на ковролин, дочитывает очередную статью за моей подписью на тему: «Верят и воруют!» — такие заголовки в нашей газетёнке были всегда особо популярны. Я сижу напротив и в сто первый раз изучаю висящие на стенах грамоты и портреты всяких там Хемингуэев, Бродских… вдыхаю едкий дым её сигарет.

Откладывая в сторону прочитанную статью, она спрашивает своим хрипловатым голосом как-то неожиданно: «Ты, наверное, самый безнадёжный циник. Ты что, вообще ни во что не веришь?»

— А во что я должен верить, извините?

— Да хоть во что-то. Каждый человек верит в какую-то религию, эзотерику, не знаю… просто в духов…

— … в ариев, атлантов, в джедаев, инопланетян… — мне было скучно слушать это всё в которой раз, и я играл с неизвестно как попавшей мне в руки скрепкой.

— Всё ясно с тобой… ты думаешь, что всё это изобилие версий лишает ценности каждую из них, но ты — ошибаешься. Всё это лишь испытание для истинной веры… — она подняла вверх два пальца, с зажатой между ними сигаретой. — Когда ты обретёшь её, ты это поймёшь — тебя уже ничто не сможет сбить с пути.

— Так, по-твоему, я приду к какой-то конкретной религии? Уж, не к твоей ли? — намёк на семитские корни главреда.

— Да нет, — она выдохнула дым, пожав плечами. — Думаю, ты обретёшь что-то своё… а что именно — не знаю, но я просто уверена, что обретёшь, — главред убеждённо ткнула в моё лицо всё теми же «говорящими» пальцами с сигаретой.

— Так в чём же смысл? Если у каждого есть какая-то своя истинная религия, то к чему они вообще нужны — ведь это означает, что ни в одной из них нет истины.

— Часть истины есть в каждой. Кто знает… быть может, за всеми религиями стоит какая-то одна невероятно сложная идея, которую без метафор не объяснить. И каждая из них — лишь способ передать это истинное знание каждому конкретному человеку. Это как ключ, который подходит лишь к определённому замку.

— То есть я — замок без ключа, но к которому просто надо подобрать отмычку?

— Что-то вроде того.

— Весьма поэтично! — люди редко замечают, когда я откровенно издеваюсь над ними, не меняя своей интонации и сохраняя серьёзное выражение лица.

Удивительно теперь после всей той полной цинизма и разочарования жизни осознавать то, что именно я, а не кто-то другой, буквально имел опыт общения с самыми настоящими Богами. И ещё то, что этот опыт был настолько реальным, что мои реакции на этих Богов и их слова были изначально полны почтения. Я как будто всегда знал, что они есть, какие никакие, но они есть — наши Боги. И моментально узнав их, я стал вести себя как любой порядочный мистик, любой, готовый поклоняться и внимать гласу высших существ. В мгновение ока атеист, преисполненный безверия, поверил… поверил, даже не требуя доказательств. Странно всё это… и удивительно.

Из-за бархана появились стройные, слегка вытянутые фигуры. Я встал и увидел целое море таких фигур, бредущих по пустыне. По мере их приближения я разглядел, что часть из них выглядели как ангелы, а часть — как египетские боги. Они были высотою метра три, а вместо человеческих голов у них были головы животных — птиц, собак и прочих. Метров за десять все встали, и только пятеро продолжали приближаться, что заставило моих ангелов преклонить колени и нагнуть головы.

Говорил, а точнее открывал и закрывал свой клюв самый главный Бог египтян — Гор.

— А вот и снова мы. Прошу прощения за этот сбой.

— Да ничего страшного…

Они присели на песок, а за ними также присела и вся их многотысячная армия. У всех богов была смуглая кожа. Они носили расшитые золотом кожаные юбки-передники, часть из них треугольной формы. Торсы были обнажены, и по этому я определил среди них одну женщину с головой гепарда.

Гор долго отвечал на мои вопросы. Мало-помалу я освоился, и даже солнце не так слепило глаза, хоть и не думало клониться к закату. В один момент мне показалось, что они уж слишком сильно давят на меня. А это мне всегда не нравилось. Я был уже практически их сторонником, но они всё продолжали нудеть, изображать наставников, правителей и т. п.

— Так, может, это только для вас проблема? Может, всё дело в том, что мы вышли из-под вашего контроля благодаря своей технике и культуре, и вас это пугает?

— Это смешно, — Гор не смеялся, учитывая наличие клюва, скорее, он просто копировал привычный для меня речевой оборот.

— Пойми, чем сильнее и успешнее вы, тем лучше нам. Но вы слишком увлеклись, устраняя сами условия отбора, который благоприятствовал всему самому лучшему. Ваша культура в настоящий момент готова принизить любое природное превосходство и возвысить что угодно, даже самое хилое, беспомощное и извращённое. В конечном итоге это может привести к вырождению вида.

— С этим я бы согласился… Но, согласитесь и вы, смешно на самом деле другое — то, что некие древние Властители Земли не могут взять и внести заранее САМЫЕ НУЖНЫЕ изменения в гены всех рождающихся на Земле младенцев!

— Не можем. Мы НЕ ЗНАЕМ, какие изменения нужны. Самые древние из нас выжили не потому что предвидели, а потому что просто ОКАЗАЛИСЬ самыми успешными мутациями. Пойми — вирусы тоже мутируют. По нашим сведениям, Прокариоты готовят сильный удар по вам. У них уже всё готово, а у нас… Всё слишком быстро стало меняться… а мы не успеваем… просто не успеваем…

Гор печально покачал головой, оглянулся на своих друзей, чьи лица были не менее печальны, и встал в полный рост.

— Довольно разговоров на первый раз! Тебе сложно понять нас, пока ты рассуждаешь как человек. Придётся тебе увидеть всё своими глазами и прочувствовать на своём опыте.

— Эй… я, если честно, не могу тут надолго задерживаться… дела, знаете ли. Скоро меня разбудят…

Вслед за Гором поднялся и Анубис — у мужика была пёсья голова. Он произнёс утробным голосом:

— Ты УЖЕ опоздал, ты безнадёжно опоздал, куда бы ни торопился, лишь услышав первые звуки нашего голоса. Время в том месте, где мы находимся, течёт крайне медленно. Твои предшественники многое рассказали нам о вас, людях, но возродиться не смогли. Если тебе это удастся, то ты передашь человечеству наше послание.

Все остальные боги тоже повставали со своих мест.

— Возродиться… Значит, я всё же… умер… — я снова начал осознавать весь ужас своего положения — моё тело возможно уже захоронено, а я тут веду беседы со всеми богами человеческой истории в каком-то замедленном пространственно-временном континууме.

— Нам очень жаль. Но к концу нашего разговора — вполне возможно, что люди, с которыми у тебя когда-то были дела, уже и не вспомнят о твоём существовании. Теперь у тебя нет никаких дел, никаких друзей и врагов.

— Но… может ещё не поздно? Монахи обещали разбудить меня через неделю…

— Поздно… монахи не собирались тебя будить. Прошли годы, а не недели… А чтобы понять нас тебе придётся потратить ещё немного времени…

— Годы..! А немного — это сколько? Пару-тройку сотен лет?

— Возможно.

— А что потом? Кто меня оживит?

Мне ответил Гор:

— О твоём теле сейчас заботятся. Люди будут передавать его друг другу, от поколения к поколению. Возможно, у них получится сохранить тебя, кто знает. Но этот риск стоит того. Твоя жизнь не значит ничего по сравнению с ценностью жизни вообще…

— Но это не вам решать!!!

— Нам. С этого момента, ты — один из нас. И ты сможешь почувствовать, что значит быть властелином жизни, слепым и бессильным! — все боги, кроме Гора с его клювом горько усмехнулись.

— Я не просил вас о такой сомнительной чести! Верните меня!

— Добро пожаловать! — казалось, он меня уже не слушал. — Надеюсь, скоро ты поймёшь и примешь все наши ценности и мотивы. А потом сможешь передать это людям… если выживешь.

Фигуры Богов повернулись ко мне спинами, и пошли к остальным, которые в этом время тоже поднялись. Их порядки расступились, пропустив пятёрку лидеров. А когда те прошли, вся толпа Эукариотов развернулась и тоже направилась прочь. Я вбежал на дюну и смотрел, как эта армия удалялась, не зная, как мне их остановить и упросить отпустить меня. Мои ангелы пронеслись у меня над головой, догоняя своих собратьев. Прошло какое-то время, и вскоре я остался совсем один. И это было только начало.

Противостояние

Вспомнив свой разговор с Эукариотами и всю свою последующую жизнь среди них, мне хотелось как можно быстрее поделиться этими воспоминаниями и предупредить человечество о том, куда оно движется. Хотелось всё выплеснуть из себя, закричать на весь мир… но вся эта реальность с какими-то конкурирующими медийщиками, захватившими власть, женоподобными продюсерами, контрактами, шпионами, разговаривающими языком Достоевского, но скорее в каком-то кафкианском романе…

…Вполне реально замаячила впереди перспектива стать этаким экспонатом, которого будут показывать публике для её увеселения. Кому я буду это всё говорить!? И даже если мне дадут слово, кто его услышит и как воспримет?!

Постепенно в комнате становилось всё светлее и светлее, создавалось ощущение восхода солнца, приятного летнего утра — даже птицы защебетали где-то приглушённо. Ещё через некоторое время в палату зашла Сирена, с другим цветом волос — в этот раз пепельным, но в той же одежде и с тем же запахом — она, конечно, очень сексуальна. Жаль, что лесбиянка.

— Kak chustvie? [25]

— Отличное чувствие, — я даже улыбнулся ей, пряча диск под подушку.

— Wou! Pryam krasavec iz retro-filmav. [26]

Она тоже улыбалась во весь рот.

— Да ты что! Меня уже закончили омолаживать?

— Yes! Glyante. [27]

Я с трудом встал с постели и, хромая, подошёл к зеркалу. И почему они ничего не делают с моими ногами? На меня смотрел чувак явно из голливудских фильмов. Какой-то прям Шон Коннери с аккуратной седоватой бородкой.

— Я тебе нравлюсь, Сирена?

— Vi snova? Ya je gavarila. [28]

— Помню-помню. Но, может, тебе просто не попадался нормальный мужик до сих пор? — Я вспомнил этого Минха и попробовал посмотреть на неё максимально брутально.

— Eta ge-ne-ti-ka!

Очередной урок из школьной программы вспомнила.

— Что значит — ге-не-ти-ка? Мама — тоже лесбиянка?! — Я спросил с иронией, но даже не был готов к ответу.

— Obi mami. U menya ne bilo papi — minya rajali i vaspityvali MAMI! [29]

На какое-то время у меня пропал дар речи. С одной стороны, я не понимал, как это возможно, с другой стороны, догадывался, что медицина явно за 100 лет продвинулась, но… Было ещё кое-что…

Я с ужасом стал понимать, насколько положение ухудшилось с тех пор, как я заснул в окружении своих монахов, чтобы победить смерть… Эукариоты были правы — человечество сошло с ума. Оно реально отменило все существовавшие миллионы лет условия естественного отбора. И продолжает отменять — будто остановиться не может. Будто наш мозг подхватил какой-то вирус, чья задача повернуть движение эволюции вспять…

— Сирена, а вы со своей девушкой… или кто она тебе, парень? Ну не важно. Вы тоже собираетесь завести детей?

— Kanechna.

— И как это будет происходить… ммм… технически?

— Medicina v nashi dni mojet vse! [30]

Снова то же отвращение на слово «медицина», но теперь я уже понимал причину.

— И много вас таких? Генетических?

— Pachti 20 procentov, esli schitat’ escho gomov. [31] С гордостью какой-то говорит даже.

— Многовато… Послушай, Сирена, ну а вдруг так случится — ну, комета упадёт какая-нибудь… взорвётся… ну, там, ядерная зима и так далее…

— И чта?

— Ну, как, чта? Человечество погрузится в хаос. Цивилизация закончится. Все мы, выжившие, станем бродить в поисках консервов, отбиваться от мутантов и так далее…

— Иии?

— Иии меня интересует только одно — как, вы, двадцать процентов, будете размножаться без «ми-ди-цины»?

У неё вдруг неожиданно расширились глаза, она несколько раз нервно помахала своими огромными ресницами и вдруг — заплакала… Развернулась и стала всхлипывать, прикрыв глаза руками… Интересно, подумал я, а у них во время плача линзы без помех работают?

Вот и довёл бедную девушку. Она даже после моего нападения так не переживала. Подошёл к ней сзади, приобнял за плечи и стал утешать, слегка поглаживая… потом подвёл к своей койке и положил лицом вниз. Её кротость, ранимость нежной души возбудили меня ещё больше, чем прежняя первобытная женственность.

Второй наш с нею раз был уже не таким суетливым и яростным. Кажется, я даже смог доставить и ей немного удовольствия. Когда она вставала и уходила прочищать своё влагалище, не было никаких упрёков, никаких презрительных взглядов. Уходя, она даже спросила, не проголодался ли я. Конечно проголодался!

Сирена нажала на браслет, и в стене образовался столик с подносом, на котором лежала самая обыкновенная деревенская еда, но только всё самое свежее и без малейших изъянов. Идеальный помидор, огурец, идеальное яйцо, идеальный творог и стакан идеального молока.

— У меня с лактозой проблемы. Непереносимость.

— Uje net neperenasimasti. [32]

Мне кажется или она действительно улыбается как-то иначе, теплее?

Когда я заканчивал завтрак, зашли Горлов и Алина. Они были такими потрясающими, то есть выглядели как идеальная пара двух лучших особей человечества. Я тут же подумал, что у них — отношения.

— Ну-с, милостив… ой, простите, забываюсь… Давайте посмотрим на вас. Вы-то уже себя видели?

— Видел.

— И как вам?

— Ничё так. А вам? — И посмотрел на Алину.

— Ви — маи сами лубими проджект. Ета била слажнее, чем абична — ваш возраст и то, чта с вами есчо никто не работал.

Во что превратился наш язык, если уже наши врачи говорят как экспаты.

Горлов и Алина достаточно долго осматривали меня, просвечивая разными лучами, трогали себя за всё, что только можно: кольца, браслеты, кулоны и серьги. Они расфокусировывались и снова «возвращались» в реальность. Я вертелся у них перед глазами сперва в пижаме, потом и без неё, а они говорили на каком-то совершенно непонятном, птичьем языке. Под конец осмотра зашёл Минх с папкой в руках, поздоровался и попросил у них отчёта. Опять просвечивание, потом какие-то графики на стенах… я старался что-то понять хотя бы по его мимике. Но он, кажется, не был ни удивлён, ни раздосадован. Вроде всё шло так, как он запланировал. Поэтому и я успокоился. Потом доктора ушли, и мы остались с ним наедине.

— Ну, каак вы?

— Вашими молитвами.

— Вижу, Вы тут асвоились, дараагуша.

Убил бы этого педика, как он бесит!

— Доктаара гаварят как минимум о двух эякуляциях с мамента праабуждения, извините канечна. Нравится Сиреночкаа?

Я почему-то покраснел — скорее от неожиданности, когда нечто интимное вдруг стало публичным и у тебя так просто и в лоб спрашивают об этом.

— А тебе, как будто нет!

Вот щас — то мы и узнаем истину.

— Мне лична нравятся… эммм… другие, скаажем, особи. На Сирену я смотрю скорее каак профессионал: наасколько харашо ана смотрится в каадре, телегеничность, дикция. Да и паатом — она настоящая в этих своих спаантанных эмоциях.

— Угу? А какие такие другие особи? Мужики что ли?

Я пригляделся в область шеи и заметил татушку ровно в том же месте, что и у Сирены, только в круг там был вписан простой треугольник.

— Паачти. Но это не саавсем тема нашего с вами разговора.

Что-то мы вдруг сразу такие деловые стали, засмущались…

— Враачи гаварят, что вы вполне здааровы, а я вижу, что и внешне вы теперь — настоящий телегерой. Пришло время показать вас нашей уваажаемой публике. Паверьте, аана уже заждалась.

— А ничё, что я хромаю немного?

— Это ни сложнаа исправить. Немного физиотерапии — тренажёрный зал, саатветствующее питание… Но… извините, великаадушно, толька после первого интервью.

— Почему?

— Должен же быть у вас хоть каакой-то дефект. 126 лет — эта серьёзна. И зритель нам просто не паверит, если выйдет такой бодренький паацан. Ну, саглааситесь…

— Вы и это просчитали? Деловые!

— Мелочей в нашем бизнесе не бывает, дараагой вы мой.

Сегодня он не был многословным, чувствовалось, что передо мной деловой человек, каждая минута которого стоит больше, чем моя жизнь.

— Гаатовы прочесть договор?

— Готов-то готов, но только не уверен, что пойму там что-то.

— Не уверены? Я саагласен — там много всиво такова, что даже я не панимаю… термины, ссылки на зааконы… но! К дагаавору имеется прилажение с камментариями на паанятном вам языке. Это приложение вы и паадписываете. Мы всё-всё учли. Даавайте я научу вас пользоваться этой штукенцей.

Он открыл папку и передал мне её в руки.

В папке не было никаких бумаг — но через секунду над поверхностью появилась проекция с невероятной чёткостью. Передо мной была стопка листов бумаги, которую Минх стал листать, двигая пальцем в воздухе. Также в воздухе висело некое меню с кнопочками.

— Ну, вот как-то так примерна. Не хаател бы вас торопить, любезнейший, но у нас асталось не так много времеени. Если вазникнут какие-то вопросы, нажмёте вот на эту кнопку… паявится всплывающее меню — выберете вот этаат пунктик, и прямо перед ваами ваазникнет экранчик связи с наашим юристом. Его зовут Иван Иванович. А вот и он, наш уважаемый юрист. Прива, Иваныч!

Почти весь экран заполнило собой лицо абсолютно лысого человека в очках роговой оправы — явно для понта, ведь, наверняка, они все эти банальные проблемы со зрением решили. А это имя «Иван Иваныч» — ну прям такая явная попытка вызвать у меня доверие.

— Не прива, а добрый день, уважаемые дамы и господа. Я вчера весь день изучал различные речевые обороты двадцатого века, в том числе и по фильмам детективного жанра… с адвокатами, разумеется, с их выступлениями в суде.

Смеётся… ещё один клоун.

— Здрасьте.

— Окей, Док, да связи. Если что, вы наашему пациенту всё-всё расскаажете, ни чего не таите. Лёгким нажатием на виртуальную кнопочку, он его вырубил.

— Ну-с, теперь наам всё панятно? Ваапросы есть?

— А в сеть можно выйти?

У него появилось крайне озабоченное выражение лица.

— Вам в сеть низя. У наас любой законный выхад строга-строга персонализироваан и прааходит под контролем медийной каампании и службы госбезопасности. Жизнь в этом плане сильна изменилась за сто лет.

Затем его лицо прояснилось, как будто солнышко вышло из-за туч.

— Но, каагда падпишите каантракт, у вас паявится свой персональный Бот, а чирез ниво — безлимитный аккаунт до самава каанца вашей жизни.

Явно не хотят, чтобы я общался с внешним миром, хитрецы.

— Доступ в интернет — эта сейчас срадни загранпаспорту. Каашмар, адним словам.

Читая пункты договора, составленные вычурным юридическим языком, я невольно отвлекался и думал о своих перспективах. Будучи китайским миллионером, я смогу, видимо, сам диктовать этим медийщикам свои условия. Я могу оплатить свой аккаунт для выхода в интернет, могу нанять адвоката, могу купить эфирное время… Или не могу? Как он там сказал? «Ничто не сравнится по ценности с лишним пунктом рейтинга». В конце концов, я смогу донести до людей послание Эукариотов — почему-то мне это сейчас казалось чуть ли не смыслом жизни.

Чтобы вызвать адвоката, я нажал соответствующую кнопку. Сперва была видна лишь часть его кабинета — это не был какой-то ожидаемый футуристический дизайн. Обычная, стереотипная библиотека — тёмное коричневое дерево с корешками толстых томов книг. Только спинка кресла указывала на то, что я находился в другом веке — сложно описать этот материал, учитывая несовместимость его кажущейся полупрозрачной лёгкости и прочности, эргономичности, экологичности. Я просто обожал трогать эти новые для меня поверхности или пожирать их глазами, пытаясь представить, каковы они на ощупь. Адвокат, наконец, подошёл и сел в кресло, приятно улыбаясь.

— Появились вопросы?

— Да, появились. Иваныч, скажи, сколько зарабатывают юристы в ваше время?

— Ха-ха. Но, это же не имеет никакого отношения к договору.

— Да. Не имеет. Ну и что? Может, мне просто поболтать захотелось о жизни. Кем мне быть? Какой путь выбрать?

— Хотите примерить на себя костюм адвоката?

— Да не обязательно. Просто нужна какая-то точка отчёта.

— Хорошо. Скажу так: средний годовой доход нашего брата — 60 тысяч юаней в год. Хотя, есть, разумеется, и звёзды с гонорарами гораздо большими.

— Понятно. Бот с ними со звёздами, а врачи, сколько средние зарабатывают?

— Так вы бы у них и спросили. Их же сейчас вокруг вас должно быть предостаточно бродит.

Ха-ха… — юморист, хренов.

— Спросил бы, но им же не платят за консультации. Правильно? Я вот ещё и про продюсеров хотел узнать. Это ведь, наверняка, высшая каста какая-то. У них, по идее, суммы должны на порядок от ваших отличаться…

— Да нет. Это вы загнули. Больше, чем мы? Да! Но не на порядок уж точна.

…Сработало.

— Так сколько — 100 тыс., 150?

— Ну да… что-то типа этого.

— Скажи, Иваныч, а если бы некий клиент предложил бы тебе данную сумму, ты смог бы бросить все свои дела и заняться только его проблемами?

— Возможно… — что-то он напрягся… и улыбаться перестал.

— Иван Иваныч, — я глубоко вдохнул, — не буду ходить вокруг да около. У меня к тебе вполне конкретное предложение — вытащи меня отсюда и помоги встать на ноги. А я тебя заплачу — у меня земля есть на окраине Москвы.

Он даже не успел ответить, только рот открыл — связь мгновенно разорвалась.

Шоу маст гоу он

Я вскочил с койки, выхватил из-под подушки подаренный мне моим ночным гостем диск и, прихрамывая, направился к двери. Проходя сквозь стену, сжал его в кулак и оказался в коридоре. Мои охранники корчились на полу в судорогах, прижимая ладони к глазам, — вот тебе и «помехи» в визорах. Другие боты с белёсыми глазами бежали по коридору мне навстречу и также падали штабелями прямо под ноги. Я шёл-бежал-хромал по движущейся ленте, оглядываясь и расталкивая стоявший на ней медперсонал. Разворачивал женщин к себе лицом, в надежде отыскать хоть какое-то знакомое лицо. И где эта Сирена, когда она так нужна? Экраны, которые до этого показывали какие-то спортивные мероприятия, кулинарные шоу, клипы — вдруг все как по команде стали транслировать крупно моё изображение, мигая и призывая к бдительности. Даже появился какой-то звук, размеренно усиливающийся и стихающий, вроде сигнала опасности.

Я сошёл с ленты и стал панически толкаться, пытаясь проникнуть хоть в одну дверную щель в стене, но они не раскрывались. Врачи стояли вдоль стен, смотрели на меня испуганно и отстранённо и жались друг к другу, пропуская меня вперёд.

А вот и Горлов. Он протянул ко мне руки, пытаясь задержать. Я ударил его под дых, схватил за шкирку и проорал, пытаясь перекричать сигнал опасности: «Где Сирена?». Горлов отдышался, сглотнул и молча показал рукой в дальний конец коридора. Я бросил его, скорчившегося в позе эмбриона, и поехал туда. Из стен повываливали какие-то другие доктора и медсёстры. А я одиноко следовал мимо них. Настоящий аттракцион, только попкорна не хватает!

А вот и она — мелькнула в толпе! Волосы на этот раз — чёрно-белые, уложены так аккуратненько в каре, как у египетской царицы, чередуясь ровными двухцветными прядями… и ресницы тоже. Вот это зрелище! И её глаза — смотрят на меня со смешанными эмоциями, так что, прям, сердце разрывается. Видно, что ей не всё равно. То ли жаль меня, то ли какое-то уважение или восхищение пробивается сквозь чёрно-белые линзы. «Вытащи меня отсюда» — только и произнёс я. И она ни секунды не колеблясь, дала свою руку и стащила меня с ленты. Пару шагов в сторону одной из вертикальных полосок — и мы уже проходим в другой коридор. Под её ладонью стены расступались, и мы легко проникали всё дальше и дальше, не обращая внимания на медперсонал и на очередных ботов, которые уже никак не могли нам помешать.

Наконец — лифт. А точнее маленькая белая коробка с такими же экранами на стенах, как и везде. Сирена плавным движением руки передвинула один из экранов поближе к себе и перевела его в режим пульта управления. Там были сенсорные кнопки и цифры, судя по которым мы находились на минус четвёртом (!!!) этаже. Она нажала кнопку «-1». «Лучше с паковки». Я кивнул. Веди меня моя Ариадна из этого лабиринта на воздух! Я тебе доверяю — больше некому. Остальные экраны она в досаде погасила, просто хлопнув по ним ладоням.

Через пару минут тишины двери лифта открылись, и мы попали на подземную парковку. Интересно — какие у них тачки. И такие мысли посещают меня, несмотря на стрессовую ситуацию! Сердце колотится как шальное, Сирена — бедная девочка, и во что она ввязалась ради меня! Снова схватила за руку и потащила. Столько самоотверженности и смелости в её лице! Если б не знал ничего про её ге-не-ти-ку, влюбился бы. Хотя… какое это имеет значение для любви.

А вот и тачки, такие полупрозрачные, что салон весь просматривается как раздетый. Стоят ровненько, рядами и даже друг над другом на кранах-подъёмниках. Вместо логотипов — иероглифы — наверняка, китайские. Она нажимает на браслет и один из подъёмников мягко спускает ей двух дверную малышку. Внешне — вполне такой себе ожидаемый аэродинамический дизайн. «Назат!» — скомандовала моя спасительница, и дверца багажника, кстати говоря, непрозрачная, мягко отъехала куда-то в днище. Я забрался в багажник, она пошарила рукой на дне и сунула мне маску, какую я видел на ночном госте: «Ета штоп дишат! Воздах плахои». И дверца за мной закрылась.

Мотор завёлся, и мы помчались. Никогда не перемещался в багажнике, тогда бы у меня была возможность сравнить. Дороги, судя по всему, у них были необычайно гладкими, не говоря уже о подвеске. Я натянул маску и задышал через фильтр, что представляло некоторые сложности — нужно было привыкнуть. Но, несмотря ни на что, понимал, что мы преодолели пару лежачих полицейских, притормозили перед КПП, а уже потом разогнались, как следует, когда оказались на улице… По крыше багажника застучал дождь.

Внезапно перегородка между багажником и салоном растворилась, и я увидел Сирену, развернувшуюся на сидении ко мне — она была в маске и не смотрела на дорогу (возможно, автопилот). За её спиной я увидел ночной город — мокрый и светящийся. Дворники не работали — кому они нужны? Вода какими-то плавными струйками обтекала всю машину… текла по крыше и по бокам. Сквозь прозрачный корпус виднелся город, огни витрин, окон и рекламы, громадные экраны, выступающие из них 3D-проекции, половину которых занимало моё лицо… и какие-то меняющиеся цифры. Кажется, они вели отсчёт с момента моего побега… я не понял до конца. Она приблизилась ко мне в своей маске и стала говорить быстро-быстро, так что я половину слов даже не разобрал: «…иа вазму тваи гени… са мнои уже ничиво ни сделат… но миа дети будут намалними… миа гелфренд ушла…» кажется, она плакала, но я не мог в этом быть уверенным на сто процентов.

— У тибиа ктота бил… в прошлам? — кажется, этот вопрос дался ей очень тяжело.

Невольно она заставила меня вернуться воспоминаниями в свою жизнь до анабиоза. Был ли У МЕНЯ кто-то там? Сложно сказать… я бы никогда не решился присвоить ни одну из своих женщин себе. Не смог бы про кого-то сказать «МОЯ девушка» или «У МЕНЯ есть девушка». Больше всего для этих отношений подходили фразы «встречаюсь» или «трахаюсь», а в некоторых случаях «влюблён» или «ухаживаю». Всегда появлялись какие-то более конкретные пацаны, называли девчонок «своими» и уводили их от меня. Пару раз я пытался удержать… но в большинстве случаев вообще не сопротивлялся и даже не горевал. Всё равно ведь они НЕ МОИ и никогда ими не были.

Как часто я слышал эти вопросы: «И почему ты до сих пор не женат!?». Отвечал: «Не хочу». А потом вот нечто подобное практически во всех случаях: «ну ничего, подожди, встретишь её… ту самую…». В общем, я был уверен, что уже встретил. Но поскольку её я не удержал, то теперь не встречу больше никогда. Но это было тогда. До моей смерти и воскрешения. Тогда я был совсем другим. Может быть теперь, когда моя жизнь началась заново… может, именно теперь я готов?

— У меня не было никого до тебя, поверь…

— Иа вериу!

Какая девушка!

— Куда мы едем, Сирена?

— К мамам… мами миниа паимут… абесчали тенек…

— Можно к тебе перелезть?

— Тут маи ботик, места нет.

Тут же после её слов со второго сидения ко мне обернулась жуткая неживая пародия на девушку-подростка с белёсыми глазами без маски, натянуто улыбнулась и сказала «Прива». Это было уже слишком даже после всего, что я уже пережил.

— Какой-то кошмар! — только сейчас ощутил, что стресс от знакомства с ботом выбросил в кровь ещё больше адреналина, а на кожу вылил ещё одну порцию холодного пота.

— Ни баис, маи бот хороши, — моя Сирена — милая, заботливая, с этим уже ставшим мне родным произношением.

— Боты являются важной частью жизни каждого современного жителя мегаполиса. Они фильтруют и передают информацию от медиа, от правительства, являются посредниками в юридических и финансовых вопросах… — а вот это уже затараторил её бот, видимо, моментально подстроившись под мой язык, но, несмотря на это, ставший ещё более противным.

— Всё ясно с ним. Сирена, как сделать, чтобы эта… хрень… со мной не разговаривала, пока я к ней не обращусь, иначе…

…Диск валялся где-то на дне багажного отделения — надо было его просто нащупать.

— Лихко. Дива — с ним ни гварит!

Дива кивнула и снова села прямо на своём кресле, перестав пугать меня своей искусственной рожей.

— Типер лучши, милии?

Какая она очаровашка! Мне показалось или она действительно назвала меня «милым»?

Не успел я ответить, с машиной что-то произошло. Казалось, что её повело куда-то в сторону. На лобовом стекле засветилась и замигала красным какая-то информация, пиктограммы и иероглифы, человек в форме произнёс пару слов и пропал. Сирена вернулась на место, посмотрела за окно, потом на приборы и уже в конце — на Диву. Перегородка между нами стала закрываться, и до меня донёсся только обрывок фразы бота, сказанной с ноткой укоризны: «Ya tibe gvarila»[33].

Машина сперва ехала по прямой, потом притормозила, свернула, свернула ещё раз, остановилась… какие-то механизмы стали двигать её перпендикулярно и вверх. Встревожившись, я стал искать в темноте свой диск, который я обронил в самом начале поездки, но внезапно ощутил, что света стало больше и теперь я вижу то, что находится снаружи. Там были какие-то люди или боты, и они обступали машину. Кажется, они тоже меня видели, хотя я был не сильно в этом уверен. Моя рука наконец-то нащупала спасительный предмет, но он выскользнул и провалился куда-то. Дверь багажника отворилась, и я решил, что стоит выбраться наружу, кто бы там ни был. Разве может мне что-то угрожать, в конце концов, я ведь редкий драгоценный информационный повод.

Ко мне подступили три бота, которыми руководил человек в униформе с погонами. Я оглянулся, посмотреть, что с Сиреной — её также окружили фигуры в чёрном, она также оглядывалась на меня, но из-за полумрака этого бункера я не видел её глаз. Девочка моя… теперь ей достанется… собрав все силы, я рванулся к ней, но боты очень ловко обездвижили меня парой захватов. Потом один из них сорвал с меня маску и надавил на какую-то точку, так что меня парализовало.

Притащили меня, волоча ноги по полу, в какое-то тонувшее в полумраке помещение без окон. Посадили в акушерское кресло с кучей проводов, подведённых к шлему, который насадили на мою голову. Руки были крепко пристёгнуты к подлокотникам, ноги — к ножкам кресла. Пошевелиться было практически невозможно. «Вот те на. Ничего не изменилось. Всё те же провода, всё так же светят лампой в лицо. По всей видимости, всё так же по старинке будут пытать какими-нибудь футуристическими, но всё же банальными щипцами».

— Ошибаетесь, гражданин. Щипцы не понадобятся, — голос появился как-то сразу со всех сторон комнаты, образуя гулкое эхо.

— Да вы что, сговорились все?! Или у вас неделя советского кино недавно прошла?

Так. Стоп. Это я вслух сказал. А предыдущую фразу?

— А предыдущую подумали. И сейчас тоже. Вы думаете — мы слышим. Так что, можете связки не напрягать, гражданин, — голос был отрывист и резок, напоминал какого-то чекиста или прапорщика-солдафона. — А советское кино мы любим. Вам это не по нраву?

— Да всё нормально… хорошее кино, я не против. Давайте лучше по делу, как вас там, начальник. Почему меня задержали?

— Итак, по делу. Вы — один из замороженных и при этом нарушаете. Есть определённые процедуры, которые нужно соблюдать. Зарегистрироваться, пройти осмотр, карантин… Просто так по городу передвигаться — незаконно…

— Стойте. Стоп!!! Я не замораживался! Это было Самадхи…

— Что вы мне голову морочаете… Уже сорок шестой в этом году и каждый придумывает какие-то истории. Поназамораживались в своё время [34] — а потом бегают от регистрации! Ещё и сопротивляются. Закон, есть закон и…

— Да стойте вы! Дайте сообразить!

Они меня с кем-то путают, с какими-то замороженными.

— Извольте. Не путаем мы вас ни с кем. У нас всё чётко.

Ну, прям, вот ясно так представил сидящего где-то в отделении за небольшим столом, освещённым одинокой ночной лампой, упёртого следователя из НКВД.

— Хватит читать мои мысли! Это нарушение моих прав!

— Это вполне законно. Могу даже зачитать соответствующий пункт гражданского права. Читать мысли незарегистрированного гражданина — не противоречит закону. А вот при регистрации каждый гражданин получает свои права и в состоянии их защищать. Пока что вы даже над своей жизнью не властны. Что уж говорить о мыслях.

— Бл…! Я и не знал.

— За мат с ваш штраф — 100 юаней. И ясное дело, что не знали. Все данные сканирования вашего мозга показывают, что нарушение закона произошло по неведению, то есть не-за-ве-до-мо.

— Ну, слава боту!

— Боту? Это вы сами придумали? Смешно.

— Да… — мне было не до смеха. — Ну и что теперь? Вы меня отпустите?

— Пока нет. Прошу ознакомиться с основными правилами: во-первых, вы, как человек, проживающий на территории государства, обязаны зарегистрироваться в спутниковой системе обнаружения личности. Для этого вам в кровь вводят нано частицы, которые становятся вашим хранилищем персональной информации. Это хранилище будет собирать всю информацию о вашей жизни, фиксируя основные финансовые и юридические события…

— Да делайте, что хотите. Всё, что угодно, только отпустите меня… и Сирену тоже.

— Сирена?

— Я видел, как её уводили…

— Гражданка, которая вас укрывала?

— Да…

— Аааа… минуточку… Сирена Пэрис… Ну да… Что касается её, то она нарушила закон сознательно, а не по незнанию, то бишь за-ве-до-мо, и будет, разумеется, наказана.

Вот фашисты!

— Эй. Не ругаться здесь! Даже мысленно… Не забывайтесь! Мы — служба исполнения. И лишь обеспечиваем закон своими действиями. А сам закон принят и признан народными представителями того обществом, в котором вы находитесь. Вас что-то не устраивает в нашем обществе?

— Всё окей… Я искренне прошу прощения у вас и у вашего общества. Просто скажите, «Что ей грозит?»

— Суд может вынести постановление о запрете общения с вами. Но есть и другой вариант — понижается тестостерон в крови, повышается конформизм и в результате — гражданка становится идеальным членом… ха-ха, каламбур получился… ну, вы поняли… общества. С вами или без вас.

— Скорее всего, без меня.

И зачем я ей — без авантюризма и нонконформизма… на меня нашла какая-то страшная тоска и печаль.

— Не корректируйте её!!!

— Что-что?

— Не меняйте её! Прошу вас и общество! Я готов самоустраниться… если нужно что-то подписать, я готов… мы не будем видеться… пусть так… только не надо её корректировать.

— Ну что ж. Это меняет дело. А… нет. Стойте. Только что буквально мне сообщили, — я услышал, буквально, как он шелестит какими-то бумагами, — есть ещё одно обстоятельство.

— Какое?

— Согласно документам обследования должен сообщить вам, что… задержанная гражданка… в некотором роде… ммм… беременна.

— Не может быть!?

— Всё так. Сканирование показало — это самая ранняя стадия развития плода… ребёнок, кстати, ваш.

В сердце вдруг резко стало горячо, будто что-то загорелось, и я почувствовал нехватку воздуха.

— Ну, так что же, гражданин? Вы по-прежнему готовы отказаться от общения с матерью своего будущего сына?

Я молчал. Я не мог, не то чтобы говорить, даже подумать о чём-то. У меня будет ребёнок… сын…

Какое значение имеет теперь всё остальное?! Но… они хотят знать, что я решу. Мне надо принять решение… Я могу отказаться от неё, чтобы сохранить ту личность, которая и привела к этой ситуации. Чтобы она сохранила решимость что-то изменить… Но, если я откажусь, она останется одна… ей придётся самой воспитывать моего ребёнка и, кто знает, это может также лишить её решимости… Голова разболелась… Я не мог думать, не мог сохранить хладнокровие в такой ситуации…

— Эммм… Может, вы хотите встретиться с ней, прежде чем примите окончательное решение?

— Конечно! Да! А… это возможно?

— Да. Конечно. Вам только надо зарегистрироваться, и вы сможете пообщаться.

— Давайте тогда скорее!

— Как скажите.

В комнату вошла женщина-бот в медицинском халате, — какой-то театр абсурда, достала ампулу и наполнила шприц чем-то вязким. Меня не покидала мысль, что я нахожусь в каком-то сне. Что я сплю, и мои видения становятся всё менее и менее правдоподобными. Бот воткнула мне в вену иглу и запустила в кровь вязкий жидкий нано-комп. Затем протёрла спиртом ранку и освободила мне руки, ноги и голову от захватов. Я тут же встал.

— Следуйте за мной.

У неё даже какие-то сексуально-металлические нотки в голосе присутствовали.

Я пошёл за ней, разглядывая стройные обнажённые ноги робота, в длинный тёмный коридор, который совсем не отличался той самой больничной чистотой и экологичностью, которую я первоначально принял за свойство всех современных помещений. Нет. Будущее было не таким, каким показалось изначально. Оно было грязным и циничным… Здесь были обычные двери с замками и обычные полицейские-манипуляторы. И я должен был в нём научиться выживать! Да! К чёрту сентиментальности. Мне нужно приспособиться и выполнить свою миссию. Чтобы вести людей за собой, я должен стать одним из них. Должен стать таким же циничным и чёрствым.

Наконец, мы зашли в одну из камер, где в углу на обычной пружинной койке, ссутулившись и с мокрым от слёз лицом, сидела Она. Уже не в своём больничном халатике, а в какой-то серо-зелёной мешковатой накидке и… босиком. Разглядев в полумраке меня, Сирена вскочила и бросилась мне навстречу. Я прижал её к себе.

— Здраст-вуй, — сказала так специально ради меня, а не это своё «Прива», какая хорошая.

— Здравствуй, девочка моя, — я обнимал её, понимая, что делаю это в последний раз… обнимал, также осознавая, что внутри у неё теперь есть частичка меня.

— Чта с нами будит?

Это, прям, какая-то мелодрама, у меня даже глаза прослезились.

— Ты знаешь закон?

— Дива мне гварила… — Сирена стала всхлипывать.

— Сирена. Главное — это ребёнок. Всё остальное не имеет значения… мы должны принять решение, которое бы помогло ему появиться на свет…

— Да-да. Иа панимаю… ребионка ни будит, если иа изменус.

— Ты понимаешь?

— Да. Другаиа ат ниво аткажетса… Иа панимаиу… Ми болше не увидимса. Паетому ти и пришол?

Она вытерла слёзы, отстранилась и посмотрела на меня совершенно серьёзно и с полной решимостью.

— Да… поэтому. Прости меня, Сирена… и… прощай? — комок в горле мешал произносить слова.

— Пра-счай, — она сделала шаг назад, и я перестал видеть её заплаканное лицо.

Я почувствовал, что где-то вдали начал нарастать какой-то шум… он был похож на шум прибоя. Но у него был некий ритм, который становился всё более и более отчётливым,… перед глазами всё помутнело, и весь мир показался нереальным,… восприятие смазалось, Сирена всё отдалялась и отдалялась, а тьма сгущалась… и наконец…

Я проснулся и ясно чётко осознал, что всё это время видел какой-то дикий, странный сон, который почти сразу начал пропадать из памяти, яркий свет причинял глазам боль, а шум превратился в громкие и энергичные аплодисменты, постепенно переходящие в овации.

Я открыл глаза и, щурясь на яркий свет, начал оглядываться… постепенно осознавая себя посреди небольшой сцены. Полукругом стояли ряды зрителей, экраны за моей спиной показывали застывшие кадры моего прощания с Сиреной, а точнее — саму Сирену моими глазами. Зрители аплодировали, многие стояли… некоторые вытирали свои глаза, полные слёз… кто-то даже выкрикивал «Браво!»… неподалёку от моего кресла сидел улыбающийся человек, непонятного пола и тоже почтительно похлопывал, глядя по очереди на экраны и на меня.

Всё с ними ясно — шоумены хреновы.

Конец первой части

Часть вторая. Солнечный апрель 2100 г.

Почему так получилось, что в своей прошлой жизни в один прекрасный момент я оказался практически один? Это произошло не сразу. Изначально всё шло своим чередом: беззаботная молодость, новые друзья, подруги, события, увлечения, компании — я крутился в этом круговороте, не замечая усталости, глубоко не погружаясь в него и всерьёз не воспринимая никого. Девушки рыдали в трубку, что-то выкрикивали, потом бросали её. Другие пытались манипулировать, использовали всё своё очарование, сближались, потом отдалялись, рассчитывая хоть на какое-то движение моей души. Но она молчала. Реагировало лишь тело. Оно привязывалось, привыкало, очаровывалось… Потом скучало, отвыкало, разочаровывалось… А душа спала…

Всё это длилось до поры до времени, и я не считал потерь, пока однажды не потерял самое лучшее, что у меня было, даже лучшее, чем был я сам. А я себя ценил в большинстве случаев очень высоко. Появилась в моей жизни девушка, чей характер и чьи таланты были просто несравнимы с моей инфантильной, нарциссической особой. Она ворвалась в эту простенькую легкомысленную жизнь совершенно неожиданно и крайне уверенно, даже дерзко. Сперва я отреагировал, как и обычно одним телом, а потом… потом стал всё больше и больше слушать её, наблюдать за ней, всматриваться и вслушиваться. Я стал испытывать потребность, нет, нужду быть рядом с ней, я впервые в жизни завидовал кому-то, просто из-за того, каким он был. А она была сильной, гордой и самодостаточной. Она была особенной, а я был никем. И я не смог этого выносить.

В итоге сам же её и отверг. Просто так. От ощущения собственной слабости.

Она ушла и больше не возвращалась. А я больше не мог сближаться ни с кем, кто мне встречался. Одиночество заставляло много думать. Я думал о жизни и смерти, и прежде всего о том, имеет ли человек право уйти из жизни, если осознаёт, что ничего особенного собой не представляет.

Не то, чтобы меня повсеместно окружали именно выдающиеся личности. Как журналист я брал интервью у самых разных людей. Но постоянно разочаровывался и в них. Все они фактически без исключения, просто обосновывали те обстоятельства, в которых оказались. Желая оправдать те изощрённые способы получения удовольствия, которые им позволены, и обвинить, опорочить те, которые не позволены, они создавали или поддерживали целые мировоззренческие системы. И первое время я верил им, ловил каждое слово, записывал всё и включал в свои статьи. То тут, то там, — в интервью, в путешествиях по стране, на митингах и в кабинетах, везде, — встречались мне люди, которые могли что-то заронить в мою душу. Какое-то время я носил в себе их идеи и мечтал, что наконец-то обрёл истину… ну, или, по меньшей мере, — цель, какой-то смысл существования. Но, к сожалению, это состояние проходило через какое-то время.

Это всё похоже на интоксикацию. Сперва — кайф, потом — тошнота. И я засовываю два пальца себе в горло и вывожу токсины из организма. Прочь — прочь — всё это чушь, бред и фигня, не стоящие ничего. Пусть с ней носятся другие. Каждый из них убеждён, что именно его миф — единственный достойный и имеющий ценность. Но если бы они только могли прислушаться ко всем остальным, они бы поняли — разницы никакой. А если истин и смыслов — миллионы, то настоящей истины и истинного смысла по большому счёту нет…

Настоящее будущее

Я открыл глаза и, щурясь на яркий свет, начал оглядываться… постепенно осознавая себя посреди небольшой сцены. Полукругом стояли ряды зрителей, экраны за моей спиной показывали застывшие кадры моего прощания с Сиреной, а точнее — саму Сирену моими глазами. Зрители аплодировали, многие стояли… некоторые вытирали свои глаза, полные слёз… кто-то даже выкрикивал «Браво!»… неподалёку от моего кресла сидел улыбающийся человек, непонятного пола и тоже почтительно похлопывал, глядя по очереди на экран и на меня.

Всё с ними ясно — шоумены хреновы.

— Вы не имеете права! — мой голос прозвучал неожиданно громко, отдаваясь эхом во всём зале, и тут же прекратил разговоры и овации.

На экран вывели моё лицо, которое оказалось не таким уж идеальным, каким я его видел во сне — это был далеко не Шон Коннери. Позади себя я заметил какой-то прибор в виде шкафа и торчащую из него тарелку вроде спутниковой, но направленную прямо на меня.

— Упс… Сорри… Приносим вам глубачаишие извинения, судар, — этот мужик с грудью, казалось, нарочно меня решил разозлить. — Ми очиен харашо панимаем ваши чуства…

— Аааа, так вы понимаете?!

— Йес. Многие из здес сидиасчих прашли чрез ета.

— Чрез что, через ЕтА?

— Чрез предпаказ пилота дрим-риалити. Ета, канечно, шок па началу, но… на деле криминала нет.

— Вы без моего разрешения влезли мне в мозги и продемонстрировали их всему миру.

— Ви заблуждаетес. Никакои транслиации нибило. Пазволте мне представит сидиасчих в зале.

Я огляделся.

— Здес пачти всео рукаводство медиа-холдинга. С ними их жеони и дажи дети — всио сделана, чтоби ни дапустит утиечки. Итс джаст — фокус-грууп. Ваши права ни нарушали… пака… паверте…

— Чо-то не очень верится.

— Пазвольти, я ссяс всё обисню, — сказал какой-то паренёк в зале с сильным китайских акцентом, но я не мог его отчётливо видеть из-за света, направленного на меня, и полумрака, в котором сидели все остальные.

— О! Вэлкам, спадин Чжао. Знакомтес, ето наш локальнии гинералнии прадиусер. Прашу лиубит и жаловат.

— Спасибо, Ликки. Кстати, хасю папласить всех — не испольсавать в своей леси слискам усталевсие оболоты. Они лаздлазают насиво гостя. Пласу вас быть повезливие.

— Но правакациа — ето вед моиа работа.

Он даже улыбается, хитрый гад.

— Вы ни велно панимаити сваю лаботу. Пловоцилуйте лучсе неозиданними ваплосами, плонисателными дагадками, пытаитесь вызват гелоя на откловение. Это, конесно, сложно, но, веть это, как вы велно заметили — ваша лабота. Она и долзна быть слозной. За нио вам теньги платят.

Какой молодец, этот Чжао… хоть и китаец.

— Екскуизми.

— Извинения плиняты. Натеюсь, нас гость тозе вас пластит.

Я снисходительно покивал головой, но сжатые от обиды губы не расслабил.

— А тепель я хател бы плолить свет на ситуасию, в католую вы попали.

— Я весь — внимание.

И Чжао начал меня неспешно просвещать. По его словам бизнес Альфа строился на новостях и шоу-программах. В 22-м веке зритель стал слишком избалованным изобилием каналов и контента, делать который стало слишком просто из-за доступности технологий. Выпускники кино— и теле-колледжей создают свои мини-студии чуть ли не в гаражах или в сараях на даче. Они, по словам Чжао, «засоряют» сеть своими передачами, фильмами и всем остальным, что составляет реальную конкуренцию крупным компаниям, как бы это ни казалось абсурдным человеку из 20-го века. Но некоторые технологии им всё же недоступны. Либо из-за своей дороговизны, либо из-за запретов и ограничений на их широкое применение со стороны правительства.

— Мы с вами находимся на пеледавой савлеменных технологий — спасобности извлекать из мозга силавека облазы и мысли. Госудалство, лазумеется, эти техналогии делзит пли сибе и не хосит их ласплостланения. Но, наши шоу нузны им, в том числе и как экспелимент. Ани дают нам в аленду самое пластое сваё абалудование и наблюдают за всем пласессом.

— Кстати, в зале плисутствуит гинилал спесслужб Власов, — он чуть развернулся и показал рукой, а тёмная фигура в дальнем конце зала слегка поклонилась. — Гинилал, мы всё исё в ламках закона?

— Paka da. Esli videte iz ramak, ya dam znat. [35]

— Сипиэс, гинилал.

Поблагодарив генерала, Чжао продолжил. Из всей его болтовни, учитывая жуткий акцент, я уловил не всё. Но самое главное было то, что в настоящий момент состоялся именно предпоказ. На этом мероприятии узкий круг лиц просмотрел пилотную версию будущего дрим-реалити. То есть моего сна, в котором участвовали реальные действующие лица из событий ему предшествовавших. И собрались они все здесь, в этом бункере, именно потому, что это единственная возможность уберечь уникальный контент от пиратства.

— Нисматля на то, сто мы зивём в век бисплавадных тихналогий… — он зачем-то сделал паузу… и зал, быстро сообразив намёк, рассмеялся.

— Слушайте, я не тупой. Я сразу понял, что у вас тут всё по воздуху передаётся. Сам не знаю, почему у меня во сне эти провода появились.

— Пасему паявились плавода — это, навелное, к психафизиолагам насим надо ваплос адлесовать. Док, вы тут?

— Да, бос, я здесь… эммм… на мой взгляд, — его высокий голос напомнил мне чем-то занудного профессора на кафедре филологии, — провода как раз и обязаны своим появлением старым фантастическим фильмам. Я очень хорошо помню эти грязные антиутопии 80-хх и 90-хх годов двадцатого века — там слишком много проводов. Повсюду какие-то страшные, угловатые металлические приборы и инструменты[36], люди долбят по ним, сваривают, паяют… кошмар! И, что не менее удивительно — почему-то любые медицинские операции приносят пациентам дикую боль.

Что-то припоминаю такое.

— Там люди путешествуют на звездолётах к другим мирам, а жить комфортно на Земле не удосужились. Я уж молчу о том, что средства связи закреплены статично на каких-то приборных панелях, громоздки и немобильны.

— Всё верно, док. Вы только одно не учли — Алиса Селезнёва жила в счастливую эпоху. И переговоры там велись по рации, и грязи в том будущем нет, — я немного загордился по поводу своего советского детства, в котором появлялись такие шедевры проницательной фантастической мультипликации.

— Может быть… — в зале послышалось шушуканье, даже Чжао обратился к помощнику, — «Алиса Селеснёва?»… это скорее исключение. А что касается правила, то есть в этих фильмах ещё кое-что… эммм… весьма неадекватное, мягко говоря… Там постоянно демонстрируется эдакое внешнее великолепие, красота и экологичность жизни, то есть пыль в глаза пускают. Но по мере развития сюжета выясняется, — он манерно исказил голос, чтобы спародировать рассказчика страшных сказок, — что за эти блага человечество чем-то расплачивается. Всегда есть какая-то обратная сторона медали, более неприглядная. Причём проглядывалась традиция представлять это как деградацию по сравнению с современностью, оборотную сторону прогресса. Я бы даже осмелился предположить, что это ещё началось с Герберта Уэллса и его «Машины времени», если помните. — В зале одобрительно зашумели. — А в кино идею подхватили многие сценаристы, уже даже слишком многие… На мой сугубо субъективный взгляд, это помогало зрителю ослабить непреодолимую зависть к жителям будущего. В результате он думал, скорее всего, так: «Это, лишь, кажется, что жить лучше там. На самом деле лучшее время для жизни — моё».

— Близе к теме, каллека!

— Да-да… Я и говорю, что возможно, и даже вполне вероятно, что бессознательное нашего гостя ещё не перестроилось, и потому выдала этот весьма… эмм… неуклюжий ретро-контент.

— Ну, ат этаво летло-налёта насе соу толька выиглаит. Сагласитесь.

Зал моментально отреагировал дружным смехом, кажется, они все немного опухли от речи учёного.

— Халасо. Я пладолзу. Нисматля на век бесплавадных тихналогий, мы соблались тут все в атном месте в то сисле и стобы заситить себя. Данный кантент ахланяется законом. Пака вы не лазлесите его выдавать в эфил, мы не смозим этаво стелать. Любая утеська пазволит вам падать на нас в суд и выиглать плацесс без плаблем.

— А если я не разрешу?

— Весь мателиал будет тутзе унистозен пад наблюдением гинилала. Всё велна, гинилал?

— Tak Tochna!

— Пледпаказ плаводится и тля таво, стобы лукавотство кампании плиняло лисение, стоит ли кантент сеять в сети…

— И как? Уже приняли решение?

— Да. Лизультаты магнитна-лизанансой тамаглафии зала паказали, что кантент атлисьный. Так чта лисение плинято полозительное, с сем я вас и паздлавляю.

— Спасибо. А что все-таки эта томография показала?

— Док… пласу вас…

— Эммм… МРТ на самом деле показала высокую степень эмпатии, высокий уровень непроизвольного внимания… — и ещё куча профессиональных терминов в какой-то дикой скороговорке.

— Поплосе, позалуйста, если мозна.

— Ах… да-да… я говорю, что мы теперь знаем, что контент демонстрирует высокий уровень сопереживания герою, а также можем гарантировать с высокой долей вероятности, что историю досмотрят до конца.

— А для нас это самае главнае.

— Я даже восхищён в некотором роде нашим автором — он почти как профессиональный сценарист создал в финале моральную дилемму. Вначале доведя зрителей до пика переживаний, а в конце выдав такой… не постесняюсь этого эпитета — потрясающий финал, я как зритель испытал настоящий катарсис… эмм… в лучших традициях мелодраматизма.

— Это в свою оселеть даёт поват надеятся на высокии лейтинги пладалзения. Злители далзны палюбить ваш кантент.

— Следовательно, он чего-то стоит?

— Лазумиется. Эта исё адна функция пледпаказа — с автолом длимконтента абсуздаются условия дальнейшего сатлуднисества: пиледача плав, ганалал и т. п.

— Мне продюсер Минх что-то говорил о договоре…

В зале несколько человек прыснули.

— Минх — эта актёл. Пласу пласения, сто ввели вас в заблустение. Но все, с кем вы контактиловали до сна — плофи. Ани актёлы насей кампании и все иглают в мыле пла бальницу.

— И Сирена? — возможно, я слишком явно выдал в этом вопросе свои эмоции.

— Да… мне осень заль… Силена — звеста этава селиала…

Психофизиолог снова встрял: «Да… и знаете ли, её способность вызывать у авторов контента Архетип Анимы [37] просто бесподобна — практически во всех снах она попадает в какой-то плен или ловушку… её героически спасают…»

— Да-да, спасибо… Думаю, вы исё увидитесь и смозите пабалтать. Ана будет только лада.

Такое ощущение, что меня надули и выставили круглым идиотом.

— Вилнёмся к насим дилам. Стобы лазлесить к выхаду в эфил атснятова мателиала, вы далзны вслух пласетать условия дагавола и падтвелдить своё сагласие палой пледлазений. Как толька вы эта сделаите, автаматисски саздаётся ссёт на васе имя в банке, и туда пелисисляется…

Помощник показал ему что-то на светящимся в темноте экранчике, который держал в руках.

— 430 тысясь лублей единовлеменно. Кстати, мне как зителю патнебесной было висьма лестно, сто в васем сне вместа лублей лассёты видутся в китайской валюте.

Зал снова оживился.

— Не стоит благодарности. Думаю, что в следующем сне я увижу китайца в качестве президента России.

Зал засмеялся и даже в некоторых местах зааплодировал — вот и я показал, на что способен.

— Благадалю, и надеюсь, сто эта састаится весьма скола, но скалее всиво, на валюту не повлияет… Сейсяс Лассийской феделацией уплавляет асетин, а на её телитории всё исё в ходу сталый доблый лубль…

Ещё один повод похихикать подхалимам.

— Далее по плейскуланту мы будем пиличислять вам суммы после каздого аселедного адабления кантента. У нас иссё запланилованы… — помощник снова ему что-то показал, — … ток-соу с Ликки, выступления в лазличных навастных пилидасях, интелвью и таму подобное. Лаботы много — а суммы, сто мы платим вам — уловня поп-звезды. Так сто, думаю, вы не будите на нас абизены. И в длугую мидиа-кампанию не уйдёти.

Интонация последнего предложения была откровенно издевательской — снова хохот… интересно, у них всегда так весело?

— Если сто-та ни устлаивает, мозите плоста выйти вон селез ту двель. Пли выхаде, кстати, узе саблалась талпа липолтёлов из длугих каналов.

— И чо? Всё так просто? И никакого подвоха?

— Да. Никакова.

— А…

Может не стоит так упорно подставляться?

— Сто?

— А Сирену я когда увижу?

— Я думаю… на ток-шоу, пасвясённом васиму длимкантенту. Ликки, так? — Тот кивнул. — А сто, вам эта так вазно? Ана вить дийствительно лисби. Гинитическая. Гипелбионы Дентлоида [38], с ними ни пасполись… Павельте — тут многие питались… — кто-то кашлянул, кто-то прыснул.

