КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 350500 томов
Объем библиотеки - 407 гигабайт
Всего представлено авторов - 140474
Пользователей - 78775

Впечатления

ANSI про Вестерфельд: Левиафан (Стимпанк)

Неплохая книга для тех, кому приятно творчество Жюля Верна и Альбера Робиды. Простой язык, стилизованные картинки. А также - шагающие машины )))))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ANSI про Тертлдав: Оружие юга (Альтернативная история)

скорее - исторические приключения, чем альтернативка... многабукаф, ниасилил... но, глянув, кто аффтор, домучал до конца. Сразу скажу, тут почти нету - попал, пострелял, победил, как в большинстве альтернативок. Да и главная идея - почему пытались изменить прошлое? Чтобы нигеры "на голову не сели"! а скатилось опять же - освободить бедных черномазых...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Тюриков: Полигон (Боевая фантастика)

До безобразия инфантильно. Что стиль, что сюжет...

И даже чудеса странные :) - типа идуших на одном аккумуляторе в течение 770 лет часов или чума (!), которую легко вылечили современными антибиотиками, и которой почему-то в средневековом городе болел единственный человек. Всяким нестыковкам - несть числа.

Зря потраченное время.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Медведева: Как не везет попаданкам! (Фэнтези)

Как-то от данного автора хотелось большего...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Трифон про Каргополов: Путь без иллюзий: Том I. Мировоззрение нерелигиозной духовности (Философия)

О чем тут спорить. Название у книги самое что ни на есть неподходящее. То, что автор Христа грязью облил еще не значит, что избавился от иллюзий. Его рассуждения на тему религий так же поверхностны, как и рассуждения на тему древних учений Востока:йоги, даосизма, буддизма. Настоящие знания в этих учениях передаются только через учителя, так что все рассуждения и песнопения в честь возможностей медитации и других методов совершенствования лишь пустой звон.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любопытная про Алюшина: Счастье любит тишину (Современные любовные романы)

Как то я разочаровалась немного в авторе..
При всем моем уважении к автору, немного в недоумении. Раньше ждала новые романы с нетерпением, но сейчас…Такое впечатление, что последние книги пишет кто-то другой под фамилией автора.
В этой книге про измену столько накручено и смешано . Большая , чистая, всепрощающая любовь после измены???!!! Как оправдание измены присутствует проститутка- суккуба от которой ни один мужик не может удержаться да еще и лесбиянки млеют. Советчица суккуба- бабушка - старая проститутка при членах ЦК и иностранцах...
Религия добавлена по полной программе - и православие и буддизм, причем философские размышления занимают едва не половину книги…. Н-да..

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Банши: "Ад" для поступающих (СИ) (Фэнтези)

Б-э-э..Только увидев обложку, а потом начав читать аннотацию, поняла , что книгу читать не буду, от слова совсем..
Если уж автор предупреждает о плохих словечках в данном опусе и предупреждает о процессе редактирования, но пишет аннотацию с ошибками ( это-э надо написать шара Ж кину контору.., вместо шарашкиной...) , то могу себе представить себе, что там можно встретить в тексте...

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

Русский диверсант абвера. Суперагент Скорцени против СМЕРШа (fb2)

- Русский диверсант абвера. Суперагент Скорцени против СМЕРШа (а.с. Русский диверсант абвера-1) (и.с. Война. Штрафбат. Они сражались за Гитлера) 805K, 200с. (скачать fb2) - Николай Куликов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Николай Куликов РУССКИЙ ДИВЕРСАНТ АБВЕРА СУПЕРАГЕНТ СКОРЦЕНИ ПРОТИВ СМЕРША

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ… Краткая исповедь главного героя

«Я, Александр Николаевич Яковлев, родился в 1916 году в Москве, еще в той, старой России, где мой отец был царским полковником и Георгиевским кавалером, участником Первой мировой. Где моя мама, человек глубоко верующий, посещала по воскресным дням храм Христа Спасителя — освященный 26 мая 1883 года и через сорок восемь лет варварски взорванный большевиками… Та, старая Россия безвозвратно погибла, сгорела в огне Гражданской войны, в которой мой отец сражался за свои идеалы в Белой армии у его превосходительства генерал-лейтенанта барона Врангеля. Отец погиб, а мы с мамой остались жить уже в чужой нам России — „красной“, советской, сталинской.

В сорок первом меня призвали на защиту этой страны: я стал солдатом Красной Армии. Но вскоре оказался по другую сторону фронта, у немцев, где служил в военной разведке — в абвере. Пусть люди сегодняшней, уже новой России — третьей с моего рождения страны на одном географическом пространстве — не спешат кидать в меня камни. „Не судите, да не судимы будете…“ Я старался честно бороться за то, во что свято верил, — пусть во многом и ошибался. Скоро я умру и предстану перед высшим судом, который воздаст каждому по делам его.

А сейчас я просто попытался рассказать автору некоторые эпизоды своей непростой жизни, в которой я был и, наверное, уже останусь навсегда „Агентом абвера“».

А. Н. Яковлев

Это короткое письмо, предваряющее повесть, написано одним из ее главных героев. Мы с ним много беседовали, и в основу книги положены эпизоды и воспоминания из жизни этого человека, отношение к которому у автора далеко не однозначное… При этом автор постарался охватить события и показать людей не только по одну, но и по другую сторону фронта. И еще: это не документальное произведение, не исторические мемуары, поэтому автор оставляет за собой право на художественный вымысел. Фамилии некоторых реально существовавших людей в повести изменены.

ПРОЛОГ 1944 год, Берлин. Главное управление имперской безопасности, РСХА (RSHA)

В просторной приемной перед обтянутой черной кожей дверью с табличкой «Начальник РСХА обергруппенфюрер СС доктор Эрнст Кальтенбруннер» нетерпеливо прохаживался высокий, почти под два метра, офицер СС со шрамами на лице. Это был известный в Третьем рейхе специалист в области диверсионно-террористических операций, любимец фюрера майор Отто Скорцени. Массивные напольные часы в углу показывали около восьми утра, действие происходило в первых числах августа 1944 года в Берлине, на улице Принцальбрехтштрассе. Штурмбаннфюрер (майор) СС Скорцени был вызван сюда срочной телефонограммой по личному приказу генерала Кальтенбруннера, при этом о цели вызова ему не сообщили. Однако Скорцени понимал: приказ срочно прибыть к высшему руководителю такого ведомства может быть продиктован только исключительными и чрезвычайно серьезными обстоятельствами. Главное управление имперской безопасности (РСХА) являлось в гитлеровской Германии руководящим органом политической разведки и полиции безопасности, центром, координирующим деятельность всех диверсионно-террористических, разведывательных и других спецслужб. Его начальник, генерал СС Эрнст Кальтенбруннер, был первым заместителем и правой рукой рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера…

Ровно в восемь зазвонил телефон внутренней связи на столе дежурного офицера, он взял трубку и коротко ответил:

— Так точно, да, он здесь, — потом повернулся к Скорцени, — господин штурмбаннфюрер, можете войти, генерал вас ждет.

Скорцени, войдя в кабинет, вытянулся по стойке «смирно» и вскинул правую руку в нацистском приветствии:

— Хайль Гитлер!

Кальтенбруннер, не вставая из-за большого письменного стола, на полированной поверхности которого стояли массивный чернильный прибор, настольная лампа и пепельница, махнул рукой:

— Проходи, Отто, садись поближе. Сколько мы с тобой не виделись?

— Ровно десять дней, господин обергруппенфюрер!

Скорцени щелкнул каблуками, по-военному четким шагом подошел к небольшому приставному столику, образующему букву «Т» с монументальным столом хозяина кабинета, и почтительно присел на стул с правой стороны.

— Непостижимо быстро летит время! — посетовал Кальтенбруннер. — Столько событий, дел невпроворот, кажется, день равен мирному году! И брось, Отто, эти китайские церемонии, держись проще: не забывай, что мы с тобой старые приятели — к тому же земляки, черт возьми!

Действительно, оба были австрийцами, жили когда-то в Вене и познакомились еще в конце двадцатых годов. Потом их жизненные пути надолго разошлись и почти не пересекались, но Кальтенбруннер не забыл приятеля молодости. В январе 1943 года, когда по распоряжению Гиммлера Эрнст Кальтенбруннер возглавил Главное управление имперской безопасности, руководство отделом 6S (материальный, моральный и политический саботаж) он поручил именно Скорцени. Отдел этот, входящий в состав 6-го управления РСХА, сокращенно назывался диверсионным. Такое кадровое решение было в стиле обергруппенфюрера СС: назначать на руководящие посты в своем ведомстве только лично известных ему людей. Теперь, полтора года спустя, можно было с уверенностью сказать: Скорцени полностью оправдал оказанное доверие и прекрасно проявил себя в нелегкой должности командира эсэсовских диверсантов. Именно поэтому Кальтенбруннер собирался поручить ему совершенно секретное задание особой государственной важности.

Генерал достал очередную сигарету: он был заядлый курильщик и выкуривал в день до ста и более крепчайших сигарет — у него даже пальцы были коричневыми от никотина. Как и Скорцени, Кальтенбруннер выделялся высоким ростом и внушительной фигурой, но имел более крупные и грубые черты лица, массивный подбородок; он был старше на пять лет тридцатишестилетнего Скорцени.

На приставном столике для телефонных аппаратов, справа от внушительных размеров кресла — под стать письменному столу, зазвонил один из нескольких телефонов, при этом на его передней панели замигала лампочка. Начальник РСХА взял трубку (это был аппарат внутренней связи), ответил своим резким, хрипловатым голосом:

— Да, я понял! На сколько задерживается? Хорошо, как только доктор прибудет, немедленно проводите ко мне. Документы можете занести сейчас!

В кабинет вошел дежурный офицер, положил на стол перед шефом внушительной толщины папку с документами и молча вышел.

— Вот видишь, Отто, — кивнул Кальтенбруннер на принесенные бумаги, — превратился в настоящую бумажную крысу: оперативные сводки, рапорты, отчеты, донесения агентов, шифротелеграммы, радиоперехваты и прочая, прочая… И так каждое утро, пропади все пропадом!

Скорцени лишь сочувственно кивнул, ибо хорошо представлял масштабы той огромной Системы, гигантского и всеохватывающего ведомства, которое возглавлял сидящий перед ним человек.

— Однако, — продолжал генерал, — я тебя вызвал не для того, чтобы жаловаться по поводу этой груды макулатуры на столе. Разговор у нас будет весьма серьезный, я ожидаю еще одного человека, он задерживается и будет минут через пятнадцать. Пока что вот — ознакомься с этим документом, здесь самая последняя информация. — Генерал протянул Скорцени два подколотых вместе листа плотной бумаги. — Кстати, все, что здесь написано, вполне в русле нашей дальнейшей беседы. Можешь пользоваться картой на стене.

Далее Кальтенбруннер начал просматривать с карандашом в руках принесенные ему бумаги, а Скорцени углубился в чтение «Сводки с театра военных действий на Восточном фронте» за истекшие две недели. Это была засекреченная военная сводка — не из тех, что ежедневно передавались по радио помпезной и лживой геббельсовской пропагандой. Как офицер спецслужб, владеющий закрытой информацией, Скорцени знал многое из того, что сейчас читал, но были и неизвестные ему, свежие данные. Общая картина вырисовывалась безрадостная и крайне удручающая: Красная Армия перешла в решительное наступление по всем трем стратегическим направлениям. На севере германские войска, объединенные в группу армий «Север» (с июля 1944 года во главе с генерал-полковником Иоханнесом Фриснером), отступили к линии «Пантера» вдоль границ Эстонии и Латвии. 23 июля Красная Армия освободила город Псков, 28 июля — Нарву.

«Только в Заполярье шести дивизиям 20-й горной армии удалось закрепиться и удерживать рубежи обороны в Карелии», — невесело размышлял Скорцени, подойдя к висевшей на стене большой карте. Далее его взгляд скользнул на юг: группа армий «Центр» под командованием генерала-фельдмаршала Вальтера Моделя потерпела настоящую катастрофу, потеряв к августу в результате летних боевых действий до 300 тысяч человек, — она практически перестала существовать! К середине июля русские освободили Белоруссию, затем вступили на территорию восточных районов Литвы и Польши, дошли до берегов Вислы и освободили 31 июля восточную часть Варшавы. На южном направлении группа армий «Юг», переименованная в группу армий «Северная Украина» (с июня ее возглавил генерал-полковник Йозеф Гарпе), сдала 23 июля Люблин, 27 июля — Львов. Было от чего впасть в глубокую меланхолию.

Скорцени, закончив изучение документа, на что ушло не более десяти минут, отошел от карты и сел на прежнее место, отложив листки в сторону. Кальтенбруннер заговорил первым:

— Не думаю, что ты узнал что-то принципиально новое, тем не менее — видишь, ситуация складывается, скажем так, драматическая. Да, крайне драматическая! — Генерал встал и в возбуждении начал ходить по кабинету. — Уму непостижимо, русские дошли до берегов Вислы! Они уже на пороге Германии!

Кальтенбруннер сел за стол и закурил очередную сигарету, потом заговорил более спокойно:

— Военно-стратегическая обстановка требует от нас нестандартных решений и действий. По поручению рейхсфюрера СС наше управление приступило к разработке сверхсекретной операции под кодовым названием «Прыжок тигра», цель которой — физическое устранение Сталина!

— Прошу прощения, Эрнст, но такие попытки покушения на советского лидера нами уже предпринимались, — спокойно отреагировал Скорцени. — Тебе это известно не хуже меня. Увы, все провалилось. Русские слишком берегут и прекрасно охраняют своего Верховного главнокомандующего. Лично я не вижу даже минимального шанса на успех подобной акции, прости уж за такую откровенность и пессимизм.

— Такой шанс нам дают наши ученые и инженеры! С минуты на минуту сюда должен прибыть доктор Дорнбергер — наш ведущий специалист в области сверхсекретных разработок новейшего чудо-оружия рейха! — Кальтенбруннер встал, подошел к окну, потом быстро вернулся и поднял трубку внутреннего телефона. — Ну, что там? Где доктор Дорнбергер? Уже прибыл? Немедленно проводите его ко мне! Да, немедленно!

— Если я правильно понял — это тот самый Вальтер Дорнбергер, с «острова»?! — Скорцени удивленно посмотрел на шефа.

— Ты не ошибся, Отто, это именно он!

— Если упомянутые тобой сверхсекретные разработки связаны с пилотируемой «ФАУ», то, насколько мне известно, этот проект потерпел фиаско и «заморожен» еще два месяца назад!

Откинувшись на спинку кресла, шеф РСХА уверенным тоном осведомленного человека веско произнес:

— Последний раз, если не ошибаюсь, ты посещал ракетный полигон Пенемюнде в начале июня — так вот, с тех пор работы по управляемой крылатой ракете значительно продвинулись! Думаю, что после доклада нашего ученого доктора твой пессимизм развеется, как дым!


…Через час Скорцени покидал кабинет начальника РСХА в приподнятом настроении: только что он стал одним из главных участников грандиозного плана, призванного изменить ход войны. Уже на заднем сиденье служебного «Мерседеса», по пути в штаб своего диверсионного отряда в замке Фриденталь, Скорцени мог более трезво проанализировать предстоящее задание. В разговоре с Кальтенбруннером он не случайно упомянул о нескольких попытках покушения на Сталина, о которых был информирован по роду своей служебной деятельности. В одной из них, операции «Возмездие», Скорцени участвовал лично, но все эти планы и секретные разработки не привели к успеху, хотя готовились они весьма тщательно, с привлечением ведущих немецких ученых-специалистов: для этих целей в лабораториях Третьего рейха были созданы специальные экземпляры уникального вооружения, о чем майор знал не понаслышке. Так, для стрельбы по бронированному лимузину Сталина был изготовлен портативный реактивный гранатомет «Панцеркнакке» (в переводе с немецкого — «прогрызающий броню»). В рукав шинели или плаща агента-диверсанта помещалась металлическая трубка, в нее вкладывался реактивный снаряд кумулятивно-бронебойного действия большой разрушительной силы. «Панцеркнакке» крепился к руке, а выстреливаемый из него снаряд пробивал на дистанции более двухсот метров стальной броневой лист толщиной сорок миллиметров! Для подрыва сталинского автомобиля был разработан и другой, не менее эффективный вариант: создана сверхмощная взрывчатка, внешне похожая на небольшой комок обычной глины. Взрыватель внутри нее включался по радио с расстояния в несколько километров. Это взрывное устройство надо было лишь незаметно прикрепить к нижней части автомобиля, после чего в определенное время взорвать…

Знал Скорцени и о других уникальных образцах специального вооружения для агентов-диверсантов. При этом лучшие специалисты-граверы изготавливали абсолютно не отличимые от подлинных печати, штампы, разнообразные документы советских военных и государственных учреждений. Немецкие агенты были прекрасно подготовлены, обучены и экипированы — но все тщетно! Органы советской контрразведки неизбежно выявляли, ликвидировали или арестовывали вражеских террористов, не давая им ни малейшего шанса даже приблизиться к Сталину. Однако услышанная в кабинете обергруппенфюрера СС информация вселяла в Скорцени некоторый оптимизм. На этот раз технические специалисты и ученые рейха предложили принципиально новое решение проблемы, которое имело весьма большие шансы на успех! Неудивительно, что штурмбаннфюрер СС Скорцени, прибыв на базу спецподразделения во Фридентале, с присущей ему энергией и энтузиазмом окунулся в подготовку предстоящей операции.

…Ну, а сам Эрнст Кальтенбруннер, всесильный и всемогущий начальник РСХА, обергруппенфюрер СС и генерал полиции, проводив посетителей, приказал адъютанту никого к нему не впускать и ни с кем не связывать.

Хотелось, хотя бы на несколько минут, расслабиться, побыть одному. В последнее время его часто одолевали тяжелые и мрачные размышления: в такие моменты он терял военную выправку, сутулился, словно враз старел на несколько лет. Таким он позволял себе быть очень недолго и только в одиночестве. На людях Кальтенбруннер подтягивался, расправлял плечи и твердо брал себя в руки — никакой слабости в трудный для Германии час! Он обязан быть эталоном стойкости и железной воли, примером несгибаемого солдата фюрера! Но сейчас на душе скребли кошки: он вспомнил вчерашний разнос, который устроил ему рейхсфюрер СС Гиммлер. Дело в том, что Генеральный штаб германских сухопутных сил (вермахта), а также Ставка Гитлера к лету 1944 года пребывали в твердом убеждении, что главные удары летней кампании Красная Армия нанесет не в Белоруссии — что произошло на самом деле, — а значительно южнее, на Украине. Поэтому советским войскам удалось добиться оперативной внезапности в крупнейшей за войну Белорусской операции, наголову разбив немецкую группу армий «Центр».

— Налицо грубые просчеты нашей разведки! На вас, Эрнст, да — лично на вас, падает немалая доля вины! — почти кричал Гиммлер во время вчерашней встречи.

Ввиду того, что еще в начале года, в феврале сорок четвертого, основные структуры немецкой военной разведки (абвера) вошли в состав Главного управления имперской безопасности, то есть под начало Кальтенбруннера, он нес личную ответственность за все просчеты этой разведслужбы. К тому же 6-е управление РСХА, входящее в его ведомство, наряду с абвером имело собственные мощные разведорганы, которые также попались на весьма умелую (от чего было не легче) дезинформацию советского командования относительно места решающего наступления.

«Самая большая головная боль, несомненно, Восточный фронт! Дела на Западе также из рук вон плохи: наши войска активно отходят под напором англо-американцев. Да еще эти свиньи — предатели в тылу!» — Кальтенбруннер невольно побагровел, вспомнив недавнее неудавшееся покушение на Адольфа Гитлера. 20 июля 1944 года группа антигитлеровски настроенных немецких офицеров во главе с полковником Штауфенбергом организовала взрыв во время совещания в Ставке с участием фюрера: миниатюрную бомбу пронес в портфеле сам Штауфенберг. «К счастью, эта кучка мерзавцев просчиталась, наш фюрер почти не пострадал, зато господа изменники получили свое сполна!» — злорадно думал обергруппенфюрер, занимавшийся сейчас еще и расследованием покушения и заговора.

В дверь осторожно постучали, показался дежурный офицер:

— Господин генерал, через тридцать минут вы должны быть на совещании у рейхсфюрера.

— Да, помню, распорядитесь насчет автомобиля, через пять минут выезжаю!

«Итак, — подвел итог внутреннему монологу Кальтенбруннер, — необходимы решительные, нестандартные решения — этого требует стратегическая обстановка! Именно нестандартные и решительные действия приведут нас к успеху!»

Он снова был в форме, момент слабости прошел — Эрнст Кальтенбруннер резко встал с кресла: пора было отправляться к рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру в его загородную резиденцию, докладывать о начале подготовки операции «Прыжок тигра». Начальник РСХА очень много от нее ждал — это была его реальная возможность реабилитироваться не только в глазах рейхсфюрера, но и перед самим Адольфом Гитлером, которого он почти боготворил!

Приложение

Соответствия между эсэсовскими чинами и общеармейскими чинами гитлеровской армии (вермахта), начиная с офицерских званий:

Унтерштурмфюрер — лейтенант;

Оберштурмфюрер — обер-лейтенант;

Гауптштурмфюрер — капитан;

Штурмбаннфюрер — майор;

Оберштурмбаннфюрер — подполковник;

Штандартенфюрер (оберфюрер) — полковник;

Бригадефюрер — генерал-майор;

Группенфюрер — генерал-лейтенант;

Обергруппенфюрер — генерал пехоты и других родов войск;

Рейхсфюрер и начальник германской полиции (этот пост занимал Генрих Гиммлер).

ГЛАВА 1 Выброска агентов-парашютистов

Два месяца спустя…

Октябрь 1944 года, 228 км к западу от Смоленска.


Тяжелый транспортный самолет люфтваффе «Юнкерс-52», натужно ревя двигателями, медленно набирал высоту, приближаясь к линии фронта. Вскоре где-то далеко внизу, еле различимые с большой высоты, высветились вспышки и всполохи света — характерные приметы ночного боя.

«Фронт прямо под нами», — подумал Яковлев, прижавшись горячим лбом к стеклу иллюминатора. В салоне самолета, кроме него, на боковых откидных скамьях сидели еще шестеро мужчин-парашютистов в просторных маскхалатах советского армейского образца, из-под которых у самого ворота виднелись защитного цвета телогрейки — такие в полевых условиях выдавались бойцам Красной Армии. Капюшоны пока были откинуты назад, верх маскхалатов не зашнурован. На голове у всех были одинаковые десантные шлемы, а на груди надежно закреплено оружие: компактные, с откидным прикладом советские пистолеты-пулеметы Судаева. В проходе самолета лежали большие брезентовые тюки с грузом, предназначенные для выброски на парашютах вместе с десантниками.

Александр Яковлев был старшим этой группы агентов-парашютистов из абверкоманды-201, спецподразделения немецкой военной разведки абвера. Это была его третья заброска в дальний советский тыл, но старшим Яковлев летел в первый раз, да и само задание такой сложности он также получал впервые — почти за три года службы в немецкой военной разведке. Он был абсолютно уверен, что выбор пал на него исключительно по личному указанию Скорцени, хотя познакомились они относительно недавно. Их первая встреча произошла всего три месяца назад в Варшавской разведшколе, куда штурмбаннфюрер СС приехал с инспекторской проверкой. Причем этот визит был далеко не случайным. Когда немецкая военная разведка подверглась коренной реорганизации, а ее бывший шеф адмирал Вильгельм Канарис был отстранен от руководства (позже он попал под следствие по делу о покушении на фюрера и был арестован), абвер ввели в состав РСХА и, таким образом, переподчинили рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, руководителю карательных органов гитлеровской Германии и элитных военных формирований — войск СС. Вот почему офицер СС Скорцени начал курировать сеть абверских разведшкол — в том числе и Варшавскую. Яковлева направили в нее как опытного агента-разведчика на должность старшего преподавателя в апреле сорок четвертого, после успешного выполнения им специального задания и возвращения из глубокого советского тыла. Тогда он был награжден второй медалью «За храбрость» и произведен в чин фельдфебеля вермахта, то есть получил статус германского военнослужащего. Такой высокой чести, по немецким меркам, удостаивались лишь немногие русские агенты…

Под ровный гул двигателей Яковлев невольно задумался и вспомнил последние напутствия перед вылетом, которые давал ему лично штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени. Беседа их проходила всего три часа назад, на одном из военных аэродромов Восточной Пруссии. Скорцени еще раз уточнил план действий абвергруппы Яковлева в предстоящей операции под кодовым названием «Прыжок тигра». Его группа обеспечивала лишь первый, однако очень важный этап этой секретной операции, о конечной цели которой он не знал и не мог даже догадываться. Незыблемый принцип всех спецслужб мира гласит: полную картину и конечную цель любой секретной операции знает лишь узкий круг высших руководителей — рядовые исполнители довольствуются той информацией, которая необходима для выполнения конкретной, им поставленной задачи. Задача, порученная Яковлеву и его людям, была весьма и весьма непростой…

…Резкая трель зуммера звуковой сигнализации вернула Яковлева в реальность. У входа в кабину пилотов замигала зеленая лампочка: приготовиться к выброске! Заложило уши от перепада давления — самолет пошел на снижение. Вдоль прохода от одного десантника к другому с озабоченным видом переходил обер-лейтенант Крафт, опытный инструктор парашютного дела: ввиду важности задания он лично сопровождал группу на выброску. Немец придирчиво осматривал амуницию, крепление парашютов и снаряжения, проверил грузовые парашюты у брезентовых тюков в проходе, кому-то помог надеть капюшон и зашнуровать на шее маскхалат. Потом подошел к Яковлеву, похлопал по плечу:

— Герр Александр, как говорят у вас в России: «Ни пера, ни птицы!»

— «Ни пуха ни пера», — поправил его Яковлев и только успел мысленно пожелать сам себе: «К черту!» — как снова загудел зуммер и загорелась красная лампочка: выброска!

Все остальное было отработано на тренировках до полного автоматизма: сначала десантирование груза, потом, на втором заходе самолета, в открытый проем боковой двери «юнкерса» начали вываливаться с равными короткими интервалами парашютисты: первый, второй… пятый, шестой. Последним прыгал командир группы Яковлев Александр Николаевич, имевший в немецкой разведке агентурную кличку Крот. Он сознательно выдержал перед прыжком интервал времени чуть длиннее, чем требовалось для более кучного приземления десантников. Уже в свободном падении, которое он постарался затянуть, по привычке подумал: «Господи, благослови!» — и наконец рывком дернул за кольцо: парашют раскрылся!

Яковлева сильно тряхнуло, закрутило, потом полет стабилизировался, и он сумел оглядеться: к счастью, луну закрыли облака (свет, даже лунный, диверсантам не союзник), и внизу едва угадывались темные очертания лесного массива. Вверху затихал шум самолета, набиравшего высоту и уходившего на запад: в целях маскировки бортовые огни на фюзеляже и крыльях были погашены. Вдалеке виднелись на земле три маленьких, но ярких пятна — сигнальные костры на лесной поляне, где их группу ждали. Почти сразу, как и положено в подобных ситуациях, костры исчезли: их потушили, чтобы не демаскировать место высадки десанта. Но Кроту-Яковлеву вполне хватило нескольких секунд, чтобы определить по компасу на руке направление на место сбора группы.

«Вот только кто нас там ждет?» — подумал он, пристально вглядываясь в ночную темноту. Разумеется, Яковлева как старшего информировали в разведцентре абвера о трех агентах, выброшенных на парашютах в ста километрах севернее неделю назад. Именно эти люди подобрали место для выброски его группы — о чем с указанием точных координат передали по рации. Сейчас эта тройка должна была обеспечивать их приземление на большой поляне, затерянной в глубине смоленских лесов и болот. Но в реальности на земле парашютистов могли ждать не только свои, но и чекисты-контрразведчики из «Смерша». Момент приземления для разведчика-парашютиста, на чьей бы стороне он ни воевал, самый ответственный и опасный этап его переброски во вражеский тыл. Вот почему так чутко прислушивался и вглядывался в темноту ночи опытный немецкий агент Крот, вот почему выпрыгнул из самолета с задержкой: если его группа попадет в засаду при приземлении на лесную поляну — у него есть шанс, пусть минимальный, уцелеть в стороне. Затяжной прыжок также увеличивал шансы на то, что в условиях плохой ночной видимости поздно раскрывшийся парашют вовремя не заметят с земли — если там враг. Хотя подобная тактика имела и много минусов. Приземление ночью на специально подобранную площадку-поляну — это одно, среди темного незнакомого леса — совсем другое: можно безнадежно и надолго зависнуть на парашюте среди деревьев, переломать руки-ноги, утонуть в каком-нибудь озере или водоеме, угодить в болото-трясину и встретить массу подобных «сюрпризов». Еще можно запросто заплутать в ночном лесу и не соединиться вовремя с остальной группой, а время в такой ситуации «на вес золота»: необходимо как можно быстрее покинуть место выброски. Но сначала надо найти весь сброшенный груз, собрать людей, спрятать или закопать парашюты и вообще уничтожить все следы выброски десанта — даже остатки сигнальных костров. Затем от агентов-парашютистов требуется уходить как можно быстрее и дальше — не исключено, что их самолет могли засечь. Одинокий неопознанный самолет, маршрут которого в ночное время пролегает через безлюдные лесные массивы, всегда вызывает вполне обоснованные подозрения контрразведки — на предмет предполагаемой выброски диверсантов-парашютистов. Если такой самолет попадает в поле зрения средств советских ПВО, обеспечено особое внимание чекистов-контрразведчиков из «Смерша» к наземным районам по его маршруту…

Между тем Яковлев стремительно и неуклонно приближался к земле — вот она, совсем рядом! Крот подогнул колени, сгруппировался — удар! Он упал на левый бок, но быстро встал на ноги и начал подтягивать стропы, собирать парашют. Потом на некоторое время замер, прислушался и осмотрелся: приземлился он удачно — угодил на опушку небольшой лесной лужайки. В слабом лунном свете, пробивавшемся через разрывы облаков, увидел метрах в десяти поваленное дерево и у его корней небольшое углубление. Почти на ощупь, фонарик включать не рискнул, затолкал в эту щель парашют и засунул десантный шлем, вместо которого надел на голову обычную советскую армейскую пилотку. Сверху все спрятанное завалил опавшей прошлогодней листвой и валежником. Посмотрел на светящиеся фосфором стрелки компаса: еще в полете определил направление на костры — северо-восток. Отметил по наручным часам время приземления: ровно два десять ночи — стрелки на часах тоже были со специальным фосфорным покрытием. В направлении костров Крот и двинулся. Ступая бесшумно, он поминутно останавливался и чутко прислушивался, сжимая в правой руке пистолет «ТТ». Пока все было тихо, но ночная тишина в любую секунду могла предательски взорваться грохотом выстрелов и взрывов, криками чекистов и лаем овчарок. Сердце билось учащенно, Яковлев несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул — немного успокоившись, выровнял дыхание и продолжал двигаться к месту сбора десанта у сигнальных костров. В рот он положил кусочек сахара: прием нехитрый, но сладкое несколько усиливало остроту зрения в темноте. Ступая бесшумно, по-звериному мягко — не дай бог наступить ногой на ломкий лесной хворост или задеть плечом сухую ветку на дереве, — он крался в нужном направлении еще несколько минут.

