Суть Времени 2013 № 23 (10 апреля 2013) [Сергей Ервандович Кургинян] (fb2) читать постранично, страница - 3

подлинное содержание этих процессов, прогнозировать их развитие и — вырабатывать средства воздействия на эти процессы (что, между прочим, особо важно).

Но, во-первых, этот инструментарий принадлежал своей эпохе. Нет и не может быть теоретического инструментария, пригодного на все времена. Тем более что эпоха, завершившаяся победой (убежден, что временной) врагов марксизма и коммунизма, обладает колоссальной новизной. Это эпоха, которая уже не может быть названа исторической в полном смысле этого слова. Все предыдущие эпохи были историческими, а эта — нет.

Во-вторых, налицо капитуляция научного сообщества перед стремительным размножением научных дисциплин, перед возникновением все новых барьеров между сферами осмысления тех или иных видов опыта, накапливаемого родом человеческим, и так далее.

В эпоху, когда жил и работал Маркс (а также Фрейд, Эйнштейн и другие), еще был универсалистский драйв. То есть стремление найти источник, порождающий разномерные и разнокачественные последствия. И сказать человечеству: «Вот это и это, и это — на первый взгляд, не имеет общей природы. Но это только на первый взгляд. На самом деле общая природа есть. Она состоит в том-то и том-то. И проявляется в разнокачественных явлениях таким-то образом».

Теперь в научном сообществе такого драйва нет. Позитивисты постарались его убить. И преуспели постольку, поскольку речь может идти о едином драйве научного сообщества. Кто-то из представителей этого сообщества подобный драйв, разумеется, не потерял. Но сообщество потеряло. А в эпоху Маркса, Фрейда и Эйнштейна оно а) существовало, как целое, и б) этот драйв, безусловно, имело в качестве мотива, доминирующего в сообществе.

В-третьих, сама воля к пониманию смысла, природы происходящего если не убита, то подавлена. И тут постарались постмодернисты, а также прагматики. Мол, какой еще смысл? Кто вам сказал, что он есть? Зачем он нужен? Не является ли стремление к нему опасным, порождающим тоталитаризм? И так далее.

Но при всей важности этих трех причин, в силу которых заторможено развитие теоретического аппарата, позволяющего понять реальность (а значит, и ответить на вопрос — ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ), еще важнее четвертая причина. Та самая, с которой я начал, предупредив читателя в очередной раз, что конспирология — это, так сказать, от лукавого, но тем не менее.

Четвертая причина состоит в том, что непрозрачность процессов, их выморочная элитарность, не позволяют уповать на возможность полноценного ответа на вопрос ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ с помощью любой, сколь угодно совершенной теории. А также любой, сколь угодно совершенной статистики. Да, и теория, и статистика необходимы. Но недостаточны. И более того — все более недостаточны, поскольку закрытые процессы приобретают все большее значение. То есть все в большей степени начинают играть роль не неумолимые законы, которые надо выявить, познать, применить, а чья-то могущественная воля. Такая воля, которая вовсе не желает быть обнаруженной. Но которая вполне уже способна повлиять на происходящее, переломить или исказить действия так называемых объективных закономерностей.

Разумеется, тут речь идет не о чистом элитном волюнтаризме, основанном на наплевательском отношении к действующим объективным закономерностям. Нет, закономерности учитываются. Но особым образом. Выделяются зоны и пространства, в которых эти закономерности и впрямь носят неумолимый характер. Одновременно с этим выявляются и другие ОСОБЫЕ зоны, а также ОСОБЫЕ пространства, ОСОБЫЕ точки и так далее. Определяются моменты, когда система (любая система — отдельные общества, человечество), двигаясь по определенной траектории, начинает входить в эти ОСОБЫЕ зоны, вовлекаться в ОСОБЫЕ пространства, пересекать ОСОБЫЕ точки. И в эти моменты на систему оказывается концентрированное волевое воздействие. Система разрушается. Или перескакивает с одной траектории на другую.

Вот почему необходимо с особым вниманием относиться к определенным словам. Например, к слову «турбулентность».

Само по себе это слово, взятое политиками напрокат из теории движения потоков жидкостей или газов, ничего не значит. Но политики используют его именно потому, что оно ничего не значит. Оно в каком-то смысле стерильно (ну, турбулентность, и что дальше?). И одновременно имеет для продвинутого меньшинства (прошу не путать его с меньшинством, выходящим на Болотную или Сахарова) тот же смысл, что и указующий перст: «Говорим вам «турбулентность» для того, чтобы вы знали — системы входят в особые зоны, мы будем в этих зонах на них воздействовать, проявляйте особую чувствительность к нашим сигналам, предуготовьтесь!»

Когда вам говорят «турбулентность», будьте готовы. Ибо само произнесение этого слова определенными людьми (читатель, надеюсь, понимает, что бывший госсекретарь США Кондолиза Райс тут не является последней инстанцией) — значит очень и очень многое. Непрозрачные элиты говорят о своем намерении --">