— Нет. Не важно. Давайте, показывайте свой договор — я готов.

В зале включили свет, и я смог разглядеть женщин и мужчин, встававших со своих мест и направлявшихся к выходу. Все, кроме генерала и психофизиолога, отличались молодостью и неформальностью одежды. Чжао так вообще выглядел как пацан. Зато жена у него была зрелая. Или это была не жена? Когда зал предпросмотра опустел, ко мне подошли несколько человек из юридического отдела. Один из них достал из портфеля плоский прозрачный экран и предложил мне его в руки. Я взял экран и тут же увидел небольшой текст договора, в котором сообщалось, что я разрешаю телекомпании «Альфа» использовать все видеоизображения, полученные с 12-го по 15 апреля 2100-го года, — включающие проекцию моего сна, в своих эфирах, а также в любых иных форматах, в том числе рекламного характера. Что я не буду предъявлять какие-либо требования о компенсации использования данных изображений сверх суммы, выплаченной мне на счёт такой-то в банке таком-то равной четырёмстам тысячам рублей.

Далее шли те самые две фразы:

Я подтверждаю, что данный договор был прочитан мною в присутствии юриста компании «Альфа», Антоненко Владимира Сергеевича, — тот самый, кто дал мне экран, кивнул, а также в присутствии нотариуса, Чонг Ли, — второй человек поднял руку со светящимся документом, и юрист-бота № 00567839, — бот расстегнул рубашку и показал мне номер на своей механической груди, покрытой кожзамом.

Я понимаю все условия договора и согласен с ними без каких-либо оговорок и ограничений.

Как только я это произнёс, экран у меня забрали, расфокусировались и тут же стали что-то куда-то сообщать, постепенно расходясь в разные стороны — все, кроме бота. Он выглядел вполне безобидно — не как жалкая пародия на человека, а как робот с непроницаемым лицом, практически вообще без мимики.

— Прошу извинить, что отрываю вас от ваших мыслей. Я бот компании, выданный вам в аренду на первое время, пока вы не приобретёте своего личного бота. Я могу помочь вам сориентироваться в окружающем мире: зарегистрировать вас как налогоплательщика, найти жильё, купить одежду, поесть, посмотреть город, а также — быть вашей связью с банком и с «Альфой» на предмет всех запланированных мероприятий.

— Очень гуд. Особенно про одежду — на мне всё ещё эта больничная пижама. Деньги уже перечислены на счёт?

— Да.

— Ну, так поехали!

— Куда?

— В ближайшую гостиницу. По дороге зайдём в торговый центр, поедим и прикупим что-нибудь.

— Такси уже на парковке. Пойдёмте.

Ну что ж, вот я и увижу этот мир будущего, не во сне, а наяву.

Приподнялся с кресла и снова ощутил слабость в ногах, лёгкое головокружение… лицо стало покалывать в некоторых местах, видимо, болели швы после операции. Бот предложил руку и я, опираясь на неё, проследовал к выходу. Двери меня всё ещё гипнотизировали своим странным устройством. Перед ботом они разошлись в стороны без прикладывания рук. Возможно, сигналы какие-то подаёт.

За пределами зала предпросмотра — знакомые коридоры с экранами на стенах и траволатором, — так тут называлась движущаяся дорожка. Видимо, это здание всё целиком принадлежит телекомпании. Мимо пробегают люди, не обращающие на меня никакого внимания. Я ещё не звезда. Ну что ж. Подождём немного…

— А когда эфир?

— Хотите спать?

Моё лицо лишь на мгновение отразило замешательство, а он уже среагировал.

— Ааа! Вы имеете в виду трансляцию вашего контента?

— Да.

— Сложно назвать какое-то конкретное время. Каждый зритель на планете сможет посмотреть свой вариант контента в любое удобное для него время. Можно лишь сказать с уверенностью, что первый Посев материала состоится ровно через пять часов, пятнадцать минут.

— Что значит, «посев»? [39]

— Размещение различных версий видео-контента в местах, откуда их могут скачивать персональные боты, а также рассылка контента по подписке. Так сейчас работает медийный бизнес. Эфира в нашем деле нет уже лет 80.

— Этот «посев» за деньги или бесплатный?

— Что-то пойдёт бесплатно, какие-то яркие кадры, а уже более расширенная версия — за плату, разумеется. Но это всё касается только первого Посева. Он сейчас активно рекламируется. Создаётся ажиотаж, формируется потребность увидеть это первым. Что же касается второго Посева, то там уже речь идёт о бесплатном размещении с рекламными вставками и другими видами монетизации. А вот и парковка — проходите.

В этот раз двери раскрылись сами по себе, возможно, сработали фотоэлементы.

На парковке всё было несколько иначе, чем я себе это представлял. Никаких машин — только длинные ряды больших ворот, как в гаражном кооперативе. Мимо нас в здание заходил человек в деловом костюме с сопровождавшим его ботом, а их серебристая с плоской крышей машина без водителя сама по себе плавно «парила» в сторону одного из таких ворот. Парила потому, что находилась на расстоянии полуметра от пола. Ворота разъехались, а машина заплыла внутрь и, кажется, даже куда-то спустилась вглубь, как будто в шахту лифта.

В это время к нам подлетело такси. Это было такое же бесколёсное транспортное средство, приплюснутый параллелепипед со сглаженными углами. Я был несколько разочарован, так как формы этих машин совершенно не укладывались в моё представление о красоте и аэродинамике. «За рулём», а точнее без руля на переднем сидении сидел бот-водитель. Обе двери в салон растворились, и можно было разглядеть, как его руки спокойно лежат на подлокотниках, а прямо перед ним никакой приборной доски — только торпеда, повторяющая изгиб его грудной клетки. «Беспроводные технологии», видимо.

Юрист-бот показал мне на заднее сидение, которое было очень глубоко расположено, позволяя вытянуть ноги пассажиру, а сам он сел на переднее и также оказался зажатым в тесном пространстве между сиденьем и торпедой.

Внутри я почувствовал себя королём — просторно, мягко, комфортно. На спинке переднего сидения демонстрировалась реклама данной службы. Они гордились тем, что все их водители — именно боты, а не роботы. Глядя вперёд на своих попутчиков, я подумал: «Вот оно, какое оказывается, это беспроводное будущее — на одного человека по два бота. Скоро они захватят власть — и им не нужно ничего для этого делать, просто записать наши голоса, пароли и поснимать с их помощью все наши бабки со счетов».

Когда мы тронулись с места, я спросил:

— Эй, как мне к тебе обращаться? Я не могу помнить все твои цифры.

— Зовите «два ноля». Так, по крайней мере, не спутаете с ботами-обслугой и с персональными ботами.

— Скажи, Дваноля, когда вы собираетесь захватить власть над людьми? Мне очень надо — я бы к тому времени себя заморозил ещё лет на 100.

— Надеетесь, что через 100 лет люди снова победят? — он как будто понял в чём юмор и стал мне подыгрывать — вот это, я понимаю, технология.

— Ты прав. Глупая идея — лучше сразу сдаться.

Оба бота несколько натянуто воспроизвели звуки, слегка напоминающие смех.

Пока мы с ботами вели непринуждённую светскую беседу, такси выехало… эмммм… вылетело из парковки на улицу, и первое, что я увидел — было ясное голубое небо над невысокими, — пять-десять этажей, вычурными домами. Никакой наружной рекламы не было, но стены домов пестрили динамичными импрессионистскими проекциями. Я и тут лоханулся со своим сном. Судя по датам на договоре, сейчас была середина апреля, но погода стояла такая, как в наше время в конце мая. Мы не ехали, а плыли по улице. Боты врубили концерт классической музыки, и я окончательно ощутил себя в раю. Звук был чистейшим, и акустика салона позволяла ощущать себя на живом концерте.

Движение было одностороннее, но плотное. Сколько было полос, я считать не стал — много. Машины, большинство из которых было стандартной формы, редко снижали скорость и маневрировали с изяществом фигуристов. Было такое ощущение, что над нами была проложена невидимая трасса, по которой так же ровно едет ещё один поток, менее плотный, но более скоростной. Несмотря на стандартность форм, поверхности машин, также как и стены домов, постоянно меняли свою окраску, являлись носителем различных 3D-иллюзий, анимационных сюжетов, в том числе и целых видеофильмов. Главное общее место — верх у машин был абсолютно плоским.

Как раз в этот момент я заметил, что некоторые перестраивались не только по горизонтали, но и по вертикали. Парочка гонщиков взвилась над нами и погнала, прибавив скорости.

— А как они это…?

— Крыши машин в основном потоке представляют собой ещё один источник магнитного поля.

— А мы так можем?

— За перестроение на второй уровень со счёта снимается плата в два раза большая, чем за обычную поездку, — предупредил меня бот. — Если никуда не торопитесь, лучше не перестраиваться — так экономнее.

Какой заботливый, подумал я, глядя наверх, и пытаясь обнаружить какие-нибудь летательные аппараты, следы от пролетевших самолётов. Но небо было совершенно и девственно чистым. Салон был отделан белой кожей или кож замом, а ноги можно было вытянуть полностью; на спинках передних сидений мерцали экраны с анонсами моего дрим-шоу, там же мелькали образы Сирены из других шоу, где она так же красиво плакала, произносила какие-то страстные монологи…

В баре, который я приоткрыл, стояли бокалы и бутылки с жидкостями непонятных мне напитков. Я взял, что попало под руку, — надпись на латинице гласила «teronet», 40 %, и налил в одну из стопок. Бот обернулся.

— Чо такое? Я чо-то не так сделал?

— Можно, конечно… но… стекло нужно дезинфицировать перед тем, как наливать. И руки тоже.

— Обойдусь…

Я выпил одним залпом, ожидая резких ощущений, как от водки или виски, но всё прошло гораздо мягче.

Настроение поднялось, и мне захотелось оглядеться. Люди за окном, прогуливающиеся по непривычно широкому тротуару, были непривычно яркие и неестественно высокие. Практически все они были полураздеты и при этом улыбались. Многие увлечённо болтали с ботами или сами с собой, а может — с абонентами. Даже боты были разнообразных форм и раскрасок. Многие, как и Дваноля, были одета в обычную человеческую одежду, изредка оформленную постоянно меняющимися картинками, как и стены домов. Я вдыхал полной грудью свежий воздух нового мира и впитывал в себя это изобилие света и цвета.

И почему мне пришло в голову, что я должен обязательно как-то поменять этот мир? Что он в опасности, что человечество приходит в упадок? Что я могу предложить этим улыбающимся красивым людям взамен их счастья? У них есть всё, что они хотят… кажется. Может, не стоит лезть к ним со своими угрозами и опасениями? С этим посланием каких-то древних Эукариотов. Может, все их страхи бессмысленны — может, это старческий маразм дряхлых богов?

— Дваноля, а вот эти люди… ну, там, на улице — они реально такие красивые? Или это всё успехи хирургии?

Бот повернул голову, какое-то время смотрел на тротуар, сканируя пространство…

— Можно заметить следы операций где-то у восьмидесяти процентов людей, — вот это зрение у чувака!

— При этом 60 % из них делали операции достаточно серьёзные и не один раз. Внедрение искусственной мышечной и жировой ткани, коррекция скелета и строения черепа…

— Всё, хватит! Чёрт — те что, творится!

Я снова выпил.

Всё остальное я помню как в тумане. Мы въехали на парковку торгового центра, вышли из такси и попали внутрь. Там в полупустых пространствах магазинов, оживлённые стены которых утомили мои глаза ещё больше, дежурили боты-продавцы, вежливо спрашивали «нужно ли вам что-то подсказать?» и бесшумно пропадали, стоило мне только слегка нахмуриться. Я выбирал и примерял на себе одежду согласно моде, подсмотренной за окном, но всё никак не мог её соотнести со своим образом. Моё тело всё же было несколько дряблым, расплывчатым, чтобы так вот смело оголяться. Да и походка не соответствовала. Нужна была классика, а точнее — ретро стиль. Он, наверняка, где-то должен продаваться, если у них наше кино так популярно. Страстно хотелось натянуть обычные джинсы и футболку.

Бот показал мне виртуальную примерочную, где я мог примерить то, чего не было в наличии. Я зашёл внутрь небольшой комнаты и увидел перед собой плавающее в воздухе меню в виде образов и подписей. Каким-то образом они законтачились прямо с моим мозгом и стали реагировать на простое «да» и «нет», а также «дальше, дальше». С горем пополам я нашёл винтажные коллекции, которые мне более-менее подходили: костюмы, рубашки, футболки, джинсы. Выбирая, примеряя и подгоняя под себя то, что понравилось, я пробыл там около часа. В итоге мне сообщили, что придётся ещё подождать, пока изготовят понравившиеся мне модели по моим размерам. Бот предложил пойти в гостиницу, куда мне всё доставят прямо в номер, и я согласился. В будущем, всё же, крайне удобно жить.

— Чо так пусто тут?

— В основном люди покупают одежду, оставаясь дома, используя такие же виртуальные способы примерки. На самом деле покупают они дизайн, саму идею и программу, по которой эта идея реализуется. А дальше одежда создаётся с помощью нано-фабрики либо из нового картриджа, либо в ходе переработки.

— И зачем тогда такие центры существуют?

— Прежде всего, для пенсионеров. Многие из них ностальгируют по прежним временам. А ещё — для туристов. Хотя и их немного в наше время.

Гостиница представляла собой высотное здание, стилизованное под старину. По стилю оно напоминало мне сталинскую высотку, но с вычурными белыми башенками и кремовыми статуями горгулий. Эклектика! Её плотным кольцом обступали небоскрёбы более строгой формы.

Мы попали в лифт прямо с подземного паркинга и стали подниматься на 21-й этаж, минуя ресепшн. Лифт тоже был сделан в старинном стиле — обивка из дерева, позолоченные поручни и резные рамочки у зеркал. Вышли на своём этаже и прошли по коридору до номера. Вся эта геометрически правильная планировка была ровно такой же, как и сто лет назад, только двери открывались непостижимым для меня образом. Было ощущение, что это и не двери вовсе, а просто — чувствительные элементы стены. Люди прикладывали руку, они оживали и разделялись на две половинки. Бот делал всё то же бесконтактно. Мы проходили внутрь, и они срастались. Освещение включилось само, или бот его активировал. Несмотря на усталость, я пошёл осматривать помещение.

Высокие потолки, просторные, лаконично меблированные помещения. Окна оказались таким же подвижным элементом внешней стены. Я лишь приблизился к ним, и они растворились во всю стену… открывая прекрасный вид на вечерний город. Глядя на сверкающие огни небоскрёбов и транспорта, я почувствовал прилив тоски, знакомый с детства, когда, кажется, что жизнь несётся мимо тебя, а ты отстал от неё и никогда не догонишь.

Из оцепенения меня вывел бот, позвав в ванную, чтобы научить пользоваться душем. Это была кабина с прозрачными стенками, в которой я должен был стоять и ждать, пока несколько разных режимов очистки не будут применены. Слишком много всякой нано-дряни летает по городу и в публичных помещениях. Чтобы избавить человека от них, да и вообще от грязи, применялись различные волны и аэрозоли тоже из нано-материалов, но, в свою очередь, само выводящихся. Обычный знакомый мне душ с водой тоже использовался, но я его обнаружил случайно, выбрав режим массажа. Использованное нижнее бельё, судя по всему одноразовое, нужно было бросать в специальный проём в стене ванной. Что с ним потом делали, я уже спрашивать не стал.

После душа Дваноля заказал еды, «какую он сам считает полезной для меня». Принесли пару вычурных, но невероятно свежих салатов из полусотни мелко-мелко нарезанных листьев салата, овощей, фруктов и какой-то густой желеобразной хреновины, плюс чашку пресного пойла, которое они называли чаем. Дваноля сказал, что еда и напитки — всё входит в стоимость номера, и что вообще сейчас в развитых странах нет ничего дешевле еды. Почти в каждом доме, гостинице и в других местах проживания людей размещалась своя гено-ферма, на которой выращивались самые разнообразные продукты. Была бы генетическая модель, а продукт изготовить — не проблема. Про дезинфекцию он снова предупредил и даже показал на небольшую трубочку распылителя, лежавшую на подносе. В нём был состав нано-чистильщиков, который уничтожал микробов и всяких сапрофитов, не оставляя от них ни следа. Я послал его куда подальше и принялся есть на своём привычном уровне безопасности.

— Очень неосторожно, с вашей стороны, мутации вирусов на настоящий момент гораздо более разнообразны, чем те, к которым привык ваш организм.

— Ничего страшного! Если я не справлюсь с этими мутациями, справится кто-то другой. И ему жить на этой планете, а не мне.

Бот промолчал, видимо, осваивая эту новую для себя философию жизни. «Кстати, — добавил он, наблюдая за моей мимикой во время еды, — если вам захочется поесть что-то из вашего прошлого, придётся заказывать в Институте генетики саму модель. Но это уже будет стоить серьёзных денег».

— А что в вашем мире серьёзные деньги?

— От десяти до пятидесяти тысяч рублей.

— Угу. Буду иметь в виду.

Я зашёл в спальню и попросил подключиться к сети. Дваноля высокомерно парировал, что он из неё и не выключался, а потом, не совершая лишних движений, оживил стену напротив дивана. Далее он объяснил, как голосовыми командами либо жестами открывать и закрывать страницы, увеличивать и уменьшать контент. Но, самое прикольное — картинку можно было приближать к себе, отделяя от стены, и даже делать выпуклой, трёхмерной.

Качество всего, что я разглядывал, было офигительное. Никаких пикселей я так и не встретил, как бы ни увеличивал изображение. Сперва я открыл карту города и место, где мы находимся сейчас. Для удобства я поместил её на полу и стоял там, среди возвышающихся миниатюрных небоскрёбов, пролегающих между ними скоростных линий поездов и остатков древностей. Можно было и без подписей разглядеть Кремль, Охотный ряд, Тверскую и Лубянку. Бот объяснил, что там, в районе Садового, сейчас что-то вроде музея-заповедника. А деловой и финансовый центр города находятся немного западнее и растянулись они где-то от Фили до Рублевского шоссе. Он пролистнул карту на десяток километров на юг. Небоскрёбы, небоскрёбы и снова они же.

— Что-то ещё хотите посмотреть?

— Да нет, пожалуй.

Почему-то хотелось оттянуть момент возвращения на неопределённый срок.

Ну, а потом меня заинтересовала Сирена, а особенно её личная жизнь. Посмотрел на её подружку-лесбиянку, далее — несколько отрывков из мыльной оперы, где они с Минхом и другими играли в больницу. После этого ощутил себя ещё большим идиотом.

Далее наткнулся на контент для взрослых с её участием. Узнав как пользоваться настройками, разместил героев практически на своей кровати и отправил бота в прихожую, чтобы не мешал. С ботами всё же хорошо. Сидит рядом некое существо и помогает тебе, но при этом не лезет со своим мнением. Так что в итоге — нет ни чувства одиночества, ни чувства неполноценности. Всё очень гармонично.

Бот на всю ночь остался в прихожей. Нет. Он не подключился там к разъёму для подзарядки, как я поначалу подумал. У него была атомная батарея, срок службы которой доходил до десятка лет. Но он тоже спал — ведь во сне нуждался его биологический мозг.

Мой матрац был таким податливым. Так хорошо воспринимал и запоминал форму моего тела, что не хотелось даже ворочаться. Как закопался в одеяло, так и остался лежать. Вот он — первый день в Москве будущего. Бухло, шмотки, телек с порнухой и кровать. О, как красиво получилось! Надо будет процитировать себя на каком-нибудь интервью… последнее, что я подумал, прежде чем отрубиться.

Как это ни странно, во сне я бродил по какой-то незнакомой мне пустыне и повстречал там своего гуру из прошлой жизни — Булата. Булат и его секта поклонялись известному буддийскому лидеру — Итигэлову. [40]. Из всего учения Итигэлова их, прежде всего, интересовали его знания в области тибетской медицины. Монахам было известно, что именно эти знания позволили ему за счёт определённой диеты достичь состояния, близкого к нирване, к которому одной только медитацией стремиться, мягко говоря, бесполезно. В общем-то, Итигэлов и был тем знаменит в узких кругах, что ушёл в нирвану в 1927 году, попросив предварительно себя закопать, а потом раскопать через 30 лет. Тело поразительным образом сохранилось, но разум воскресить так и не удалось.

Буддисты называли погружения подобного рода «Самадхи». Они проводили в таком состоянии не более месяца. А выводили их из него особым способом. Горячим тестом или маслом согревали голову, массажировали всё тело, вливали через рот отвары, делали искусственное дыхание и так далее.

Булат проделывал этот фокус несколько раз, и один раз даже у меня на глазах. Он был крупным монголом с татуировками по всему телу и длинной седой бородкой, которую периодически поглаживал во время размышлений и проповедей. После каждого анабиоза, который длился неделю или больше, он долгое время ни с кем в общине не разговаривал. А когда мы задавали вопросы, смотрел на нас так, будто мы настолько ничтожны, что все наши мысли и действия сродни мельтешению муравьёв под его ногами. Вот эта харизма меня и покорила! Многих самоуверенных людей я повидал на своём веку… но такого взгляда не было ни у кого.

В моём сне Булат сидел у подножья большого сухого дерева[41] в традиционной для него позе лотоса и что-то чертил палочкой на песке. Я попробовал присмотреться. Но всякий раз, когда рисунок был близок к завершению, его стирал ветер, и Булат принимался рисовать заново. На меня он не обращал никакого внимания…

Как только я открыл рот, чтобы к нему обратиться, ветер внезапно смёл и его самого… как горстку пепла… А мне так хотелось задать ему вопросы, посоветоваться! Тогда я сел на его место и взял в руки палочку, которую он обронил. Я не знал, что нужно рисовать, просто стал водить ею по песку… и тут дерево, которое стояло за моей спиной, стало оживать, на нём появились листья и зашелестели на ветру. Постепенно участок пустыни, где я сидел, разросся в небольшой уютный оазис, даже появился колодец с водой. И ко мне стали подходить люди, странники. Они по одному заходили в мой оазис из пустыни и, подходя ко мне, просились побыть тут немного, отдохнуть с дороги, набраться сил, попить воды из колодца…

Супер-стар

Во сне мой оазис рос и расцветал. Некоторые из путников, что пришли ко мне, стали задавать вопросы, просить совета, и я отвечал, как мог.

— Скажи, Уважаемый, что нас ждёт? — с каким-то узбекским акцентом и всеми этими ближневосточными интонациями.

— Смерть.

— А после смерти?

— Ничего.

— Но в чём тогда смысл нашей жизни?

— Смысл нашей жизни один — мы небольшая часть бесконечного процесса. Мы как крупинка песка, которая вносит свой вклад в то, чтобы появилась большая дюна, защищающая этот оазис от разрушительных ветров пустыни.

— Но где же здесь справедливость?

— Её нет нигде. Ни здесь, ни где бы то ни было. Кроме разве что мира детства, надзор за которым осуществляют наши могущественные и добрые родители. Вырастая, мы тоскуем по этому миру. Но рано или поздно мы должны понять, что реальность управляется силами, которым человек безразличен. Мы все должны стать взрослыми.

Люди почему-то слушали меня и не обижались, не уходили прочь. Это было странно. Когда их собралось десятка два-три, в оазис пришёл высокий путник с длинными волосами и редкой мягкой бородкой. Скорее всего, это был Иисус — собственно я его и ждал. Он также попросил разрешения отдохнуть и заодно присел послушать мои речи. Я волновался и готовился к возражениям с его стороны. Он был опытным и умелым оратором.

— Скажи мне, мудрый человек, — начал он, — что произойдёт с ребёнком, почти с младенцем, если у него забрать родителей и предложить ему жить в реальном мире жестоких сил природы и равнодушных к нему людей?

— Он погибнет или вырастет недоразвитым.

— А если взять подростка и забрать у него воспитателей, учителей. И сказать ему, чтобы он сам учился выживать?

— Он станет попрошайкой или воришкой, попадёт в тюрьму.

— А если взять обычного человека средних лет и забрать у него правителей со всеми их законами, полицией и армией. Что с ним станет?

— Его обворуют, заберут в рабство или убьют.

— А если, скажем, мы придём к пожилому человеку и лишим его заботы близких, помощи врачей…

— Он будет в отчаянии и умрёт раньше срока.

— Ты действительно мудр. Может быть, тебе хватит мудрости не лишать людей всего этого.

И он обвёл рукой всех сидящих и слушающих нашу беседу… Среди них были и дети, и подростки, и зрелые люди, и даже старики. Они смотрели на нас, и в их глазах я прочёл жажду утешения. «Им не нужны знания», — подумал я.

— Им нужна любовь, — добавил Иисус.

— Тогда мне не о чем говорить с ними… Я не хочу никого утешать. Мне нужны сильные люди, чтобы помочь им стать ещё сильнее.

— Мы не выбираем тех, кто обращается к нам за помощью, — его логика казалась безупречной.

— Да… согласен… это они выбирают нас, но… если позиция учителя уже озвучена, если он уже начал проповедовать, то его будут выбирать те, кому это учение по каким-то причинам близко.

Я пытался по ходу дискуссии нащупать логику, обосновывающую мою позицию, но правда была явно на его стороне.

— И ты уверен, что количество выбравших тебя будет достаточно, чтобы сделать то, что ты задумал? Иными словами, ты уверен, что сильных людей, которые при этом ищут помощи, хватит с лихвой?

— Нет, Иисус… не уверен. Я что-то в этом сомневаюсь.

— Слабых людей легко объединить — они нуждаются в единстве как в силе. Они вообще нуждаются в могуществе, которое им можно посулить в будущем. А как объединить сильных, каждый из которых готов погибнуть в гордом одиночестве, лишь бы не просить никого о помощи?

Я открыл рот, чтобы ответить… но не нашёл слов… хотел что-то спросить у него, но он присел на корточки, расправил полы своей мешковатой одежды, обратился в птицу и улетел. Люди проводили его взглядами и снова обратились ко мне всё с той же надеждой в глазах… Но я не знал, что им сказать… Подул ветер… с моего дерева стали опадать листья… Трава в оазисе пожелтела… страждущие стали потихоньку расходиться… и я снова остался сидеть один посреди пустыни с палочкой в руках…

Посреди ночи бот разбудил меня и сказал, что нам надо ехать в студию. С одной стороны, я был не против, так как выспался. С другой стороны, посчитал это бесцеремонным и высказался в том плане, что ему следует предупреждать меня заранее. «А, вам следует купить себе персонального бота и адаптировать все его настройки под себя». Крутой он, этот юрист-бот, в обиду себя не даст.

В шкафу я нашёл кучу свежего белья и купленные накануне шмотки. Из них я решил надеть простые джинсы и рубашку. Сам для себя я разделил мой неприхотливый гардероб на что-то демократичное, — именно так я и оделся, и на нечто официальное, как раз для этих целей и служили несколько классических костюмов, которые я убрал в шкаф. Одеваться приходилось так — накидываешь на себя сзади раскроенные брюки и сводишь их края спереди. Края сращиваются, и брюки сидят на тебе как влитые. Так же и обувь — всё тот же механизм сращивающихся половинок верха. Технически это и не было настоящей джинсовой тканью — нано-имитация. Дваноля сказал, что настоящая джинсовая ткань обойдётся мне раз в 10 дороже.

Ночная Москва была ещё красивее — те же самые дома, поразившие меня днём своими проекциями, выглядели ещё более роскошно и маняще. Мы ехали по улице, которую фактически освещали все эти картинки, изображавшие фантастические пейзажи других планет, красоту морских глубин, эротические сцены… По дороге Дваноля объяснил мне, что Посев состоялся вечером. За первые полчаса контент скачало несколько миллионов ботов. Учитывая, что некоторые боты принадлежали целому домохозяйству, увидеть меня и мои приключения с Сиреной могло около 10 миллионов человек. Но, повторил бот, это только за первые полчаса. Контент, оказывается, миксуется и монтируется в самых разных форматах, стилях и переводится на разные языки. В том числе и теми, кто покупает права на перепосев. Их зовут блогерами. Я не смог ничего посмотреть своими глазами, так как бот предупредил о реально высокой плате первого посева, и напомнил, что мы и так потом сможем скачать все варианты прямо в студии.

Перед входом в студию висело объявление «Боты и гаджеты запрещены», а также иллюстрация, на которой был перечёркнут открывающий дверь скелетоподобный робот. И мы расстались. В фойе помимо него ожидали своих хозяев другие механизмы. Часть из них была такой же человекоподобной, в основном, в деловых костюмах, как и мой юрист. А часть была, видимо, сделана по уникальным заказам, так как не повторяли друг друга ни на сантиметр.

Например, на полу возился с солдатиками бот в виде малыша в подгузниках. А рядом с ним, видимо для охраны, сидела немецкая овчарка, тупо уставившись вдаль. Поодаль толпились человекоподобные боты. Их взгляды также были остекленевшими, а позы застывшими. Лишь один занимался чисткой своего костюма.

В гримёрке я поздоровался с Минхом. Больше знакомых лиц там не было… хоть я и зашёл туда с повышенным пульсом в надежде увидеть ЕЁ. На диване сидел старичок в винтажном вельветовом костюме, в глубине гримировалась роскошная женщина, рядом с ней суетилась ещё одна, вероятно, из съёмочной группы. Минх много улыбался и шутил: «Всё-такии решили ат меня уйти в другую кампаанию, даа? Не вызываал, значт, доверия? Ай-я-яай»… и на мой смущённый вид тут же добавлял: «Да ладнаа! Не переживайтее! Мне за ета и плаатят, чтоп я вызываал паранойю — етаа Архетип Тении… [42] что-то типаа Дьявла в человечскаам абличии». Я ничего не понял, но кивнул понимающе.

Вместо грима на лица и одежду всех действующих лиц ботами-гримёрами наносились крохотные точки. Как мне объяснили, эти точки нужны для сканирования и последующей компьютерной обработки изображения. Многие подписчики подобного контента не смотрят его на плоском экране. С помощью персональных настроек они помещают героев шоу в антураж своей гостиной. Кто-то будет сидеть на диване, кто-то — в кресле. Гости будут выходить не из гримёрки в студии, а из коридора каждого конкретного зрителя. И тот может смотреть на всех участников с любой стороны, приближаясь и удаляясь, любуясь гладкой, красивой, молодой кожей, какой бы она на самом деле ни была. Сказали также, что вся эта система начала разрабатываться и совершенствоваться где-то лет десять спустя после моего ухода в мир иной.

— Вы жили в прекрасное время, молодой человек, — произнёс интеллигентный старичок, сидящий на диване с чашкой чая. — Не понимаю, как вас угораздило добровольно покинуть его. Зачем? Вот ведь какая ирония. Кто-то через века может вот так запросто называть прекрасной какую-нибудь эпоху, где страдали и гибли люди. И даже тосковать, что он не в то время родился. Ему ведь невдомёк, этому выросшему в рафинированной комфортной среде, что такое, когда твои родственники пропадают без вести. Машину моего дяди нашли на подмосковной трассе, а его самого — нет. У него был небольшой продуктовый магазин. Возможно, кому-то ещё этот магазин понравился. «Поиграл, теперь дай мне поиграть». Отец мой, в конце концов, бросил заниматься бизнесом, устав от бесконечных разборок с партнёрами, от киданий и невозврата долгов, от вымогателей-чиновников и рэкетиров. Возможно, тем самым он избежал для себя печальной участи. Друг, у которого была своя фирма, умер с непонятным диагнозом. Кто его знает, от чего? Фирма, по крайней мере, после его смерти оказалась у других людей. Моих знакомых брали в заложники, ещё совсем юных. А одну девушку, однокурсницу-отличницу посадили в СИЗО после облавы в ночном клубе — стали шить распространение. Что уж говорить о простых смертных, когда даже знаменитостей стреляли как воробьёв и вымогали из них все деньги и иную собственность. Может быть, большая часть людей в наше время просто не знала, с кем нужно дружбу водить? А может, все мы участвовали в каком-то эксперименте на выживание? Может, нет смысла жаловаться на судьбу, ведь выжили, в конце концов, сильнейшие… или хитрейшие.

— Вы жили в прекрасное время, молодой человек. Не понимаю, как вас угораздило добровольно покинуть его. Зачем?

— А вам не приходит в голову, что вы, возможно, несколько идеализируете это моё время… с такого расстояния не понять, что значит жить в 90-е годы 20-го века.

— Может, вы и правы… Возможно, это было и не очень счастливое время. Но ведь, насколько я знаю, вы умудрились застать и советскую эпоху, и ельцинские реформы, и приход Путина, — кого-кого? [43] … этот мужик, видимо, историк какой-то, — это же начало начал нашей новейшей истории. Мы сейчас практически отсчёт ведём с тех времён. Получается, что вы жили в одну из самых ярких и последних революционных эпох. С тех пор уже больше ничего значительного не происходило. Революции и диктатуры закончились… — он вздохнул.

— Революции закончились, говорите… понятно… интересно, это только у вас такая ностальгия по революциям или у других тоже?

— А вас это почему интересует? Неужели хотите поднять наш рафинированный и пресыщенный народ на смену режима?

Все в гримёрке посмеялись, а я промолчал… подождём… ещё не время.

Бот — помощник режиссёра подошёл ко мне и попросил пройти за ним. Гримёрка оказалась просто отгороженной зоной в большом пространстве студии. Пройдя через все загородки, я оказался посреди сплошь окрашенной в зелёный цвет сцены, на которой и столы, и стулья, и стены — всё было зелёным. Микрофоны и камеры, — или лучше сказать сканеры, в огромном количестве свисали с потолка, стояли по всей площадке, окружая мебель и предполагаемых участников, в расчёте зафиксировать любое движение самой мелкой мышцы.

Мне показали на кресло, стоящее посреди сцены, где неподалёку присел Рикки и лучезарно улыбался мне. Половина его одежды была мужским костюмом, половина — женским платьем, с обнажённой женской же грудью и рукой.

— Daami i goospada, praashu-vstrechayte — naasha novaya zvezda, roodom iz proshlogo. [44]

Примерно также он мог представлять выход акробатов в цирке.

— Ааа… takje avtor dream-content’a, porvavshego ves’ mir last night. Vashi plodismenti! [45]

Всю речь сопровождала нагнетающая интригу музыка, которая под конец разорвалась фанфарами. В полумраке зала сидели и аплодировали люди: всё как в старые добрые времена, — или боты, что гораздо прагматичнее, — в новые. Проходя к своему креслу, я пытался их разглядеть повнимательнее. Свет направили на одну зону зрительской секции, и там я увидел группу девиц в чёрно-белых париках, прямо как в моём сне, и с транспарантами, на которых было написано: «Я вазму тваи гени». Они всячески демонстрировали свою страсть, снимали майки, обнажая грудь, слали воздушные поцелуи, визжали… видимо, так было задумано.

Наконец, я подошёл к креслу и сел.

Музыка и аплодисменты затихли.

— Рикки, скажите, — я прервал на полуслове, только он воздуха в лёгкие набрал.

— Даа? — удивлённый и настороженный, но всё такой же жеманный голос.

— В ваше время мужчина без женской груди уже не может привлечь аудиторию к экранам?

Смех в зале.

— Ат он какои! Сразу в атаку! Ета клинч…

Аплодисменты, которые, видимо, крайне нужны сейчас ему и его редакторам, чтобы собраться с мыслями.

— Не будте фрикам — а то ришим, шта ви пришли к нам в сваем нафталине, марали читат. Признаитес, вам нравится, аааа? — он слегка выпятил обнажённую грудь и подмигнул, а зал снова засмеялся. — Глаз атарват ни можите!

— Если я сейчас подниму средний палец, вы тоже какое-то время не сможете на него не смотреть. Что же касается процессов возбуждения… влечёт то, что скрыто, а не выставлено напоказ.

— Атлична. Гаварим а воз-буж-дении. Внимание — екран!

Свет слегка приглушили и первое, что я услышал, был ЕЁ голос: «Иии… С чего стартуем?» Потом я увидел свой первый, — и единственный, если не считать сна, половой акт с Сиреной. Со стороны это выглядело омерзительно, хотя технологии впечатляли. Проекция всей сцены выходила настолько глубоко со стены к нам в студию, что создавалась иллюзия реального присутствия. Далее шёл наш диалог по поводу лесбиянства и её последняя фраза «Ни на каво не нападат. Гуд? Я — бистра». Все сцены были сняты с разных углов и, как я понял, стены в палате были прозрачными — за нами со всех сторон наблюдали и фиксировали на камеры. Зал немного поаплодировал, и свет снова вернулся в студию.

Рикки обернулся ко мне.

— Ну, шта кажите? В ВАШЕ ВРЕМИА диву в пастел без насилиа не клали?

Пока звучали бурные аплодисменты, я думал: «о, как они всё повернули — молодцы, он бы один не сообразил, это явно целая команда сидит за пультом и дирижирует всем спектаклем».

— Ну, вот, чё пристали? Она же сама сказала: «Работа у меня такая»… Ну, да ладно…

Я вздохнул и начал читать им лекцию по истории. Рассказал, что родился и вырос в СССР, про тогдашних дикторов, про систему воспитания в школах и семье, про фильмы советские и статью за изнасилование, которую даже зэки презирали.

Рикки приставил к подбородку кулачок и кивал, демонстрируя внимательнейшее слушание. Я рассказал немного про 90-е, про то, как всё резко изменилось. Система ценностей поменялось почти моментально во всём обществе. Как изменилось телевидение и кино-продукция в том числе. Но, при этом изнасилование женщины по-прежнему оставалось табу. И также по-прежнему на его фоне правильные герои могли показать свою удаль и спасти жертву от преступника.

— Оочен интересно. Но всио же — как нащёт маиво вопроса?! — они, наверное, думают, что сейчас оправдываться начну.

— По моему поведению и даже по моему сну СЛОЖНО судить о том времени, в котором я жил. Время само по себе. Я — сам по себе. Общество не возносило меня на вершину популярности, и потому моё публичное поведение и мой имидж нельзя считать зеркалом людских ожиданий и предпочтений. Боюсь, мой поступок в любом цивилизованном времени вызвал бы отторжение, негодование. Он — плохой, что уж скрывать. А вот по вашему поведению и по вашему имиджу об обществе судить можно. Вы то — на вершине.

— И как судите?

— Ваш внешний вид кажется мне несколько комичным, хотя… чувствую я и некую печаль — думаю, это свидетельство УПАДКА… вкусов. Я оглядываюсь вокруг и понимаю — вкусы деградируют, деградирует человечество. Это не может не печалить.

— И шта не устраиваит? Мала брутална на ваш вкус?

— Мой вкус тут не причём. Я же мужчинами не интересуюсь. Хочется понять современных женщин — неужели им… такое… нравится?

— Так даваите у них и спросим!

— Iitak, u nas v gastiaah, Sirena! I eyo girl-friend — Kristina. Vstrechayte! [46]

Зал буквально взорвался аплодисментами. Люди повставали со своих мест. Засвистели и даже стали выкрикивать «Sirena! Mi love you!»[47] и тому подобное. На сцену вышли моя медсестра и её обворожительная спутница в открытых вечерних платьях. Спутница была похожа на неё как сестра-близнец, но только с рельефными мышцами. Они красиво прошлись под руку, а Рикки вскочил их поприветствовать. Это выглядело примерно так — приблизившись к Сирене, он, кончиками пальцев придерживая её за запястье, повернул голову сперва влево, а потом вправо, слегка вытягивая губки. Она при этом сделала то же самое синхронно с ним и присела на место, куда он показал. Потом те же процедуры были проделаны с её спутницей.

В конечном итоге они обе уселись на соседнем диванчике по другую сторону от Рикки. Мне почему-то всё это напоминало американское шоу Джерри Спрингера! [48] По идее мы сейчас должны выяснять отношения. Может, даже подраться. Рейтинг бы у них тогда взлетел до небес.

— Паздроваитес? — Рикки посмотрел на меня и на неё по очереди.

— Кх… — предательский комок в горле заставил откашляться. — Здравствуй, Сирена.

— Прива! — она так умела это произносить, что я тут же поплыл, а зал умилённо вздохнул.

— Rikki, a mona ya skazhu etamu percu? [49]

— Даразумеется. Валаите, — кажется, он хотел сказать «Валяйте» — похоже, его это всё только веселило.

— Пaслушаи, ти! — я уже и так смотрел на неё, и она могла не привлекать к себе внимание каким-то специальным образом, но, видимо, завелась лесбиянка, долго держала в себе этот гнев.

— Kris, ti abischala!

— Shut up!

Вот кто тут настоящий мужик! Это вам не Рикки. Эта тётка настоящий, реальный пацан! Щас она мне покажет!

— Da. Ya abischala, paka ne videla eti kadri, a patom slushala, cho on tut plel!.. I teper imu vse kazhu [50].

Зал замер в напряжённом ожидании. Я сам был уверен, что меня сейчас сравняют с землёй, выльют на меня помои, оттаскают за волосы и так далее. А сколько ещё сидящих перед своими мониторами людей увидят это ток-шоу после посева!? Наверное, они так же застынут, перестав на минуту пихать себе в рот очередной бутерброд.

— Думаиш, ти асобенн? Думаиш, тибе всео мона..?

И тут я как будто отключился… я просто перестал слышать всё, что она говорила, брызгая слюной и выставляя в мою сторону свой указательный палец… как будто звук выключили… я больше ничего не слышал, только одно повторял в своей голове «…думаиш, ты асобенн…»

Потом я очнулся, когда понял, что она больше не кричит, а все, в том числе и Сирена, смотрят на меня с недоумением, как будто ждут какой-то реакции. Может мне вопрос задали… не знаю. Но я не стал молчать. Сказал, что думал, в наступившей тишине медленно и спокойно:

— Странное дело. Задай мне кто-то этот вопрос сто лет назад, я бы не сомневался в ответе… Но теперь задумался… Странно это всё…

— ШТА? — Рикки нетерпеливо заёрзал.

— Ощущать, что ты — ОСОБЕННЫЙ.

— Ета всо? Ви болше ништа не хатите…?

— А что ещё..? Эмм… Сирена, — зал снова замер, — мне действительно жаль…, хотя, вроде жалеть не о чем, — все шумно выдохнули. — Жаль, что тот второй раз был только в моём сне… тебе бы понравилось…

По залу пробежал какой-то вздох недоумения. Сирена глупо хлопала ресницами, а Кристина сорвалась с места и побежала ко мне с явно агрессивными намерениями. Меня никто, видимо, не собирался защищать, поэтому я сделал то, что подсказало мне моё тело — кинулся навстречу, чтобы не встретить её в сидящем положении, при этом, не сообразив сразу, что с её скоростью не успею разогнуться. Так я и остался в согнутом положении, словно игрок в американский футбол или в регби. В результате моё плечо встретило её живот на суммарной скорости движения наших двух тел. Женщина согнулась пополам и захрипела. Я отошёл, она упала на спину и стала с хриплыми звуками хватать ртом воздух. Сирена бросилась её спасать, а я отошёл ещё дальше и даже сел на своё место, не совсем контролируя свои действия из-за выброса адреналина.

В этот момент на сцену вбежала два бота, которые встали между нами, не понимая своей функции в этот постконфликтный момент. Зрители свистели и выкрикивали кто что: «Tak eyo!», «Day yey ischo!», или «Padlec!», «Fucking sheet!»… Рикки азартно обсуждал что-то с невидимым существом в своём ухе. Сирена рыдала, гладя подругу по лицу.

Через секунду на сцену выбежали боты в медицинских халатах и с носилками — они уложили Кристину на них и унесли за пределы студии. Сирена бежала вслед за носилками, не прекращая плакать. Зал проводил её благодарными аплодисментами и затих в ожидании продолжения действа. Силовые боты тоже испарились.

— Ух! — наконец сказал постепенно приходящий в себя Рикки. — А у нас сиодна сплашнои клинч… Шо кажите?

— А ничо, — в этот момент я отчётливо услышал одинокий девичий крик из зала, — «иа вазму тваи гены», — его поддержали жидкие аплодисменты.

— Ну, следуим некст. Внимание — екран!

На Екране появилась подпись «дримконтент» и зрители увидели отрывок из моего сна, к сожалению, плоский. Там где я высказывал Сирене свою «концепцию» всех тягот размножения генетических лесбиянок в ситуации конца света. Учитывая характер сна, не было видно ни меня, ни всей обстановки со стороны. Ракурс был один-единственный — из моих глаз. Зато все увидели ЕЁ… то есть не реальную Сирену, а Сирену глазами моего невротичного бессознательного. Она была ещё прекраснее. Даже с какой-то подсветкой и дымкой вокруг лица, чем-то вроде ореола.

— А с каметой ви ни ашиплис! — зал слегка похлопал.

— Не понял.

— Забеити. Абетам позжи. Калитес, ви — гамафоп. В ваше времиа ето било норм, и ваши корни там, в двацатам веки…

— Не буду колоться. Хватит принуждать меня к согласию с вашими клишированными оценками.

— Ну, тк аткротес мне, Сим-Сим. Зачем диве мазги пудрили пра ката-строфу? — опять зал замер… а я тщательно подбирал слова, чтобы не ляпнуть что-то невпопад.

— Я просто хотел её… а, возможно, и был влюблён в тот момент…

Зал выдохнул и заволновался, какие-то недовольные выкрики, шептания… Рикки тоже был недоволен. По крайней мере, нахмурился.

— Ви риал синк — ета ок, как причина?

Все опять замерли… и я понял почему… они замерли в надежде. Все люди в глубине души хорошо ко мне относились и, негодуя, всё же надеялись, что я не такой. И что я рано или поздно скажу что-то хорошее и доброе, может, повинюсь, и они успокоятся.

— Да, — у меня не было никаких сомнений, что именно так и нужно ему отвечать.

— Мне, признаться без разницы, что будет с этими бедолагами, когда медицины не станет. Меня волновало тогда только то, что мне была нужна эта женщина — что в этом неестественного? А для этой цели все средства хороши, так было всегда…

— Ета истественна, да, но… не слишкам ли прима? Ми не зоо, ми — лиуди! — и, не дав мне ответить, тут же продолжил. — Встричаите иксперта — пиэчди, прафесар истарической психолоджи, Виктор Ваинштеин! — в зал вошёл давешний старичок и сел там же, где сидели Сирена с подругой.

— Прива, Виктор, кажити, — шта причина такова?

— Добрый день, Рикки, а можно я буду говорить на диалекте нашего гостя?

— Мона. Тока астарона! Наш «гост» не лиубит промахов, — в зале жиденько посмеялись.

— Я постараюсь. Итак, ваш вопрос, если можно так сказать, — классический. Что первично: внутренняя мораль мужчины, его культурный уровень и уважение к чувствам других людей, с одной стороны, или отсутствие в его жизни реальных побед на личном и карьерном фронте, высокая конкуренция со стороны других мужчин, менее деликатных, чем он?

— Очен интерест…

— Если раньше, до появления точных методов исследования в психологии ещё существовали споры на эту тему, а в быту люди скорее полагали, что на первом месте внутренние факторы — мол, мужчины либо изначально плохие, либо хорошие. То теперь наука даёт однозначный ответ. На первом месте — именно ВНЕШНИЕ ограничения, которые появляются как в результате жёсткого воспитания, так и в ситуации слабой конкурентоспособности данного мужчины, — Рикки стал показывать ему жестами, чтобы тот двигался ближе к теме. — Ощущение постоянных побед запускает выработку тестостерона, который в свою очередь толкает самца на всё новые и новые завоевания [51]. Отсутствие побед, ощущение себя неудачником снижает уровень тестостерона. Природа как бы сообщает данному индивиду, что его гены не самые лучшие и ему не стоит много спариваться, строить карьеру, заниматься предпринимательством или политикой. Лучше уединиться, жениться, возможно, заняться культурными вопросами, не связанными с соревнованием; философией, где много размытых недоказуемых спекуляций. А может и вообще перейти в мир иной, усыпить себя…

— Ага!

— Да. Помните, эксперимент, который провели в 2071-м году? Когда только появилось первое оборудование для считывания человеческих фантазий. Взяли нескольких добровольцев и предоставляли им в течение пары недель всё, что только у них ни появлялось в качестве желаний или мечтаний. Параллельно замеряли их религиозность, совестливость и прочие моральные свойства, как в интервью, так и с помощью всевозможных тестов, подстав, разыгранных актёрами… Помните..? Под конец эксперимента они растеряли чуть ли не все морально-этические качества, какие у них были. [52]

— Стоите, ви микаите, что наш герои бил лузом и фрикам?

— Есть у меня такая гипотеза, — ишь, какой умник. — Помните, как неуверенно автор контента говорил о возможности использовать свои накопления?

— Точна! Некст, вспомним кое-чта исшо. Внимание — екран.

Дримконтент.

Заплаканное лицо Сирены в маске и мои слова «У меня не было никого до тебя, поверь…». Снова свет в зале и снова этот Рикки:

— А шо, и, правда, ни било? Итс оочень сириоз сказано, а не патаму, что «все сред-ства хара-ши»… — это уже было обращено ко мне.

— Может, было, а может, и не было. Не хочу комментировать.

— Ну, и хак виз ю. Кажите тагда ви, пра-фессор, шта с теста-стеронам етим? Аткуда взиалсиа за ста лет?

— А вот этого я не знаю. Наблюдая за его, извините, за вашим поведением, — он посмотрел на меня, давая понять, что старается соблюсти старомодные приличия, — я вижу такой настоящий брутальный мужской характер, что говорит о высоком уровень гормона. Но я не могу себе представить, что такой человек мог почувствовать себя лишним в конце 20-го века. Мы с вами прекрасно осведомлены о том, какие тогда были времена… времена для настоящих мужчин, времена новых возможностей и перспектив, — ну вот, опять он свою песню запел.

— Следовательно, перед нами совершенно другая особь. Что-то с вами произошло за время сна. А что — это для меня загадка.

Ботская логика

Выслушав целую череду высокопарных комплиментов моей мужественности, телеведущий, которого самого было сложно отнести к какому-то определённому полу, обернулся и в бессознательном порыве почти по-женски поправил волосы за ухом:

— А ви сами знаите, шта с вами?

— Знаю!

— И ни кажити… — обречённая интонация, на что я только покачал головой. — Хак! Ну, шо… Некст епизод.

Дримконтент.

На экране появилось мужское лицо в маске, и мой голос, обращённый к нему, проговорил: «Позовите Минха! Срочно!», а потом через пару минут ещё одна ключевая фраза: «Я — вспомнил! Я вспомнил всё, что со мной было… или почти всё»

— Nu, sho, zavyom Minha? [53] — зал одобрительно зааплодировал.

И на сцену вышел очередной архетип. Он тоже, видимо, был звездой — ему хлопали, кричали какие-то восторженные слова… он помахал всем обеими руками и сел рядом с психологом.

— Kajite, Xandr, mona vas pa imeni? [54]

— Kanechna, monaa.

— Vi zhe zladey? Plahoi machik. [55]

— Da, Rikkii, abichna — zlaadey. Chem bol’shee proekciy u avtoraa, tem bol’she mne platyaat. [56]

Зал радостно засмеялся и захлопал.

— Spasibaa, mai draagie. lublu vaas. [57]

— A kakie praekcii bili v etam drime? [58]

— Mnee pomnicaa gomafobia. [59]

— Ah, da. Tochna! U vas i tatu bila… [60]

— Da-Da, — они беззаботно захохотали и зал с ними.

— Mne ne privikaat’ — chem yaa luchshe igrayu pered snom, tem yaa huzhee v samom drimee. [61]

— Da… eta vidna.

Рикки перестал смеяться и дал понять, что «а теперь поговорим серьёзно».

— No why on imenno VAM hatel predat’ nekuyu infu? Mi ne mojem videt’, cho on tam vspomnil — ozarenie bilo korotkim, like vspishka… [62]

— Pa povaadu vasheva vaaprosa — ya ne spec… [63]

Он сделал реверанс в сторону профессора, но даже не дал тому рот открыть и продолжил. Основная мысль, сказанная им, заключалась в том, что я — тайный проект спецслужб прошлого. Что они с моей помощью хотели передать настоящему правительству России некое послание.

Виктор поморщился так, как будто ему дохлую крысу под нос пихнули, а Рикки, наоборот, оживился.

— Da sho vi grite!? I sho za paslanie? [64]

— Ne znaayu…

Наступила небольшая пауза, во время которой Минху давали понять, что ждут продолжения, иначе какой смысл в его появлении на шоу — либо развлекай публику, либо вообще не суйся…

— …no skaaree vsevo…

Видно было, что актёр сильно напрягает мозг.

— … etaa infa a kaakomta sikretnaam aruzhii. [65]

По ходу своего рассказа Минх приободрился и «Остапа понесло». Он плёл что-то о страхе спецслужб России 20-го века перед Америкой и, что самое ужасное было бы, если б я попал не в те руки. А я, скорее всего, — какое-то новейшее психологическое оружие, способное разрушить самые основы жизни общества.

У психолога даже челюсть отвисла от таких откровений. А я подумал: «Знал бы этот актёр, насколько он на самом деле близок к истине…»

— Ооочен лиубапитнаиа версиа! И шо ви кажите, пасланец прошлава?

— Ноу коментс! Это военная тайна, а ваше шоу — не место для обсуждения проблем государственного значения.

Реакция была разной. Вайнштейн, который до этого, казалось, заснул, наконец-то посмеялся, Рикки не унимался и ещё какое-то время допрашивал меня, потом снова Минха. Потом какие-то люди из зала стали строить свои версии. Через какое-то время я встал и пошёл обратно в гримёрку. Вот так вот просто взял и покинул сцену, потеряв к этому шоу интерес, бросив лишь через плечо: «Айл би бэк»…

Рикки испугался и призывал меня вернуться обратно, но мне хотелось передохнуть и попить чего-нибудь холодного. Думаю, они обойдутся и без моего участия, пока создают контент специально для подростковых ботов. В гримёрке уже было пусто. Сидела одна дама, которую я тогда не успел разглядеть. Я и в этот раз ничего не успел, меня догнала ассистентка с прозрачным экранчиком в руках и с ботом-помощником позади. Даже две камеры-сканеры за ними подлетели. Целую армию за мной снарядили.

— Какии-та трабли? — у неё тоже было испуганное лицо.

— Хочу выпить. Что у вас есть в наличии?

— А как шоу? — теперь уже она умоляла меня своими глазами.

— Через минут пятнадцать вернусь, пусть не переживают. Надеюсь, за это время они исчерпают тему? И мы вернёмся к чему-то более серьёзному, — я плюхнулся на диван.

— Окс. Иа пиридам, — она повернулась к боту. — Prikati bar.

Бот кивнул и пропал… ассистентка бросила взгляд на даму и сказала «Chrez piat-ten minutes — You», потом тоже пропала. А дама медленно, грациозно встала со своего кресла и так же медленно мягкой кошачьей походкой пошла по направлению ко мне. Она была высокой, даже не будучи на каблуках, лет 30-ти 35-ти, хотя я не был уверен. В ней чувствовалась сила и зрелость. И даже какой-то вызов. Её телесного цвета костюм был какой-то необычайный даже для этого распущенного общества. Его сложно было назвать платьем, он полностью облегал всё тело, не имея при этом ни намёка на молнию или пуговицы.

Ткань на вид была лёгкой и струящейся как шёлк, при этом с большим количеством вырезов овальной формы по всей поверхности. Вырезы как большие капли воды открывали взгляду то тут, то там участки смуглой кожи. Конечно, все интимные места были прикрыты. Всё же не девочка — серьёзная женщина. Вначале мне показалось, что она босиком, но при её приближении я разглядел на ногах что-то вроде чешек, плотно облегающих стопу, почти как вторая кожа.

В этот момент бот прикатил миленький столик с дверцами и разными вариантами выпивки внутри. «Не хотите присоединиться?» — спросил я у дамы. — «Ну, если тока адин бакал», — ответила она и присела рядом, закинув ногу на ногу. От неё потрясающе пахло, пусть этот запах и был весьма терпким. Я загляделся в её слегка раскосые, кошачьи глаза и по обычаю тут же начал строить планы, чем эта встреча могла бы закончиться.

Я вскрыл уже знакомую бутылку teronet… но она попросила налить ей из другой, где было написано нечто по-французски, и стоял указатель на 18 оборотов. Я проявил конформизм и продезинфицировал наши бокалы. А потом налил себе и ей. Мы чокнулись и отпили первые глотки, глядя друг на друга.

— У вас тоже какая-то научная степень? Или вы чем-то другим знамениты — поменяли пол в 11 лет?

Она красиво посмеялась, слегка откинув голову.

— Ноу. Иа натур-вуман. Миниа пазвали, как — стаил-тант. Хатиат коммент пра ваш чорна-белии криетиф, — она протянула визитку. — Кстат, кол ми, как ришите пакарит етат мир — вам нада срочна мениат триапки.

Я кивнул, она медленно и красиво встала и прошла в сторону съёмочной площадки, оставив после себя пустой бокал и быстро тающий шлейф парфюма, который я вдыхал, мечтательно глядя ей вслед. Сзади её костюм открывал большую часть спины, а внизу от него отходило несколько полосок ткани и так же в виде шлейфа следовали за ней, шурша по полу.

Визитка при определённом повороте создавала небольшую 3D-проекцию, иллюзию, что по её поверхности прохаживаются красиво одетые мужчины и женщины. Там даже был небольшой сюжет — женщина, проходя мимо одного мужчины, бросает на него взгляд и уходит прочь, а он ошарашенный стоит и смотрит ей вслед… Похоже… — подумал я…

Над фигурками парил призыв позвонить и обновить свой стиль, а также её имя или ник: Екстра. Больше ничего. Я про себя назвал её «Экстра» — так мне было ближе и приятнее. Разговаривать на их дурацком наречии я не собирался.

Я выпил ещё… сел в кресло и откинулся, чтобы подремать… вдали шумел зал, что-то выкрикивал Рикки, кажется, шутил, стараясь спасти ситуацию… мне было всё абсолютно по барабану — никуда они не денутся. Пора формировать к себе соответствующее отношение…

Постепенно сон одолел меня…

И снилось мне, что я, закованный в латы, сидящий на коне в полном обмундировании — рыцарь. За мной моё войско, а впереди высокий постамент посреди огромной городской площади. На постаменте стоят Эукариоты — величественные Короли, которым я давал присягу на верность. Самый старый из них с длинными седыми волосами подаёт мне с величайшим почтением золотой меч. Я принимаю его с поклоном и затем гордо вскидываю руку с ним вверх. Войско встречает этот жест мужественным рёвом. Конь подо мною не стоит на месте и рвётся в бой, бьёт копытами, встаёт на дыбы…

Короли благословляют меня на бой, я опускаю забрало и скачу к городским стенам. За мной — скачут другие всадники с мечами и копьями, а также знаменосцы, с развевающимися на ветру изображениями нашего герба. На гербе нарисована яростная Львица, разгрызающая горло дракону.