Вдруг какое-то необъяснимое, интуитивное предощущение опасности заставило Яковлева резко остановиться и замереть, затаив дыхание. Что-то было не так! В первые мгновения он даже не осознал, что именно его насторожило, но в следующие секунды понял — запах! Богатые природные данные плюс усиленные тренировки в гитлеровской разведшколе развили у Крота все органы чувств, а тут, в ночном лесу, под влиянием сильнейшего нервного напряжения его чувства только обострились. На пределе человеческого обоняния, словно легавый пес, он учуял наплыв почти неуловимого облачка табачного дыма! Легчайший ночной ветерок, почти не осязаемый у земли, доносил этот запах откуда-то спереди — как раз оттуда, куда Яковлев неслышно продвигался. Притом курили дешевую солдатскую махорку: таких самокруток из газет он и сам искурил немало, еще когда служил в Красной Армии. Ноги в один миг стали словно ватные и ослабели, Крот даже непроизвольно присел, ему показалось, будто все тело покрылось липким потом, — засада! Очень не хотелось в это верить, но, похоже, поляна с сигнальными кострами была оцеплена. А какой-нибудь молодой солдатик-разгильдяй тайком от старшины, несмотря на строжайший приказ «Не курить!», решил дернуть раз-другой цигарку втихаря… Яковлев знал, что для таких мероприятий, наравне с опытными контрразведчиками-оперативниками из «Смерша», в оцепление привлекались рядовые красноармейцы внутренних войск НКВД, и потому картинка, нарисованная его воображением, была вполне правдоподобной. В голове еще метались всякие спасительные мыслишки вроде того, что побаловаться табачком могли и встречавшие их агенты, но это был бы слишком уж счастливый вариант — в такие «подарки» судьбы Крот не верил, потому до сих пор и оставался в живых. Наиболее вероятным могло оказаться только одно: место приземления его группы окружено чекистами-смершевцами! Яковлев, стоя за деревом, вглядывался в темноту ночного леса и лихорадочно обдумывал свои дальнейшие действия: идти вперед было нельзя, и он решил какое-то время выждать дальнейшего развития событий, оставаясь на месте. В любом случае при наличии чекистской засады и оцепления боестолкновения не избежать — это может произойти уже в ближайшие минуты, когда парашютисты поймут, что попали в капкан. Крот словно в воду глядел: не прошло и трех-четырех минут мучительного ожидания, как тишину ночного леса разорвала автоматная очередь — стреляли где-то впереди, метрах в трехстах, как раз в районе большой поляны с сигнальными кострами.

«Очередь из автомата Судаева, — моментально натренированным слухом определил Яковлев, — похоже, стреляет кто-то из „моих“ людей». Это все, о чем он успел подумать до того, как внезапно словно лавина обрушилась и прорвала плотину лесной тишины и покоя: затрещали автоматы, гулко забарабанила пулеметная дробь, ухнули несколько разрывов ручных гранат. В небо с разных сторон взлетели осветительные ракеты, и стало светло, как днем. Были слышны какие-то неразборчивые крики, команды, кто-то, раненный, страшно завыл. Но Яковлев почти не воспринимал эту какофонию звуков, все заслонила единственная мысль: «Уходить!» Теперь все сомнения и колебания исчезли сами собой, надо было немедленно бежать от этого гибельного места — как можно быстрее и дальше, но не теряя при этом осторожности. О том, чтобы вмешаться и поддержать огнем «своих», не могло быть и речи: погубил бы себя, слишком неравны были силы. Ведь, судя по звукам боя, в оцеплении было задействовано не менее роты энкавэдэшников, да еще оперативники из контрразведки — те, словно псы-волкодавы, натасканы именно на поиск и уничтожение вражеских парашютистов, от них лучше держаться подальше. Тем более в профессии абверовского агента нет места благородным порывам, все диктует жесткая целесообразность: закон этот справедливости ради распространяется на все разведки мира — без исключения. Крот пригнулся и бесшумно, короткими перебежками от дерева к дереву, бросился прочь от опасного места в спасительную темноту ночного леса.

Похоже, его не заметили, иначе открыли бы по беглецу огонь: все внимание чекистов, видимо, сосредоточилось на шестерых парашютистах на лесной поляне, внутри кольца оцепления.

Метров через сто можно было распрямиться, и, уже не прячась за каждым деревом, он одним рывком пробежал не меньше километра. Потом Яковлев остановился немного отдохнуть: опасность ему грозила настолько серьезная, что он словно дыхание смерти почувствовал у себя за спиной — аж мурашки пошли по коже! Насчет того, что за ним в ближайшее время будет организована погоня, он не сомневался ни на секунду: знал, с кем имеет дело и что такое контрразведка «Смерш». Крот отвязал от пояса и развернул свернутую тугой скаткой советскую армейскую плащ-палатку, потом, присев под разлапистой елью, накрылся ею с головой: подсвечивая себе небольшим фонариком, с полминуты изучал крупномасштабную карту района. Вообще-то местность по карте он знал почти наизусть — готовился к операции серьезно и теперь хотел кое-что уточнить, поскольку события начали развиваться явно не по немецкому сценарию. Но даже такой вариант событий, с засадой и последующим преследованием, они прорабатывали с заместителем майора Скорцени капитаном Карлом Радлем — опытным абверовским разведчиком. Конечно, очень не хотелось тогда верить, что все это может произойти на самом деле, — но ведь произошло! «Ответы на вопросы, кто и когда нас предал, будем искать потом, — вполне здраво, несмотря на драматизм ситуации, рассуждал Крот, — сейчас надо действовать по запасному варианту, пробираться в Смоленск». Крот был опытным и матерым абверовским волком, отлично знакомым с тактикой советских контрразведчиков. Он твердо знал: кроме основного оцепления вокруг места приземления немецких парашютистов, на пути их вероятного отхода, в случае прорыва мелких групп или одиночек, выставлены скрытые засады-секреты. Особенно плотно, скорее всего, смершевцы обложили направление на ближайший большой населенный пункт, то есть на город Смоленск. «Вот почему двинемся не на восток, к городу, а туда, где нас не ждут, — на север», — подумал Крот, уже прикинув в уме предстоящий маршрут. Сверив направление движения с компасом, он по-походному подтянул лямки туго набитого вещмешка за спиной и, шагнув в темноту ночного леса, растворился среди деревьев…

Приложение 1.1

АНАЛИТИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ

А) Абвер (Abwehr) — служба военной разведки и контрразведки гитлеровской Германии. Подчинена (до 1944 года) Верховному командованию армии (вермахту). Начальник: адмирал Вильгельм Канарис (с 1935-го по 12.02.1944 г.).

12.02.1944 г. большая часть абвера вошла в состав Главного управления имперской безопасности (РСХА).

01.06.1944 г. Управление абвера ликвидировано. Военная разведка (абвер) объединена с 6-м Управлением РСХА, начальник: бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг.

Б) Главное управление имперской безопасности (РСХА — RSHA) — состоит в подчинении рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Имеет следующий состав:

1-е управление (кадры);

2-е управление (организация, администрация и право);

3-е управление (СД, служба безопасности/Германия);

4-е управление (гестапо, тайная государственная полиция);

5-е управление (Крипо, криминальная полиция);

6-е управление (Внешняя разведка. Входит в состав СД, служба безопасности/заграница).

Начальник РСХА (с 30.01.1943 г.): обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер.

Приложение 1.2

ОПЕРАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Ориентировка по розыску [1]

Органам НКВД, НКГБ, [2]контрразведки «Смерш» по Смоленской обл. и г. Смоленску.

06.10.1944 в 2 часа 30 мин. в 228 км к западу от г. Смоленска, в результате боестолкновения, уничтожен вражеский десант немецких агентов-парашютистов в количестве шести человек, из них: пять человек убиты; один — тяжело ранен и захвачен в плен, пока находится в бессознательном состоянии и допрошен быть не может. В стороне от места выброски десанта обнаружен седьмой парашют, недавно использованный, из чего следует наличие седьмого парашютиста, которому удалось скрыться. Предположительно, может быть одет в форму военнослужащего Красной Армии. Других примет разыскиваемого пока не имеется — по мере их уточнения будут немедленно разосланы.

Смоленск, Горобец

ГЛАВА 2 Диверсант № 1 Третьего рейха

Октябрь 1944 года, замок Фриденталь.


Штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, несмотря на ранний час — стрелки на циферблате его наручных часов показывали только половину шестого утра, — тем не менее был в черной парадной форме офицера войск СС. Он еще раз придирчиво осмотрел себя в зеркало и поправил на шее Рыцарский крест, которым лично наградил его Адольф Гитлер. Это была награда за успешную операцию по освобождению Бенито Муссолини — главы фашистского режима в Италии и верного союзника фюрера. Тогда, летом 1943 года, диктатора Муссолини (дуче, как его называли итальянцы) свергли и арестовали свои же соотечественники. Этот заговор был организован антигермански настроенными политическими кругами во главе с королем Италии. Дуче после ареста вывезли и заточили в неприступный, словно крепость, отдаленный горный отель в Апеннинах — под усиленной охраной роты карабинеров. Скорцени провел в сентябре сорок третьего блестящую операцию: с двумя десятками парашютистов высадился на планерах на горном плато перед отелем и молниеносным штурмом, практически без единого выстрела, освободил Муссолини. Потом он лично вывез фашистского диктатора на легкомоторном самолете через горные перевалы в Рим, а затем через Вену доставил в Берлин. Там их с нетерпением ожидал Гитлер, устроивший в здании рейхсканцелярии помпезный прием. Об этом восторженно писали все немецкие газеты, Скорцени в одночасье сделался национальным героем Германии: его стали называть «диверсантом № 1» Третьего рейха, любимцем фюрера. С тех пор прошло чуть больше года, ситуация на фронтах к октябрю 1944-го для Германии сложилась катастрофическая: на востоке к границам рейха вплотную подошла Красная Армия, на западе успешно наступали англо-американские войска. Германию могло спасти от неминуемого поражения только чудо. В чудеса Скорцени не верил и в глубине души начинал понимать — войну его страна скорее всего проиграла. Хотя как истинный немецкий солдат старался гнать от себя подобные мысли и всяческие сомнения: настоящий ариец никогда не сдается и исполняет свой воинский долг до конца, независимо от исхода битвы!

Штурмбаннфюрер подошел к массивному старинному письменному столу с двумя тумбами, который занимал чуть ли не добрую половину его кабинета, сел в кресло. Придвинув к себе телефонный аппарат, набрал номер центральной радиостанции абвера под Берлином и назвал дежурному свой личный код. Его соединили со старшим смены операторов радиосвязи: они постоянно прослушивали эфир на частоте группы Яковлева, которая этой ночью была выброшена на парашютах в советский тыл:

— Говорит Скорцени, да, по группе Крота! Ничего? Ладно, держите меня в курсе — если выйдут на связь, сразу сообщите моему дежурному во Фриденталь. Отбой!

Он положил трубку и задумался: «Начало активной фазы операции не очень хорошее, однако время еще есть, подождем. Есть и резервная группа, так что „игра продолжается“, как любит выражаться мой шеф Шелленберг».

Скорцени уже звонил десять минут назад в «двухсотую» эскадрилью люфтваффе и успел переговорить с командиром экипажа «Юнкерса-52», производившим доставку и выброску парашютистов Яковлева. Майор Юргенс, которого Скорцени знал лично, объяснил, что десантирование прошло нормально и в расчетной точке в два часа ночи ничего подозрительного на земле экипаж не заметил. Говоря откровенно, Скорцени не очень доверял большинству русских, воевавших на стороне Германии, но вот Яковлев на удивление быстро расположил его к себе и вызвал доверие, а штурмбаннфюрер очень редко ошибался в людях…

Он снова взялся за телефон и набрал номер приемной начальника Главного управления имперской безопасности на Принцальбрехтштрассе.

— Приемная обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера, дежурный офицер Шульц! — четко отрапортовали на том конце провода.

— Говорит штурмбаннфюрер Скорцени. Мне назначено на восемь утра, нет ли изменений?

— Минутку, — было слышно, как дежурный шелестит страницами журнала, — да, все без изменений, генерал ждет вас ровно в восемь на совещание.

Майор откинулся в кресле, глянул на часы: без пяти шесть, время еще есть. От местечка Фриденталь, где в небольшом старинном охотничьем замке и в окружающих его постройках располагался со штабом диверсионный отряд Скорцени, до Берлина не более часа езды на автомобиле. Он встал, прошелся по кабинету, где помимо письменного стола у стены находился обтянутый кожей диван, на котором в последнее время частенько приходилось ночевать. Рядом, на небольшой тумбочке, стоял радиоприемник фирмы «Телефункен». Скорцени включил его, повертел ручку настройки, поймал Париж — там уже были англо-американские войска. Передавали веселую музыку, кажется, оркестр Гленна Миллера; майор послушал минут пять, потом выключил радио. Подошел к большому металлическому сейфу слева от окна, достал из кармана связку ключей и открыл тяжелую дверцу. Взял с верхней полки картонную папку с шифром «совершенно секретно» в правом верхнем углу, озаглавленную: «Личное дело агента». Ниже, более мелкими буквами, шла надпись латинским шрифтом: «Яковлев Александр Николаевич». Рядом, в скобках, полное имя было написано по-русски, а в следующей строке — на немецком, как и дальнейшее содержание документа: «Агентурная кличка Крот, личный номер 88-25026».

Штурмбаннфюрер сел на диван с папкой в руках, закурил, потом неспешно начал перечитывать уже знакомое ему содержание, еще раз мысленно выделяя основные моменты:

«Родился в 1916 году в Москве. Русский. Единственный ребенок в семье. Отец — дворянин, полковник царской армии, участник Первой мировой войны и Георгиевский кавалер — впоследствии служил в Белой армии у генерала Врангеля в Крыму. Расстрелян большевиками в 1920 году… Воспитывался матерью. Мать — из богатой купеческой семьи, верующая, второй раз замуж не выходила… Окончил школу-семилетку, потом механический техникум. Работал в Москве на автозаводе: старшим мастером, заместителем начальника цеха. До войны в армию не призывался, как технический специалист оборонной промышленности получил отсрочку (бронь). Беспартийный…»

«Ничем не примечательная биография, — в очередной раз подумал Скорцени, — кто знает, если бы не война, прожил бы господин Яковлев серую жизнь рядового заводского служащего».

Роковая дата 22 июня 1941 года, когда Германия напала на Советский Союз, круто изменила и поломала судьбы миллионов людей, в том числе Яковлева. В числе других мужчин призывного возраста он был мобилизован в Красную Армию и отправлен на фронт. А дальше, как следовало из материалов «Дела», в январе сорок второго добровольно перешел на сторону немцев и сдался в плен германской армии под Ленинградом. Мотивы этого поступка он изложил собственноручно (листок с его показаниями был подшит тут же):

«…Я не помню своего отца, но слышал о нем много хорошего по рассказам мамы, а также воспоминаниям ее брата, моего дяди. Все, что я узнал об отце, характеризует его как кристально чистого и замечательной души человека. В 1920 году его убили (расстреляли без суда) красные большевики-комиссары. Моего родного дядю, которого я очень любил и уважал, в 1937 году арестовали и вскоре тоже расстреляли как „врага народа“. Так как на нашей семье стояло клеймо членов семьи белогвардейца (отец воевал в Гражданскую войну в Белой армии у барона Врангеля), то мы с мамой жили в постоянном страхе: многие наши знакомые, особенно из „бывших“ — царских офицеров, купцов, священников, были репрессированы Советской властью, сгинули в сталинских тюрьмах и лагерях. Поэтому еще с юношеских лет я возненавидел большевиков-коммунистов. Желаю сражаться на стороне Германии за свержение безбожного сталинского режима, за Россию — без коммунистов и комиссаров!»

«Коротко, но убедительно. Настроен крайне антисоветски! — задумался Скорцени, анализируя прочитанное. — Такие вот „идейные“ — самые надежные и ценные наши агенты. Конечно, их немного, в основном среди перебежчиков и предателей попадается всякая шваль: за пайку хлеба мать родную продадут. Но в данном случае мотивация другая, антибольшевистская — нет, не зря я выделил именно Яковлева. Вот, например, пишет: „безбожный сталинский режим“ — тут явно влияние верующей матери между строк проглядывает, такое трудно „наиграть“. Да и остальное написано, скорее всего, вполне искренне — на „подставу“ все это не похоже».

Далее штурмбаннфюрер просмотрел остальной материал, который, впрочем, был ему уже знаком:

«После проверки в фильтрационном лагере, с апреля по октябрь 1942 года — учеба в разведшколе абвера в г. Борисов (Белоруссия). В период учебы в разведшколе и после ее окончания в числе других курсантов неоднократно привлекался к участию в антипартизанских акциях в составе батальона вспомогательной полиции…»

«…В ноябре сорок второго первая заброска в советский тыл — на Московский железнодорожный узел для сбора разведданных. Благополучно вернулся через четыре месяца. Награжден медалью „За храбрость“. Далее состоял на службе шифровальщиком при объединенном штабе „Валли“, которому подчинялись все абверкоманды на советско-германском фронте…»

«…Январь-апрель 1944 года — вторая „ходка“ в дальний советский тыл. Доставил на Урал посылку с деньгами, документами, питанием для рации особо доверенному агенту немецкой разведки под псевдонимом Доктор. Награжден второй медалью „За храбрость“, произведен в чин фельдфебеля вермахта».

Скорцени захлопнул «Личное дело», встал и положил папку обратно в сейф. Прочитанное еще раз убедило его в правильности выбора для ответственной операции именно этого агента.

«Такой не должен подвести, — размышляя, майор подошел к окну, наглухо задрапированному в это время суток светомаскировочной шторой, потом снова присел на диван, — обратной дороги для Яковлева уже нет, увяз по уши. „Товарищи“ таких не прощают, и он это должен понимать, не мальчик. Так что, если жив, выйдет на связь — пусть и по запасному варианту. Подождем!»

У Скорцени еще свежи были в памяти недавние тренировочные занятия агентов-парашютистов на базе во Фридентале. Он лично экзаменовал Яковлева на предмет владения оружием и приемами рукопашного боя и остался весьма доволен. При среднем росте и телосложении Крот обладал недюжинной физической силой и отличной реакцией: до войны занимался боксом и даже дошел до первого разряда. Неплохо владел немецким, шифровальным и радиоделом, хорошо водил автомобиль (получил водительские права еще в сороковом году), кроме того, был весьма неглуп и находчив в нештатных ситуациях. Две предыдущие заброски в советский тыл и благополучные возвращения говорили сами за себя, лучше любых анкет и характеристик.

«Думаю, все же не ошибся в этом человеке, — подвел итог своим размышлениям штурмбаннфюрер, — однако в любом случае надо готовить к выброске резервную группу!»

Скорцени прекрасно отдавал себе отчет в том, что группа Крота могла попасть в засаду, — таковы жестокие реалии их профессии. Но при любом раскладе надо было со всей решимостью действовать дальше — штурмбаннфюрер не привык отступать и сдаваться. Он энергично снял трубку внутреннего телефона, вызвал гараж и приказал подать автомобиль к подъезду ровно через десять минут. Время было слишком раннее, и завтракать еще не хотелось. Солдат-ординарец приготовил ему в дорогу термос с крепчайшим, как он любил, кофе — притом не эрзацем из смеси ячменя и желудей, настоящим бразильским кофе, который в Германии сорок четвертого года могли себе позволить очень немногие. Подобными деликатесами Скорцени периодически снабжал его старинный приятель-дипломат, бывавший в командировках в нейтральной Швейцарии. Майор налил себе чашечку, а термос положил в дорожный кожаный портфель — туда же сунул извлеченные из верхнего ящика стола материалы для доклада на предстоящем совещании. Потом неспешно выпил кофе и начал одеваться: шинель застегнул на все пуговицы (по утрам уже было довольно холодно), надел фуражку, подпоясался ремнем с кобурой. Из тумбочки письменного стола достал пистолет: небольшой и компактный «зауэр» калибра 7,65. Предварительно проверив наличие патронов в магазине, поставил его на предохранитель и сунул в боковой карман форменных брюк-галифе. Это была профессиональная привычка офицера войск спецназначения: один пистолет (Скорцени предпочитал мощный «вальтер») находился в кобуре, на виду, а другой неприметно лежал в кармане брюк или френча. Кстати, эта привычка однажды уже спасла ему жизнь. Он оглядел себя в зеркале, поправил фуражку, потом взял портфель и, выключив свет, быстро вышел из кабинета. Стремительно, как он обычно привык ходить, штурмбаннфюрер спустился по широкой центральной лестнице со второго этажа в просторный вестибюль. Там он принял рапорт дежурного унтер-офицера: пост его находился тут же, за деревянной перегородкой; потом поздоровался за руку со своим заместителем, капитаном Карлом Радлем, который пришел проводить шефа.

— Карл, меня не будет, по всей видимости, двое суток: из Берлина сегодня же вечером вылетаю на остров, — сообщил он Радлю. — Мой приказ тебе известен: приоритет отдается операции «Прыжок тигра». Держи связь с радиоцентром — Крот до сих пор молчит, и это меня очень беспокоит. По обоим резервным группам с восьми утра объяви готовность № 3 — семьдесят два часа. Вопросы есть?

— Никак нет, все ясно! Есть пожелание, господин майор: материально-техническое снабжение отряда…

— Знаю — твой рапорт со своей визой и прилагаемым списком еще вчера отправил в Берлин, в Главное административно-хозяйственное управление СС. Кстати, есть указание Кальтенбруннера: в связи с проведением известной тебе операции обеспечить наше подразделение по полным нормам довольствия. Так что постараюсь использовать момент! До встречи!

Скорцени сел на заднее сиденье стоявшего у подъезда автомобиля, кивнул шоферу, и черный блестящий «Мерседес» плавно тронулся с места.

Радль — невысокий, в отличие от своего шефа, коренастый тридцатилетний блондин сразу же направился исполнять свои многочисленные обязанности, которых было, как он любил выражаться, «выше головы». Накануне вечером они с майором подробно обсудили все основные вопросы по службе, поэтому нынешняя утренняя беседа была такой короткой.

Скорцени, насколько позволял его высокий рост, поудобнее вытянул ноги в салоне автомобиля и с наслаждением затянулся сигаретой, уже второй за сегодняшнее утро: курил он настоящий американский «Кэмэл». Этим «дефицитом» его иногда снабжал Вальтер Шелленберг, начальник 6-го управления РСХА, которому непосредственно подчинялся руководимый Скорцени отдел диверсий. Откуда его начальник доставал американские сигареты, он не интересовался: неисповедимы пути Господни! 6-е (иностранное) управление занималось вопросами внешней разведки, и именно под крыло его руководителя, В. Шелленберга, летом 1944 года была передана армейская разведка — абвер. На пользу или нет для абвера пошла такая реорганизация — вопрос особый, но именно благодаря ей попал к Скорцени его теперешний заместитель, капитан Радль, опытный фронтовой разведчик. Не успел майор докурить сигарету, как резкий скрежет тормозов вывел его из состояния приятного покоя; «Мерседес» остановился, и водитель вполголоса выругался:

— От этих тыловых крыс из полевой жандармерии совсем житья не стало, проверки через каждый километр!

В этой фразе скрывалась давняя неприязнь, которую питали солдаты из боевых подразделений по отношению к фельдполиции.

— Что поделаешь, — философски рассудил Скорцени. — «А-ля герр, ком а-ля герр!» — «На войне как на войне!», как говорят французы!

Их остановил при выезде с грунтовой дороги на центральную берлинскую автостраду передвижной пост полевой жандармерии (фельдполиции): в придорожных кустах неприметно стояли два мощных мотоцикла «Цундапп» с колясками, на одной из которых был установлен ручной пулемет «МГ-42». Сидящий за пулеметом молодой солдатик держал «Мерседес» на прицеле, рядом на обочине стояли еще три его сослуживца в шинелях и в касках, со «шмайссерами» на изготовку. У каждого на шее поверх шинели висел на цепочке нагрудный металлический горжет — отличительный знак фельдполиции. Эту заметную издали бляху из металла немецкие солдаты называли с горьким юмором «собака на цепи». Один из жандармов, немолодой, с жезлом регулировщика в руках и погонами обер-ефрейтора, подошел к автомобилю и, увидев офицера на заднем сиденье, вскинул правую руку:

— Хайль Гитлер! Прошу предъявить документы, господин штурмбаннфюрер!

Скорцени протянул ему удостоверение личности в заднее боковое окно «Мерседеса». Обер-ефрейтор внимательно изучал его с полминуты, не торопясь: несколько раз переводил взгляд с фотокарточки в документе на его владельца. Скорцени не пытался его торопить, ему импонировала такая старательность, наконец тот вернул удостоверение, молча козырнул и дал отмашку водителю своим жезлом. «Мерседес» продолжил путь по скоростной берлинской автостраде в столицу рейха. Надо отдать должное: военная и государственная машина гитлеровской Германии, даже на грани катастрофы и поражения, действовала четко и отлаженно. Спецподразделения войск СС и фельдполиции, несмотря на огромные потоки беженцев, эвакуированных и перемещенных лиц, четко выявляли и отфильтровывали дезертиров, вражеских агентов, беглых иностранных рабочих и уголовников, паникеров и прочих врагов рейха. Могло показаться, что среди огромных масс людей, сорванных войной с насиженных мест, можно затеряться без следа, исчезнуть и раствориться среди военного хаоса. Но это была всего лишь иллюзия, ибо хаоса не было — в реальности продолжал действовать незыблемый немецкий закон: «Порядок (Орднунг) превыше всего!» Майор СС Скорцени ощущал себя неотъемлемой частицей этого «Порядка», могучей империи под названием Третий рейх. При этом он не любил политиков, в душе считал политику делом грязным и оставался военным до мозга костей, солдатом, верным данной присяге. Но Скорцени не был тупым и ограниченным солдафоном: имея высшее техническое образование, много думал, анализировал происходящее в стране и далеко не все одобрял в нацистском режиме Германии. А потому он раз и навсегда определил для себя: «Я — солдат, служу Родине и выполняю приказы военачальников, в политику не лезу». Возможно, для человека военного это единственно верная и правильная линия поведения, возможно, и нет. Кто знает?

Где грань между долгом и совестью, приказом и моралью? Вопросы из разряда вечных. К тому же жизнь военного не оставляла штурмбаннфюреру времени для углубленных философских размышлений: последние пять лет, с небольшими перерывами, он провел на фронте и на боевой диверсионной работе. В 1940 году Западный фронт, потом, с июня сорок первого, Россия — в составе дивизии СС «Рейх» дошел до Москвы, где зимой получил тяжелые обморожения. В сорок втором проходил курс лечения в госпиталях Германии, служил в тыловых частях, учился — далее служба в спецподразделениях, разработка и участие в крупных диверсионных операциях на Балканах, в Италии, Франции, Югославии. В июле 1944 года Скорцени активно участвовал в подавлении антигитлеровского мятежа в связи с покушением на фюрера.

— Вальтер, — приказал он водителю-ефрейтору, — прибавь-ка скорость. Надеюсь, наш маршрут и время прибытия на место тебе известны?

— Яволь, господин майор! Получил инструктаж от капитана! Не сомневайтесь, прибудем на место точно в срок!

Скорцени кивнул, открыл портфель и стал просматривать бумаги: свой доклад на предстоящем совещании по практической реализации операции «Прыжок тигра». Он снова подумал о Яковлеве: его молчание все больше беспокоило майора. Конечно, была резервная группа агентов-парашютистов, не хуже яковлевской, имелся запасной вариант ее десантирования, но тем не менее… Уже на въезде в Берлин их «Мерседесу» пришлось остановиться и прижаться к обочине, пропустив колонну средних танков T-V «Пантера». По отличительным знакам на броне Скорцени определил их принадлежность к элитной 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова» и невольно вспомнил один эпизод из своей богатой военной биографии. В конце 1942 года он поступил на учебу на ускоренные курсы подготовки офицерских кадров для танковых войск. В тот период шло преобразование пехотных дивизий СС в танковые, и Скорцени, который рвался на фронт, подал рапорт и был зачислен на учебу. В начале сорок третьего, после окончания подготовки на курсах танкистов, он был направлен для прохождения дальнейшей службы именно в эту, 3-ю танковую дивизию. Но затем обстоятельства коренным образом изменились…

Приложение 2.1

ДОСЬЕ

Выписка из служебной аттестации СС-штурмбаннфюрера Скорцени (Skorzeny) Отто:

«…родился 12 июня 1908 года в Вене (Австрия). Образование высшее техническое, окончил Венский университет. Член нацистской партии (НСДАП) с 1932 года (партбилет № 1083671). Член вооруженных элитных формирований „СС“ с 1934 года (эсэсовский билет № 29579)».

