Бездна [Игорь Наталик] (fb2) читать постранично, страница - 3

отчетливо видение дроби, боль от нее же, попавшей на зуб, и

острейший нож для нарезания пыжей, об который я без конца умудрялся

резаться - а взрослым резался исключительно о тупые лезвия. Воображение

мое захватил невесть откуда (разумеется, только для меня) взявшийся,

тяжелый, звенящий своими безукоризненными гранями штык. Почему-то все

близкие называли его "японским", а вот куда он исчез - загадка для меня до

сих пор.

*

4

Наши игры "в войну" внезапно закончились подкопом под воинский

склад, похищением противогазов, дымовых шашек и забрасыванием ими, после

того как мы подперли снаружи все двери здания, танцевального вечера

старшеклассников в родной школе.

Удивительно, что никто не донес, и "поджигателей" тогда не нашли. Но

дедушка знал все и очень долго сердился, но тоже не выдал. Он, наверное,

осуждал и все предыдущие мои поджоги, однако всегда старался разобраться в

причинах, понять почему.

И это впервые от дедушки услышал фразу, глубоко мне запавшую: живое

должно жить. Она потом стала любимой у моей мамы.

Навсегда запомнил выражение необыкновенно умных дедовых глаз, когда

он рассказывал историю тети Лизы, на которую поднял руку страшный палач

энцефалитный клещ.

В детстве я не мог долго быть рядом с нею: стены вдруг начинали

ходить ходуном, потом карточно рушились, слезы подступали и захлестывали

щеки и горло. Владеть собою учился с трудом, поэтому выход был один

бежать прочь, страстно желаемую помощь для нее искать неизвестно где, у

кого.

Разумом понимал, что моих еще нетвердых сил бесконечно мало, чтобы

помочь, - мог только утешить. Мне становилось дико стыдно - тогда

возвращался и утешал, отвлекал на значимые только для нас разговоры и

обнимал ее наотмашь ручонками и всею душой.

*

5

Дедушкин сын Володя (мой отец) умер рано - на сорок втором году

жизни. Нам было: сестре - семнадцать, брату - десять. А мне чуть не

хватало до четырех лет. Отчетливо помню страшный сон и все детали, звуки

той холодной последней папиной ночи. Содержание сна рассказал деду на ухо,

приехав к нему и обняв за жилистую шею.

Но ни рядом с дедом, ни с другой родней - и это великая заслуга

нашей всегда молодой мамы - мы никогда, ни единой минуты не чувствовали

себя сиротами. Слово-то я, конечно же, знал, но оно всегда было мимо

ведь у меня были мама, и старшая сестра, и старший брат.

Мой побег в шестнадцать лет из дома дедушка воспринял как надо и

всегда с нетерпением ждал моих нечастых приездов и бесконечных рассказов

обо всем, что захлестывало нас обоих тогда. Так шли раз за разом к дедушке

волны-цунами: одна - из "тишайшего" океана, словно вздохнувшего невдалеке

от уставшей от обилия всего передового Японии, а другая - из ненасытной,

резко континентальной и бесконечно близкой Сибири.

Со временем водоворот жизни втянул меня до макушки, но до сих пор не

могу себе простить, что не сумел рвануться издалека на прощание с дедом.

А, может быть, он не уснул, а просто ушел с пути дерзких да молодых чуть в

сторону.

*

6

Дед постоянно подтрунивал (говоря, что он и сам - такой же) над

семейной атавистической слабостью к огню, пылающим углям, лесному костру,

и над неукротимой тягой к спичкам, кремням, зажигалкам. Но всерьез он

сердился, буквально выдирал из моего рта горелые спички или даже целые, не

горевшие - терпеливо объясняя, что ничего питательного и даже просто

необходимого мне, растущему, в спичках нет. А вот толченое стекло там

очень даже может быть. И далось ему это толченое стекло. Похожий случай,

по его рассказу, был с Петром Первым, но ведь мне-то запомнилось.

Кроме домашнего варенья и разного рода соков дедушка, помню, любил

кагор. Почему именно это, раз-два в праздники виденное мною, запомнилось

не знаю. Слово "кагор" было произнесено, но реального его наполнения и

ничего из сопутствующий событий и запахов не помню, хоть убей. Непонятно

почему, но звучно и ясно осталось в памяти, как уроненная дедом на пол

тяжелая старинная монета, вихляя, добралась до меня и отчетливо произнесла

подле шести наших (вместе со стулом) ног: кек-ко-нен.

Снова пытаюсь взнуздать малопослушную память и вызвать размываемые

картинки далекого времени, но никак не могу вспомнить его

неулыбающегося, без чертиков в уголках глаз. Без характерного и до боли

мне знакомого и родного, негромкого смеха.

А может быть, вообще никто из ныне живущих внуков, сердясь и ссорясь

с родителями, не может вспомнить своих дедушек и бабушек в ярости и злобе?

Наверное, тогда образ мудрости был бы безвозвратно разрушен.

И ведь не зря навсегда уходящие осеняют нас улыбкой, которая

освещает только все хорошее на сокровенном островке общей жизни, теплится

особенно долго в душе и греет в стужу не слабее, чем русская печь.

*

7

Дед вволю смешил меня, робко восхищаясь моими ступенчатыми успехами

в учебе и жалкими крохами жизненных суетливых удач. В меня --">