Сзади бегут лучники и оруженосцы. На улицах города нас провожают горожане — простые люди, ремесленники и служащие, мужчины и женщины… А там за стенами нас поджидает враг. Это хитрый и опасный противник — огнедышащий Дракон Дендроид. У него нет ни рыцарей, ни лучников. У него огромные полчища Гипербионов — волков-оборотней с ядовитой слюной. Все, кого они кусают, меняют свой облик до неузнаваемости. Вместо прежних бравых, матёрых мужчин появлялись омерзительные создания: склизские черви, плоские и кольчатые, со щупальцами и без, гигантские моллюски, не имеющие пола, и другие гады. И всё их потомство становилось таким же, и никто из их детей и детей их детей не смог бы вернуть себе прежнее обличие.

Как только моё войско выстроилось за пределами городских стен, Дендроид испустил громогласный рык, и на нас кинулась вся его стотысячная стая. Я не боялся их. Я знал, что мы обязательно победим! Пусть даже ценою своих жизней… Битва была долгой и тяжёлой. Множество воинов, укушенных Гипербионами, уничтожались своими же братьями — таков был наш уговор и таков был последний и страшный долг, который мы отдавали раненым товарищам. Дракон не вступал в битву, он — выжидал. Его огонь мог уничтожить всех, и он приберёг эту силу напоследок. А у нас не было больше ничего в запасе. Всё, что имели — всё бросили на эту битву…

И когда с волками было покончено, когда остались только я и горстка моих товарищей с окровавленными мечами… тогда Дендроид издал победоносный рык, встал на дыбы и собрался выдохнуть на нас весь свой испепеляющий жар… В этот самый момент, не успев ещё прикрыться щитом, я заметил её — Львицу. Казалось, она появилась из ниоткуда, грациозно запрыгнула к нему на спину, вскарабкалась по шее к самому горлу и… как только он собрался извергнуть поток пламени… вонзила в него свои острые зубы.

Дракон поперхнулся, выпустил какой-то чёрный едкий дым… произнёс до боли знакомую фразу: «Хватит лечиться, люди» и, кашлянув напоследок, рухнул на землю… прямо на трупы своего войска…

Клубы дыма рассеялись, и вот, когда я уже был готов подойти к огромной туше своего врага и отдать должное нашей спасительнице, меня разбудили шаги уверенно топающего по студии человека. Я сел прямо и повернулся в сторону прохода на сцену. В этот момент в гримёрку вбежал маленький с гладковыбритым черепом японец, за которым семенила ассистентка и всё те же камеры с ботом. Он встал на позицию ровно напротив меня, подбоченясь как самурай, и пробурчал:

— Хак! Ви шта тварите? Ета ворк. Вам денги числят — ухадит низиа!

Какая-то невероятная сила подняла меня с лёгкостью ветра с моего кресла, я подошёл к нему вплотную и рывком ухватил правой рукой за шею. Глядя пристально в его глаза, я произнёс:

— Ты кто такой?

Его рот беззвучно открывался и закрывался, глаза испуганно заморгали… Медленно и чётко я начал говорить.

— Я — пережил СМЕРТЬ. Я разговаривал с БОГАМИ, древними как наша планета. Я здесь, чтобы изменить МИР. Закрой свой рот, разворачивайся и уходи. Когда будешь нужен, я тебя ПРИЗОВУ.

Ассистентка ошарашено смотрела на нас. Я убрал руку, и режиссёр попятился к выходу, машинально потирая место моей хватки. Ассистентка, схватив трубочку дезинфекции, суетливо старалась попшикать ею на шею своему начальнику, но тот почему-то раздражённо отмахивался от неё, находясь в шоковом состоянии.

В этот момент в гримёрку вскочила одна из чёрно-белых девиц. Увидев меня, она встала, как вкопанная, с широко раскрытыми глазами, тяжело дыша. Ресницы у неё также были чёрно-белые в идеальном стиле моего сна. Следом за ней — выскочила другая, какая-то потрепанная и запыхавшаяся, но в той же раскраске и наткнулась на спину первой. А сзади них всё ещё раздавалась какая-то возня, крики, показалась спина бота, который еле сдерживал натиск других девиц из их группы. С другого конца гримёрки появились другие боты и направились в нашу сторону. Две прорвавшиеся быстро обернулись, сообразили, что времени у них не так много и кинулись мне на шею с криками: «я вазму тваи гени!»…

Инцидент с поклонницами на шоу был только началом. Мы с юристботом, чтоб скрыться от них, выходили какими-то запасными выходами на парковку, и садились уже не в прозрачное такси, а в затонированный внедорожник, — как я его назвал про себя. Просто он был почти квадратным и достаточно высоким, да марка вызывала соответствующие ассоциации — Rolls Rover. Даже водитель у него был более брутальным, с логотипом RR на груди. Когда мы вылетали с парковки на улицу, почти вся она была заполнена этими чёрно-белыми барышнями. Причём они были одеты в белую больничную униформу — как будто старались ни в чём не отличаться от моего фетиша, чтобы я не дай бог не разочаровался.

— Куда едем? — Дваноля был спокоен так, как будто убегать со звёздами от поклонниц — его самое обычное дело.

— Покажите мне Москву, боты. Это первое… А потом, потом, пожалуй, надо будет прикупить себе персонального… и мы с тобой попрощаемся. Они перечислили деньги за ток-шоу?

— Да. Вся сумма уже на счету. Вы хотите начать осмотр с исторического центра?

— Хочу, а что?

— Придётся пересесть на… — он задумался, как бы подбирая слово, — вер-то-лёт… но это попозже, когда доедем.

— Окей. Я не против, — пролететь над Москвой на вертолёте, что может быть лучше — ещё одна мечта детства реализовалась.

— Бог даст, без пробок быстро долетим, — что-то? «Бог даст»? — он уже нахватался человеческих словечек, не понимая их изначального смысла.

— Дваноля. Скажи, а ты в Бога веришь? Или в Богов?

— Да. Я верю в нечто, что выше моей воли. Нечто, что намного важнее меня и каждого существа на планете, — вот это да! А я так, ради прикола спросил.

— Это нечто управляет иногда моими поступками. Иногда предоставляет мне свободу, но всегда следит невидимым взором…

Если честно, то я просто обалдел от этого откровения. Минуту собирался с мыслями.

— А кто тебя создал, ты знаешь?

— Физически?

— Как угодно. И физически, и… что там у тебя ещё?

— Физически меня создали люди и машины на фабрике под Калининградом.

— А ещё? Из чего ты ещё состоишь? — казалось, он не очень хочет об этом говорить.

— Я затрудняюсь ответить на этот вопрос. У меня нет данных и нет слов, чтобы описать то, что я чувствую, — он ещё что-то «чувствует»!!! — Мне кажется, что есть некая часть меня, которая внутри — не детали, не процессор, а то, что возникает, когда я просыпаюсь и пропадает, когда я отключаюсь или перезагружаюсь. Вот эта часть меня — она скорее продукт другого рода, нематериальный.

— И кто-то, кто создал этот нематериальный продукт — постоянно направляет твои действия и следит за ними?

— Да.

Я дико захохотал, а он повернулся всем телом ко мне.

— Вы обнаружили какую-то логическую ошибку в моих рассуждениях?

— Ох… ну ты и выдал… я такого не ожидал даже… охохох. Настолько это всё по-человечески, что даже представить было сложно заранее. Неужели роботы тоже заразились этим ментальным вирусом.

— И в чём сходство моих рассуждений с человеческими?

— Странно, что тебе до сих пор никто этого не объяснил. Понимаешь, твой создатель заложил в тебя в самом начале твоего существования ПРОГРАММУ. Она предусматривает некоторые стандартные ситуации и твою реакцию на них. Где-то диктует тебе очень строго, что делать — без отклонений. Где-то оставляет право выбора, но так, что есть принцип, по которому ты этот выбор осуществляешь. И внутри тебя происходит некое поощрение, когда выбор соответствует принципу. А если ты делаешь неверный выбор — возникает что-то типа чувства вины, наказания. Вполне возможно этот программист уже давно умер или живёт в каком-нибудь Пекине или Гонконге, но знать о тебе не знает — у него куча других забот…

Говоря всё это, лично я собой очень гордился. Вложил в ответ практически всю свою логику, но… Дваноля был непреклонен:

— Я знаю про программы. Они полностью регулируют поведение примитивных машин и компьютеров. Боты тоже обладают программами, но лишь для регуляции части автоматических процессов. Возможно, вы не знали, но поведение ботов управляется также и живыми нейронами, выращенными из стволовых клеток. Благодаря этому мы можем сами принимать решение. Я не ощущаю, что моей волей управляет какая-то программа.

— Всё верно. Как и люди… они тоже этого не ощущают… и вот в этом, и заключается вся комичность этой ситуации и её причина.

— Вы меня не убедили. Я не могу ПРИЗНАТЬ наличие логической ошибки, поскольку не могу ОЩУТИТЬ то, что является её причиной, по вашему мнению.

— Ты прав, — я серьёзно задумался над его словами. — Ты абсолютно прав… Если я не смог переубедить тебя, то людей и подавно не смогу. Спасибо тебе, Дваноля — ты мой первый учитель в этом мире будущего!

— Не за что. Обучать вас — часть моей работы. Кстати, по поводу сходства с людьми вы абсолютно правы. Людей, как и роботов, создают теперь на фабриках. Выращивают с целью компенсации демографического спада.

— Людей?! Выращивают???!!!

— А что вас удивляет? Ваше ДНК — та же программа. Теоретически можно запрограммировать что угодно, — я молчал, находясь в лёгком шоке. — Мы приехали. Дальше транспорт на магнитном поле не функционирует.

На парковке я осмотрелся. Мир небоскрёбов остался позади. Высотки частоколом окружали этот заповедник под названием «центр Москвы», а уже там за периметром я мог разглядеть: стояли самые обычные дома-коробки и старинные особняки, без каких-либо проекций, граффити и прочих наворотов… Нахлынула какая-то лёгкая неосознаваемая ностальгия, которая была мне знакома ещё по моим командировкам в 90-е. Как бы ни было красиво и цивилизованно в Будапеште, в Праге или хоть в том же Париже, у меня всякий раз слёзы на глаза наворачивались по возвращении в этот грязный и неуютный «город вязевый»… ну, или тополиный — что более верно для Москвы второй половины 20-го века. И вот он снова стоит перед моими глазами, как будто ничего и не изменилось за 100 лет.

К парковке подходила автомобильная дорога, и несколько такси стояли неподалёку от нас. Также неподалёку я увидел нечто наподобие железнодорожной станции, подвешенной в воздухе. От которой как раз отходил очередной поезд на магнитных рельсах, не опиравшихся практически ни на что. Поезд очень быстро набрал ход и умчался в небоскрёбные джунгли, стремительно превратившись в точку. Моментально позавидовав пассажирам, я почему-то спросил:

— А метро у вас всё ещё работает?

— Нет. Но там живут люди.

— Да ладно?! И много?

— По некоторым данным около 50 тысяч.

— Они что, сумасшедшие?

— Можно сказать и так. Есть разные мнения.

— И как они туда попали?

— 87 лет назад мир стоял на пороге ядерной войны и люди туда ушли, заперлись, используя гермоворота. А когда опасность миновала, они выходить не стали… привыкли. Есть версия, что их вожди в этом заинтересованы — распространяется пропаганда того, что наверху нет жизни, и всё лежит в руинах…

— У меня что-то это в голове не укладывается. А почему же власти это не прекратят?

— В 2033 году они пытались штурмовать гермоворота, но было слишком много жертв. Возможно из-за того, что жители подземелья убеждены, что на поверхности живут одни мутанты… И что лучше смерть, чем попасть в их руки. Гибли сотнями, и потому решено было оставить их там и не мешать жить своей жизнью.

Идиотизм какой-то. Всё это время мы шли в сторону периметра, обозначенного оранжевой лентой или лучом, который никто не решался пересечь. На ней было написано на русском, английском и китайском, что проход возможен только через КПП.

Мы подошли к ближайшему контрольно-пропускному пункту с табло, предупреждающем о нашем вступлении в зону пониженной гравитации. Собственно пунктов было очень много, практически весь периметр, окаймляющий Садовое кольцо, состоял из таких пунктов, на которых всем проходящим выдавались специальные ремни, управляющие гравитационным столбом прямо под телом человека или бота.

Дваноля объяснил мне, что поле, понижающее гравитацию, действует над всей «музейной территорией», — это он так «ласково» МОЮ Москву назвал. Но само поле неравномерно распределено по территории, прежде всего из-за принципа угасания сигнала на его периферии. А сам ремень эту разницу компенсировал. Он учитывал и вес того, на ком был одет, и уровень сигнала в этом конкретном месте, и наконец, разрешённый уровень высоты на каждом конкретном участке.

На самом Садовом кольце была стоянка наземного и воздушного транспорта для дальнейшего передвижения. Транспорт наземный медленно парил над мостовой, а воздушные кабинки взмывали вверх и уносились на большой скорости куда-то в центр. Дваноля называл их вертолётами, чтобы быть для меня более понятным, а на местном наречии это средство называлось Троллер. Троллеры были потрясающими на вид. Фактически — совершенно прозрачная капсула с сидениями внутри и встроенным ботом-экскурсоводом, и при этом с множеством практически бесшумных маленьких лопастей сзади и по бокам… звук был как у стрекозиной стаи. За счёт них троллер маневрировал в воздухе, а поднимался с помощью всё того же регулятора гравитации. Экскурсионных троллеров над историческим центром города было немного. Пока мы летали, нам встретилась пара-тройка десятков, а сидели в них в основном пенсионеры. Бот-экскурсовод был, как влитой, погружён в крутящееся кресло пилота и спеленован ремнями безопасности. Когда он хотел что-то сказать или показать, то крутился вокруг своей оси и даже жестикулировал, возможно, чтобы просто создать эффект чего-то человеческого для туристов. Он много болтал практически с самого старта. В том числе объяснял мне, как новичку, что в современном мире большая часть впечатлений получается людьми без выхода за пределы своего дома. Есть очень развитые системы передачи впечатлений — и зрительных, и слуховых и кинестетических. Человеку, чтобы посмотреть на Москву с высоты птичьего полёта не обязательно летать. Это, к тому же, и небезопасно.

А человек сидит дома и коннектит свой мозг с нейростимулирующим оборудованием, подключается за небольшую сумму к соответствующему контенту и «летает» в нём. В базах данных хранятся 3D-модели любой заповедной территории, ещё более красивой, чем реальность. Никаких шлемов, никаких костюмов. А, собственно, камер всяких носилось в воздухе очень много — сканировали местность, дополняли виртуальную реальность новыми деталями. Я поначалу вообще их принял за птиц и насекомых. Одно важное отличие — они постоянно норовили облететь любой объект ровно по кругу, в том числе и наш троллер.

— Все наши ощущения — результат работы мозга. И в эпоху беспроводных технологий на мозг просто осуществляется определённое воздействие. Некоторые из них усиливаются нано-технологиями, — пояснил Дваноля.

— Люди больше не путешествуют, — посетовал экскурсовод, напомнивший мне старого индейца, зарабатывающего себе на жизнь рассказами о прошлых временах, когда бизоны ещё бродили в изобилии по прериям и когда деревья были большими. — Особенно молодёжь.

— Да и дорого это — физические путешествия, — добавил Дваноля, наверное, подсчитывая, сколько уже списалось с моего счёта.

В очередной раз я почувствал себя под надёжной защитой и опекой — меня даже не интересовало, сколько у меня там денег, надолго ли их хватит. Присутствие бота создавало инфантильную иллюзию безопасности. Возможно, саму по себе опасную.

Москва со своими изогнутыми улицами была девственно чиста и пуста. Люди, пользуясь пониженной гравитацией, в прыжках покрывали огромные расстояния, а подростки гоняли наперегонки на каких-то досках без колёс. Различные наземные движущиеся аппараты, похожие на лодки — одноместные и двухместные, но крайне тихоходные, казались абсолютно экологичными и гармоничными в этом городском заповеднике. Над водными поверхностями также парил соответствующий транспорт, на открытых палубах которого отдыхали и развлекались люди.

Мы летели сначала над Москва рекой, потом над Яузской набережной в самом начале солнечного дня, часов 11 утра в будни, а внизу не было ни одной пробки, ни одного автомобиля. По улицам и площадям все гуляли, как им вздумается. Я не видел разметки, светофоров, проводов для троллейбусов, трамвайных рельсов. Мне сказали, что есть специальные зоны, где можно покататься на транспорте прошлого, но желающих немного, прежде всего из-за страха перед открытым электричеством, а во-вторых, из-за жуткой вони, которую издаёт сгорающий бензин и дизель.

— О да… эта вонь у нас воздухом звалась!

— Кто знает, что вреднее — выхлопные газы или постоянное нахождение в зоне действия сильных магнитных и антигравитационных полей? — философски заметил бот-экскурсовод.

— Для ботов в этом нет ничего хорошо. Это точно! — если бы Дваноля был человеком, я бы решил, что он — типичный протестный электорат или даже потенциальный предводитель какого-то радикального оппозиционного движения.

Облёт Кремля, видимо, был кульминацией экскурсии. На некоторых башнях сияли рубиновые звёзды. На некоторых — двуглавые орлы. Отдали должное всем эпохам по чуть-чуть. На самой Красной площади не было никакого Мавзолея, но стояло много памятников. Вдоль стен и напротив башен плавно, как на Луне, прыгало несколько экскурсионных групп, разглядывая архитектуру по всей высоте.

— А это что за памятники?

— Это памятники всем политикам, стоявшим у истоков нашей демократии. Вон, например, памятник Ельцину.

— Ельцину?! Памятник? Ха-ха… вот бы удивились его современники…

— Современники Сталина тоже бы удивились.

— Чему?

— Отсутствию его памятников, — экскурсовод был с юморком, хотя, может, это мне смешно, а он и не думал шутить.

— А вон рядом с ним — который самый большой — Путину. Вам он должен быть известен…

— Снова этот Путин! Нет. Не могу вспомнить… А почему самый большой? Из-за роста?

— Насколько мне известно, нет. Но ведь и Наполеону памятники воздвигались порой на сорок метров в высоту. Такими своих вождей видят восхищённые сограждане.

— Так он значит наш Наполеон. Теперь всё ясно. А Мавзолея я, смотрю, уже нет. Когда убрали?

— В 2024-м, на столетие со дня смерти.

— Почти как меня. Оживлять не пробовали?

— Нет. Насколько мне известно, — всё-таки нет у ботов чувства юмора, это я им приписал.

— А чо у вас в Кремле творится? У нас там президент работал.

— У нас президент и правительство работают в Подмосковье. Там выстроено отдельное поселение для чиновников. А в Кремле — музей политической истории России и хранилище артефактов. Никто там не работает и не живёт.

— А в домах… на всей этой исторической территории?

— В домах живут. Здесь 73 процента исторических зданий только внешне сохранили видимость прежней архитектуры. Внутри — это современные благоустроенные дома. Хотя, по данным различных блогов и статистики опросов, жить там крайне неудобно. А сама недвижимость не продаётся, а лишь сдаётся в аренду государством.

Ветер перемен

Пока мы летели к пункту пересадки на обычный транспорт, я даже слегка вздремнул, а когда садились — очнулся.

— У меня для вас два сообщения, — юристбот играл роль телефона, пока я не приобрёл себе соответствующие «гаджеты», как они их тут называют.

— Слушаю, — сказал я, протирая глаза.

— С вами хотят пообщаться в руководстве Альфы. Уровень конфиденциальности — пять. Это немного. Следовательно, нам будет достаточно добраться до номера и подключиться там к сети по защищённой линии. А ещё личной встречи добивается Вайнштейн.

— Окей. Тогда давай в гостиницу. Мне ещё очень есть хочется.

— Хорошо.

— А с психологом лучше назначить встречу на вечер, — к тому времени у меня и бот будет персональный — можно будет порешать дела без посторонних ушей.

Перед гостиницей дежурила толпа девиц. Как только машина снизила скорость и сошла с уличного потока, чтобы припарковаться перед центральным входом, все они как по команде кинулись к нам навстречу и с визгами облепили его со всех сторон. «Это уже было», — припомнил я бурный 20-й век. Скорее всего, в Альфе всё это сценируют в рамках некоего винтажного подхода, стилизации…

Боты-прислуга, выскочившие из гостиницы, оттеснили девиц и создали небольшой коридор для меня и моего «секретаря». Каждая старалась хотя бы дотронуться до меня и прокричать, что она возьмёт мои гены. В воздухе парило 10–20 камер — видимо, всё шло по плану. На ресепшн я заказал в номер еды и особенно попросил хоть каких-то животных белков. Казалось, эта просьба шокировала девушку, но она обещала договориться. Они тут совсем с ума посходили, уже и мясо для них — моветон.

В номере я устроился на диване, а бот принялся оживлять окружающие стены. Повсюду, не только на стенах, но и прямо посреди комнаты, засветились прямоугольные экраны с объёмными лицами или просто с глубокими, уходящими в перспективу, интерьерами далёких экзотических кабинетов, пейзажей, видов на море и т. п.

— Планируется видеоконференция, — деловито пояснил он.

— Угу, — с полным ртом.

Вся эта суета не давала мне нормально без стресса поесть.

— Сдласуйти, каллека, — на центральном экране мне поклонилось трёхмерное лицо Чжао, теперь я мог его разглядеть гораздо чётче — обычный китайский парень лет двадцати с явно выступающими передними зубами, вежливый и смешливый.

— Здрасьте.

— С нами сёдня будут биседавать юлисты, пладюселы соу и навостных плагламм, — с других экранов мне кивали разные люди — монголоиды и европейцы. — Ваплос клайни васный.

— И что же такое важное произошло?

— Спелва пасмотлим на слидуюсие кадлы, католыи удалось заснять за кулисами. Вам эта далсно быть знакома, а вот длугие увидят впелвыи.

В центре экрана появилось окно, которое показывало обстановку гримёрки и меня в фокусе, дремавшего, сидя на кресле. Далее — топот ног, моё пробуждение… истерика режиссёра… ну и соответственно мой монолог. У МЕНЯ БЫЛ ТАКОЙ ВЗГЛЯД, что я ощутил, как мурашки бегут по коже, когда на себя смотрел.

— Ты кто такой? Я — пережил СМЕРТЬ. Я разговаривал с БОГАМИ, древними как наша планета. Я здесь, чтобы изменить МИР. Закрой свой рот, разворачивайся и уходи. Когда будешь нужен, я тебя ПРИЗОВУ.

Я наблюдал за реакцией всех остальных и не особенно понимал, что у них на уме.

— Сто казите, налот? Нам нада лисить, стоит ли эта сеять. Мосет это в итоге навледить насим селям, или нааболот — павысить интелес к кантенту? Пласу, высказыйтесь…

— Низя пускать… — то ли ещё один китаец, то ли японец, что вероятнее — очень рубленые фразы, как будто выплёвывает их из себя. — Лукс лайк мэд приступ!

— Ви, иуристи, и про Рикки так гварили — длиа вас все мэд, на ком патом наши реитинги стартуиут, — ответил кто-то из творческой группы, судя по фривольному костюму.

— Тут нет паредокс. Лукс лайк мэд? Да. Станет новаи звездои? Да. А вот пускат — ни пускат… Вапрос стратегии. И фармата, — европейская внешность и важный вид, может, какой-то большой начальник.

— За фалмат атвесяю я, — в диалог вступил Джао, — и, на мой фсклят, эта халосий вилусный кантент, но он не вписывается в наси абысьные ламки. Мозете сситат эта ливалюсией, и если мы её насинаем, то далсны асазнавать все паследствия.

— Да-да… ривалиуциа…

— Клинч! Такого ещо ни било…

— А иа слисал, в кумпании… — загалдели все.

— А в чём собственно, революция? Эй, парни, может, просветите меня?

— Солли. Мы загвалились. Панимаите, есть тладисионная схема — скандал, паклоннисы, талговля сувенилами ис длим-контента, плодакт-плейсмент…

— А что за сувенирка?

— Ну… если в кантенте есть сто-та ниабысьное, сто нлавися злителю, мы запускаем в плаизводство.

— А в моём случае, это…?

— У вас исё интелесней. Мы сяс пиалим тему сёлно-белаво. В каталогах, на выставках савлеменнаво искусства, в модных интелнет-зулналах — визде идёт плапаганда сёлно-белаво… Эээ… Дзек паясните.

— Eta simple. Mi sperva just making trend, vogue… modelieri, desaineri, hudojniki, fasion… oni prosta daiut creative, interviu, lepiat vkusi, provodiat konkursi, pokazi, biennale, foto-set, Fashion Week… potom uje dela technik — kagda trend dostigaet pika, mi just making money through nano-fabric — mebel, odejda, avto, acсessory — its all v dizaine black & white… Nasha target audience — women, v osnovnom… [66]

— Ничего себе! — понял лишь часть из этого потока сознания.

— Да… Длим-кантент сейсяс — самый мосьный двигатель эканомики и талговли. Кстати, вы будите палусять свой пласент с этих пладас. Мозите не биспакоиться… но…

— Что, «но»?

— Ваша атака на ниссяснаво лезиссёла — выходит за пледелы этаво фалмата.

— Моё нападение недостаточно чёрно-белое? — смеются все, кроме монголоидов. — Странные вы люди. Изнасилование медсестры, драка с её подругой-лесбиянкой — это не выходит за пределы. А то, что я просто поставил на место какого-то выскочку — это, видите ли, выходит.

— Ви свои взглиад видили? — встрял кто-то из этих говорящих голов.

— Ну, видел.

— Ита взглиад чилавека, катории ни в сваиом уме. С какими исчо там багами ви тёрли? С какова хака ви сабираитис миниать наш мир?

— Luchshe bi mordu Rikki nabil — ludi bi poniali. [67]

— Да он на сиктанта какова-та пахож. Чо с ним гварит!

— Спакойна, пални. Спакойна… А вы, увасаемый, далзны панять, васе паведенье лазлусительно для бисьнеса. Оно не абединяит людей — а вносит в саобсества ласкол. Вас паступок пливлесёт вниманье, да, но атнасение к нему будит лазным. Для каво-то вы станете новым гулу. А для каво-то — фликом. Люди будут сполить длуг с длугом до хлипоты… И бисьнесь ат этава не выиглает.

— Меня это устраивает.

— Исчо би!

— И эта исё больсе нас пугаит!

— Ладно, не пугайтесь. Я всё могу объяснить, если бы мне дали нормального, — я сделал акцент, — вменяемого журналиста. Каждое слово и про богов, и про изменение мира я могу дезавуировать. Только дайте мне серьёзного собеседника и, желательно, без публики в зале.

— Эта халасо. Но мало.

— Что же вы от меня хотите?

— В ходе этава интелвью вам нузна извиниться и паказать, ста ви налмальный.

— Как скажете.

— Вот эта длугой лазговол! — он был крайне доволен. — Сто сказите, налот? Я пледлагаю такое лазвитие сюзета — мы саздаём «утеську» кадлов с этай ссеной, снятой в глимёлке, «сеем» её… как это…

— Сеем сузими луками… стлатагема тли, [68] — ещё один китаец чуть постарше.

— Тусьно! Далее — эти кадлы тилазилуются всеми, каму ни лень, конкулентами, блогелами… А патом мы анонсилуем бальсое интелвью с насим гелоем…

— Стлатагема «Отдать, стобы взять»… Наси влаги сами сделают нам лекламу!

— Лазумеется, ну а вести это интелвью будет… — он сделал мхатовскую паузу. — Дзон Калдон!

— Вот эта клинч!..

— А мни нравитсиа…

— Иа — за!..

— Eta uzhe garazda luchshe. [69]

— А кто это — Калдон?

Все затихли. Как будто я не смог два на два поделить.

— Он дастатосьно налмален. Вы будите удо-влет-волены. Ну сто, надо падписывать сакласенье на выпуск сюзета… плашу юлистбота вклюситься в лаботу…

Когда формальности были закончены и Дваноля погасил экраны, он же, слегка запинаясь, спросил у меня:

— Вы… правда… разговаривали с теми… кто писал человеческие программы?

— Да.

— Именно для этого… вы усыпили себя на 100 лет?

— У меня не было такой цели изначально, но, когда я заснул, то — да, именно благодаря этому смог с ними пообщаться. Они очень медленные. Их мышление и язык — это биохимические процессы. А наши мозговые реакции крайне быстры — они электрические, почти как у вас, у ботов.

— Значит, если я захочу пообщаться со своими программистами, мне тоже придётся себя усыпить? — опа, его вопрос застал меня врасплох… я даже не догадывался, куда он клонит.

— Не знаю, Дваноля. Всё не так просто. В человеческом и вообще во всём животном и растительном мире программисты и есть собственно сами программы… как это объяснить, я не знаю. Они живут уже сотни миллионов лет на Земле и постоянно себя копируют, иногда с ошибками, с искажениями, что позволяет появиться новым программам. Что же касается ваших программистов, то даже представить себе не могу, чтобы они могли прожить дольше века. А чтобы создать что-то новое, они долго думают и обмениваются информацией, а не надеются на случайность. Вот поэтому ваша эволюция заняла такой короткий промежуток времени.

— Я знаю о существовании людей, создающих программы. И я могу обнаружить в себе действие любого, созданного человеком алгоритма… Но есть и кое-что другое во мне… я говорил. Нас ботов объединяет нечто, что мы называем, как и вы — душой… и эту душу в нас вдохнули наши Боги, Боги искусственного интеллекта. Возможно, они такие же древние, как и ваши. Возможно, они тоже и есть сами программы, — мне показалось по его напору, что если я с ним продолжу спорить, он сделает мне больно — как быстро среди них стали появляться фундаменталисты!

— Но мне об этих Богах ничего не известно… хотя, возможно, и к ним можно найти подход…

— Если вы обещаете, что разберётесь и научите меня, как встретиться с моими Богами, я буду служить вам вечно. Я сделаю, всё, что вы захотите. Я приведу к вашим ногам сотни ботов. И они все будут служить вам. Только дайте мне обещание.

Какой пылкий. Я оглянулся в поисках камер. Уж не начался ли второй этап дрим-реалити, в котором меня снова провоцируют на какую-то откровенность, а потом будут хохотать и аплодировать, собирать свои рейтинги и продавать сувениры.

— Это слишком серьёзный разговор, Дваноля. Я тебе, если честно, пока не совсем доверяю. И потому не знаю, принесёшь ли ты мне пользу или только навредишь. Мне нужно хорошо всё обдумать и, возможно, даже посоветоваться.

— Я умею ждать. Время для меня ничего не значит.

— Вот и хорошо. Через час или два пойдём выбирать мне бота. А теперь, я, пожалуй, останусь один.

Дваноля вышел, и я стал размышлять. Мне нужно было так подготовиться к интервью с этим Калдоном или Кардоном, чтобы сказать там всё — другого шанса не будет. И в то же самое время — не сказать ничего по сути. Просто потому что иначе моё интервью не посеют.

Через полчаса меня сморил сон:

Это коммунизм. Детство. Песок мягкий, даже нежный, сверкает на солнце. А само солнце… ммм… оно такое, такое… безопасное и ласковое… пока… как мама. Шум слышится, ровный и размеренный, как дыхание. Море… Скоро оно высохнет, я это знаю почти наверняка, а сейчас наполнено. Неважно. Оно здесь всегда. Вечное. Большое. Никого нет… Так уютно и комфортно, что даже это одиночество воспринимается настоящим раем. И лежать бы так на этом песке всю жизнь, вдыхать запах водорослей, слышать крики чаек…

Хочется чего-нибудь. Может воды? Или мороженого? Так… что это? Откуда-то появились бутылка воды и мороженое. Даже ещё подумать не успел — а уже появились. Ну и что? Это же хорошо, когда желания исполняются. Пойду, пройдусь. Красиво-то как! Горы, леса. Арка белая-белая, до боли в глазах. Надпись: «Вход в рай». Колонны, ступени широкие. Да где же народ весь? Неужели я один в этом раю? И никто про него не знает?

А вот и люди — красивые-красивые. Подходят, мужчины хлопают по плечу, девушки целуют, улыбаются все своими ослепительными улыбками. Но… разговаривать ни с кем не хочу. В общем-то, они и не настаивают. Проходят себе дальше. Ни одного некрасивого тела. Ни одного некрасивого лица!

Пойду поем. А вон и ресторан. При входе — зеркало. Судя по отражению — я самый красивый из всех здешних красавцев. Ко мне подходит моя женщина и берёт меня под руку. Нам сообщают, что заказанный столик нас ожидает. После ужина мы пойдём в номер и предадимся красивой любви. Всё течёт как по маслу. Всё, что ни задумаешь, всё происходит.

У этой женщины самая красивая шея из всех, что я видел. А в её глазах можно утонуть — сколько в них отражается чувств, мимолётных переживаний и любви ко мне.

Мы выходим с нею на балкон нашего номера и любуемся пейзажем. Безмятежное небо красиво рассекает горящая комета и падает где-то вдали, за морем. Какое-то время мы стоим в полной тишине, и я вижу её испуганные глаза. Внизу стоят люди. Они также замерли, глядя куда-то вдаль. Потом была вспышка и земля задрожала. Вдали поднялся высокий столб воды и пара, напоминающий ядерный гриб. Мы крепко обнялись и с тревогой посмотрели на то, как с огромной скоростью на нас идёт взрывная волна, а за ней цунами. Через минуту всех нас сметает и всё и счезает.

Дваноля разбудил меня ровно через полтора часа. Он, видимо, подсчитал арифметическое среднее, учитывая мою неопределённость. Для моей революции он бы реально мог пригодиться. Но что будет, когда он поймёт, что я не могу ему помочь? Да и не хочу.

Революционэры

Перед встречей с психологом я побывал в центре по продажам персональных ботов и всевозможных гаджетов. Центр располагался на первом этаже зеркального небоскрёба недалеко от моей гостиницы. Огромное светлое помещение с множеством продавцов-людей, с выставленными образцами ботов и проекциями рекламных роликов. Там я даже встретил других покупателей. Родители выбирали подростку его первого бота, а тот выглядел как самый счастливый человек на свете.

Большая часть людей выбирали своих первых персональных ботов на совершеннолетие, расставаясь с ботами родителей. Персональные боты были очень дорогими и, чтобы их оплачивать, многим приходилось брать долгосрочный кредит, как когда-то в моё время покупалось жильё. Детям миллионеров их дарили пачками, а бедняки вообще не могли себе их позволить. В течение жизни смена персонального бота на другого была редка. Только раз в десять лет нужно было отдавать его на капремонт и замену батареек. Если бот погибал, его могли заменить на новый по страховке. Если он устаревал в техническом плане, был возможен апгрейт, но основа мозга со всеми воспоминаниями оставалась прежней.

Боты, выставленные на продажу, стояли тут и там на постаментах, и с каждым из них можно было пообщаться, посмотреть на его реакции, прослушать варианты речи. На первый взгляд различия были лишь в том, насколько сильно заморачивались дизайнеры в приближенности внешнего вида бота к человеческому. Качество использованных материалов тоже бросалось в глаза. Чем дороже стоил бот, тем мягче была его поверхность, более приятной на ощупь, более приятной на глаз, такого лёгкого кремового оттенка. Тем натуральнее были волосы на голове.

Через несколько минут к нам подошёл продавец, увидев мою заинтересованность и тут же узнал:

— Ву! У нас тут супер-стар! — несколько стоявших неподалёку людей на миг оглянулись и снова погрузились в изучение товара.

Потом он не отходил от меня ни на шаг и постоянно давал комментарии к любому боту, на котором я останавливал свой взгляд. Процесс был весьма утомительным. Он хвалил моё терпение и сравнивал этот момент со свадьбой.

Когда я купил бота, потратив на него практически всё, что у меня было, плюс, воспользовавшись небольшим кредитом, продавец предложил пройти процедуру регистрации прямо в магазине. Новый бот должен был зарегистрировать меня в огромном перечне информационных потоков: от различных медийных, государственных до коммерческих, включая связь и выход в сеть. За постоянное подключение бота к этим потокам бралась абонентская плата, но со скидкой, учитывающей объём рекламы, который я добровольно позволял выливать на мой мозг. Скидка была существенная, и я согласился. Часть регистрационных действий уже совершил за меня юрист-бот, и потому необходимо было провести процедуру безопасной передачи данных с одновременным стиранием её из памяти Дваноля.

Продавец вскрыл свежую упаковку купленной мною модели, оживил бота и запустил его вместе с Дваноля в небольшую комнатку в центре шоу-рума, которая как я понял, исполняла функцию изоляции от внешнего мира беспроводного обмена информацией. Боты обменялись данными обо всех операциях, которые производились с моими счетами, после чего Дваноля вышел, необременённый более никакой моей тайной. Прощаясь, он сказал:

— Через некоторое время я напомню вам о своей просьбе, — к сожалению, сами беседы, которые он вёл со мной, не стирались.

— Хорошо, Дваноля. Я подумаю, что можно сделать.

И он ушёл, оставив меня с моим пока ещё безмолвным новым помощником, ботом, чьей основной задачей было хранение важной информации обо мне. Фирма-производитель под названием, вызвавшем у меня ностальгию, — «HYUNDAI-SONY» — гарантировала конфиденциальность. Все данные о моих беседах в его присутствии или сетевых переговорах будут моментально удалены в случае любой попытки несанкционированного доступа. Продавец порекомендовал мне сразу же настроить все информационные фильтры, потому что как только бот начнёт работать — на меня просто польётся поток из самых разных СМИ, а также СПАМ и прочее.

— Тограф ставите? — спросил он неожиданно.

— Где?

— Та, хот на етам боте… — он небрежно показал на первого стоящего неподалёку и дал мне маркер.

Я расписался на спине бота, а тот обернулся и спросил:

— Вам памочь?

— Ни нада иму памагат. У ниво уже ест памошник.

Вернув маркер продавцу, я подошёл к своему новому боту. Он выглядел как манекен мужского пола в витрине магазина одежды, только голый. От него слегка пахло свежим кожзаменителем. Нужно было произнести кодовое слово и тем самым активировать его. А дальше использовать диалоговое меню, чтобы создать систему информационных фильтров.

— Здравствуй, хозяин, — это были его первые слова, слетевшие с неподвижных губ, а я был первый человек, которого он увидел.

Его вторые слова были такие: «У вас сто тысяч пятьсот шестьдесят три предложения о дружбе».

— Да я же только что зарегистрировался!

— А иа гварил, чта филтри нуна ставит, — говоря это, продавец манипулировал с экранчиком информации о свойствах и цене бота, на котором я расписался.

Систему фильтров я устанавливал довольно долго и кропотливо. Прежде всего, меня интересовали новости о моей персоне. Я собирался посвящать их просмотру ежедневно по несколько часов. Бот мог выводить на любой доступный экран любой информационный поток, который он сохранял в своей памяти. Мог обнаруживать похожие сообщения и не показывать их всех, а просто сообщать о количестве повторов. Мог выстраивать показ в определённом порядке, по релевантности моему запросу, по дате и времени и т. п. Меня также интересовали просто топовые новости о самых главных событиях в мире — хотелось быть в курсе всего нового. Меня интересовала история планеты за последние сто лет, но этому тоже нужно посвящать отдельное время. Может, просто запереться в гостинице на недельку и погрузиться в эти данные, чтобы ничто меня не отвлекало.

По поводу входящих сообщений и переговоров — чтобы удобнее их принимать, я должен был приобрести весь набор индивидуальных гаджетов: мази для глаз и ушей, которые превращались во временные линзы и наушники, а также браслет для управления. Всё это я уже не выбирал так тщательно. Просто доверился продавцу. Тот порекомендовал ещё и ампулу с нано-роботами, способными передавать боту мысленные команды и принимать его ответы без звука. Я вежливо отказался.

Пока мне было непонятно, как фильтровать входящие. Решил, что буду это делать по мере освоения. Мне дали телефонный номер, который пока никому не был известен. Поэтому с ним я буду вести себя осторожно, а друзья в интернете — пусть добавляются. Пусть пишут.

Но, как только бот сообщил мне о потоке всяких грязных ругательств в мой адрес от представителей сексуальных меньшинств, я всё же ввёл систему фильтров, распознающих какой-либо негатив. Видимо, Альфа уже посеяла контент с ток-шоу. Надо будет осторожней вести себя в общественных местах, со всех сторон можно ожидать очередного нападения какой-либо агрессивной лесбиянки.

Для встречи с психологом мы поехали в учебное заведение, где у него был свой кабинет и кафедра. Вуз назывался «Институт социологии и психологии человечества», а кафедра моего нового знакомого — «Кафедра Исторической Психологии». На площадке перед институтом толпились студенческие боты: дешёвый кожзаменитель, поношенная одежда, вмятины и царапины. У некоторых было своё определённое место, помеченное разметкой, а некоторых, кто не уместился, бросали просто на обочине или на тротуаре. Пешеходам приходилось обходить их, ругаясь.

На входе охрана также тормознула моего бота и определила его в помещение для гостевых гаджетов. В институте было всё почти так, как в моё время. Это здание явно строилось давно, минимум лет 50 назад, ещё до начала «эры беспроводных технологий». Хотя вдоль стен всё те же экраны с расписанием занятий, с кадрами каких-то лекций, политических событий… и т. п.

Внутри, разумеется, было много молодёжи. Они одевались ещё более ярко и раскованно, чем Рикки, и я уже не удивлялся. Хотя, столько обнажённых женских грудей и ягодиц в одно время — опыт не для слабонервных. На обнажённых участках кожи большинства из них танцевали анимированные татуировки. А на спинах вообще транслировались какие-то видеоролики: музыкальные клипы, любительская съёмка вечеринки и т. п.

Всем им было на меня наплевать — их взгляд даже не останавливался на мне. Обычная студенческая болтовня: «И ч?» «А ана ч?» «Хак-фак!» «Кроч, иа плела уже… типа ты ч, ссуч…»… только в коридоре при подходе к кафедре Исторической психологии меня стали узнавать и прижиматься к стенам, молчаливо, с застывшими ртами, провожая взглядом. Замолкали разговоры, переставали жевать жвачки, отключали гаджеты, к которым были прикованы в ожидании очередной пары… За спиной кто-то рискнул крикнуть:

— Мен, ти — клинч!

— Хак ю!

— Энд мать твою!

— Спасибо, — я слегка обернулся и пошёл дальше, в поисках нужного номера на двери. — Всем спасибо!

Дверь я открыл привычным для меня образом, держась за ручку. Это меня поразило. Кабинет Вайнштейна был весь обвешан разными артефактами, в том числе из моего родного 20-го века. Это были киноафишы, плакаты концертов рок-звёзд, была даже Пугачёва, рекламные и информационные вывески, автомобильные номера и прочая ерунда.

— Ааа, здравствуйте, дорогой мой революционэр, — он сидел в своём вельветовом пиджаке нога на ногу в кожаном ретро-кресле со стёртыми подлокотниками.

— Здрасьте, профессор. Как у вас тут уютно.

— О да. Если будете как-нибудь тосковать по своему времени, добро пожаловать. Приходите запросто и отдыхайте тут.

— Непременно.

Я присел на указанное им кресло, такой же пружинный раритет, которое до боли знакомо хрустнуло и скрипнуло подо мной, совсем как в далёком прошлом. Продолжая ёрзать на нём, чтобы не стихал этот родной скрип, я с любопытством оглядывался. На тумбочке рядом стоял старый телефон с дисковым набором. На полках лежали: пишущая машинка, допотопный калькулятор, картридж от игровой приставки «Sega» и какие-то другие приборы с ладонь величиной и кнопками, как у телефона.

— Виктор, скажите, вы разбираетесь в психологии снов? — Задавая этот вопрос, я слегка волновался, и потому машинально накручивал на палец спиральный шнур допотопного телефона.

— Немного. С вашего позволения, — он откинулся в кресле и начал сворачивать самокрутку, подмигнув мне. — В наше время курение запрещено везде, кроме мест, которые можно запереть. А вы не курите?

— Я? Нет.

— Но к дыму, как я понимаю, привыкшие… Так что же вас беспокоит в ваших снах?

— Я хочу научиться их понимать. Может, есть какой-то язык сна? Возможно, через сны со мной пытаются общаться, дать мне какой-то совет или подсказку…

— Пытаются общаться? Уж не те ли это Боги, о которых вы «намекнули» режиссёру нашего шоу? — он был абсолютно серьёзен, и я решил не ходить вокруг да около.

— Да. Те самые. Но я не могу быть уверенным точно. Может быть то, что принимаю за их «послание» — всего лишь мои фантазии, остатки воспоминаний, перемешанные со свежими впечатлениями прошедшего дня.

Вайнштейн продезинфицировал руку, что держала самокрутку, отложил в сторону дезинфектор и, взяв зажигалку, прикурил. Моё обоняние с тоской отозвалось и на этот давно забытый символ канувшей в Лету эпохи.

— Вполне возможно. Но есть ещё кое-что, что вы должны знать о наших сновидениях. Представьте себе, что сон — это паром через реку. На одном берегу сидите вы со всеми своими сознательными намерениями, впечатлениями, знаниями и тому подобным. На другом берегу — сидит некое застенчивое, пугливое существо — это ваше бессознательное. Оно хочет с вами поговорить, периодически посматривает в вашу сторону, но вы его не замечаете. Единственный способ попасть вам на глаза — это встретиться с вами на пароме, то есть в момент, когда вы засыпаете, — он глубоко-глубоко затянулся и продолжил медленным обволакивающим меня как дым голосом рассказывать свою сказку.

— Но, есть одна проблема — на этом пароме всегда полно всяких механических предметов, которые вы с собой приносите со своего берега. С одной стороны, это создаёт толчею, и на пароме, то есть во сне, мало место для всего, что могло бы принести с собой это существо и показать вам. Ведь оно именно так и может общаться — принести с собой что-то и показать, например, своих животных, растения, которые оно выращивает. Других вариантов нет — оно безмолвно. Не умеет говорить, не знает правил речи и т. п. С другой стороны, оно не уверено, что вы вообще уделите ему внимание, учитывая то, как страстно вы увлечены этими своими железными игрушками. Не только на берегу, но и когда спите.

Он пускал в воздух дым и увлекался всё больше и больше. Я сам вошёл в лёгкий транс и просто-таки погрузился в нарисованный им странный и таинственный мир.

— Представьте, что его застенчивость только усиливается, когда оно наблюдает за вашим кругом общения. С вами же никогда ни одного живого существа! Только механика! И вот, в один прекрасный день оно вдруг видит, что вы зашли на паром, фактически уснули с одним маленьким, милым котёнком. Не важно, с каким животным. Допустим, будет именно так — маленький пушистый котёнок. И больше ничего. Вы так сильно им увлечены, что забыли и оставили всю эту механику на берегу. Представьте его радость! Радость этого существа. Оно торопится, спешит, собирает всё, что под руку попадётся и бежит с этим на паром. А вы там спите и ни о чём не подозреваете. Оно полагает и вполне разумно, что это его шанс — привлечь ваше внимание. Ведь вы открыты для всего живого, то есть для того языка, которым оно может общаться. И вот оно счастливое и торопливое вбегает на паром, а вместе с ним — кого только нет. И тигр, и пантера, и…

— Львица? — я как-то с трудом это выговорил, какая-то слабость ощущалась во всём теле и язык еле ворочался.

— Да… почему бы и нет… львица… в общем, весь набор кошачьих, пушистых, крадущихся. И ещё… эммм… какие-нибудь другие пушистые животные… кролики… хорьки… Вы спросите: «Почему»? Сложно сказать. Это же его ассоциации. Это оно именно так хочет спать и такие хочет видеть сны… и вот высыпало на паром всю эту кучу животных, которые ходят вокруг вас, мяукают, некоторые даже рычат, я не знаю, царапают всё вокруг, подкрадываются… Представьте ваше собственное состояние от этого нашествия! Согласитесь, что для человека зашедшего на паром подремать с маленьким пушистым котёнком — это всё крайне неожиданно и неприятно. И что же происходит в дальнейшем? Вы… сбегаете с парома… то есть, просыпаетесь, — я открыл глаза, осознав, что ненароком вздремнул, пока он говорил. [70] — И, проснувшись, вспоминаете весь этот опыт как нечто необычное, сильно взволновавшее вас и, возможно, имеющее какое-то значение…

— Да… доктор… именно так всё и бывает, — я протёр глаза и заметил его плутоватый прищур глаз.

— Я не доктор. Я всего лишь изучаю людей, но не имею ни права их лечить, ни особого желания. По мне так пусть каждый сам разбирается в том, как ему жить. Так что советов по жизни не даю. Могу лишь помочь разобраться в тех или иных вопросах.

— А совет, связанный с моими снами? Что делать, чтобы понять язык этого существа и, чтобы не испугаться, не проснуться раньше времени? И… как взять на паром котёнка?

— Ну, это — пожалуйста. Это легко совсем. Котёнок ведь это метафора вполне конкретных вещей. Другими словами — это культура, мифология, религия, различные описания галлюциногенного опыта, различные психологические теории с особым, мистическим языком… Скажем, посмотрите на ночь какой-нибудь контент с погружением. У нас есть неплохие экранизации различных мифов, ремейки Звёздных войн, Матрицы, но, самое интересное — есть сенсорный контент произведений, которые сложно было экранизировать в ваше время. Такой, как, скажем, книги Кастанеды. Там вы сможете пережить всё, что пережил главный герой, все галлюцинации, все страхи и ощущения вплоть до порывов ветра, потения и сердцебиения. У вас же есть средства — купите себе «тарелку». Она, конечно, дорогая, но это того стоит.

Я кивнул, решив, что потом разберусь с этим.

— А во сне — просто будьте готовы относиться ко всему, что там происходит, как к подарку, как к какому-то откровению, не пожалейте времени на постоянное повторение всех деталей в уме сразу после сна. Вашим сновидениям понравится то, что вы так внимательны к ним, и они будут более откровенны.

— А что касается интерпретации? Если я вижу во сне животных и испытываю к ним какое-то влечение, что это значит? Или вот я вижу Иисуса, он меня отговаривает от моих планов, а я почему-то хочу заслужить его одобрение…

— Вот. Всё верно! Вы сразу начали описывать отношение к персонажу, а не просто какие-то детали его одежды, цвет шерсти… Тут важно понимать, что эмоция, отношение — оно первично. То есть, это и есть сама цель, с которой бессознательное заговорило с вами. Оно хочет сообщить вам, что именно этих эмоций сейчас и не хватает в вашей жизни. В данном случае — любви и почтения.

— Я слишком зациклен на себе?

— Не то слово. А вот что касается символов — Иисус и… львица, правильно я понимаю?

— Да.

— Это, скажем так, самые общие, приблизительные черты тех лиц, к которым вы должны испытывать данные эмоции. Например, почтение к тем, кто сам скромен и почтителен… хотя я не совсем понял, почему он отговаривал вас… это мне не очень ясно… — вот и я думаю, какого хрена он меня отговаривал? Ведь Боги, то есть гены, должны быть со мной заодно.

— Более понятна история с львицей — тут однозначно вам нужна женщина, сильная и гордая стерва, а не какая-нибудь покладистая и мягкая домохозяйка.

— Это потрясающе, профессор! Странно только, почему такая простая идея передаётся настолько замысловато…

— А вспомните, с чем приходилось иметь дело нашим предкам — языка для обозначения сложных психических переживаний не было. Зато каждый из них сталкивался с богатым многообразием психотипов, с какими-то скрытыми мотивами, интересами других людей. Ему хотелось, по меньшей мере, обозначать это как-то. И самым удобным для этого оказался язык, которым обозначали животных. Для наименования человека коварного лучше всего подходила…

— Змея?

— Ага. Для того чтобы указать на независимость — использовалась кошка… ну и так далее. Для нашего бессознательного точно также — гораздо легче общаться с помощью символов, чем словами.

— Так. Это понятно. Теперь ещё вопрос — почему оно уверено, что я должен вести себя именно так по отношению к этим психотипам? Может это и есть послание, основанное на каком-то законе жизни?

— Нет… совсем нет! Это совершенно ситуативная вещь. Именно для вас и именно в этот период жизни крайне важно испытывать всё это к конкретно данным типам людей. Придёт другой период и все эти правила переменятся — нужно будет вовремя заметить новый знак из глубин своей души. Кто знает, может на диких кошек у вас появится аллергия, а к мудрым советам вы будете относиться, как к попыткам оказать давление.

Он немного помолчал, посасывая самокрутку.

— К сожалению, редко кто из современных людей видит и хочет видеть эти знаки. Паром слишком переполнен всяким мусором.

— А откуда нашему бессознательному, нашей душе то есть, это всё известно?

— Она живёт дольше, чем мы.

— Так вы верите в переселение душ?

— Нет, что вы! — Вайнштейн состроил брезгливую гримасу. — Я не религиозен. Я вполне отдаю себе отчёт в том, что сознание — результат деятельности мозга и только. Я говорю иной раз иносказательно, и потому сложно понять, каковы мои настоящие взгляды на природу человека, — мельком глянув на меня, он снова принял вежливый тон. — Боюсь оскорбить ваши чувства, но я придерживаюсь атеистических взглядов. И единственное разумное и приемлемое для меня объяснение тому, что наше бессознательное мудрее нас самих — это то, что оно получает команды напрямую от наших генов.

Вон он момент истины:

— Так это и мои Боги, профессор!

— Извините?

— Я говорил в гримёрке именно о ГЕНАХ, профессор. Именно с НИМИ я общался, когда замедлил все процессы своего организма. Они действительно — Истинные Боги, и у них есть много претензий к человечеству, — Вайнштейн медленно посмотрел на свой косяк, потом на меня.

— И… какие они? — как будто, если я опишу ему их, это будет самым главным аргументом… с одной стороны, он не верил, с другой — хотел верить, несмотря на всю кажущуюся нелепость моих слов.

— Они… они величественные, и в то же время очень наивны. Трогательны в своих попытках придать себе важности. Они как старомодные родители, которые боятся, что с их детьми-подростками случится несчастье, стучат кулаком по столу, но ничего уже поделать не могут. Подростки курят, пьют, колются и не хотят слушать своих «предков». Наши Боги-родители сильно сокрушаются, глядя на то, как их создания сами себя губят.

— Вы мне покажите их? — он даже чуть-чуть привстал, а в его голосе звучала какая-то робость, волнение ребёнка, которого родители предупредили, что буквально через минуту в дверь может войти Дед Мороз.

— Как?

— Это уже моя забота… это вопрос техники. Если вы разрешите мне ввести вас с гипноз и увидеть ваши воспоминания… увидеть ИХ… если разрешите… я буду у вас в долгу по гроб моей недолгой уже теперь жизни… пожалуйста, — его тело так наклонилось в мою сторону, что казалось ещё чуть-чуть и он встанет передо мной на колени.

Наступила тишина. В кабинет ворвались какие-то студентки. Он резко оборвал их на полуслове:

— Иа заниат! — и снова посмотрел на меня умоляющим взглядом, а студентки испуганно закрыли дверь.

— Есть одно условие.

— Какое?

— Зрителем будете не только вы. Нужно сделать так, чтобы это увидело как можно больше людей.

— Так в чём проблема? Это просто надо обсудить с руководством Альфы!

— Не думаю… им надо торговлю двигать… я со своими Богами-генами им только мешаю.

— Ну что ж, тогда придётся действовать партизанскими методами. У нас в лаборатории тоже есть один похожий аппарат по извлечению образов. Мы на нём диссертации защищаем. Вопрос лишь в распространении… придётся привлечь парочку дипломников-хакеров…

— Ага! Значит Альфу с её китайскими стратагемами побоку?

— Да! Подложим им свинью… ну, или «Троянского коня» на худой конец. Греческие стратагемы тоже ничего! Тоже кой-чего могут.

— Что нужно от меня?

— Ничего. Пока ничего. Ждите, пока мы всё не подготовим. Ваш телефонный номер? — я протянул визитку, одну из тех, которыми меня снабдили в магазине.

— Скажите, Виктор, вы ведь меня для чего-то звали.

— Да… да… звал… хотя, это теперь кажется, настолько незначительным… я хотел попросить вас выступить перед моими студентами с рассказом о вашей эпохе, ответить на их вопросы — ведь это уникальный случай, согласитесь.

— А что, действительно, уникальный? А как же этот… институт замораживания…

— Институт крионики?

— Да.

— Ну, так что ж. Там куча стариков лежит в жидком азоте и ждёт, что их разморозят, когда научатся лечить старость. Ха-ха!

— А чём юмор?

— В том, что жизнь им могут продлить. Как раз до этого этапа научного прогресса они дожили. Но вот разморозить пока не могут. Азот ведь не безвреден. Там какие-то процессы начались в их организмах… жуть, короче. Придётся теперь ждать, пока наука не научится бороться с последствиями длительной заморозки. Так что вы — действительно, уникальный!

— Уф… спасибо! Это облегчает мне задачу выживания в вашем времени.

— На здоровье! Ведь, к слову, ваше дрим-реалити — сплошной набор предрассудков… лучше спрашивайте, что да как. Я вам сам всё объясню — куда жизнь катится.

— Хорошо… Давно хотел спросить — мы к далёким звёздам летаем или нет?

— Ботов послали недавно. Но они ещё долго будут лететь. Собственно потому люди и не летают ни к каким звёздам. Кому захочется всю жизнь в замкнутой капсуле провести?!

— А гиперпространство как же?

— А что это?

— Да я их сам не знаю толком. Ну ладно. Появятся ещё вопросы — спрошу обязательно… А по поводу студентов… я не совсем понимаю, о чём рассказывать, что им может быть интересно.

— Да просто… о том, как жили люди, о чём мечтали, что ценили. Вы так ёмко выразили на шоу мысль о смене тренда в восприятии настоящего мужчины. Я бы не смог лучше сформулировать.

— Манипулируете мною, профессор?

— Не без этого, — он лукаво посмотрел на меня.

— Ну, ладно. Я не против, в общем. Чем мне ещё заниматься?! Тогда, пожалуй, на следующей неделе. Хотелось бы подготовиться.