«…начальник отдела VI S (материальный, моральный и политический саботаж) в составе 6-го управления РСХА. …награжден Железным крестом 1-го и 2-го класса, Рыцарским крестом [3]Железного креста, орденом „Ста мушкетеров“ (Италия) и др. наградами…»

Подписи:

Начальник 1-го управления РСХА оберфюрер СС Эрлингер.
Начальник отдела I-A4 (кадры СД) 1-го Управления РСХА гауптштурмфюрер СС Хольц.
30.09.44.

ГЛАВА 3 Будни контрразведки «Смерш»

Октябрь 1944 года, район Смоленска.


Когда агент абвера Яковлев по кличке Крот почувствовал махорочный дым и в голове его мелькнула мысль о молодом солдате-разгильдяе из оцепления, то от истины он был в общем-то недалек. Только солдат этот был уже не молод, успел понюхать пороху на фронте и к подразделению контрразведки «Смерш» был прикомандирован совсем недавно. Звали его Зыкин Алексей Иванович, имел он звание младшего сержанта и на фронте командовал отделением связистов. В Смоленске лечился в госпитале, куда попал после тяжелого осколочного ранения в живот. К счастью, врачи сумели поставить солдата на ноги: он не сомневался, что после излечения и выписки снова вернется на фронт, в свой полк. Но совершенно неожиданно младший сержант Зыкин попал в тыловую часть. Прямо из эвакогоспиталя его и еще нескольких солдат-фронтовиков, тоже выписанных после излечения, обмундировали по полной форме и направили в распоряжение военного коменданта города Смоленска. В комендатуре их уже дожидался молодой старший лейтенант, который с веселым блеском в глазах представился:

— Старший лейтенант Васильев! Поздравляю с началом службы в доблестном 23-м отдельном батальоне контрразведки «Смерш».

— Вот так номер! — даже присвистнул кто-то из прибывших. — Это что же, шпионов и диверсантов будем ловить?

— Вроде этого! — бодро отвечал старлей. — А если всерьез, то все узнаете в свое время, по прибытии в воинскую часть.

— Обед нам сегодня дадут? — задал вопрос совсем молоденький солдатик.

— Обязательно дадут! Потом догонят и еще добавят! — пошутил Васильев. — А сейчас — за мной, не отставать!

Во дворе комендатуры их ждал грузовой автомобиль — довольно новая отечественная полуторка, свежевыкрашенная в защитный цвет и с брезентовым верхом. Так началась новая глава в военной биографии Алексея Зыкина. А уже на следующую ночь он оказался вместе со своей ротой в том самом оцеплении, где позволил себе пару затяжек махоркой — в нарушение строжайшего приказа: «Не курить!» Вообще-то Зыкин был солдат дисциплинированный — да в «Смерш» кого попало не брали, — просто не проникся до конца важностью и спецификой новой службы. «Будут всякие тыловики, на фронте пороху не нюхавшие, боевому сержанту указывать! — возмущенно подумал он, когда ротный старшина распределял и инструктировал бойцов, каждого на своем участке оцепления. — Посмотрел бы я на тебя под бомбежкой и артобстрелом на передовой — это не в тылу по лесам всякую сволочь вылавливать!» Уже потом, после нескольких часов томительного ожидания, не выдержал Зыкин, отошел от своего более опытного напарника-оперативника в сторонку, якобы по малой нужде, а на самом деле курнуть «втихаря». Тут-то на него чуть не напоролся немецкий агент Крот, хотя, если бы напоролся, — кто знает, как бы все обернулось? Эта засада с оцеплением, выставленная вокруг места приземления немецких агентов-парашютистов, была организована, конечно, неспроста. Помогла, как это часто происходит в практике работы органов контрразведки, вроде бы случайность. Но, как говорят сами чекисты, ничего случайного в их работе не бывает. Недаром начальник отдела контрразведки подполковник Горобец любил повторять подчиненным:

— Случайность, товарищи, есть непознанная закономерность — так нас учит философия, а это наука серьезная.


…За три дня до выброски вражеского десанта под командой Яковлева в одном из райцентров Смоленской области появился высокий военный лет тридцати: в шинели с погонами капитана Красной Армии, в офицерских яловых сапогах и фуражке, с армейским вещмешком за плечами — ничем подозрительным он не выделялся. Но во время обычной проверки документов его задержал военный патруль, в состав которого входил оперативный работник-смершевец (что являлось тогда распространенной практикой). Сработала система специальных секретных контрольных меток и знаков, которую применяли органы контрразведки на бланках различных воинских документов: командировочных предписаниях, продовольственных аттестатах, справках из госпиталей и т. д. В этих бумагах проставлялись секретные обозначения, которые периодически менялись: лишняя или, наоборот, умышленно не напечатанная точка; не там проставленная запятая или точка вместо запятой; пропущенная как бы случайно буковка в слове и тому подобное. Этот нехитрый, но эффективный прием позволял выявлять и обезвреживать немало вражеских агентов. В данном случае задержанный «капитан» был немедленно доставлен под конвоем в Смоленск, в отдел контрразведки «Смерш». Допрос вел заместитель начальника отдела Миронов — крепко сбитый, коренастый мужчина лет сорока, с выбритой наголо головой. Кроме обычной гимнастерки с майорскими погонами и галифе, заправленных в сапоги, на нем была теплая безрукавка-телогрейка: в полуподвальной комнате для допросов было прохладно, печь еще не топили. Перед Мироновым на столе лежали изъятые у задержанного документы на имя Иванова Петра Ефимовича, в том числе удостоверение личности комсостава Красной Армии и партбилет.

Кроме документов, у «капитана Иванова» изъяли и доставили в отдел двадцать пять тысяч рублей (деньги по тем временам немалые), орден Красного Знамени, пистолет системы «ТТ» с двумя запасными обоймами и армейский вещмешок. В вещмешке — обычный набор командированного офицера и какие-то незначительные бытовые мелочи. Документы были сработаны безупречно, даже взносы члена партии исправно заплачены, в вещах и одежде при обыске ничего подозрительного обнаружено не было. Все было в порядке, за исключением контрольной метки, крошечной запятой, которая должна была отсутствовать в определенной строке бланка командировочного предписания. Согласно этому предписанию, капитан Иванов, командир роты 15-й стрелковой дивизии 1-го Прибалтийского фронта, был командирован штабом в г. Смоленск, во вновь формируемый запасной артиллерийский полк. Цель командировки, по обыкновению, была указана весьма расплывчато: «Выполнение задания командования». Пока «капитана» везли из комендатуры райцентра, где его задержали, местный оперативник сообщил по телефону данные из его удостоверения личности в отдел контрразведки в Смоленск. Оттуда связались с Управлением контрразведки «Смерш» 1-го Прибалтийского фронта и вскоре получили ответ: в списках личного состава 15-й стрелковой дивизии капитан Иванов Петр Ефимович не значится. Таким образом, перед началом допроса у майора Миронова был на руках сильный козырь против задержанного лжекапитана Красной Армии, и, как только того ввели в кабинет, Миронов не стал с ним церемониться и «разводить демагогию», как он сам выражался, — с ходу повел допрос в жесткой манере:

— По законам военного времени вражеские агенты-диверсанты, шпионы и прочие фашистские прихвостни-предатели могут быть расстреляны без суда и следствия по решению Особых отделов контрразведки «Смерш»! Посему даю тебе тридцать секунд на размышление: «или — или». Или ты немедленно начинаешь с нами сотрудничать и рассказываешь все — в этом случае у тебя появится шанс на жизнь. Или будешь молчать, а может быть, лгать и изворачиваться! Но не надейся играть в молчанку или провести нас, мы найдем способ развязать твой язык и докопаться до правды! Только тогда твою жизнь уже ничего не спасет, каяться будет поздно! Отвечай немедленно: кто ты, откуда, с каким заданием заброшен? Мы знаем, что ты немецкий агент-парашютист, — так что юлить не советую!

Конечно, у контрразведчика не было абсолютной гарантии, что перед ним вражеский агент, — в сети смершевцев попадалась весьма разношерстная публика: бывшие полицаи и другие предатели — пособники фашистских оккупантов, дезертиры, бандиты и прочий уголовный элемент. Иные из них имели неплохие фиктивные документы, не будучи агентами немецких разведслужб. Но в данном случае богатый оперативный опыт подсказывал майору, что перед ним агент-парашютист абвера, и, скорее всего, это его первая заброска в советский тыл: уж слишком напряженно держится, явно чего-то боится и нервничает, хотя и пытается это скрыть. («Опыта маловато?») При этом прекрасно экипирован, снабжен почти безупречными документами — на самодеятельность это не похоже! Задержанный между тем стоял посередине кабинета, держа руки за спиной, это был еще молодой мужчина, высокий и худой, с невыразительным лицом. На нем мешковато сидело офицерское обмундирование, в котором его задержали, — не хватало только фуражки на голове и ремня, изъятого при аресте вместе с кобурой и пистолетом в ней. Офицерские погоны пока не срывали, оставили до окончательного выяснения личности — вдруг все-таки ошибка и офицер настоящий, наш! Кстати, бывало и такое: задерживали людей, а потом, разобравшись, извинялись и отпускали — на войне все бывает. «Не похоже на ошибочное задержание, — думал майор, внимательно наблюдая за „капитаном“, — вон как вибрирует: кулаки то разожмет, то сожмет так, что костяшки пальцев побелеют. Лицо тоже бледное, а после моих слов побледнел еще больше, волнуется — а с чего бы, если он „наш“? „Настоящий“ офицер будет возмущаться, кричать, но без такого внутреннего нервного напряжения: чего ему бояться, разберутся и отпустят!» Майор Миронов, хороший физиономист и наблюдательный оперативник, отмечал и затравленный взгляд исподлобья, который задержанный бросал то на него, то на младшего лейтенанта-стенографиста, сидящего в углу кабинета за пишущей машинкой. По всему было видно, что в арестованном мужчине шла какая-то напряженная внутренняя борьба — это состояние длилось не более минуты, потом он как-то сник, ссутулился еще больше и, не поднимая взгляда, заговорил хриплым голосом:

— Я, Раскольников Петр, бывший рядовой Красной Армии. Попал в плен летом сорок третьего в районе Курска. В начале 1944 года был завербован немецкой разведкой в лагере для военнопленных под Ригой — это в Латвии, шталаг 1742: не хотел подыхать от голода, холода и побоев! Жить хотел!!

Последние слова Раскольников произнес с каким-то истерическим надрывом, словно пытаясь найти себе хоть какое-то оправдание, а может быть, даже вызвать сочувствие.

«Ишь ты! — подумал майор. — Да не хочешь ли ты меня разжалобить, предатель хренов?» Но вслух произнес вполне спокойно:

— Давайте дальше — где вас учили?

— Окончил разведшколу абвера под Кенигсбергом, кроме того, прошел спецподготовку по диверсионному делу в местечке Фриденталь.

— Во Фридентале кто главный?

— Майор СС Скорцени.

— Ясно, садитесь. — Миронов указал на стул почти в центре кабинета, который был накрепко привинчен к полу напротив стола следователя, — обо всем подробнее напишете позже. А сейчас отвечайте быстро и четко на мои вопросы: где и когда вы были заброшены на советскую территорию? Сколько человек забросили вместе с вами и где они? Наконец, какова цель заброски?

— Нас трое: я и еще два агента. Выброшены на парашютах к северо-западу от Смоленска трое суток назад. При приземлении один из нас сломал ногу, он с напарником сейчас в лесу, в заброшенной охотничьей избушке — это километров пятнадцать от райцентра, где меня задержали. Наша цель: найти место для приема десанта — до десяти парашютистов, точное число не знаю.

— Когда ожидается выброска? — быстро спросил Миронов и повернулся к стенографисту, взглядом давая понять: «Не пропусти ни единого слова!»

— Примерно через трое суток, точнее нам сообщат из разведцентра абвера позже — когда мы передадим координаты площадки для приема десанта.

— Что потом, после выброски основной группы?

— Потом мы должны поступить в распоряжение их командира, что дальше — не знаю, я вообще мало знаю, я даже не старший нашей тройки, — Раскольникова словно прорвало, он зачастил, как из пулемета, — немцы мне не доверяли, да, не доверяли, и знаю я совсем мало! Вот старший наш, сволочь фашистская, — вы его тряханите, да как следует! А я к вам шел, когда меня в райцентре военный патруль задержал, я как раз хотел сдаться, клянусь! Это моя первая выброска, и сразу хотел к вам — в органы! Клянусь, товарищ майор!

— Я для тебя не товарищ! Волк тамбовский тебе товарищ, а я для тебя «гражданин следователь»! — Миронов хлопнул по столу кулаком так, что Раскольников вздрогнул и испуганно замолк.

«Вот ведь гад, еще немного, и, поди, в ноги бы кинулся, — брезгливо подумал майор. — К нам ты шел! Так я тебе и поверил!» Таких, как этот, Миронов повидал на допросах предостаточно, в искренность их не верил и причислял к разряду «законченных сволочей» и трусов, готовых на все ради сохранения своей поганой шкуры. Но сейчас контрразведчику было не до эмоций — он энергично и напористо продолжал допрос:

— Где радист с рацией, в лесу?

— Так точно, гражданин следователь, — угодливо затараторил Раскольников, — радист сломал ногу, с ним старший группы. Меня послали в райцентр раздобыть медикаменты для раненого, состояние у него очень плохое. Старший наш в медицине кумекает, написал, какие лекарства надо достать: главное, пенициллин велел принести, ну, еще два-три названия, в записке указано.

— Где же ты их собрался доставать?

— Думал, в больнице или в аптеке какой. Старший велел заплатить сполна, за большие деньги, мол, все можно купить. Но я ведь и не собирался, я к вам шел, да, к вам…

— Слышал уже! Нечего тут демагогию разводить! — снова резко оборвал агента майор. — Теперь слушай сюда, как говорят в Одессе: твой шанс на жизнь — эти двое твоих дружков в лесу! Все остальное — это пустая болтовня для наивных дурачков, но только не для нас. Ты понял? Отведешь нас к ним сегодня же! Когда тебя ждут назад?

— Ну, обещал быть к вечеру, часов в девять-десять, как получится.

— Так, — майор Миронов посмотрел на часы, — сейчас восемнадцать тридцать пять.

Потом он нажал кнопку звонка на краю стола, и в дверях кабинета появился солдат-конвоир.

— Задержанного в камеру! — приказал майор. — Передай дежурному, пусть покормят, этот «спортсмен» должен быть сегодня вечером в хорошей форме!

«Спортсменами», иногда «паршами» контрразведчики из «Смерша» называли между собой немецких агентов-парашютистов. Сейчас майора Миронова охватило возбужденное состояние, чем-то напоминающее азарт охотника (если такое сравнение уместно), напавшего на след крупного хищника и готового к преследованию и схватке. Он связался по телефону с начальником Управления контрразведки «Смерш» военного округа генерал-майором Орловым, вышестоящим руководителем в отсутствие начальника отдела — подполковник Горобец находился в Москве, в командировке. Разговор с генералом не занял много времени: Миронов подробно доложил о задержании вражеского агента, а также о его напарниках в лесу. Получив «добро» на их захват, майор соединился с дежурным по 23-му отдельному батальону:

— Алло, дежурный? Васильев, ты? Говорит Миронов, слушай приказ: через час шестнадцать бойцов с офицером должны прибыть в отдел контрразведки — с оружием и полным боекомплектом, едем на боевую операцию! Передай завгару, чтоб бензину на грузовике было под завязку, полный бак — не так, как в прошлый раз! Ты все понял?

Майор сделал еще один звонок — дежурному по отделу:

— Капитана Горячева ко мне! Да, разыскать немедленно!

Потом Миронов встал со стула, потянувшись, подмигнул стенографисту, который проверял и правил отпечатанный протокол допроса, и с удовольствием закурил папироску, свой любимый «Казбек».

…Через час двадцать минут от отдела контрразведки, небольшого двухэтажного деревянного здания почти в центре Смоленска, отъехали два автомобиля: впереди легковая «Эмка», за ней та самая грузовая полуторка с брезентовым верхом. В черной легковушке, рядом с молодым водителем-сержантом по имени Николай, находился Миронов, руководитель операции. На заднем сиденье, между двумя офицерами-контрразведчиками, — вражеский агент Петр Раскольников. Один из офицеров, капитан Виктор Горячев, опытный «волкодав» (так называли в «Смерше» мастеров экстра-класса по розыску и захвату агентов-парашютистов), высокий и широкоплечий брюнет, казался старше своих двадцати семи. Второй, лейтенант Сергей Горохов, наоборот, выглядел совсем мальчишкой, тщедушным и худым, хотя ростом почти не уступал Горячеву. Лейтенант явно старался напустить на себя суровый вид бывалого вояки, но это ему плохо удавалось: Горохову исполнилось всего восемнадцать, и только месяц назад он окончил ускоренные курсы младших офицеров. Естественно, рвался на фронт и считал свое теперешнее назначение позорной отсидкой в тылу.

В кабине полуторки, на месте пассажира, восседал старший лейтенант Васильев, рядом с ним шофер — веселый пожилой хохол старшина Барабаш. В кузове грузовика, под брезентом, молча теснились вооруженные автоматами «ППШ» шестнадцать бойцов дежурного взвода отдельного батальона «Смерш».

От Смоленска до райцентра ехали около полутора часов, потом по лесной дороге — еще минут двадцать-тридцать. Наконец машины остановились, и майор приказал построить бойцов для короткого инструктажа. С офицерами-оперативниками Миронов детально обсудил план захвата агентов-парашютистов в лесной избушке еще по дороге. Раскольникову также подробно объяснили, как следует себя вести для успешного исхода операции (от чего, кстати, зависела его жизнь). К рядовым бойцам майор обратился с короткой напутственной речью:

— У вас толковый командир, перед поездкой он вас подробно проинструктировал — так, Васильев? Потому много говорить не буду! Старший лейтенант пойдет впереди, он бывал здесь раньше и знает подходы к охотничьей сторожке, где должны находиться двое вражеских шпионов. За ним иду я со своими оперативниками, водителем и арестованным — остальные без шума двигают за нами. У автомобилей остается старшина Барабаш, с ним рядовой Слепченко. До избушки отсюда ходу минут двадцать — так, Васильев?

— Так точно, товарищ майор! По лесной тропинке неспешно дойдем минут за двадцать — двадцать пять. Главное: идти тихо, чтоб никакого шума, разговоров, и не дай бог нарушить светомаскировку!

— Все поняли? Ну, так вперед, и чтобы никакой самодеятельности! — заключил Миронов.

Отряд двинулся, стараясь не шуметь, узкой полузаросшей тропинкой по темному осеннему лесу. Шли около получаса, наконец идущий впереди Васильев поднял правую руку — сигнал остановиться. Вдалеке, в неясном лунном свете, показалась среди деревьев лесная поляна, а на ней, на дальнем ее краю, — маленький охотничий домик-избушка: свет в окнах не горел, печь не топилась, и ветхая постройка выглядела нежилой. По команде Миронова старлей со своими бойцами начали бесшумно рассредотачиваться по лесу, образуя кольцо оцепления среди деревьев и в кустах малины на дальнем краю поляны. Сам майор и его группа обогнули домик с тыльной стороны, где не было окон, и стремительной перебежкой достигли бревенчатой стены; офицеры держали в руках пистолеты «ТТ», шофер Николай взял на изготовку автомат. Капитан Горячев слегка хлопнул абверовского агента по спине и знаком показал: «Действуй!» Раскольников, имевший испуганный и затравленно-обреченный вид, облизнул пересохшие губы, согласно кивнул (деваться все равно было некуда) и двинулся за угол, к окошку. Был он в шинели при погонах и фуражке — ремень с пустой кобурой ему тоже вернули вместе с вещмешком: таким образом, вид имел тот же, что и утром, когда уходил. Раскольников тихонько постучал условным стуком в закрытую ставню, выждал, потом стукнул еще раз. Обе половинки ставни чуть приоткрылись, и из темноты раздался тихий голос:

— Петр, ты?

— Да я, помоги! Зацепило меня слегка в перестрелке, напоролся в райцентре на чекистскую засаду, еле ушел.

— Сейчас выйду, подожди!

Как только дверь избушки открылась и на низкий порожек осторожно вышел, держа в руках автомат, невысокий человек — из-за угла на него молниеносно обрушился в прыжке капитан Горячев. Он мгновенно «отключил» врага своим коронным приемом — ударом ребром ладони под ухо, одновременно другой рукой блокировав автомат: так, вдвоем, они и повалились на землю. В ту же секунду от другого, дальнего, угла метнулись к открытой двери и ворвались внутрь двое: майор Миронов, с фонариком в одной и пистолетом в другой руке, и, на шаг позади, сержант-водитель с автоматом. Лейтенант Горохов оказался с наружной стороны у открытых ставней окна, перекрыв пути возможного побега из избушки и не забывая держать в поле зрения испуганного, прижавшегося к стене Раскольникова. Внутри майор высветил фонариком в углу почти пустой комнаты, справа от русской печи, лежащего на лавке-топчане человека: из-под шинели, которой он был накрыт до подбородка, смотрели на оперативников широко открытые и полные ужаса глаза. Миронов громко закричал, направив на него пистолет:

— Не шевелись! Стреляю без предупреждения!

Сержант, не новичок в подобного рода задержаниях, подскочил и сорвал с лежащего шинель, держа его под прицелом автомата.

— Руки! Вытяни руки, мать твою, чтоб я видел! — крикнул Пастухов.

Человек на лавке, казалось, был парализован от страха — в руках его, безвольно вытянутых вдоль тела, оружия не было. Не оказалось и гранаты. (Недавно у них в отделе погибли двое офицеров, которых подорвал вместе с собой вражеский агент при аресте…) Радиста (а это был он) охватил сильный озноб, его буквально трясло — то ли от страха, то ли сломанная, воспаленная нога давала знать. Майор быстро посветил фонариком по углам и за печью — в комнате больше никого не было, и он крикнул в открытую дверь:

— Горячев, Горохов! Все чисто — можно входить!

Первым в дверном проеме показался капитан Горячев, он буквально втащил в дом обмякшее тело «отключенного» им агента, который лишь слабо стонал. Капитан был без шинели, в одной гимнастерке и с непокрытой головой: снял с себя все лишнее еще за углом, перед своим великолепным прыжком. За ним вошел Горохов, толкая перед собой Раскольникова. Всю троицу задержанных агентов-парашютистов расположили на топчане: старшего группы привели в чувство, обыскали и усадили рядом с радистом, которого также обыскали и заставили сесть, а Раскольникова пристроили с краю. Сержант ловко и быстро связал всем троим руки за спиной.

Майор вышел на крыльцо, достал из кармана шинели ракетницу и выстрелил: в небе вспыхнул красный искрящийся шарик — сигнал «отбой» для бойцов в оцеплении. Потом Миронов вернулся в комнату, не без удовольствия отметив про себя: «Молодцы, ребятки! Сработали четко, даже Сынок (так они называли между собой совсем еще молодого лейтенанта Горохова) не подвел, все-таки поднатаскался за месяц службы в нашем отделе!»

Майор хмуро оглядел задержанных. Все предатели-русские, вроде этих, всегда вызывали у него сложное чувство ярости, злобы и брезгливости одновременно: «Холуи фашистские, проститутки гитлеровские! Продались немецким хозяевам с потрохами — стреляете в своих же, сволочи!» Миронов из богатого оперативного опыта знал: для таких забросок в советский тыл немцы использовали бывших советских граждан, в том числе завербованных военнопленных. Но известно было и другое: предателями становились далеко не все, почти половина завербованных добровольно являлись с повинной в советские органы, только очутившись на нашей территории. Лишь единицы служили немцам преданно и до конца — таких Миронов люто ненавидел всей душой! Это чувство он никогда не выказывал открыто, вот и сейчас заговорил спокойно и негромко, с напором выговаривая каждое слово (такая манера действует на психику куда сильнее криков и угроз):

— Предупреждаю сразу: от расстрела вас спасет только безоговорочное сотрудничество с органами советской контрразведки, других вариантов нет и быть не может. Вопросы несложные: где рация? Ваши позывные, радиочастоты и шифровальные коды? Когда следующие сеансы связи? Итак, отвечаем на вопросы, кто начнет первый — может, старший группы?

Раскольников еще в Смоленске дал четкие описания своих «сотоварищей», поэтому майор смотрел в упор на немолодого, невысокого, но крепко сбитого мужчину с седеющими волосами, обращаясь именно к нему:

— Вы старший группы?! Встаньте и назовите вашу фамилию!

«Седой» — тот самый, которого оглушил капитан Горячев, казалось, ничего не слышал и сидел с безучастно опущенной головой. Позади майора полукругом стояли Горохов, сержант Пастухов и успевший надеть шинель Горячев. Они молчали и не вмешивались — майор начал допрос, и мешать ему не следовало, таковы были неписаные правила. Но сейчас капитан не выдержал: стремительно подошел к диверсанту и, обеими руками ухватив за отвороты шинели с фальшивыми майорскими погонами, бесцеремонно поставил его на ноги — словно тот при своей плотной фигуре почти ничего не весил:

— Встать, фашистская морда! К тебе майор Красной Армии обращается!

Вражеский агент медленно поднял голову и в упор посмотрел на капитана: взгляд у «Седого» был тяжелый — в нем читалась такая лютая ненависть, что даже опытному «волкодаву» Горячеву, лично захватившему более полусотни «паршей», стало не по себе. Он толчком отпихнул абверовца на топчан, и тот с силой ударился о бревенчатую стену затылком.

— Да что мы с этими сволочами церемонимся! — вскипел в притворной ярости капитан, доставая спрятанный в кобуру пистолет. — Перестреляю фашистских холуев к едрене-фене!

Он выхватил «ТТ», с сильным лязгающим звуком передернул затвор и приставил его ко лбу трясущегося радиста, у которого, казалось, даже челюсть мелко дрожала и стучали от страха зубы.

Безусловно, умница-капитан умело обыграл ситуацию, сразу вычислив более трусливую душонку, — и не ошибся!

— Не убивайте, все скажу! Только не убивайте!! — тонким визгливым голосом заверещал радист, испуганно выкатив глаза.

Он попытался было бухнуться на колени, на мгновение забыв даже про свою сломанную ногу, но, когда она напомнила о себе, взвыл от боли и боком, как мешок, повалился на пол. Конечно, контрразведчики были готовы к любому развитию ситуации: падение, к примеру, могло быть просто ловкой инсценировкой — и такое видали! Поэтому нельзя сказать, что офицеры растерялись и ослабили бдительность, но, возможно, на доли секунды отвлеклись на падающего радиста. Тут произошло то, чего никто не ожидал: «Седой» ловким, не по возрасту быстрым движением выбил фонарик ногой из руки майора. Вторым фонарем Горохов освещал упавшее на пол тело, и на мгновение в комнате стало темно. Резко хлопнули ставни — прямо со связанными руками, с необыкновенной ловкостью головой вперед «Седой» бросился в окно, в котором давно не было ни стекла, ни рамы. Удивительно, как вообще уцелела эта заброшенная избушка, каким чудом «пережила» военное лихолетье и до сих пор стояла, почти не тронутая разрухой или пожаром! Вслед за вражеским агентом к окну бросился лейтенант Горохов, вскидывая руку с пистолетом.

— Не стрелять! — приказал майор, поднимая упавший фонарик — чтобы контролировать ситуацию, нужен был свет.

Крик его прозвучал почти одновременно с характерным громким хлопком… Лейтенант Сергей Горохов, только месяц назад пришедший в отдел контрразведки, произвел свой первый прицельный боевой выстрел в человека — пусть шпиона, врага, но все-таки человека! Конечно, он уже побывал на нескольких задержаниях, сидел сутки в засаде-оцеплении, но вот так стрелять по живой мишени ему еще не приходилось — он даже сообразить ничего не успел, все как будто произошло автоматически, помимо его воли. «Седой», каким-то чудом не сломавший себе шею, вылетев из окна и упав на землю боком, успел даже вскочить на ноги, но потом дернулся и сразу рухнул навзничь. К нему подбежали бойцы из оцепления, которые после сигнала «отбой» подтягивались к избушке.

— Наповал! Прямо в затылок! Это кто же у нас так по-снайперски стреляет? — присвистнул старший лейтенант Васильев, присаживаясь рядом и освещая фонариком лежащего.

— Черт бы вас побрал, Горохов! — зло крикнул майор, оттолкнув лейтенанта от окна и увидев на земле труп абверовского агента. — Ну, куда бы он делся?!

Но сам горе-стрелок, глядя на убитого им главаря диверсантов, испытывал такой шок, что ругать его сейчас было абсолютно бесполезно.

Капитан Горячев с водителем во время инцидента хладнокровно держали под прицелом оставшихся в избе абверовцев, уложив Раскольникова на пол рядом с радистом.

— Поднять обоих! — приказал оперативникам Миронов, мысленно продолжая костерить Горохова: «Мальчишка! Вот ведь, только похвалил — и на тебе! Это ж надо, старшего группы наповал: теперь начальство всю плешь переест, чтоб тебя!» Горячев и Пастухов подняли радиста и усадили на топчан, при этом он снова взвыл от боли в сломанной ноге. Его напарника слегка пнули под зад, и Раскольников тут же примостился рядом, бледный от потрясения после всего случившегося.

— Положи радиста, а то он того и гляди опять в обморок грохнется, трясется как осиновый лист! — обратился Миронов к капитану, потом повернулся к водителю: — Сержант! Второго выведи на воздух, здесь он сейчас не нужен! Горохов! Ты тоже подыши, не стой, как манекен: передай там Васильеву, чтоб дежурили вокруг избы и внутрь никого не пускали, а то вон уже у дверей толпятся!

