Первопроходец [Олег Игоревич Ларин] (fb2) читать постранично, страница - 6

Журавский увидел заросли ивы, небольшие рощицы лиственниц и елей…

Андрей Владимирович искал подтверждения осенившей его догадки. Для этого пришлось облазить не один десяток полярных речушек, сменить не одну оленью упряжку, тонуть в ручьях, замерзать на ветру, зарываться в снег, ожидая приближения пурги, и сутками лежать под белой лавиной бок о бок с оленями. И он добыл эти доказательства: не географическая северность определяет климат данного ареала, а близость океана как колыбели ветров! Еловую и лиственничную растительность, а иногда и взрослые леса, Журавский видел на Ямале, Диксоне, стойбищах Хатангской губы, — далеко за Полярным кругом. Он вычертил карту северной границы лесов, на которой линия распространения хвойных деревьев почти копировала изгибы прибрежной полосы Ледовитого океана, то приближаясь к нему, то отдаляясь вместе с участками суши. Никто до Журавского таких исследований не проводил.

Никифор держал путь к острову Хорейвор (в переводе — лес, годный для хорейных^[4] шестов).

Здесь, в Хорейворе, находился выселок ненца Ипата Ханзадея. Из бревен он выстроил себе промысловую избушку, а также хозяйственные помещения, развел коров, которых когда-то привез сюда на лодках за 400 верст…

«Причуды топонимики или реальность?» — волновался Журавский, подъезжая к берегам Колвы. И предчувствия не обманули его: он увидел лес. Не перелесок, а настоящий еловый лес, перешедший границы Полярного круга и остановившийся в каких-нибудь ста верстах от Ледовитого океана. В мохнатых ветвях кружил ветер, рассыпая снежную пыль… Академик Александр Шренк, научную добросовестность которого никто не ставил под сомнение, не видел здесь никакого леса. Да и не мог увидеть при всем желании: 70 лет назад, когда он здесь проезжал, его просто не существовало!.. По годовым кольцам Журавский подсчитал, что этим елям около 50 лет, максимум — 56.

«История этого леса показывает, — записывал в дневник Андрей Владимирович, — что на вырождение древесной растительности тут нет ни малейшего намека… Самоеды, очевидно, понимали громадное значение охранения полярных лесов, почему и считали лесные островки и оазисы в тундре священными рощами, где рубить деревья считалось грехом, так как от такой рубки, по их многовековым преданиям и наблюдениям, вырождаются леса и исчезает пушной зверь».

Ученый сделал вывод: полярная граница распространения лесов и древесной растительности не зависит только от градусов северной широты. А следовательно, если верить фактам, — лес наступает на тундру, климат Севера медленно, но неуклонно теплеет, а Ледовитый океан понемногу отступает, о чем свидетельствуют, в частности, раковины морских моллюсков сравнительно недавнего происхождения, которые он находил за много сот километров от арктического побережья.

Это уже была заявка на крупное открытие!

* * *

В глазах Ипата Ханзадея метался пережитый страх: мало того, что сибирская язва скосила половину большеземельского стада, чиновник Матафтин забирает последнее, что осталось у ненцев, — шкурки песца, соболя, горностая, куницы. Он взимает налог согласно переписи 1897 года, когда численность кочевого населения составляла шесть с половиной тысяч человек, в то время как сейчас, после бедствия, их осталось не более четырех тысяч. «Он сдирает ясак с мертвых душ», — мелькнула догадка у Журавского.

До него еще раньше доходили слухи о бессовестных поборах «двойника императора», его алчности и взяточничестве, но только сейчас стало ясно, насколько они серьезны. Слышал он и о том, что, разъезжая по тундре и останавливаясь в чумах, тот якобы показывал ненцам «царский портрет» и «дарственную грамоту». Сведущие люди в Усть-Цильме говорили Журавскому, что несколько лет назад, как бы потехи ради, Матафтин упросил петербургского фотографа (за солидную мзду, конечно) сделать его портрет на картонке с царскими вензелями, а также состряпал грамоту, согласно которой ему, «царскому сыну», дозволено собирать ясак по всем тундрам — Большой, Малой и Тиманской. Предъявляя эти фальшивки темным и доверчивым оленеводам, чиновник набивал свою мошну, не забывая и тех, с кем неизбежно придется поделиться.

* * *

В Усть-Цильме Журавского поджидало неприятное известие: естественноисторической станции отказано в государственных субсидиях. Не было денег, чтобы выдать зарплату сотрудникам, заплатить за семена, аренду помещений и рабочую силу… Правда, две тысячи рублей, которые прислал родственник Журавского, помогли ликвидировать почти годовую задолженность, однако самому заведующему уже ничего не осталось, даже заплатить за учебу. «За несвоевременную уплату» он был исключен из Петербургского университета. Не помогли ни медаль Пржевальского, ни заступничество влиятельных академиков. Конечно, тут сыграли роль его выступления на студенческих митингах в разгар --">