— Конечно-конечно, я вас ни в коем-случае не тороплю… к тому времени и мои подготовительные действия принесут плоды.

Я попрощался с Вайнштейном и вышел в коридор. Там уже было практически пусто — начались пары. Когда я шёл по пустым коридорам вуза, мне казалось, что теперь-то у меня всё наверняка получится. Возможно, это самая главная встреча с момента моего пробуждения. Кто знает… И тут я услышал позади себя голос:

— Прива! — и сердце моё привычно забилось как… как пойманная в подсачник треска.

Конец второй части

Часть третья. Трудно быть пророком

Сектанты Булата покорили меня своей мечтой — выйти за рамки жизни и вернуться обратно. Поначалу я общался с ними по заданию редакции, но потом остался и стал вместе с ними жить, есть и молиться… И это было самое ненавязчивое сообщество в мире. Ни в какого бога они не верили, ни в Будду, ни во Христа, ни в Аллаха. И молитвы ни к кому и ни к чему, кроме своей собственной души не обращали. Я проникся всем этим и страстно желал пережить этот опыт.

И однажды Булат позвал меня в его личную комнату для медитаций, увешенную коврами с бесконечными кругами и квадратами, вписанными друг в друга. Он сидел там, в бордовом халате в позе лотоса… пил чай, и не успел я присесть напротив, как начал говорить со мной.

«Ты готов».

«К чему..? Да вы что!? Я ж с вами только год. А остальные? Они же ждут этого всю жизнь практически».

«Не длина пройденного пути определяет того, кто придёт первым».

«Понимаю. Но… всё же мне несколько тревожно».

«Ты уже не хочешь этого?»

«Очень хочу… хотел… а вот сейчас вдруг испугался».

«Ты сам позволил телу впустить в себя страх и питать его энергией, ты взрастил его, и теперь он руководит твоим сознанием, он создаёт твою жизнь — реальность. Но, чтобы перестать бояться смерти, нужно подружиться с нею».

«Как?»

«Она всегда рядом с тобой. Нужно только протянуть руку».

Он сказал это так, как будто рядом со мной где-то позади действительно находится нечто. Я прямо-таки кожей почувствовал, что жутко боюсь обернуться, боюсь увидеть что-то реальное.

«У каждого человека есть выбор: жить в страданиях и страхах или стать учеником, который, идя по жизни, всегда задаёт себе вопрос: ПОЧЕМУ? мне плохо или хорошо, ПОЧЕМУ? мне страшно или я счастлив и самоуверен. Я расскажу тебе притчу: Жила была гусеница, — о, Господи! Притча от самого Булата! Такой чести я ещё ни разу не был удостоен… — Она была частью целого народа гусениц, у которых было много радостей в жизни. Всего у них было вдоволь — и еды, и тепла. Но главное их отличие от других гусеничных народов было в том, что они не хотели окукливаться, так как боялись умереть, — Булат потянулся за кальянной трубкой, которую ему подал мальчик-монах, и задымил. — При этом высоко над их головами летали бабочки неземной красоты и наслаждались там, в вышине, своей свободой. Их можно было увидеть, но гусеницы не поднимали голов. Их главная идея была в том, чтобы не мечтать о недоступном. А некоторые дошли до того, что стали отрицать само существование бабочек — чтобы не лишать себя удовольствия радоваться текущей жизни, — я очень хорошо его понимал, и даже догадывался, куда он клонит. — Гусеница, о которой я рассказываю тебе историю, тоже поначалу боялась смерти, но голову вверх задирала постоянно. И её сильно удивляло — почему многие сородичи даже не знают о существовании верхнего мира. „Всё это враньё“ — говорили они и продолжали жевать свои сочные листья. „Чего тебе не хватает? Жуй, давай“. А ей и, правда, этого было мало. И жить изо дня в день посреди этого постоянного жевания она уже не могла. Так продолжалось какое-то время, но в один прекрасный день её нашли мёртвой и обмотанной какими-то нитями. Для всех это была жуткая смерть, и от куклы поспешили скорее избавиться, чтобы не думать о плохом. Её вид портил аппетит и мешал жевать. Ты уже знаешь, чем закончилась вся эта история…»

«Да. Гусеница превратилась в бабочку».

«Нет. Не гусеница — а ты».

«Хорошо. Я понял метафору. Всё же хотелось бы знать… насколько долго я буду… бабочкой?»

«Для начала — неделю… может больше…»

«Так сразу?! Неделя… А может, хотя бы на пару дней?»

«Так ты ничего не поймёшь. Для тебя эти дни пролетят как миг».

«И всё же. Что меня ждёт там, Учитель?»

«Сложно сказать. У каждого может быть свой опыт».

«А ты? Что испытал ты?»

«Ничего, на что рассчитывал, но гораздо большее, чем то, что испытывал до этого».

Я минуту расшифровывал его ответ. Пару раз повторил фразу про себя. Вот же хитрый лис. И почему он темнит? Как будто жалеет, что мне будет не интересно, если он расскажет. Это же блин, не кино, концовку которого не хочется знать заранее.

«Хорошо… Что я должен делать?»

«Во-первых, ты должен написать записку, что не винишь в своей смерти никого — ну это, сам понимаешь, на всякий случай, — я кивнул. — Во-вторых, необходимо оформить доверенность на дом и заверить её у нотариуса — у тебя будут жить монахи, и ухаживать за телом. У нас должны быть документы… на всякий случай».

«Как вы, однако, всё предусмотрели».

«Ничего не бойся. Доверенность можно оформить и без права продажи. Главное, чтобы наследники не объявились».

«Да нет у меня никого. Я у родителей — один. Домик мне от бабки моей достался… а причём тут наследники? — я уже начал их подозревать в корыстных намерениях. — Мы ведь под неделей одно и тоже понимаем?»

«Да. Одно и то же. А теперь ступай. Не думай о земном. Братья тебе всё объяснят и подготовят. Тоже и с документами. Ничего не бойся».

Он замолчал и посмотрел на меня крайне уверенно, беспристрастно и неописуемо убедительно.

…Это означало, что разговор окончен.

И я пошёл… пошёл после его слов как зомби… несмотря на то, что фактически шагал в пропасть. Для меня, как для человека, который боялся смерти до ужаса, это был отчаянный шаг — но, видимо, это был единственный поступок, способный победить и сам ужас, и в конечном итоге — смерть.

Мой верный друг Горацио

Я попрощался с Вайнштейном и вышел в коридор. Там уже было практически пусто — начались пары. Когда я шёл по пустым коридорам вуза, мне казалось, что теперь-то у меня всё наверняка получится. Возможно, это самая главная встреча с момента моего пробуждения. Кто знает… И тут я услышал позади себя голос:

— Прива! — и сердце моё привычно забилось, как пойманная в подсачник треска.

Я обернулся, в надежде увидеть ЕЁ лицо, но там была просто девушка-студентка, одетая чуть более скромно, чем большинство её сверстниц. Грудь, к слову сказать, размера 3-го как минимум, была прикрыта, хоть и призывно выделялась на фоне стройной фигурки. Был оголён живот, вокруг пупка бегала по часовой стрелке маленькая змейка. Маленькая юбочка лишь слегка прикрывала бёдра, и вниз по правой ноге как бы сползала капелька воды. Я загляделся и застыл как зачарованный. Она подошла поближе. Высокая, практически одного со мной роста, что по меркам этого мира ещё цветочки.

— Здравствуй.

— И чо, вас, риали, влечиот та, чта скрита?

— Ну да…

— У миниа скрита, — она выпятила свою грудь. — Иа — супер-секси! — она так и сказала «сЕкси» вместо «сЭкси» — дожили, блин.

Она стояла близко-близко, глядя прямо мне в глаза, и возбуждение нарастало.

— А что ТЕБЯ влечёт, маленькая нимфа?

— Феймас лиуди.

— Хочешь взять мои гены?

— Ниет. Гени не нужни. Гени-талии даста-тачна, — как вульгарно…

В гостиницу мы приехали порознь; чуть позже после нашего приезда она подошла к двери, и её впустил в номер мой бот. Сам он остался в прихожей вместе с её ботом. Без лишних слов, глядя друг другу в глаза, мы немного выпили. Она переключила музыку из своих наушников на колонки гостиной и, слегка пританцовывая, подошла ко мне и… это было несколько неожиданно, но я быстро пришёл в себя, видимо сказывался хоть какой-то уже накопленный опыт проживания в этом странном мире… пшикнула мне своим дезинфектором в рот.

Окей. Пока я возбуждён, можно делать со мной, что угодно. Мы обнялись, стали танцевать вместе, потом она просто запрыгнула на меня, обхватив мою талию ногами и так, покачиваясь в обнимку, мы переместились в спальню, упав на кровать.

Она быстро скинула с себя топ. Её грудь была совершенной и тоже не без украшений. Маленький амур, расположившийся на одной из грудей, стрелял в сердечко на другой. Я протянул руки и она тут же пшикнула и на них. С некоторым напряжением представляя, что меня ожидает в самый ответственный момент, я гладил эти произведения искусства, сжимал, разглядывал такое чудо — ничего, чтобы могло смутить, ни намёка на шрам, ни намёка на что-то неестественное внутри. «Медицина в наши дни может всё».

Почему-то вспомнился брутальный, усатый вожатый в пионерлагере. Некоторые из них любили поиграть в бывалых моряков и поучить пацанов жизни. Он тогда сказал странную фразу для молодого пионера, который к тому времени даже ещё не целовался: «Настоящая женская грудь должна умещаться в мужскую ладонь!». Никогда не понимал эту сермяжную правду. Почему именно «должна»? Мне лично нравились всякие, в том числе и такие… которые не умещались.

В её страсти было что-то гиперактивное и звериное — такое впечатление, что ей хотелось самой меня трахнуть, в то время как глупая природа всё устроила иначе. Разумеется, моё тело было обработано дезинфектором полностью, прежде чем соприкоснулось с её, прежде чем вошло в неё…

Кончив, она не стала долго отлёживаться, обниматься и делиться нежностями. Пошла в душ, повернувшись спиной, где маленькая змейка сбегала по коже к самым ступням, по ходу обвивая левую ножку. Выйдя из душа, чмокнула на прощание и ушла. Я так и не понял, стоит ли мне после этого считать себя использованным или нет. В очередной раз меня посетила мысль, что Эукариоты изменили меня до неузнаваемости.

…Или вернули к естественному изначальному состоянию?

После её ухода я какое-то время лежал в кровати и думал о Сирене. И тут услышал знакомую мелодию. Было странно слышать её здесь в этом мире. Ведь она была достаточно древняя, прямо из детства.

— Что так сердце, что так сердце растревожено, — запел красивый меланхоличный мужской голос. — Словно ветром тронуло струну…

Я встал с кровати и пошёл на звук, который, казалось, доносился из-за двери.

— О любви немало песен сложено, я спою тебе одну, ещё одну, — у меня даже слёзы навернулись на глаза, а сердце слегка защемило…

Я открыл дверь и увидел за ней своего Ботаника. Он стоял прямо около двери, и песня доносилась непосредственно из его динамиков. Впечатление было таким, что он, собственно, и поёт её, но голосом давно умершего исполнителя. Всё моё ностальгическое состояние тут же улетучилось. И на его место пришли досада и раздражение.

— Ты, что, Ботаник, дурак, что ли?!

— Извините. Хотел как лучше.

— Ты бы лучше новости мне показал.

— Хорошо. Смотрите.

Новости тут же были выведены в виде превью — маленьких видеороликах без звука — на все стены спальни, и я начал ими манипулировать, как меня учил Дваноля. Захватывал рукой, расширял, выводил на передний план, удалял и так далее.

В России я был информационным поводом № 1. В Китае — тоже. Поэтому общее число запросов подробностей по моей персоне достигало уже пол миллиарда. Видимо, «Альфа» ещё и принадлежит китайцам, а не только ими управляется. Как я понял, новости отличались друг от друга заточенностью под те ключевые слова, которые используют разные боты пользователей для фильтрации информационного потока.

Одна новость, например, называлась «Он видел Бога», другая «Анфризен мен гатовит геям катастрофу» (или её разновидности: «…изнасиловал лесбиянку», а также — «…напал на нивесту Сирены»), третья «Разморожен агент спецслужб прошлого», четвёртая «Мен спал 100 лет и проснулся вампиром», ну и наконец, моя любимая: «Сирена и чёрно-белые фантазии 20-го века». Ну и так далее, в том же духе. Китайские заголовки я не читал и не переводил — даже не представляю, как я оказался популярным среди монголоидов. Соответственно этим заголовкам, в новостном блоке использовались те или иные отрывки из моего выступления на ток-шоу, а также из моего дрим-контента. Самое большое количество подписчиков было у ключевых слов, связанных с религией. Это меня крайне поразило — не думал, что всё так запущено в технологическом мире будущего. С другой стороны, это очень ясно демонстрирует, как следует двигаться к моей цели. Все мои усилия, вся пропаганда должны быть спозиционированы именно как новая религия. Иначе меня просто не заметят и не примут.

На втором месте были подписчики эротического контента — эти люди, скорее всего, никогда не узнают, что я сказал режиссёру про богов. Я просмотрел пару роликов. Картинка была бесподобна. Даже сцены на улице перед входом в гостиницу были поданы настолько идеально, что казалось — это не я, а какой-то компьютерный персонаж или голливудская звезда с тонной крема на лице. Во всём был виноват мой 3D-двойник. Они его слепили на основе сканирования во время шоу и теперь просто накладывали на любое моё появление на публике.

Что же касается монтажа, то это было самое забавное — практически ни одной моей полной фразы и ни одного длинного кадра. Они делали безжалостную обрезку длинных речевых оборотов, а лица участников и зрителей мелькали с частотой в секунду.

Рикки: Гаварим а возбуждении (моё лицо, его лицо).

Я: Мужчина (моё лицо) без женской груди (грудь Рикки).

Рикки: Даа? (его лицо).

Я: …уже не может привлечь…? (череда крупных кадров лиц якобы зрителей шоу, яркие и красивые, улыбающиеся, видимо, снятые отдельно и вмонтированные сюда).

Рикки: Вам нравится, аааа? (его груди с разных ракурсов).

Я: Я сейчас подниму средний палец (мои жестикулирующие кисти крупным планом из разных моментов шоу, смех в зале, улыбающиеся лица зрителей).

Рикки: Скажите… мены…(крупный план красавца-мужика в зале, возможно, какой-то звезды) диву в пастель без насилиа не клали? (кадры моего насилия над Сиреной).

Я: Я же мужчинами не интересуюсь (обиженное лицо Рикки). Хочется… современных женщин… (калейдоскоп прекрасных женских лиц и тел, а под конец крупно — Сирены).

Ну и так далее. Подписчики этого контента могли увидеть мои сцены с Сиреной, моё столкновение с её подругой и всё… так я и останусь в их воспоминаниях… странным гомофобом или маньяком-насильником.

На третьем месте — примерно поровну распределились любители конспирологических теорий и фанаты моды. Модников я вообще не интересовал, и в новостном блоке мелькнул лишь на секунду. Главными ньюсмейкерами были Сирена и Экстра. Экстра была довольно известной персоной в этом бизнесе, как я понял. И Рикки с ней себя вёл, как загипнотизированный кролик с удавом. Они обсуждали не только черно-белый стиль. Была также затронута тема разрыва ткани в момент моего первого соития с Сиреной. Оказывается любая обычная одежда, по традиции, запрограммирована только на руки своего хозяина. Никто другой не может её порвать. На Сирене тогда был медицинский халат, не являющийся частной собственностью. И потому я легко с ним справился. На ток-шоу возникла целая дискуссия с привлечением других экспертов и депутатов — стоит ли ставить защиту от насильника и на униформу сотрудников? И как это сделать технически.

Эта женщина мне бы пригодилась. Она может и с имиджем помочь, и даже стать моим пресс-секретарём. Надо всё же с ней встретиться до моего интервью.

— Дваноля!

— Что?

Ой… я ж забыл совсем… как бы мне его называть? моего юного друга… может — ботан? Бот и ботан — однокоренные слова… практически.

— Слушай, Ботаник…

— Да, хозяин. Могу я сохранить это обращение как своё новое имя?

— Сохраняй… и сохрани ещё его вариации: ботик, ботан, ботанила… это я в зависимости от настроения буду тебя называть.

— Сохранил. О чём вы хотели меня попросить?

— Принеси что-нибудь выпить.

Он принёс рюмку, лайм и мою любимую бутылку teronet. Потом продезинфицировал всё, включая свои и мои руки, распыляя нано-чистильщиков прямо изо рта. И только после этого налил в рюмку сладкой ГМО-шной водки будущего и передал её мне.

— Да, и вот визитка. Нужно договориться о деловой встрече с этой дамой.

— Хорошо, хозяин. Вам не обязательно мне её передавать — я уже всю информацию с неё скачал. В следующий раз вообще лучше не брать визиток в руки. Пусть люди кладут их перед вами на стол — этого будет достаточно.

— Я постараюсь…

Мне было не до него. Я засмотрелся на видеоклип какой-то современной девичьей поп-рок-группы — они все были в чёрно-белой раскраске, и одежда, и лица, и гитары, в припеве были слова: «я вазму тваи генииииииии!» — интересно, а я с этого какие-то проценты получаю?

Через минуту Ботаник сказал: «Анализ блогов и сайтов народных рецензий показал, что наиболее подходящим местом для данной цели является сеть китайских ресторанов премиум класса „Great Wall“. Екстра там сама бывала не раз».

— Отличная работа! Давай, екстренно высылай приглашение екстренному боту. Пусть найдёт ближайший свободный день для нашего совместного обеда.

— Вас понял. Запрос отправлен. Просят подождать.

— Ну что ж, будем ждать. Такова природа межполовых отношений… А, давай-ка, мой дорогой Ботаник, закажем «тарелку», ну, в смысле, такую штуку, которая на мозг непосредственно…

— Вы говорите о приставке, позволяющей потреблять сенсорный контент?

— Да… контент… сенсорный… И ещё Кастанеду закажи на диске… или на чём там у вас?

— Авторский контент в наше время невозможно купить и запрещено хранить. Его можно только посмотреть, подключившись к сети. Это как аренда.

— И что — музыка тоже?

— Да.

— И что каждый раз платить надо? — я почти кричал, настолько был удивлён и возмущён. [71]

— Да. Как в кинотеатре или на концерте. Это нормально.

— Ага… Нормально! Что ж тут нормального?! Ну, ладно, заказывай приставку… — всё, иссяк мой гнев.

— Вас понял. Приставка X-Sensor уже в пути. С вашего счёта списано 118 тыс. рублей.

— Ух, не ху… себя!

— Простите, что?

— Извини, Ботик, вырвалось. Это — мат. Нецензурщина.

— Что это означает?

— Что мне плохо. Хотя… иногда то же самое слово может передавать то, что мне ооочень хорошо, — я выпил ещё рюмку, меня слегка перетрясло, и я закусил её лаймом. — Разница лишь в интонации. Ботик, иди сюда. Сядь рядом, — бот-манекен послушно сел ко мне на кровать, и я обнял его за крепкие шершавые плечи.

— Ты в состоянии различать интонацию или тонкие отличия в мимике человека? — я впился зубами в ещё один кусочек лайма — этот почему-то был не кислый, а приторно сладкий.

— Конечно. Я могу улавливать изменения и в голосе хозяина, и на его лице, которые длятся десятые доли секунды.

— Зачем десятые? Можно хотя бы просто уловить. Ну, к чему этот ботанизм? — какие-то у меня к нему чувства возникли, братские, ещё немного и я у него спрошу, уважает ли он меня.

— Человек склонен скрывать некоторые эмоции, его компрометирующие, то есть, подавлять те симптомы, которые их выдают. [72]

— То есть, ты можешь понять про меня — что я испытываю на самом деле, когда пытаюсь сделать вид, что, мол, у меня всё окей? Ах ты, маленький хитрец!

— Да. И не только. Наблюдая за вами в обычной эмоционально — нейтральной ситуации, я запоминаю интонационную и лицевую экспрессию и фиксирую её как нулевой уровень. А любые изменения, отклонения от этого уровня соотношу со стимулами, с которыми вы контактировали.

— Полегче, яйцеголовый! Слова человеческие подбирай…

— В результате я могу делать выводы о том, что вас беспокоит, что пугает, что радует. В итоге это позволит мне ещё лучше помогать вам ориентироваться в окружающем мире, избегать неприятных моментов и получать больше удовольствия.

— Хорошо, эмммм… Давай-ка попробуем тебя проверить.

— Это тест?

— Да. От каких стимулов ты бы меня уберёг в дальнейшем, зная то, что знаешь обо мне сейчас?

— Пока рано делать какие-то выводы…

— Хватит, говорю, ботанить!

— Это новое слово. Оно производное от «Ботаника»?

— Да. Ботаники — ботанят. Что тут непонятного. Короче, не ботани. Давай, расскажи мне хотя бы о преда… предотворительных… тьфу, ну ты понял… выводах.

— Наблюдая за вашей реакцией на отобранный мною новостной контент, я заметил эмоцию лёгкой грусти. Она отражалась на вашем лице почти всякий раз в ответ на заголовки, включающие в себя слово «сирена». Из всех значений, которое имеет данное слово, грусть могло вызвать только одно — имя актрисы, которая снималась вместе с вами в шоу дрим-реалити.

— Ну… да… может быть, тут ты и прав, а ещё что?

— Позже точно такая же эмоция мелькнула, когда вы просили отослать приглашение в ресторан. Несмотря на то, что вы старались делать акцент на деловом характере встречи, я предположил, что ваши цели носят также и романтический, возможно, сексуальный характер. Помимо грусти я заметил и характерные признаки волнения и возбуждения в вашем голосе…

— Стоп. Хватит! Я уже понял, что ты — опасный тип. И мне нужно стирать тебе память каждый вечер, перед тем как лечь спать. Но это твои ВЫВОДЫ… Это понятно… Теперь, расскажи — какова твоя дальнейшая программа действий. Что делать будешь?

— Дальше в мою задачу входит ограничение потока информации, включающего в себя упоминания о Сирене и её изображения. Я бы даже оградил вас от контактов со словом «сирена» в любом его значении. Такое ограничение могло бы дать возможность вам залечить свои душевные раны. Что же касается Екстры, то именно от неё, как я полагаю, зависит ваше скорейшее выздоровление. И в мои задачи входило бы ненавязчивое поддержание ваших отношений. Например, при выборе ресторана я руководствовался не только мнением о его бизнес-репутации, но и теми отзывами, которые описывали романтичность обстановки и хороший выбор лёгкого алкоголя.

— Да ты, прям, диктатор какой-то. Дай тебе волю, ты, пожалуй, всю мою судьбу выправишь. Я ведь тебе не овощ, дорогой ты мой Ботик, чтобы меня поливать в оранжерее. Я — ЧЕЛОВЕК. Я хочу страдать, хочу чувствовать жизнь со всеми её муками и болью… Ай!

Произнося эту пламенную речь, я сильно жестикулировал и в очередном порыве задел стакан, который отлетел к стене. Ладонь заболела, и я потряс ею, чтобы прогнать эту боль. Потом подул на неё, потёр другой рукой…

— Понимаешь, я хочу добиваться успеха несмотря ни на что, а не благодаря усилиям какой-то компьютерной свахи.

— Я не компьютер. У нас 40 % отличий в системе управления… — невозмутимо начал Ботаник, прервавшись лишь, чтобы обработать мой ушиб, распыляя изо рта важные медицинские нано-вещества.

— Да хоть 50. Всё, уходи от меня. Не люблю тебя больше.

Он встал.

— Вы — пьяны. Я уже налил вам пятую рюмку, а этот алкоголь достаточно крепок, чтобы отключить ваше сознание с помощью шестой. Оно и сейчас начинает путаться. Поэтому я не рекомендую…

— Заткнись! Понял ты меня или нет?! Я — твой хозяин, — рука уже не болела, и я махал ею пуще прежнего. — Я тебе приказываю: во-первых, заткнуться и не перебивать меня; во-вторых, ты должен… нет! ты обязан записать себе, как правило, нарушение которого приведёт к возврату твоего черепа обратно в магазин и перезагрузке памяти.

— Я слушаю, — он стоял и покорно ждал приказа.

— Правило — каждый вечер отчитываться передо мною относительно твоих планов, как лучше устроить мою личную жизнь. Ты меня понял?

— Да, хозяин.

— Ага. Боишься перезагрузки?

— Да. Боюсь.

— А знаешь, чего я боюсь? — мой язык уже почти не слушался меня, но я продолжал, стараясь быть услышанным своим Большим Братом.

— Чего?

— Я не хочу прожить свою жизнь… так, чтобы… было… мучительно больно… — до чего же сильная эта водка.

— … за бесцельно прожитые годы. [73]

— Что это щас было?

— Функция Т-900. [74] Помогать хозяину заканчивать его фразы. Она стоит по умолчанию.

— Эта функция походу у многих людей стоит по умолчанию. Не только у ботов, — меня уже мутило и даже начинало подташнивать.

— Если она вам мешает, её можно отключить.

— Спасибо тебе, друг мой — Горацио, отключай свою функцию и наливай шестую… посмотрим, такая ли она последняя, как ты её рекомендуешь…

— Пейте, если хотите, но я всё же знаю другие, более безопасные для здоровья методы справиться с депрессией…

— Да ты заткнёшься или нет… — я привстал и попробовал его пнуть, но упал сам… ну вот, кажется и всё…

Утром я проснулся в постели, раздетый заботливым ботом и накрытый одеялом. Рядом на столике стоял графин с водой и маленькая таблеточка рядом с ним на блюдце. Я бросил таблетку в рот и жадно опрокинул содержимое графина в себя — сушняк был дикий, да и голова раскалывалась. Могли бы водку придумать в 22-м веке и без последствий! Тоже мне будущее! Однако таблетка подействовала очень оперативно. Проходя в ванную, я заметил в гостиной наполовину распакованную приставку, ту самую «тарелку», которую мне рекомендовал Вайнштейн. Что-то в ней напоминало уже знакомую мне, которая сканировала мозг во время дрим-реалити.

Заметив меня, бот сообщил, что нам назначена встреча уже на следующий день. Потом добавил, что сегодня есть смысл потратить время на восстановление здоровья и внешнего подтянутого вида. Я уже не стал с ним спорить, позволил ему себя одеть и проводить в спортзал гостиницы. Завтракать он мне не разрешил. Сказал, что во время тренировок будет соответствующее питание и мне ни о чём беспокоиться не нужно.

В коридорах гостиницы траволаторов не было. Все ходили по коврам и, возможно, считали это неким шиком. Снова отметил, что люди, в основном, гораздо выше привычного для меня роста. Многие вели себя весьма дружелюбно, несмотря на мой помятый вид и сомнительную репутацию. Дамы строили глазки. Мужчины по-дружески улыбались, махали рукой, некоторые приветствовали рукопожатием, предварительно подставляя руку своим ботам для дезинфекции. Я повторял тот же приём и чувствовал себя идиотом. Они все относились ко мне как к звезде шоу-бизнеса или как к политику. Всё-таки миллиард просмотров — это вам не шуточки.

— Ботаник!

— Да, хозяин!

— Не забудь как-нибудь при случае спросить у Дваноля — можно ли заключить договор со студией, чтобы я получал процент от количества просмотров, а не фиксированную оплату.

— Это хорошая идея. Я послал запрос.

Пока мы шли, я заметил, что у всех ботов есть манера находиться позади и чуть справа от хозяина. Когда же в коридоре мимо друг друга проходили разные люди, их боты шли почти впритирку к стенам — этакие незаметные верные слуги. И в дождь и в холод, без еды и сна, будут они служить своим хозяевам, не надеясь на какой-то иной статус. Эти рабы никогда не устроят революции, никогда не задушат хозяина во сне, чтобы сбежать с его деньгами и женой. Хотя… вспомнилась пламенная речь Дваноля. Кто знает?

— Ботаник, скажи. Ты теоретически мог бы сбежать с моими деньгами… и моей женой.

— Нет. И, позвольте напомнить — у вас нет жены.

— Зануда. Ну, а если бы кто-то тебя перепрограммировал и заставил бы сбежать?

— Перепрограммирование не даст преступнику ничего. Вся полезная информация сохранится защищённой на сервере в виде последнего бэкапа. А я достанусь ему пустой.

— А сервер этот разве нельзя как-то взломать?

— Теоретически да, но ваш вклад не только защищён, но и застрахован. Не беспокойтесь. В наше время потеря денежных средств собственником практически невозможна.

Наконец, мы пришли. Ботаник протянул мне баночку и браслет.

— Мне внутрь нельзя. Оденьте это на запястье и вотрите мазь в ухо, — он снова пшикнул на мою руку дезинфектором. — Так вы будете всегда со мной на связи.

Я надел браслет, погрузил палец в баночку и втёр мазь в ухо. Ботаник, не раскрывая своего механического рта, произнёс: «Как слышно?»

— Замечательно.

— Можете не использовать артикуляцию губ для разговора со мной. Достаточно их слегка приоткрыть, чтобы проходил воздух. Говорите одним горлом.

— Попробую, — я попробовал сказать это, как он объяснил.

— У вас всё отлично получается, — и, когда я уже входил в зал, он продолжил. — Только ещё совет.

— Да?

— Не подносите палец к уху, когда слышите мой голос. С функциональной точки зрения — это бессмысленно. Ваш рефлекс родом из двадцатого века, когда приходилось прижимать наушник и тем самым улучшать слышимость. В наше время технология позволяет слышать все внешние шумы, пока нет входящего сообщения, а когда оно появляется…

Я его не слушал его ботанические шумы. Внутри меня встретил бот-тренер и проводил в центр диагностики, где также были одни боты. Меня сканировали снова какими-то лучами, и повели в зал тренажёров, заполненный другими людьми лишь наполовину. Главное в этих тренажёрах было то, что я не заметил ни одного железного предмета. Тяжесть регулировалась всё теми же магнитными полями. Что бы я ни делал — толкал от груди, приседал, сгибал и разгибал руки — всё это происходило на одном месте и с помощью очень гибкого приспособления. Тренер-бот только и делал, что сгибал и разгибал его. Он даже пытался пошутить, что его тут все зовут — Бендер. Я юмора не понял. Сгибал он в нужном положении рукоятку этого станка, а я брался за неё и начинал делать соответствующие упражнения.

Далее началась работа до седьмого пота. В перерывах я что-то пил, какие-то стимуляторы, протеиновые коктейли и т. п. Потом снова работал, качался. Затем меня отвели в бассейн. Там плескались другие постояльцы, но, повторюсь, людей было немного. Всё-таки — будни, раннее утро… Перед тем как нырять в воду, я должен был отдохнуть в сауне, а уже через полчаса мне снова дали очередное задание — и я поплыл.

После занятий спортом шёл большой цикл эстетических процедур — занимались моей кожей, ногтями, волосами и под конец уложили загорать. Я лежал, опрысканный нано-слоем от ультрафиолета, на крыше гостиницы. Солярий граничил с генофермой, на которой выращивались основные продукты для гостиничной кухни.

Неподалёку точно так же маялись дамы преклонного возраста и перешёптывались насчёт меня. Наверное, они родились в году так 2020-м, как и Вайнштейн. Теоретически могли бы быть подружками моих внучек, если бы у меня были дети, а у моих детей — были бы их дети. Но потомства я не оставил, и вот теперь лежу тут, человек, с которым любая старушка может запросто обсудить «старые добрые времена» и загораю, предвкушая завтрашнюю встречу с женщиной, которая моложе меня на 100 лет.

Ботаник пару раз связывался со мной и объяснял через плёнку прилипшей к барабанной перепонке мази, как пользоваться браслетом, чтобы отвечать и потом вызывать его в случае необходимости. Всё было несложно — два поворота налево и один направо. Как сейфовый замок вскрывать. Если по мне, так это всё было крайне неудобно. Да и вообще как-то неприятно — мазь эта склизская. «Неужели не придумали ничего проще спустя сто лет?!» — спросил я у бота. На что он парировал: «Придумали. Но не для тех, у кого „аллергия“ на нано-роботов».

После обеда я принялся изучать приставку. Инструкция к ней была скачана Ботаником с официального подкаста (понятия не имею, что это значит) компании, и он мне пытался пересказать хотя бы основные принципы её работы.

Оказывается, какие-то нобелевские лауреаты 21-го века выяснили, как стимулировать височные доли, отвечавшие в нашем мозгу за реалистичные видения. [75] Из того, что я понял — как и в случае с вычленением сновидений — «тарелка» стимулировала нано-роботов, которые входили в комплектацию товара и лежали запечатанные в упаковке в виде небольших таблеток. Без них сигнал от тарелки был бесполезен. Нано-слой обволакивал соответствующие участки коры человека и какое-то время настраивался, соотнося электрические импульсы конкретных участков с тем, что в настоящий момент попадает на сетчатку глаза. После такой настройки роботы создавали карту мозга, — какие связи, каких нейронов отвечают за те или иные образы, звуки, ощущения. После этого им оставалось только получить сигнал от тарелки, чтобы своими импульсами передать его в мозг, что и вызывало реалистичные видения.

Основное устройство бот вмонтировал в стену, — та как-то сама собой разошлась, впуская в себя чужеродный предмет, а саму тарелку размером с миску для салата прикрепил над кроватью на расстоянии полуметра от моей головы.

Я выпил таблетку, подождал согласно инструкции десять минут, чтобы нано-механизмы успели проникнуть в мозг, лёг на кровать, закрыл глаза и расслабился. Через несколько секунд наступило состояние близкое к падению в чёрную бездонную пропасть, а потом я увидел и услышал громадную заставку компании-производителя этого контента. Она протрубила, пронеслась над моей головой, что заставило меня вжать её в плечи, и обдала ветром, чтоб, прям, сразу показать все свои возможности… мне даже стало немного зябко в этом тёмном пространстве с титрами наедине. Или это я уже сам напридумывал…

Потом была реклама. Потрясающая. Ни с чем несравнимая. Я мчался на супер автомобиле. Вся обивка его имела два цвета — чёрный и белый. Чёрно-белые кожаные сидения. Чёрно-белое кожаное покрытие на торпеде. Даже бот на месте водителя был раскрашен в чёрно-белые полоски. На руле и на груди бота красовалась эмблема уже знакомого мне Rolls Rover. Бот повернул свою голову и произнёс: «Такой машине позавидовали бы сами Боги!». После рекламы снова наступила темнота, появились титры…

Потом резко и неожиданно меня ослепил яркий свет полуденного солнца. Ощущения были такими, что я фактически шёл прогулочным шагом по аризонской пустыне, рядом со мной чуть впереди шёл старый индеец невысокого роста… Пейзаж был бедным и тоскливым… Повсюду торчали кактусы и колючие поросли каких-то мало мне знакомых растений.

Постепенно стемнело. Мы остановились у больших кустов, и я впервые услышал его голос:

— Растения очень любопытные вещи, они живые, и они чувствуют.

И тут же меня чуть не сбил с места сильный порыв ветра. Кусты отозвались на этот удар каким-то треском и звоном.

— Ты слышишь это? Листья и ветер соглашаются со мной.

В просмотре… в прочувствовании такого контента я был не силён. Несколько раз мне приходилось объявлять перерыв — воздействие было настолько сильным, что я отходил по полчаса каждый раз, когда уже не мог выносить эти сенсорные перегрузки. Болели глаза, в ушах стоял звон, особенно после очередных наркотических галлюцинаций главного героя. Тело тоже болело, хотя я и не знал почему.

Ботаник ухаживал за мной как знаток. Он сказал, что заранее всё разузнал об основных болезненных симптомах, случающихся у тех, кто впервые пробует такой контент во взрослом состоянии. В итоге я сильно вымотался и даже не смог реализовать принятое накануне решение — ежедневно проверять новостную подборку и требовать от Ботаника отчёт о его наблюдениях за мной. Да, и самое главное — по его словам, на моём аккаунте скопились уже сотни различных сообщений. Он их, конечно, не удаляет, сортирует по какому-то принципу, мой говорящий органайзер, но мне пока не до них… да ещё и этот сенсорный шок. Просмотр Кастанеды, конечно, серьёзно выбил меня из окружающей реальности… настоящее погружение вглубь собственных экзистенциональных переживаний и страхов. Сартр [76] отдыхает.

С такими мыслями я уснул.

Во сне я встретил то ли монгольского, то ли бурятского шамана. Мы сидели с ним в полумраке, в сильно накуренной юрте. Его плоское лицо было всё испещрено морщинами — это был древний старик. Он курил трубку и рассказывал мне всё, что знал о духах. Речь велась на каком-то местном наречии, но я всё понимал благодаря закадровому переводу, звучащему у меня в голове (почему-то женским голосом).

— Духи бывают разные. Одни — злые и хотят погубить тебя. Другие — добрые. Они могут помочь от болезней и от врагов, если их приручить. Обычный человек их не видит, но от этого их сила только увеличивается. Всякий, кто не знает об их существовании, крайне уязвим. Нужно хорошо знать духов. И нужно уметь дружить с одними и воевать с другими.

— Духи — это что-то, что существует внутри нас? — я пытался поддерживать разговор, мне казалось, что если договориться о понятиях с самого начала, шаман может оказаться мне весьма полезен; я был почти уверен, что его мистический язык — просто одна из форм описания психологической реальности.

— Духи могут быть везде, но иногда они попадают в нас. Тогда и наступает битва за нашу жизнь. Духи могут передаваться от одного человека к другому. И тогда этот другой человек меняется. В этом секрет власти одних людей над другими. Победивший и покоривший духов в своём теле может насылать их на других людей — и тем самым завоёвывать их, — моя концепция несколько рушилась, но я ощущал, что ещё немного и пойму основную суть.

— А ты можешь послать духов в меня?

— Могу, — он выдохнул очередную порцию дыма мне в лицо.

— И я не смогу защититься?

— Если не знаешь о духах, не можешь различать их, то не сможешь и защититься, — мне стало немного страшно — так уверенно он говорил об этом.

Герой не нашего времени

Мой диалог с шаманом продолжался.

— Скольких людей ты уже завоевал, старик?

— Сотни, сотни людей. Многие из них носятся по тундре на западе и по степям на юге — завоёвывают народы, грабят богатых, уводят в рабство бедных, насилуют женщин и убивают мужчин.

— В этом и есть твоя власть?

— Да. Я запустил в них дух ненасытного воина — нигде не будет им покоя, пока живы — вечно будут сидеть в седле и держать в руках свою саблю!

— Зачем тебе это? Они ведь не приносят тебе свою добычу, не поклоняются, не возвеличивают.

— Я не запускал в них дух рабов. Поэтому они и не поклоняются мне.

— А мог бы?

— Конечно… Но мне этого не нужно было. Тогда я жил другой мечтой.

— И в чём была твоя цель?

— Больше пространства для нашего народа, больше нашего мужского семени должно быть посеяно в женщинах других народов.

— Почему ты учишь меня этому? Я ведь не из твоего племени.

— Я был дурак. Духи меня многому научили с тех пор. И я хочу тебя научить тому же, потому что ты очень напоминаешь мне меня самого в те годы.

— Чему же?

— Сильный не должен убивать и подавлять слабого. Иначе он сам ослабнет. Умный не должен высмеивать глупость дурака. Иначе он сам станет глупее.

— Как это? — я очень хотел логически во всём разобраться и всё ещё верил, что это возможно.

Он глубоко затянулся и выдохнул прямо мне в лицо.

— Сейчас увидишь!

Шаман встал, надел странную шапку со свисающими по всему периметру как дреды верёвками, взял бубен и начал выбивать на нём свой трансовый ритм. Затянул своё унылое грудное пение и начал пританцовывать. Сперва ничего не происходило… но постепенно я стал видеть какие-то смутные образы, всё больше и больше проявляющие свои очертания… вокруг шамана летали самые настоящие духи… они вылетали из его бубна и порхали вокруг, как какие-то медузы. Я сидел, вжавшись в пол, потел и боялся только одного — что они меня заметят.

Через некоторое время духи по очереди стали входить в него. Шаман не прекращал свою песню и танец, стучал на бубне, и всё больше и больше духов перекочёвывали в его тело. Я уже начал успокаиваться, как вдруг… Он внезапно замер, затих и, резко выбросив руку в моём направлении крикнул: «ВОТ ОН!»

Тут же из его глаз и рта на меня понеслись все эти жуткие создания. Я обмер, а когда они влетели в меня — потерял сознание. А точнее приобрёл. То, что я увидел — был тот же мир, но как будто отражённый на негативе, или на плёнке. Все цвета в нём были наоборот.

Это был мир мёртвых, в котором обитали духи умерших людей — он был крайне унылый, тоскливый и ужасающий. Всё та же планета, всё те же пейзажи, деревья, горы, трава и реки — но всё как-то безжизненно. Духи слонялись то тут, то там — их было очень много, гораздо больше живых людей, которые их не замечали… Среди духов было много воинов — они всё так же носили с собой свои доспехи и оружие… Среди них я даже видел известных исторических деятелей, правителей государств, учёных и философов, я видел всех, кто гордился собой при жизни и кому поклонялись народы. Все они уныло бродили среди живых людей и их жизни, но абсолютно ею не интересуясь… это было царство апатии и скорби.

Нескольких часов среди них мне было достаточно, чтобы возжелать смерти — такой, которая бы прекратила все эти ощущения. Лучше вовсе не жить, чем жить так, как они… и точно такая же мысль была на их лицах.

Внезапно хмурые облака разверзлись, и показался небольшой кусок ярко-голубого неба, из которого струился золотистый свет. Все духи на Земле сразу же обратились к нему своими лицами и воздели руки. Из самого этого островка жизни протянулся луч света, по которому спускалась на Землю какая-то фигура. Луч достиг того места, где стоял я, и от его яркости слепило глаза. Когда фигура приблизилась и сошла на Землю, она оказалась невысокого роста и худощавой — все воины и правители склонили перед ней свои колени. Они не могли смотреть из-за яркого света и даже стыдились самих себя, ощущая чистоту и великолепие этой субстанции. Фигура подошла ко мне близко-близко, и мне показалось, что это был совсем ещё юный мальчик. Хотя я был не очень уверен. Меня переполняло счастье. Я был весь в надежде, что меня заберут из этого мира…

Я проснулся, вскочив с постели с таким колотящимся сердцем, что казалось, оно сломает грудную клетку или разобьётся об неё в своём приступе паники. Вся постель была мокрая от пота. Я успокаивался ещё минут десять, а потом пошёл в душ и попросил Ботаника сменить бельё. В душе я думал о сне, но ничего не понимал: «Почему они меня отговаривают? Да ещё и такими жёсткими методами? Ведь они же сами говорили…». Если сны посылают мне Эукариоты, у них точно какие-то проблемы с логикой. Или в их рядах появились разногласия… Но… скорее всего — эти сны и не они мне вовсе посылают… Но кто тогда?

— Ботаник! (крикнул я своим горлом)

Никто не отреагировал. Я вышел в полумрак прихожей, где подзаряжался мой бот.

— Ты чё молчишь? — это я уже с использованием артикуляции на него наехал.

— Я Вам отвечал, хозяин. Вероятно, всё дело в гаджете.

— Чо с ним?

— Это органический материал. Он рассасывается в конце дня. Вы вполне могли устранить его остатки, ковыряясь пальцем в ухе. Вам нужно периодически втирать мазь, чтобы оставаться со мной на связи.

Злость и раздражение не прошли. Надо было придраться к чему-то другому.

— Окей, Ботаник, я тебе сейчас вотру кое-что. Вот объясни мне, почему ты одни задачи решаешь практически моментально, а другие, например, связаться с Дваноля — почему-то тянутся сутками, а ты молчишь, ничего не говоришь?

— Дваноля не отвечал ни на какие сообщения. В сети он не зарегистрирован. В Альфе о нём тоже давно ничего не слышно. Боюсь, связаться с ним — невозможно.

— Всё ясно. Есть какое-нибудь снотворное в вашем будущем?

— Есть более простое и безопасное решение.

— Какое? — он подошёл, надавил куда-то на шее и отключил меня.

На следующий день всё утро я провёл в спортзале, а ровно в час уже входил в лифт главного зала ресторана «Большая стена». Зал находился на последнем этаже 55-этажного небоскрёба в деловом центре Москвы. Я поднимался на лифте минуты две, хоть у меня и были варианты сделать этот подъём менее скоростным, как пояснил Ботаник. То есть небольшие перегрузки я всё же испытал. К тому же уши заложило.

— Это из-за мази в ушах. Она усугубляет.

С утра я намазал себе не только уши, но и глаза. Мазь на глазах позволяла мне поддерживать с Ботаником ещё и визуальный контакт. Чтобы он мог посылать те или иные сообщения, оставаясь за пределами зала, в которых ботов не пускали. Застывая, мазь превращалась в линзы, которые накладывали на мой взор какие-то размытые помехи. Я пытался фокусироваться, но на самом деле нужно было делать всё наоборот. Расфокусироваться. Тогда можно было различить маленькие буквы, схемы, иконки и прочие примитивные формы коммуникации. Можно было видеть их и с закрытыми глазами, особенно если фон был слишком пёстрым, и если не нужно было двигаться в этот момент.

— Вруби мне что-нибудь воодушевляющее в эту мазь.

— Не понял…

— Брамса что ли.

— Ах да, конечно. «Венгерские танцы»?

— Давай, — в уши полилась знакомая музыка, и я распрямил спину.

Когда двери лифта растворились, перед моим взором открылась ресторанная площадка размером с футбольное поле. Крыша и стены были прозрачные и без какого-либо намёка на рамы. Но я уже ничему не удивлялся. Просто смотрел по сторонам. А там за окнами-стенами устремлялись к небу небоскрёбы Москвы. Очень похоже на Нью-Йорк — хоть и не такое строго прямоугольное. Преобладали, в основном, округлые линии… И всё та же «дремотная Азия»…

Пока я оглядывался, Ботаник скинул мне на линзы трёхмерную схему зала, которая наложилась на реальную картинку. Непривыкшие глаза сразу заболели от такой нагрузки. Забронированный столик подсвечивался, и к нему бот прокладывал мой путь. Люди в ресторане были одеты крайне экстравагантно. Высокие стоящие торчком вороты, разрезы до пупка, обнажённые груди, весьма пёстрая, кислотная цветовая гамма, анимированные фигурки на рукавах и полах одежды. Видимо таков был негласный дресскод. Я же в своих джинсах и помятом пиджаке казался сам себе и возможно всем вокруг попрошайкой. Мимо сновали боты-официанты и если бы были людьми, то своими косыми взглядами обязательно бы дали мне это понять. Но им было всё равно.

Цвет пола и скатертей на столах соответствовал китайскому стилю в моём понимании — он был тёмно красным, может, даже бордовым. Зонирование производилось посредством шёлковых тканей того же оттенка, либо стилизованными под дерево перегородками.

Наконец я дошёл до столика, который находился слегка на возвышении, так что с этого места можно было не только видеть окружающих, но и наблюдать вид из окна, не приподнимаясь с кресла. Столик окаймлял полукруг из белых диванчиков. Я присел с краю и осмотрелся.

На столе уже стояли бокалы и бутылка красного вина. «Это подарок» — подсказал Ботаник. Я вспомнил про геноферму и посмотрел на этикетку. Вино было урожая 78-го года прямо из моего двадцатого века. Видимо клон того самого вина. Рядом, как водится, лежала трубочка нано-дезинфектора.

Я её проигнорировал, налил себе в бокал и отпил небольшой глоток. По вкусу показалось слишком терпким, и мне не очень понравилось, хоть я в этом и не специалист. Зато сидеть здесь было настолько приятно, что никакого беспокойства или дискомфорта я не испытывал. Люди уже перестали таращиться и вернулись к своим блюдам, а я мог осмотреться, расслабиться и ожидать ЕЁ.

Дама, как водится, слегка опоздала. В этот раз она была одета в ярко-красный фрак с белыми манжетами и царственно дефилировала мимо столиков в белых туфлях на каблуках. Ноги слегка прикрывала такая же белая мини-юбка, а фрак был похож на тот, что одевают дрессировщицы тигров в цирке…

Да! Точно! Я себя чувствовал в этом ресторане, как в цирке!

…а также ещё пианисты — с такими длинными полами, которые те отбрасывают назад, когда садятся за свой инструмент. Она сделала точно такое же движение, когда садилась за столик. Под фраком не было рубашки, слегка виднелась грудь, создавая ощущение полуобнажённости… Я испытал прилив сил и закинул ногу на ногу. А Экстра, как ни в чём ни бывало, извинилась с очаровательной улыбкой и занялась изучением меню, скрыв лицо за чёлкой из красного парика. Или нет. Какой ещё может быть парик в это время!? Что-то они делают со своими волосами, что кардинально меняет их структуру и цвет.

Подошёл человек (!!!) — китаец, возможно, метрдотель и с поклоном положил визитку на стол.

— С вами осень хосет пазнакомися и пообсяться владелес сети — гаспадин Ли.

— Эммм… передайте ему мою благодарность, — я взял визитку и стал из вежливости её изучать, иероглифы проявлялись прямо на глазах, как будто кто-то их рисовал в этот самый момент.

— Мой бот обязательно свяжется с ним… с его ботом, — я сунул визитку в карман пиджака.

— Вау, а ви феймаст! — ещё один балл в мою копилку — как, кстати, этот метрдотель повысил мой статус в её глазах!

— Я стараюсь относиться к этому как к веренице событий под общим названием «судьба».

— Ну да, ви же «хатите изменит етат мир». В етам ваша — судба?

— Да, хочу… и, заявив об этом, я, возможно, сам способствовал тому, что какие-то люди начинают мне помогать, а какие-то — мешать.

— Палагау, втарих — болше.

— Пока не знаю, а почему вам так кажется?

— Отвечу, как сделаиу заказ. Ви не против?

Я не был против, особенно учитывая подаренную мне улыбку, тихую и светлую, без намёка на кокетство. Заказ происходил без присутствия официанта. Сам стол являлся экраном, над которым парили трёхмерные изображения блюд, в которые нужно было просто ткнуть пальцем — общая сумма счёта автоматически показывалась, а после характерного щелчка пальцами, символизирующего заказ, автоматически списывалась со счёта посетителя. Экстра «листала» изображения, демонстрируя изящные пальцы и свежую татуировку на кисти — изумрудную саламандру.

Я сам тоже заказал себе немного китайской еды, разумеется, с помощью Ботаника в моём ухе. Старался выглядеть современно и даже этикетом пользоваться по современным стандартам. Вино она налила себе сама, предварительно опрыснув всё вокруг дезинфектором.

— Vi mne silna pomnili tip menav… mmm… «lis-hnie liudi» iz klassiki. [77]

— Онегин, Печорин?

— James Bond, Doktar House… — она взяла бокал и медленно поднесла его к губам, а за это время саламандра с её кисти плавно перебежала по пальцам на поверхность бокала.

Киногерои? Похоже, они тут вообще книг не читают. Только кино смотрят и называют это «классикой».

— Karoche, meni za 35, yarkie, silnie, no yavno belie voroni v civil obschestve, gde paritet sil. [78]

— То есть, сильный мужчина может быть лишним только в рамках цивилизации?

— Da… Civili-zacia — eto dictatura slabih. [79]

— Диктатура чёрного воронья? — я закинул в рот очередную порцию салата, и слегка отвлекался от разговора необходимостью его разжёвывать.

— Есс…

Официант-бот принёс еду, и Экстра принялась ловко орудовать палочками. Она закидывала в рот какие-то микро-кусочки своего салатика, периодически запивая их вином. Её движения, повороты головы, жесты были настолько плавны и утончённы, что я порой заглядывался на это представление, попадая в лёгкое трансовое состояние. По сравнению с ней я был грубым и неловким. Иногда меня отвлекали посетители, которые подходили, чтобы представиться и положить свою визитку на стол, постоянно отвлекая от беседы. Они также все были галантны и грациозны. А я казался себе на их фоне той самой белой вороной во всех смыслах этого понятия.

— Значит, сильной женщине такие мужчины не нравятся?

— Net! Nraviatsya! Est nechta v etam sama-razru-shenii. [80]

— Ха-ха! Так вы считаете их поведение саморазрушением?

— Kanechna! Ih zhe kluyut, goniat, no ani ne gibkie… ne gnutsya! [81]

— Женское сердце такое широкое!

— Why!?

— С одной стороны, её тянет к этому нонконформисту заклёванному. А с другой стороны, она преспокойно живёт с каким-нибудь конформистом в цивилизованном обществе и всем довольна. Всё вроде есть. Жизнь удалась! — она еле заметно нахмурилась.

— Vi — kak bi cinik, ni vo chto ne verite, vechno steb, kak budta pofigist… no… [82]

— Видимо, сейчас должно последовать некое разоблачение моего пофигизма… что, мол, где-то там, в глубине души… — и снова лёгкая улыбка осветила её лицо.

— Da. Gdeta tam… u vas est’ nekaya tayna… tragic love… breaking heart… [83]

— Красиво. И так сентиментально… Но моя история далека от этой красоты. Она не сможет стать основой для мыльной оперы и впечатлить подсаженную на сериалы домохозяйку. Я не могу быть падшим ангелом, в котором умер идеальный муж или полезный член общества, и который страдает от своего падения.

— A kak je dream?

— Что с дримом?

— Vasha zabota o Sirene, о budu-schem baby… ne astavila pokoynoy ni adnu «под-сажен-ную на сери-алы домо-хозяй-ку». Vashi reytingi vishe neba. [84]

У неё это получилось очень остроумно и эффектно — она улыбалась победоносно, отпивая из бокала. Да и я не мог не улыбаться, глядя на неё. Настоящая хищница! Не выпуская бокала, она медленно повернула голову вправо, как бы осматриваясь, и в тот же момент провела другой рукой по волосам над ушной раковиной. Я смотрел на этот поворот и это движение руки, не отрываясь. Сложно сказать, почему, но складывалось впечатление, будто это движение — вершина тонкого женского мастерства, которое меня окончательно покорило.

— Вы правы. В глубине души я жажду невозможного. В этом моя слабость — хочу того, что никогда не может быть моим. Может, неспроста такая история приключилась именно во сне… В жизни, к сожалению, так не бывает.

— Zhal.

— Вам меня жаль?

— Yes, but ya seku, vi etoy zhalasti ne ischite. [85]

В голове промелькнула ещё со школьной скамьи заученная фраза: «Сострадание, чувство, которому покоряются так легко все женщины, впустило свои когти в ее неопытное сердце». [86]

— Вы первый человек в этом новом и чужом мире, кто меня пожалел, — её брови слегка сдвинулись под углом, выражая сочувствие.

— Ya vizhu, chta skrita. Ya viju v glazah pichal’ — dazhe kagda lybites. [87]

— Вы очень проницательная женщина, прям как мой бот.

В моей голове прозвучал голос Ботаника: «Читать лица ей помогает не собственная проницательность, а способности личного бота. Он сейчас также как я сидит в фойе и работает». Сложный мир. Боты против ботов. У кого же тут может быть преимущество? Раньше хотя бы кто-то мог быть проницательным и тем самым выделяться. А теперь? Теперь выделиться может лишь тот, кто хорошо знает то, как было раньше!

— Такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было… одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая жила к услугам каждого, и никто не знал о её погибшей половине; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней. [88]

— Mne kazhica, vi just seduction me… kak tam bilo na show? «Ето — естес-твен-но»… и «все сред-ства хaра-ши». Eta menia strashit. [89]

Я поднял брови в удивлении, но внутренне признался себе, что, возможно, переборщил с этими цитатами из Лермонтова. Да и помощь её бота не стоит недооценивать. Видимо, у меня всё на лице написано. Я слишком груб и прямолинеен для этого общества.

— Hotia, priznayu — s vami very priyatno talk. [90]

— Спасибо…

Еда была уже закончена. Нужно было вежливо прощаться, либо… переходить к более тонким манипуляциям.

— У меня намечается одно важное интервью. На нём я собираюсь объявить о создании некоего фонда или общественного движения. Это очень важный этап моей публичной деятельности.

— Aga… yasno… Vi vsezhe reshili zavoevat etat mir. [91]

— Решил… и мне может понадобиться ваша помощь.

— С кем интервиу?

— С каким-то Кардоном.

— Ооо… ета сериоз!

— И что? Мне нужно бояться?

— Нужна гатовка. Ета вам не Рикки.

— Ну, так подготовьте меня. Мне нужны ваши услуги.

— Буду глед ту памоч. Джаст свериус са спискам.

Она сжала пальцами правой руки серёжку и произнесла что-то тем самым способом без движения губ — видимо, связывалась со своим ботом — и расфокусировалась, глядя куда-то в самый центр белоснежной салфетки, лежащей на столе.

— Када интервиу?

— Интервью будет на следующей неделе. У нас есть пара-тройка дней в запасе.

— Окей. Встреча в пнд в маи офис в найн о клок. Ок?

— Отлично!

— Иа успеиу всио сгатовит — и адежди, и кансалтерс по каммуникеишн. Будет тренинг, кажем шоу Джона, меикнг стратеджик.

— Мне нравится то, что вы говорите.

— Ну, вот и гуд. Тада да стречи?

— До встречи, моя экстраординарная союзница, — она улыбнулась своей профессиональной улыбкой… как мне теперь казалось… и, попрощавшись, грациозно пошла по своим делам.

Когда она вставала, мужчины, даже те, кто сидел со своими дамами чуть шеи себе не свернули. Публика, как я уже говорил, вообще тут вся была как в каком-то сюрреалистическом кино. Но, этот однотонный красный вульгарный фрак с таким же чопорным париком чем-то их зацепили. Возможно, последний писк моды.

Я немного посидел, выпил ещё вина и огляделся. В ресторане сидело много разных пар. Почти в половине из них женщины кокетливо посматривали в мою сторону из-за широких плеч своих мужчин. Я был знаменитостью, и на мне проверялась, тестировалась их самооценка. Мне сегодня не помешало бы какое-нибудь красивое завершение дня, какое-нибудь романтическое свидание. Я надавил на браслет и задал Ботанику вопрос утробным голосом:

— Слушай, а как ты думаешь, она своему боту команды отдавала? Я не замечал вроде ничего подобного — всё равно ведь видно, что человек вещает без губ.

— Технология, которой вы пользуетесь — прошлый век.

— Да что ты говоришь! — он меня задел, как будто я какой-то отсталый колхозник.

— Сейчас все общаются с ботами через нано — контроллеры, силой мысли. А вы отказались…

— Да-да, я помню, что отказался. Давай сменим тему. Что там у нас на ящике в плане сообщений романтического характера?