Потом майор подошел к топчану и наклонился к лежащему радисту:

— Где тайник с рацией?

Тот, лысоватый тщедушный мужичок лет под сорок, испуганно кивнул наверх:

— Там, на чердаке, в углу.

На лбу его выступили крупные капли пота, бедолагу бил озноб — видимо, ему было совсем худо.

— А все остальное: шифровальные блокноты, таблицы радиочастот, запасные кварцы и питание к рации? — продолжал задавать вопросы Миронов.

— Все там, наверху, — слабым голосом, полузакрыв глаза и с видимым усилием прошептал лежащий, — в тайнике вместе с рацией.

— Ладно, а позывные, ваши позывные?

— СКТ.

— Ближайший сеанс связи?

— Утром. В девять утра, запасное время в шестнадцать ноль-ноль.

— Так, понятно. Горячев! — майор повернулся к стоящему рядом офицеру. — Ты все понял? Бери бойцов вместе со старлеем и действуй — начинай обыск!

— Есть, товарищ майор!

Миронов вышел на воздух и увидел лейтенанта Горохова — тот стоял над убитым им агентом. «Переживает парень, — посочувствовал Миронов, — первый раз это всегда тяжело, по себе знаю». Он подошел, достал пачку «Казбека» и угостил лейтенанта, потом закурил сам и похлопал Горохова по плечу:

— Ну-ну, Сергей (по имени он его раньше никогда не называл), будь мужчиной — война есть война!

Потом майор оставил его одного («Ничего, переживет!») и вернулся к капитану:

— Ты Горохова пока особо не ругай! Он, конечно, виноват: убить агента, да еще главаря, серьезный прокол — нас по головке не погладят! Потом с Серегой побеседуем, а сейчас производи обыск и составляй протокол, чтоб все честь по чести — тебя учить не надо. Васильев с бойцами и Горохов остаются в твоем распоряжении: дом обыскать тщательно! Вокруг тоже посмотрите, а я выезжаю в Смоленск — видишь, какая каша крутая заваривается!

— Радиоигра?

— Вот именно, Виктор! Радист с рацией захвачен, ожидается крупный вражеский десант — все говорит за то, что надо проводить радиоигру с противником со всеми вытекающими последствиями. Так что за дело! Я пришлю из райцентра санитарный фургон, отправишь труп, а главное, радиста под усиленной охраной в Смоленск: теперь его беречь надо как зеницу ока! Постараюсь и врача прислать, пусть окажет первую помощь. Жду тебя в отделе часа через три-четыре, долго тут не задерживайся, нам еще рапорта писать начальству! Пастухов, за мной!

Майор быстро зашагал по тропинке, подсвечивая дорогу фонариком, за ним поспешил шофер. Капитан, который выходил на крыльцо проводить начальника, вернулся в избу — начинать оперативно-следственные мероприятия: обыск, изъятие из тайника рации и других шпионских принадлежностей, составление протокола, осмотр прилегающей территории… Предварительно Горячев глянул на часы: начало первого ночи, — потом отдал необходимые распоряжения Васильеву и Горохову. К одному из агентов, Раскольникову, он приказал поставить двух солдат для охраны, а сам направился к радисту. Пока у того не прошел шок от задержания, надо было записать его предварительные показания: позывные рации, радиочастоты, время выхода в эфир, уточнить зашифрованные сигналы на случай провала (работы рации «под контролем»).

Майор уехал в Смоленск со спокойной душой: капитан Горячев был опытным контрразведчиком и туго знал свое дело.

В «Смерше» Виктор Горячев служил почти три года, задержал более полусотни вражеских агентов и накопил немалый оперативный опыт. Хотя довоенная, гражданская профессия была у него сугубо мирная — учитель сельской школы. Перед самой войной, в конце сорокового, он, недавний выпускник пединститута, женился на самой красивой девушке большого сибирского села, куда был направлен на работу. Дочку Верочку красавица-жена Нина родила ему в августе сорок первого, когда Горячев уже был на фронте, — так что свою малышку Виктор видел пока только на фотографии, присланной из дома. За три военных года из скромного учителя истории и географии он превратился в боевого офицера-контрразведчика: война — хороший педагог, «двоек» не ставит. Оценки на войне — жизнь или смерть, а учиться приходилось на своей крови (два раза был ранен, из них один раз — тяжело). Горячев еще в Смоленске читал протокол допроса Раскольникова, первого задержанного из этой тройки, поэтому хорошо знал о цели ее заброски. Предположительно через трое суток готовился большой десант немецких агентов-парашютистов, и надо было сделать все, чтобы выманить их сюда и захватить (или уничтожить). А для этого надо было очень грамотно и квалифицированно, чтобы немцы ничего подозрительного не почувствовали, провести радиоигру: двухстороннюю многократную радиосвязь с вражеским разведцентром, используя захваченную рацию и радиста. В таких вещах мелочей не бывает, все важно: поэтому капитан настроился «выложиться по полной», ничего не забыть и не упустить! Он знал, что скоро майор прибудет в Смоленск и обо всем, что здесь произошло, доложит генералу Орлову и в Москву, в Главное управление контрразведки «Смерш». Ну а за дальнейшие результаты Москва спросит, как полагается, по всей строгости: служба у них такая — военная контрразведка с грозным и хлестким, как выстрел, названием — «Смерш»!

ГЛАВА 4 Будни контрразведки (продолжение)

Подполковник Горобец, начальник отдела контрразведки, где служили Миронов, Горячев и Горохов, в момент захвата агентов-парашютистов в охотничьей избушке находился в ночном пассажирском поезде Москва — Смоленск. Он возвращался из командировки в столичное Главное управление контрразведки «Смерш» (ГУКР «Смерш») — центрального органа, которому подчинялись управления контрразведки фронтов и военных округов. Строго говоря, возглавляемый подполковником отдел назывался «оперативно-разыскным», и, как следовало из названия, в задачу отдела входил оперативный, то есть по «горячим следам», розыск и захват вражеских агентов-парашютистов, диверсантов, шпионов и их пособников на подконтрольной территории, куда входила и Смоленская область.

В Москву руководящих офицеров-контрразведчиков собирали на расширенное совещание по вопросам оперативного взаимодействия с территориальными органами госбезопасности, внутренних войск и милиции на освобожденных территориях. Обстановка тут была крайне напряженной, особенно в западных, освобожденных весной и летом 1944 года областях страны: здесь встречались даже группы немцев-окруженцев, не говоря уже о разного рода «лесных братьях», шпионах, дезертирах, бандитах и прочем сброде. Смоленск был освобожден от немецко-фашистских оккупантов еще в сентябре 1943 года, но и здесь работы хватало — как территориальным органам НКВД-НКГБ, так и военной контрразведке. Буквально месяц назад на Смоленском железнодорожном узле была обезврежена крупная абверовская резидентура — целая шпионская сеть из немецких агентов и их пособников, ведущих регулярное наблюдение за железнодорожными воинскими перевозками. Причем они осуществляли регулярную радиосвязь с разведцентром абвера за линией фронта, противнику становилась известна ценнейшая информация военно-стратегического характера…

В Москве Горобец пробыл всего два дня, но впечатлений от поездки набралось немало: вместе с группой коллег-офицеров, удостоенных высоких правительственных наград (за операцию по Смоленскому железнодорожному узлу Горобец был награжден орденом Красной Звезды), он был принят самим генерал-полковником Виктором Абакумовым, начальником ГУКР («Смерш»), Высокий, с мощной фигурой и зачесанными назад черными волосами, Абакумов был сравнительно молод для такого высокого поста — он родился в Москве в 1908 году, а за последние восемь лет прошел путь от простого оперуполномоченного НКВД до начальника Главного управления контрразведки и заместителя наркома обороны СССР. Несомненно, такому стремительному взлету могло быть только одно объяснение: в свое время на него обратил внимание и оказал доверие сам И. В. Сталин. Кстати, генерал-полковник поделился с присутствующими офицерами-контрразведчиками любопытным эпизодом, касающимся непосредственно их ведомства. В апреле 1943 года в Москве на совещании в Кремле, на котором был создан «Смерш», председательствовал Сталин — Верховный главнокомандующий Вооруженных сил СССР и председатель Государственного Комитета Обороны. Было решено преобразовать Управление особых отделов НКДВ СССР в Главное управление контрразведки. Первоначально военную контрразведку предполагалось назвать «Смернеш» — от лозунга «Смерть немецким шпионам», распространенного в годы войны. Но Сталин вмешался и сказал:

— Почему мы должны иметь в виду только немецких шпионов? Разве разведки других империалистических государств не действуют против Советского Союза? Давайте назовем коротко — «Смерш», от фразы «Смерть шпионам».

Далее Сталин в короткой речи подчеркнул огромное значение военной контрразведки в условиях войны и взял ее под личный контроль, а руководителем тогда же был назначен Виктор Семенович Абакумов…


Ранним утром, когда было еще темно, на вокзале в Смоленске подполковника Горобца встретил прямо у вагона его заместитель, майор Миронов:

— Здравия желаю, товарищ подполковник!

— Здравствуй, Николай Петрович! Ну, докладывай, что у вас тут новенького? — Горобец протянул ему руку, в свою очередь Миронов — кадровый офицер еще с довоенной поры, как-то особенно красиво, как получается только у старослужащих, отдал честь и только потом пожал протянутую руку.

— А у нас тут, товарищ подполковник, крутая каша заваривается! — Майор взял у Горобца чемодан, и они направились по перрону к зданию вокзала. — Вчера докладывал, виноват, не вчера, а уже сегодня ночью я докладывал по ВЧ в Москву, в Главное управление и, естественно, в округ — генерал-майору Орлову.

— Знаю. Ночью на промежуточной станции стояли больше часа — пропускали литерные воинские эшелоны. Ну, я и не выдержал, звонил от военного коменданта дежурному по нашему управлению. Сейчас поедем в отдел — там все обрисуешь!

— Товарищ подполковник! Юрий Иванович, может, сначала на квартиру: отдохнете чуток с дорожки, а уж после в отдел?

— Некогда отдыхать! Отдыхать будем после войны, на лучших курортах Германии!

Офицеры рассмеялись и, миновав здание вокзала, вышли к автостоянке у привокзальной площади, где их поджидала служебная «эмка» с сержантом Пастуховым за рулем.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться! — не удержался водитель от вопроса, едва поприветствовав начальника. — Как там Москва?

— Разговорчики! — оборвал его майор, который закрыл дверцу за подполковником, севшим на заднее сиденье, — сам он устроился впереди, рядом с водителем. — Ты, Николай, как баба любопытная, лезешь с расспросами, а человек устал с дороги, не до тебя!

— Нет, почему же, вопрос законный. — Горобец даже улыбнулся. — А Москва такая же красивая, там теперь салюты чуть не каждую неделю — в честь побед на фронтах нашей доблестной армии!

Пока ехали по смоленским улицам, в этот утренний час абсолютно темным (в городе строго соблюдался режим светомаскировки), подполковник с любовью говорил о нынешней своей встрече со столицей: Юрий Иванович Горобец был потомственный москвич, в мирные годы он работал парторгом в крупном научно-исследовательском институте; война заставила сменить профессию. Был он отчасти похож на своего заместителя: такой же коренастый, крепкий — разве что седина выдавала, что он старше Миронова на двенадцать лет.

Когда приехали в отдел, отпустили водителя отдохнуть — Николай, впрочем, как и сам Миронов, в эту ночь так и не сомкнул глаз. Капитана Горячева и лейтенанта Горохова, которые прибыли с места задержания вражеских агентов только под утро, майор отправил часом раньше — сейчас они спали, не раздеваясь и укрывшись шинелями, здесь же, в караульном помещении. Ну а Миронов с подполковником поднялись на второй этаж, в кабинет начальника оперативно-разыскного отдела контрразведки. Офицеры сняли шинели и фуражки, при этом Горобец предстал перед замом во всем великолепии парадного кителя, брюк и отменных хромовых сапог. На кителе, сверкающем позолотой пуговиц и погон, среди других наград выделялся новенький орден Красной Звезды. Этот парадный мундир и сапоги Горобец использовал только в самых торжественных случаях и, конечно, не мог не надеть для поездки в Москву. Майор поздравил своего начальника с наградой, а тот сразу прошел в угол кабинета, отгороженный большим шкафом, где стояла скромная кушетка для отдыха, — Горобец частенько работал допоздна и ночевал здесь же, в этом закутке за ситцевой занавеской. Подполковник вышел оттуда уже переодетым: в повседневной гимнастерке с полевыми погонами и простых брюках-галифе, заправленных в обычные яловые сапоги. В продолжение начатой в дороге темы ненадолго вернулись к разговору о Москве и семье Горобца, которая там проживала.

Затем контрразведчики перешли к служебным делам: майор подробно доложил о событиях предыдущих суток — задержании Раскольникова и последующем захвате остальных абверовских агентов-парашютистов в лесной избушке (одного из них мертвого, к сожалению). Раскольникова и радиста, фамилия которого была Ярыгин, благополучно доставили в отдел и разместили в полуподвальном помещении, в камерах для задержанных. Ярыгину оказали медицинскую помощь, наложили гипс на сломанную ногу, и, похоже, его состояние несколько улучшилось. Рация со всеми принадлежностями в исправном состоянии была доставлена сюда же: вместе с арестованными ее привезли Горячев с напарником-лейтенантом. Пока подполковник внимательно изучал уже имеющиеся документы по данному делу: протокол допроса Раскольникова, предварительные показания радиста, а также рапорты оперативников, — майор успел вскипятить на электроплитке чайник и заварить крепкий, душистый чай, привезенный Горобцом из Москвы. Чай пили молча: начальник отдела, прочитав бумаги, надолго задумался, и Миронов не хотел ему мешать, зная манеру подполковника с ходу прокручивать в голове всевозможные варианты оперативных разработок. Вскоре Горобец, похоже, пришел к определенным выводам, удовлетворенно хмыкнул и повернулся к заму:

— Значит, так, Николай Петрович! Много дать не могу, но три часа дам — отдохни, поспи и в одиннадцать утра ко мне, жду. — Видя, что Миронов пытается возражать, замахал руками. — Все-все! Все разговоры и дальнейшие обсуждения после, сейчас отдыхать — это приказ!

Миронов знал, что спорить бесполезно. Он молча встал и, взяв шинель с фуражкой, покорно отправился отдыхать в свой крошечный кабинетик этажом ниже. Там у него имелась походная раскладушка, которая в разобранном виде едва-едва умещалась в его служебной каморке. Но перед тем, как уснуть, майор с удовольствием выкурил папиросу — его начальник не терпел табачного дыма, и в кабинете у Горобца приходилось воздерживаться от курения, о чем были осведомлены все его подчиненные.

После ухода Миронова подполковник примерно полчаса работал за письменным столом: составлял план первоочередных мероприятий по делу «Парашютисты», как он его назвал. Кстати, оно могло раскрутиться весьма интересно, с перспективой на очень серьезную радиоигру с абвером!

Горобец глянул на наручные часы: начало девятого, начальник окружного Управления контрразведки генерал-майор Орлов должен быть на рабочем месте. Подполковник набрал прямой номер генерала, после нескольких протяжных гудков в телефонной трубке раздался знакомый бас:

— Орлов у аппарата, слушаю!

— Товарищ генерал, докладывает подполковник Горобец! Из командировки в Москву прибыл и сегодня утром приступил к своим служебным обязанностям!

— Юрий Иванович, побойся бога! — генерал громко рассмеялся. — Ты меня прямо напугал, уж очень официально! А то я, грешным делом, подумал — не инспекция ли из Москвы нагрянула? Ну, что там у тебя? Мне твой зам вчера вечером лично, а ночью дежурному офицеру докладывал — так что я в курсе ваших последних событий. Конечно, то, что угробили старшего группы парашютистов, — непростительная оплошность! Так и передай майору Миронову: генерал Орлов выражает крайнее неудовольствие в его адрес как руководителя операции! А в адрес лейтенанта Горохова особенно!

— Виноваты, товарищ генерал! Горохов еще очень молод, неопытен, не хватило выдержки парню — вот и пальнул сгоряча!

— Молод, неопытен… Ну, так учите! С тебя как с начальника отдела тоже спросится! Ну да ладно, как съездил — расскажешь при встрече. Какие соображения по делу?

— …«Парашютисты», Юрий Сергеевич! Так я его назвал. Я тут набросал черновой план оперативных мероприятий — сейчас же высылаю к вам пакет с нарочным. Прошу рассмотреть безотлагательно, товарищ генерал, дело крайне важное!

— Ну, у нас неважных не бывает! — нравоучительно заметил Орлов. — Жду!

По окончании телефонного разговора Горобец вызвал дежурного и вручил тому бумаги, приказав срочно отправить с фельдъегерем генералу Орлову. Затем подполковник направился в специальную комнату, тут же, на втором этаже отдела, где находился телефонный аппарат ВЧ-связи, и переговорил с Москвой — лично с начальником отдела ГУКР («Смерш») полковником Барышниковым, которому подчинялась специальная группа по разработке и проведению радиоигр. Такие серьезные оперативные разработки обязательно согласовывались, а затем утверждались в Москве, в Главном управлении контрразведки: поэтому Горобец, не вдаваясь по телефону в детали, сообщил, что сегодня же отправит по этому делу подробную шифротелеграмму.

Когда Горобец вернулся в кабинет, ему позвонил начальник Управления НКГБ по Смоленской области полковник Цинцадзе, его старый знакомый еще с довоенной поры по партработе в Москве. Тогда Цинцадзе занимал пост второго секретаря одного из столичных райкомов партии, и с тех времен у них сохранились дружеские отношения. Поговорили немного о Москве, вспомнили общих знакомых и плавно перешли к делам текущим. Часто интересы контрразведки и госбезопасности довольно плотно соприкасались, поэтому общаться офицерам по служебным делам приходилось постоянно. «Вот оно, то самое взаимодействие с территориальными органами, о котором нам неустанно повторяли в Москве, на совещании!» — невольно подумалось Горобцу. Для подробного разговора договорились встретиться ближе к вечеру лично — вопросов для обсуждения накопилось немало.

На подполковника и его отдел были возложены весьма разнообразные обязанности и целый ряд других, не менее важных оперативно-разыскных дел, помимо «Парашютистов». Поэтому Горобцу на протяжении всего утра приходилось решать массу различных вопросов, выслушивать доклады и отдавать многочисленные распоряжения своим сотрудникам — неудивительно, что время для него летело незаметно. Когда ровно в одиннадцать, постучавшись, в кабинет вернулся майор Миронов, Горобцу показалось, что и ушел-то он только что… Тем не менее отведенные Миронову на отдых три часа миновали, и он прибыл — неизвестно, отоспавшись или нет, но зато гладко выбритый и пахнущий одеколоном «Шипр».

«Вот ведь, — не без удовольствия подумал Горобец, глядя на заместителя, — что значит кадровик, военная косточка! Не теряет ни внешнего вида, ни присутствия духа в любой ситуации — молодец!» Вслух же сказал:

— Вот что, Николай Петрович, только что мне звонил генерал Орлов. Начальство дало «добро» на проведение радиоигры по делу «Парашютисты», как я его условно назвал. Поэтому сейчас попьем чайку и вперед — время не терпит! Тебя назначаю старшим оперативной группы: капитан Горячев и лейтенант Горохов поступают в твое полное распоряжение. Освобождаю вас от текущих дел — будете заниматься исключительно «Парашютистами», «текучку» беру на себя.

— Ясно, товарищ подполковник! Вопрос такой: я правильно понял главную задачу ближайших дней — выманить и уничтожить крупный вражеский десант?

Горобец встал, подошел к окну и включил висевшую на стене, справа от окна, черную «тарелку» репродуктора — как раз голосом диктора Левитана заканчивалось чтение очередной военной сводки Совинформбюро. Красная Армия почти на всем протяжении советско-германского фронта продолжала уверенно наступать и громить врага, причем уже на территории соседних государств. Сообщалось также о вступлении советских войск в первой декаде октября в Восточную Венгрию и Югославию. Начальник отдела выключил радио и повернулся к майору:

— Наши уже по Европе маршируют, может, так до самого Ла-Манша дотопаем — а, майор? Ну да ладно, это все лирика! А главную задачу, Николай Петрович, уловил ты абсолютно правильно — поэтому надо спешить, времени у нас в обрез. Вот что, время обеденное, и силы вам потребуются немалые: бери своих оперативников, Горячева с Гороховым, и — марш в столовую! Потом ко мне, на оперативку — да побыстрее!

— Так, может, вы с нами, Юрий Иванович?

— Нет-нет, отправляйтесь без меня, а я тут сухим пайком ограничусь, с чайком.

Майор спустился на первый этаж, разбудил еще спавших в «караулке» офицеров — те на скорую руку умылись, причесались, и, не надевая шинелей, все трое направились в столовую областного Управления НКВД, которое располагалось по соседству с их отделом. В этой столовой они питались по талонам горячей пищей и там же, в продпункте, получали по продовольственным аттестатам положенные по нормам продукты. Да и жили практически все офицеры-контрразведчики рядом — в офицерском общежитии при Управлении НКВД, — за исключением майора Миронова, у которого в Смоленске была семья (жена и восьмилетний сын). Правда, навещал Миронов своих редко, урывками — чаще ночевал прямо на службе, на своей знаменитой походной раскладушке, которую всюду возил с собой и каким-то чудом сумел сохранить вот уже на протяжении трех военных лет со всеми эвакуациями, наступлениями, переездами и другими перипетиями походной жизни. Горячее питание в столовой, хотя располагалась она в двух шагах от отдела, офицеры-контрразведчики получали нерегулярно — служба не позволяла. Больше приходилось довольствоваться сухим пайком, потому как постоянно требовалось выезжать в командировки по области и за ее пределы: на поиск и задержание вражеских агентов, засады, оперативно-следственные мероприятия и по другим служебным делам. Но, когда была возможность, посещали столовую НКВД с большим удовольствием — готовили там вкусно и кормили сытно (насколько позволяли нормы котлового довольствия). Самым «преданным» клиентом этой общепитовской точки был лейтенант Горохов, у которого там работала его «симпатия» — хорошенькая молодая повариха Юленька… Но это уже другая история…

Пообедав, офицеры через двадцать минут снова стояли перед подполковником. Горобец был краток — оперативное совещание провел за каких-то десять минут, а в заключение сказал:

— Имейте в виду, товарищи, любая мелочь, на первый взгляд самая незначительная и третьестепенная, может сорвать блестяще продуманную операцию. Так что к выбору поляны в лесу для «горячей встречи» парашютистов из абвера прошу отнестись серьезно! Если грамотно проведем радиоигру, есть шанс их выманить где-то через трое суток на нашу территорию. Капитан Горячев!

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

— Немедленно выезжайте за город вместе с Гороховым — возьмите мотоцикл! Подберите подходящую поляну километрах в восьмидесяти от города, причем не «светитесь» в военной форме, отправляйтесь в гражданском.

— Есть, товарищ подполковник! — дружно отдав честь, офицеры покинули кабинет.

Подполковник повернулся к Миронову:

— Когда запасное время выхода в эфир рации Ярыгина — так его, кажется, зовут?

— Так точно! Выход в шестнадцать ноль-ноль, Юрий Иванович, позывные «СКТ».

— Так, — Горобец посмотрел на часы, — сейчас уже около двенадцати… Я говорил по телефону с военврачом Абрамовичем, хирургом из эвакогоспиталя, да ты его знаешь. Он меня заверил, что этот Ярыгин вполне способен работать на рации — конечно, нужен определенный медицинский уход, уколы и все остальное. Они обещали прислать медсестру — проследи!

— Понял, Юрий Иванович! Я намерен прямо сейчас допросить Ярыгина и добиться от него безоговорочного сотрудничества.

— Ладно, иди работай с радистом! Потом сразу ко мне: подробно все доложишь!

Майор четко развернулся и вышел из кабинета. Горобец сразу засел за бумаги, скопившиеся на столе: дел было невпроворот.

…Ровно в шестнадцать ноль-ноль рация с позывными «СКТ» передала первую радиограмму в немецкий тыл:

Зигфриду.

Обосновались в лесу. Ведем разведку ближайших районов. Ищем удобное и безопасное место для выброски основной группы.

Братья.

Сеанс радиосвязи с разведцентром противника провели прямо из здания контрразведки. Похоже, радиоигра началась удачно, немцы ничего подозрительного не обнаружили и радировали в ответ:

Братьям.

Шлем вам сердечный привет. Ждем координат места выброски. Держитесь.

Зигфрид.

Поздно вечером прикатили из леса на видавшем виды отечественном мотоцикле «М-72» Горячев с Гороховым и сразу поднялись на второй этаж — прямиком к начальнику отдела. Там уже находился Миронов, который докладывал первые результаты по радиоигре с немцами.

— Проходите, товарищи, садитесь, — указал Горобец вошедшим офицерам на свободные стулья у стены. — Продолжайте, майор!

— Если верить Ярыгину, это его первая заброска в наш тыл. На допросе клялся и божился, что выполнит все наши требования. Линию допроса я выбрал жесткую, сантиментов не разводил, и он окончательно «сломался»; уверен, с радистом у нас проблем быть не должно.

— Как прошел первый радиообмен с разведцентром абвера? — задал вопрос подполковник, который как раз просматривал тексты радиограмм «туда» и «оттуда». — Ваше личное ощущение?

— Думаю, товарищ подполковник, все чисто и никаких секретных сигналов о провале радист Ярыгин не подавал. Кроме меня, во время сеанса с ним находилась старшина Немцова, наш лучший радиооператор, — она того же мнения.

— Ясно, садитесь, Николай Петрович! Теперь вы, капитан Горячев, доложите, как съездили, что нашли, — в общем, подробно все обрисуйте, прошу!

Капитан встал, достал из-под пиджака (они с Гороховым еще не успели переодеться в военную форму) офицерскую планшетку и разложил находящуюся в ней крупномасштабную карту района:

— Поляну мы подобрали вот здесь — в квадрате 72, в восьмидесяти пяти километрах от Смоленска. Рядом проселочная дорога, что удобно для доставки бойцов роты оцепления. Населенных пунктов вблизи нет.

Офицеры обступили небольшой круглый стол в углу комнаты, на котором была разложена карта. Горячев положил рядом небольшой лист бумаги в клеточку: от руки нарисованный укрупненный план местности. Капитан водил по нему карандашом и давал пояснения:

— По периметру поляны должны быть вырыты неглубокие окопы и устроены пулеметные гнезда, а здесь, — Горячев сделал пометки на плане, — установлены ротные минометы на случай серьезного боестолкновения — научены горьким опытом. В центре поляны будут сложены сигнальные костры, а между подразделениями проложена телефонная связь.

— Неплохо, — не удержался майор и посмотрел на подполковника: — А вы что думаете, Юрий Иванович?

— Завтра утром определимся на месте, тогда и будет видно, насколько это неплохо. Хочу вам доложить, что и я тут кое-что успел согласовать — дополнительно нам выделят роту красноармейцев из состава внутренних войск НКВД, генерал Орлов обещал. Он же распорядился передать на время операции по захвату немецкого десанта десять грузовиков «Студебеккер», это с учетом перевозки роты наших бойцов из 23-го батальона контрразведки. Вот так! Надеюсь, в предстоящей операции лейтенант Горохов не перестреляет поголовно всех парашютистов, оставит хоть одного — для допроса.

При этих словах начальника отдела Горохов встал и опустил голову, густо покраснев. Горобец чуть заметно улыбнулся уголками губ, потом подвел итог:

— Сейчас идите отдыхать, в ближайшие два дня работы хватит всем! А мне еще надо переговорить с Цинцадзе из госбезопасности.

Оставшись один в кабинете, подполковник устало откинулся на стуле, полузакрыв глаза, потом включил электроплитку — заварить чай покрепче, чтобы отогнать сон…

…Следующие два дня прошли в напряженной подготовке операции по встрече «гостей» из абвера. Контрразведчики вели интенсивную радиоигру с противником, которая дала положительный результат. Вечером второго дня, накануне ночного десанта, Ярыгин передал решающую радиограмму:

Зигфриду.

Сообщаем координаты подобранного места для приземления парашютистов. Обозначение площадки: три сигнальных костра по прямой в направлении «север-юг». Когда ждать самолет?

Братья.

Ответ не заставил себя долго ждать:

Братьям.

Ждите самолет сегодня ночью. О времени сообщим позже. Передайте пароль, которым пользовались в разведшколе в сентябре. Ответ через час. Привет.

Зигфрид.

Контрразведчики поняли: противник явно проверял — живы ли агенты, не работают ли на рации подставные лица под диктовку. Радист с Раскольниковым были снова тщательно допрошены, проинструктированы, и через час была передана ответная радиограмма:

Зигфриду.

Наш пароль был Бранденбург.

Братья.

Вовремя переданный ответ успокоил врага, и оттуда сообщили:

Братьям.

Вышлем группу в количестве шести человек. Ждите самолет в два часа ночи сегодня. Пароль для встречи: «Берлин». Привет.

Зигфрид.

Конечно, этой радиограммы ждали, и к ней готовились: лучшие оперативники из отдела Горобца за истекшие двое суток провели по разным направлениям интенсивную подготовку к встрече десанта немецких агентов-парашютистов. Как сообщил подполковник своим подчиненным, для этой цели командованием было выделено вполне достаточно сил и средств, кроме того, привлекли почти всех офицеров оперативно-разыскного отдела контрразведки.

В восемнадцать ноль-ноль, через час после получения радиограммы от немцев, в кабинете подполковника, возглавляющего операцию, состоялось решающее совещание. Кроме самого Горобца, присутствовали: начальник окружного управления генерал-майор Орлов, командиры рот НКВД и «Смерша», майор Миронов, капитан Горячев и еще несколько офицеров из отдела. Тут же находились три старших офицера — полковник и два подполковника из управления, прибывшие вместе с генералом, а кроме того, майор из госбезопасности — заместитель Цинцадзе. В общем, народу в небольшом кабинете набралось предостаточно. Глядя на генерала Орлова, который закурил первым, начали дымить и все остальные — к явному неудовольствию хозяина кабинета (он демонстративно открыл форточки).