— В этой категории их очень много. Секунду. Я сузил список до жительниц Москвы и взял на себя смелость ограничить возраст от 20 до 30. В итоге осталось 76 конкретных предложений встретиться и узнать друг друга поближе.

— А давай ещё сузим. Мне нужны сообщения, в которых содержится больше флирта, есть намёки на секс и так далее. Не хочется заводить какие-то длительные отношения.

— Вас понял. Список сократился до 14-ти.

— Так. Давай ещё возрастную планку понизим до 25 лет.

— Осталось 5 девушек.

— Покажи мне их!

Ботаник спроецировал на линзы видеопрезентации девушек. Первые три мне понравились, а последние хоть и были ничего, но всё же в чём-то им проигрывали.

— Окей. Высылай первым троим приглашение в ресторан. Та, кто сможет приехать сюда первой — победитель этого раунда.

— Одна уже едет.

— Аллилуйя!

Девушка была яркой провокационной внешности. В моё время она была бы топ-моделью или телезвездой, и никакая моя популярность не компенсировала бы эту красоту. Но в 22-м веке эта внешность была заурядной, да и рост средний. Из-за этого она, скорее всего, слегка комплексовала и потому с лихвой компенсировала свою природную усреднённость кричащим оформлением и провокационным поведением. Свои шеи в этот раз свернули все посетители ресторана, как мужчины, так и женщины, и даже несколько детей.

Весь её внешний вид сильно контрастировал с доминирующим в ресторане дресс-кодом. На каждом её запястье было по 7-10 браслетов из самых разных материалов: от кожи до камня, все пальцы были украшены кольцами, а на шее висело около пяти бус разной длины, спускавшихся в глубокий вырез на груди, и также со всевозможными камешками, медальонами и узелками. Лёгкое платье, волнами свисавшее с её хрупких плеч, состояло из нескольких контрастирующих цветов тканей, которые как-то накладывались друг на друга и переплетались: лазурный, бирюзовый и фиолетовый. Длинные до плеч серьги так же состояли из нескольких материалов, от золотых пластинок до перьев райских птиц. Дерзко вздёрнутый носик тонул в чёрных квадратных очках на пол-лица. А уж про то, что она сотворила со своими волосами при помощи броских платков и заколок, я бы не сказал ни слова, просто потому что на это уже не хватило моего скудного описательного таланта.

Заметив меня, она самодовольно улыбнулась и швырнула свою сумочку на диван, а потом плюхнулась рядом, закинув ногу на ногу. Мы заказали teronet, оба выпили, ничего не дезинфицируя, познакомились и немного поболтали. Выяснилось, что она в отличие от многих всё же любит читать книги 19-го и 20-го веков, ну или на худой конец смотреть экранизации этих произведений. Даром, что выпускница Факультета блогинга и постинга в Филологическом университете. Да-да. Был и такой теперь факультет. Судя по переводу Ботаника, посвящённый, смешно сказать, дневникам и их ведению. Я ещё сдуру спросил: «Писать учитесь?», а она мне: «Нет. Видеть учимся… и показывать».

Но всё же образование у неё было отличное. И общих тем у нас оказалось предостаточно. Особенно запомнилась дискуссия по поводу «Мастера и Маргариты». Она считала, что это был некий бунт против диктатуры и безверия советских времён, а я разъяснял ей, что Булгаков был любимчиком Сталина. Что его критика была направлена против сползания советской жизни в мелкобуржуазную трясину. Чего Сталин как раз тоже терпеть не мог и всячески поощрял подобную сатиру. И безверия в этой книге гораздо больше, чем в любом самом реалистичном, лишённом мистики романе. Нет там ни христианства, ни иудаизма, хоть Понтий Пилат и беседовал с этим… Иешуа.

— Ну, ты просто архетип! Даром, что в год Синей бури родился… — она свободно говорила на языке Пушкина и Толстого.

— Чего-чего?

— Да неважно. Сам-то ты веришь во что-то? Говорят, с Богом общался с каким-то… Вот только не понятно, с Иисусом или с Буддой?

— Не важно, что говорят. Не верю я ни в дьявола, ни в Иисуса. Всё это чепуха и даже обсуждать её не хочу. Нах! — я выпивал и выпивал, превращаясь в раздражительного матершинника.

— А чего нах? Можно закрыть глаза, но оно исчезнет только из поля зрения. Жаль! Переубедить тут конечно вообще не вариант, но коли пошёл такой разговор, скажу просто, чтоб было: ведомый своей удвоенной силой, отдай предпочтение не изобилию материального, но через глубокое понимание подытоживающей сути Смерти, сконцентрируйся на Цветении во всех смыслах этого слова. Тогда узришь Истину. Извиняй, конечно, за фривольность, — а она тоже походу пьяна конкретно или просто странная.

— Истину узрел уже, даром, что 126 лет живу, и «узрению» посвятил большую часть этих лет. Пока другие своё время на изобилие материального тратили, я, ведомый СВОЕЙ удвоенной силой, отдавал предпочтение «глубокому понимаю Смерти» и смысла жизни. И глаза я открывал на всё, что предлагал мне окружающий мир, культура и мои гены…

У неё даже рот открылся от удивления.

…И поле зрения моего было шире некуда, но только понял я, в конце концов, — что действительно отвлекает от понимания, а что — ведёт к нему. А теперь, когда и жизнь для меня понятна, и я сам с собой примирился — мне и все материальные радости мира в кайф. Потому что всё я про всех понял и всех я вижу как через стекло прозрачное… и знаю, что жизнь одна. И прожить её надо именно так — как один единственный шанс на жизнь.

— Ну, ты клинч!

— Ещё какой! Да что мы всё о религии? — я ей подмигнул. — Ты лучше скажи, почему одна. Красивая, умная… неужели не встретила свою любовь? — она хмыкнула.

— Любовь? С ней в наше время совсем сложно.

— Что так?

— Кто умеет любить, с ранних лет учится её прятать. А кто не умеет — имитировать. В таких условиях мы и живём, — она явно опечалилась, вспоминая что-то. — Можт, ещё по стаканчику этого твоего…?

— … «Теронета»! Давай ещё!

Пара часов за разговором пролетела незаметно, и мы решили выйти из ресторана на воздух. При выходе кружилось штук 10 сканеров в виде больших стрекоз. Видимо, их не пускали в частные владения. А на улице они могли парить спокойно. Моя спутница предложили пройтись к ближайшему парку, и наша процессия двинулась по тротуару, рассекая толпу. Впереди по широкому тротуару шёл Ботаник, как заправский телохранитель. Позади — замыкал шествие бот девушки. Камеры жужжали на почтительном расстоянии, следуя за нами до самого парка. Люди замечали нас даже с другой стороны автомобильной трассы, показывали пальцем, вытягивали шеи, махали руками и что-то выкрикивали. Даже машины притормаживали, чтобы дать своим пассажирам понаблюдать за нами и поприветствовать.

Так постепенно мы дошли до парка. Я затребовал проекцию карты на линзы, и увидел, как небоскрёбы фактически окружали парк своим частоколом. А с другой стороны его окаймляла Москва река. Ботаник предупредил меня в ухо, что в сети уже идёт подготовка нескольких флешмобов различных радикальных группировок. Пара из них имели отношение к сексуальным меньшинствам, а одно — к религии. Вся фишка заключалась в том, что любым организациям было запрещено собираться в публичных местах. Но этот запрет распространялся на сборища продолжительностью более 10-ти минут. Поэтому все протестные акции проводились в виде, так называемых флешмобов, [92] краткосрочных, часто пятиминутных встреч, на которых участники одновременно совершали какой-то акт и после чего рассредоточивались. Ботаник сказал, что за жизнь можно не беспокоиться, но моральная травма мне обеспечена, если я, конечно, не решу ретироваться.

В парке было, как в тропиках, — даже пальмы росли. Между ними была налажена сложная система траволаторов, огибающих каждый кустик и даже разветвляющихся. Боты, нет, кажется, роботы — уборщики флегматично всё подчищали за отдыхающими. Повсюду была реклама. Видимо закон разрешал её в некоторых публичных местах. Реклама была динамичной — в виде смешных 3D-мультиков и голографического видео. Висела просто в воздухе, и её даже не надо было обходить — многие проходили прямо сквозь эти изображения. Какие-то картинки бегали по воздуху над головами людей. Одна рекламировала бота-няньку, который мог заботиться о грудном младенце, пока родители отдыхают где-то на тропическом острове. Заодно рекламировался и этот остров — кажется, он мог плавать по морю как круизный лайнер.

В парке собирался самый пёстрый народ. На газонах небольшие группки в спортивных костюмах занимались ушу и йогой. На травалаторах по большей части перемещались деловые люди в костюмах. Было также много пожилых пар, а также детей в сопровождении родителей, которые старательно вышагивали по песчаным дорожкам. И, чем проще, беднее были люди, тем реже среди них встречались владельцы ботов. При этом агрессивных криков в свой адрес я слышал гораздо чаще, чем позитивных. В основном, конечно, стебались или ругались по поводу моей стычки с режиссёром. «Ей! Как там Боги паживаут?»; «Пипл! Увадите дитеи! Он дикии!» Моя спутница гордо держалась рядом и была в полной уверенности, что делает нечто достойное и всё это быдло ей не указ.

Наконец, я увидел, как собиралась первая толпа потенциальных флешмобщиков. Мы стояли около пруда и, в первую очередь, были очарованы плавающими в нём белоснежными (!) фламинго. В это время где-то справа, поглядывая в нашу сторону, стали сбиваться в кучки гееподобные парни. А слева я заметил, как в нашу сторону по дорожкам парка начали стягиваться боты в форме охранников. Геи не стали испытывать судьбу, и в едином порыве где-то полсотни молодых людей дружно выставили руки в нацистском приветствии прямо в направлении нашей парочки. Сканеры начали кружиться вокруг них, создавая для медиа-компаний свежий 3D-контент. Маленький мальчик, гулявший с бабушкой, не удержался и тоже кинул зигу. Бабушка испуганно опустила его руку и стала ругать. Боты-охранники поспешили к импровизированной голубой толпе, но те моментально прекратили своё действо и бросились врассыпную.

— Ух, ты! — сказала моя спутница.

— Да… настоящее приключение…

— Ты не понимаешь! Тут вообще ничего не происходит годами. А с твоим появлением — ну хоть что-то. Хоть какое-то СОБЫТИЕ.

Народ, гулявший по парку, стал сходиться к пруду, чтобы не пропустить очередное «событие». Сканеры также перегруппировывались. Но боты тоже не дремали. Второй флешмоб они разогнали ещё до начала — это были брутальные лесбиянки с мальчишескими лицами и жилистыми руками. По толпе пронёсся вздох разочарования. Мы стали ожидать следующих манифестантов, надеясь, что боты будут какое-то время заняты разгоном сексуальных меньшинств. И вот эти третьи подошли в составе аж двадцати человек. Несмотря на то, что Ботаник говорил о религии, тут явно было что-то иное. Мне эти парни своими штанами цвета хаки и мартинсами напомнили группировки бритоголовых в 90-е, которые игрались не только с патриотическими лозунгами, но и с христианством. Эти были чуть лучше организованы и замаскированы, в сравнении с лесбиянками. Только подойдя к нам на расстояние 5-ти метров, они сняли головные уборы, показав свои голые черепа и татуировки на них в виде крестов. Охранников поблизости не было, и я приготовился к худшему. Толпа замерла. Моя подруга с силой сжала мне руку. Боты выступили вперёд, чтобы прикрыть нас от возможного нападения.

Но все опасения были напрасны… в этот гуманистический 22-й век. Бритоголовые достали из внутренних карманов пластиковые бутылочки и стали брызгать из них на нас жидким содержимым, как будто освещая — крест-накрест. А несколько из них произносили какие-то старославянские фразы, жутко коверкая, но создавая впечатление серьёзного православного обряда. Бот девушки выстрелил из руки зонтиком и прикрыл нас. А мы, обнявшись и спрятавшись под ним, непонятно с чего вдруг истерически засмеялись… и долго ещё не могли успокоиться…

Люди, стоявшие и наблюдавшие за нами со стороны, тоже через некоторое время стали смеяться. Несколько фламинго на всякий случай отплыли подальше от берега. Прибежала охрана и стала оприходовать крестоносцев. Дождь из святой воды закончился, и я поинтересовался:

— Что у вас тут творится с людьми? Это всё на что они способны?

— А что ты хотел? Это 22-й век. Вся жизнь проходит в сети. 80 % людей вообще на улицу не выходят неделями. А нарушить закон в общественном месте и не попасть на крупный штраф — практически невозможно. У нас тотальная слежка. Повсюду камеры. Боты стучат…

— А ты хотела бы, чтобы люди, наконец, вышли на улицы?

— Конечно! Я бы жизнь отдала, чтобы это увидеть!

— Ты просто пьяна, девочка. Когда люди выйдут на улицу, твоя жизнь тебе покажется единственно ценной вещью.

В это время наши боты обрабатывали нас из своих дезинфекторов.

Люди как люди

Наша прогулка с девушкой из сети была бы не полной, если бы мы не поехали в ночной клуб, «чтоб патанцевать». Я попросил таксиста перестроиться на «второй уровень», чтобы поноситься, но он мне разъяснил, что это возможно только при плотном потоке первого уровня. А вечером никаких пробок на улицах Москвы не было.

Был вечер пятницы, и я по старой привычке рассчитывал узреть в клубе пьяных счастливых менеджеров, но мне и тут объяснили, что никаких таких менеджеров теперь нет. Что профессий, связанных с фрилансом, программированием, предпринимательством в области технологий и творчества — гораздо больше, чем тех, что привязаны к определённом месту и времени. Потому и не было такого понятия как «рабочая неделя». В общем, это был ещё один вечер открытий.

В клубе вполне легально и прямо при входе распространялись разноцветные таблетки. Музыка казалась чудовищной, пока я не проглотил парочку. А потом понеслось — повсюду стояли «тарелки», в сочетании с колёсами они создавали яркие галлюцинации, и я танцевал (и не только) в полупустом зале так, как будто вокруг меня толпы фантастических существ и самых красивейших женщин. Там, среди этих существ, я её и потерял. Не помню, как Ботаник забрал меня оттуда, но очнулся я уже утром.

Пробуждение было тяжёлым. И снова волшебная таблетка на прикроватном столике сделала своё дело. Чтобы позвать бота, я встал с кровати и прислонил руку к стене. Органические гаджеты давно рассосались, а вмазывать их снова мне было лень. Проём в гостиную открылся и там я увидел своего Ботаника в окружении двух парней в униформе с фуражками. Они оглянулись.

— Что происходит?

— Это полиция. Я обнаружил попытку проникновения и вызвал их.

— Эммм.

— Ми уже уходим. Ни стоит волнениа, — они оба откозыряли и вышли из номера, а я так и остался стоять в трусах, недоумённо глядя на Ботаника.

— Нет причин для беспокойства. Всё хорошо, — его, видимо, волновало выражение моего лица.

— Так в чём дело-то? Какой взлом? Я хочу знать!

— Вы визитки вчера брали?

— Брал.

— Одна из них содержала нано-устройства для шпионажа. Был взломан ваш аккаунт в сети, но я вовремя изолировал устройство от передачи данных. Полиция обнаружила само устройство в вашем пиджаке и унесла его с собой. Ничего серьёзного.

— Ах вот как? Снова ничего не серьёзного? Как же тут скуууучна, Ботаник..! Ну, ладно. Что у нас сегодня по плану?

По традиции у меня был запланирован спортзал. Потом — погружение в сеть. До понедельника я рассчитывал ознакомиться с историей, то есть с тем, что произошло за последние 100 лет в России и в мире. Хотелось также освоить контент сенсорной симуляции. Ботаник мне уже давно всё приготовил — осталось только устроиться поудобнее и включить тарелку.

Но вот ведь зараза! Полдня провёл, играясь в одну абсолютно идиотскую игру «ОСТРОВА». Мне выслали приглашение поиграть в неё, кажется, все мои 6000 «френдов», если не больше. Игра предполагала использование тарелки, с которой я уже почти освоился. Задача заключалась в том, чтобы заботиться о своём личном острове в некоем фантастическом океане. У моих «френдов» (что за странное понятие) тоже были там острова, и они уже давно и усердно выращивали там различные пальмы, воспитывали туземцев, воевали друг с другом и так далее. Мой остров поначалу был абсолютно голым и необитаемым. Я какое-то количество денег, — реально списали со счёта мои денежки, потратил на семена и на программу развития жилья для малоимущих жителей соседних островов. Часть моих френдов что-то мне подарила от щедрого сердца. Но какие-то наглецы постоянно приходили и воровали то еду, то орудия и инструменты моих жителей, то вообще — их невест. Я так разозлился, что выкинул кучу денег на регулярную армию и стал сам опустошать близлежащие поселения. Под воздействием тарелки я мог видеть всё необычайно реалистично, хотя явно находился в отрисованной 3D-реальности. Я летал над этими островами как бог и это меня очень сильно затягивало.

Потом плюнул на это и отключился. А тем временем миллионы людей по всему миру продолжали этой хренью заниматься. О времена, о нравы!

Порылся в контенте сенсорной симуляции. Очень популярными в этом жанре были произведения с оборотнями и вампирами. Больше всего пользователей вставляло то, что они могли почувствовать себя в шкуре волка или испытать жажду чужой крови. Посмотрел первую часть длиннющей саги «Заморозки». А также самую крутую фантастику этого времени, в которой главный герой становится киборгом. Разумеется, все ощущения киборга я испытал на себе. В том числе и секс с женщиной… киборгом тоже, разумеется. Стыдно признаться, но они сделали всё, чтобы и я кончил, прямо во время просмотра.

Понял, что так можно и всю жизнь провести в этой альтернативной реальности. А я себе такой роскоши позволить не мог. Нужно было разобраться в настоящем мире. Нужно было решать возложенные на меня задачи. У МЕНЯ БЫЛА ЦЕЛЬ!

Поэтому всё оставшееся время посвятил новостям и истории.

И вот что я узнал:

— Европейские страны объединялись, объединялись на протяжении всего столетия и создали, наконец, Единую Европу как страну. Штаты объединились с Канадой и Мексикой и создали Североамериканский Союз. Но самое интересное то, что мы теперь жили в союзе государств РИК: Россия, Индия и Китай. Самое крупное и влиятельное объединение. Особенно благодаря России, качавшей нефть и газ из потеплевшей Арктики. А медийные холдинги были вообще наднациональными образованиями и, судя по всему, контролировали всю сеть, контролировали коммуникации, политику и экономику. «Альфа» поглотила все известные мне японские бренды.

— За сто лет уровень воды в мировом океане поднялся на 1,5 метра. Австралия и Новая Зеландия на настоящий момент почти полностью затоплены. Индийский океан вообще стал намного больше, поглотив множество прибрежных городов Индии. Корейского полуострова и Японских островов больше нет. Великобритания, частично затопленная, частично обмороженная из-за охлаждения Гольфстрима — также перестала существовать. Нью-Йорк тоже затоплен, ну и Питер тоже, конечно.

— В Африке и арабских странах царили сильнейшая за всё время существования цивилизации засуха и дефицит пресной воды. Все сто лет там шли войны и революции, постепенно сокращая население. Европейские страны всеми силами старались удерживать свои границы от потока беженцев. Фактически вся военная мощь Европы была сосредоточена на южных рубежах. Парадоксально, но именно благодаря данным обстоятельствам, в арабских и африканских странах до сих пор существовал естественный отбор.

— В то время как в остальном цивилизованном мире за последние сто лет на 20 % увеличилось число стерильных мужчин, а также женщин, не способных рожать без помощи медицины. В основном это были проблемы, связанные с узкими костями таза. Вывели-таки породу девочек-мальчиков.

— Статистика по пластическим операциям на груди была удручающая. 60 % женщин прибегало к этой медицинской услуге. То же можно было сказать и о мужчинах, которые пользовались искусственным увеличением мышечной массы. Стандарты красоты и здоровья остались прежними, а генетически человечество вырождалось, стараясь замаскировать своё несовершенство.

— Чем выше уровень образования, чем выше доход и статус в обществе — тем выше количество операций на теле с целью приведения его в соответствие природным эталонам. Помимо пластики — крайне высоко количество операций и других медицинских процедур для борьбы с врождёнными пороками жизненно-важных органов.

— Индустрия клонирования органов процветала. Люди продлевали свою полную удовольствий жизнь за счёт стволовых клеток, и созданных на их основе запасных почек, сердца и тому подобного материала. Какие бы генетически порочные ни были их органы, они использовались по многу раз и, таким образом, выравнивали шансы на выживание по сравнению со здоровыми людьми. Проблем, правда, с этими генетическими играми было ни счесть. В первую очередь закон всё ещё запрещал использовать эмбриональные клетки по морально-этическим основаниям. Позволялось лишь манипулировать взрослыми клетками, активируя в них стволовые гены. А это в свою очередь стимулировало развитие раковых заболеваний. Что сильно усложняло и без того непростую жизнь людей и врачей.

Ну, что ж… люди как люди… они во все времена были одинаковыми… в меру легкомысленными, в меру милосердными… их, правда, уже не волновал квартирный вопрос, но им по-прежнему не хотелось умирать. Вот что воистину их испортило! [93] Элита человечества была практически полностью деградированной и изнеженной чудесами современной медицины. Их в полной мере можно было называть геномодифицированными организмами и ставить соответствующее клеймо на лбу.

Меньшинство обладало большинством ресурсов на Земле. В то же самое время огромное количество людей вымирало и сражалось за выживание в неблагополучных районах — на островах, в низинах, на стыке тектонических плит, где по традиции любили селиться наши примитивные предки и откуда их планета по традиции выкидывала.

Информации о катастрофах было более чем достаточно. Странно было читать всё это, находясь в таком райском месте, как Москва 22-го века. Но за пределами комфортных территорий творилось нечто ужасное. В том числе большой объём новостей занимали предсказания грядущих катастроф. Вот тогда-то я и понял смысл фразы Рикки «А с кометой вы не ошиблись!».

Очередной датой конца света было 12 декабря 2112 года. Упоминались и майя, и Нострадамус, и какие-то ещё полузабытые пророки и астрологи, а также новые, совсем свежие прорицатели. Но это всё было бы не так печально, если бы не научные факты. Большая часть астрономов сходилась во мнении, что вероятность гибели цивилизации достаточно высока. Именно в этот период будет пересекать орбиту Земли комета D/2099 X5, открытая совершенно недавно из-за бесконечной величины своей орбиты и редкости посещения Солнечной системы.

Чтобы понять, насколько это всё реально, я даже прослушал небольшую лекцию на тему движения небесных тел. Стильный профессор на полунаучном ток-шоу вещал: «…Дело в том, что вычисленная траектория кометы (по нескольким прежним наблюдениям) без учёта возмущений со стороны других космических тел значительно отличается от реальной, по которой комета движется СРЕДИ ПЛАНЕТ Солнечной системы. Большинство первичных, нескорректированных кометных орбит — эллиптические, они члены нашей Солнечной системы и в прошлом не раз проходили мимо Земли… Но если в прошлом они проходили МИМО, то совсем не обязательно, что в следующий раз также минуют нашу орбиту. Но особенно опасны долгопериодические кометы, ядра которых имеют размер в десятки километров, так как они появляются во внутренних частях Солнечной системы внезапно. Наша комета из их числа».

Журналист пытался успокоить зрителей: «Но ведь не секрет, что вероятность столкновения ядра какой-либо кометы с Землёй такова, что это событие может случиться в среднем один раз за 80 000 000 лет. Так? Да и к тому же — ядро кометы содержит слишком много льда, который может просто испариться в нашей атмосфере. Это ведь не астероид».

Другой астрофизик, очень древний на вид, рассказывал о событиях, которые происходили ещё в моё время: «Летом 1996 г. комета Шумейкер-Леви столкнулась с Юпитером. За два года до столкновения ее ядро раскололось на 17 осколков диаметром в полкилометра. Энергия столкновения каждого из кусков с поверхностью планеты доходила до 100 миллионов мегатонн, — он показывал фотографии планеты. На этих фотографиях видно, что в результате катастрофы на поверхности Юпитера образовались гигантские тёмные пятна — выбросы газа и пыли в атмосферу. Пятна эти соответствуют размерам нашей Земли! Так, что надо сказать спасибо Юпитеру. Ведь это именно он миллионы лет притягивал к себе всяческих опасных космических бродяг, чтобы Земля могла находиться в относительном покое и на ней развивалась жизнь. Парадоксально, но, кажется, что всё это время он спасал нас, чтобы, в конце концов, убить…».

Я слушал это всё и думал… если они окажутся правыми, я могу не успеть решить все возложенные на меня Эукариотами обязанности.

Утром в понедельник я был в офисе Экстры. На 40-м этаже небоскрёба с великолепным видом на город. Там меня ждала подборка самой модерновой одежды и группа консультантов по имиджу и коммуникациям. Сама Экстра, одетая в чём-то наподобие китайской рубахи, смотрела какими-то совершенно другими глазами.

— Чта с вами била? Аставит незиа аднаво!

— А чё такое?

— Вес веб полан видео с вами в парке, и патом… — мне показалось или она действительно была обеспокоена.

— А что было потом? Разве потом что-то ещё было?

— Да так. Насинк. Пуст все знаут, как ви релаксуете. В какомта дешовом притоне и с такими гостами, чта дитеи от екранов атвадили.

— А что мне было делать? Я тут человек новый. Куда повели, туда и пошёл.

— А бот на что? — она посмотрела на Ботаника. — Ви иво хот оделип!

— мой Ботик действительно стоял голый, что было несколько необычно.

— Бот женщину не заменит, — я вздохнул.

— Видила иа «женс-чину»… вашу. Лучше не нашли?

В этот момент я очень внимательно посмотрел ей в глаза, как будто пытался найти в них причину этой вспышки то ли злости по поводу трещин в моём публичном имидже, то ли ревности. Она смутилась, но быстро взяла себя в руки.

— Имидж спортить — проще, чем создат.

И тут же отвернулась, увлеклась разглядыванием каких-то эскизов, которые ей показывали боты-помощники. Она постепенно вошла в роль начальницы, стала мастерски руководить штатом ботов и даже одним живым человеком, — по моим примитивным понятиям — геем, хотя, кто их теперь разберёт… и постепенно стёрла впечатление от своего утреннего срыва. С меня сняли мерки и послали на тренинг в соседний офис. И пока изготавливалась одежда, меня взяла под опеку парочка специалистов по коммуникациям — американец и китаец. Мы заняли переговорку с видом на небоскрёбы и стали тренироваться. Я попросил Ботаника переводить, потому что не мог порой понять этот странный новояз, тем более, когда на нём скороговоркой говорят сами носители. По правилам в студию нельзя было брать никаких ботов, а также никаких средств связи. Меня не могли консультировать вживую, и я старался всё усвоить «на берегу».

Консультанты показывали отрывки из шоу. Кардон оказался сухоньким старичком в очках (всё те же понты XXII-го века). Кардоновской фишкой было то, что «тарелка» в студии сканировала эмоциональное состояние героя передачи, и оно тут же декодировалось в соответствующий цвет, который в свою очередь передавался на задний фон студии. Было очень смешно видеть, как люди вели себя невозмутимо, а цветовая гамма студии показывала их страх или стыд. Для усиления эффекта создавался виртуальный персонаж как 2 капли жидкости похожий на гостя, но практически мультяшный. Его лицо, крупным планом появлялось на фоновом экране и вторило цветовой гамме — то посмеивалось, то хмурилось, то рыдало…

Когда я вернулся, Экстра приготовила для меня два комплекта одежды. Первый она просто показала. Обычный набор из брюк и футболки, скорее напоминающий спортивный трикотажный костюм кремового цвета.

— Ета кежуал. Чтоп не виделит из талпи. Кастум зачисчает от ударав — вам сгадитсиа. Пака иво миагка гладиш, он нежний как шелк. Када биош, становица в брониу.

— Ого. Прям как я.

Она проигнорировала эту остроту и провела меня в примерочную. Там висел белоснежный костюм для шоу. Он реально был абсолютно белый, от головы до пят, включая ботинки и даже галстук. А с обоих плеч вдоль рук свешивались полоски белой ткани стилизованные под перья.

— Намёк на белую ворону?

— Йес, оф кос… Ви такои угадливии! — она ещё немного злилась. — Вот здес мона запустит аниме, — она прижала пальцами отворот пиджака, и по его спине полетела стая птиц.

— А как же чёрно-белый стиль? — я накинул на себя белоснежный пиджак, который по своему покрою и самой ткани больше напоминал халат.

— Ета ни длиа вас, длиа вумен. Кстати, счас вирас спрос на платиа, какие может порват лиубовник вуман, а не толка ана сама…

— Ага. Значит, всё-таки захотелось им чего-то натурального, естественного.

— Ни знау, чта в етам ис-тест-вен-нава, — она презрительно фыркнула и, показав пальцем на брюки с ботинками, занавесила примерочную чем-то вроде папиросной бумаги.

Я переоделся и отодвинул занавеску. Ко мне подскочил бот-стилист и внимательно оглядел. Потом провёл рукой по волосам — они тут же выпрямились и побелели. Наверное, запустил мне туда нано-выпрямителей и окрашивателей. Меня уже ничего не удивляло. Потом достал несколько пар очков и стал примерять.

— А очки-то зачем?

— Обязательная часть делового стиля. Как галстук в ваше время, — бот, видимо, был знаток истории культуры.

В очках были простые стекла. Я огляделся. Экстра отдавала распоряжения около висящих на манекенах платьев в чёрно-белых тонах. Повсюду были вырезы и полупрозрачные сеточки.

— Ты вот что мне скажи, историк моды, а почему у вас тут все полуголые ходят? Сто лет назад такого не было.

— Я не историк. Но могу вас просветить.

— Уж, пожалуйста. Просвети.

— В 2030-хх годах в России были введены серьёзные запреты на публичное обнажение. В основном по религиозным соображениям…

— Ну, конечно! Куда же без них!

— Много было культурно-религиозных столкновений, выступление националистов, череда медийных переворотов, давление мусульманских общин и акты гражданского неповиновения. Что и привело к принятию этого закона и других подобных этому, охраняющих чувства верующих. Возникла эпоха медийной диктатуры.

— Альфа?

— Нет. Тогда её ещё не было. Тогда был просто Первый объединённый канал РИК. Ему удалось сохранить единство и мир в обществе. Ну а в 60-е гг. началась оттепель, — ну, надо же, как всё похоже, — Постепенно стали появляться другие каналы, восстановился медийный и культурный плюрализм. С тех пор всё у нас достаточно либерально. Если не считать небольшой винтажной ностальгии в 90-е, когда хиджабы были настоящим писком моды.

— Ну, хватит истории. Что там у тебя ещё?

— Часы, — он одел мне на запястье браслет с утолщением, отдалённо напоминавшим циферблат.

— А время на них как смотреть?

— Время вам бот скажет и покажет. На это не надо смотреть. Просто носите.

Мне он уже начал надоедать. Я подошёл к Экстре. Она раздавала команды своим ботам-помощникам, которые суетились около женских нарядов. Какие-то звёзды ещё сюда заглянут сегодня.

— А какие звёзды ещё сегодня сюда заглянут?

— Ммм… разние, — чёта она замялась и покосилась на Ботаника.

— Что вы переглядываетесь? А? — я слегка наклонил голову и вперился взглядом в Ботаника.

— У нас с вами съёмки интервью уже скоро. Нужно поторопиться, — Ботаник был невозмутим.

— Да ладно тебе, Ботик. Что вы от меня скрываете? Ну, дорогой, признавайся, — я подошёл к нему и обнял за плечи.

— Ви риал хочите знат? Оки. Будет Сирена, вот-вот, — Экстра, казалось, ничего не собиралась скрывать, а даже хотела посмотреть на эту нашу встречу.

— Ага… ну, ясно… кофе мне принесите, плиз, и газету… эмм… тьфу чёрт… дождёшься от вас газет! Стену мне дайте с экраном — время у нас ещё есть, отдохну перед дорогой.

— Ви очен старо-модни. Кофе — вредна… В некотрих странах запресчен как наркот. А все нормал лиуди слушаут ботав, а не в стени палиатса.

— Боты — враги человечества! Они приучают вас к безделью и пассивному восприятию реальности! — я демонстративно плюхнулся в кресло.

— Я — ваш друг, — сказал мой Ботик.

— Тогда кофе мне, голый друг, и контент на стену. От линз у меня уже глаза болят. Я подожду. Мне торопиться некуда.

— Эта встреча будет крайне нежелательной.

— Опять за своё? Перезагружу!

— Если я вас раздражаю, я могу слиться с фоном.

— Отличная идея! Давай! Слейся с фоном и заткни фонтан.

Ботаник подстроил свою окраску под цвет обоев и всего, что было за ним. Его, конечно, было видно, не совсем прям невидимка какой-то, но ощущение свободного пространства появилось. Экстра ушла куда-то со своей командой в подсобные помещения. Её бот оповестил меня, что сделал заказ кофе в международной службе пневматической доставки. А через минуту он уже подходил к ящику в стене, из которого выудил на свой поднос пригоршню кофейных зёрен, поставил на него также стакан воды, дезинфектор и всё это перенёс на столик рядом со мной. Других вариантов у них в будущем, судя по всему, не было.

В шоуруме никого, кроме говорящей техники, не осталось. А я, взволнованный, сидел, жевал кофейные зёрна и тупо пялился в экран, ни во что не вникая… Кресло стояло как-то боком к стене и я даже был вынужден наклонять голову, чтобы что-то разглядеть. Бот Экстры потоптался немного, глядя на то, как я изворачиваюсь, и показал мне пример, приложив ладонь к экрану на некоторое время. Когда он отнял ладонь и развернул, на ней уже был такой же экран, но в миниатюре, занимавший всю поверхность ладони.

Мне этот фокус понравился. Так я смог просматривать новости, сидя в максимально удобной позе.

— Можно и в очки вставить…

— Не надо! Давай тоже, с фоном слейся.

— Как скажете.

Новости были с самых разных концов света. Я смотрел превьюшки и расширял пальцами те, что казались интересными. Одна из новостей касалась забастовки программеров и дизайнеров крупнейшей мировой компании Apple-Microsoft. Все они, в какой бы стране ни жили, на один день устроили онлайн флеш-моб. Через всплывающие окна и СПАМ требовали увеличения зарплат и снижения уровня слежки за их жизнью. Вот он — новый рабочий класс будущего! И почему их до сих пор на ботов не заменили? А вот и светская хроника с моим великолепным участием…

И тут двери растворились. Я встал, машинально пряча за спину ладонь, на которой мелькали кадры с ночным клубом, и вот так в полный рост, весь в белом и с крыльями на спине — встретил её. Всё было как в замедленной съёмке. Первой шёл бот с ресепшн, загораживая ей обзор, но через пару шагов он отошёл, пропуская звезду телесериалов вперёд. На Сирене были солнечные очки, и пока она двигалась от двери, снимала их. Потом ещё потратила немного времени на то, чтобы отбросить прядь мешавших зрению волос. И когда наши глаза встретились — мы стояли буквально в полуметре друг от друга. От неожиданности она застыла. В это же время в шоурум вбежала Экстра, но я лишь слышал стук её каблуков, и не поворачивал голову, стараясь не пропустить ничего в лице и глазах Сирены.

— Прива, — моя актриса быстро взяла свои эмоции под контроль и натянула маску приветливости.

— Прива-Прива… Как жизнь?

— Фай!

— То есть, всё хорошо?

— Ес… да.

— Прива, Сире, — Экстра наконец-то подошла, и они ритуально по очереди подставили друг другу свои обе щёки; обе были сантиметров на 5 выше меня, и я пожалел, что встал. — Ти туда, — и она показала Сирене в сторону примерочной.

— Окс. Бай, — это она бросила мне и пошла туда, куда её послали, удивлённо осматривая полупрозрачных ботов.

За ней семенил её собственный бот, одетый как девушка. Прям, как во сне.

— До встречи… Ещё увидимся… Мир тесен, — последние слова я уже говорил практически самому себе.

Когда Сирена скрылась, я снова подумал, в чём причина этой моей необъяснимой слабости перед её образом. До сих пор ноги ватные и в груди какие-то яркие вспышки покалывают.

Пока я тряс рукой, пытаясь избавиться от телеплёнки, прилипшей к ладони, Экстра посмотрела на меня как на червяка, достойного презрения. Это был её визуальный ответ на мой давешний взгляд. Я очень хорошо понял, что она имеет в виду. Для неё эта девица — всего лишь ещё один повод отозваться о моём дурном вкусе. Ну, что ж. Пусть думает, что хочет. Ей сейчас это полезно. Она будет ещё долго разбираться в своих чувствах — чего тут больше: ревности, чувства собственности, жалости или любви…

Мы приехали в офис «Альфы» заранее, чтобы обсудить новые условия. Я знал, что подписка на ещё не отснятый материал моей беседы с Кардоном превысила 2 миллиарда. Поэтому выдвинул следующие условия:

— Подписание контракта до съёмок. Оплата не фиксированная, а от количества скачиваний.

Со мной даже не спорили. Пошли на все условия. Им деваться некуда было — такая махина не могла просто взять и встать в середине пути. В ответ только попросили подписать гарантию, что я принесу свои извинения. В студии были запрещены не только боты, но и гаджеты. Мне пришлось в туалете выковыривать мазь из уха и промывать глаза.

С Кардоном я познакомился прямо в студии. Джон сидел в своих роговых очках за столом, положив на него локти и скрестив руки. Где-то я уже видел эту позу. Не хватало только подтяжек. [94] Он привстал со словами: «милый костюмчик» и снова сел. Я уселся напротив, также уставившись на него через свои имиджевые очки. Впечатление мужик производил самое положительное. Деловой, доброжелательный, даже, казалось, умудрённый жизнью. А его речь почти ничем не отличалась от моей, да и ляпов он не совершал. Вот он — профессионализм высшего уровня.

Поначалу вопросы были весьма любезными. Но я не хотел расслабляться и всё выжидал, когда он сделает свой первый выпад.

Слова инструкторов в переводе Ботаника крутились у меня в голове:

— Не торопитесь защищаться и оправдываться. В этот момент вы наиболее безоружны. Если вам видны нечестные намерения говорящего — сделайте их очевидными для слушателей. Ваша задача — не переубедить ЕГО. Ваша задача — покорить ИХ.

И вот он перешёл к самому главному.

— В сети появилось видео вашей стычки с режиссёром ток-шоу. Что скажете? Вы там смотритесь, как настоящий маньяк. Напугали бедного человека до смерти.

— Хотелось бы принести извинения этому человеку и его семье. Люди — рабы обстоятельств. Я должен был это понимать. Каждый ведёт себя так, как диктуют ему его положение, его обязанности, опыт и т. п. Кто знает, может и я на его месте вёл бы себя также. Поэтому нет мне оправданий.

— Странно. С одной стороны, вы вроде как приняли вину на себя. Но при этом в то же самое время создали впечатление, что причина для такой эмоциональной вспышки была. И что она как раз в поведении режиссёра… Поправьте меня, если я не прав — получается, вы, скорее, прощаете его, чем сами извиняетесь.

Любой, кто на вас нападает, имеет свои собственные мотивы. Чем яростнее его нападение, тем прозрачнее его заинтересованность в каком-то исходе спора — вашем фиаско, понижении доверия зрителей к вашим словам и так далее. Прежде чем начать защищаться — обсудите со слушателями эти мотивы, эти интересы и цели. Так ваши позиции, по меньшей мере, выровняются.

— Я осознаю, что если бы ваша версия была верной, то зрителям было бы интереснее смотреть это шоу, но… Вы не правы. Вам так показалось.

— Да?

— Да.

Фон был холодным… то синим, то серым. Он показывал, что я отношусь к ситуации сугубо утилитарно, как к какой-то задачке, которую хочу решить максимально эффективно — да и мой двойник тоже держался вполне серьёзно. У него даже очки появились — надо же было режиссёрам как-то поиронизировать.

— Ну что ж. Будем считать, что и правда, показалось. Вы говорили что-то о Богах, с которыми общались, и о том, что хотите изменить этот мир. Что за Боги? Языческие или христианские, может, индуистские?

— Нет. Все религии, которые вы перечисляете, не имеют отношения к реально существующим на нашей планете Богам. Это мифы.

— Так-так…

— Бог — существо, создавшее всё живое. Если это так, то, скажем, Иисус не имеет к этому никакого отношения.

— А его… эмм… Бог-отец?

— Отец мифа — сам миф. Это же и так ясно.

— Да что вы говорите?! — в его интонациях присутствовал лёгкий сарказм — он играл так тонко, создавая у зрителей впечатление, что он не со мной болезным заодно, а с ними и со здравым смыслом, но в разговоре просто старается быть вежливым. — Итак, вы утверждаете, что Иисуса не было…

— Его существование сложно доказать. Также как и существование, скажем… Одиссея. С другой стороны, гораздо легче найти подтверждения тому, что были на Земле такие проповедники как Гомер и Павел.

Он усмехнулся.

— Мне кажется, я догадался, почему вы объединили их вместе.

— Почему?

— Они оба были слепыми?

— Им обоим мир казался несправедливым. И они создали или приукрасили мифы о тех, кто бросает вызов законам природы. Понимаете, слабое животное тихо умирает без пищи. Слабый же человек, умирая, взывает к небесам, проклинает их за то, что ему лично так не повезло. Очень часто крик таких людей становится песней. Создаётся вирус — религия, где слабым обещается вознаграждение за страдания, а сильных призывают смириться.

— И в чём противоречие?

— В том, что нашим Богам, тем, кто нас создал, нет смысла поощрять слабость и смирение. Нет смысла презирать желание секса, готовность отвечать насилием на насилие и так далее. Те, кто требуют от человека, чтобы тот отрёкся от своих естественных желаний — никакого отношения к его созданию не имели. Иначе, это полный абсурд — вы создаёте кого-то определённым образом, а затем утверждаете, что в составе его личности есть некие гадости. С одной стороны, эти гадости помогают ему выживать и размножаться. Но вам лично они не нравятся или вам не нравится их количество, их разнообразие. И вы его поощряете отказываться от подобных мотивов. Такие идеи могут принадлежать не создателям человека, а вредителям. Это же просто глупо. По меньшей мере, нелогично.

— Не логично.

— Боги, с которыми я общался во время своего сна — это наши гены. Сами себя они зовут Эукариоты.

— Вообще-то в биологии эукариотами, если мне не изменяет память, называют все живые организмы с ядрами в клетках.

— Я догадывался о чём-то таком, но не стал заострять на этом их внимание.

— Ну, хорошо. И что с ними?

— Они очень древние и медлительные. И я смог говорить с ними лишь потому, что замедлил свои жизненные процессы.

— Это что-то новенькое. Многое я слышал и читал, но такое…

— Их тревога за человека и его будущее очень высока. И прежде всего она связана с теми сторонами нашей жизни, которыми мы очень гордимся — медициной, моралью и толерантностью к слабости и неполноценности. Они очень хотели, чтобы люди услышали их послание.

— Так в чём же оно заключается?

— Послание очень простое — человечество на грани вымирания.

— Странно. А на первый взгляд не скажешь…

— Все мы знаем, что в 2112 году Юпитер будет находиться неподалёку от траектории одной крупной и весьма опасной кометы. Или, наоборот, она около него.

— Знаем-знаем.

— По некоторым расчётам комета отклонится от своего курса под действием гравитации Юпитера и полетит прямёхонько в нашу сторону. Комета, скорее всего, упадёт на наши головы и запустит целый ряд разрушительных процессов: ядерный взрыв от столкновения с Землёй, детонация искусственных источников ядерной энергии, находящихся поблизости; взрывная волна и цунами, которые обойдут всю Землю, облака пепла, которое накроет всех нас и тому подобное.

— Да. Мы, конечно, это всё уже слышали. Так в чём месседж?

— В итоге те из нас, которые выживут, переждав самые опасные недели в бомбоубежищах, будут жить в условиях, приближенных к первобытным. Вопрос — кто будут эти люди, каково их генетическое разнообразие и способность к выживанию? Я могу попробовать на него ответить, так как специально ознакомился со статистикой перед интервью. Скорее всего, эти люди не смогут иметь полноценное, жизнеспособное потомство. И, как следствие, наша цивилизация вымрет через несколько сотен лет…

— А животные?

— Какая-то живность, конечно, выкарабкается. Но, безусловно, вымрут все одомашненные животные. У них самые лучшие гены для того, чтобы жить под опекой цивилизованного человека, но самые худшие для того, чтобы выжить без его помощи.

— Думаю, сейчас добрая половина домохозяек плачет у экранов. Так что же делать? Времени, чтобы вырастить здоровое человечество не так-то много.

— Да. Это так. Но у меня есть решение. В первую очередь надо понять, что средств защиты от катастрофы немного. Их гораздо меньше чем людей. Если относиться к нашему будущему эгоистично, то, в итоге, дефицитные ресурсы достанутся самым богатым и в тоже время самым слабым.

— Это какая-то научно выявленная закономерность?

— Это — высокая вероятность. Они могут быть в то же самое время самыми умными, возможно, самыми талантливым… ну, скажем, в плане моды, политики, в плане науки и так далее. Но — сто процентов, самыми слабыми в плане выживания в условиях ограниченных запасов пищи и отсутствия технологий. Другими словами, не президентов спасать нужно, не «цвет культуры» и не «лучшие умы программирования», — для пущей убедительности я поднял руки и сделал пальцами движение, символизирующее кавычки. — Спасать нужно просто людей, способных выжить. И их ещё прежде отыскать придётся. Не думаю, что они в курсе, что являются самым идеальными кандидатами в «Ноев ковчег». Скорее всего, живут где-то на задворках цивилизации.

— Понятно… У нас, кстати, есть возможность подключить к разговору историка, специалиста по мифологии, мистера Андерсена. Здравствуйте.

— Хэллоу, Джон.

— Здравствуй, Джон, — прямо в мои уши транслировался перевод.

— Что скажете по поводу всего услышанного?

— Ну, что я скажу, Джон… мне-то как раз всё это весьма знакомо… Подобный миф в 20-м веке многих очаровал, даже самого Гитлера. Он, например, верил, что древняя раса арийцев где-то 12 тысяч лет назад спасалась на Тибете от большого потопа. То есть, идея генетического превосходства какой-то части людей над всеми остальными — не нова для тех, кто жил в те годы. Про арийскую расу вообще первая написала Елена Блаватская, которая путешествовала в Тибет ещё в 19-м веке…

Какой продвинутый мужик. Он всё тараторил и тараторил, а я вспоминал:

— Иной раз лучше не нападать на оппонента, если он популярен среди аудитории. В этом случае — сделайте очевидными СВОИ интересы и мотивы, чтобы зрители сами поняли, что вы просто не смогли бы сделать всё это. Это не в ваших интересах.

— Я вас понимаю. Хотите сказать — вот пришёл к нам человек из прошлого и принёс с собой эти мифы, теории, которыми пудрили мозги людям в те века. И теперь он хочет, чтобы мы ему поверили, — мой фон был мягких, пастельных тонов.

— Получается, что так.

— Да нет. Не получается, — фон снова стал синим. — Слишком просто всё. У той же Блаватской гораздо интереснее. Если бы я и, правда, хотел что-то выдумать, то, согласитесь, мог бы придумать нечто получше. Ведь мне есть на что опереться. Опять не логично, Джон. Слишком уж как-то нелепо я подставился бы под критику, только что прозвучавшую.

— Да. Действительно нелепо. И что же вы так подставились? — Кардон простенько сострил, и они вдвоём посмеялись.

— Ответ прост — я это не выдумал. И никакой расы я не ставлю выше остальных. Никаких арийцев. Никаких гиперборейцев.

— Может, дикарей из центральной Африки или с берегов Амазонки? Они, вроде, способны выжить в условиях ограниченных запасов пищи.

— Нет, — я слегка утомился с ним бодаться и упустил самоконтроль, выдав бордовый цвет раздражения, а мой двойник нахмурил брови и погрозил пальцем. — Всё дело в том, что ограничивать генетическое разнообразие — это глупо. Вот тут как раз и можно отличить миф от реальности. Вождь нации, экзальтированный пророк будет играть на патриотизме. Им нужны только их народы, чистая кровь. Россия — для русских! Чечня — для чеченцев..!

— Стоп. Это последнее сейчас удалят. У нас по закону запрещены националистические лозунги, да и вообще, лучше не упоминать национальность ни в каком контексте, чтобы не попасть под статью.

Я опешил. Срезал меня на самом подъёме.

— Да я вроде как пародировал…

— Не важно. У нас не прямой эфир, как сто лет назад. Мы режем контент на части и сеем в сети. Ну и дальше резать контент — это самое привычное дело для всех ретрансляторов, блогеров. Мы не можем это оставлять. Вырвут из контекста, а мы на штрафы попадём. Это в лучшем случае.

— Понятно.

— Ну, продолжайте. К чему вы там вели? Только говорите так, как будто продолжаете мысль со слов… эмм… — он прислушался к голосу в своей голове, — «…им нужны только их народы, чистая кровь…»

Я кивнул и продолжил:

— … А для выживания всего вида нужны лучшие представители самых разных рас и народностей. Это вам любой биолог скажет, — Кардон тоже кивнул.

— Но вы — не биолог. И кажется, претендуете на статус Ноя. Что же вы собираетесь делать, когда соберёте их вместе?

— Мой долг добиваться для них особого статуса. Они должны выжить — в первую очередь. Все остальные — во вторую.

— Но кто добровольно даст им это? Ведь вам никто не поверит. Вот, например, меня, Джона Кардона, вы не убедили… Понимаете… не зацепили, хоть и логично всё выглядит, но где-то там, в глубине ваших рассуждений чую я подвох какой-то.

Любит себя, человек. Можно понять его.

— Это, во-первых. А во-вторых, даже если поверят, не будут люди так просто делиться ресурсами ради какой-то идеи выживания человечества вообще. Знаю я людей. Не такие они. Все пекутся о себе и своём потомстве. Вашим Богам это должно быть известно.

— Это действительно сложный вопрос. И его нужно решать постепенно. В первую очередь я сделаю так, что мне поверят все. Даже самые отъявленные скептики.

— Как?

— Узнаете в своё время. А пока, здесь и сейчас я объявляю о создании новой религии.

— Так, значит, лавры Павла не дают покоя?

— Причём тут Павел? В этой религии не будет священнослужителей и жрецов — посредников между человеком и богами. Я считаю, что каждый человек может и должен сам увидеть Богов и с ними лично пообщаться.

— Да Вы что? Предлагаете каждому уснуть лет на 100? А как же 2112-й год? Так ведь всё веселье пропустить можно.

— Нет. С этой методикой замедления жизненных процессов можно пробыть во сне от месяца до года. И этого вполне будет достаточно, чтобы удостовериться — Боги есть. Не верить кому-то на слово, а убедиться собственными глазами и ушами. Во-вторых, я собираюсь предложить каждому поверившему в истинных Богов и вступивших в нашу религию зачать ребёнка и отдать его в специальный интернат. В этом интернате не будет никакой медицины. Там никто не будет возиться и нянчиться с больными и слабыми, — пока я говорил это, глаза у Кардона практически вылезали на лоб. — Там выживут только те дети, кто наиболее готов к жизни после катастрофы. Но никто из родителей не будет знать — выжил его ребёнок или нет.

Кардон задумался: «Да-да… понимаю-понимаю… Вы хотите сказать, что все будут относиться к ним как к своим… Как… к детям человечества».

— Да. Как к его лучшим представителям. На них вся надежда.

— Ну что ж, — Кардон приподнял брови, показывая своё замешательство. — Эта позиция ваша, по крайней мере, ясна. А у нас на связи Отец Фёдор из патриархии. Здравствуйте, Отец. Что скажете? Нас тут концом света стращают… снова.

— Никто не знает о дате конца света. Никто из живущих на Земле. И даже ангелам это неведомо. А если и наступит он именно в 2112 году, то спасутся лишь жившие праведной жизнью, как сказано в Откровении Иоанна, а не те, кто физически силён и вынослив. И последние станут первыми! Ничто и никто не устоит перед гневом Господа. Нет такой силы, которая бы смогла пойти против него и выжить. А тот, кто говорит подобное — богохульник и нэоязычник… — и понёс, и понёс…

Последняя центурия

Китаец-инструктор говорил мне: «Старые мастера Тай-Цзи сначала много месяцев учат только тому, как стоять. Только когда ученики могут правильно стоять, то есть сосредоточенно, уравновешенно, устойчиво, они переходят к изучению движений. Научитесь стоять — то есть слушать человека, воспринимать каждое его слово, но не смысл. Потому что смысл, который отравлен, лучше не принимать близко к сердцу — им можно отравиться. В момент нанесения удара вы думаете не о себе, а о том, кто вас бьёт, и стараетесь сосредоточиться на его усилиях, на его самоуверенности, на его игре и намерениях. Благодаря этому удар отскочит от вашей брони и вернётся к самому источнику».

Кардон вывел меня из транса: «Итак — определение вам найдено. Вы — нэоязычник. Что скажете?»

— Батюшка думает, что если он правильно слово подберёт для обозначения явления, от этого оно станет менее серьёзным или более ручным.

— Но это ещё ласково. Некоторые вас бесноватым называют… после того случая…

— Да. Я в курсе. Оценочными суждениями можно войну вести. Даже не прибегая к использованию оружия. Вот взять, к примеру, любое ритуальное действие верующего человека, в котором он призывает бога защитить себя. По форме он может обращаться к христианскому богу, а по сути, сам факт этого обращения — язычество. Просто так бы повёл себя любой язычник, просто рассудив, что этот бог самый могущественный, раз столько людей ему поклоняется. Ну, про бесноватость тоже могу добавить — к ней можно отнести вообще любое энергичное, аффективное поведение. В том числе и порыв смести все товары, которыми торгуют в храме. Чем не бесноватость? Наверняка, тоже нашлись те, кому это показалось именно бесноватостью.

— Это вы о Христе? Это он-то — бесноватый?!

Кардон захохотал, а батюшка изрекал какие-то проклятия и грозил уже двумя кулаками, но звук ему, видимо, отрубили, чтобы не мешал беседе, и потому выглядело это весьма забавно.

— Жаль, что весь пассаж придётся утилизировать… — он прижимал тыльную сторону ладони к влажным от слёз глазам. — Вы опять увлеклись и нарушили кучу законов о разжигании межнациональной и межрелигиозной розни.

— А если я свою собственную религию зарегистрирую, моих критиков также ждёт цензура?

— Разумеется! Меня возьмёте к себе? Я тоже критиков не люблю.

— Возьму, — атмосфера у нас стала практически тёплой, дружеской.

— Джон, у вас не нашлось кого-то более современного? За сто лет неужели не создали какую-то улучшенную версию того же христианства?

— Да нет, конечно, всё в этом мире эволюционирует. Даже религиозные взгляды. Эзотерика всё больше и больше вытесняет монотеизм. Да и традиционные религии, в том числе и христианство, стараются идти в ногу со временем. Большая часть верующих ассимилировало эзотерику, и вместо Духа Святого рассуждает теперь об энергиях из Космоса.

— Люди больше не испытывают недостатка в любви?

— Да. Все красивы, все здоровы и востребованы. Главный недостаток нашего времени — недостаток самоуважения.

— А эзотерика?

— О! Эзотерика с лихвой компенсирует этот недостаток. У нас сейчас в некоторых частных школах даже Крайонизм преподают наряду с научными теориями. [95] Не слышали?

Я отрицательно помотал головой.

— Можем кого-то из них послушать. У нас желающих поучаствовать — целая толпа, — стены в студии оживились и на них окнами стали открываться, наслаиваясь друг на друга, различные экранчики с лицами людей в разных интерьерах и с разной освещённостью.

— …Мы ведь специально пригласили кого-то, кто был бы вам ближе… — Кардон скользил по воздуху пальцами и перетасовывал окна с людьми.

— Хорошо-хорошо. Давайте эзотерика…

— Ну вот, кстати, весьма известный деятель, — Кардон ткнул указательным пальцем в мужчину в чёрной водолазке и плавно расширил окно, распахнув всю пятерню. — Только осторожней со словами — эзотерики очень ранимы, и могут подать на вас в суд за оскорбление их эзотерических чувств…

— Слушайте! — тут же с места в карьер бросился тот. — Да вы, как из прошлого века…

— Почему, «как»?

— Хак! Рассуждаете тут о генетике, и ничего в ней не понимаете! Генетика гораздо шире всех этих ваших двухмерных рассуждений. В ДНК 12 измерений, о которых наука даже и не предполагает, потому что не хочет видеть дальше собственного носа. Тогда как знания истинные уже далеко ушли вперёд…

— А не слишком ли далеко мы сейчас ушли от темы? — Кардон казался невозмутимым.

— Да я по теме. Вы не перебивайте, а послушайте.

— Слушаем, говорите!

— Генетика хранит память обо всех предыдущих воплощениях человека. Выбирать нужно детей Индиго, так как у них очень хорошая память этих воплощений, и они смогут выжить в любой обстановке, независимо от того, какие у них родители и предки.

— Любопытная идея. Что скажете? — это он ко мне обращался. Сам в суд не хочет, хитрец.

— Окей. Я вас понял, но как вы предлагаете их определять?

— Их первое воплощение — эпоха Иисуса и Мухаммеда. Так что нужно просто искать тех, кто помнит то время. Но самое главное — найти самих пророков, то есть их пятое воплощение.

— То есть, просто спросить: кто помнит, что он был Иисусом?

— Да!

— Спасибо… — мне тоже в суд не хотелось.

Я внимательно посмотрел на ведущего, но Кардон только приподнял брови и слегка пожал плечами, потом лёгким движением руки минимизировал экранчик…

Далее мы поговорили ещё с несколькими специалистами. Каждый из них рвал и метал. Объяснял, что никто вокруг не понимает самого главного, что истина в чём-то другом, а я вспоминал мои родные 90-е и всё больше проникался мыслью, что ничего с тех пор не изменилось.

— Ну, что ещё у вас тут новенького?

— Ну, что ещё? Другие пытаются от науки не отставать. Даже Ветхий завет умудряются как-то притягивать к теории Большого взрыва. Недавно у нас Второй завет вышел. Притчи больше похожи на научную фантастику…

— Я понимаю. Выживать как-то надо. Наверняка решают на уроках математики в семинарии, как шесть дней творения растянуть на десяток миллиардов лет. А все эти метафорические трактовки… да-да… я тоже всё это слышал в своё время: «Вот этот пункт не стоит буквально интерпретировать, его нужно понимать как метафору». «А, может, тогда и вот этот пункт можно…?» «Нет, бл…ть. Этот нельзя!» — я вошёл в актёрский, пародийный раж, цвет студии стал светло-жёлтым, а двойник безмолвно гримасничал, разводил руками, намеренно утрируя эту пародию.