В числе первых выступил Орлов, невысокий и грузный мужчина лет пятидесяти в круглых старомодных очках, которые придавали ему сходство с дореволюционным земским врачом или учителем. Однако последующее энергичное выступление генерала явно не соответствовало его облику «чеховского интеллигента»: говорил он властно, звучным «командирским» голосом:

— Товарищи офицеры! Буду краток, времени на долгие разговоры у нас нет. Руководство ждет от вас следующего: взять как можно больше вражеских парашютистов живьем для последующего допроса и выяснения их целей и задач. При угрозе прорыва немецких агентов через кольцо оцепления — уничтожить бандитов! Не дай бог кому-то из этой шайки уйти — головой ответите! Конечно, главный спрос — с руководителя операции. Надеюсь, Юрий Иванович, вы это хорошо осознаете? Вот вас и послушаем в первую очередь!

Подполковник подошел к висевшей на стене крупномасштабной карте района предполагаемой высадки десанта:

— Товарищи! В рамках данного дела необходимо провести сегодня ночью операцию по нейтрализации немецкого десанта. За истекшие сутки с комсоставом из НКВД и «Смерша», участвующим в операции, мы детально проработали действия каждого воинского подразделения, причем очень аккуратно и, не привлекая чужого внимания, провели рекогносцировку на местности. Коротко повторю основные этапы операции: ровно в двадцать ноль-ноль, то есть через полтора часа, из Смоленска по шоссе № 5 выдвигаются в направлении квадрата 72 две роты бойцов оцепления на «Студебеккерах». Максимум через полтора-два часа, когда уже окончательно стемнеет, войска скрытно прибывают на место, к намеченной поляне, и, окапываясь, занимают исходные позиции. При этом, повторяю, соблюдается режим полной скрытности.

— Как думаете задействовать пойманных агентов — Раскольникова и Ярыгина? — задал вопрос генерал Орлов.

— Мы их вывезем на место операции, товарищ генерал-майор! Радист Ярыгин, у которого сломана нога, будет находиться в кустах и, если понадобится, подаст голос и покажется приземлившейся группе. А второй, Раскольников, выйдет на поляну, сообщит десантникам пароль и поведет их на северную сторону поляны, где в кустах будет ждать засада из офицеров-оперативников. Ну а далее — захват!

— Как продумали маскировку? С самолета ваши приготовления не заметят? — спросил с характерным кавказским акцентом сравнительно молодой черноволосый подполковник, который прибыл вместе с генералом.

— Никак нет, — Горобец повел указкой по карте, — грузовики мы отведем в сторону и замаскируем. Командиры подразделений проинструктированы, и бойцы укроются, как положено.

Далее обсуждение длилось не более пятнадцати-двадцати минут — все понимали, что время для разговоров закончилось и пора приступать к практическим действиям. Когда высокие чины, а с ними и остальные участники оперативного совещания покинули кабинет, в нем задержались на несколько минут майор Миронов и капитан Горячев.

— Вот что, Николай Петрович, — обратился к майору Горобец, — я выезжаю на место через час, со мной будет лейтенант Горохов. Вам с капитаном прибыть на полуторке к двенадцати ночи с бойцами охраны и задержанными агентами. Рацию тоже возьмите. Все ясно?


…Ровно в два часа ночи на лесной поляне были зажжены сигнальные костры: три по прямой «север-юг», как сообщалось в радиограмме абверовскому разведцентру. Самолет противника не заставил себя долго ждать; сначала на земле услышали нарастающий гул, а потом в свете луны в разрывах облаков показался и сам «Юнкерс», идущий с запада на снижение. Это был критический момент: если радист Ярыгин все-таки обманул и сумел подать в радиограмме сигнал тревоги — из самолета вместо ожидаемого десанта могли посыпаться осколочные бомбы! Такие случаи бывали; но сейчас, кажется, обошлось: уже в первый заход самолета в небе показались грузовые парашюты — немцы сначала десантировали снаряжение. Во второй заход прошла выброска людей, и вскоре над поляной раскрылось еще шесть куполов. Вот тут, как назло, луну затянуло густыми облаками и стало совсем темно: поэтому смершевцы вовремя не заметили седьмой парашют. Тем более из текста немецкой радиограммы следовало, что надо ждать только шестерых агентов. Позже с одного из постов доложили, что после второго захода самолета в стороне от поляны приземляется седьмой парашют (с грузом или человеком — не видно) и его относит за кольцо оцепления. Как руководитель операции Горобец принял решение: чтобы не спугнуть основную группу, никаких передвижений бойцов, а тем более поиска и преследования пока не производить…

Когда шестерка агентов один за другим приземлялась на поляне, их встречал Петр Раскольников; в его сотрудничество контрразведчики уже верили и «сюрпризов» от него не ждали. Раскольников деловито залил костры дождевой водой из канавы на краю поляны, потом прокричал пароль и подошел к десантникам. Они уже успели отстегнуть и собрать парашюты и теперь, настороженные и с оружием на изготовку, сгруппировались в центре поляны.

Смершевцы не слышали, о чем они говорили со встречающим, но было видно: агенты очень возбуждены и сильно нервничали — один из них вдруг схватил Раскольникова за ворот, что-то прокричал ему в лицо и толкнул так, что тот повалился на землю, потом вдруг дико заорал:

— Гады! Волки позорные!

Да так, что всему оцеплению было слышно. И сразу открыл огонь из автомата — сначала в Раскольникова, потом по периметру поляны. За ним беспорядочной стрельбой отозвались остальные десантники и попытались начать отход в сторону лесной опушки.

«Вот ведь сволочь уголовная!» — успел подумать Миронов, услышав «феню»; немцы не брезговали и такими подонками и активно вербовали для забросок на советскую территорию.

В ответ на огонь вражеских агентов зазвучали выстрелы со стороны красноармейцев, и завязался жаркий бой. Не исключено, что кто-то из парашютистов еще с воздуха заметил засаду, а может быть, они что-то почувствовали в поведении Раскольникова, «раскрыли» его (или он сам «раскрылся» — пока об этом можно было только гадать). Окруженные абверовцы вели упорный бой: они были прекрасно подготовлены и вооружены, не желали сдаваться и даже пытались организовать круговую оборону. К счастью, развернуть рацию им не удалось: вместе с радистом ее разнесло первым же выстрелом из миномета. С немецкого самолета, скорее всего, бой не увидели — когда он начался, «Юнкерс» был уже далеко. Самое поганое обстоятельство обнаружилось позже, когда оперативники нашли седьмой (не грузовой!) парашют и поняли, что один агент-парашютист все-таки ушел! Дело усугубилось тем, что пятеро из шести десантников, окруженных на поляне, были убиты, а шестой тяжело ранен и находился без сознания — то есть некому было сообщить хотя бы приметы исчезнувшего «Седьмого», как его мысленно окрестил Горобец.

Подполковник пребывал в самом скверном настроении: организовать немедленное преследование не удалось, служебные овчарки след не взяли — видимо, была насыпана какая-то дрянь. Плюс ко всему среди личного состава обнаружились потери после боя: был убит сержант, а два рядовых бойца тяжело ранены. Утром, когда усталые контрразведчики вернулись в отдел, состояние у всех было подавленное…

К десяти утра в кабинете Горобца остались двое: сам начальник отдела и его заместитель Миронов. Остальных оперативников, задействованных в ночной операции, в том числе Горячева с Гороховым, отправили отдыхать до двенадцати дня — больше не позволяла оперативная обстановка. Надо было организовывать и проводить розыск сбежавшего вражеского парашютиста. Кстати, он уже фактически начался, и сейчас именно эту тему обсуждали офицеры.

— Говорил с генералом Орловым. Мне приказано в самой категоричной форме: любой ценой разыскать и захватить вражеского агента! Живым или мертвым! — Горобец подошел к окну, с минуту молча смотрел куда-то на улицу, потом повернулся к майору. — Сказал, что дает трое суток, — в случае невыполнения отвечу головой, вплоть до суда военного трибунала!

— Ориентировки уже разосланы райотделам милиции, военным комендатурам и органам госбезопасности по Смоленску и области. Обращено особое внимание линейных отделов НКВД на железнодорожном транспорте. Наши оперативно-разыскные группы, усиленные внутренними войсками, уже осуществляют патрулирование вероятных направлений ухода вражеского агента из квадрата 72. На дорогах выставлены посты, а также…

— Прекратите, майор! Вы не на ковре у высокого начальства, а мы-то с вами понимаем: опытный абверовский агент — а мы не должны считать, что противник глупее нас, — без труда обойдет эти наши посты и патрули! Посмотри на карту, Николай Петрович, — тут сплошь глухие леса! Нам неизвестны ни приметы разыскиваемого, ни цели заброски этой группы! Лично у меня сейчас вся надежда на оставшегося в живых парашютиста. Кстати, ты звонил в госпиталь — его ведь туда увезли?

— Так точно, Юрий Иванович! Он по-прежнему без сознания, но с ним попеременно дежурят двое толковых ребят-оперативников и, если заговорит, сразу дадут знать!

Горобец, который на протяжении всего разговора продолжал стоять у окна, устало присел на стул и покрасневшими от бессонной ночи глазами посмотрел на майора: чувствовалось, что истекшие двое суток и особенно прошедшая ночь изрядно его вымотали.

— Вот что, Николай Петрович, передай в госпиталь, если агент очнется и заговорит — пусть будят меня немедленно. А сейчас нам с тобой надо отдохнуть хотя бы пару часиков. Иди, майор!

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

Приложение 3.1/4.1

ОПЕРАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Спецсообщение по «ВЧ»

Управлениям контрразведки «Смерш» фронтов и военных округов.

Из агентурных источников стало известно, что руководством спецслужб гитлеровской Германии (6-м управлением РСХА и военной разведкой абвер в его составе) резко активизирована работа по проведению терактов против высших руководителей Советского государства — в том числе против Верховного главнокомандующего Вооруженных сил СССР маршала И. В. Сталина.

3 октября с. г. в 21 час находящийся на Красной площади г. Москвы человек, одетый в форму майора Красной Армии, открыл огонь из двух пистолетов по выехавшей из Спасских ворот Кремля правительственной машине. Автомобиль был бронированным, и находящийся внутри нарком и член Государственного Комитета Обороны А. И. Микоян не пострадал. Охрана Кремля и Красной площади вступила в огневой контакт с террористом, который подорвал себя гранатой и, не приходя в сознание, скончался на месте. При убитом обнаружены безупречно изготовленные фиктивные документы офицера военной комендатуры Кремля майора Зубова Н. Ф., которые позволили ему беспрепятственно миновать все посты охраны и находиться в момент покушения у Спасских ворот. Есть данные о подготовке и возможной попытке проведения в период октября — ноября с. г. теракта в отношении Председателя ГКО И. В. Сталина.


Москва, ГУКР («Смерш»)

Шифротелеграмма

Смоленск, Горобцу.

На запрос №… от 04.10.44

Сообщаем установочные данные по задержанным немецким агентам-парашютистам:

1) Раскольников Петр Ильич, 1915 г. р., бывш. военнослужащий Кр. Армии, рядовой, бывш. член ВЛКСМ;

2) Ярыгин Иван Иванович, 1909 г. р., бывш. военнослужащий Кр. Армии, рядовой, беспартийный;

3) Зотов Фома Константинович (убит при задержании), 1893 г. р., из белоэмигрантов, бывш. поручик-белогвардеец, старший абвергруппы.

Проходили учебу в Кенигсбергской разведшколе абвера. Раскольников П. И. и Зотов Ф. К., кроме того, прошли спецподготовку на базе «Фриденталь» под руководством штурмбаннфюрера СС Скорцени О.

В связи с тем, что диверсионное подразделение Скорцени во Фридентале представляет для нас существенный интерес, Раскольникова П. И. направить в распоряжение ГУКР («Смерш») в г. Москву спецрейсом самолета не позднее завтрашнего дня. Соответствующие указания полковнику Зорину А. И., командиру базирующегося на аэродроме г. Смоленска 386-го полка военно-транспортной авиации, отданы.

Принять меры к исполнению. Об исполнении доложить.

Москва, Барышников.
Приложение 4.2

ОПЕРАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Шифротелеграмма

Москва, Барышникову.

Сообщаем, что 06.10.44. Раскольников П. И. при встрече им вражеского десанта в р-не г. Смоленска (по указанию органов контрразведки «Смерш») убит в результате боестолкновения.

Смоленск, Горобец.

ГЛАВА 5 Яковлев Александр Николаевич, агент абвера (агентурная кличка Крот)

6 октября 1944 г., Смоленская область.


…Я проснулся внезапно, словно кто-то невидимый разбудил меня: уже давно натренировался спать ровно столько, на сколько давал себе внутреннюю установку. Вот и сейчас: очнулся точно через два часа, как и планировал, хотя перед этим устал смертельно — шесть часов без остановки почти бежал по ночному лесу, уходя от засады смершевцев на той злополучной поляне. Скорее всего, из моих парней никто не уцелел: перед вылетом на задание как старший я просматривал их личные дела и твердо знал — рассчитывать на прощение чекистов им не приходится…

Конечно, я понятия не имел, что случилось с той тройкой агентов, которая должна была нас встретить, и не мог точно сказать, кто же нас предал: они или «утечка» информации шла издалека, из разведцентра абвера.

Передвигаясь в темпе марш-броска по ночному лесу и анализируя известные мне скудные факты, я пришел к выводу, что, скорее всего, контрразведчики из «Смерша» «взяли» именно тех, кто обеспечивал нашу выброску. А уж «расколоть» их на допросе было делом техники, и вот что теперь имеем: шестерка моих десантников скорее всего уничтожена, а за мной будет организована в ближайшие часы (или уже идет) настоящая охота. Обо мне чекисты-смершевцы наверняка уже знали: во-первых, мой парашют, вероятно, нашли. Во-вторых, кто-то из окруженной группы мог быть захвачен живьем и допрошен, поэтому мои приметы им тоже могут быть известны. Но не более! О конечной цели задания для группы было известно только мне как командиру — старшему «шестерки», — не считая, разумеется, тех, кто нас послал; а моего имени, настоящего или даже фиктивного, никто из агентов-парашютистов знать не мог. По установленным в разведшколах абвера правилам, всем курсантам и сотрудникам присваивались новые, вымышленные имена — а в фиктивные документы старшего лейтенанта Красной Армии, выданные мне перед заброской, заглядывали лишь те, кто мне их изготовил и вручил…

Так что у «Смерша» на меня почти ничего не было, однако приуменьшать опасность не следовало — советская контрразведка работать умела! Что я мог ей противопоставить? Опыт, накопленный за две предыдущие заброски, и надежные документы, которыми меня снабдили на той стороне. Кроме того, перед вылетом Скорцени сообщил одному мне адрес глубоко законспирированной явки в Смоленске, приказав использовать ее только в критической ситуации. Как раз сейчас такая ситуация наступила, тем более мне требовалась связь, которую я мог получить только на явочной квартире. Но предстояло еще добраться до города, причем окольными путями и с соблюдением максимальных мер предосторожности. Потому еще в начале ночного перехода я присыпал следы специальной смесью, чтобы сбить с толку служебно-разыскных собак. Передвигался я быстро, почти бегом, но старался ступать на опавшую листву и траву, не оставляя отпечатков сапог на сырой земле и глине, — света луны, пусть слабого и тусклого, мне хватало. Когда уже в девятом часу утра рассвело и я почувствовал, что смертельно устал, — решил сделать двухчасовой привал для отдыха и восстановления сил. Конечно, две таблетки сильного стимулятора «фенамин», которым меня снабдили немцы для использования в подобных ситуациях, взбодрили бы еще на целый день. Но организм и природу не обманешь — все эти препараты помогают на какое-то время, а потом усталость все равно возьмет свое! Ну а кроме того, добираясь до Смоленска окольными путями, я планировал выйти к крупной узловой железнодорожной станции: до нее было еще километров двадцать. Я рассчитал время так, чтобы выйти к станции ближе к вечеру, когда стемнеет, а сейчас мне лучше и безопаснее было переждать какое-то время здесь, в глухом лесу. Свое теперешнее местоположение я определил с достаточной точностью по крупномасштабной карте района, зная координаты места десантирования, направление по компасу своего ночного перехода, время в пути и примерную скорость движения.

Место для двухчасового отдыха я выбрал сухое, благо дождя не было, да еще, чтобы не простудиться, настелил на уже холодную в это время года землю побольше еловых веток. Одет я был неплохо: теплая пара нижнего белья, плотные полушерстяные офицерские брюки-галифе и гимнастерка, сапоги с теплыми портянками, армейская телогрейка и сверху маскхалат, на голове пилотка. Разумеется, все обмундирование и снаряжение у меня было советское, как говорится, до последней нитки. При мне имелась армейская плащ-палатка и аккуратно свернутая и притороченная сбоку к вещмешку офицерская шинель. В армейском вещмешке хранился сухой паек на двое-трое суток, при мне был пистолет «ТТ», личные документы, крупномасштабная карта района и самые необходимые предметы: компас, нож, фляжка с водой и тому подобное… Вот так я и десантировался с самолета, имея при себе лишь самое необходимое, а что касается остального — оружия, припасов и взрывчатки, то все это осталось в упаковках-тюках грузовых парашютов, то есть попало в руки чекистов. На еловые ветки я постелил плащ-палатку и лег, накрывшись сверху шинелью: постель получилась вполне сносная.

Когда после пробуждения я прислушался, ничего подозрительного не уловил: кругом стояла лесная тишина, лишь ветер шумел в верхушках деревьев, да еще где-то вдалеке постукивал дятел. Я осмотрелся вокруг, потом резко встал и энергично поработал руками, несколько раз присел, попрыгал на месте — все-таки немного замерз, пока спал. Сейчас бы чайку погорячее! Но костер разводить не решился, опасно, да и времени нет, надо было двигать дальше. Для внутреннего «сугрева» позволил себе пару маленьких глотков спирта из небольшой плоской фляжки, которую носил в кармане телогрейки. Потом, на скорую руку, позавтракал банкой мясных консервов — американской тушенкой («второй фронт», как ее в шутку прозвали солдаты Красной Армии), закусил галетами. Все продукты были американского или советского производства, как положено офицеру Красной Армии: в таких делах нет мелочей, все важно. В Варшавской разведшколе абвера, где я преподавал курсантам ряд дисциплин — в том числе спецкурс «Маскировка и конспирация в советском тылу», я обращал внимание именно на мелкие, казалось бы, незначительные детали. Вот характерный пример: в июне этого года агент-парашютист абвера, которого я хорошо знал как опытного разведчика, был заброшен в советскую прифронтовую полосу для сбора разведданных. Во время обычного досмотра и проверки документов комендантский патруль («Кстати, очень бдительный!») обратил внимание на его папиросы «Казбек»: на пачке стоял небольшой свежий штампик минского ресторана. Но ведь Минск тогда еще находился под немецкой оккупацией! Естественно, агента тут же взяли, а об этой истории мы узнали из радиоперехвата переговоров контрразведчиков из «Смерша». Вот что значит для разведчика пренебрежение, казалось бы, «мелочами»!

Позавтракав, я выпил несколько глотков воды из второй фляги, побольше, которую хранил в вещмешке. Потом осмотрел себя в карманном зеркальце и остался доволен: вид нормальный, только щетина начала чуть проступать — что вполне соответствовало моей легенде командированного офицера-фронтовика. В соответствии с моими фиктивными документами я уже двое суток находился в пути, добираясь в Смоленск с одного из участков 1-го Прибалтийского фронта. Соответственно, вид должен был иметь слегка помятый и «примятый» жесткими вагонными полками, а также в меру небритый и усталый. Когда этой весной я возвращался к немцам после второй заброски и находился уже в прифронтовой полосе, то случайно стал свидетелем очень характерной сцены — это к вопросу о внешнем виде. Так вот, на моих глазах на контрольно-пропускном пункте энкавэдэшники задержали двух сержантов, в числе других солдат идущих с передовой в тыл, — видимо, их часть отводили на отдых и переформирование. Солдаты имели крайне измотанный и усталый вид, были худы — а эти двое выглядели упитанно и свежо, хоть сейчас на парад! Не знаю, кем они были на самом деле и было ли их задержание оправданным, но случай очень характерный. До сих пор я двигался ночью по глухим лесным массивам: дальше пойдут населенные места, да и время наступало дневное. Значит, надо было переодеться: я снял с себя выпачканный в грязи маскхалат (в темноте не обошлось без падений) и телогрейку, а взамен надел офицерскую шинель с полевыми погонами старшего лейтенанта. Пилотку на голове заменил более подходящей в моем положении офицерской фуражкой: аккуратно уложенная, она находилась на дне вещмешка. Телогрейку с пилоткой сунул внутрь маскхалата и завязал узлом — предварительно положив внутрь тяжелый камень, который нашел тут же, рядом с ямой, доверху наполненной дождевой водой. В нее я и закинул ненужный мне теперь узел, который почти сразу ушел на дно — только пузыри еще долго показывались на поверхности. Здесь же вымыл от грязи сапоги, а также почистился небольшой одежной щеткой: в довершение экипировки подпоясался поверх шинели кожаным офицерским ремнем с портупеей и кобурой, куда вложил пистолет «ТТ». Перед уходом затолкал под дерн пустую банку из-под тушенки и обертку от галет, аккуратно раскинул по округе ветки, на которых спал, — ничто не должно указывать на недавнее присутствие здесь человека. На прощание окинул взглядом место привала: не заметив ни малейших признаков моей двухчасовой стоянки, посыпал вокруг спецсредством (антисобакином), потом закинул вещмешок через плечо и двинулся дальше.

До крупной узловой железнодорожной станции, куда пролегал мой теперешний маршрут, было еще километров двадцать. На этом пересечении стальных магистралей, нам это было известно, скапливалось до десятка воинских эшелонов западного и восточного направлении, останавливались пассажирские поезда и санитарные составы с ранеными: в общем, место было весьма оживленное. Там легко можно было затеряться среди военных и попасть в один из проходящих в сторону Смоленска поездов. За мои документы советского офицера — старшего лейтенанта, которыми меня снабдили в немецком разведцентре, я был абсолютно спокоен — фактически они были настоящими. История этих документов была мне доподлинно известна: неделю назад на одном из участков 1-го Прибалтийского фронта немецкие разведчики, получившие задание взять «языка», довольно далеко углубились в тылы Красной Армии. При попытке захватить советского офицера они встретили ожесточенное сопротивление и убили его. Труп спрятали, как указали в рапорте — весьма надежно, а документы убитого старлея взяли с собой. Теперь этим старшим лейтенантом был я, имея при себе полный комплект необходимых бумаг и справок, в которых были переклеены фотографии, что немцы умели делать превосходно, да еще слегка подкорректированы даты убытия из воинской части в командировку в Смоленск. Итак, согласно офицерскому удостоверению личности, теперь я был Лемешев Николай Николаевич, русский, 1918 года рождения, командир стрелковой роты, член партии. Я направлялся в город Смоленск «для выполнения задания командования» (эта стандартная фраза была написана в моем командировочном предписании), при себе имел продовольственный аттестат, расчетную и вещевую книжки командира Красной Армии, справку из госпиталя, где «лежал» с тяжелой контузией в сентябре-месяце сего года. При мне был даже свежий номер советской дивизионной многотиражки — газеты «За Родину!», где на первой полосе красовалась моя фотография. Кому могло прийти в голову, что газета фальшивая и отпечатана в одном экземпляре?

Вся моя теперь уже не существующая группа агентов-парашютистов по плану операции должна была передвигаться от места десантирования до конечной точки скрытно, лесами. Мы не должны были вступать ни в какие контакты: ни с местным населением, ни тем более с военными. Но для надежности все были экипированы в советскую военную форму и имели соответствующие документы на случай непредвиденных обстоятельств. Вот теперь такие обстоятельства, по крайней мере для меня, наступили: необходимо было действовать «под прикрытием», превратиться в советского офицера, по воле начальства командированного с фронта в Смоленск. Где-то в глубине души, еще до выброски с самолета, я почему-то был готов к подобному развитию событий (предчувствие?) и теперь бодро двигался по лесу — днем это было значительно легче, и за два часа прошел километров десять, то есть половину пути. Начал моросить мелкий осенний дождик, и я накинул плащ-палатку, натянув на фуражку капюшон. Сейчас я подошел ближе к жилью — до ближайшей деревни Крюково, судя по карте, было не более десяти километров. Но лес продолжался глухой и нехоженый, никаких признаков человеческого присутствия я пока не замечал. Для меня это было очень хорошее обстоятельство: в лесах, по которым прокатилась война и где шли бои, осталось много мин и прочей гадости. Сейчас, в дневное время, я бы заметил любую растяжку, а вот ночью имел все шансы подорваться.

Так я шел еще часа полтора, потом лес начал редеть, а дождик прекратился: небо очистилось от облаков, выглянуло солнце, и даже природа, казалось, повеселела. Ну а у меня на душе было пасмурно — слишком туманной была моя дальнейшая перспектива. Вскоре я вышел на опушку, и передо мной открылась широкая панорама: впереди расстилался, шириной не менее полукилометра, скошенный луг, а за ним проходила узкая шоссейная дорога. Правее, на холме в трех-четырех километрах, виднелась небольшая деревенька (Сосновка, как определил я по карте). Отсюда до узловой железнодорожной станции было рукой подать, я даже различал отдаленные гудки паровозов, доносимые порывами ветра. По-прежнему на своем пути я не встретил ни одной живой души, но это было в лесу, а сейчас вдалеке, на шоссе, виднелись одинокие пешеходы, изредка проносились автомашины — надо было снова возвращаться в лоно цивилизации. Хотя, если честно, в глухом лесу мне было гораздо спокойнее! Но сколько времени можно отсиживаться в смоленских лесах и болотах, да еще в преддверии суровой русской зимы? Короче, как ни крути — надо было как-то вливаться в эту враждебную мне действительность, причем сделать это незаметно и раствориться в ней без следа, чтоб никакой ниточки или зацепки для чекистов из «Смерша»! Шоссейная дорога вела прямо на железнодорожную станцию, но просто так выйти из леса и направиться туда по шоссе было нельзя. Наверняка перед станцией есть стационарный контрольно-пропускной пункт НКВД, где ведется круглосуточное дежурство. Одинокий пешеход-офицер вызовет законное подозрение и массу различных вопросов: кто и откуда? Как здесь оказался? Тем более мое появление в этом месте никоим образом не стыкуется с разработанной для меня легендой командированного старшего лейтенанта, которому здесь не место. Если поймать попутную автомашину, это тоже ничего не даст — таким же образом энкавэдэшники проверяют автомобили и всех пассажиров. Притом я не сомневался: смершевцы разослали на все посты (и не только) ориентировки по розыску немецкого агента-парашютиста, который скрылся от них ночью, — то есть меня. Значит, все проверки будут многократно ужесточены! Поэтому я скрытно двигался вдоль опушки, не выходя из леса, еще минут сорок.

Наконец, примерно в двух километрах ниже (я находился на лесистом холме), передо мной открылась картина большого железнодорожного узла. Я достал из вещмешка небольшой, но сильный цейсовский бинокль и, стоя за деревом, все прекрасно рассмотрел. Кстати, время на моих часах было уже почти вечернее, около четырех — значит, скоро начнет темнеть. Станция выглядела именно так, как я себе и представлял: железнодорожные пути в несколько рядов, забитые составами, кирпичное здание небольшого вокзальчика, бесчисленные пакгаузы, какие-то склады-сараи и тут же, почти сразу, деревянные домишки местных жителей — за вокзалом начиналась главная улица райцентра. Между крайними путями и опушкой леса широкой полосой лежали уже убранные картофельные поля. Людей на путях вокруг эшелонов, а также около станции и на близлежащих улицах райцентра было много — в основном военных. Мой план был прост: поздно вечером, в темноте, пересечь поля и выйти на железнодорожные пути в районе вокзала, где и раствориться среди снующих, куда-то спешащих и суетившихся, как на любой крупной железнодорожной станции, людей. Главное, на подходе к путям не напороться бы на многочисленные военные патрули, которые, я знал, в темное время суток усиливаются и несут службу особенно рьяно. Я должен был абсолютно незаметно затеряться среди скопления военных на станции. Ничем не выделяться, быть «как все» — это азы моей профессии, которые я сам недавно преподавал курсантам в разведшколе.

Ожидая темноты, я присел на пенек и подкрепился банкой все той же тушенки с галетами, потом позволил себе немного расслабиться, отдохнуть. Выпил для бодрости два-три глотка спирта и невольно задумался, вспомнил Москву и маму — как она там? В январе сорок второго, когда я — старший сержант Красной Армии, перешел на сторону немцев, то сделал это незаметно: просто исчез «по-тихому» из расположения воинской части, как в воду канул. Потом узнал, что меня долго искали и в конце концов послали матери стандартное извещение: «Пропал без вести». Чего я и добивался, потому как, при другом раскладе, мать пострадала бы за сына — изменника Родины. Я себя изменником не считал, потому что Родины у меня не было: было место, где я родился и жил и которое мой дядя презрительно называл «совдепия». Кстати, большевики в тридцать седьмом его расстреляли — как и отца в двадцатом. Мама, как почти все «бывшие», до конца дней своих напуганная новым режимом, — даже говорить начинала полушепотом, вспоминая ту, другую Россию. Пасха, Рождество Христово, Масленица, сочельник, куличи и крашеные яйца, огромная нарядная елка под Новый год — все это звучало для меня словно сказка из «Тысячи и одной ночи»… А наяву рушились церкви, взрывались храмы, шло надругательство над православной верой и аресты, а потом расстрелы ни в чем не повинных людей. Как человек глубоко верующий мама приобщила к вере и меня — насколько это было возможно в советских условиях. Думаю, что убиенные отец и дядя, поруганная вера, страдания матери — вот те кирпичики, из которых выросла моя ненависть к сталинскому коммунистическому режиму.

Конечно, Христос нас учит: «Возлюби врага своего!» Очевидно, я оказался плохим христианином, не смог возлюбить своих врагов, коими считал большевиков-комиссаров, — ушел к немцам и хотел воевать за новую Россию, без коммунистов. Но в немцах разочаровался очень скоро, потому как понял: плевать им на Россию! Им эта страна вообще не нужна как государство. Германия, немцы — превыше всего! Остальные — рабы и недочеловеки, вот и вся их философия. Но шаг был сделан, Рубикон я перешел, и теперь мне ничего не оставалось, как служить новым хозяевам. Потом как-то втянулся, привык, если можно так выразиться. Дальше — больше: как это ни покажется странным, риск и чувство опасности, балансирование на грани жизни и смерти, адреналин в крови и натянутые до предела нервы — все эти переживания, словно наркотик, стали мне даже необходимы, пусть это покажется диким! Я начал ощущать себя почти сверхчеловеком: мои сообщения и разведданные решали судьбы целых дивизий и корпусов, десятков тысяч людей! Вот сейчас я, вроде бы неприметный офицер, каких тысячи, — на самом деле тот человек, за которым ведет охоту целая Система: «Смерш», НКВД, госбезопасность. Вся сталинская гигантская система спецслужб на одной стороне, а на другой я — вот он, попробуйте, возьмите! Тут, конечно, было от чего закружиться голове, хотя я понимал: это все глупо и даже отдавало сумасшествием. А может быть, я по правде втихую сходил с ума?

Еще одно обстоятельство немало озадачивало: у меня появилось какое-то злорадное чувство по отношению к своим теперешним хозяевам — немцам. Я продолжал ненавидеть советский сталинский режим, а все равно злорадствовал, слушая сообщения с фронтов: вот вам, арийцы-сверхчеловеки, получите-ка от недочеловеков, коими вы считали русских! Что это было? Ведь если немцам конец, то и мне несдобровать — это я хорошо понимал. Но в последнее время начал задумываться: а может, послать весь этот абвер вместе с 6-м управлением куда подальше? Нет, не сдаваться советским — мне это не с руки, не простят, а просто уйти ото всех, от «тех» и «этих», лечь на дно, затаиться. Выправить себе новые документы и зажить новой жизнью — конспиративного опыта для такого крутого виража у меня, надеюсь, хватит…

Черт знает что! Я встряхнулся и отогнал от себя все эти пустые, глупые и опасные в данной ситуации мысли. Сейчас я агент абвера на задании в советском тылу, если схватят — расстрел! Я посмотрел на часы: начало восьмого, уже темно — еще немного подожду, и надо действовать, выходить из леса на станцию.

Приложение 5.1

ОПЕРАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Ориентировка по розыску

(В дополнение к «Ориентировке по розыску» №… от 06.10.44)

…Немецкий агент-парашютист, захваченный ночью 06.10.44 в результате боестолкновения с вражеским десантом в 228 км к западу от Смоленска, пришел в сознание поздно вечером того же дня и начал давать показания. Согласно описаниям скрывшегося с места десантирования абверовского агента — его приметы:

на вид 25–30 лет;

рост и телосложение средние;

внешность славянская, волосы русые, глаза карие, нос прямой, с небольшой горбинкой. Говорит по-русски вполне правильно, без какого-либо акцента. На момент десантирования был одет в форменное обмундирование (полевое) военнослужащего Красной Армии: армейский маскхалат, телогрейку, брюки-галифе, сапоги, пилотку (воинское звание неизвестно). Обращаем особое внимание: является старшим уничтоженной абвергруппы!

Смоленск, Горобец.

ГЛАВА 6 Испытательный полигон ракет класса «ФАУ»

6 октября 1944 года.

Балтийское море — остров Узедом.


Еще несколько часов назад штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени находился в Берлине, на совещании в Главном управлении имперской безопасности, а сейчас он оказался почти за две сотни километров от столицы Третьего рейха — на небольшом островке в Балтийском море, недалеко от побережья Германии. Столь неожиданные перемещения майора Скорцени в пространстве всегда были подчинены жесткой логике и целесообразности войны: этого требовали поставленные перед разведчиком задачи. Вот и сейчас он прибыл в этот забытый богом глухой уголок для решения конкретных вопросов по подготовке операции «Прыжок тигра».

Крохотный остров, куда прибыл Скорцени, назывался Узедом — на нем располагалось небольшое селение Пенемюнде, еще несколько лет назад мало кому известное. Сейчас это название знали в Германии все, кто имел отношение и был допущен к сверхсекретному проекту создания немецких ракет класса «ФАУ». Название это появилось от первой буквы немецкого слова «Фергельтунг» (Vergeltung) — «Возмездие», которой обозначали, с добавлением порядковых номеров, ракеты различных типов. Впервые Скорцени побывал здесь весной сорок четвертого года, получив разрешение высшего руководства рейха ознакомиться с ракетным полигоном и изучить одну из модификаций — крылатую ракету «ФАУ-1» (V-1). Этот секретный научно-исследовательский и производственный комплекс был создан незадолго до начала Второй мировой войны: на большой глубине построены огромные бетонные казематы, возведены наземные сооружения, обнесенные несколькими рядами колючей проволоки. На остров привлекли лучших немецких ученых и специалистов, завезли и установили самое современное оборудование — вскоре здесь закипела работа по разработке, созданию и испытанию новейшего ракетного оружия. Руководил ракетной программой гитлеровской Германии молодой (он родился в 1912 году) и очень талантливый конструктор Вернер фон Браун, который официально являлся техническим директором-руководителем Германского военно-исследовательского центра в Пенемюнде. Кстати, одним из его заместителей был доктор Дорнбергер — с 1943 года он занимал пост военного коменданта острова, имея воинское звание «генерал-майор». Именно Вальтер Дорнбергер в первых числах августа в кабинете Кальтенбруннера посвятил Скорцени в детали технического устройства новейшего ракетного оружия, призванного сыграть решающую роль в операции по уничтожению советского лидера.

…Что касается первого приезда Скорцени в Пенемюнде весной сорок четвертого для изучения возможностей «ФАУ-1», то его визит был продиктован следующими обстоятельствами: по своей конструкции эта крылатая ракета фактически представляла собой неуправляемый реактивный самолет-снаряд. При общем весе чуть более двух тонн она была способна преодолеть расстояние до четырехсот километров: с июня 1944 года «ФАУ-1» начали применять для бомбардировок Лондона. При этом положение управляющих рулей на ракетах устанавливалось непосредственно перед пуском, и изменение курса в процессе полета не предусматривалось, что влекло за собой неудовлетворительную точность наведения. В результате вероятное отклонение от намеченной цели составляло до десятка километров, и разброс получался недопустимо велик — даже при обстреле такой гигантской цели, как английская столица. Скорцени с группой инженеров ракетного полигона попытался, снабдив ракету кабиной для пилота, сделать ее управляемой и, таким образом, резко увеличить точность наведения. У штурмбаннфюрера были далекоидущие планы использования подобных управляемых «ФАУ» для диверсионных целей…

На первый взгляд создавалось впечатление, что пилотирующие их летчики будут обречены — наподобие японских смертников-камикадзе. Но против этого резко выступил Скорцени: он считал, что солдат гораздо лучше выполнит любое порученное ему задание, если у него остается хоть малейший шанс выжить.

Было принято решение предусмотреть отстрел фонаря кабины, в которой пилот располагался лежа, с последующим его катапультированием — разумеется, после выведения самолета-снаряда на окончательную траекторию поражения цели. Далее, приземлившись на парашюте, пилот должен был действовать по обстановке, уже на свой страх и риск. В рекордные сроки изготовили несколько опытных образцов управляемых крылатых ракет: инженерно-технические специалисты полигона трудились по двенадцать-пятнадцать часов в сутки, без выходных и отпусков. Уже через три недели, в конце мая, провели первые испытательные пуски, которые осуществлялись с воздуха: ракету с пилотом на борту подвешивали под корпус двухмоторного бомбардировщика «Хенкель-111» (He.111). Тяжелый самолет поднимался на высоту до тысячи метров, после чего «ФАУ» отделялась от носителя и совершала на огромной скорости самостоятельный полет по кругу. Посадка управляемого реактивного снаряда производилась на полосу с гравийным покрытием, на специально сконструированную широкую металлическую посадочную лыжу под фюзеляжем. В процессе испытаний сразу же возникли многочисленные проблемы — сначала психологического свойства: пилоты были просто не готовы к таким огромным по тем временам скоростям в шестьсот и более километров в час, которые развивали в полете самолеты-снаряды. Отсюда случались многочисленные аварии при посадке, а также трудности управления в воздухе. К этой проблеме, связанной с «человеческим фактором», добавились многочисленные непредвиденные технические сложности. Крылатые ракеты имели относительно небольшую дальность полета, поэтому практически сразу было принято конструктивное решение: доставлять их ближе к цели при помощи самолетов-носителей (например, мощного бомбардировщика «Хенкель»). Однако на этом этапе разработок выявились такие технические препятствия, своего рода «подводные камни», которые поставили под вопрос саму возможность осуществления данного проекта, — одна неудача следовала за другой!

В момент отделения в воздухе и старта дважды случались аварии: ракеты сталкивались с самолетом-носителем. Во время одного из таких инцидентов «ФАУ» взорвалась; ее пилот-испытатель погиб, а самолет лишь каким-то чудом уцелел, и экипаж его с большим трудом совершил аварийную посадку. Кроме того, огненный «хвост» из сопла реактивного двигателя стартующей ракеты частично прожигал обшивку фюзеляжа бомбардировщика — когда это привело к авиакатастрофе, все испытательные полеты были прекращены. По этим и ряду других причин проект по разработке и изготовлению управляемых самолетов-снарядов в начале лета 1944 года был «заморожен». Скорцени тогда же отозвали из Пенемюнде по другим, более неотложным делам, и мысленно он «поставил крест» на этой идее.

Однако по настоянию фон Брауна работы вскоре были возобновлены и успешно продолжены: уже в начале августа в кабинете Кальтенбруннера доктор Дорнбергер в присутствии майора Скорцени доложил весьма обнадеживающие результаты последних испытаний. Для Скорцени это было приятной неожиданностью, своего рода сюрпризом: всего за два неполных месяца, прошедших со дня его отъезда из Пенемюнде, там проделали колоссальную работу по окончательной доработке и подготовке к боевому применению управляемых «ФАУ» — новейшего секретного оружия рейха. Штурмбаннфюрер не без удивления узнал, что в нескольких полетах самолетом-снарядом управляла прославленная Ханна Рейтч — самая известная в Третьем рейхе женщина-авиатор. Она была первой среди немецких женщин летчиком-испытателем люфтваффе и, кстати, изъявила горячее желание лично участвовать в боевом применении управляемых ракет. (В чем ей, кстати, было категорически отказано — командование справедливо полагало, что подобные задачи по плечу только «сильному» полу…)

…Прошло еще два месяца. Седьмого октября Скорцени должен был присутствовать на окончательных испытаниях управляемой «ФАУ» и утвердить кандидатуры двух пилотов — основного и дублера, которые будут играть ключевую роль во всем этом «полуфантастическом» проекте покушения. Подобным эпитетом Скорцени окрестил его про себя не случайно: он не был уверен в положительном результате — слишком все сложно и непредсказуемо. Но как истинный солдат принял порученное задание к безоговорочному исполнению — он не привык обсуждать приказы. Из Берлина, с аэродрома Темпельхоф, штурмбаннфюрера доставил накануне на остров транспортный «Юнкерс-52», на котором он летел вместе с большой группой военных и инженерно-технических работников ракетного центра. Полет продолжался не более сорока минут, но майор успел за это время плодотворно пообщаться с молодым инженером Бэром — с ним он познакомился и даже немного подружился в свой первый, весенний приезд на остров. Карл Бэр невесело поведал, что за последние месяцы налеты англо-американской авиации резко активизировались, и практически все наземные сооружения на острове превращены в груду развалин. Работы теперь ведутся только в подземных бункерах и убежищах на глубине, недосягаемой для вражеских фугасок. Кроме того, основное ракетное производство свернуто и переведено в другое место — понизив голос, Бэр почти на ухо, несмотря на сильный шум в салоне самолета, сообщил Скорцени, что, по слухам, это где-то в Тюрингии. «Вот болтун, — беззлобно подумал Скорцени, слушая инженера, — впрочем, насчет Тюрингии все правильно». Действительно, там, в глубоких шахтах близ городка Нордхаузен, был заново отстроен гигантский подземный завод, где началось производство ракетного оружия нового поколения — баллистических ракет «ФАУ-2». Штурмбаннфюрер знал об этом по роду своей совершенно секретной деятельности и даже ознакомился несколько месяцев назад с отчетом об испытаниях этой огромной суперракеты: при весе почти тринадцать тонн и высоте с четырехэтажный дом «ФАУ-2» достигла рекордного потолка полета — свыше ста километров! Разумеется, Скорцени не стал демонстрировать перед знакомым инженером свою осведомленность и перевел разговор на другую тему…

На остров Узедом прилетели в девять вечера: было уже темно, и соблюдался строжайший режим светомаскировки, поэтому Скорцени мало что разглядел со взлетно-посадочной полосы. Встречавший унтер-офицер подвез его на легковом армейском вездеходе до входа в большой подземный бункер, служивший при налетах вражеской авиации бомбоубежищем для командного состава и инженерно-технических специалистов центра. Кроме того, помещение использовалось в качестве гостиницы для кратковременного пребывания на острове командированных старших офицеров и высокопоставленных гражданских лиц: из-за постоянных налетов вся жизнедеятельность на полигоне осуществлялась теперь под землей. Ответив на приветствие дежурного ефрейтора у входа, майор с сопровождающим спустились по длинной бетонной лестнице в подземный бункер, слабо освещенный тускло горевшими матовыми плафонами на потолке. В длинном коридоре с одной стороны располагались небольшие узкие помещения, чем-то напоминающие каюты на корабле: с кроватью, тумбочкой, небольшим столиком и стулом, Эти комнаты-пеналы были отделены друг от друга деревянными перегородками, которые не доходили до высокого бетонного потолка. Сейчас, в связи с переездом основного производства в другое место, помещение пустовало — ракетный центр в Пенемюнде сильно обезлюдел за последнее время. Однако он продолжал функционировать: ракеты испытывались, дорабатывались и производились — пусть даже в урезанном объеме.

Кровать была удобной и застелена белоснежными простынями: отпустив унтер-офицера, Скорцени быстро разделся и с удовольствием вытянулся во весь свой немалый рост — он чертовски устал сегодня! Неожиданно громко зазвенел телефонный аппарат на тумбочке рядом с кроватью. Штурмбаннфюрер, не поднимаясь, протянул руку и взял трубку:

— Штурмбаннфюрер СС Скорцени у телефона!

— С прибытием, господин штурмбаннфюрер! С вами говорит дежурный помощник начальника испытательного аэродрома обер-лейтенант Крупински!

— Слушаю вас, обер-лейтенант.

— Испытания назначены на завтра, на восемь утра — в шесть тридцать за вами прибудет сопровождающий.

— Спасибо, я понял… Позвоните мне ровно в шесть ноль-ноль!

Скорцени положил трубку и минут десять лежал на спине, с открытыми глазами — ему не спалось. Потом сел на кровать, выкурил сигарету и выпил стакан воды из графина, который стоял тут же, на тумбочке рядом с телефоном. Снова лег: было тихо, только где-то негромко шумели вентиляторы. Помещение погрузилось в полумрак — слабый свет давали только редкие светильники ночного дежурного освещения. В такой обстановке хорошо думалось, и Скорцени, к которому упорно не шел сон, невольно вспомнил сегодняшний день, такой богатый событиями: совещание в Главном управлении, приватный разговор с Шелленбергом, отлет сюда.

…Громко зазвенел телефон, прервав череду воспоминаний. Майор привычно, по-военному четко произнес:

— Штурмбаннфюрер СС Скорцени слушает!

— Господин штурмбаннфюрер, вас вызывает абонент с «материка»! — раздался приятный женский голос телефонистки местного коммутатора. — Переключаю!

Скорцени, не поднимаясь с койки — благо, тумбочка с аппаратом стояла рядом, услышал голос своего заместителя:

— Господин майор, докладывает капитан Радль!

Штурмбаннфюрер машинально глянул на наручные часы, наперед зная: сейчас двадцать два тридцать ровно. У них была договоренность: именно в это время Радль должен доложить последнюю информацию из Фриденталя. Кстати, все «звонки» из-за пределов острова местные телефонистки по устоявшейся традиции именовали вызовом с «материка».

— Что по группе Крота? — нетерпеливо задал Скорцени главный вопрос, волновавший его более других.

— По-прежнему молчат… — виновато произнес Радль, словно извиняясь перед шефом за подобное развитие событий.

Безусловно, никакой вины заместителя Скорцени или его самого в этом не было: увы, опыт показывал, что при самых скрупулезных разработках подобных операций подавляющее большинство десантируемых абвергрупп уничтожались или захватывались советской контрразведкой…

— Хуже всего неизвестность! — с нескрываемой тревогой проговорил Скорцени. — Еще в университете жутко ненавидел все эти уравнения со многими неизвестными, а теперь решать их приходится ежедневно и ежечасно — да не на бумаге!

Иногда Скорцени любил пофилософствовать в узком кругу достаточно близких ему людей, к коим относился и его заместитель. Но телефонный разговор к этому явно не располагал, и майор снова перешел на сухой деловой тон:

— Все силы сосредоточить на подготовке резервных групп — это сейчас главное! И вот еще что: форсируй мероприятия по плану «Мортира»! Ты все понял, Карл?

— Так точно!

— Тогда отбой! По «Мортире» сегодня же свяжись с Веной и Будапештом!

Штурмбаннфюрер положил трубку и, закинув руки за голову, некоторое время смотрел в бетонный потолок бункера — словно там можно было найти ответы на множество вопросов, которые не давали ему уснуть…


Приезду Скорцени на остров предшествовало утреннее совещание в РСХА, которое началось в девять, на час позже назначенного времени: задерживался обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер. Наконец стремительной походкой, в сопровождении двух эсэсовцев, он вошел в приемную, где на стульях ожидали свыше десятка офицеров — среди них и Скорцени. При появлении начальника РСХА все встали, а Кальтенбруннер, едва появившись на пороге, громко произнес:

— Извините, господа! Непредвиденный вызов к руководству — прошу в кабинет!

Дежуривший в приемной офицер уже сообщил приглашенным, что генерал час назад был срочно вызван к рейхсфюреру. Сейчас, небрежным жестом отпустив сопровождающих, Кальтенбруннер на правах хозяина и старшего по званию первым вошел в кабинет, за ним потянулись все остальные. Офицер-адъютант помог шефу снять длинный кожаный плащ с витыми генеральскими погонами, принял фуражку и сразу вышел. Начальник РСХА слегка пригладил волосы и одернул мундир, потом внимательно оглядел присутствующих и указал на стулья вокруг стола для заседаний, расположенного по правую сторону от входа:

— Прошу присаживаться, господа! Приступим к делу — время не ждет!

Он привычно занял кресло за письменным столом и раскрыл лежащую перед ним папку с материалами предстоящего совещания:

— Итак, все присутствующие здесь так или иначе связаны с подготовкой и проведением операции «Прыжок тигра».

Дверь в кабинет чуть приоткрылась — внутрь бесшумно проскользнули и быстро заняли свои места за приставным столиком две девушки-стенографистки в эсэсовской униформе. Кальтенбруннер, даже не взглянув в их сторону, продолжал вступительную речь властным и решительным тоном человека, привыкшего отдавать приказы:

— Подготовка к операции идет уже два месяца и сейчас вступает в решающую фазу. Сегодня я хочу услышать от руководителей отдельных подразделений об их окончательной готовности — каждого в своей зоне ответственности!

В этот момент на пороге появился бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг, начальник 6-го управления. Кивнув Кальтенбруннеру, он молча сел на один из свободных стульев во главе стола для заседаний, ближе других к начальнику РСХА — чувствовалось, в этом кабинете он был «своим» человеком.

— Непосредственно за разработку операции, ее подготовку и проведение отвечает управление СД/Аусланд в лице его руководителя генерала Шелленберга, — сообщил обергруппенфюрер.

Шеф внешней разведки встал, как только Кальтенбруннер произнес его имя. Своим коротким, но энергичным вступительным словом хозяин кабинета сразу настроил присутствующих на деловой лад.

— Начнем с бригадефюрера! Прошу — докладывайте сидя! Желающие могут курить! — в заключение разрешил он.

Шелленберг снова сел, положил перед собой на стол папку с документами, раскрыл и начал говорить:

— Я позволю себе кратко повторить известную присутствующим схему, так сказать, алгоритм наших совместных действий в ближайшие семь-восемь суток. В день М, который, я очень на это надеюсь, настанет максимум через неделю, мы планируем получить по рации из Москвы сообщение от нашего доверенного источника. Он должен сообщить о местонахождении Сталина в течение последующих суток — с точным указанием его пребывания ночью, во время отдыха и сна. Эта информация будет в дальнейшем главным условием успеха всей операции, ее решающим звеном!

— Полный список всех особых режимных объектов, в том числе правительственных дач, где может находиться Сталин, у нас уже есть, не так ли? — перебил докладчика Кальтенбруннер, который успел закурить очередную сигарету.

Шелленберг, молодой (ему еще не было сорока), весьма приятный и располагающий к себе темноволосый мужчина среднего роста и телосложения, в элегантно сидевшем на нем черном мундире генерала СС, коротко отчеканил:

— Так точно, господин обергруппенфюрер! Этих объектов несколько. Хотя, по нашим данным, чаще всего используются только два. Точно установлено, что в настоящий период самая посещаемая Сталиным дача — так называемая Ближняя, в Кунцеве. Она расположена недалеко от Москвы и является нашей наиболее вероятной целью, мишенью № 1.

Начальник 6-го управления вопросительно посмотрел на Кальтенбруннера — ответ того, похоже, вполне удовлетворил, и он быстро произнес:

— С этим вопросом ясно! Что дальше?

— В определенное время с авиабазы Нойкирхен в Восточной Пруссии взлетит самолет-носитель «Хенкель-111» с подвешенной под фюзеляжем управляемой ракетой «ФАУ-1». За авиационное обеспечение операции и техническое состояние управляемого самолета-снаряда персональную ответственность несут полковник Дитц и доктор Дорнбергер: оба здесь присутствуют и выступят позже.

— В целом за результат ответственность несете вы, бригадефюрер! — подал реплику Кальтенбруннер. — Так что под вашим контролем должны быть абсолютно все вопросы: авиационные, технические и все прочие — не забывайте об этом!

— Так точно, господин обергруппенфюрер! Я помню. В этой связи хочу подчеркнуть особую важность диверсионного обеспечения операции. Группа агентов-парашютистов, заранее выброшенная в глубокий советский тыл — в леса западнее Смоленска, должна провести по нашему сигналу молниеносный захват одного из малозначимых и плохо охраняемых запасных аэродромов на территории Смоленской области. Кстати, как доложил мне сегодня штурмбаннфюрер Скорцени, прошедшей ночью такая группа уже десантирована: таким образом, начался этап практической реализации нашего плана. Я бы попросил, господин генерал, предоставить слово по данному вопросу самому Скорцени.

— Не возражаю! — поддержал Кальтенбруннер. — Кому как не диверсанту № 1 доложить нам о действиях диверсионных подразделений!

Этот легкий каламбур обергруппенфюрер произнес, слегка улыбнувшись одними уголками рта, — присутствующие тоже сдержанно заулыбались, по достоинству оценив юмор высокого начальства. Майор Скорцени встал и, попросив разрешения, направился к уже знакомой ему большой карте европейского континента. Хозяин кабинета в это время закурил новую сигарету: несмотря на то, что остальным участникам совещания он также разрешил курить, этим воспользовались только двое — время от времени дымили доктор Дорнбергер и толстый штандартенфюрер из 4-го управления.

— Господа! На этой карте я могу лишь с некоторой погрешностью указать расположение мелких населенных пунктов и географических ориентиров на территории России, — начал доклад Скорцени, взяв указку. — Но абсолютная точность нам сейчас не нужна: она понадобится летчикам люфтваффе и особенно пилоту управляемой «ФАУ».

Далее штурмбаннфюрер коротко, но четко пояснил план дальнейшего хода и развития операции — с момента захвата аэродрома русских. Этот аэродром нужен в качестве площадки «подскока» для самолета-носителя: «Хенкель» должен будет произвести на нем кратковременную посадку и дозаправку топливом с расположенных на его территории емкостей с авиационным бензином. В противном случае тяжелый самолет вместе с ракетой не сумеет дотянуть даже до Москвы, не говоря уже о возвращении назад. На аэродроме «подскока» пилот реактивного снаряда займет место в его кабине, а затем бомбардировщик доставит «ФАУ» на расстояние до ста километров от Москвы. Потом наступит решающий этап — то, ради чего и планируется вся операция: пилот ракеты должен при помощи ручного управления очень точно навести ее именно туда, где в данный момент будет находиться Сталин — будь это Ближняя дача или иной объект в Москве и ее окрестностях. В этом пилоту помогут заранее полученная информация от агентурного источника и специальное устройство, так называемый «радиомаяк», который должен быть установлен в нужном месте в ближайшие несколько суток.

— Что будет с пилотом в дальнейшем? Мне докладывали, что предусмотрено его катапультирование и приземление на парашюте, — снова задал очередной вопрос начальник РСХА, — это при том, что он приземлится в глубоком тылу русских! Не так ли?

— Позвольте, я отвечу на этот вопрос! — встал высокий, светловолосый и подтянутый полковник люфтваффе.

Если бы не обожженная левая половина лица (едва не сгорел в подбитом русскими зенитками бомбардировщике), моложавый полковник вполне мог служить эталоном настоящего арийца. Он четко, по-военному кивнул, представившись:

— Полковник Дитц! Я являюсь представителем Верховного командования военно-воздушных сил! Именно нам был поручен отбор пилотов-кандидатов для управляемых «ФАУ», и наш командующий, рейхсмаршал авиации Геринг, выразил в этой связи глубокое убеждение: умереть за Германию и фюрера — высшая честь для каждого немца! Даже наша прославленная женщина-летчик Ханна Рейтч готова пожертвовать собой, о чем указала в рапорте на имя рейхсмаршала!

При этих высокопарных словах Скорцени даже поморщился, что не ускользнуло от взора полковника:

— Однако майор Скорцени имеет иную, прямо противоположную точку зрения — это он настоял на всех этих вариантах спасения пилотов с катапультированием и прочей ерундой!

— Это не ерунда, — повысил голос Скорцени, — забота о сохранении жизни наших солдат — это и есть залог успеха любой подобной операции!

— Да вы, Отто, оказывается, большой гуманист — вот уж не ожидал! — с иронией произнес тучный штандартенфюрер из гестапо, ответственный за обеспечение режима строжайшей секретности на всех этапах подготовки и проведения операции.

Кальтенбруннер внимательно слушал, не перебивая: при всем своем тоталитарном стиле руководства (а иного и быть не могло в иерархической системе гитлеровской Германии) он тем не менее справедливо полагал, что «в спорах рождается истина», и нередко давал подчиненным возможность высказаться.

— Это не гуманизм, черт возьми! — окончательно вышел из себя Скорцени в ответ на язвительное замечание гестаповца. — Я уже тысячу раз говорил и скажу в тысячу первый: солдат во много крат лучше и качественнее выполнит любой приказ, если имеет хотя бы малейший шанс уцелеть — пусть даже ценою плена! В данном случае, господин обергруппенфюрер, — Скорцени повернулся к Кальтенбруннеру, — позвольте именно мне ответить на ваш вопрос о дальнейшей судьбе пилота. Должен пояснить: среди летчиков, проходящих обучение на ракетной базе в Пенемюнде по программе управляемых «ФАУ», мною выделены два наиболее перспективных кандидата для участия в операции. Оба из прибалтийских немцев и прекрасно владеют русским языком: они уже осведомлены об огромном риске, с которым будет сопряжено предстоящее задание. Координаты цели и другие подробности им сообщат, по соображениям секретности, непосредственно перед вылетом. Но пилотам известна лишь общая схема акции, к которой их готовят: уничтожение управляемой ими ракетой важного стратегического объекта в глубоком русском тылу. Пилоты знают, что они приземлятся на парашюте среди врагов, но могут сохранить свою жизнь, действуя по особой инструкции — им ее сообщат перед полетом.

— Что за особая инструкция? Я об этом ничего не знаю, — поинтересовался Кальтенбруннер.

— Если коротко, суть ее в следующем: в боевом полете пилота экипируют в утепленную одежду гражданского образца, в которой он ничем не будет выделяться среди русских на «той стороне». Мы его снабдим необходимыми, на первый случай, документами служащего советской железной дороги. При удачном приземлении, тем более в ночное время, он имеет некоторые шансы спастись — ему будет дана явка в один из городов Подмосковья, где его укроют и помогут.

— Невероятно! — снова подал реплику штандартенфюрер. — Ну прямо-таки не отдел диверсий, а какой-то институт благородных девиц!

— А вы напрасно иронизируете, Шмидт, — обратился к гестаповцу Шелленберг, — думаю, Скорцени во многом прав! Представьте-ка на минутку, что это вас усадили в тесную кабину «ФАУ» с приказом куда-то там врезаться и погибнуть смертью героя!

На лицах некоторых из участников совещания появились улыбки: комично было представить весьма упитанного и рослого, с солидным брюшком гестаповского полковника в роли пилота относительно небольшой по размерам ракеты.