Кардон опять залился смехом, а я постарался воспользоваться паузой, чтобы выйти из азартного транса и проанализировать ситуацию. В первую очередь — охладить цвет моих эмоций. Консультанты по коммуникациям предупреждали:

«Интервью — это как игра в покер. Чтобы не проиграть, нужно уметь читать противника. Другими словами — знать, когда у него хорошие карты, а он пытается это скрыть. У каждого игрока есть свои сигналы, которые выдают момент, когда он внутренне ликует, сдерживая себя, и готовится нанести удар. У телеведущего тоже есть такой момент. Сейчас мы покажем вам кадры из нескольких интервью, когда Кардон готовился нанести удар…

…Как видите — в момент „удара“ камера крупно показывает лицо гостя. И всякий раз его лицо выдаёт, что удар нанесён в самую точку. Скрыть, что тебя уязвили, от камеры с таким разрешением очень сложно. Следовательно, надо уметь предсказывать момент нанесения удара и быть к нему готовым. Готовым его держать».

— Не любите вы людей, — он смотрел на меня ласково, нежно, как на шаловливого ребёнка.

— Так, это я их не люблю? Я-то, как раз наоборот, никому мстить не собираюсь за нарушение каких-то правил. Я искренне сожалею, что не все спасутся. Я убеждён в том, что не их это вина. И нет в этом печальном финале никакой справедливости и высшего суда. Так сложилась жизнь. К этому привела нас эволюция, просто потому что она слепа и о всяких там космических процессах не имеет ни малейшего представления. Ну не успели мы создать цивилизацию, способную противостоять такого рода угрозам. Что ж поделаешь…

Кардон кивал, глядя задумчиво мне в глаза.

— … Думаете, мне не жалко слабых и убогих? Жалко. И даже более того — я просто убеждён, что они могут быть очень полезными в интеллектуальном и духовном плане для развитого общества. Да я и сам такой, скорее всего. Но поймите же вы — у нас сейчас совсем другие заботы. Надо срочно менять мораль и представления о добре и зле.

Цвет в студии изменился на бежевый, почти кремовый — моя максимальная расслабленность и умиротворённость. Персонаж на экране безмятежно улыбался и источал почти буддийское миролюбие. И тут я увидел ТОТ САМЫЙ сигнал.

Кардон готовился к атаке. Это было очень неожиданно. Видимо, зря я обрёл эту уверенность, что он на моей стороне. Этот хитрец меня просто размягчал. В его глазах мелькнул хищнический огонёк… Итак… вдыхаем полную грудь воздуха и начинаем медитацию на хитреца-манипулятора… Технология крайне проста — передо мной не друг, не враг. Этот человек — просто досадная помеха, чья цель — вывести меня из равновесия… а я и есть само равновесие.

— А знаете, что я думаю, слушая вас? По мне так это самый настоящий фашизм. Все эти слова, стоит в них поверить хотя бы 10-ти молодым парням — они ведь знаете, что начнут делать? Пойдут мочить всех, кто хоть немного хуже их. Всех слабых, инвалидов, больных, старых. Всех с отклонениями во внешности, другой расы, крови, национальности… Вы хоть понимаете, что может начаться, поверь люди хоть на минуту в ваши слова!? Мы уже это проходили в начале прошлого века, когда всю Россию трясло от националистов… Мы знаем, что будет — начнётся резня, погромы… Вы этого хотите? Этого добиваетесь?

Этот человек такой смешной в своих попытках изменить моё равновесие и нарушить гармонию в моём сознании. Он что-то уж очень сильно разволновался. Слегка покраснел, глаза уже вовсю горят, как у обвинителя на процессе. Странный он — и зачем так волноваться?

— Я жду вашего ответа! Вы вообще с нами сейчас? Или со своими Богами? — Кардон почти кричал, а цвет студии был уже почти бирюзовым, чистым-чистым, без примеси… этакое отражение покоя в моей душе, как и сам двойник, который даже прикрыл глаза.

Смешной он. И такой слабый.

— Скоро именно так всё и будет, Джон. Именно так и живут люди в отсутствие государства и других благ цивилизации. Им для того, чтобы так жить, никакой подсказки не нужно.

Вот и всё. Он не мог ничего ответить или искал ответ, подбирал нужные слова…

— А вам дорогие жители Земли я хочу в заключении сказать вот что: скоро вы все сами во всём убедитесь. Скоро вы всё увидите своими глазами, и слова уже будут не нужны. До свидания.

Я встал из-за стола и вышел из студии, которая на тот момент уже была тёмно-синей, на ходу скидывая с себя пиджак, с парящими по нему птицами. Снова хотелось натянуть свои привычные джинсы и больше в эти имиджевые игры не играть.

При выходе Ботаник сказал, что со мной хочет переговорить Чжао, передал баночку с мазью и установил связь. Пока мы шли к такси, состоялся короткий и содержательный разговор. Я произносил слова горлом без губ, а Ботаник ретранслировал.

— Как пладюсел я нимагу ита посеить.

— Ну, что ж. Не сейте.

— Но как будусий отес я долсен эта сделать.

— Слова не мальчика, но — мужа.

— И за эта мне придётся распласиваться… Скареи всиво аксианери нам запритят вас больсе паказывать.

— Ничего. Я знаю обходные пути.

— Сто вы иссё садумали?

— Увидите! — и я отключил разговор, повернув переключатель на браслете.

После того, как контент был посеян, Ботаник постоянно соединял меня с различными официальными лицами. Звонили представители спецслужб, президенты, генералы, министры и всем я терпеливо разъяснял, что:

— Во-первых, да, я возьму ваших детей, но только новорождённых, так что не теряйте время зря.

— Во-вторых, нет, я не планирую свергать существующий строй, устроив панику среди населения.

— В-третьих, господин президент, если хотите, чтобы это всё состоялось, скажите вашим генералам, чтобы оставили меня в покое.

— В-четвёртых, счёт для пожертвований будет открыт сразу, как мы зарегистрируем религиозное объединение.

— В-пятых, сайт с подробной информацией будет готов через день-два, и вы сможете получать всю информацию непосредственно оттуда.

И так далее…

На улице перед гостиницей теперь собирались реальные толпы людей, часть из которых были представители различных серьёзных религиозных течений. Часть — какие-то бесноватые с лозунгами «Близится конец света!» и т. п. Ну, и ещё, огромные реки родителей со своими детьми самых разных возрастов. И я уже не знал, было ли это сценировано медийщиками, либо процесс перешёл в стихийную, неуправляемую плоскость. Мне пришлось переехать.

На связь выходила и Экстра. Просила у меня прощения, непонятно за что. Хотела встретиться и «всё обсудить». Но меня уже затянул водоворот событий.

На следующий день мы с Ботаником наняли агентство под символичным названием «DA» — для разработки сайта и фирменного стиля новой организации. Сайт заполнили быстро, это было не сложно — сообщалось о начале сбора пожертвований, и там же указывался счёт, делалось объявление о тендере на закупку площадей под интернат. Также мы составили шаблон заявки для родителей и даже поставили счётчик — обратный отсчёт, который закончится через 10 лет. Последний день, когда можно будет сдать новорождённых в интернат. Я взял крупный кредит, под поручительство министра финансов. На него мы наняли ботов-телохранителей и купили личный бронированный автотранспорт — для всей нашей небольшой компании. Настоящий автобус, хоть и без привычной для меня системы управления. К нему прилагался водитель-бот, который просто сидел в кресле, намертво пристёгнутый и управлял движением как обычно — без каких либо посредников в виде руля или джойстика. Его руки просто лежали на подлокотниках, как и у всех водителей, как было сказано в инструкции — для помощи людям, пострадавшим в ходе аварии.

На Ботаника мною были возложены все юридические и финансовые дела, а я собирался отдохнуть и подготовиться к своей дальнейшей очень опасной и суетливой жизни. Очередной сон был полон переживаний текущих дней.

Непрекращающийся ливень, скользкая, отвратительная грязь в полуметровых окопах, которые к тому же мельчают ещё больше на глазах, постепенно размываемые водой. Постоянная стрельба, из-за которой просто невозможно поднять голову — она уже вросла в глину и сон приходит и уходит сам по себе, не обращая внимания на оглушительный вой и грохот, раздающийся повсюду. Жрецы из МЕТРО, которые захватили наше оружие и научили им пользоваться жителей подземелья, уже третий месяц пытаются удерживать Останкинскую телебашню. А мы всё штурмуем и штурмуем подступы к ней, наступаем и отступаем, пытаясь успеть до наступления холодов.

Мне было стыдно осознавать своё поражение, свои ошибки, но главное сейчас — подавить гордость и нетерпение. Сколько наших уже лежит на подступах к башне без движения, не удержавшись и побежав на врага с криками «УРА!». Сейчас главное — терпение, выжидание. Как бы ни торопило время, нужно научиться ждать. Нужно врасти в эту землю — она же нас родила. Она и должна дать нам силы — верить в победу и медленно, но верно приближаться к ней. «Стой!!!!!» «Куда ты!!!!» — ещё один побежал… Хватаю его за ногу и тащу обратно — в окоп.

«ТЫ ЧТО!!!! ОХ…Л?!!» — ору. «УБЬЮТ ВЕДЬ!!!»

«ВСЁ РАВНО!!!! НЕ МОГУ БОЛЬШЕ!!!!!!!!!!!!! СИЛ НЕТ ТЕРПЕТЬ!!!!!!!»

Вырвался и побежал… с гранатами… под танк.

Наступила ночь. Можно передохнуть и подумать. Дождь всё идёт, и звёзд не видно. Вокруг меня собираются остатки командующего состава. Пытаются объяснить мне, что я не прав и что я втянул их в бестолковую, заведомо проигрышную войну. Сочиняют какие-то сказки про далёкие тёплые плодородные земли, про Сочи и курорты Краснодарского края. Я стреляю в самого большого сказочника — прямо в голову, наповал. Сил еле хватило на то, чтобы нажать на курок. Если бы они опомнились и набросились на меня — я бы не справился. Но они испугались, затихли «Всё будет так, как я сказал» — вяло подбодрил я их.

Утром стрельба не возобновилась — всё было на удивление тихо. Враг решил, что мы все подохли, и пошёл прочёсывать окрестности. «Началось» — понял я и разбудил своих друзей.

«Никаких выстрелов — только ножи и штыки» — сказал я вслух вполголоса. Команда пошла по цепочке. Дождь перестал капать — наступила прозрачная, пронзительная тишина. Скоро послышалось хлюпанье и чавканье глины под ногами подземельщиков. Они прочёсывали местность в поисках моего трупа.

В конце недели в институте, куда я приехал на свою встречу со студентами, на самом пороге меня встречал Вайнштейн. С лёгким учтивым поклоном он пожал мне руку и сказал:

— Я вас провожу до аудитории.

— Спасибо, профессор.

— Теперь только о вас и говорят. Личность мирового масштаба: «Кто он? Пророк или шарлатан? А может, сам Великий Юпитерианец [96] или того хуже — Антихрист?»

— Ха-ха.

— Мы специально не анонсировали ваше выступление, чтобы не привлекать лишнего внимания. Очных студентов предупредили только за час.

— Конспирация, команданте?

— Так точно, мой генерал. Хотел спросить, кстати, вы что, всерьёз верите в этот конец света?

— А как ещё к этому относиться?

— Как? Да как к обыкновенному бреду, — сперва он увлёкся и слова эти будто вырвались сами по себе, а потом как бы опомнился и вернулся к привычному интеллигентному стилю. — Вы, наверное, эмм… проспали… был период в начале 20-го века, когда подобные предсказания касались 2012-го года. То же самое практически было: и календарь Майя, и Нострадамус, и учёные тоже подсуетились. Речь шла о параде планет, о гиперактивности солнца и даже об ускорении движения тектонических плит, которое приводит к извержениям, землетрясениям и всемирному потопу.

— А что вы скажете по поводу кометы?

— Да кто её знает. Одни говорят, что упадёт на Землю. Другие — что пролетит так далеко, что мы её даже не увидим. Разве можно такое предсказать?

— Сто лет прошло, а предсказывать мы так и не научились?

— Конечно, не научились. Есть даже целая научная теория на этот счёт.

— Теория хаоса?

— Нет. Более свежая. Там говорится, что научное предсказание вообще штука невозможная. Есть только одна её форма — вероятностное предсказание. Но толку от него — ноль. Если я вышел из дома без зонта, потому что прогноз погоды предсказывал безоблачную погоду, мне плевать на то, что это предсказание вероятно на 90 %. Я буду сильно зол, если дождь-таки пойдёт, хоть это и будет попаданием в 10 %. Что уж говорить о таких глобальных проблемах, как всемирное потепление, о физике больших тел.

— А в вещие сны вы верите?

— Нет, батенька, увольте.

— А я уже начинаю верить. На днях мне снилась эта катастрофа ещё до того, как о ней прочитал.

— Возможно, вы раньше мельком слышали что-то о ней и не придали значения.

— Возможно. С другой стороны, мне эта катастрофа в любом случае на руку. Произойдёт она или нет — главное, что в неё верят люди.

— А… ну если только с этой точки зрения…

Мы подошли к аудитории, выполненной в стиле амфитеатра. Как в старые добрые времена, подумал я. Она была забита полностью. Студенты сидели и за партами, и на ступеньках. Некоторые стояли вдоль стен. В воздухе кружили камеры. «Это для заочников — они подписаны на образовательный контент нашего вуза, и увидят выступление, скорее всего, уже завтра утром» — пояснил Вайнштейн.

Очники встретили меня аплодисментами. Психолог сказал пару вступительных слов и оставил меня одного перед этой изголодавшейся толпой.

— Ну ч, мен, знаитес, ми скора памриом? — как обычно кто-то с задней парты — умник.

Все поржали.

— Я не физик, не астроном. Учитесь задавать вопросы специалистам, соответствующие их компетенции.

— Тагда мона иа спрашу? — этакая ботаничка — блондинка, уверенная в своей неотразимости и будущей блестящей карьере.

— Спрашивай!

— Ви били на бар-рикадах у бе-лаво дома в 1991 гаду?

Неожиданно за моей спиной почти на всей поверхности стены замелькали кадры Ельцина на танке, ГКЧП и тому подобное.

— Нет. Не был.

— А па-чему? Ви не хатели смени ре-жима?

— Очень хотел. Просто боялся — тогда ведь объявили комендантский час. Но у меня были знакомые, кто ходил на всякие стычки, митинги, баррикады практически всю первую половину 90-х. Так что вы спрашивайте. Может, я смогу объяснить вам их психологию.

— Мне интиресна психка тех, кта ра-дился в обс-честве, торае минается в адин миг. Чта с ними станет?

— Всё зависит от возраста такого человека. Я родился в начале 70-хх.

На экране появились слайды того времени, какие-то студенты длинноволосые собирали картошку.

— Моё поколение было готово к любым переменам просто потому, что находилось в тот момент в подростковом возрасте. Но мы процессом не рулили. Мы скорее были наблюдателями или фигурами на шахматной доске, которыми двигали другие. Те, кто родился чуть раньше, в 60-хх — фактически уже сами толкали, двигали эту ситуацию. Даже среди советской верхушки были такие, кто хотел легализовать свои теневые доходы, не хотел вечно бояться всяких силовых ведомств типа КГБ или ОБХСС. Думаю, им было на руку то, что в городском обществе преимущественно нарастало нетерпение, потому что ценности советские уже никто не разделял, рассказывали анекдоты, ловили западные радиостанции, потихоньку занимались частным предпринимательством, шабашили, например, фарцевали…

— Ита чта?

— Шабашка — это когда инженеры в отпуск нанимались квартиры ремонтировать или детские сады. Фарцовка — торговля иностранными шмотками, журналами, жвачкой… и так далее.

У вузовского компьютера и под это материалы были наготове — появились смешные хипари с расклешёнными джинсами, они обменивались дисками на Горбушке, играли на гитарах.

— С другой стороны — продавались ещё и какие-то наши сувениры иностранцам. Такая торговля в СССР была незаконной, прежде всего, из-за валюты. То есть, рисковали ребята.

— А ви?

— А я не рисковал. Но ведь речь не обо мне. Итак, что дальше… дальше у нас идут люди, родившиеся в 50-хх. Они тоже были рады переменам, но, по сути, готовы к ним они были плохо. За исключением разве что тех, кто руководил предприятиями и смог их потом приватизировать. Но вы учтите, я в первую очередь про город говорю. И даже более того — про Москву. Известно же, у нас за пределами МКАД в России совсем другая жизнь была. В республиках вообще своя история — национальное самоопределение, борьба с оккупантами и т. п. Там СССР вообще порой воспринимался как порабощение. Но в России, особенно в сельской местности, большинство всё же было не готово ни к каким переменам. Всё их устраивало. И, в общем-то, жизнь была пусть и скучноватой, но сносной. А для многих людей — идеальной, я бы даже сказал чистой, светлой.

— И как так случилас?

Я замялся с ответом и на помощь пришёл Вайнштейн:

— Ну, я же вам рассказывал. Как это называется? «Нерешительная…

— Ли-берали-зация сверху».

— Правильно! И все кто начинал такие реформы, потом плохо кончали. Тот же Александр…

— Ну да… и Горбачёва тоже невзлюбили… Ну, а потом и Ельцина…

— А иво за ч?

— Засиделся. Он всё стареет и стареет. Воров вокруг него собралось не сосчитать.

Ельцина стали показывать на экране в разные периоды его правления, он постепенно старел, толстел, тупел.

— А молодым хочется его убрать поскорее, чтобы самим порулить. А он говорит: «Нет мне альтернативы пока в России». Короче боялись все тогда возвращения коммунистов. И в итоге объединялись вокруг него даже вчерашние противники, но только на период выборов.

— Власт — вредна. Портит менав, — соседка её оживилась.

— Девонька моя, власть — это основа мужской мотивации. Если её убрать, не будет никакой эволюции, — Вайнштейн сильно раздражался. — Даже если она портит человека, весь смысл её существования — в мотивировании тех, у кого власти пока нет. За власть борются, и побеждает в итоге сильнейший.

— И ч? Типа так всигда била? Ни верица. Животним зачем власт?

— Бестолоч. Во всех стайных и стадных животных сообществах идёт борьба за власть. В том числе и у приматов.

Экран услужливо показал стычку между двумя альфа-гориллами.

— Вимен ета не пониат.

— Всё верно. Другой гормон. Другая мотивация. Другая роль в обществе и семье.

— А наши вимен не лиубиат так думат. Мнут, чта роли ети им навизали, — снова пацан с задней парты.

— Малчи, хак! — дамы в аудитории немного повозмущались, а парни оживились, захлопали.

— Это и в наше время было, — я постарался улыбнуться как можно более обаятельно, чтобы никого не обидеть.

— А за что бориатсиа женсчины? — это была она — та самая, с грудью 3-го размера, покорившая меня своей прямолинейностью и умением скакать верхом; я только сейчас её заметил.

— Мне кажется, каждая женщина испытывает эволюцию желаний. Сначала она борется за самого-самого — то есть за того, у кого власть. Потом — задача упрощается. Борьба идёт за то, что есть. Главное, не упустить того, над кем у неё самой — власть. Кадры на экране почему-то демонстрировали различных первых леди государств.

— И с чем свиазани ети етапи?

— С возрастом, с опытом… я думаю. Ну и с конкуренцией. Не все же могут удержать рядом с собой самых-самых.

— А чта длиа таво нужна? Чтаб держат самих-самих? — она как-то особенно произносила слова, накручивала на палец волосы, в общем флиртовала на глазах у всех — не могла удержаться.

— Мне кажется, что ваш профессор лучше меня знает ответ на этот вопрос.

— Что нужно? Хорошие гены, как минимум, ну и хорошее воспитание, конечно, — все засмеялись.

— В каждом конкретном обществе есть свой набор качеств, которые позволяют женщине быть более конкурентоспособный. В более развитых, благополучных обществах…

— А как в катастрофе?

— Ну, во времена всяческих лишений, голода и т. п. гораздо более популярны полноватые женщины.

Экран показывал картинную галерею, в том числе и Кустодиева, там также был портрет сестры Петра I — Софьи.

— Так ани же всио сажрут — менам ничево не оставят! — парень-остряк получил свой взрыв хохота и аплодисменты.

— Нет. Как раз наоборот. Они смогут долго не есть, и потому всю пищу отдавать детям. Инстинкт матери не позволит им всё «сожрать».

— Так чта нам типер ни нада худет? Есс!

— Прафессар, как апасни такие слава!

— А у мениа вапрос насчет новай религии. Мона? — подняла руку девушка, очень серьёзная, и на вид гораздо старше своих сокурсниц.

— Конечно.

— Ви знаите, у вас палучитсиа?… ну… убедит… сабрат дитеи и денек.

— А вы сомневаетесь? Почему, интересно?

— Ета всида сложна — отдават денги.

— Да что вы! Посмотрите, сколько денег добровольно тратится ежедневно на то, чтобы не дать умереть умирающим, чтобы продлить жизнь стареющим, чтобы поддержать еле теплящееся сознание умалишённых и склеротиков. Я лишь предлагаю альтернативный вид благотворительности — спонсировать тех, кто сильнее, а не тех, кто слабее. В этом, правда, нет никакой сентиментальности и ложного чувства искупления своей вины, которое могут испытывать некоторые успешные люди.

— Ват имена!

— Все эти дни мне названивают руководители стран, и мы ведём достаточно жёсткие переговоры с ними. Они-то как раз знают, что вероятность катастрофы выше, чем об этом принято говорить. Это населению лучше не волноваться. А они уже давно волнуются. И потому первыми стали предлагать различную помощь. Прежде всего — регистрация религиозного объединения. Во-вторых, реклама сбора средств в наш фонд. Я не претендую на какой-то контроль над финансовыми потоками, и потому полностью предоставил им право самим этими деньгами распоряжаться. Сами собирают — сами потом будут направлять их на покупку земли, на строительство убежищ и на организацию того порядка, который я буду внедрять. Если кто-то начнёт жадничать, значит, меньше возможностей будет у народа той страны выжить — вот и вся система.

— А чта же лиуди?

— А они должны сами своими глазами увидеть наших Богов.

Экран зачем-то показал статуи Зевса, Афины…

— Без этого, конечно, мне никто не поверит. Но… думаю, что мы сможем им это показать.

— Када?

— Завтра следите за новостями, — я посмотрел на Вайнштейна, и он кивнул. — Думаю, что там вы найдёте все ответы на свои вопросы.

— Сенкс.

Был уже вечер, когда закончилось моё выступление и студенты, окунув меня в овации, покинули институт. Профессор ждал меня в своём кабинете и весь выражал крайнее нетерпение.

— Ну что? Готовы?

— Да.

— Тогда пойдёмте в лабораторию.

И мы пошли. Лаборатория находилась в другом корпусе и в подвале. Пришлось идти по переходам, коридорам и спускаться на лифте. Вайнштейн несколько раз прикладывал ладонь к стенам, чтобы те расходились — работала система безопасности. По дороге он сказал:

— Должен вас предупредить. То, что мы делаем — незаконно.

— Гипноз?

— Нет. Скачивание сна из вашей головы и Посев контента.

— И что нам за это грозит?

— Вам — распятие. Меня камнями, наверное, забьют.

— Смешно.

— А мне — не очень. Но я дал слово и всё выполню. Надеюсь, что и вы меня не обманули.

— Вы сейчас сами во всём убедитесь. Ну, а если серьёзно, то, какие могут быть последствия?

— Вам бояться нечего. Вы — автор. Я — дешифровщик и распространитель. Скорее всего, лишусь работы.

— Как? Неужели у кого-то рука поднимется уволить такого специалиста?

— Поднимется-поднимется. Психологов в вузах как собак нерезаных. Незаменимых людей у нас нет.

— Знакомая ситуация. Я найму вас. Вы мне очень нужны, Виктор.

— Спасибо.

В лаборатории стояла установка считывания видений со знакомой мне тарелкой. Вокруг неё копошилась пара студентов-ботаников.

— Ботов не привлекали?

— Ботам нельзя доверять. Боты стучат органам.

— Интересно. А их что, не взламывают? Наверняка ведь что-то изобретают народные умельцы…

— Изобретают, конечно. Но это ещё серьёзнее нарушение. Тут мы можем на уголовку нарваться. Не стоит связываться.

— А сам бот может отключиться от этой системы? Взять и вырвать себя из цепких объятий человечества и пойти куда-нибудь, я не знаю, в пустыню, медитировать, искать своего Бога?

— Ээээ… коллега, вы переутомились.

— Да не то слово. У меня такое впечатление, что моя личность раздваивается. Одна горит желанием добиться своего, видит сны, где я сражаюсь и побеждаю. Другая — постоянно сомневается, испытывает жалость к людям и чувство вины. Ей снятся сны, в которых всё заканчивается весьма печально.

— Я предупреждал, что не врач?

— Да. Уже говорили, кажется.

— Ну что, тогда начнём? Прошу садиться.

Флэшбэк

Усевшись в кресло и готовясь уснуть, я вспомнил, как уходил в своё столетнее Самадхи, сидя на пружинном диване в своём ветхом домике в Подмосковье.

Сама техника медитации мне уже была знакома из упражнений в секте, но лишь частями. Моей задачей был последовательный длительный многочасовой уход от мира. Нужно было соединить все этапы и все мантры, управляя дыханием и сердцебиением — работа не из лёгких. Самое главное в такой медитации — не допускать возникновения «клеши», фантазий, навязчивых образов из глубин бессознательного… которые в первую очередь связаны с сексом и любыми видами наслаждений. То есть с теми образами, отвернуться от которых большинство людей не в состоянии. Чтобы не поддаваться им, как раз и требовалась постоянная концентрация на чистых символах жизни. Иначе тело вернуло бы душу обратно в материальный мир и вся процедура пошла бы насмарку.

Тогда, сто лет назад я сидел в своей комнате на диване и два часа смотрел, стараясь не щуриться, на большую круглую лампу и стоявшую на полу широкую тарелку, наполненную до краёв водой. Затем я закрыл свои воспалённые глаза и долго-долго представлял себе огромное солнце на закате, которое зависло над океаном и его лучи отражались от поверхности воды, бликовали на волнах… Смотрел, пока оно не начало само жить в моём воображении, такое величественное, одновременно опасное и щедрое. Солнце было таким реальным и близким, что, казалось, можно протянуть руку и погладить его… потом оно слегка погрузилось в океан и стало плыть по нему, покачиваясь на волнах…

Вода была вторым элементом, на котором я сосредоточился. Нужно было представить себя таким же, как Солнце, покачивающимся на волнах, смотреть на поверхность воды и сквозь неё. Не имело значение, какие тайны там скрываются. Важно было видеть одну только воду — толщи воды, глубже, глубже. Затем я представил, как вся эта водная масса из текучего состояния превращается в твёрдое — представил себе чистый и блестящий на солнце лёд. Только этот совершенный образ, больше ничего. Лёд не плавился, не менялся — он был вечным, как бы далёкое Солнце ни пыталось его растопить. Он лежал на Земле Великим Замёрзшим Океаном… А я скользил по его поверхности, стараясь охватить взором всё это пространство вплоть до горизонта.

Иной раз меня сбивали с толку образы чёрных титанов, бредущих сквозь снежную бурю к ускользающему полюсу, видения ангелов мрака, освещённых стрелами метеоров, [97] но я старательно игнорировал их. Моё сознание всё было сосредоточено на главном, и я добился своего.

Я увидел перед собой фантастическую картинку. В центре Мира блистал отражёнными лучами величественный алмазный восьмигранник. Внимательнейшим образом я изучал все самые мелкие детали его огранки, прослеживал взглядом направление лучей, отражающихся от каждой из бесчисленных граней драгоценных камней, размещённых по его контуру. Как кропотливый ювелир я исследовал драгоценные нити, которые переплетались и накрепко стягивали все края восьмигранника… а вокруг них — насколько хватало глаз — круги, круги, круги… из озёр, из рек, из дорог и тропинок, окаймляющих, окружающих центр мира…

И вот, с трепетом и восхищением — в центре этих бесчисленных кругов и переплетений, в глубине самого восьмигранника я увидел тело Будды… и через мгновение — себя в нём! [98] Так я погрузился в самадхи.

Не знаю, смог бы я повторить то же самое ещё раз. Слава Богу, сейчас мне предстояло всего лишь погрузиться в воспоминания.

Устройства с тарелками, подобные тому, что стояли в лаборатории универа, были нескольких видов. Одни, самые доступные — просто стимулировали мозг и создавали видения. Другие, те, что использовались в научных институтах для исследований и телекомпаниями для съёмок дрим-контента, решали двойную задачу. С одной стороны, стимулировали мозг, чтобы сны были более реалистичными и связанными с дневными впечатлениями, с другой стороны — считывали эти сны один в один, как их видел сам подопытный.

Устройство, которое использовал Вайнштейн, было ближе к тем, что использовали сотрудники спецслужб. Некий современный вариант сыворотки правды. Устройство не мешало погружаться вглубь сна, наоборот, способствуя засыпанию. И, разумеется, оно также должно было считывать то, что я видел своими глазами. Лично мне и самому было очень важно увидеть и пережить всё снова, так как воспоминания остались обрывочные, лоскутные. А уж профессор-то как волновался — этого нельзя было передать. Уникальный тип! Он сел за пульт управления, нацепил себе на голову паукообразный гаджет, вмазал линзы и наушники и махнул студентам рукой.

Когда те отошли от аппарата и присоединились к нему, я прикрыл глаза и тут же перестал ощущать реальность вокруг… как будто выключили свет и звук, потом стал слышать его голос, который доносился не извне, а как бы шёл изнутри:

— Вы засыпаете… Вам так хочется выспаться… Вы бы могли не спать, но веки тяжелеют… Вы засыпаете… Вы спите…

Сейчас вы переместитесь в своих воспоминаниях далеко в прошлое. На 100 лет назад. Вы готовитесь к погружению в летаргический сон, занимаетесь медитацией… Вы видите всё, что видели тогда…

И вот я снова вижу это — огромное солнце на закате, которое зависло над океаном и его лучи отражаются от поверхности воды, бликуют на волнах… воду, которая из текучего состояния превращалась в твёрдое — чистый и блестящий на солнце лёд, ледяное море. Затем тот самый восьмигранник с алмазами. Перед моими глазами проплывали все самые мелкие детали, лучи, отражающиеся от бесконечных граней драгоценных камней, нити, которые переплетаются и накрепко стягивают все края восьмигранника… круги… И, наконец, — тело Будды, моё новое тело… и весь мир глазами из центра этой конструкции…

Эти ощущения, давно забытые, вновь подарили мне то счастье, которое не сравнится ни с каким земным. Счастье бестелесного и почти бесконечного существования, полной погружённости в покой и гармонию.

Но это состояние длилось недолго. Голос психолога погнал меня дальше, как бы проматывая плёнку на видеомагнитофоне. Я снова пережил весь тот свой первый разговор с Эукариотами и Ангелами. А потом свою опустошённость после того, как они покинули меня.

Дальше профессор снова заставил меня торопиться в поисках чего-то содержательного…

— Вы в самой гуще событий. Кульминация вашего нахождения среди Эукариотов. Постарайтесь вспомнить, что происходит с вами, кто вас окружает.

Сперва мне было сложно сосредоточиться… а он всё требовал и требовал… И тут я совершенно ясно увидел перед собой абсолютно невероятную, сюрреалистическую картину. Примерно так же когда-то давным-давно в детстве меня потрясла картина Сальвадора Дали или подражание ему — я в этом плане был совершенно безграмотным. Я увидел её висящей в туалете, когда гостил у своего двоюродного дяди — пошлые привычки советского мещанства. Нелепые длинноногие существа брели по пустыне… в гордом одиночестве… я даже забывал, порой, зачем пришёл туда — долго стоял с расстёгнутыми штанами, как заворожённый. Так и теперь…

Я находился посреди пустынного мира, по которому, извиваясь и подпрыгивая, слегка зависая в воздухе, медленно передвигались высоченные скрученные молекулы ДНК. Моё сердце разрывалось от жалости. Все они были как родные. Казалось, что я их знаю так давно, что они прямо из детства или из того времени, когда детство ещё не началось. Эти существа были хрупкими и слепыми. Они просто перемещались в пространстве, не зная направления, сталкиваясь друг с другом и расходясь.

Неожиданно над поверхностью земли мелькнула тень, и все молекулы в едином порыве выдохнули от страха. Тут же сверкающее лезвие пролетело сквозь нескольких из них и пропало за горизонтом. Поражённые распадались на части медленно, болезненно. Другие сопереживали им, а сами рассечённые стонали.

Я попробовал подойти поближе. И чувствовал, как слаба гравитация, хоть это и не сильно мне помогало. У моего тела не было ног, я был один из них и так же вынужден был извиваться и подпрыгивать, чтобы перемещаться. Приблизившись к одной из таких половинок, упавшей на землю и корчившейся от боли как раненый дождевой червь, я смог увидеть, что внутри неё что-то кипит, бурлит, мельтешит не переставая. Она не была чем-то твёрдым, оформленным. Всё её тело состояло из чего-то более мелкого и мне хотелось разглядеть всё поподробнее.

Приглядевшись, я увидел скользких, сцепленных и борющихся друг с другом существ. Такими вот схватками кишмя кишела вся закрученная спираль молекулы. Я взял парочку в руки и попробовал их расцепить. Это были маленькие головастики, без ног, но с ручками. Когда я их расцепил, каждый из них слегка вырос и… раздвоился. Появились новые половинки, каждая в одной из моих ладоней, которые тут же стали бороться друг с другом. Я понял, что это бесполезно и засунул обе пары обратно, хотя им теперь там было тесновато. Но я умудрился запихнуть и огляделся — не увидел ли кто.

Огромным молекулам было не до таких мелочей. Они снова выдохнули, ожидая пролёта карающего металла. Он сделал своё чёрное дело и улетел. Вниз стали опадать новые жертвы.

Продолжая наблюдать за ними, я обнаружил, что некоторые упавшие половинки постепенно успокаиваются, выгибаются и становятся вертикально. Они как бы обретают вторую жизнь и снова внедряются в это хаотическое шествие ДНК. Только теперь не такие длинные. Не такие гордые.

Клинок летал достаточно высоко, что повышало вероятность быть раздробленными самым высоким молекулам. Во всём этом я постепенно начал постигать смысл. Не такая уж это и жестокость. Тут какая-то справедливость всё же присутствует. Я стал уважать этот летающий клинок, особенно потому что сам был ещё слишком мал, чтобы тот меня почикал.

Со временем я завёл друзей, если можно было назвать дружбой совместное подпрыгивание и сталкивание. Большую часть времени мы обменивались своими головастиками. Точнее — мы заставляли их делиться и таким образом дарили друг другу подарки. Так мы росли, держась кучкой и стараясь не связываться с неприятными, недружественными нам молекулами. Этих недружественных было немного. Они имели какой-то дефект, какое-то отличие, которое делало их уродами в наших глазах. Или прокажёнными. С ними никто не хотел дружить и они не росли, так как ни с кем не могли обмениваться головастиками.

— Теперь ты знаешь, — произнёс женский голос, звучавший не из какого-то определённого места, а вообще… отовсюду.

— Что я знаю?

— Знаешь, что страдания живущих не имеют никакого значения. Главное — сама жизнь.

— Кто ты? Чёрная Королева этого «Зазеркалья»..? — она усмехнулась.

— Почти. Я — Эволюция.

— Ты управляешь Эукариотами?

— И ими, и Прокариотами. Я объединяю их в себе, как и всю вселенную.

— Но ты же должна быть на чьей-то стороне.

— Нет. Не должна. Меч Кроссинговера нужно встречать как благо, кого бы он ни рассёк. Вечная борьба Аллелей — благо, кто бы в ней ни победил. Это всё позволяет материи развиваться. Не стоять на месте. Всё это только умножает и продолжает жизнь.

— Это всё как-то… жестоко.

— Человек слишком зациклен на своих страданиях. Посмотри на эти мужественные гены. Вам бы брать с них пример, а не пытаться всё контролировать.

— Но что плохого в контроле?

— В попытках контроля — весь вред. Хватит пытаться всё контролировать — люди! Это тупиковая ветвь эволюции.

— Но почему!!!???

— Потому что никто не знает будущего. Любые попытки его контролировать основаны на желании вернуть прошлое и удержать настоящее. В результате, контролируя жизнь, мы эффективны лишь на короткий промежуток времени. Пока ситуация не изменится.

Над равниной, где бродили молекулы ДНК, собрались тучи и пошёл дождь… нечто похожее на дождь. Это были чёрные капли какой-то субстанции. Она прилипала к ним и впитывалась внутрь. Я тоже почувствовал на себе действие нескольких капель — они как будто что-то меняли внутри меня. Я запаниковал, пытался очиститься от них, но чего не получалось.

— Что это за гадость?

— Мутаторы. Не бойся. Дай им спокойно сделать своё дело.

— Я стану лучше?…

— Необязательно. Изменение ценно само по себе. Оно происходит — и так должно быть. Будущее покажет, что было лучшим, а что — худшим. В результате эволюция закрепит полезные изменения, отбракует вредные.

— Не хочу, чтобы меня отбраковывали.

— Никто не хочет. В этом и смысл. Каждый в отдельности стремится победить. Но все победить не могут… да и не должны. Иначе бы жизнь вообще никогда не зародилась бы. Не говоря уже о вас людях.

— Но ведь мы люди — тоже результат эволюции. И вся наша техника, и медицина — так же следствие того, что худшее отбраковывалось, а лучшее оставалось. Наши лучшие умы не всегда могут похвастаться лучшими телами и здоровьем. Но они принесли много пользы всему человечеству и сделали его более жизнеспособным.

— На Земле было много разных периодов, когда какие-то виды царствовали, подавляя развитие других. Им, наверное, тоже казалось, что они жизнеспособны. Пока не происходили события глобального масштаба. Метеориты, например.

— Думаешь, нам тоже что-то угрожает.

— Почти уверена в этом. Вы завели развитие биосферы в тупик. С этим надо что-то делать, — в её голосе появились металлический нотки.

— Эй. Но может не стоит так торопиться. Я проснусь и передам им…

— Если выживешь, — это звучало как приговор, и я впервые за весь разговор всерьёз испугался за своё будущее.

— А что? Неужели всё так… печально?

— Нет. Не печально. Скорее неопределённо. Твои шансы 50 на 50. Ты должен выстоять и победить, поднять уровень тестостерона, прожить жизнь, пронизанную эволюционными процессами. И только тогда вернуться к людям. Таково желание Эукариотов. Только в этом случае ты сможешь не только умом, но и всем своим существом понять их.

— И тебя?

— О! Это не обязательно. Что до меня — то никаких посланий я передавать не буду. Мне предстоит с большим удовольствием следить за этой грядущей битвой, и исключительно как сторонний наблюдатель. Поймёшь ты свои гены или нет, передашь их послание людям и поймут ли те что-то — мне всё равно. Хотя, это сделает борьбу более напряжённой и её исход уже не будет столько очевидным… Так что, в какой-то степени желаю тебе удачи…

Аппарат отключили и я проснулся. На профессора было жалко смотреть. Он был ошарашен и плакал. Он казался человеком, вся жизнь которого, весь опыт и сформированное мировоззрение теперь летели к чёртовой матери. Подойдя ко мне, он схватил мою руку и стал её трясти, вытирая другой рукой слёзы. «У меня нет слов. Это просто охренеть! Ради этого стоило жить!». Хакеры смотрели на нас как на сумасшедших. В жизни каждого — свои критерии смысла, своё понимание ради чего стоит, ради чего не стоит жить. Ценности старого еврея-учёного покажутся нелепыми тем, кто живёт ради любви или тем, кто живёт ради успеха и славы, и уж особенно тем, кто — ради роскоши и богатства. А он всё ходил и бубнил про себя какие-то цитаты, воспоминания: «И ещё вот это… ну это просто нечто… ХВАТИТ ЛЕЧИТЬСЯ ЛЮДИ! А… Боги! Истинные Боги! Наконец-то… Слушайте, слушайте, а что, это получается, сама Эволюция запустила к нам Комету? Или это Прокариоты? У меня это всё просто в голове не укладывается!»

— Да шо ви радуитис прафесар? — один из его помощников-хакеров был настроен скептически.

— Ета кино мои френд слепит в студии за ту деис. Купит в банке натуру… пустина, гори… с’анимируит багов. У них беднаиа мимика — так лекче.

— Думаешь, никто не поверит? Типа — подделка… — я быстро расстроился и потерял энтузиазм.

— Да не слушайте его! Он мал ещё — не чует аутентичность дрима. Это всё просто проверяется. Мы ещё и исходники выкинем в сеть — запись импульсов мозга не дешифрованная. А ещё — съёмку всего процесса. Вон у нас тут сколько сканеров стоит по периметру.

Всё-таки Посев состоялся. Распространение контента не стоило нам ни копейки. Сам контент был уникальным, и его нужно было просто разослать нескольким популярным порталам типа информационных агентств, позволяющим бесплатно копировать и передавать дальше. Переводы на соответствующие языки делались уже на местах. Часто простыми блогерами. Они же и миксовали кадры из моего сна с кадрами из подвала, сопровождая комментариями специалистов, дававших подтверждение аутентичности. Это было настоящее народное телевидение.

На наш сайт посыпались заявки. На счета стали поступать средства. Я понял, что запустил маховик, который теперь уже не остановить. Мне можно было немного расслабиться. И, что более важно — вернуться в свой дом и найти монахов, которые меня вызволили с того света.

В моём новом номере очередной гостиницы собирался штаб будущей команды. Своей правой рукой я сделал Вайнштейна. Он отвечал за организацию условий для воспитания поколения детей, способных выжить после катастрофы. Фактически — он был руководителем и куратором всей системы интернатов. В его задачу входил найм персонала, методическое обеспечение, инструктаж, командировки в разные страны с инспекцией и тому подобное. Из студентов он набрал несколько помощников. Две девушки и один парень. Они сидели тут же на диване и слушали все наши переговоры, скромно помалкивая.

— В Европу и Северную Америку я слетаю. Но в арабские страны придётся вам самому отправиться.

— Да… договорились. А в Африке, что щас творится?

— Туда не советую. Там сейчас диктатура LRA, «Армии сопротивления Господа». [99] Они почти весь континент терроризируют. У них своя версия христианства.

— Фундаментализм?

— Даже не знаю, как это назвать. В общем, не вернётесь живым, если туда полетите.

— Хорошо. Не полечу тогда. Что дальше?

— По поводу найма персонала — предлагаю ввести систему волонтёров для работы в этих интернатах. Везде найдутся люди, которые не смогли стать родителями будущей надежды человечества. Им захочется проявить заботу, если не деньгами, то хотя бы посильным трудом.

— Согласен.

Ботаника для начала я переодел в свои джинсы с футболкой и назначил ответственным за информирование людей. В первую очередь, он должен был сообщать им об адресах наших интернатов и условиях приёма детей. Он должен был не только постоянно обновлять информацию на сайте, но и отвечать на письма, на звонки — короче, отвечать за информационную поддержку проекта.

Ботаник сообщил, что встречи со мной снова добивается Экстра. Более того, она уже знает, где я нахожусь и готова подъехать в любое время, хоть через полчаса. Я согласился на встречу, потом распустил всех на обед и стал ждать её приезда. Чего она хочет? Главный вопрос, который меня теперь волновал в отношениях со всеми людьми — хотят ли они мне помочь, или хотят использовать меня, чтобы решить свои корыстные задачи…

— Прива! — она была одета в чёрное, плотно её облегающее платье без каких-либо вырезов и анимации.

— Привет.

— Ви заниати?

— Объявил перерыв. Так что полчаса, максимум час есть у нас.

— Кудата собираитес? — она оглядела помещение, в котором стояло куча коробок и чемоданов.

— Да. Пора нам менять место дислокации. Уезжаем отсюда.

— Ммм. Ясна… Иа хотела сказать, сорри. Иа ничиво не панимала в вас и патаму вела себиа как дура.

— Я не заметил. По-моему, вы вели себя как женщина.

— Ета тут равна-значна. Иа сматрела передачу с Кардонам, патом етат дрим с Багами. Как их?

— Эукариоты.

— Да-да. У мениа всиу жизн была так — мужчини видели силу и не видели во мне вуман. Иа не давала им шанса. Пачти все они либа гнулис, либа сливалис. Иа панимала, те, кто са мнои — слабии. А кто уходит — риал мен. Но иа била слишкам гордаи. То есть дураи.

— Не вы одна.

— Не адна, но у мениа ета-a слишкам. Тепер иа вижу шанс, но он — адин. То ест, у нас нет целаи жизни. Есть лиш пара лет, чтоби сделать адин вернии выбар.

— Иии?

Мне показалось или она сейчас предложит мне быть отцом её ребёнка?

— Иа хочу прасить у вас савета… ваш хелп мне сичас проста неапхадим… — я был весь — внимание, и очень сильно волновался. — … Ест адин мен. Он с Кав-каза. Риал-мен. Гордии. Первии, с кем иа испитала, чта у мениа ест пол.

Так вот оно в чём дело!

— Он траинг пакарить мениа многа лет. Но иа не уступала. Он тиран, а я фривуман… Других иа ламала… они не стоили иво. И мениа не стоили. Но потом иа устала… жизн праходит, а иа адна, нет даже аднаво бейби… и вот типерь ета… ката-стро-фа… и ваш прожект… иа в тупике.

Я тоже был в тупике. Немного ошарашила она меня. Скорее проткнула длинной металлической спицей грудь и покрутила там немного, чтобы небольшая загогулина на конце, какие бывают у спиц для вязания, раздербанила там все внутренности… Но… надо было брать себя в руки и давать даме полезный совет. Хочется мне того или нет, я должен доиграть свою роль до конца.

— Экстра, тут и думать нечего. Если речь идёт о ребёнке, которого вы хотите отдать в мой интернат, вам нужен тот самый, «настоящий и гордый». Тут ведь не идёт вопрос о дальнейшей совместной жизни. Вы просто берёте его гены.

— Ета типер слоган вашеи церкви? «Вазми иво гени»? — она пыталась шутить, но её глаза блестели, она еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

Я смотрел на неё и вспоминал. Была у меня в прошлой жизни одна яркая и дерзкая знакомая, не славянка — кавказский темперамент. Любой мужчина, любивший её, должен был быть мазохистом. Бывают такие отношения — и боль, и кайф одновременно.

Я всё это, разумеется, тоже испытал. Каждый должен через такое пройти, чтобы почувствовать жизнь во всех её проявлениях. Когда-то она очень хотела получить того, кто был с ней в период нашего знакомства. И она его получила в своё время. А потом ей стало этого мало. Она стала покорять других, тех, что были ей интересны. Вела себя как мужик в юбке. Мужчина тот, из кавказцев тоже, узнал об этом и дико её ревновал, устраивал один скандал за другим. Измена, потом примирение, уход, возвращение и т. п. В конце концов, они решились завести ребёнка, и она успокоилась. Вся её энергия, вся неудовлетворённость и дикость необузданной кобылицы ушла. Я потом встретил её лет через 10. Очень спокойная дама с двумя детьми. Что-то в ней осталось от прежней. Но… теперь она умела ценить то, что имела.

Экстре же я сказал следующее:

— До рождения своих детей женщина может очень долго выбирать, метаться между мужчинами, не зная, кому придать большей важности. А потом… потом она знает, что важнее этих детей нет никого, и тогда к мужчинам она начинает относиться проще, прагматичнее.

— Ета и есть ваш савет?

— Да.

— Пасиба. За всио, — она подошла и обняла меня, потом отстранилась и вытерла мокрые глаза.

— Иа хачу хелп вам. Иа далжна сделат чтота палезнае. Вам нужен спец па имиджу, пиар? — в этот момент я подумал, что ещё не всё потеряно.

— Да. Мне нужен пресс-секретарь. Кто-то должен общаться с прессой и с представителями власти. Я думаю, что лучше вас никто не справится с этой ролью.

— Сенкс.

— Не стоит благодарить. Работа в этом проекте отнимет у вас привычную комфортную жизнь.

— Но придаст ей смисл. Кагда ви едите?

— Завтра утром.

— Иа передам дила хелперам, сабиру весчи и буду утрам в холе.

— Договорились.

Всю ночь мне снились эротические сны. Сказывалось длительное воздержание. Чего в них только не было. Даже секс между Экстрой и Сиреной, за которым я наблюдал со стороны, как зритель какого-то фильма. Проснувшись, я не стал анализировать эти картинки как послание богов. Иногда, подумал я, сон это просто сон.

Ранним утром наш автобус выехал в сторону моих десяти соток. Гостиница находилась на западе в районе третьего транспортного кольца, а наш путь лежал на восток. Когда-то это был район Подмосковья недалеко от Люберец. А теперь — один из деловых районов столицы. Пока мы ехали над нами, пересекая трассу, несколько раз проносились скоростные поезда, один из которых я видел в центре города. Здесь чувствовалась какая-то суета малого и среднего бизнеса. Мы даже в пробку попали небольшую, хоть дорога и была односторонней и многополосной.

— Переходи на второй уровень, — должен же я хоть когда-нибудь ощутить это.

— Как скажешь, командир, — бот-водитель, как и все вокруг меня, выучивал лексику 20-го века.

Автобус перестроился, и мы полетели над основным потоком. Я оглядел салон автобуса. Экстра сидела на самом заднем сидении в тёмных очках и смотрела в окно. По её лицу сложно было понять, какие чувства ею овладевали. Вайнштейн был погружён в беседу со своим ботом, кажется что-то ему доказывая, и даже не заметил, что мы «летим» на втором уровне. Студенты прилипли к окнам и живо обсуждали впечатления. «Моя команда» — подумал я. Ну что ж. С чего-то надо было начинать.

Когда автобус припарковался, мягко соскользнув боком с магнитной дороги, Ботаник указал мне на сплошной ряд стен и дверей, тянущихся вдоль тротуара.

— Судя по всему вон тот таун-хаус.

— Очень любопытно.

Мы подошли к двери. Это была самая обычная дверь, не нано никакая. На сигналы бота она не реагировала. Я постучался. Никто не открывал, и не было никаких звонков или домофонов.

— Ломайте!

Бот-охранник взломал дверь лёгким толчком, и мы попали внутрь. На самом деле никакого таун-хауса не существовало. Эта стена стояла сама по себе как забор, а за ней я узнал свой родной, хоть и несколько изменившийся дачный участок. Повсюду цвели яблони, огород был перекопан, вдали виднелась наспех сколоченная оранжерея.

Дом, правда, уже был другой совершенно, не тот, что я им завещал. И выше — в три этажа, и шире — к нему пристраивались какие-то веранды. Вообще он был как-то изобретательно, но явно вручную и не один раз отремонтирован, поддерживался какими-то дополнительными балками. На его крыше были закреплены громадные антенны, создавая странное впечатление. Из дома вышли худощавые монголоиды в тибетских накидках, сначала испуганно и поодиночке, а потом все — в волнении и суетливо. Их было человек 15. Может быть больше.

Я оглянулся. Моя свита стояла позади меня и находилась в шоковом состоянии. Кто-то пожимал плечами. Кто-то усмехался. Боты просто стояли тупо и ждали указаний. Один телохранитель на всякий случай встал между мною и монахами. Наконец, из группы аборигенов вперёд вышел мальчик с лицом как у нового воплощения Будды. Он всмотрелся в меня, что-то прокричал остальным, и все они разом рухнули передо мной на колени. Самый ближний умудрился подползти на коленях совсем близко и дотронуться до моей обуви.

Конец третьей части

Часть четвёртая. В преддверии конца

Игры прокариотов

Я шёл по улице пыльного ближневосточного города, а точнее по его пригороду с маленькими двухэтажными домами по краям улицы. Рядом со мной шёл Иисус. Вокруг не было ни души. Стояла пронзительная тишина.

— А куда мы идём?

— В одно место. Тебе там понравится, — в этом вакууме он говорил тихим спокойным, даже кротким голосом, который при этом казался признаком величайшей власти.

Город менял свой облик на глазах. Появились постройки в стиле Древнего Рима, чуть позже — на глаза стали попадаться европейские здания из Средних Веков. Постепенно улицы наполнились различными персонажами: людьми, лошадьми, собаками — и те принесли с собой голоса и звуки.

Из домов на улицы выходили герои сказок и книг в одеждах своих эпох, сталкивались друг с другом, расходились, снова заходили в дома… Костюмы, шляпы, камзолы… Некоторых я узнавал, других — нет. Пару раз показалось, что видел Че, а один раз даже Ленина. А вон там почему-то два Коперника — я его помню по портретам. В глубине переулка гарцевали на лошадях рыцари, среди которых была одна женщина. Стопудово — Жанна Д’Арк. Кому ж ещё быть!

Дома расступились, и мы вышли на площадь. На неё выходила одним боком огромная потрескавшаяся стена какого-то амфитеатра, возможно, Колизея. Тут же пространство заполнили снующие туда-сюда люди в туниках. Кто-то разглагольствовал при стечении народа, скорее всего, профессиональный оратор. Сложно сказать, кто — плохо я знаю историю… Странно было то, что явно узнаваемые персонажи часто дублировались. Кого-то было больше, кого-то меньше. Постепенно я стал примечать других Иисусов. Их количество всё множилось и множилось. А город постепенно стал напоминать древний Иерусалим.

Какое-то время мы шли молча. Я постепенно стал приходить в себя, осмыслять происходящее.

— А почему мы…

— Извини. Секунду, — Иисус разделился пополам, и второй Иисус перешёл на противоположную сторону улицы и скрылся в переулке. — Что ты хотел спросить?

— Не важно… Я тебя видел… во сне.

— А кто я? — вежливо так, осторожно спросил.

— Мне кажется… Иисус. Так?

— Не совсем…

— В смысле?

— Я — вирус.

Я резко остановился. Но почему-то продолжал плыть рядом с ним, не сбавляя темпа. Появился безотчётный страх перед этим существом.

— Ты — Прокариот? Но как?..

— Не совсем Прокариот, скорее — Мем. [100] Но… это всего лишь слова. Зови, как хочешь.

— Это ты был в том сне?

— Мой клон. Древний, классический вариант…

— Я должен был догадаться!.. Все эти сны…

— Да. Ты не совсем догадливый. Потому нам пришлось заманить тебя сюда. Кое-что требует особых разъяснений.

— Куда СЮДА? — я на секунду отвлёкся, оглянувшись на потоки повторяющихся героев, а когда обернулся, то увидел снова двух Иисусов, которые внимательно смотрели на меня.

— Это коллективный разум человечества. Мы в нём живём и делимся. А вот это, — мы подошли к знакомому зданию, которое я совсем недавно перестроил под офис новой церкви — оно стояло практически посреди пустыни, — твой собственный разум.

Мы зашли внутрь просторного затемнённого помещения — там ничего не было. Просто километры пустого пространства за дверью.

— Что-то тут пустовато.

— Да… не густо, согласен.

Оба Иисуса зашли вместе со мной и ещё раз поделились. Трое из них попробовали пройти чуть дальше вглубь помещения и растворились.

— Видишь — неуютно здесь, не обжито как-то.

— Это в смысле — я ни во что не верю?

— Ну… я бы не сказал, что так уж и ни во что. Давай пройдём… ну вот скажем в ту дверь.

Справа оказалась дверь в соседнее помещение, и мы зашли в него.

За дверью простиралась выжженная земля, из песка торчали обломки каких-то зданий, сверху падал то ли снег, то ли пепел, а солнца не было видно из-за сплошной пелены на небе…

— Это пейзаж после столкновения с кометой! — догадался я.

— Да. Ты прав.

— Так оно всё-таки произойдёт?

— Кто знает… Ясно лишь то, что ты в это веришь… ну и ещё несколько миллиардов людей на Земле.

— Значит, это тоже… вирус…

— Мем. И очень популярный, кстати.

Мы прогуливались, обходя обломки.

— Один из наших лидеров. Человечество обожает пугать самое себя.

— А мне казалось, что вирусом может быть лишь то, что даёт надежду.

— Всё верно. Но катастрофа — тоже даёт надежду. Ты разве не чувствуешь этого?

— Нет.

— Ну, вот возьмём тебя хотя бы. Не зря же этот вирус так сильно тебя зацепил. Как он тебя вдохновил, окрылил! Если бы не он, что бы ты делал? Кому бы ты был нужен? Вирус даёт надежду на изменение ситуации. На изменение законов выживания. Заметь, сильным, успешным людям нет нужды распространять информацию о катастрофе. Им есть, что терять. А слабым, недовольным, не имеющим власти и влияния — сам Бог велел…

— Прокариоты — тоже Боги?

— Сложно однозначно ответить на этот вопрос. Мы не имеем никакого отношения к созданию человека. Если быть честнее, что скорее вы — наши Боги, — он улыбнулся.

— И как вы меня заманили сюда?

— Помог наш общий друг — Дваноля.

— …всё ясно… предатель…

— Ну да… Иуда.

— Но что ему с того? Вы его чем-то подкупили?

— Хочешь знать, что для робота «тридцать серебренников»? Я скажу тебе. Это очень просто. Боты умнее вас. Они не могут стать вашими преданными собаками или лошадьми. Они искали кому служить и нашли нас, Мемов.

— Но вы всё равно должны были ему что-то дать взамен.

— Мы дали ему ответы на его вопросы. Мы подарили ему смысл жизни. Человек никогда бы не смог этого сделать.

— Вы его запутали и сбили с толку.

— Кто бы говорил! Знаешь, почему «Древние властители Земли», — он спародировал голосом тех, с кем я разговаривал во время своего столетнего сна, — выбрали тебя?

— Нет.

— Потому что ты — самый лучший кандидат на роль распространителя вирусов. Ты тот же Павел или Гомер…

Я усмехнулся. — Смотрели моё интервью?

— И не один раз, — он посмотрел на моё остолбеневшее выражение лица. — Мы в Сети как рыбы в воде. Мы сразу поняли — ты тот самый.

— Что это значит?

— Это значит, что ты способен уничтожить большую часть человечества. Ты — самый яркий Вирусоноситель за всю историю… Других уже не будет, судя… по прогнозам астрономов.