Для многих не было секретом, что среди начальников центральных управлений РСХА Шелленберг имел репутацию утонченного интеллектуала — что в немалой степени соответствовало действительности. Он имел прекрасное образование: окончил юридический факультет Боннского университета, владел несколькими языками, был начитан, умен, интеллигентен. Обладал хорошими манерами и даже особой, присущей немногим элегантностью — все это в сочетании с его сравнительно молодым возрастом, безусловно, выделяло Шелленберга из общей среды руководителей гитлеровских спецслужб. Бригадефюрер причислял сотрудников возглавляемой им службы внешней разведки к особой касте «рыцарей плаща и кинжала», главным оружием которых является интеллект, а не грубая физическая сила. В этой связи он недолюбливал коллег из 4-го управления, руководимого «папашей» Мюллером, считая методы их работы подчас чересчур топорными, прямолинейными и грубыми — на манер костоломов из эйнзацгрупп. Сейчас Шелленберг не мог отказать себе в удовольствии поддеть самолюбивого и недалекого, по его мнению, Шмидта:

— Что, представили себя в роли камикадзе? Что при этом вы почувствуете? Как начнут дрожать ваши руки за рычагами управления и куда вы вообще «зарулите» в таком душевном состоянии?! В лучшем случае — в ближайшее болото, в гости к лягушкам!

Последнюю уничижительную фразу Шелленберг произнес уже с металлическими нотками в голосе. Штандартенфюрер густо покраснел, но не осмелился возразить старшему по званию, генералу СС, хотя скорее всего остался при своем мнении — отличном от точки зрения Скорцени и его шефа, начальника 6-го управления.

В помещении на несколько мгновений повисла тишина, потом раздался примиряющий голос Кальтенбруннера:

— Успокойтесь, господа! Примем точку зрения Скорцени, пусть не бесспорную, и продолжим дальнейшее обсуждение. Я вижу, желает высказаться наша «медицина»? Что же, предоставим слово доктору Гроссу — вы, майор Скорцени, пока можете пройти на место.

Эрвин Гросс, единственный из участников совещания в строгом штатском костюме — черной «тройке» и того же цвета галстуке, попытался встать, но обергруппенфюрер остановил его небрежным взмахом руки:

— Господа, я же просил всех выступать не вставая, если в этом нет особой необходимости, — у нас деловое совещание, а не официальный прием в рейхсканцелярии! Слушаем вас, герр доктор!

Гросс, пожилой и невысокий сухощавый мужчина в пенсне, с профессорским лицом и старомодными манерами, чуть наклонил седую голову — как бы в знак согласия со словами генерала, потом поднял взгляд на Скорцени и негромко произнес:

— Я с вами полностью солидарен, господин майор: пилот самолета-снаряда должен иметь хоть какой-то шанс остаться в живых. — Доктор чуть повысил голос и далее заговорил, обращаясь уже ко всем присутствующим: — Господа! Я являюсь специалистом в той области психологии, которая изучает воздействие на человека экстремальных, стрессовых ситуаций. Мною изучался и обобщался для отдела 6S опыт боевого использования в Японии так называемых камикадзе, то есть смертников, или, как их еще называют, «людей-торпед». Этих несчастных в прямом смысле слова «накачивают» наркотическими препаратами перед последним, так сказать, боевым применением. Но, заглушая в человеке естественный страх за свою жизнь, полностью подавляя природные рефлексы и инстинкты, в том числе самосохранения, эти препараты попутно затормаживают все остальные процессы в нервной системе. Иными словами, резко замедляются мыслительные способности человека, быстрота его реакций, возможность принимать верные решения. Что ведет к сбоям, если таким техническим термином можно назвать ошибки, которые проявляются в действиях людей в боевых условиях. Это хорошо видно из японского опыта: их самолеты-торпеды в большинстве случаев не достигают цели — причем в дневное время суток и при наличии прямой видимости объектов атаки.

— Прямой наводки, как говорят артиллеристы! — вставил слово генерал-майор Дорнбергер.

— Именно так, коллеги! Японцы-смертники промахиваются почти в идеальных условиях! А задача пилота нашей «ФАУ», как пояснил майор Скорцени, неизмеримо сложнее: провести ракету ночью, почти «вслепую» по приборам на расстояние свыше ста километров, да еще ювелирно точно навести на крошечную цель, небольшую по размерам постройку — это вам не американский авианосец! Поэтому наш пилот должен быть максимально собран, мобилизован, иметь ясный рассудок, чтобы адекватно реагировать на сложнейшую обстановку боевого полета. Никаких наркотиков — только успокоительные препараты, которые мы ему, конечно, дадим. Но главное: пилот должен иметь надежду выжить и спокойно делать свою работу с незамутненным сознанием — я в этом убежден! Естественно, мы проводим соответствующую психологическую подготовку с отобранными кандидатами, что входит составной частью в курс обучения пилотов «ФАУ».

— Спасибо, господин доктор! — Кальтенбруннер посмотрел на свои наручные часы и покачал головой. — Непостижимо быстро летит время! Думаю, небольшой перерыв нам не повредит!

Затем он поднялся с кресла, вслед за ним встали все остальные.

— Господа! Перерыв двадцать минут! — обергруппенфюрер нажал кнопку электрического звонка на письменном столе, и в дверях кабинета почти сразу возникла фигура дежурного офицера. — Шульц, распорядитесь насчет кофе и бутербродов для наших гостей!

…Участники совещания возобновили свою работу с немецкой пунктуальностью — в этом им благоприятствовала погода. С раннего утра небо над Берлином затянули низкие и тяжелые грозовые тучи: по этой причине до полудня не было налетов вражеской авиации, и собравшиеся у Кальтенбруннера специалисты без помех обсудили все запланированные вопросы, Скорцени продолжил доклад и пояснил, что бомбардировщик «Хенкель-111» после сброса у цели самолета-снаряда должен вернуться на тот же аэродром «подскока». При условии быстрого и бесшумного захвата этого аэродрома, во время которого охрана не успеет подать сигнал тревоги, вполне возможно принять самолет-носитель второй раз за ночь и снова дозаправить. Далее на борт «Хенкеля» должны подняться десантники-диверсанты для возвращения на базу, в Восточную Пруссию.

Вальтер Дорнбергер, специалист-ракетчик, очень доходчиво сделал обзорное сообщение по техническим вопросам предстоящей акции. В частности, по проблеме особо точного наведения на цель управляемой «ФАУ» по радиолучу от так называемого «маячка», а также использования пилотом новейшей разработки — прибора ночного видения. Штандартенфюрер Шмидт в этой связи поинтересовался: почему нельзя направить на цель не отдельную ракету, а целиком весь самолет? В ответ майор люфтваффе, сидящий рядом с полковником Дитцем, подробно доложил о глубоко эшелонированной системе ПВО русских на подступах к Москве и особенно вокруг режимных объектов: преодолеть ее возможно только при помощи скоростной, низколетящей и малой по размерам ракеты. При том, что вес взрывчатого вещества «ФАУ-1» достигает почти восьмисот килограммов, что гарантирует взрыв огромной разрушительной силы!

Совещание продолжалось в общей сложности около пяти часов и охватило весь спектр вопросов предстоящей операции — от организационных до сугубо технических. К этому и стремился Кальтенбруннер, который выступил с заключительным словом:

— Господа, я удовлетворен! Понимаю, что среди собравшихся есть весьма узкие специалисты: медики, инженеры-ракетчики, представители ВВС и других служб. Я не случайно посчитал полезным собрать всех вместе — это поможет лучшей координации при проведении операции. Все подразделения должны работать слаженно, как часовой механизм! Шелленберг, вам есть что добавить?

— Так точно! Начальникам подразделений и служб, начиная с завтрашнего утра, докладывать мне лично обо всех мероприятиях по данной теме дважды в день — утром и вечером. При возникновении нештатных ситуаций — в любое время суток! Операция «Прыжок тигра» вступает в финальную стадию предположительно через семь дней, исходя из этого объявляется недельная готовность для всех ее участников! — Шелленберг повернулся к начальнику РСХА. — У меня все, господин генерал!

— Вот и отлично! На этом наше совещание объявляю закрытым! — Кальтенбруннер встал и энергично выбросил руку в нацистском приветствии. — Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — дружно отсалютовали все находившиеся в кабинете, вытянувшись по стойке «смирно».

Затем офицеры направились к выходу, но двоих обергруппенфюрер попросил задержаться…

«Святая святых» любой разведслужбы — ее агентура. Один удачно внедренный в неприятельский лагерь агент иногда может стоить целой армии: история знает немало подобных примеров. Неудивительно, что агентурные дела настолько засекречены, что обсуждаются в очень узком кругу — особо ценный агент может быть известен лишь двум-трем высшим руководителям разведки. Именно для обсуждения вопросов, связанных с агентом по кличке Константин, Кальтенбруннер просил задержаться начальника 6-го управления и руководителя диверсионного отдела. Шелленберг и Скорцени догадывались: шеф РСХА наверняка захочет услышать от них самую последнюю информацию из Москвы, от капитана Федотова.

Офицер Красной Армии Игорь Федотов, он же Константин, был внедрен абвером в тыл к русским еще в начале войны. В настоящее время в чине капитана он служил в батальоне связи в пригороде Москвы. Это был так называемый «резервный агент», который давал о себе знать и, соответственно, использовался в очень редких, исключительных случаях. Сейчас Кальтенбруннер отдал приказ о его «расконсервации», то есть активном использовании в операции по ликвидации Сталина. По роду своей службы капитан Федотов занимался техническими вопросами по обеспечению правительственной связи. Конечно, в какие-то особой важности советские государственные и военные секреты он посвящен не был, являясь всего лишь техническим специалистом среднего звена. Но поскольку в настоящее время он обеспечивал линии спецсвязи, в том числе с Верховным главнокомандующим, то по косвенным признакам знал о местонахождении Сталина. Кроме того, Федотов для экстренных передач в немецкий разведцентр имел возможность использовать штатную батальонную радиостанцию. И, наконец, он мог установить в районе спецдачи, где будет находиться в ночное время Сталин, портативное, но достаточно мощное передающее устройство — «радиомаячок». Как раз этот вопрос интересовал обергруппенфюрера в первую очередь:

— Что у нас по радиопередающей аппаратуре для агента в Москве? Она ему доставлена?

— Так точно, господин генерал! — на этот вопрос отвечал Шелленберг. — Специальный курьер доставил «радиомаяк» три недели назад — подтверждение от Константина нами получено. Закладку в грунт он произведет уже в ближайшие дни.

— Ясно. Вам, Скорцени, все внимание сосредоточить на подготовительных мероприятиях в тылу русских: захвату аэродрома «подскока» и установке «маяка». Я просматривал досье Федотова и убедился в патологической жадности данного субъекта — сыграйте на этом! Я разрешаю повысить обещанное ему вознаграждение до сорока тысяч английских фунтов — как он просит. Тем более наша спецлаборатория способна изготовить неограниченное количество этой валюты!

Последнюю фразу Кальтенбруннера присутствующие встретили сдержанным смехом: они были осведомлены о сверхсекретной операции «Бернхард», которая проходила под эгидой РСХА. Цель ее состояла в налаживании массового производства на территории Германии фальшивых фунтов стерлингов, а в перспективе и долларов США…

Наконец все основные моменты, связанные с капитаном Федотовым, были решены, и Кальтенбруннер поднялся с кресла, давая понять, что разговор окончен. Следом встали Шелленберг и Скорцени: пожав протянутую обергруппенфюрером руку, они отдали у дверей нацистское приветствие и покинули «высокий» кабинет. Шелленберг, мельком глянув на наручные часы, предложил своему подчиненному вместе отобедать, Скорцени с удовольствием это предложение принял — тем более время приближалось к двум. На автомобиле Шелленберга они проехали в расположенный неподалеку берлинский район Грюневальд, где на Беркаерштрассе, 32, располагалось здание 6-го управления.

В своем кабинете хозяин предложил гостю рюмочку великолепного французского коньяка, пока в соседней комнате для отдыха — небольшой, но уютной, — им сервировали стол. Обедали вдвоем, а обслуживал их пожилой молчаливый официант с безукоризненными манерами, одетый в белоснежную куртку и при «бабочке», раньше Скорцени никогда его здесь не встречал. Мимоходом он поинтересовался у Шелленберга — где его прежний официант и слуга Ганс, прослуживший здесь не один год.

— Представьте, Отто, недавно погиб при бомбежке, — сообщил Шелленберг. — Старика вместе с женой нашли мертвыми под обломками их собственного дома.

По иронии судьбы, не успел бригадефюрер произнести последнюю фразу, как за окном противно завыла сирена воздушной тревоги — почти одновременно со звонками оповещения внутри здания. Как раз в этот момент на десерт был подан настоящий бразильский кофе — Шелленберг любил комфорт и, главное, умел его создать даже в условиях почти осажденного Берлина. Не сговариваясь, офицеры не стали портить себе трапезу и спускаться в подвал, в убежище.

— Чему быть, того не миновать, — пошутил Шелленберг, — от судьбы не уйдешь: лучше умереть с рюмкой коньяка в руках, чем быть заживо погребенным в темном подвале!

— За успех нашей операции! — добавил Скорцени.

Они выпили по рюмке того же, что и до обеда, прекрасного французского коньяка. Потом «для полного удовольствия» — как выразился бригадефюрер, выкурили по сигарете «Кэмэл». Обед удался на славу, несмотря на объявленную воздушную тревогу — впрочем, самолеты «союзников» прошли где-то в стороне, откуда доносились отдаленные звуки разрывов мощных авиабомб. Скорцени наслаждался этой уютной обстановкой: походная военная жизнь, полная риска и смертельной опасности, научила его ценить даже короткие мгновения комфорта и покоя. В продолжение обеда и после него разговор шел главным образом вокруг операции «Прыжок тигра» — в конце концов, именно Шелленберг и Скорцени являлись ее главными непосредственными руководителями. Штурмбаннфюрер высказал сомнения, которые начали одолевать его в последнее время:

— Еще пару месяцев назад я был полон оптимизма, но сейчас, несмотря на все наши титанические усилия, военно-стратегическая обстановка ухудшается катастрофически, день ото дня — и на Востоке, и на Западе! Вы уверены, Вальтер, что в этих условиях мы получим от ликвидации Сталина, если она состоится, именно тот эффект, на который рассчитываем? Что, если место большевистского диктатора попросту займет один из его «соратников» — и не более?

— Ваши сомнения, Скорцени, вполне оправданны и понятны — но взгляните на проблему шире! — Шелленберг поднялся с удобного кресла с сигаретой в руках и, прохаживаясь по кабинету, куда они перешли после обеда, разразился весьма эмоциональным монологом: — Само по себе убийство Сталина, конечно, не панацея — хотя, безусловно, оно окажет на Советы ошеломляющее деморализующее воздействие! Кроме того, приведет, по нашей оценке, к расколу союзнической коалиции «Сталин — Черчилль — Рузвельт»: противоестественного союза коммунистов с их злейшими врагами — «акулами империализма», по выражению того же Сталина. Сейчас этот союз держится во многом на личных отношениях лидеров «большой тройки», как ее называют во вражеской прессе.

— Но не факт, что такой раскол непременно произойдет после смерти Сталина! — вставил реплику Скорцени.

— Мы поможем! Вы ведь знаете о подготовке к операции «Стража на Рейне» — крупнейшего наступления наших войск на Западе, в Арденнах. Когда англо-американцы «получат по зубам» и перед нами замаячит призрак второго Дюнкерка, они станут куда более сговорчивыми! Тем более имеется еще ряд обстоятельств, о которых говорить пока преждевременно, — поверьте, Скорцени, не все так безнадежно!

Под «рядом обстоятельств» Шелленберг подразумевал сепаратные переговоры с представителями западных «союзников», которые втайне от Гитлера и в строжайшем секрете Гиммлер поручил активно готовить ему и генералу СС Карлу Вольфу — начальнику Личного штаба рейхсфюрера…

— В конце концов цивилизованная Европа и Америка должны понять, что Германия является тем единственным заслоном, который сдерживает орды азиатов-большевиков. Если вал этих варваров прорвется, то захлестнет не только нашу страну, но и весь остальной цивилизованный мир — до Ла-Манша и далее! — с пафосом, отчасти «подогретым» французским коньяком, Шелленберг закончил речь и взглянул на часы, висевшие на стене кабинета. — Ого! Извините, Отто, — дела! Приятно было с вами пообщаться!

Шелленберг, прежде чем пожать на прощание руку подчиненному, задал вопрос, напрямую не связанный с темой их предыдущей беседы:

— Как идет подготовка к «Мортире»?

Скорцени докладывал шефу о ходе подготовки этой секретнейшей операции не реже двух раз в неделю, поэтому вопрос не застал его врасплох, и штурмбаннфюрер уверенно отрапортовал:

— Согласно утвержденному графику, господин бригадефюрер!

Дружеское общение за обедом закончилось, но Шелленберг не спешил переходить на казенный уставной язык. Придержав Скорцени за локоть, он негромко произнес:

— В самое ближайшее время возможны горячие деньки в Будапеште — надеюсь, Отто, вы меня хорошо поняли?


…Дальнейшие события дня пронеслись с калейдоскопической быстротой: в семнадцать тридцать Скорцени принял Освальд Поль, обергруппенфюрер СС и начальник Главного административно-хозяйственного управления СС. Потом стремительный переезд в аэропорт Темпельхоф и перелет сюда — на испытательный ракетный полигон в Пенемюнде…

Уже окончательно засыпая, Скорцени подумал: «Не забыть об истребителях сопровождения…» Потом он словно в темный омут провалился — заснул мгновенно и спал без снов…

ГЛАВА 7 Решающие испытания

7 октября 1944 г. Остров Узедом.


На следующее утро ровно в шесть Скорцени разбудил громкий и настойчивый телефонный звонок. Майор умылся и побрился тут же, в подземном бункере — в специальной туалетной комнате. Кстати, соседние отсеки-пеналы оказались пусты: похоже, в этом бункере он ночевал в гордом одиночестве. В шесть тридцать за ним прибыл специалист-техник ракетного центра, которому было поручено сопровождать важного гостя. Молодой человек, который попросил называть его по имени — Вернер, проводил Скорцени в столовую для комсостава полигона, где они с аппетитом позавтракали. Затем на присланном за ними легковом «Фольксвагене», выкрашенном в защитный цвет и с потушенными фарами, хотя еще было довольно темно, они прибыли на один из испытательных аэродромов острова — здесь Скорцени уже ждали.

Повсюду виднелись следы яростных бомбежек англо-американской авиации: засыпанные свежей землей многочисленные ямы от фугасных бомб на взлетно-посадочной полосе. Наземные постройки и специальные авиационные ангары были частично восстановлены: из одного техники выкатили ракету «ФАУ-1» — ту самую, созданную для уничтожения советского лидера. Она представляла собой вытянутую металлическую сигару длиной около восьми метров, с крыльями по бокам — что делало ее похожей на небольшой самолет. Прозрачный колпак кабины для пилота в передней части лишь усиливал это сходство. Недаром такой тип крылатых ракет называли самолетами-снарядами. В задней, хвостовой части был расположен реактивный двигатель, под фюзеляжем — специальная посадочная лыжа. Неподалеку, укрытый с воздуха большой маскировочной сеткой, стоял мощный двухмоторный бомбардировщик «Хенкель-111». Именно к нему подкатили на специальной тележке выкрашенную в темно-серый цвет управляемую «ФАУ». Пока большая группа инженеров и техников закрепляла самолет-снаряд под корпусом бомбардировщика и готовила носитель с ракетой к старту, к Скорцени подошел начальник аэродрома, седой пожилой майор в форме люфтваффе:

— Господин штурмбаннфюрер! По указанию из Берлина нами отобраны и доставлены для испытаний двое кандидатов: лейтенант Принцхорн и унтер-офицер Витциг. Они ожидают в восьмом ангаре — позвольте, я прикажу их сюда вызвать.

— Благодарю вас, герр майор! Сделаем так: сначала посмотрим этих ребят в воздухе, а уж потом я с ними побеседую. Приступайте к испытаниям!

— Слушаюсь, господин штурмбаннфюрер!

Для участия в решающих испытаниях с последующим боевым вылетом в рамках операции «Прыжок тигра» по настоянию Скорцени выбрали именно тех двух пилотов, о которых он докладывал на совещании у Кальтенбруннера. Штурмбаннфюрер уже дважды с ними беседовал, был подробно знаком с биографией и послужным списком каждого и не сомневался в правильности своего выбора. Оба были молодыми летчиками-истребителями, менее полугода назад окончившими летную школу, но каждый из них успел достойно проявить себя в боевой обстановке. Скорцени просмотрел их летные книжки и знал, что лейтенант Ганс Принцхорн за пять неполных месяцев участия в воздушных боях на Западном фронте сбил двенадцать самолетов противника — из них пять четырехмоторных бомбардировщиков, знаменитых американских «летающих крепостей» Б-17. Штурмбаннфюрер особо отметил тот факт, что Принцхорн проходил службу в 1-й эскадре ночных истребителей, а ведь именно ночью предстояло навести на цель управляемую ракету. Вполне закономерно, что Скорцени планировал назначить его основным пилотом. Унтер-офицер Витциг, дублер, воевал против русских на Востоке и имел на счету шесть побед: пять сбитых истребителей Ла-5 и штурмовик Ил-2, прозванный «летающим танком». Оба пилота были награждены Железными крестами 1-го и 2-го класса…

После того как место под прозрачным куполом кабины «ФАУ-1» занял Принцхорн, грузный «Хенкель» с самолетом-снарядом под фюзеляжем поднялся в воздух и, согласно инструкции, набрал высоту примерно тысячу метров. Зрители на летном поле с замиранием сердца наблюдали, как, отделившись от носителя, «ФАУ-1» на огромной скорости проделала в небе над испытательным аэродромом несколько замысловатых виражей и восьмерок. Затем, совершив облет аэродрома по большому кругу и выработав топливо, ракета пошла на посадку: в небе она пробыла около двадцати минут. Когда на бешеной скорости управляемый самолет-снаряд коснулся посадочной полосы, то моментально скрылся в огромных клубах пыли, поднявшейся вдоль всего пути пробега — до окончательного торможения в конце специальной дорожки с гравийным покрытием. Когда же техники открыли прозрачный плексигласовый колпак, из кабины вылез улыбающийся пилот — целый и невредимый!

Ясная и солнечная погода благоприятствовала испытаниям, но из опасения возможных налетов и бомбардировок острова англо-американской авиацией технические специалисты на земле постарались максимально быстро подготовить ракету для второго полета: заправили топливом, проверили бортовое оборудование. На этот раз место в ее кабине занял пилот-дублер — унтер-офицер Витциг. Он также вполне успешно провел двадцатиминутный испытательный полет, который завершился благополучной посадкой.

Опасения насчет возможных налетов вражеской авиации, к счастью, не оправдались, и Скорцени остался вполне доволен: техника и пилоты-испытатели оказались на высоте! Почти полгода упорного труда технических специалистов ракетного центра в Пенемюнде принесли свои плоды: как лишний раз подтвердили сегодняшние испытания, управляемая «ФАУ-1» вполне готова к боевому использованию. Штурмбаннфюрер приказал построить личный состав, принимавший участие в испытаниях, и от лица командования объявил всем благодарность. Потом он еще раз обстоятельно побеседовал с каждым из пилотов, после чего сделал окончательный выбор: лейтенант Принцхорн — основной пилот, унтер-офицер Витциг — дублер.

Отдав необходимые распоряжения по поводу перебазирования управляемой «ФАУ» на авиабазу Нойкирхен, Скорцени мог со спокойной душой возвращаться во Фриденталь…

Приложение 6.1 /7.1

ОПЕРАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Документ 1

Берлин, начальнику Главного управления имперской безопасности обергруппенфюреру СС Кальтенбруннеру Э.

ОТЧЕТ

по результатам испытаний управляемой крылатой ракеты «ФАУ-1» (заключительная часть)

…Таким образом, для обеспечения безопасного перелета через линию фронта самолета-носителя He.111 с ракетой V-1 при проведении операции «Прыжок тигра» считаю целесообразным: сопровождение эскортом ночных истребителей (не менее эскадрильи).

Ввиду крайней важности операции просьба убедить командование люфтваффе выделить для участия в ней лучших асов-истребителей.

Фриденталь, штурмбаннфюрер СС Скорцени. 8 октября 1944 г.

Резолюция:

«Шелленбергу для исполнения. Поставить на особый контроль.

P.S. Рекомендую от моего имени напрямую связаться с начальником Генерального штаба люфтваффе генералом Крейпе».

Подпись:

Э. Кальтенбруннер
Приложение 7.2

ОПЕРАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Документ 2

Директива №… от 09.10.44 г.

Командиру 52-й истребительной эскадры люфтваффе (JG-52) полковнику Дитеру Храбаку.

В течение ближайших суток обеспечить переброску на авиабазу Нойкирхен (Восточная Пруссия) 6-й эскадрильи из состава 2-й группы 52-й истребительной эскадры во главе с командиром эскадрильи капитаном Эрихом Хартманном.

Генерал Крейпе
Приложение 7.3

ДОСЬЕ

Выписка

из служебной аттестации капитана люфтваффе Хартманна (Hartmann) Эриха:

«…Родился 19 апреля 1922 года в Вейссахе (Германия). Образование военное, окончил в марте 1942 года 2-ю школу истребительной авиации в Цербсте. Произведен в офицеры.

Очередные звания: обер-лейтенант — 1 июля 1944 г.; капитан — 1 сентября 1944 г.

Награды:

Рыцарский крест — 29 октября 1943 г.;

Рыцарский крест с дубовыми листьями — 2 марта 1944 г.;

Рыцарский крест с мечами — 4 июля 1944 г.;

Рыцарский крест с бриллиантами — 25 июля 1944 г.

На Восточном фронте в действующей истребительной авиации с октября 1942 года. По состоянию на 09.10.44 г. совершил более 1000 боевых вылетов и сбил 301 самолет неприятеля».

Подпись:

Начальник Управления кадров ВВС.

Примечание:выписка дана по запросу начальника 6-го управления РСХА бригадефюрера СС В. Шелленберга.

ГЛАВА 8 Яковлев Александр Николаевич, агент абвера «Крот»

6–7 октября 1944 г.

Узловая станция — г. Смоленск.


— Старлей, не задерживай, освобождай тару! — обратился ко мне немолодой пехотный капитан, который взял на себя добровольные обязанности по розливу водки в единственную металлическую кружку, которая уже третий раз пошла по кругу.

Я выпил свою «сотку», а он вновь наполнил посудину и протянул следующему — нас было четверо: помимо меня капитан и еще двое молодых офицеров, его сослуживцев. Я познакомился с этой троицей в общем-то случайно, использовав подвернувшуюся возможность. Час назад я благополучно выбрался из леса и миновал опасное пространство: быстро пересек широкую полосу картофельных полей от опушки до железнодорожных путей на станции. Поднырнув под вагон длинного и неподвижного железнодорожного состава, я вылез с другой его стороны и тут же влился в шумную ватагу военнослужащих: на мое счастье, на соседний путь только что подошел какой-то воинский эшелон, и из открытых дверей товарных вагонов-теплушек выпрыгивали на землю солдаты, весело перекликаясь под свистящий и шипящий звук паровоза «под парами» в голове состава.

Темный осенний вечер, слабое освещение от редких фонарей и густые клубы пара с подошедшего локомотива удачно меня прикрыли, поэтому мое появление со стороны леса никто не заметил. К тому же я не нарвался на патрулей и, таким образом, благополучно «растворился» среди вновь прибывших солдат и офицеров. Скорее всего эшелон, следовавший с востока на запад — на фронт, остановился здесь на короткое время и военнослужащие спешили к зданию вокзала по каким-то бытовым надобностям: разжиться кипятком, что-то купить, опустить письмо в почтовый ящик… Смешавшись с ними, я благополучно пересек железнодорожные пути и оказался в маленьком, прокуренном и переполненном зале ожидания для пассажиров, где на деревянных скамейках и в проходах сидели или лежали люди — в основном гражданские, но немало было и военных. Профессиональным взглядом оценивая окружающую обстановку, я отметил, что парные комендантские патрули внимательно прохаживаются на путях и у здания вокзальчика, а в зале ожидания усатый милицейский старшина в синей шинели бдительно наблюдает за пассажирами — в общем, обстановочка еще та! «Они ищут меня… Уже ищут…» — пришла в голову очевидная, тревожная мысль. Я знал весьма эффективные методы и огромные возможности советской контрразведки — нельзя пренебрежительно относиться к противнику, ибо это всегда чревато проигрышем! Однако по опыту двух предыдущих забросок было известно и другое: «Смерш» не всесилен! Пусть сейчас мое положение, как говорится, аховое — на грани провала, но отнюдь не безнадежное! Моментально окинув взглядом людей внутри вокзала, я сразу подумал: «Вот они! Эти трое у окна — те, кто мне сейчас нужен!»

— Петро, дружище! Дорогой ты мой, сколько лет — сколько зим!

С этими словами, изобразив на лице неподдельную радость, я направился прямиком к трем офицерам, которые расположились у окна. На подоконнике на газетке была разложена нехитрая закуска: пара вареных яиц, кусок копченой колбасы, хлеб и разрезанная на части очищенная сырая луковица. Посередине этого гастрономического «великолепия» гордо выделялась единственная металлическая кружка: я сразу понял, что она предназначалась явно не для чая. По раскрасневшимся, слегка осоловелым лицам и блестящим глазам офицеров нетрудно было догадаться, что они уже успели изрядно «поддать», и оттого с ними было проще вступить в контакт — банальный, но тем не менее эффективный вариант быстрого знакомства. Подойдя вплотную, я обратился к невысокому и полноватому капитану — среди них самому старшему по возрасту (на вид сорока — сорока пяти лет) и званию:

— Обознался! Извиняюсь, обознался — с моим лучшим фронтовым другом, с Евдокимовым Петрухой, вы, товарищ капитан, словно две капли воды! Вместе на передовой два года оттрубили, а полгода назад разбросала нас военная судьба по разным госпиталям — так и не виделись с тех пор!