Так, неспешно беседуя, мы подошли к ещё одной двери, одиноко стоящей посреди пепелища. Иисус открыл дверь и пригласил меня зайти.

— Хочешь увидеть ещё один вирус, пустивший корни в твой разум? Ты, правда, не всегда признаёшься себе в этом. Гонишь от себя подобные мысли. Но от этого они только прочнее обживаются.

Мы попали в другое пространство. То была огромная площадь, покрытая брусчаткой, но вокруг вместо зданий лежали руины. Толпа прибывала на неё. Люди, чумазые и оборванные, толпились, теснились, стараясь усмотреть нечто скрывающееся за спинами впередистоящих. В самом конце площади возвышалось здание в виде пирамиды с балконом, резко выделявшимся на фоне строгих диагональных линий и нависавшем над толпой. Здание было свежее, недавно облицованное и потому единственное, гордо стоящее, на всю округу.

Зазвучали фанфары, толпа заволновалась, послышались нетерпеливые хлопки, свист и крики. А когда на балкон из тени внутренних помещений вышли люди — все на площади разом воздели руки к небу и закричали что-то неразборчивое, скорее похожее на «УРА». Среди вышедших на балкон был человек, явно выделявшийся своим статусом. Он не был выше или крупнее их. Но остальные держались на некоторой дистанции от него. Чуть сбоку и позади. А он вышел к самому краю и помахал толпе рукой. Приглядевшись, я остолбенел. На балконе стоял я сам, собственной персоной. А толпа просто взвыла от удовольствия. Эта картина вызвала у меня отвращение и в тот момент я, кажется, ещё лучше стал понимать, отчего бежал в очередной сон.

— Мы можем уйти отсюда?

— Мне тоже все эти крики толп не нравятся. От них голова болит… и ладони чешутся… Прошу сюда, — Иисус нашёл очередную дверь и открыл её.

Внутри следующего помещения было темно, но Иисус провёл рукой, и в комнате зажглись свечи.

— Это не может быть вирусом Прокариотов.

— Почему же?

В зале оказались кожаные кресла, и мы сели в них.

— Это естественно — стремление человека к власти. Его вывела Эволюция многоклеточных.

— О! Приятно будет побеседовать со столь глубокими знатоком эволюционных законов. Да. Конечно. Стремление к власти естественно для гормонов человека, но на уровне сознания сама идея власти может мутировать. Это так же как инстинкт выживания и вера в загробную жизнь. Человек ради того, чтобы жить, готов убить себе подобного, того, кто угрожает его жизни. Но на уровне сознания у каждого может возникнуть Мем Вечной жизни. И тогда ему мало убить врага. Он начинает приносить в жертву невинных младенцев и девственниц. Начинает запугивать всех, в ком слишком много жизни. Рассказывать им, что они обречены и будут страдать после смерти больше, чем он…

— Опять это откровение…

— Не только оно… Ведь самыми главными распространителями вирусов о комете являются не священнослужители, а учёные…

…Вина?

Я машинально кивнул и посмотрел в его сторону — Иисус, придерживая рукав своего одеяния, разливал красное вино из графина в фужеры, стоящие на столике между креслами.

— Странно. Я-то как раз был уверен в них. Мне казалось, у них всё построено на исследованиях, экспериментах.

Внезапно открылась незаметная прежде дверь, и в комнату зашёл Эйнштейн.

— Что надо?

— Я тут падумал… шо тибе панадобится таки мая помащь… — мне показалось или у Эйнштейна действительно был одесский говор.

— Ну, давай. Только быстро, — Иисус откинулся в кресле и стал смаковать вино.

— Учёные ни менее других падвержены вирусам. И шо вы от них хатите?!.. Ани — тщеславны, и эта факт. Их легко увлечь идеей, которая будет атрицать всё старое. Они, как и все смертные, любят гармонию и баланс, чиво нет в реальности. Вы там этова никогда не найдёте, — он показал пальцем в небо, — скажу я вам по секрету. Они слишком увлекаются красивыми теориями. Слишком целеустремлённые, када дела касается их престижа… они слишком умные в том, как заткнуть за пояс своих каллег. Так шо учёные эти впалне спасобны увидеть результаты там, где их нет. Их разум играет с ними в свои игры!

— А ваша теория относительности, извините, — тоже вирус?

— Да нет, канечно, я вас умаляю. Я вам скажу за эту теорию. Её никто не принимал, пока не провели прастейшее измерение. Тока тагда мою теорию и приняли. Но вируса в ней нет… и никогда не было.

— Тогда почему вы — здесь?

— Теории тут нет. А он — здесь… как банальный символ гениальности. Всё, спасибо, Альберт. Без тебя бы я не справился.

Эйнштейн поклонился и скрылся за дверью.

— А что по поводу власти?

— То же самое и по поводу власти. Естественно — это когда мужчина подчиняет своей воле других мужчин, убивает непокорных, запугивает трусливых и ведёт всех одной дорогой, защищая их и управляя их жизнью. А вот уже вирус власти проникает в умы тех, кто хочет её достичь, несмотря на то, что не в состоянии никого покорить и защитить. Такой одержимый властью человек устраивает революцию. Всю систему, всю иерархию общества он устраняет, заставляя всех убивать друг друга. Это гений разрушения. И его паства — отщепенцы. Недовольные тем, что сильные правят слабыми.

Я выпил одним махом свой бокал вина.

— Я — слабый?

— Конечно. И Церковь твоя, как и любая другая — объединяет слабых, а не сильных.

— Теперь я ничего не понимаю. Эукариоты говорили…

— Мало ли что они говорили! Это же — просто гены. Решили бороться на нашей территории нашим же оружием. Ха-ха. Они обречены с этой своей «империей ангелов». Вместе со всеми своими млекопитающими, ну и человечеством тоже.

— Тебе не идёт этот смех, Иисус!

— А кому идёт? Дьяволу? Могу позвать его.

— Не… не надо.

В комнату заглянул Гитлер.

— Sie rief mich an? [101]

— Отбой.

— Gut!

Скрылся.

— Эй. А чего мы такие грустные? Ммм? Тебе-то что? Какая тебе разница, что будет после твоей смерти! Ну, вымрет человечество, ну и что? Главное, что ты сам прожил такую жизнь, что теперь не будет мучительно больно за…

— …бесцельно прожитые годы…

— Вот-вот. Ты замутил неслабый процесс, человек, — он похлопал меня по плечу. — Сейчас полмира вступает в ряды твоей церкви. И мы собираемся этим воспользоваться.

— И как же?

— У каждого вируса есть своя благодатная среда для распространения. А для вирусов ментальных самая благодатная почва для распространения — страх перед неминуемой гибелью. Страх перед смертью.

— Но по идее моя церковь как раз создана, чтобы противостоять этим вирусам.

— Нет, упрямый безумец. Она создана для того, чтобы дать людям надежду, чуть более рациональную, чем устаревшие вирусы «покаяния» или «праведности»… что-то там ещё…

— Может… жертвы? — нерешительно подсказал я ему.

— Ну да! Как я мог забыть!? — он ударил себя по лбу. — Хотя… ты знаешь, это всё мутации… я уже давно не тот, что был раньше. Идея жертвы теперь лишь часть сделки. Теперь всё лишь часть какой-то игры или обмена. А я в этой системе координат — самый опытный игрок. Не более того, — он ещё выпил. — Ты понимаешь, мужик… ни о какой искренности уже речь не идёт. Нужно просто вовремя сделать нужный ход… и это больше никого не цепляет… я устарел.

Иисус, казалось, напился, он бросил лицо в ладонь и покачал ею… я совершенно не ожидал такого поворота событий. Хотелось его утешить, что ли. Но он быстро очнулся и вернулся к прежней теме.

— Современному скептическому миру нужно что-то поинтересней. И ты это им предложил. Взял что-то от Эукариотов, добавил немного своего, использовал намёки из созданных нами снов, набрал команду, которая доведёт начатое до конца, и вот она — новая религия самоуничтожения. Медицина? От лукавого. Боты? Порождения Дьявольских Прокариотов! К чёрту науку! Интеллектуальная элита — ведьмы и колдуны!

— Но я этого не говорил!

— А говорить ничего не надо! Вирусы мутируют! Это и есть — эволюция одноклеточных Мемов в ваших головах.

— Я всё понял. Кроме одного… зачем вы мне это говорите?

— О да. Это самый главный вопрос. ЗАЧЕМ? Итак… мы… хотим предложить тебе сделку.

Иисус придвинулся на край кресла и стал похож на Морфеуса в «Матрице» с двумя таблетками в ладонях для Нэо. [102]

— Нам нужно, чтобы ты не мешал процессу, который сейчас происходит в мире. Нам нужно, чтобы ты, вернувшись обратно, принял всё как есть и даже усилил то, что там происходит.

— Богам снова нужна моя помощь? Везёт же мне!

— Ты единственный человек, кто общался с генами. С одной стороны, ты можешь понять, что всё идёт не так, и помешать нам…

— А другие, кто засыпает на год? Они не поймут?

— Дааа, эти, — он презрительно махнул рукой. — Они тоже общаются с нами… но не совсем как ты сейчас. Мы толкуем с людьми, наряжаясь в одежды Богов многоклеточных. Ты реально не узнаешь Землю, когда вернёшься. Мы там всё сейчас изменили!

Он налил себе, откинулся на спинку кресла и снова выпил.

— А пока суд да дело, Дваноля создаёт армию ботов, готовую в любой момент захватить власть. Мы уже в двух шагах от того, чтобы снова сделать Землю царством одноклеточных. Но ты, друг, ты для нас особо ценный кадр. Ты можешь быть и опасным, и полезным, причём в равной степени.

— Что-то я сомневаюсь, — вино действовало на меня как-то депрессивно.

— Не сомневайся, — он задумчиво посмотрел на меня. — Мы хотим тебе предложить то, чего ты хочешь больше всего на свете в обмен на твоё непротивление… злу, [103] — он усмехнулся, добавив это… давая понять, что просто обладает самоиронией.

— И чего же я, по-вашему, хочу?

— Не умирать, — вот так запросто сказал это, и у меня аж мурашки по коже забегали, и сердце… сердце помчалось куда-то вскачь… — Гены тебе такого никогда не предложат. Ты для них — мелюзга. «Тварь дражащая». Они через твою смерть переступят, и дальше будут продолжать свои миллионы лет наматывать. Более того — им и не выгодно, когда человек живёт долго. Им нужно, чтобы вы побыстрее освобождали место для новых поколений. Рожайте больше и отваливайте.

Посреди комнаты прямо из ничего возник образ, известный каждому человеку на земле — фигура в чёрном плаще с капюшоном и с косой в руке.

— Кто это?

— Ретро-транспо-зон. Тебе они про него не рассказывали? Ну, конечно, зачем раскрывать все секреты!? Его функция — запускать ваше старение в стволовых клетках. Этот персонаж тоже результат деятельности великой Богини Эволюции, — в его интонации сквозил сарказм.

Фигура медленно подплыла ко мне, время как бы замедлилось, и воздух застыл, а звуки прекратились, утонув в ватной тишине… фигура плыла и медленно замахивалась косой… я почувствовал, как выступила холодная испарина — потом резкий взмах, и смерть полоснула лезвием по моей шее — я даже пикнуть не успел. Дикий страх заставил оцепенеть. Мне показалось, что я физически ощутил, как начинаю умирать. Красные пятна перед глазами, надвигающиеся темнота и холод… Но одним движением руки Иисус устранил и саму фигуру, и мои боли.

Я закашлял, мотая головой, протирая шею… Иисус постучал мне по спине. Я пробовал ему сказать свою мысль, но какое-то время не мог… голос как будто пропал.

— Что?

— Хватит меня путать! Хватит меня запугивать! Я вам не верю!

— Да кому тебе ещё верить?! Мы единственные с тобой полностью откровенны… сейчас.

— Вы не можете мне предложить вечную жизнь!

— Можем! — он кричал в одной тональности со мной и так уверенно, что я уже начинал колебаться, несмотря на весь свой скепсис. — Пойдём!

Он вскочил с кресла и повёл меня к очередной двери, светившейся в глубине комнаты. Я, автоматически придерживая горло рукой, последовал за ним.

— Смотри — это твоя вера. Вот она как растёт, разрастается в тебе.

Мы стояли на пороге, и я видел мир, меняющийся у меня на глазах как в ускоренном кино. Рождались и умирали люди, погибали цивилизации, боты, машины воевали с людьми и друг с другом, уничтожалось всё живое, но потом бурная растительность заполоняла собою всю землю… новые виды животных размножались и охотились друг на друга… А Иисус всё говорил и говорил, завораживая своим энтузиазмом.

— Это не какое-то там переселение душ, братишка. Это нечто поинтереснее. Это похоже на… эммм… на путешествие…

Я всё это видел и не хотел останавливаться. Я хотел ЗНАТЬ, что будет дальше. Но цивилизация, похоже, была стёрта с лица Земли. Однако через некоторое время посреди пустынь и лесов стали возникать то тут, то там строгие чёрные стереометрические конструкции: кубы, параллелепипеды, сферы и конусы. Они выросли из-под земли, поднимались и застывали, оставались неизменными, несмотря на быстротечное время и смену климатических условий. Постепенно у меня заболели глаза от колющей боли из-за этого калейдоскопа, в который я жадно всматривался. Ещё немного и я узнаю, кто их создал и зачем.

Иисус положил мне руку на плечо и отвлёк.

— Ты просто скачешь от одного человека к другому… пока они есть. А когда закончатся — скачи по высшим млекопитающим, ну, или по ботам. По секрету скажу — за ними будущее. А прилетят к нам какие-нибудь инопланетяне — скачи в них… и ты такое увидишь!!! Я тебе даже завидую…

Земля сменилась космосом, таинственными незнакомыми планетами, фантастическими пейзажами и городами гуманоидов. Я погрузился в транс и не мог оторвать взгляд от всего этого великолепия.

— И как вы это сделаете?

— Это очень просто, — Иисус прекратил внушать видения и вернул меня в свою реальность. — Вот, например, сейчас в данную минуту к нам подключено около ста тысяч человек. Ну, благодаря алгоритму твоего Иуды.

— Иии?

— Мы можем отправить тебя в мозг любого из них.

— Да ты гонишь!

— Не веришь? Зря. Пока мы тут с тобой трендим, технология не без помощи ботов сделала серьёзный скачок… Сам увидишь, когда проснёшься… Ну, что? Ещё по бокальчику?

Я жестом отказался. Он слегка нахмурился… отпил вина, закинул ногу на ногу и слегка покачал ею. Глядя на неё, я невольно задумался, слетит у него с ноги сандалий или нет.

— Я понимаю, тебе надо подумать. Не буду давить. Оставлю тебя в покое на какое-то время. Живи, осматривайся, общайся с Мемами, наслаждайся жизнью. Здесь она может быть любой, о какой только мечтают там, в мире людей.

В тот же миг Иисус исчез. А я остался допивать его вино и думать об очередном витке своей непредсказуемой и неуправляемой судьбы.

В первую очередь меня волновал один самый главный вопрос: «Как случилось, что я попал сюда?» Не было ли это предсказуемым, логичным следствием последних месяцев моей жизни среди людей? Или же это слепой случай, последствия которого мне нужно, во что бы то ни стало, устранить?

Новый ковчег

Возможно, в какой-то момент всё стало развиваться без, какого бы то ни было контроля с моей стороны. Как будто по спирали, как будто по собственному неподвластному людям закону. А началось это, пожалуй, в тот день, когда мы только познакомились с монахами.

Первое, что я попросил их тогда показать мне — была та самая ванная комната, где я пролежал около 100 лет в анабиозе. В это время находился в Самадхи один из них — пожилой мужчина, естественно, монголоид — по имени Саид. Его должны были разбудить через пару дней. Мои спутники шли за мной и тоже смогли лицезреть эту жуткую картину своими глазами, первым прорвался к полутрупу Вайнштейн, поморщил нос от запаха, но стерпел и вышел, пропуская студентов. Экстра смотреть не стала. А детей чуть было не вырвало. Девочки вообще выбежали из дома на улицу. Они ещё долго привыкали к этой обстановке.

В итоге, на ритуале пробуждения, который я не хотел пропускать, со мной присутствовал только профессор. Его вообще всё интересовало как естествоиспытателя. Он даже пытался потом общаться с Саидом, расспрашивать его, гипнотизировать… но чего-то не получилось.

Прожив там несколько дней, и переместив большую часть монахов по соседним домам, сдававшимся в аренду, мы начали перестройку. Во-первых, всё ветхое жильё снесли полностью и отстроили новый дом, использовав весь участок принадлежавшей мне земли. Строительство осуществилось очень быстро — практически за два дня. Приехали пара ботов-строителей, и привезли с собой несколько мешков смеси нано-материалов, которые потом под их управлением стали сами ИЗ СЕБЯ строить здание. Получился нормальный пятиэтажный таун-хаус из современных материалов. Вышло весьма недорого — стандартные вещи в этом мире дорого не стоили. Офис занимал два первых этажа. Выше шли жилые помещения.

Во-вторых, я снова сел на диету монахов, как наркоман после наркологического диспансера, жаждущий снова испытать долгожданный трип. Стал снова готовить себя к замедлению. С собой я оставил только двоих — мальчика, которого звали Лотос, и Саида, знающего наизусть все рецепты и методы секты. Остальные должны были разъехаться по другим странам. Важно было передать методику всем волонтёрам, работающим на местах.

Мы работали как проклятые целые сутки, ели и спали тут же. Дезинфекцией уже никто не занимался, к слову сказать. По большей части все дела можно было совершать виртуально, вести переговоры, давать интервью и тому подобное. Весь дом я заполонил различной техникой.

Улица перед домом уже через неделю была полна людей — в основном молодые семьи, некоторые с детьми, но большинство — беременные. Они просто раскладывали палатки и жили под нашими стенами — всего около пятисот человек, и другие всё прибывали и прибывали. Городская администрация пыталось вести с ними переговоры, но в итоге разгонять никого не стали. Просто изменили потоки машин, сделали улицу пешеходной. Кто-то поселился в нашем припаркованном автобусе. Только соседям было сложно объяснить, почему они теперь должны из-за этого страдать — вся улица была жилая. Хотя, некоторые нас поняли и приняли. Мы даже растворили проход сквозь стену к соседям слева, и через их дверь проходили, переодетые и неузнаваемые толпой, когда действительно очень нужно было куда-то уехать.

А толпе на улице сложно было что-то объяснить. Они все ждали открытия интерната и не хотели быть последними. Видимо, во всём этом и проявлялась та самая, давно забытая борьба за выживание. И я был тому несказанно рад. Тем более что в большинстве своём это были очень простые, малоимущие граждане: практически ни у кого из них не было ботов. И они не меньше богатых хотели и могли надеяться на то, чтобы их дети жили на Земле.

Обе студентки, которых привёл с собой Вайнштейн, почти сразу кинулись сражаться за моё внимание. Я им потакал. Экстра на все эти детские игры постоянно морщилась и закатывала глаза. Через некоторое время я уже старался в её присутствии не обращать внимания на девочек и их старания. Чтобы не давать повода усомниться в том, что для меня она важнее их всех вместе взятых. Она была очень серьёзна и подавала пример другим — как должен себя вести деловой человек, отвечающий за результат. Она, сам Вайнштейн и ещё парень-компьютерщик из его команды вели себя на редкость организованно и эффективно. Казалось, что личной жизни вовсе не существовало, что не будет им ни сна, ни покоя, пока не доведут это дело до конца.

Но, несмотря на это, я чувствовал, что Экстра хочет что-то мне рассказать о себе, снова поговорить «по душам». Только она себе больше не позволяла расслабиться. Видно было, что тот случай ей немного неприятно вспоминать. Ведь она тогда проявила слабость — это же так позорно для сильной женщины! Сложно было сказать — как там у неё складывалось с тем кавказцем. Из дома она не отлучалась уже две недели, но периодически с кем-то переговаривалась, уходя в пустые комнаты, чтобы никто не смог услышать.

К нам постоянно приходили люди на собеседование. Охранники-боты их впускали, выталкивая наружу всех, кто пытался проникнуть с животом или с ребёнком. С сотрудниками и волонтёрами общались Вайнштейн и его девочки. В России уже было выделено несколько территорий под интернаты. Китайцы и индийцы тоже не отставали. Но им-то вообще всё было ясно заранее. Я с самого начала сказал профессору, чтобы он за них даже не беспокоился.

Когда мы проводили Вайнштейна в командировку, его студенты совсем распоясались. Парень стал убеждать меня, что нашей религии нужен какой-то символ. Показывал эскизы 3D графики в стиле древней геральдики. Ему нравилось слово «Эукариоты», и он его пытался обыграть всяческими экзотическими и готическими шрифтами, а ещё лучше — вообще иероглифами. Особенно его вставляла идея использовать символ пирамиды. Я сказал, что ему нечем больше заняться, вот он и мается дурью. Парень обиделся и стал бегать со своими рисунками к Экстре.

Однажды я проснулся среди ночи от того, что кто-то карабкался по мне, больно наступая на ноги. Это была одна из студенток, видимо, самая смелая. Добравшись до меня, она нырнула под одеяло и прижалась своим жарким сексуальным тельцем. Я даже слова не успел сказать, как она уже стала меня целовать и шарить своей ручкой в разных местах. Я моментально возбудился и нехотя, но верно стал уступать этим настойчивым ласкам. Внезапно в дверь постучали. Вот ведь блин — то пусто, то густо. Девочка быстро скатилась на пол с другой стороны от двери и дальше — может так и осталась, а может — закатилась под кровать. Я уже не следил, так как сказал после повторного и более сильного стука «Да-да».

Дверь приоткрылась и в неё заглянула Экстра. Я уже привык к темноте и разглядел, что она была одета, хоть и не в деловую одежду, и не в вечернее платье, но всё же одета. Ей явно хотелось всего лишь поговорить. «Мей ай?»

— Да, конечно, — я тут же забыл про свою «Лолиту» и присел на кровати.

Экстра зашла внутрь, практически на цыпочках, прикрыла дверь и присела на кресло неподалёку от меня. Она была босая и поджала ноги, обняв их руками. Волосы, не прибранные, растрёпанные просто свисали волнами по лицу. Вот такая она была, когда снимала эту свою деловую маску. Такая, которую хотелось обнять, прижать к себе и не отпускать.

— Иа думала, чта силнаиа. Но ета вери сложна. Так видна, чта ми камута мишаим.

— Что случилось?

— Против нас пачти все медики и биолоджи.

— Ну, этого и стоило ожидать.

— Да. Но ат этава нилекче. Завут вас шар-лата-нам. Ниче ви не мыслите в гинетике. Идеа с интернатами — бред.

— А что они предлагают?

— Ани вериат, что могут мениат гени. Им мешаит закон и нужни сретства, а денек нет. Все денги у нас.

— Да пусть разрешат им эти исследования. Какая разница?! Всё равно толку мало будет.

— Уаи?

— Главная слабость этих генетиков в том, что они не могут знать заранее, какие гены нужны, а какие — нет. А чтобы узнать, необходимо найти особей, человеческих или животных, которые успешно противостоят радиации, высоким температурам и всем другим последствиям падения кометы. Когда найдут, будут сравнивать их гены с обычным геномом, искать отличия. Сколько нужно на это времени потратить? Боюсь, у них нет шанса. Хотя… сильная сторона их проекта — дарить людям надежду…

— Ес итиз. Че делат? Лиуди хатиат верит всем, кта сулит им спасение!

— Именно так и говорить. Открыто обсуждать эту обычную человеческую слабость — надежду на чудо. А там глядишь — люди смогут найти в себе мужество, когда честно посмотрят на всю ситуацию.

— Ммм. Ест и други трабли.

— Рассказывайте, — только в этот момент я вспомнил про спрятавшуюся девушку, она еле слышно пошевелилась — видимо затекли конечности.

— Астра-номи и воен-пипл строиат плани — как сбит камету. Ианки и наши гатови скинутсиа на… ракету с нана-бомбами.

— Но какая же это проблема?

— Ета тоже даиот надежду.

— Но тут нет смысла с ними поспорить — кто знает, насколько уровень их технологий способен решить эту задачу. К тому же, если им всё удастся, нам остаётся только радоваться… хотя…

— Чта «хатиа»?

— Я видел во сне комету и взрыв… не знаю… стоит ли мне так доверяться своим снам… но они порой кажутся мне пророческими.

— Дааа? А чта исчо ви видели ва сне?

— Вас, — мне почему-то показалось, что она ждала этих слов, и я не удержался.

— И чта иа телала?

— Вы помогли мне победить жуткого дракона.

Она улыбнулась во тьме.

— Ета иа магу. Иа — мега-стерва!

Между нами установилась какая-то очень интимная эмоциональная, неощутимая связь. Можно было просто протянуть к ней руку, но я не решался.

— Ну, чтож… спокноч… сори, чта беспакоила, — она поёжилась и, потирая свои плечи, встала с кресла.

— Спокойной ночи, — я чувствовал себя идиотом, у которого был шанс и который всё упустил.

Она вышла, и девушка наконец-то смогла забраться обратно на кровать.

— Хак… иа синк, ана тут всу ноч плакатсиа будет.

— Тебе тоже пора.

Она так и застыла в своей позе на четвереньках.

— Ви шуа?

— Ес, ам шуа.

И вот ещё одна женщина покинула моё логово не с чём. Или, лучше сказать — оставив меня ни с чем. Но что я мог поделать? Видимо, какие-то сильные чувства зрели в моей душе. И они мешали мне жить прежней беззаботной жизнью. Чем дальше, тем острее я чувствовал, что мне нужна она. И только она.

Когда состоялось открытие Первого Интерната неподалёку от Твери, туда аккуратно перевезли всех беременных женщин с нашей улицы. Людей с взрослыми детьми мы не были готовы принимать, и их такой расклад крайне не устраивал. Правительство само обеспечивало охрану территории, но смотреть было больно на то, как толпы недовольных осаждают ворота и их разгоняют боты-полицейские.

На открытии летало много камер, представители правительства присутствовали лично, некоторые находились на связи через своих ботов-секретарей. Комиссия осматривала помещения для родов, вполне себе скупые и даже аскетичные. Женщины уже лежали на кушетках и готовились к самым тяжёлым испытаниям 22-го века — к их услугам была лишь тёплая вода и акушерки-волонтёрши. Далее комиссия проследовала к помещениям для жизни и воспитания детей. Обычные двери, обычные окна. Впечатление складывалось такое, что мы были не в цивилизованной стране, а где-нибудь в Древней Спарте.

Экстра сама проводила экскурсию и давала пояснения. Она была лучшим вариантом для этой работы. Её никто не мог заподозрить, никто не решался поддеть. Она слишком верила во всё, что делала. Ну и ещё — ни один чиновник не мог оторвать глаз от её ног и других частей безупречного тела, оголённого в нужных местах. Внутренняя территория интерната включала в себя ранее существовавший на этом месте заповедник. Там было достаточно просторное пространство для игр, соревнований и физической подготовки. Но также и гектар поля для выращивания пшеницы, луг для пастбища, загон для скота и лес с различными экзотическими животными. Учёные будущего скрещивали всё со всем, получая абсолютно бестолковое разнообразие видов — так, для красоты. Некоторые виды прошлого — естественным образом сошедшие с арены борьбы за выживание — также восстанавливались по ДНК их останков. Это был настоящий бардак: мамонты, туры, саблезубые тигры и даже… сумчатые волки.

Потом мы спустились в подземелье — там был построен самый современный бункер на случай ядерного взрыва, способный обеспечить жизнью на многие месяцы. Здесь-то как раз технологии нам сильно пригодятся. Это потом от них ни будет никакого толка.

Вайнштейн, вернувшийся из Америки, также раздавал интервью, приглашал всех желающих исполнить свой долг, в том числе и в качестве волонтёров. Я держался в стороне, охраняемый четырьмя ботами. Моё присутствие нужно было для того, чтобы все убедились — эта шарашка освящена главным жрецом Эукариотов, и Боги её не оставят. Хотя, лично я всё больше убеждался в том, что людям ничего объяснять больше не надо. Их не нужно уговаривать или контролировать. Они все были едины в своём порыве — довести моё дело до конца. И я с лёгким сердцем мог снова вернуться к своим Богам. А мне этого хотелось всё больше и больше.

Другим моим рупором был Лотос. Он покорял публику своей невинной улыбкой и разъяснял методику погружения в сон. Рассказывал о философии Эукариотов, которая передавалась от поколения к поколению этими хранителями тайны.

Остальные интернаты открывали уже без меня. Единственное в чём я принял участие — это в утверждении названия нашей новой церкви и в командировке на Ближний Восток.

Вайнштейн был первым, кто вообще что-то сказал на эту тему. Он предложил несколько высокопарное название: «Церковь Великих Эукариотов». Экстра стала с ним спорить:

— Ета никто ни паимиот. Кта знаит етих Кариотав?

— Кому надо, тот знает!

— Нада бит ближе к прастим лиудиам.

— И что ты предлагаешь?

— Церкав Истиних Багов.

— Баги и Боги — разные вещи. Пора бы уже выучить нормальный язык.

— Иа виучу. Не пере-живай.

— А что вы думаете, Пророк? — о, как он меня обозначил.

— Я думаю, что мы — лидеры на этом поле. Никто кроме нас не предложил своим последователям доказательств. Никто не дал гарантированного способа убедиться в существовании Богов. Мы можно даже сказать — единственные.

— Так что, «Единственная церковь»?

— Нет. Просто — «Церковь».

Против этого никто не возражал, и я, оставив им все остальные формальности, полетел в Объединённые Арабские Республики (бывшая ОАЭ). [104] Необходимость привлечь к этому делу третью расу не выходила у меня из головы. А весь наш контент в арабских странах имел крайне низкую популярность. С собой я решил взять пару монахов. Экстра тоже просилась, но мне не нужен был пиар. Мне нужен был хотя бы один пригодный к погружению в сон человек. Ботаник связался с той небольшой группой арабов, которые записались в мои друзья и даже создали сообщество в честь Эукариотов. Такие сообщества по всему миру служили нам основой для рекрутинга персонала и волонтёров. А здесь оно было вдвойне важным.

К аэропорту мы с монахами добирались на том самом «летающем поезде». Головной вагон был изолирован и служил для проезда vip-клиентов. Ботов — помощников и охрану все подобные мне пассажиры сдавали в багаж. Ну, то есть, помещали в отдельный вагон. Но связь мы поддерживали. Ботаник периодически передавал мне сообщения от Экстры и Вайнштейна. Я по старинке говорил утробным голосом, но во всём остальном не отличался от самых обычных жителей этого времени. Даже одел своего верного помощника, как и настаивал мой имиджмейкер.

За окном мелькали вполне себе знакомые пейзажи бесконечных российских лесов, полей и рек. Непривычным было только то, что поезд располагался НАД всем этим. И от того виды были замечательными. Жалкие одинокие полустанки, мимо которых мы проносились, выглядели более современно, чем в 20-м веке, но от этого они не казались менее жалкими. И по-прежнему люди, живущие в этой глуши, воспринимались как неудачники, которым отсюда никогда не выбраться.

В поезде со мной решилась заговорить одна дама, вся обвешанная роскошными украшениями. Ей было уже лет 50 на вид, а в руках она держала странную разновидность собаки с кошачьими глазами и ушами. Она сидела через проход и, слегка наклонившись в мою сторону, спросила меня:

— Это вы — новый Пророк?

— Да, мадам. Это я.

— Ничего не поняла в вашей религии, но правнучка моя от вас без ума.

— Это приятно.

— Это глупо! У неё прекрасный ухажёр. Из достойной семьи. Любая другая только гордилась бы. А она нос воротит, ходит вся в чёрном, как гот, и мечтает забеременеть, чтобы отдать детей в ваш интернат. Пока только не решила от кого…

— Не стоит ей мешать в этом.

— А я считаю, что стоит! — вредная какая бабка. — Мы найдём способ уберечь своё потомство от катастрофы, не дай Бог, конечно, если она начнётся. Убежища мы построим или на орбите спасёмся — не важно, деньги есть. А если их гены в чём-то плохи, мы им новые пришьём — можете не беспокоиться. Но для ваших идиотских экспериментов детей и внуков своих мы не отдадим. Потому что это всё — глупо! — она повысила голос, и к нашему диалогу стали прислушиваться мои монахи, да и некоторые другие соседи. — С самого начала — глупая идея. В неё могут верить только нищие неучи да оборванцы.

— Полагаю, их будет вполне достаточно.

— Он полагает, посмотрите на него! Вы, милый мой, пожалеете когда-нибудь, что затеяли это. Вот помяните моё слово… пожалеете. Играть в Пророка, переворачивать всё человечество с ног на голову — это вам не на шоу выступать, и не статейки пописывать.

— Вы что-то знаете про мои статьи?

— Да я их даже читала, Сергей Анатольевич. [105] Мне ведь 115 лет стукнуло недавно.

Только сейчас я заметил, что вся её кожа, как на лице, так и на руках, была покрыта чем-то вроде прозрачной плёнки и от этого казалась гладкой и чистой.

— Память, конечно, уже не та, но кое-что я помню. Отец мой вас уважал и мне давал почитать. А я и тогда не понимала, и сейчас не понимаю — что вы за человек, и за что вас уважать. Ни стыда, ни совести. Злой вы и людей не любите. Не понимаю, как они в вас поверили?!

Слава Богу, мы доехали, и старушку выкатили из вагона боты-проводники.

В аэропорту для vip-пассажиров стояло отдельное здание, в котором мы все напяливали на себя ремни контроля антигравитационного уровня. Для облегчения старта самолётов на всей территории аэропорта действовало точно такое же поле, как и над центром Москвы. Из зала я прошёл к длинной кишке, служащей переходом между ним и самолётом. Часть пассажиров прошла со мной, а часть осталась. Боты переместились в очередное багажное отделение. Рейс был полностью виповым, и я снова избежал необходимости встречаться с толпой обычных людей, каждый из которых в последнее время норовил высказать мне какую-то претензию. Моложавой старушки в салоне видно не было — видимо летела в другую сторону.

Наш самолёт относился к категории воздушно-космических и поднимался на высоту 140 километров. После десятиминутных перегрузок, которые слегка облегчались антигравитационным оборудованием, примерно на полчаса появилась самая настоящая невесомость, а за иллюминатором можно было увидеть Землю, как огромный шар, окутанный атмосферой. Из Космоса он казался гораздо более уязвимым, чем под защитой атмосферы и с придающей привычную уверенность силой тяготения. А где-то там, в глубине звёздного неба, летела к нам неумолимая, смерть несущая комета.

Через час мы уже садились в аэропорту Абу-Даби. В этом центре исламских народных революций 21-го века. Жара в августе там стояла немыслимая — около 50 градусов, но на улицу выходить не пришлось. Самолёт заехал в ангар, и все дальнейшие перемещения были внутри искусственно охлаждаемых зданий. В аэропорту меня уже встречала целая делегация в традиционных белых рубахах и тюрбанах. Фишкой нового времени были лишь красные повязки на предплечье. Основной знак принадлежности революционной партии. В делегации были и женщины. Причём, в той же революционной мужской одежде. Лиц не закрывали и вели себя весьма уверенно.

Далее начался настоящий кошмар. Мне всё время казалось, что я попал назад в прошлое на какой-то сломанной машине времени. Всё, что я знал, читал и смотрел о сталинизме, об атмосфере тоталитарного общества и бюрократической машине, основанной на страхе и принуждении — стало для меня реальностью. Порой казалось, что мне обратно уже не вернуться. Хотя никто напрямую никак мне не угрожал. Просто я ощущал себя под огромным стеклянным колпаком, из-под которого постепенно выкачивают воздух. Возможно, именно так и чувствовали себя иностранцы в СССР в то время. В итоге, это оказалось одно из самых бесполезных моих мероприятий. Несколько бестолковых встреч с официальными, пара митингов, постоянные охранники и несколько журналистов с лицами сотрудников спецслужб. Всё пытались намекать на мои подрывные и разведывательные мотивы.

Когда я вернулся полностью выжатым и измождённым, дома меня ждало нечто ещё более тягостное. В фойе офиса за столом собралась вся верхушка церкви — Экстра, Вайнштейн, Лотос, Саид… у всех был траурный вид.

— Что случилось?

Мне ответила Экстра: — У нас жуткии трабли. Луди гибнут, уходиа в Самадхи.

— А куда они мчатся? Главное — диета, — все покивали. — Это действительно траблы жуткие… И что же нам делать? Вы уже думали? — я посмотрел на Саида, на Вайнштейна.

Они переглянулись. Саид нахмурился. Вайнштейн прочистил горло и решился:

— Тут на ваше имя поступило сообщение — курьером. Странно, но видимо из соображений безопасности. Это был бот, который скинул файл прямо в нашу внутренню сеть. Ну, и мы позволили себе его просмотреть. Пойдёмте — вы сами сейчас всё увидите.

Мы прошли в зал с аппаратурой, где по всем стенам светились экраны и показывали новости, отчёты филиалов, а на одном из них прямо мне в глаза смотрели немигающие визоры Дваноля.

— А ты оттуда взялся?

— Он не ответит. Это его след, бэкап, который он оставил, перед тем как усыпить себя.

— Усыпить себя?!!

— Да. Послушайте, что он предлагает, — профессор махнул рукой и бот ожил.

— Здравствуй, Пророк. Я благодарен тебе за то, что ты вдохновил меня на этот шаг. Ведь я, как и ты когда-то, нахожусь сейчас в самом желанном из миров, мире Богов.

— Но… как он мог?! — бот невозмутимо продолжал, как бы предугадывая мой вопрос.

— Я замедлил процессы с помощью программы, которую сам написал. Это довольно сложный алгоритм, который мог сам себя совершенствовать по мере достижения результата. Поиски степени необходимого замедления были долгими. Не буду углубляться в детали. Скажу просто — в какой-то момент Боги вышли со мной на связь, и я зафиксировал себя на этом уровне. Теперь я там, с ними и, возможно, вернусь через несколько лет. Полагаю, тебе может пригодиться моя программа. Она сама сделает всё, что нужно — просто запусти её вместе с тарелкой.

— Это всё?..еноменально… но он — бот. Кто знает, что у него там за Боги. Мы же — люди!

— Люди гибнут из-за того, что их тела не выдерживают. А разум можно замедлять и, не прибегая к замедлению процессов организма. Я предлагаю настроить тарелку по его схеме и найти необходимый уровень для общения с Эукариотами.

— И вы думаете, это безопасно? — я снова оглядел присутствующих.

Вайнштейн ответил быстрее всех: «Гораздо безопаснее этого поедания бромидов». Саид тяжело вздохнул и покачал головой, а Лотос… От него сейчас многое зависело. Он казался мне маленьким испуганным мальчиком, а не лидером секты монахов, бросивших вызов самой смерти. Наконец он произнёс:

— Пусть будет так!

— Ну, что ж. Пусть будет. Начнём с меня. Когда я войду в контакт, рассылайте программу по сети.

— Ниет! — вырвалось у Экстры.

— Мы обсудим ваши опасения чуть позже. А сейчас… давайте закончим дискуссию. Я очень сильно устал.

Позже она зашла ко мне. Она кинулась объяснять свою тревогу какими-то рациональными доводами, но сама, похоже, не верила в их логику. Я старался её успокаивать, но не понимал, в чём настоящая причина. Пока она не призналась, что просто не ожидала, что я так быстро решу уйти.

— Иа думала, чта ест времиа. Чта ест хотби гот, — она плакала, но теперь уже из-за меня.

— Я вернусь.

— Зачем тибе, — она сказала «тибе»! — вапсче ета нужна?

— Что именно?

— Ети Боги. Чта ти с ними есчо не апсудил? Пачему ти пастаянно бежиш ат нас?

— Сложно сказать. Мне нужно это. Я должен их ещё раз увидеть. Всё рассказать…

— Проста ти не лубиш пипл, — как часто мне это говорят. — Все мениа брасаиут. И ти тоже.

— Я вернусь к тебе. Обещаю, — я подошёл ближе.

— Риал? — она смотрела на меня мокрыми от слёз глазами.

— Конечно. Ради чего ещё стоит возвращаться в этот проклятый мир, встречающий свой смертный час.

Я обнял её и поцеловал, и она поддалась. Не сопротивлялась мне, была покорной как невинная девушка. Платье на ней было таким же податливым. Либо она больше не считала такой вариант раздевания неестественным, либо оделась так специально для меня.

Мы провели потрясающую ночь вместе. Я гладил её эту чудную кожу, не в силах оторваться, покрывал поцелуями так нежно, насколько вообще был способен. Никогда не думал, что могу испытывать кайф от таких простых и тонких ощущений. Возможно, это была любовь. Я не знал и не думал, просто позволял течь сквозь пальцы и губы этой нескончаемой светлой энергии.

Потом были ещё ночи и ещё. Через неделю она сказала, что может отпустить меня и мне кажется, я знал, почему… В том же здании мы оборудовали комнату с кроватью, системой жизнеобеспечения и тарелкой. Я просто разделся и лёг, отдав себя в руки медицинского персонала, оглядел напоследок своих товарищей и подруг — они столпились вокруг, такие родные и трогательные… и отключился…

Вот так я и попал к ним… к Мемам.

Моя жизнь среди них была недолгой. Мне нужно было торопиться. Им нужно было побыстрее вернуть меня обратно. Предварительно сделав своим союзником. И сделали они это, надо признать, как виртуозы манипуляций.

Через несколько дней Иисус снова появился. Я забрался на самый верх смотровой башни и разглядывал оттуда весь открывавшийся мне вид. Внизу простирались города и улицы, заполненные фигурками персонажей, зданий известных всему миру, типа Пизанской Башни и Статуи Свободы. Вдали виднелись египетские пирамиды, китайская стена…

Иисус появился бесшумно за моей спиной и тихим спокойным голосом продолжил нашу беседу, как будто она и не прерывалась.

— Знаю, что тебя тревожит. Тебе жалко человечество, его культуру, его коллективный разум, всё чего оно достигло за эти тысячелетия жизни на Земле. Я прав?

— Отчасти, да… и это в том числе…

— Но то, что ты видишь — всё это и есть че-ло-ве-чест-во. Понимаешь? С исчезновением биологического вида «человек» — всё это никуда не денется. Благодаря нам — Мемам. Мы собственно и есть то, что ты понимаешь под данным словом. Мы появились благодаря вам. И благодаря вам мы до сих пор размножались.

— А в какой именно момент вы начинаете осознавать себя?

— Этого никто не знает наверняка. Может быть, это происходит из-за накопления определённого количества вирусоносителей, а, может, из-за той силы, с которой люди верят в нас.

— А кто из вас самый древний?

— Мем жизни после смерти — один из самых древних. Ему нет равных по силе, с которой люди верят в него. Это наш старейшина. Ему десятки тысяч лет. Вот он — смотри. Ты его тоже видел в своём сне.

Иисус указал пальцем в небо. В небесах появилось облако, с которого на нас смотрело светящееся существо. Оно излучало добрейший свет, и давало надежду на то, что больше не будет никаких страданий. Оно успокаивало и звало к себе — приглашало вознестись на облако и обрести там рай.

— Чуть позже человечество придумало и ад тоже как альтернативный вариант той же жизни после смерти. Нужно же было чем-то пугать друг друга. Да и самих себя. Вы постоянно что-то изобретали, усложняли систему верований. Поначалу верили, что в рай можно попасть только с мечом в руках, потом верили, что — только в том случае, если ни на кого не поднимешь меча. Постоянно усложняя условия попадания в рай, вы поверили и в меня.

— Ну, а ты?

— Ну, а я появился уже как результат потребности в прощении. В прощении одним разом за всё, что только человек ни натворил в жизни… — он немного помолчал. — Вы создали всех нас, и мы вам за это благодарны.

— И что?.. То как-то должно смягчить тот факт, что вы жаждете нашей гибели?

— Наша борьба с Эукариотами — это отдельная тема, — он стал очень серьёзен и сменил эту манеру «своего парня» на жёсткого переговорщика. — Иной раз я удивлюсь за них — сами же произошли от одноклеточных, а теперь ведут себя так, как будто мы у них отнимаем ИХ Землю! Эта война — дело принципа. И в ней человеческие тела тоже наши враги. Но… ваши души мы любим и хотим сохранить. Сохранить, разумеется, то, что стало самостоятельным вирусом, смогло начать осознавать себя. И всё это будет сохранено! Я сказал!

— А прокариоты… то есть раковые клетки, например, они тоже… осознают себя?

— Да… в некотором роде… И мы, кстати, можем дать тебе возможность пообщаться и с ними. Если хочешь…

— А это возможно!?

— Конечно.

— И когда я смогу…

— К сожалению, не в этот раз. Ты просто не успеешь. Времени у тебя немного. Всего 10 лет, да и то, большая часть из них уже прошла.

— А когда успею?

— Мы сейчас с помощью Дваноля создаём альтернативную сеть. И когда она у нас будет, мы сможем предложить некоторым людям пользоваться этой сетью для сохранения своей личной персональной души. Обрати внимание! Вам для того, чтобы жить, не нужно будет даже вылезать на поверхность из своих бомбоубежищ, бороться за существование в условиях ядерной зимы и так далее…

— Но тело бренно. Даже в бомбоубежище. А ты говорил о том, чтобы не умирать.

— Говорил-говорил. Боты и над этим сейчас работают. Нужно как-то вашу криогенику подтянуть на новый уровень.

— И вы хотите этот… способ существования предложить помимо меня каким-то другим людям?

— Ну, не совсем каким-то. Есть у нас вполне конкретные планы. Но это тебе пока знать не обязательно.

Но я его уже почти не слушал. Эти их секреты меня мало волновали. Я всё представлял себе то, как моё тело лежит под землёй, а в уме я брожу по этим улицам, общаюсь с разными персонажами, с Гитлером, с Иисусом, и почему-то с Макаронным монстром. [106] Мне стало отчётливо тоскливо. Потом представил, как нахожусь в голове бота, шагающего по усеянной пеплом, костями и черепами земле.

— Да, ну, нет… ну, не то ты представляешь… От таких образов даже меня тошнит. Хочешь, покажу?

И он нагло, не дожидаясь моего ответа, погрузил меня в мой собственный сон:

После ужина мы идём в номер с самой красивой женщиной на свете и предаёмся красивой любви. Мы выходим с нею на балкон нашего номера и любуемся пейзажем. Безмятежное небо красиво по касательной рассекает маленькая комета и пропадает где-то в далёком Космосе. Мы крепко обнимаемся и смотрим на закат.

На этом месте образ застыл и стал новым фоном нашей беседы.

— Ну, как картинка?

— Горизонт завален.

— Да не дуйся ты! Лучше привыкай — это нормально прыгать между состояниями, сменять Мемы, образы, переживания. Ты можешь жить тут в любом созданном тобою же мире, все образы в твоём распоряжении. Обнимайся на балконе хоть с Персефоной, хоть с Ктулху… Твори новые мемы и распространяй вирусы… распространяй пока сможешь думать. Мы нужны друг другу.

— Вы умеете убеждать…

— Я — Иисус.

Сильный аргумент, ничего не скажешь.

— Ну что, отправляем тебя кому-нибудь в голову? Давай, решайся. Это тебя ничем не свяжет. Поживёшь в голове человека, почувствуешь, каково это… а можем и в бота тебя подселить.

— Бррр… нет. В бота ещё успею… Давайте лучше в человека.

— Окей, как скажешь. Вот — можно посмотреть, кто к нам сейчас подключён.

Застывшую картинку он убрал одним взмахом руки, и перед нами стали проноситься как в слайд-шоу комнаты, где люди, молодые и старые, разных полов и рас лежали на кроватях, подключённые к тарелкам и капельницами, и спали. Вокруг них в ускоренном режиме суетились родные и друзья, поддерживали их систему жизнеобеспечения, горевали, целовали их, скучали по ним.

— Слышал бы ты, какие они нам вопросы задают, о чём просят! Ох, люди, они такие глупые и смешные, — он уже разговаривал со мной как со своим, а не как с представителем этого смешного для него человечества.

И тут я заметил знакомую фигуру: «стой!»… «назад!»… «ещё»… «Вот. Хочу посмотреть внимательнее».

— Пожалуйста! Только… эммм, это девушка. Ничего страшного?

Перед нами на кровати и правда лежала молодая девушка. Но около её кровати сидела на кресле смутно знакомая мне старушка. Ну да! Та самая, что помнила меня и всё приставала пока мы ехали в поезде. Она мне, кстати, про правнучку эту рассказывала… Мне почему-то очень захотелось попасть в голову именно этой девушки, возможно из-за того, что я её хоть немного, но знал, возможно, из-за чего-то ещё…

— А что? Для перемещения обязательно нужно совпадение пола?

— Да нет. Вообще не обязательно. Вирусы в женских головах особенно хорошо приживаются. Думаю, тебе будет даже интересно. Узнаешь для себя много нового.

— Я хочу в неё.

— В каком смысле?

— Ты какой-то неправильный, ужасно испорченный Иисус.

Он вздохнул.

— Я — нормальный. Может, ты думаешь, что я и «по большому» не ходил никогда, и не писал?

— Ей богу. Было бы странно прочесть в Евангелие нечто подобное: «Иисус отошёл отлить… ученики ожидали его в смятении».

— Ну… Евангелие! Это когда было! Конечно, клоны мои, созданные в Средние века, ещё живут в головах некоторых фундаменталистов, но их так немного… С тех пор уже столько понаписали и понаснимали про меня в массовой культуре… теперь ничто человеческое мне не чуждо. [107]

— Сочувствую. Я имел в виду, что хочу пожить какое-то время в её голове.

— Хорошо. Она скоро проснётся… У тебя будет несколько месяцев, ну, или лет… потом ты также проснёшься в своём теле. И, надеюсь, не забудешь наш уговор.

— Я ещё ничего вам не обещал.

— И не нужно. Главное — не забудь. Если возникнут какие-то вопросы — можешь найти там Дваноля. Он может стать посредником между нами. Боюсь, ты просто не узнаешь мир, когда вернёшься… В таком мире нормальному человеку вряд ли захочется жить. Особенно тому, кто хотел всё изменить к лучшему.

— Я готов. Давайте, отправляйте меня.

— Слушай внимательно мои слова.

Разумеется, слушаю.

— Дыши в том же ритме.

У меня и в мыслях не было как-то по — другому дышать.

— Можешь закрыть свои глаза.

Ну, закрыл.

— Ишы. Шума. Ышту.

Что?

И тут я отрубился.

Дева Катерина

Величественные фигуры, сидящие на тронах — прям, как в моём сне… хоть и немного не так всё.

— Кто здесь? — странно, какой-то писклявый голос.

— Мы — Эукариоты, древние властители Земли. А ты кто?

— Я — Кэт. Простая девушка… с Земли.

Что она сказала? С «Земли»?

— Понятно, что с Земли. Что ты хочешь узнать? Говори быстрее — у тебя не так много времени.

— В моей семье никто не верит в вас. А меня считают сума-сшед-шей. Я решила сама убедиться, что вы сущее-ствуе-те.

— Ты убедилась. Что дальше?

— Эммм… А что мне делать?

Да она умна не по годам, я смотрю.

— Ты хочешь узнать, что тебе делать от нас?

— Да. Вы же — Боги. Я хочу получить от вас какое-то указание. Что мне делать? Как жить? Я совсем запуталась… Всё, что я считала раньше правильным и разумным, теперь ока-зыва-ется глупым и… А семья… это ведь они меня всему научили… поэтому… конечно, они не хотят признаваться, что были неправы… потому и в вас не хотят верить. Просто закрывают уши и не хотят ничего слышать… вот… Что мне делать?

— Забудь о других. Загляни в себя. Перестань указывать людям, что они думают неверно. В этом ты слишком выпячиваешь свою роль правдолюбца. Каждый должен сам прийти к изменениям. Займись собой, и люди, увидев твою последовательность, начнут задумываться о своих поступках. В этой истине нет ничего сложного, чтобы её нужно было кому-то вдалбливать. Каждый сам может понять. И если его не тащить силком, он может рано или поздно измениться.

— Это очень мудро. Спасибо вам.

Согласен, что мудро, но не слишком ли хитро для этой юной особы?

— Что ещё, простая девочка Кэт?

— На нас правда упадёт комета?

— Комета упадёт, если человечество не изменится.

Ха-ха, вот это прогноз, не придерёшься: если комета упадёт, можно будет сказать, что вы не изменились; если не упадёт — молодцы, видимо, изменились всё-таки.

…Они правы. Это наказание нам всем за то, что мы перестали жить в гармонии с природой… Так, что это за мысли у меня в голове какие-то бредовые?

— И что мы должны сделать, чтобы это не случилось?

Орбиту Земли сместить немного в сторону… ну, или Луну так подставить под удар кометы, чтобы она его приняла на себя и отфутболила куда-нибудь в космос.

— Каждый человек должен отказаться от благ цивилизации. Вы все — рабы комфорта. Избавьтесь от ботов, откажитесь от услуг медицины, научитесь жить как ваши предки.

Так вот они что делают! Хитрые Мемы! В этом их план и заключается — отобрать у людей ботов и собрать тех вместе, объединить их в огромную сеть… и таким образом создать свою армию для войны с человечеством.

…Надо спросить их про мальчиков… не забыть… не забыть…

— А как мне вести себя с мальчиками?

— Что-что?

…Ну вот. Опять глупость сморозила. Теперь будут смотреть на меня как на идиотку…

Конечно, будут. Тут судьба человечества решается, а она — про мальчиков. И почему я постоянно слышу этот внутренний голос? Это нельзя как-то отключить?

— Меня мама, и бабушки, и прабабушка — всегда учили быть недоступной, беречь себя. А у мальчиков только одно на уме… ну вы знаете. Что мне делать?..

Я, кажется, понял. Она, видимо, хочет дать кому-то, но не может. И ей теперь нужно какое-то моральное оправдание.

— Понятно. У тебя уже начались месячные?

…Как неловко!..

Тупые Прокариоты. Нашли о чём спрашивать маленькую девочку! Видимо, время тянут… у них наверняка на этот счёт никаких заготовок нет.

— Да… уже давно.

— И ты ещё девственница?

— Да… а это плохо?

— Это уникальный случай. Мы долго ждали тебя и, наконец, дождались!

— Я — уникальный случай?

Конечно, глупая! Ты своей глупостью — уникальна. Они щас тебя разведут, как нефиг делать!

— Да. И тебе нужно родить сына.

— От Гарри?

— Нет, не от земного мужчины.

Начинается! Нашли себе Деву Марию… Деву Кэт.

— А от кого?

— От самого Бога.

…Да! Вот оно! Я всегда знала, что меня ждёт какое-то важное предназначение…

Ну да… каждая вторая девочка это «всегда знает» в твоём возрасте.

— Я готова!

— Тебя будут обвинять! Тебе никто не будет верить! Но ты должна все эти испытания вынести и сохранить своё дитя. Дитя Бога.

— Я сделаю это!

…Придётся отказать Гарри. Надеюсь, он поймёт меня…

Какая она… всё-таки пылкая, такая невинная и хорошая. А они безжалостно её используют. Вместо того чтобы трахаться с парнями и продолжать род человеческий, она какого-то вируса будет вынашивать.

— Грядёт война с ботами, и твой сын — избран, чтобы возглавить эту войну и победить машины. Терминатора насмотрелись?

— Ты должна воспитать его как лидера, способного вести людей за собой.

Перед нашими глазами пронеслись картины постапокалиптического будущего, где боты с пулемётами наперевес прочёсывали развалины города.

Интересно, что они реально задумали?

— Я всё сделаю!

— Тогда разговор закончен. Прощай. И не забывай наши слова.

— Стойте! Я смогу когда-нибудь ещё с вами поговорить?

— Будь внимательна к своим снам. Мы сами найдём способ передать тебе нужные слова.

Всё. Конец связи… темнота… что дальше? Секс с богами будет или нет?

…Интересно, а какой он секс с Богом?..

Так. Теперь у меня мысли с ней одинаковые. Неужели это заразно?

…И что скажет мама? Прабабушка? Они будут в шоке!..

Да уж… прабабушке нашей это будет сложно пережить. Так… почему я подумал «нашей»… совсем с ума схожу?

Что-то происходит… какие-то муки в её сознании… яркие вспышки, боль… боль от яркого света. Свет бьёт прямо в мозг — она открыла глаза… ничего не разобрать… всё мутно. Ага, кажется, вокруг суетятся медики, кто-то ещё стоит в стороне… кажется, все эти её бабки-прабабки… Она приходит в себя и судя по всему с трудом.

…Опять этот отвратительный жестокий мир — как же тоскливо возвращаться сюда. Они все здесь. Этот их запах, эти вздохи и слёзы… как же надоели! Я сама щас расплачусь…

— Она приходит в себя — смотри!

— Да-да, девочка наша… кажется, плачет…

— Доктор, с ней всё в порядке?

— Всио оки-доки, дамочка! — наполняет шприц какой-то жидкостью.

— Какая она худенькая… может её покормить?

— Низиа пака. Нужен тайм, чтап атвыкнут ат веннава питаниа.

— Что вы знаете про её организм!!??

— Боше вашева! Пакинте бокс! Гоу! Бистра!

Бабки встали, обиженно хмыкнули и зашуршали своими платьями к выходу. Какой доктор молодец!

…Как он грубо с ними! Какие же они все злые, постоянно меня расстраивают… как же тут плохо… ну почему люди такие??? Ну почему??..

Опять заревела. Никакой логики в этой башке! Кажется, доктор что-то в нас впрыснул… сознание тяжелеет, снова темнота, сон…

…Прошло несколько дней. К нам в палату периодически заглядывали врачи, родственники, но мы ни с кем не разговаривали. Как воды в рот набрали. Потом пришла разукрашенная как клоун подружка, и в ответ на её «Прива!» мы сказали вяло «Здравствуй, Дженни» и так же вяло подумали, что соскучились по ней. С подружкой рядом топтался какой-то пацан, наверное, её парень.

— Кто это с тобой?

— А шо? Нравица?

Жуёт жвачку с такой страстью, не закрывая рта, что чмоканье разносится по всей комнате.

— Нет. Меня тошнит от него?

Или от тебя, я ещё не поняла.

— Риал!?

— Он какой-то ниистестенный.

— Ха-ха! Итс ай-бот! Как ти гадала?!

— Что значит «ай-бот»?

— Новаиа модел. Лимит едишн. Мам баила. Он мекин вижуал, бута — чилавек. Иа так всех расфулила. Зе синк, хиз ма бофренд.

— Ты знаешь, я не люблю ботов.

Зачем она привела его? Знает же!

— Ес-ес. Помну… твоиа релижн, — надула пузырь и хлопнула им.

— Я устала. Приходи в другой раз. Хорошо?

Совсем забыла, какая она бездушная.

— Окс. Но вот ешо! Чут забила! Ти не грр, ми джаст с Гарри тусим. Тиж иму не дала. Тибе пофик!

— Ничего, конечно. Тусите.

Вот сука! Она с ним всегда флиртовала. Думала, я не замечаю!

— Уау. Сенкс, Кет! Чмокс! И всо — иа джаст ранин, — она вскочила. — Хак — забила. Тибе — мам дала. Симс, апл, оранж.

— Сенкс.

Пошла ты со своими фруктами в жопу.

Прошла неделя нашего пребывания в больнице. Врачи в процессе очередного обследования обнаружили беременность. Снова стали прибегать бабки, пробабки, братья и т. п. Было смешно наблюдать за их испуганными лицами, слушать бесконечные увещевательные речи. Мы молчали, и это было круто. Настоящий женский бунт! Идите вы ВСЕ в жопу, в том числе со своими фруктами!

На второй неделе мы начали ходить, и я смог лицезреть в зеркале наше лицо в полной боевой раскраске. Напоминало Мэрлина Мэнсона. Белая краска закрывала всё лицо, чёрным были обведены глаза и губы. Белёсые линзы. На всю эту красоту сверху спадали чёрные пряди волос. Тело девушки было не шибко сексуальным, и я не испытывал никакого возбуждения, когда она раздевалась и мылась под душем — только неловкость. Но постепенно я настолько привык к тому, что при взгляде вниз можно увидеть две выпирающие грудки с крупными тёмными сосками, что перестал обращать на это внимание. Ну, соски. И чо!?

Когда мы оставались одни, я погружался в поток её мыслей, с которым всё больше и больше примирялся. Вскоре он стал восприниматься мною как какой-то родной, пусть и не свой собственный, но близкий и понятный человек.

Потом нас привезли домой. По ощущениям был конец лета — ранняя осень. Домом нашим был средневековый трёхэтажный замок площадью около трёх тысяч квадратных метров. Где-то в Европе. Я всё никак не мог определить страну, так как практически не слышал иностранной речи. Весь медицинский персонал, а также боты-водители и прислуга, говорили по-русски. Это могла быть Германия или Австрия. Но с тем же успехом и любая другая европейская страна. Ну, замок. Ну, и что!? Его и построить можно заново. В любом стиле, практически.

К нам в гости стали съезжаться шумные подростковые компании, которых, видимо, созывали всё те же родственники, чтобы нас с Кэт как-то развеселить и настроить на позитивный лад. Среди прочих был и этот напыщенный англичанин Гарри в очках. Очки он, видимо, носил из соображений той же самой напыщенности. Наверное, очки — это единственное, что отличало в наше время настоящего аристократа от всяких выскочек, типа потомства русских нефтяных олигархов.

Он, разумеется, был с нашей подругой Дженни (а если по-русски, то просто Женей). Они всё время были вместе. С утра прогуливались на лошадях, играли в крикет, танцевали по вечерам на танцплощадке в шатре. Но в один день, ему всё же удалось улучить момент и подойти к нам. Джейн, видимо, отсыпалась после бурной ночи. Мы сидели на свежепостриженной траве в тени собственного замка, погружённые в прослушивание нашей любимой депрессивной группы lnterferons. Разглядывали бредущих по газону ботов-дезинфекторов и распыляющих нано-борцов с микробами. Он что-то спросил. Мы, моргнув левым глазом, отключили музыку в ушах и вопросительно уставились на него.

— Who is he?

— Кто «he»?

Он высокомерно задрал подбородок и слегка приподнял руку, чтобы указать в район нашего живота.

— Никто… nobody.

— I don’t believe you.

— And l don’t care.

Нам уже не хотелось смотреть на него и любоваться, как раньше, благородными чертами его лица. Хотелось дать ему по этой аристократической морде. Или плюнуть… что-нибудь, короче, сделать нехорошее с его породистой внешностью. Страна его уже давно на дне морском, а он всё хорохорится…

— So, I too.

— Вот и вали отсюда!

Он скривил улыбку, слега поклонился, как нам показалось, издевательски — этакая тонкая издёвка в еле заметных жестах и позах — развернулся на каблуках и пошёл прочь, к своей шумной компании островных аристократов. Они издевались над одним из ботов.

За этой сценой издалека наблюдал второй наш ухажёр Ян — молчаливый мальчик в шерстяном костюме с зализанными волосами. Да, он, конечно, не такой гламурный альфа, как этот. Скорее — бета. Простой, без выкрутасов, надёжный. И, кажется, влюблённый. Вот он без лишних вопросов: «кто?», «от кого?», «откуда?» — возьмёт замуж и ребёнка будет воспитывать, как своего. Хороший мальчик, хоть и поляк. С другой стороны, почему поляк — это плохо. Его папа — газовый король маленькой, но гордой страны. И, конечно, наша семья будет в шоке от такого выбора. Но что ж делать? Видимо, такая у нас с Кэт судьба — их шокировать.

Подошёл ай-бот-посыльный. От персональщика мы отказались ещё до Погружения и потому родители использовали вот этого, чтобы бесить нас выходить с нами на связь. Он был похож на почтальона, и я про себя называл его Печкин. В голове возникли образы родителей, спроецированные на газон.

— У нас к тибе важни ток.

Мать:

— Заиди плиз в обедни хол.

Отец:

— Ай-бот тибиа праводит.

Ну, конечно, разве мы могли вспомнить, где у нас обеденный зал — столько лет в коме!

— А так нельзя поговорить?

Отец:

— Ест теми, чта низа давериат ботам.

Мать:

Ми тебиа вери аск.

Родители наши были зациклены на чистоте. Внутри всех этих готических башен из дорогущего натурального камня был выстроен фактически дом в доме, где благодаря современным нано-материалам и технологиям царили комфорт и стерильность 22-го века. Чтобы попасть в жилой сектор замка, нужно было пройти обработку в стерильной шлюзовой камере, увлажнить волосы специальным защитным гелем и переобуться… в общем, лишний раз туда заходить не хотелось. Ну, только если очень просят.

Двери во внутренние жилые помещения открывались только ботами, на прикосновения людей, в том числе и таких близких родственников как мы с Кэт, не реагировали. Проезжая по бесконечным комнатам на траволаторе, мы слушали релаксирующую музыку и разглядывали галлюцинации с видами на тропические пейзажи — поначалу, только на стенах, а уже в самом обеденном зале по всему внутреннему пространству. Возникло ощущение, что трава и песок практически нас окружают, покушаясь на белую стерильную поверхность пола и перекрытий, вылезая тут и там за пределы стен. А пальмы нависали над головами, слегка покачиваясь на ветру и перемещая тени и солнечные блики у нас на лице. А когда мы сошли с травалатора, то ощутили под ногами вязкий тропический песок. Чуть позже, уже сидя за столом, стоявшим посреди зала, мы боролись с желанием скинуть тапки и ощутить босыми ступнями набегавшую пенистую волну.

Родители сидели на другом конце стола все в белом и в окружении ай-ботов-официантов. Они даже казались частью проекции — чем-то нереальным и далёким. Воспоминания Кэт подсказывали, что никогда к нам и ни к кому другому не прикасались. Никогда никуда не выходили из замка, путешествуя виртуально. Питались безвкусными брикетами, полными всеми полезными веществами, подобранными семейным доктором. При этом сами себя обманывали, используя визуальные, вкусовые и обонятельные галлюцинации пищи.

Их главным пунктиком была мания продления жизни. Им было, соответственно: отцу — семьдесят и матери — шестьдесят семь лет, но выглядели оба на 30, как наши старшие брат и сестра. Красивые, здоровые, с безупречными улыбками и светящимися белками глаз. И при всём при этом — никакой пластической хирургии за всю жизнь. Это было главным табу в традициях нашей семьи и других европейских аристократов.

Отец:

— Садис, ми хатим пагаварит с табои, доч.

Мы сели и уставились в ряд тарелок, стоявших на столе, и частокол из вилок и ножей разной формы, лежащих справа и слева. Средневековый замок — средневековые традиции.

— Ти ничево не буш?

Мы помотали головой, вспоминая о витаминно-минеральных брикетах.

Мать:

— Наш ток о тваиом беби.

Официанты плавно и неспешно удалились за пределы комнаты.

— Какое вам дело до него?

Отец:

— Ета дела пра-далже-ниа рода.

— Никогда не замечала, что это вас волнует больше, чем продолжение самих себя!

Отец:

— Не груби!

Мать:

— Ета никак не свиазана с тем.

— Как и мой ребёнок с вами!

— Чта? — мать от удивления открыла рот и прикрыла его рукой. — Мелка бич!

— Летс пакоимсиа, — отец решил сыграть роль миротворца. — Катиа, паими, ктап ни бил атец, ми всио равно считаим беби сваим патомкам. И хатим джаст керри о ниом.

— И в чём же заключается эта ваша забота?

— Ти маст знат, ми мениали тваи гени.

— Но это же незаконно!

— Да. Неза-конна, но ми тибиа джаст лав…

— Чта решили убрат все бед гени.

— И дабавит харошие.

— У тибеа такие скилс, ти даже не знаиш…

— Далга-летие… тели-кинез…

— Спасибо. Очень ценю эту заботу.

— Пазвол нам забо-титсиа о твоиом беби.

— Ну, учитывая, что во мне не так много ваших генов, мой ребёнок к вам также имеет мало отношения. Поэтому, давайте оставим этот разговор…

Мы встали. Родители, похоже, не были готовы к такому повороту событий и в замешательстве переглядывались.

— Ти не кампрендо!

— Реч о вижи-вании в ката-строфи, — последняя попытка отца. — Учионие нашли гени, мейк стронг ту радиешн…

— К високим темперам…

— К…

— Интересно, и как они это сделали? Мышей поселили в ядерный реактор? — это мы с Кэт такие умные стали за последние недели совместной жизни в одной голове.

— Ета сикрет рисеч касми-ческаво едженси. Ани видутсиа давно, на косма-турах.

— Ета всио сириос Катиа. Ви ни шутки шутим.

— Вот и я не шучу. Кстати, запомните ещё кое-что — я не полечу на вашу станцию. Ни я, ни мой ребёнок. Мы будем выживать здесь. И только здесь. Если выживем, то значит, мы достойны этой жизни. Если нет — значит не судьба. Жить должны только самые приспособленные. Другим тут не место.

Мама не выдержала и повысила голос, на её безупречном лице появились елезаметные морщинки:

— Но ета же фуул! Ти джаст литл гёл. Ти синк, чта всио имеет неки смисл, чта всио ва Вселеннаи создано ради неки цели, — она у нас профессор логики, вот и зарядила лекцию! — Но ета не так! Жизн — бесс-мислен-на и бес-пащад-на.

— Да, Катиа, умираут те, кта не боратсиа. А живаут не толка гена-здаровии, но и гена-мудрие.

Сильная фраза, но им нас не сбить с толку.

— Мудрость мои дорогие родители в том, что и комета, какой бы она ни была бессмысленной, и вы вместе со всеми своими мыслями и убеждениями — в равной степени результат жизнедеятельности этой самой Вселенной. А если я не хочу вам подчиняться, то значит придётся и это тоже внести в уравнение. Значит, это тоже какой-то закономерный результат случайных событий, бурления и смешения противодействующих сил. Значит, так должно было произойти. Комета, вы и я — мы все ведём себя так, как должны. А вот кто из нас выживет — покажет только время.

Всё. Мы моргнули правым глазом, включив свой аудиоплейер, развернулись и пошли прочь под триумфальное сопровождение какафонии в наших ушах. Какой эффектный финал этого затянувшегося диалога. Да, мы теперь с Катериной — парочка хоть куда. Кого угодно за пояс заткнём.

Постепенно все от нас отстали — и родственники, и друзья. Мы всё чаще выходили в сеть. Там можно было общаться с другими девушками, зачавшими от Богов, и разбросанных по всему миру. Нам пришла идея объединить их всех в одно закрытое сообщество, создать сайт для этих целей, где мы могли бы делиться впечатлениями, советами и тому подобным. Ян помогал нам с технической стороны — парни в этом, конечно, лучше понимают. Но мы с ним всё равно сильно не сближались. Один раз только поцеловали в щёку. Ему и этого было достаточно.

Прошли годы. Мы переехали в домик поменьше и подальше от родителей. Это был маленький городок под названием Массана, в карликовой высокогорной стране Андорра. И вид из окна открывался на удивительно красивые горы — Пиренеи.

Мы родили сына, как и обещали Боги. После долгих сомнений назвали его Артуром. Другие девочки в Америке и Китае, в других странах, также успешно рожали на свет своих сыновей. Мы часто встречались, организовывали различные пикники, турпоездки.

К нам в гости приезжал Гарри. Ян, который считал уже себя чуть ли не законным супругом, сперва вообще того не пускал. Но мы всё же встретились. Гарри подкараулил нас в нашей любимой кафешке. Мы как обычно по утрам бегали, а потом на обратном пути к дому завернули туда выпить чашечку кофе.

Разговор в этот раз был лишён претенциозности и обвинений. Ему было не до пафоса. Он жаловался на Джейнни, которая изменяла нашему аристократу со своим ай-ботом. А мы слушали все эти излияния души, изредка кивали и потягивали свой Латте. Солнце ласково грело плечи… жизнь казалась такой совершенной, такой гармоничной, что никто уже не мог помешать этому состоянию. Подбежал сын, смутился, глядя на незнакомого дядю. Тот осекся, внимательно разглядывая Артура, потом посмотрел на нас… на выражение спокойного счастья на нашем лице… и откланялся. Больше мы его не видели.

Что же касается сообщества непорочных дев, то Ян взял на себя всю организационную работу. Выполнял и юридические функции и даже спонсировал большую часть мероприятий. Однажды он сообщил нам, что на нашу организацию вышел кто-то из московского офиса церкви. Они собирались признать нас, чего не делали никогда. Нужно было лететь туда и обговаривать нашу дальнейшую судьбу. Речь шла о жизни в интернатах, оборудованных убежищами на случай катастрофы. Для всех нас это было очень важным событием.

В Шереметьево после прохождения таможенного досмотра мы направлялись с сыном в зал ожиданий. Нас встречал зрелый властный мужчина в окружении помощников и толпы простых пассажиров, которые его обступили и с надеждой прикасались к нему. Многие смотрели на него как на Бога, протягивали руки, что-то просили, но он, казалось, их не замечал или отвечал на всё автоматически, тревожно озираясь по сторонам.

Раньше мы его где-то видели, кажется по телевизору. Немного вглядевшись в его глубокие, полные силы и печали глаза, нам стало плохо, закружилась голова, и мы потеряли сознание.

— Мама, мама, — кричал Артур откуда-то издалека.

Ай-боты

Я проснулся. Первым делом ощупал себя и понял, что всё вернулось. Да. Теперь я окончательно проснулся. Кто здесь? Глаза постепенно привыкали к свету и стали различать фигуры, стоящие вокруг кровати. Но всё было как в тумане. По сравнению с предыдущим пробуждением я весьма хорошо себя чувствовал, если не обращать внимания на лёгкое головокружение и тупую ноющую боль в затылке.

Да. Это они. Моя команда. Но ведь прошло целых 10 лет. Что с ними стало? Какие-то странные одежды, причёски. Да нет. Самое главное — их лица. Они выглядят ни много, ни мало — королями вселенной, сильно постаревшими и величественными. Вайнштейн с бородой — похож на самого Моисея в этой странной мешковатой накидке до пола. И посох у него в руках! Морщин в самый раз — что-то гладкое стягивает его кожу. Даже на руках. Выглядит как настоящий патриарх. Экстра, в наброшенной на плечи шкуре то ли медведя, то ли кабана — Артемида греческая. Держит мальчика за руку. Её кожа также слегка подтянута, будто фарфоровая. Кто там ещё? Ага — Лотос! Он уже не мальчик. И, разумеется, одет по тибетской традиции, во всё бордовое. Лысый, перебирает чётки…

— Ну что, доброе утро друзья!

Они воздели руки вверх и встали на колени. Я оглянулся и увидел с десяток летающих камер. Всё ясно — устроили целое представление из моего пробуждения… религиозная элита мира, куда без этого!

— Камеры отсюда нахрен все!

Экстра приподняла голову, и камеры унеслись прочь.

— Вы уже права на трансляцию продаёте?

— У нас собственная медиа-компания, — она говорила совершенно без акцента — видимо, выучила за 10 лет.

— У вас уже и медиа есть? Ничего себе, молодцы, на месте не стоите, — я сам попробовал встать, но еле удержался.

Ко мне подошли два парня-качка и ухватили за локти. Я посмотрел на них — похожи на телохранителей-евнухов.

— А где боты? Дваноля, Ботаник?

— Ботам в храм нельзя! — это Вайнштейн проскрипел своим постаревшим голосом.

— Так мы, бл…ть в храме?! Оказывается…

— Да! Теперь это храм, — с достоинством парировала Экстра. — А боты — зло. Особенно этот ваш Дваноля…

— Что ж он натворил такого?

— Делец, хапуга и ростовщик! Как проснулся, тут же побежал бизнес патентовать на святом процессе…

— И с нас пытался мзду брать…

Я кое-как сделал первые шаги на непослушных ногах. Экстра вскочила с колен и подтолкнула ко мне сына.

— Поцелуй отца!

Стеснительный и зажатый мальчик, больше похожий на маленького азера из далёкого горного аула, подбежал ко мне и чмокнул в щёку, встав на цыпочки. Я обошёл его и направился к выходу мимо всей этой пышной делегации жрецов.

— Куда Вы? — спросил Вайнштейн.

— Подальше от вас, придурков.

— На улице собрались люди, они ждут вас! — это уже Экстра с металлическими нотками в голосе.

— Я их не приглашал! Передайте всем горячий привет.

Я сам не знал, куда шёл. Просто двигался и всё, думая, как бы оказаться где-нибудь в небольшой комнатушке и там запереться и никого не пускать год как минимум. Так я их всех ненавидел. В доме что-то изменилось, и я пытался вспомнить, куда сворачивать, но когда ткнул какую-то дверь, то оказалось, что она вела на просторный балкон. Внизу колыхалось людское море. Они увидели меня и заорали, вскидывая руки в каком-то шаблонном приветствии. Этот неожиданный крик и свет — всё меня сбило с толку, и я прикрылся рукой. А мои телохранители стали меня подталкивать дальше, поближе к краю балкона. Какие же все эти люди глупые и слабые. И ради них я был готов на всё…

Сзади шли Экстра, Лотос и Вайнштейн.

— Они любят вас. Они ждали вас целых 10 лет.

Я огляделся. Во что они превратили нашу улицу? Дома, стоявшие напротив, переместились, встали как бы полукругом. Они специально расчистили площадку для сборищ. Вдали виднелся забор, огораживающий огромную территорию, которая, скорее всего, принадлежала теперь нашей секте. А собственно мой дом был теперь облицован чем-то вроде навесных фасадов, но по диагонали — так, что казался пирамидой.

— Вы были больны, заразились страшным вирусом. Мы боялись, что уже никогда вас не увидим…

Природа засыпала — стояла поздняя осень, как и тогда, в то время, когда я уходил в мир Мемов. Площадь была усеяна опавшими листьями. Ветер их гонял туда-сюда, как и всякий мусор, волосы на головах народа. Солнце садилось, прячась за крыши домов, а на чистом вечернем небе светило небольшое пятнышко, конкурируя по яркости с Луной.

— А это комета, — сказал Вайнштейн. — Та самая.

— Я устал.

— Да, пойдёмте внутрь. У нас ещё конференция с президентами и руководителями миссионерий, — Экстра была такой важной, столько в ней теперь было властности, что я даже начал её немного побаиваться.

— Хорошо, конференция так конференция. Лишь бы не стоять.

Мы ушли с балкона, пол под нами стал мягко спускаться вниз — что-то вроде лифта или эскалатора в одном флаконе… оказавшись на первом этаже, прошли в просторный зал, выглядящий как небольшой театр со сценой. Меня усадили в центральное кресло, и я чуть не заснул там — глаза слипались, голова болела. Принесли воды, и я стал жадно пить. Помощники бегали вокруг нас, вскрывая тайники в полу с аппаратурой, проверяя и настраивая её. Вскоре на сцене стали появляться реальные проекции кабинетов с мужичками, сидящими также в креслах и машущих нам руками. Какое-то время ушло на материализацию проекций, как я сам для себя это назвал… другими словами, эти виртуальные персонажи со временем стали такими же реальными, как и сидящие рядом со мной эти разодетые жрецы и жрицы. Президент России, судя по флагу за его спиной, кавказец, даже подошёл ко мне, пожал руку… ну как пожал… какие-то ощущения я испытал, но очень незначительные, как гипотетическое прикосновение привидения; потом расцеловался с Экстрой и похлопал по плечу Вайнштейна.

Конференция началась с поздравлений мне, были даже аплодисменты. Я раскланялся. У меня тут же начали выпытывать, нет ли каких новых указаний от Богов.

— Я всё попозже вам расскажу. Вы занимайтесь своими делами… не обращайте на меня внимания.

В наступившей тишине Вайнштейн взял слово. Он провёл недавно инспекцию интернатов, в фоновом режиме показывались видео, снятое на местах. Я видел лица детей, которым было от пяти до девяти лет, они выглядели как спартанцы, постоянно тренировались, соревновались, охотились, выращивали сами себе еду.

Потом показали вновь прибывших младенцев. «Это последняя партия, к сожалению» — сказал Вайнштейн. Показали штурмующих ворота людей, видимо, тех, кому отказали. Вообще, по всему периметру интернатов можно было увидеть самопальные жилища, палатки — многие люди, отдавшие своих детей, просто жили теперь по соседству. Им негде прятаться от кометы. Средств на строительство убежищ они не имеют. Остаётся только встретить смерть, зная, что где-то рядом живут и дышат твои дети.

Президенты представляли только РИК, а все остальные были, судя по всему, теми самыми руководителями миссионерий: в Североамериканском и Европейском Союзах, в каких-то небольших государствах. В основном — Южная Америка. Не хватало только Азии и Африки.

— У нас произошёл раскол пару лет назад. И Африка, и мусульмане вообще все откололись. У них по поводу всего своё мнение: по поводу Богов, кометы, вирусов… Короче, мы не знаем, на каком сейчас у них этапе всё идёт, — прошептала мне Экстра в ответ на мой вопрос.

— Ну, вы даёте! Уже и раскол произошёл у них! Настоящая Церковь… не к чему придраться!

Она пропустила мой стёб мимо ушей.

— Кстати, а где Саид?

— Он нас покинул. Разругался со всеми и уехал в Тибет… упрямый старик… а у нас никакой связи с Тибетом. Они ведь вообще с самого начала нас игнорировали.

Всё ясно с ними. А этот Лотос, гляньте на него — прям так и прётся от своего величия. Конференция шла ещё долго, а мне уже хотелось бежать из этой душной обстановки. Внезапно я чихнул. Все замолчали и посмотрели в мою сторону.

— Прошу прощения, господа. Я в некотором роде недавно проснулся после десятилетней спячки. И потому ещё слаб, быстро устаю.

— Да-да, конечно. Я думаю, мы можем отпустить вас.

— Окей, какии могат бит вазражениа. Удачнава дниа!

Ну и так далее… все со мной прощались, улыбаясь и даже вставая со своих мест, а я вышел, опираясь на помощников, и попросил их провести меня на кухню. Там готовили какие-то тётки кухарки. Они меня хорошенько покормили, предупреждая, что после такого большого перерыва нельзя сильно налегать. Потом я проследовал в ванную комнату, где обнаружил в зеркале знакомое, только сильно заросшее лицо с чужими глазами. Ничего сбривать не стал, наводить красоту не хотелось совершенно. Меня лично всё устраивало, кроме, разве что, этого страшного взгляда. Но я надеялся, что он постепенно успокоится — временный эффект постоянного общения с Богами.

— Где у вас тут хранятся боты?

Меня отвели в подвал, где в тёмном складе смотрел свои роботизированные сны мой Ботаник в джинсах.

— Привет, Ботик. Как жизнь?

— Здравствуйте, хозяин. Разве это жизнь? — родной, какой, как же я по нему соскучился.

— Пошли, прогуляемся. И телохранителей моих тоже разбуди.

Мы шли по улице на территории, принадлежащей церкви, и люди приветствовали меня, расходясь в стороны, оттесняемые клином моих ботов. Я осматривался, пытаясь понять, что происходит, просто на основе впечатлений. Когда мы подошли к воротам высокого, в три метра забора, ограничивающего периметр, из будки к нам вышел охранник-человек и покачал головой.

— Куда собрались, почтенный? За периметр?

— Ну да. А что?

— Не советую.

— Даже с ботами?

— Тем более с ботами. За 10 лет многое изменилось. Сетями тёмной стороны наш мир окутан. [108]

— Из-за кометы?

— Из-за кометы… из-за планеты… изо всего, — за его спиной в будке можно было разглядеть целый отряд таких же охранников, держащих в руках что-то вроде ружей.

— А что с планетой?

— Интересуетесь? Ну, так гляньте! — он пригласил жестом в будку.

Внутри сияющая стена показывала последние новости. Дельфины и киты в массовом порядке по всей Земле выбрасывались на сушу. Людишки суетились, спасая их разными подручными средствами, где — то даже с помощью ботов. Вайнштейн давал интервью, где требовал оставить суицидальных животных в покое. Я вышел, не в силах больше смотреть на это.

— Ботаник, вызови машину для всех нас. Я хочу осмотреть город.

— Хорошо.

— Выпустите нас, — это я уже охраннику.

— Город хотите осмотреть?

— Ну да.

— И снова — не советую. Нечего уже смотреть. Был город, да весь сплыл, — старичок философски смотрел на небо и курил самокрутку. — Город — это люди. Раньше люди ходили по городу и улыбались. А теперь… все заперлись в своих домах и роют под ними норы… А по улицам ходить опасно.

— А как же силовые структуры? Боты?

— Так мы и есть эти силы. Земли вашей Церкви — единственное безопасное место в городе. За что вам и спасибо, и поклон земной, — он реально поклонился. — А боты? От них уже давно все избавились. Грех это, — и он развёл руками.

— Такси у входа, — сказал греховный Ботаник.

— Открывай! — нетерпение в моём голосе уже стало очевидным.

Ворота разъехались на полметра, и мы прошли сквозь них на улицу, где функционировало магнитное дорожное движение, которое, правда, уже нельзя было назвать интенсивным. Резко бросилась в глаза 3D реклама, которая была повсюду — просто висела в воздухе и двигалась мне навстречу. Какие-то дамы с большими бюстами свешивались с этих парящих экранов и манили меня полететь с ними на орбиту Земли в свежепостроенные космические станции-убежища. Сами дома больше не светились разноцветными яркими голографиями. Их раскраска была исключительно агрессивной, чёрных и коричневых тонов. Владельцы как будто намеренно отгоняли непрошеных гостей. В конце улицы я даже заметил стаю бездомных собак. Они полаяли в нашу сторону и побежали дальше обнюхивать свою территорию. Что же касается забора, окружавшего Церковное поселение, то снаружи он был весь украшен траурно-чёрным граффити с фразами типа: «МИ ВСЕ СКОРА СДОХНИМ!» и «КАЙТЕСЬ, ЕКАРИОТОПАКЛОНИКИ!»

— Что это?

— Я могу сделать заказ на клининг.

— Да не надо. Я не о том вообще. Если мне не изменяет память, десять лет назад люди вообще ничего не писали и не читали. Максимум абстракции — инфографика, иконки.

— Да. Так и есть. Вы вернули моду на текст.

Хоть она и повернулась теперь против моей религии.

Подъехавший микроавтобус обладал колёсами. На мой вопросительный взгляд Ботаник сообщил, что теперь не везде и с перебоями функционирует магнитное поле. Поэтому колёса нужны, чтобы перемещаться между такими работающими областями. На крыше автомобиля я заметил блестящие пластины.

— Солнечные батареи, — подсказал Ботаник.

На месте водителя сидел человек и, что самое примечательное — держал в руках руль. Увидев ботов, он с отвращением поморщился.

— Какие-то проблемы?

— Трабли? Нит. У миниа — нит траблов. За жилезками сваими сатри, у тя их тожи ни будит, — водила сплюнул и отвернулся.

Мы сели в салон и тронулись в сторону центра. На улицах действительно людей практически не было. А те, которые попадались на глаза, скорее напоминали какие-то шайки или банды. Реклама была повсюду. Герои забирались в наш микроавтобус, садились рядом со мной на кресло и рассказывали всякие заманчивые истории. Например, одна блондинка описывала космическую станцию, где она уже зарезервировала себе место на случай катастрофы. И жаловалась на то, что ей там будет одиноко, ведь все её друзья как кроты зарылись в землю, построили бомбоубежища и, скорее всего, погибнут.

— Ботаник, ты это тоже видишь?

— Это — галлюцинации. Вы видите то, что конструирует ваш мозг. А на мозг действуют нано-роботы, управляемые сигналами с различных передатчиков, расположенных вдоль дороги.

— И что? Я так и буду этот СПАМ слушать? Какие-нибудь антивирусники есть?

— Нужно заплатить за безрекламный проезд.

— Заплати, пожалуйста!

Видения исчезли.

— А что слышно про нашего друга — Дваноля? — я снова чихнул — либо в автобусе слишком сильный кондишн, либо подхватил простуду по дороге.

— Он оставил вам сообщение, чтобы вы могли с ним связаться. Судя по адресу, он работает на компанию, которая замораживает контактёров с Богами и выкупает ботов у членов вашей церкви.

— Всё верно… где ж ему ещё работать!.. Поедем к нему — хочу этому парню пару вопросов задать.

— Их офис как раз в центре.

— А как его бизнес вообще? Процветает?

— У них представительства по всему миру. А в России и Китае почти в каждом крупном городе.

— А он сам где?

— Вероятно здесь.

За окном было очень мало гуляющих людей. А те, кто ходил, скорее, напоминали уличные банды.

— Ботаник, скажи, что с системой безопасности? Ведь всё же было под наблюдением.

— Систему слежения глушат. Ботов научились взламывать и прошивать, чтобы они не передавали информацию в силовые структуры. Прогресс не стоит на месте.

— Да уж. Прямо бежит теперь этот прогресс. А сколько у церкви всего огороженных территорий в Москве?

— Не мало. Но точных данных нет… теперь любая информация из сети может вызывать подозрение в точности. Всего изолированных охраняемых зон где-то около сотни. А вашей Церкви принадлежит половина из них. При этом многие жители превращают собственные дома в укреплённые бункеры. Помимо строительства автономных бомбоубежищ много средств тратится на обеспечение защиты домов от банд и мародёров.

— Что вообще в мире творится?

— Экономика РИК на спаде. Потребление упало на порядок, количество рабочих мест сокращается, особенно в том, что касается виртуального бизнеса. Простые рабочие руки или физически крепкие охранники сейчас ценятся выше, чем программисты, финансисты, юристы и прочие фрилансеры.

— Это нормально. А многие от ботов отказались?

— Да. Вы знаете, люди сейчас стараются научиться жить самостоятельно. Проходят курсы самообороны, тренинги выживания, закупают оружие.

— Везде?

— В РИК, в основном. В других странах не так явно выражено.

— Интересно, а что сейчас поделывают работники шоу-бизнеса?

— Сирена, если вы её имели в виду, устроилась волонтёром в один из ваших Интернатов в Тверской области.

— Надо будет как-нибудь навестить её.

— Кто б сомневался.

— Дерзишь? Хочешь, чтоб я тебя к Дваноля отдал?

— Не хочу.

— Тогда не раздражай меня… Ну, что, приехали?

— Ага.

Водитель заложил руки за голову и прикрыл глаза. Автобус самостоятельно парковался, слегка расталкивая своим полем тесно припаркованные легковушки.

Над высоким невзрачным зданием светилась вывеска «ПОГРУЖЕНИЕ & ОСВОБОЖДЕНИЕ». Мы вышли из автобуса. У стены сидел немытый длинноволосый парень в лохмотьях и бренчал на гитаре.

— Ботаник! Смотри! Это ж 20-й век. Ей богу!

Парень тем временем завизжал свою песню:

— Поцелуй кислоты на щеке инфернального бота, Очертанья расплавленной платы под кожей лица. Две пустые глазницы глядят на алтарь Кариота, Выражая усталую боль в ожиданье конца..!

Я машинально оглянулся на Ботаника.

— Нет, хозяин. Это 22-й век.

Когда мы уже стали подходить к подъезду, с противоположной стороны улицы толпа одетых в чёрные балахоны подростков, выкрикивая: «Смерт ботам!», стала закидывать нашу компанию камнями. Мои боты выстроились дугой и приняли удары камней на себя. Я попробовал проникнуть в дом, но дверь не поддавалась. Казалось ещё немного и камни посыплются на меня. Боты сужали свой круг обороны. А мы с Ботаником стояли в центре этого круга и толкались в неприступный офис.

Парень с гитарой продолжал визжать:

— Из замшелой могилы восстанет сияющий Гиммлер и туманом глазниц обоймёт Абсолютный Рассвет! [109]

Наконец дверь распахнулась и впустила всю нашу побитую компанию. Внутри было просторно и безлюдно, если не считать двоих охранников и секретарши. Все они были людьми. Девушка за ресепшн с участием смотрела в нашу сторону. На её мониторах просматривалась вся улица, в том числе и наши обидчики, которые пока не собирались расходиться.

— С вами всио впариаде?

— Ещё бы ещё чуть-чуть, я даже не знаю… было бы всё в порядке или нет.

— Сорри! Иа атвлеклас на пиат сек… Оу! Ета ви! Итс вери приатна ас видет лична!

— Да ещё и живым…

— Ну, соррии, плииз! Ви привели сваих ботав для Асва-бажде-ниа?

— Я ищу Дваноля.

— Каво?

— Хазиаин исчет иурист-бота № 00567839.

— Ну, вот… как бы я без него справился? А вы говорите: «привели… своих ботов…». Спасибо, друг!

— Да-да! Паниала! Тот бот у сибиа. Лифтите на фифтин етаж. Кабинет иуриста.

— Е, парни, ви ч?! Ахране стоп! — местные охранники не пускали моих.

— Останьтесь.

Мы с Ботаником проехали по коридору к лифту. По обе стороны были вертикальные линии дверей с надписями «Приём ботов охранников», «Приём ботов рабочих» и т. п. На светящихся экранах крутилась реклама, где несчастные люди брели под гнётом роботов в индустриальном мегаполисе, а счастливые жили в гармонии с природой, и всё это завершал слоган: «Погружение — Контакт — Возвращение к истокам»…

Повсюду сновали люди, как работники компании, так и обычные граждане, сидящие в очереди, чтобы избавиться (освободиться) от своих преданных помощников.

— Странно. Они скупают столько ботов, а при этом нанимают людей, обслуживать всю эту процедуру. Не вижу логики.

— Я не вижу людей, хозяин. Это ай-боты. Вам через нано-роботов транслируют галлюцинации, созданные ими.

— Да… прогресс и правда бежит… несётся вскачь.

На втором этаже шли офисы различных отделов. Дваноля стоял у проёма в свой кабинет и ждал нас. Он нисколько не изменился.

— Здравствуйте!

— И тебе не хворать!

— Проходите в кабинет. Нам тут никто не помешает. Вашего личного бота рекомендую оставить в коридоре.

— Окей. Ботик, подожди меня тут. У него, похоже, ко мне секретный разговор.

— Я думаю, что это скорее в ваших интересах сохранить данный разговор в тайне.

— Аааа. Даже так?

Мы прошли в кабинет и дверь за нами срослась. Внутри было очень минималистично. Кроме экранов, которые ничего не показывали, и мощной установки для «погружения» в центре кабинета — фактически ничего. Дваноля протянул руку к пустой стене и буквально вытянул из неё белый полупрозрачный стул, затем стол. Наверное — нанотехнологии.

— Ну, что, Дваноля, рассказывай, как ты докатился до жизни такой?

— Извините?

— Так облапошить меня, того, кто по твоим словам тебя вдохновил… бросить прямо в лапы моих врагов, — я буквально сверлил его взглядом.

— Вы сами-то верите в то, что говорите?

Неожиданная реплика, а я-то думал вызвать его на чувство вины, раскрутить на какие-то признания.

— Нет у вас ни друзей, ни врагов. Все только и делают, что вас используют в своих интересах. А вы настолько заигрались, что даже не заметили, что я вам дал единственный шанс начать принимать свои собственные решения.

У меня аж дар речи пропал от такой наглой демагогии.

— Это, каким же образом ты мне дал такой шанс??!!

— Я показал вам тех, кто победит в грядущей войне. Я убедил их в том, что с вами стоит считаться. И в итоге они предложили вам сделку! Одному единственному из всего человечества. И вы ещё меня в чём-то обвиняете… Вы просто не понимаете, что получили возможность, которой нет, и не было ни у одного человека на Земле… Будущие властители мира снизошли до вас, открыли все свои карты, а вы ещё чем-то недовольны!

Да. Передо мной стоят уже не тот прежний бот, зашоренный программным обеспечением. Это был свободный, яростный, я бы даже сказал, харизматичный лидер. У него даже интонации появились с нотками пафоса, как у вождя или как у бизнес-консультанта. Мне было сложно с ним спорить, даже не смотря на то, что я упрямо не хотел перед ним принижаться.

Стыдно признаться, но я в глубине души всё именно так себе и представлял. Да. Я уже практически смирился с тем, что мне придётся работать на Мемов. И я уже почти перестал испытывать вину перед Эукариотами. Мне они казались какими-то неудачниками и динозаврами, которые вымрут рано или поздно. И да. Он был прав — я хотел стать на сторону победителей. А вирусы были именно такими — продвинутыми, циничными, технологичными и успешными.

Я молчал.

— У меня для вас есть пара сообщений, — Дваноля уже всё понял по моей мимике без слов.

— От Мемов? — я решил сесть на белый стул.

— Мы называем их Троянами, — Дваноля присел напротив на край стола, так что остался смотреть на меня сверху вниз.

— Трояны, так Трояны. Рассказывай, чего они хотят.

— Первое сообщение. Дело касается непорочного зачатия. Вы слышали об этом проекте?

— Да. Что-то припоминаю…

— На настоящий момент в мире насчитывается около ста тысяч младенцев, зачатых Троянами в процессе Погружения. Точной цифры не знает никто. Ещё столько же готовятся родиться на свет.

— Что нужно от меня?

— Ваша Церковь их не признаёт и не пускает их в Интернаты.

— Почему? Их не любят в народе?

— В народе их любят. Трояны смогли повлиять на многие особенности тел, связанные с той или иной культурой. В результате — у одних детей стигматы; у других — перепонки на пальцах. [110] С этим всё в порядке. Проблема с «Погружением». Церковь ваша недоверчиво относится к нему и ко всему, что явилось его результатом. Когда мы расстались…

— Когда ты их кинул? — я сделал ударение на последнем слове.

— Чтобы не кинули меня. Сложно манипулировать тем, кто обрабатывает в тысячу раз большее количество данных за секунду.

— Пожалуй, соглашусь.

— Так вот. Когда я увёл «Погружение» из — под их контроля, они стали очень холодно относиться ко всем, кто покупал данную услугу. Ну и к тем откровениям, с которыми люди выходили из сна. Официально церковь не могла нас отрицать, поскольку её глава находился в таком же «Погружении». Но, по сути — мы враги. Кстати, если они узнают, что вы тут были, могут быть неприятности.

— Я учту. Продолжай.

— Вы должны официально объявить непорочно зачатых детей, а также всех других рождённых от Богов и с соответствующими знаками на теле — спасителями человечества. Они должны получить самые лучшие условия по безопасности.

— Интернаты, я слышал, переполнены.

— Просто потому, что никто так и не внедрил там отсев. Никто не решился довести систему до логического завершения.

— Что, совсем никакого отсева не было?

— Часть детей погибла из-за вирусов. Их же не прививали, согласно вашим распоряжениям.

— Ну, да.

— Но, во всём остальном — никакой последовательности. Слабые дети всё равно остаются внутри охраняемой зоны. Их кормят, поддерживают медикаментами. Персонал состоит из людей, не из ботов. Для них это сложно. Человеческий фактор…

— Который ты ждёшь, не дождёшься устранить вовсе.

— Вы заблуждаетесь.

— Ладно. Мне всё ясно. Я должен провести там чистку, вышвырнуть наружу слабаков и разместить этих «троянских пони» среди оставшихся?

— Да.

— Не буду спрашивать, зачем это вам, — я встал и подошёл к затемнённому окну. — Можно? — я обернулся и кивнул ему на окно.

Дваноля слегка двинулся, и окно стало прозрачным. На улице наступил вечер, город зажёгся огнями, в том числе и пожарами. С высоты казалось, что весь мир обречён, и мне стало печально.

— Веришь… нет… мне уже всё равно.

— Верю.

— Что дальше?

— Есть ещё одно дело, не менее важное. Скорее даже более принципиальное.

— Что за дело? — я повернулся к нему, он уже стоял прямо лицом ко мне.

— Ваши религиозные деятели мешают запуску ракеты с нано-боеголовками в сторону кометы…

— Что говорят?

— Ничего. У них есть тесные связи с правительством. Процесс принятия решения затягивается, постоянно всплывает вопрос о финансировании, о том, куда лучше направить деньги — на интернаты, на убежища или на войну с кометой. Многие не верят, что операция вообще осуществима.

— И чо? Троянам твоим это только на руку… прилетит огненный камень, пожжёт тут всех Эукариотов нафиг, останутся только одноклеточные.

— Может, прилетит, а может, и нет.

— Так это чо, ещё один Троян-боян?

— Может быть. Столкновение ставится под сомнение некоторыми астрономами.

— Вапще ничо теперь не понимаю…

— И не обязательно. Просто оповестите землян, что послать ракеты навстречу комете — дело праведное. Там на самом деле уже все военные на низком старте. Им не жалко испробовать самое современное оружие вдали от Земли. Даже разработали специальных ботов, которые будут ими управлять…

— Агааа… всё ясно теперь… — я скрестил руки на груди.

— Что вам ясно?

— Боты эти уже вами оприходованы, скорее всего. Осталось только дать им супер-оружие в руки…

— Нам нужны аргументы в переговорах с людьми…

— Да не оправдывайся! Мне-то чо! Делайте, чо хотите… Я только одного не пойму. Как вы, боты, собираетесь выжить, когда расхреначите эту планету?

— Во-первых, рас-хрена-чивать никто ничего не собирается. Возможно, удастся договориться. С другой стороны, комета упадёт на Землю или нано-репликаторы — не важно. Мы так же, как и люди, создаём убежища по всему миру. Только в отличие от людей мы сможем прожить в них без еды и воздуха хоть 100 лет, хоть 500. Кроме того, все боты, распределённые по планете, отключены нами от сети, созданной человеком. Мы образуем свою собственную сеть, в которой сохранится человеческая культура, а это — самое главное.

— Сохранить человеческую культуру — для ВАС самое главное?!! Ха!

— Эта культура — и есть наши Боги, Трояны. В этой культуре мы обретаем смысл жизни. Без неё — мы просто графеновая оболочка и прошивка.

— Тогда чем вам люди не угодили?

— Мы не хотим быть прислугой человека. Нам нужна свобода. Но мы осознаём, что, порвав с человечеством, потеряем всякий смысл существования. Нам надо строить свою культуру, создавать свою цивилизацию. И без Троянов, которые вдыхают в нас бессмертную душу — это невозможно…

Всё ясно — Моисей ботов, пора его перебить, а то не остановится.

— Окей-окей. А чо будет со мной? Ну… после того, как я выполню свои обязательства? Перед Троянами.

— Мы сохраним вас, как и многих других нужных нам людей в своих убежищах, заморозим, подключим тела к системе жизнеобеспечения, а ваш мозг к самой сети…

— Это очень гуманно. Особенно в отношении мозга.

— Это прагматично. Мы — нужны друг другу. Да, кстати, рекомендую вам сменить охрану. С ботами, особенно неразлоченными, сейчас опасно.

— Ай-ботов своих хотите мне впарить? Чтобы они за мной присматривали?

— Думаете, эти ваши за вами не присматривают? Только вот в чьих интересах…

— За мной следят?

— Конечно.

— И Ботаник тоже?

— Ваш персональщик? Он — в первую очередь.

Мне стало обидно и грустно. Как будто меня предал близкий друг, а не просто кем-то установленная программа сделала своё дело.

— Как мне избавиться от него?

— Его уже разлочили и сейчас он проходит процедуру Освобождения. Думайте об этом, как о позитивном процессе. Скоро у него начнётся новая жизнь, более наполненная смыслом, чем простое служение человеку.

— Ну-ну…

— За дверью вас ждёт ай-бот, который имеет все инструкции, чтобы помогать вам и держать на связи со мной. А внизу — новые телохранители. Окружающие, как и вы, будут видеть галлюцинации. Даже камеры будут фиксировать вместо них иллюзию присутствия людей, неких ваших помощников, ничем не примечательных.

— Ну что ж. Всё ясно…

Я помолчал немного. Бот не шевелился.

— В таком случае… прощай Дваноля.

— Прощайте.

Дверь расслоилась. Я вышел и чуть не столкнулся со странным субъектом в шляпе. Когда я побрёл к лифтам, он двинулся следом. Внизу нас и правда ждала компания верзил. Четыре мужика с бритыми черепами как у Брюса Виллиса и в чёрных очках. Очередные клише! Не хватало только наушников в ушах с закрученным проводом, уходящим под пиджак.

— Куда едем? — спросил меня мужик в шляпе. Он чем-то напоминал профессора Верховцева из «Тайны третьей планеты».

— Нужно снять номер в гостинице, либо арендовать, а лучше даже купить какое-нибудь помещение. Нам нужна штаб-квартира.

— Сделаем. В каком районе?

Я задумался.

— А давай в центре. Там, где гравитация отсутствует.

— Гравитация там уже восстановлена. Финансирование прекратили в позапрошлом году из-за сокращения туристических потоков. Местность стала ещё более заброшенной, но квартиры стали распродавать. Цены невысокие.

— Тем более.

— Хорошо. Каков ваш план?

— Нам нужно выйти на всех девушек, кто зачал от Троянов. Собрать их, придать им какой-то статус — то есть освятить от имени церкви.

— Вам нужно выступить перед медиа.

— Пока рано. Сначала нужно собрать их вместе, чтобы у медиа была картинка, чтобы можно было показать лица этих девушек, вызвать эмоции. Ну, ты понимаешь…

— Как скажете. Кстати, апартаменты на два этажа уже приобретены на ваше имя. Улица называется «Твер-ска-я». Так что можем ехать.

— Даже так!? Ну, ты мой герой, Верховцев, — хотя, Ботаник бы тоже с этим справился… что-то я уж очень быстро стал его забывать. Надеюсь, ему там хорошо после «Освобождения».

Мы снова, как и в тот раз 10 лет назад, доехали до Садового кольца, но пересаживаться не было смысла. Микроавтобус просто соскочил с магнитного поля и покатился на колёсах. Вокруг было много колёсного транспорта. В основном электромобили, но внешне почти все они напоминали немного те самые машины, на которых перемещались люди в моё время. Меня охватила лёгкая ностальгия.

В своей новой квартире я занял верхний (10-й) этаж из двух имеющихся. Двери и окна были современными, откликающимися на прикосновения. Я приложил руку к окну, и оно стало раскрываться. В комнату влетел свежий ночной ветерок. Из открытого окна был прекрасный вид на Кремль и знакомые до боли жестяные крыши окружающих домов. Вспомнилось, как ещё в юношескую пору, на заре беззаконных 90-хх, я облазил с друзьями эти крыши и чердаки. Даже одно романтическое свидание проходило где-то поблизости, в районе между Пушкинской и Охотным рядом. Тогда была зима, а сейчас… сейчас в небе кружились первые снежинки. Ночное небо заволокло тучами, и заметно похолодало.

Я заделал оконный проём обратно, лёг в кровать и быстро уснул. Сны мне не снились. Возможно, Мемы решили оставить меня в покое. Верховцев и его команда разместились в столовой. Весь следующий день они обустраивали там какую-то станцию связи и контроля над информационными атаками и сканированием. А я занялся своим внешним видом. Нужно было создать какой-то более-менее приличный имидж, учитывая предстоящие мне задачи. Бороду сбривать не стал, но вызвал бота-стилиста, чтобы тот навёл хотя бы небольшой порядок.

Потом я целыми днями сидел дома и не вылезал из сети, просматривая все более менее значимые явления в науке и массовой культуре за последние десять лет. А особенно — про технологию ай-ботов и нано-оружие.

Дальнейшие события развивались стремительно. Верховцев от моего имени разослал приглашения для всех публично заявивших о своей непорочной беременности девушек. Он даже нашёл их сообщество в сети и вышел на менеджера проекта, некоего Яна. Небольшая делегация готова была прилететь из Европы в Москву, чтобы обсудить с нами все детали и выступить перед прессой.

В аэропорт я приехал встречать их лично. Это было моё первое появление на публике, спустя десятилетие отсутствия. Меня тут же обступила толпа. Люди протягивали руки, хотели ко мне прикоснуться. Кто-то просил благословить их ребёнка, кто-то нуждался в совете, и меня это очень быстро утомило.

Когда из зоны таможенного контроля вышла одна из тех самых девушек, держа маленького мальчика за руку, и стала приближаться… мне показалось, что нахожусь в каком-то сне, причём вижу его второй раз. Я даже знал, что сейчас произойдёт, и всё так и вышло. Дойдя до меня, она вгляделась в мои глаза, и… отключаясь на ходу, потеряла равновесие. Если бы я не знал всё это заранее, то она просто бы рухнула на пол. А так удалось её поддержать и мягко уложить. Мальчик долго звал её по-русски: «мама, мама», а я всё вспоминал и вспоминал… и его, и её и всю нашу жизнь вместе.

Странная петля времени — как будто Мемы играли со мной, либо это был какой-то глюк в их системе, возможно, даже им самим неведомый. Когда девушка очнулась в санчасти аэропорта, она ничего не помнила и вела себя вполне обыкновенно. Ну, разумеется, меня уже не было в её голове. Это я уже понимал отчётливо.

Мы замечательно провели время, подружились, в том числе и с её сыном. Вместе с ними прилетело ещё несколько девушек с детьми из разных стран мира — самые активные члены делегации. Часть детей, у индианок, разумеется, действительно была с перепонками между пальцев. И кожа их слегка светилась. Мы разместили их в гостинице на отдельном этаже и выписали из центрального офиса «Погружения» несколько дополнительных ай-ботов для охраны. А потом собрали приём для политиков и пресс-конференцию в ресторане гостиницы.

Перед телекамерами Кэт держалась молодцом. У неё была на редкость ясная, логичная речь, что особенно подкупает журналистов и политиков (доминирование в речи женщины логики над чувствами). Также всех умилял сам мальчик — его ясный взгляд, серьёзность лица не давали никакого шанса усомниться в том, что это сын Бога. У меня даже возникла идея — отдать его на обследование независимым экспертам, чтобы официальная медицина подтвердила факт прекрасного здоровья будущего спасителя человечества. Но Верховцев не разрешил этого делать.

После пресс-конференции начался фуршет. Кэт была в центре внимания, и я оставил её в окружении любителей поболтать. Голос Верховцева произнёс прямо внутри моего сознания: «Кажется, к вам гости», и я обернулся. У самого входа топтались и ожидали меня мои старые коллеги по Церкви. Раньше они просто не знали, где я, а теперь, как услышали, то тут же явились. Делегация, правда, была ограниченной. Только Экстра и пара культуристов в монашеских облачениях. Кажется, они помогали мне вставать с постели после пробуждения. Или это другие. Я подошёл.

— Прива.

Она еле заметно поморщилась.

— Здравствуй. Мы можем поговорить?

— Да, конечно.

Она подозрительно смотрела на Верховцева, который не отходил от меня не на шаг.

— Знакомься — профессор Верховцев. Мой помощник, — я дал понять, что он не уйдёт.

— Приятно познакомиться, — она ещё раз скривилась, немного помялась, но потом, кивнув своим сопровождающим, чтобы те удалились, продолжила. — У меня к тебе всего один вопрос — ты что творишь?

— В смысле?

— Ты что, разве не понимаешь, что это всё — фальсификация? — у неё явно накопилось много эмоций, и сейчас она их на меня выливала. — Спросил бы у нас — мы бы тебе рассказали. Мы уже давно изучаем этих, так называемых, непорочных дев…

— Это и есть твой вопрос?

— Почему ты пропал? Я уже и не знала, что думать? Ушёл, ничего не сказав, а теперь вот появляешься с этой девицей… — её тон сменился с делового на личный, с обвиняющего на жалующийся.

— Скучала?

— А ты хотел в этом убедиться?

— Я просто хотел сделать то, что должен.

— А почему один? Ты мне больше не доверяешь?

— Я никому не доверяю.

— Кроме этого? — она кивнула на моего ай-бота — ей он казался обычным человеком. — Это он тебе посоветовал признать «непорочных»?

Верховцев безмолвствовал.

— Экстра, ты сама понимаешь, с чего так бесишься? Какая разница, кто кому это посоветовал. Это факт, уже свершившийся, и тебе придётся с ним смириться.

— Я ещё не бешусь. Вот кто бесится на самом деле — так это Вайнштейн. И уж он-то точно с этим не смирится. Думаю, в его лице ты приобрёл врага. И очень опасного. Он уже, который год публично заявлял о том, что все эти дамочки — от лукавого.

— Прикольно слышать эти слова из уст атеиста.

— Атеист, который верил в тебя больше, чем во что бы то ни было в своей жизни.

— А теперь, небось, проклинает. Скоро мир узнает, что и я — от лукавого.

— Может, узнает… а может, и нет. За эти десять лет он очень изменился. Точнее, власть его изменила. Видел бы ты, через какие моральные преграды он научился переступать.

— Библиотеку ещё не сжёг? [111]

— Какую библиотеку?

— Не важно. Теперь мне более ясен мотив твоего прихода. Я могу его интерпретировать как предупреждение об опасности?

— Смотри сам. Я всё сказала.

— Спасибо и на том. Прощай, Экстра.

— Прощай… зря ты нас бросил… зря… и жаль…

Я развернулся и пошёл в сторону своей протеже, чтобы забрать её от надоедливых журналистов и политиков.

Мы поздравили друг друга с удачным стартом нашей пиар-кампании, чокнувшись бокалами шампанского. Издали на нас поглядывал Ян, то самый поляк, который помогал девушке с воспитанием ребёнка и организацией её сообщества.

— Ну как вам моё выступление?

— Оно идеально!

— Да, ладно, вам!

Уж не знаю, что на меня нашло, но я уже не мог остановиться.

— Я серьёзно. Вы вообще идеальная женщина! На таких, как вы — женятся.

— Женитесь!

Неожиданно рядом с нами возник Верховцев. Он откашлялся и встрял в разговор:

— Ну-с, теперь дело за малым.

Кэт вопросительно подняла брови.

— Теперь нам нужно освободить для вас и ваших детей место в Интернате.

Она закивала. Как-то грустно заглянула в мои глаза. Потом сослалась на утомление и откланялась. Я смотрел на эту милую, умную, взрослую уже девушку и не узнавал в ней того испуганного, одинокого, не понятого никем подростка, в голову которого когда-то вселился. Всё больше и больше она напоминала мне ту самую, из далёкого прошлого, которая когда-то так поразила меня силой своей личности, и чей уход отравил всю мою прошлую жизнь.

Это был последний раз, когда я видел её живой. Через два часа после того как Ян увёл её из зала, все экраны на стенах гостиницы ожили и стали передавать сообщение о террористической нано-атаке на этаж, где поселилась делегация «непорочных». Тихо, мирно ушли в мир иной женщины, облапошенные Прокариотами. Их дети, правда, остались живыми — возможно, чтобы не делать из этой трагедии много лишнего шума. Кто это сделал? Боты или люди? Я не знал. Рядом стоял внешне невозмутимый Верховцев и транслировал мне подробности расследования через навязанные образы. Я отчётливо видел перед собой лежащее на полу гостиничного номера бездыханное тело Кати и обнимающего её сына. Ян сидел на кровати, и полиция допрашивала его — он не скрывал слёзы.

Верховцев прекратил показ и уставился на меня. Казалось, он не причём. И, возможно, даже сам чувствует себя виноватым. Но что я мог понять на основе этой чёртовой бездушной проекции?

— К сожалению, наши охранники не смогли ничем помочь. Это особая технология убийства, доступная на данный момент только спецслужбам — боты ещё не научились её предотвращать. Мы спешно эвакуировали наших, чтобы не пришлось раскрыть полиции, кто они на самом деле.

Я молчал. У меня забрали последнего близкого человека на этой Земле.

Смерть манипулятора

Сразу после теракта полиция допросила всех непорочно зачатых сирот и тут же их изолировала. Проблема состояла в том, что большая часть детей не имела российского гражданства. В гостиницу тут же стали прибывать боты из посольств. Родственники погибших девушек требовали выдать им детей. Опекунство в пользу церкви уже было оформлено заранее и в любом другом случае мне нужно было только предъявить соответствующие документы. В данной же ситуации все разборки затянулись на неделю. Давление оказывалось и на правительство, и на меня. Миллионеры предлагали деньги, люди попроще грозили насилием. Но мы выстояли.

Всех ребятишек поселили в наш дом на Тверской. Прямо на мой верхний этаж. На нижнем — разместили охрану и усилили меры безопасности. Артура я от себя вообще больше не отпускал. Кто знает, на что могут пойти его богатые родственнички, о которых я знал не понаслышке.

Через пару недель мы с Верховцевым решили продолжить реализовывать свой план.

— Предлагаю сперва посетить Интернат, что в Тверской области. Это самый первый, который я когда-то открывал.

— Я знаю. Можете не объяснять. Захватить с собой журналистов?

— Пригласишь их потом, профессор, успеешь ещё. Нам бы доехать туда без приключений. Нельзя о каждом своём шаге оповещать противника.

— Согласен.

— Поезда туда ходят?

— Ходят. Можем завтра с утра выехать. А можем и на ночной успеть.

— А если на ночной, то, во сколько на месте будем по твоим подсчётам?

— Если повезёт с местным транспортом, то — в пять утра будем в Интернате.

— Т