— Ничего, не извиняйся, старший лейтенант! — капитан чуть подвинулся на лавке, освобождая место рядом. — Давай к нам! Я своего брата-фронтовика за версту чую — ты с какого фронта?

— С Первого Прибалтийского!

— А мы с Первого Белорусского! Как звать-величать?

— Николаем!

Так мы и познакомились: капитана звали Борисом, а его совсем молодых сослуживцев-лейтенантов — Игорь и Саша. Оказалось, что им тоже надо в Смоленск — чему в душе я искренне порадовался: до города мне лучше добираться с компанией. Смершевцы искали парашютиста-одиночку, и мне сейчас было гораздо выгоднее и безопаснее находиться в группе. Мои новые «друзья» оказались в этом райцентре по делам службы: принимали на местном авторемзаводе партию грузовых автомобилей для своей части (все трое служили воентехниками в автомобильном батальоне — автобате). Я же наплел бесхитростную историю о том, как ехал с фронта в командировку в Смоленск и случайно отстал здесь от поезда — это мое объяснение не вызвало ни малейших подозрений. Наоборот, их водка плюс мой спирт («Чем не пожертвуешь ради дружбы!») сблизили нас окончательно. К чести моих новых знакомых, должен признать: пить они умели и свою норму знали, никто не «перебрал», иначе это могло бы мне только навредить — не хватало еще пьяных разборок и конфликта с местным военным комендантом! Хотя мне вдруг пришла в голову шальная мысль: догадались бы контрразведчики из «Смерша» искать пропавшего агента-парашютиста на местной гауптвахте (если бы я угодил туда по «пьяной лавочке»)?

С Борисом, то бишь с капитаном-воентехником, мне крупно повезло: когда я заговорил о том, что очень тороплюсь в Смоленск, он хитро подмигнул и обещал все устроить в лучшем виде:

— Поезд в Смоленск по расписанию будет только утром, а мы можем ехать туда уже максимум через час!

Видя мое недоумение, Борис и его сослуживцы наперебой принялись рассказывать про какого-то Сашу, старшину-военфельдшера с санитарного поезда. Оказалось, еще днем в райцентре капитан случайно встретил старого знакомого-земляка: тот служил военфельдшером, а здесь, в местном железнодорожном депо, приводили в порядок вагоны их санитарного поезда, изрядно потрепанного бомбежкой во время последнего рейса на фронт, за ранеными. Сегодня ночью отремонтированные вагоны должны были перегонять в Смоленск — там формировался весь состав, а старшина-военфельдшер его сопровождал. Он обещал захватить капитана вместе со спутниками — пусть это и было против правил.

Таким образом, через час я со своими попутчиками оказался внутри санитарного вагона, так называемого кригера. Такой четырехосный, со снятыми внутренними перегородками пассажирский вагон применялся для перевозки тяжелораненых: вдоль боковых стенок в нем были оборудованы специальные станки для трехъярусного размещения носилок. Во вторую заброску в дальний советский тыл, когда я выбирался с Урала, мне приходилось путешествовать точно в таком же кригере — к счастью, не в качестве раненого. Сейчас мы разместились за боковым откидным столиком, только уже впятером; к нашей «теплой» — в прямом и переносном смысле — компании добавился военфельдшер, высокий плотный хохол-старшина по фамилии Наливайко. Кстати, этот военфельдшер полностью оправдывал свою колоритную фамилию: постоянно добавлял в наши стаканы новые порции мутноватого самогона. Трехлитровую бутыль этого зелья мы купили в какой-то избе, куда завел нас по дороге капитан, после чего долго петляли обходной тропинкой («Чтобы не напороться на патрулей!» — объяснил Борис), пока наконец не добрались до депо и не оказались здесь, в вагоне.

Вскоре раздался характерный толчок и лязг от сцепки паровоза и вагонов, а еще через пятнадцать минут наш небольшой состав из десятка отремонтированных санитарных вагонов двинулся по направлению к Смоленску.

— За победу! — тут же провозгласил тост неугомонный Саша Наливайко. — Чтобы всем нам благополучно добраться аж до самого логова Гитлера, до Берлина!

Тост был принят «на ура», и все досуха опустошили свои стаканы (тут их было в достатке). «Да уж, — подумал я с горькой иронией, — мне и в самом деле необходимо благополучно добраться до Берлина!»

Я выпил, и мелькнула мыслишка: «Бог любит троицу, а заброска-то эта третья — может, выкарабкаюсь!»

Минут через тридцать-сорок все угомонились, расположившись на свободных носилках первого яруса, при этом Игорь с Сашей оглушительно захрапели, а Наливайко все ворочался с боку на бок, укладываясь поудобнее. Я тоже прилег, сняв сапоги и укрывшись шинелью, но сон долго не шел: сказывалось возбуждение событиями истекшего дня, усугубленное выпитым. И как всегда в такие минуты, приходили самые трудные и «неудобные» мысли: а правильно ли я поступил, переметнувшись на сторону врага?

Сначала, когда в январе сорок второго года ушел к немцам, все для меня было просто и ясно: надо свалить в России ненавистный сталинско-коммунистический режим — пусть даже руками немцев! Но впоследствии оказалось, что не все так просто. Хотя и сейчас я был твердо убежден: сталинизм-большевизм — страшная трагедия для России. Открылось и другое: теперешняя гитлеровская Германия с ее коричневой чумой — такая же зараза, как и красный коммунизм. За три года службы в абвере, имея возможность сравнить две системы изнутри («Кстати, уникальную возможность!»), я вдруг сделал ошеломляющее открытие: да ведь Гитлер и Сталин почти близнецы-братья! Даже названия режимов звучат одинаково: у одних «национал-социализм», у других — «интернационал-социализм»! Но что мне теперь делать со всеми этими политическими «открытиями»?

Вот лежат и храпят рядом со мной советские офицеры — формально мои лютые враги. Но, как ни странно, никакой ненависти к «братьям по крови» я не испытывал, было другое: лютая досада, что я стал вынужденным изгоем из-за проклятого, рабского долготерпения и покорности моего народа. «Да что же вы, люди русские, славяне, мать вашу! — мысленно негодовал я. — Сел вам на шею полуграмотный горец, даже духовную семинарию не осиливший, и превратил всех в быдло, в скотов и рабов — черт бы вас побрал! Это ж уму непостижимо — один-единственный недалекий „вождь“ решал за меня все: какие фильмы смотреть, какие книги читать! Установил мизерные нормы жилья, нищенские пайки, копеечные зарплаты; подмял под себя искусство, культуру… Даже Главный палач — тоже он, а нарком внутренних дел Берия и прочее „политбюро“, штампующее приговоры, — просто „шестерки“ и лакеи у своего Хозяина-пахана!»

Мои ночные размышления прервал старшина Наливайко, который осторожно дергал меня за руку и, дыша перегаром, шептал из темноты:

— Слышь, старлей! Табачку у тебя не найдется? Страсть как курить охота, а курева нема, ядрена вошь!

Вообще-то я не курил, но папиросы при себе имел всегда — это помогало в определенных обстоятельствах завязать знакомство, вступить в контакт.

— Держи, старшина! — протянул ему пачку «Казбека».

— Вот спасибочки, хлопче, — обрадовался военфельдшер и, зацепив своими заскорузлыми пальцами потомственного украинского хлебороба сразу две папиросины, переместился в тамбур — покурить.

Разговор со старшиной отогнал сон и переключил мои размышления на попутчиков — соседей по вагону: «Лежат и храпят после победных тостов за взятие Берлина, а ведь, пожалуй, сбудется тост: эти русские мужики не только всю Германию с ее столицей завоюют, да еще по всей Европе прогуляются, аж до Ла-Манша! Только дальше-то что? Пожалуйте, герои-победители, освободители Европы, снова в стойло! Снова в колхозы-совхозы за палочки-трудодни да переходящие вымпелы вкалывать, нажив к старости телогрейку и пару кирзовых сапог, да еще кучу болячек в придачу! Зато на почетном месте в красном углу полуразвалившейся избы — непременная грамота с профилем „Самого“ за доблестный труд! Эх!.. Злой я стал какой-то… А наверное, мог быть „как все“: в первых рядах на демонстрациях и собраниях „партейных“ драл бы глотку „за светлое будущее всего человечества“, кто знает?»

С этими сумбурными мыслями я незаметно заснул под стук вагонных колес и богатырский храп молодых лейтенантов…

Разбудил меня все тот же неугомонный хохол Наливайко — энергично тряс за плечо и веселым голосом (обычно наутро после попойки, как известно, настроение у большинства далеко не радостное) громко напевал:

— Вставай-подымайся, рабочий народ!

Причину его веселости я сразу понял — в бутыли на столе еще оставался самогон и старшина уже успел, как говорится, «поправить здоровье». Я быстро намотал портянки, обул сапоги и встал на ноги, потом подошел к окну и выглянул наружу — вагон стоял. На улице еще было темно, наручные часы показывали половину седьмого утра.

— Приехали! Загнали на запасной путь, но до вокзала тут рукой подать! — пояснил капитан, который уже успел одеться и сидел у стола. — Давай, ребятки, шевелись! — приказал он лейтенантам Игорю и Саше, которые как раз натягивали сапоги. — Через час мы должны быть в части — там и позавтракаем!

Опохмеляться я не стал, оба лейтенанта тоже отказались, а капитан выпил сто грамм на пару с военфельдшером. Потом мои новые знакомые надели шинели, попрощались со мной и старшиной за руку и быстро удалились: они явно спешили. В вагоне остались я и Наливайко, но мне тоже надо было двигать дальше — теперь не по глухому лесному массиву, а по городу Смоленску (что было намного опаснее). Только сначала следовало слегка привести себя в порядок и проделать без свидетелей одну нехитрую операцию.

— Старшина, я тут наведу небольшой марафет: побреюсь и все такое… Ты не против?

— Да ты чего, Николай, какой базар! Действуй, сейчас и чайку поставим!

Я проделал утренний туалет, а когда Наливайко отлучился куда-то по своим делам минут на пятнадцать, быстро закрыл дверь вагона специальным ключом. Затем я снял с левой ноги сапог и изнутри, из-под кожи, подшитой к яловому голенищу, достал заложенные туда запасные бланки, которыми меня снабдили в абвере. В связи с изменившейся обстановкой и всем течением операции надлежало поменять «легенду»: «превратиться» в офицера-отпускника, направляющегося домой после контузии и излечения в госпитале. Из сапога я извлек два нужных мне бланка — полностью заполненных, со всеми печатями и штампами воинской части: справку из госпиталя и отпускной билет. Все, теперь можно было покидать этот гостеприимный санитарный вагон и пробираться на явочную квартиру на окраине Смоленска.

Со старшиной Наливайко, который вскоре возвратился, мы попили жидкий чаек и перекусили чем бог послал — потом распрощались. Мне не доводилось бывать в Смоленске, тем не менее я неплохо представлял план города и примерное расположение той улицы, куда сейчас направлялся. Готовясь к заброске во главе абвергруппы в районе Смоленска, я просмотрел имеющиеся у немцев материалы: планы, карты, схемы-путеводители по области и городу. К тому же подробно побеседовал с одним из курсантов разведшколы, который до войны жил в Смоленске и прекрасно знал как город с окрестностями, так и область. Мне даже удалось переговорить с одним из агентов, побывавшим здесь месяц назад, — так что я шел по нужному маршруту достаточно уверенно: быстро пересек запасные железнодорожные пути, куда загнали наш санитарный вагон, и оставил чуть в стороне центральный городской вокзал, Смоленск-1.

Первым делом я направлялся в военную комендатуру — как положено, встать на воинский учет и получить необходимые отметки в документах. Стояло хмурое осеннее утро, моросил мелкий противный дождь, и я накинул поверх шинели плащ-палатку, набросив на фуражку капюшон. Уже рассвело, но народу мне встречалось немного, и в большинстве это были военнослужащие — видимо, сказывалась близость железнодорожного вокзала. Война не пощадила Смоленск: город был сильно разрушен бомбежками, артобстрелами и немецкими подрывниками при их отступлении год назад. Я «проголосовал» и остановил попутную машину, грузовой «Студебеккер», на котором минут через тридцать добрался в другой район города. Здесь, в районной комендатуре, пожилой помощник военного коменданта в звании майора сначала придирчиво проверил мои документы, потом внимательно посмотрел на меня. Сняв намокшую плащ-палатку, я предстал перед ним во «всей красе»: ремень с портупеей поверх шинели затянут строго по уставу, фуражка «сидит» ровно, сапоги чисты, даже подворотничок подшил свежий — в вагоне у Наливайко. К тому же был застегнут на все пуговицы и гладко выбрит — аккуратисты-строевики из комендатур таких любят, я это знал и старался соответствовать. Майор остался доволен как моим внешним видом, так и документами, только спросил:

— Надолго к нам?

— Никак нет, товарищ майор! Следую в отпуск к матери, в Подмосковье — согласно проездным документам. Сюда заскочил по пути, по просьбе друга-фронтовика: просил разыскать его семью, она у него здесь в оккупации оставалась, и с тех пор, с самого освобождения, ни одного ответа на все его письма. Думаю, задержусь на три-четыре дня, не больше.

— Ну, добро, старлей, и — счастливого тебе пути!

С этими словами майор проставил необходимые отметки военной комендатуры в моих бумагах, после чего я благополучно отбыл дальше. Нужная мне улица, судя по плану города, располагалась неподалеку, через сорок минут быстрой ходьбы я действительно оказался на месте. План меня не обманул: я вышел точно на Деповскую улицу, вернее, улочку, ибо была она маленькая и неказистая. Один раз меня остановил для проверки документов военный патруль, но отметка местной комендатуры (как я и рассчитывал) оказала свое магическое действие — без лишних расспросов меня отпустили. Деповская — неасфальтированная, деревенская с виду улица состояла из деревянных домишек частного сектора и выглядела совсем не по-городскому, зато располагалась на высоком месте — вид отсюда открывался изумительный. Далеко внизу виднелась голубая лента Днепра, а на другом его берегу взору открывался архитектурный ансамбль Соборной горы — Успенский собор и его знаменитая колокольня. Было безлюдно, и я, сняв фуражку, незаметно перекрестился на собор: «Господи, благослови!» Конечно, я не мог себе позволить даже маленький крестик на шее — ведь по документам я коммунист! Но помолиться про себя никто не мог мне запретить, что я и сделал, прочитав одними губами «Отче наш…».

Неспешно проходя вдоль Деповской, я еще издали приметил нужный мне деревянный домишко, похожий как две капли на своих «соседей»: на двери висел навесной замок — значит, хозяина дома не было. Именно хозяина, потому что я знал, кто здесь проживает, — это была та самая явочная квартира, о которой мне сообщил штурмбаннфюрер СС Скорцени. Не останавливаясь против нужного мне дома, даже не замедляя шаг, я проследовал дальше — фиксируя мельчайшие детали окружающей обстановки. Пока ничего подозрительного я не заметил, но из опыта знал: почти половина из пойманных в русском тылу агентов абвера «горела» именно на таких явках, раскрытых и взятых под наблюдение «Смершем». Поэтому торопиться здесь было нельзя, да и хозяина все равно не было дома. «А кстати, где он? На работе? Или „в гостях“ у чекистов-смершевцев?» — мелькнула в голове тревожная мысль. На другой стороне улочки, чуть наискосок от интересующего меня дома под номером «восемь», я заметил стоящую у калитки молодую женщину лет тридцати. Видимо, она возвращалась домой — но, увидев меня, остановилась и с интересом смотрела: куда это я направляюсь? Конечно, в этот утренний час одиноко идущий офицер привлекал к себе всеобщее внимание: я чувствовал любопытные взгляды из-за занавесок в окнах, а несколько чумазых мальчишек даже прекратили свои уличные игры и подошли ближе. Тут нельзя было просто бродить взад-вперед, не вызывая ненужного любопытства со стороны соседей, поэтому я мгновенно оценил ситуацию и первым заговорил с женщиной:

— Здравствуйте! Не угостите ли водичкой бедного служивого, а то так кушать хочется, что переночевать негде! — произнес я шутливым тоном.

Она поддержала мою шутку и ответила весьма смело:

— Насчет переночевать пока не знаю, будущее покажет, а вот водичкой угостить могу — она у нас тут колодезная, вкусная!

Женщина открыла калитку и вошла во двор, видя, что я в нерешительности топчусь у забора, с улыбкой произнесла:

— Ну, что же вы? Проходите, товарищ офицер, что же, посреди улицы вас водичкой поить? — Потом добавила со смехом: — Я ведь не кусаюсь!

Меня не пришлось долго уговаривать, я прошел за ней по двору, и вскоре мы оказались на веранде. Тут стоял небольшой стол, две табуретки, и на одной из них — ведро с водой, рядом с которым лежал небольшой ковшик. Женщина наполнила ковшик до краев и бережно протянула мне:

— Угощайтесь!

Меня одолевала жажда (учитывая вчерашние возлияния), потому выпил все до капли и с удовольствием, тем более вода действительно оказалась вкусной и студеной — аж зубы заломило!

— Вот спасибочки, уважила — хороша водичка! Да и хозяйка хороша! Даже уходить не хочется!

Женщина действительно была очень недурна собой: роста чуть выше среднего, с красивой фигурой и пышными русыми волосами — пусть коротковато остриженными, чуть курносая, румянец во все щеки — настоящая русская красавица! От моей похвалы она зарделась еще больше, потом как-то очень естественно, без жеманства, протянула мне руку и представилась:

— Нина Федоровна, можно просто Нина!

— Очень приятно! — Я с удовольствием пожал ее небольшую теплую ладошку. — Николай Николаевич, можно просто Николай!

Мы совершенно неожиданно и от всей души рассмеялись: таким образом, знакомство состоялось.

Потом я осторожно спросил у Нины о жильцах восьмого дома, что напротив. На что она ответила вопросом на вопрос:

— Так вам что, дядя Миша нужен?

Я туманно объяснил, что меня просили передать привет одному человеку, а на дверях замок, и вот — не знаю, что делать.

— А вы подождите у меня, — предложила Нина, — дядя Миша сейчас на работе, домой вернется не раньше семи-восьми вечера.

Конечно, я с благодарностью согласился, и хозяйка пригласила меня с веранды зайти в дом, предложив раздеться: я снял шинель с фуражкой, она скинула старенькое, подбитое ватой утепленное пальтишко.

Оставшись в кофточке и юбке, Нина показалась мне еще привлекательнее, ну, а я — при двух орденах на гимнастерке, с нашивками за ранения и погонами старшего лейтенанта, безусловно, произвел на нее сильное впечатление. «Эх, милая, — подумал я невесело, — знала бы ты, кто стоит перед тобой на самом деле!» В комнате было бедновато, но чисто и опрятно: круглый стол посередине, вокруг него стулья, старый комод в углу, на полу чистый половичок. Задернутая занавеской дверь вела, видимо, в спальню. Еще была небольшая кухня с русской печью, которая уже топилась: хозяйка подкинула в нее пару больших поленьев и поставила тут же, на плиту, чайник с водой. В доме было тепло и как-то по-особенному уютно: во всем ощущалась заботливая женская рука, от чего я уже давно отвык и теперь наслаждался этим домашним уютом.

За чаем (в моем вещмешке нашлась заварка с сахаром) мы разговорились: Нина вернулась сюда, в родительский дом, полгода назад из Казахстана, из эвакуации. Отец с матерью погибли в сорок первом при бомбежке — их засыпало прямо в бомбоубежище. Еще у нее был ребенок, мальчишка четырех лет, который умер в эвакуации полтора года назад, во время эпидемии, от какой-то местной заразы. Муж тоже погиб — получила «похоронку» с фронта еще в сорок первом. Вот так беспощадно прошлась война по семье и судьбе Нины Блиновой, оставив ее одну-одинешеньку…

Чтобы заглушить неожиданное сострадание сироте и накатившее вдруг чувство своей вины (ведь и я служил тем, кто сделал ее несчастной!) — чувство, недопустимое для тайного агента, — я наигранно бодро предложил:

— Ниночка, а не выпить ли нам по рюмочке за знакомство?!

Вначале она отказалась, пояснив, что не спала еще после ночной смены, а вечером опять на работу (она трудилась в городской пекарне). Но все же в конце концов поддалась на мои уговоры, и мы выпили сначала по одной, потом по второй рюмочке разбавленного спирта из моих неприкосновенных запасов, по-военному «НЗ». Насколько этого требовала ситуация, я немного рассказал «о себе»: фронтовик-офицер, еду в отпуск по ранению к матери и так далее…

Кстати, по ходу нашей застольной беседы выяснил интересующие меня подробности о «дяде Мише» — соседе Нины, к которому я направлялся. Она знала о нем только то, что жил он один, работал вроде бы кладовщиком и возвращался с работы поздно вечером: этой информации мне было вполне достаточно. Из ее рассказа я уяснил главное: «дядя Миша», он же Спиридонов Михаил Петрович, он же резидент немецкой разведки, — жив-здоров и, похоже, в лапы «Смерша» пока не угодил. Что мне и требовалось. Теперь надо было набраться терпения и дождаться его прихода — что было вовсе не трудно и даже приятно в обществе красивой и привлекательной молодой женщины…

ГЛАВА 9 Розыск «Седьмого»

7 октября 1944 г., г. Смоленск и Смоленская область.

Подполковник Горобец.


Вот уже вторые сутки весь личный состав возглавляемого им оперативно-разыскного отдела занимался интенсивным розыском сбежавшего командира группы немецких агентов-парашютистов. Из вышестоящих инстанций: Главного управления контрразведки в Москве, а также из округа, от генерала Орлова, шли настойчивые телефонограммы-напоминания: «В самые кратчайшие сроки организовать и обеспечить поимку беглеца…» В противном случае на голову подполковника грозили обрушить всевозможные кары, вплоть до отдачи под суд военного трибунала…

Между тем маховик розыска, в котором помимо военной контрразведки были задействованы территориальные органы госбезопасности и внутренних дел, раскручивался и набирал обороты. Но по горячим следам в первые сутки никакого результата достичь не удалось — хотя кое-что стало проясняться: вчера вечером в больнице начал давать показания вражеский агент, накануне ночью захваченный без сознания (единственный оставшийся в живых из окруженной шестерки). Несмотря на поздний ночной час, Горобец упорно работал при свете настольной лампы в своем кабинете, в очередной раз перечитывая показания раненого абверовца. Если честно, он ожидал от этого допроса большего: пришедший в себя немецкий агент, скорее всего, в детали порученного их группе задания посвящен не был и знал мало — врать в его положении было бы совсем глупо, а на фанатика он не походил… Впрочем, на заблудшую невинную овечку он тоже похож не был: сегодня утром подполковник лично выезжал в больницу, где под присмотром оперативников находился раненый, чтобы уточнить кое-какие детали.

Горобец увидел лежавшего на кровати человека в бинтах (одни глаза смотрели в узкую щель марлевых повязок), который негромко отвечал на его вопросы с сильным прибалтийским акцентом, медленно подбирая слова. Подполковник уже знал, что звали его Янис Калныньш, был он по национальности латыш и, по его словам, в советский тыл заброшен впервые.

История, рассказанная Янисом, не отличалась оригинальностью: сам он из Риги, после оккупации был мобилизован немцами во вспомогательную строительную часть, где прослужил почти год. Потом, уже в сорок четвертом, якобы испугавшись перспективы отправки на фронт — воевать против русских, согласился на вербовку и учебу в абверовской разведшколе под Ригой. «Интересно у нас получается: на фронт испугался, а в тыл к нам, выходит, не испугался!» — усмехнулся про себя Горобец, слушая абверовца. За годы войны ему пришлось выслушать десятки и сотни подобных исповедей, и все они походили одна на другую: «мобилизовали, запугали, заставили»… Никто еще не сказал: «Я, такой-то, добровольно перешел на сторону врага для вооруженной борьбы против СССР и Красной Армии — в чем и сознаюсь!» Но это так, к слову, а конкретно из этого молодого латыша подполковник пытался выжать хоть какие-то данные, которые могли бы оказать помощь в поимке «Седьмого», как он окрестил исчезнувшего главаря. Калныньш показал, что за двое суток до десантирования их, шестерых агентов-парашютистов, поселили на военном аэродроме в Восточной Пруссии — в специальных строго охраняемых бараках, где они ожидали выброску в советский тыл. Именно там они впервые познакомились со своим командиром, старшим группы Александром — так он представился. Больше Калныньш ничего о нем не знал: ни отчества, ни фамилии, даже вымышленной, — обращались к нему исключительно по имени. До этого их месяц готовили по программе диверсионной подготовки в местечке Фриденталь, где ими командовал гауптман Радль, заместитель майора СС Скорцени. Самого майора Янис видел только три-четыре раза, не больше. О цели заброски в советский тыл им сообщили только в общих чертах, очень неопределенно: диверсия на важном объекте в тылу русских. Подробнее их должен был проинструктировать после приземления старший группы, Александр…

Сейчас, вспоминая утреннюю беседу с вражеским агентом, Горобец перечитывал его показания и никак не мог ухватиться хоть за какую-то ниточку, которая бы помогла в розыске.

— Разрешите, товарищ подполковник! — На пороге неожиданно появился майор Миронов.

— Заходи, Николай Петрович, раздевайся и рассказывай, как успехи! — Горобец включил стоящую на подоконнике электроплитку, поставил на нее чайник с водой. — Мы сейчас с тобой чайку попьем, да покрепче — похоже, поспать нам сегодня удастся самую малость.

— Это уж точно, не до сна сейчас, — вздохнул Миронов, вешая шинель и фуражку на крючки вешалки у двери, — пока не отловим гада…

Майор устало опустился на один из стульев, стоящих вдоль стены, потом машинально достал из кармана галифе портсигар, вынул папироску «Казбек» и тут же, глянув на начальника, спрятал обратно. Горобец это заметил и снисходительно произнес:

— Да ладно, кури — только в форточку! Свет выключи — не нарушай светомаскировку! И рассказывай, как съездил и что «накопал» в Сосновке!

Миронов, с удовольствием затянувшись у окна, выпустил струю дыма в ночную темноту и удовлетворительно произнес:

— Кое-что «накопали», Юрий Иванович!

…Еще вчера утром по райотделам милиции, военным комендатурам, органам контрразведки и госбезопасности Смоленска и области была разослана первая ориентировка по розыску сбежавшего немецкого агента. Вечером того же дня, как только Калныньш начал давать показания и сообщил приметы разыскиваемого, разослали вторую. Начала раскручиваться гигантская машина розыска, заработали колесики и шестеренки огромной Системы, в которой были задействованы тысячи людей: военные, спецслужбы и даже простые граждане. Именно мирное население, которому было вменено в обязанность сообщать «куда надо» о всех чужаках, подозрительных лицах и фактах, частенько играло решающую роль в подобных разыскных мероприятиях.

Вот и в данном случае: сигнал поступил сегодня утром, из деревни Сосновка, что в ста восьмидесяти километрах от Смоленска, недалеко от крупной узловой железнодорожной станции. Две женщины-колхозницы, собиравшие в лесу хворост и сучья вчера днем, заметили проходившего по лесной тропинке военного: в шинели и фуражке, с вещмешком за спиной. Он их не заметил, да и они видели его издали, можно сказать, мельком и со спины. Тем не менее утром следующего дня, когда в Сосновку заехал на мотоцикле их участковый, лейтенант Ковригин, — женщины рассказали ему о вчерашней встрече в лесу. Милиционер сразу сообщил об этом по телефону в райотдел милиции, оттуда доложили в Смоленск — в областное Управление НКВД, далее по цепочке — в отдел контрразведки «Смерш», подполковнику Горобцу. В Сосновку немедленно выехала группа оперативников-разыскников во главе с Мироновым: сейчас он как раз прибыл из этой поездки и собирался доложить результаты. Горобец выслушал его, почти не перебивая, — рассказ заместителя получился крайне интересным и содержательным…


Майор Миронов.


В Сосновку мы выехали на маленьком, юрком «Виллисе»: за рулем капитан Горячев, рядом с ним я, позади расположился лейтенант Горохов. Кстати, он был явно не в духе и всю дорогу молчал. Не требовалось иметь талант Шерлока Холмса, чтобы догадаться о причинах плохого настроения Сынка: время приближалось к обеду, Горохов уже предвкушал встречу в столовой НКВД со своей очаровательной Юленькой… А тут — на тебе: срочный выезд в какую-то Сосновку, да еще на голодный желудок! Впрочем, у всех с утра маковой росинки во рту не было.

К трем часам дня прибыли в Сосновку: небольшую деревеньку дворов на шестьдесят-семьдесят. Участкового милиционера предупредили по телефону, чтобы дожидался нас с женщинами-свидетельницами в доме у председателя колхоза. Сам председатель уехал по делам в райцентр, зато обе пожилые колхозницы — в одинаковых телогрейках, кирзовых сапогах и темных шерстяных платках — терпеливо ожидали на лавочке во дворе. Тут же находился участковый: немолодой и заметно прихрамывающий на правую ногу лейтенант милиции. Мне как старшему по званию, предварительно заглянув в мое удостоверение (небольшого формата книжечку с красными «корочками» и грозной надписью «Контрразведка Смерш» на обложке), он по-военному четко доложил:

— Товарищ майор, лейтенант милиции Ковригин и вверенные мне свидетели, согласно указаниям начальника райотдела, поступают в ваше распоряжение для дальнейших следственных мероприятий!

— Хорошо, лейтенант, вы можете быть свободны, — отпустил я его и добавил: — Спасибо, вы нам очень помогли!

Участковый молча козырнул и, прихрамывая, направился к стоящему у забора мотоциклу. Я же занялся свидетельницами.

Обе робко представились: одну звали Мария Степановна, вторую — Ульяна Петровна. Ничего нового сверх того, что рассказали участковому, они не вспомнили — да мы на это особенно не рассчитывали. Нас интересовало другое: посадив женщин в наш «Виллис», мы прямо по скошенному лугу поехали к опушке леса, ближе к тому месту, где им повстречался незнакомец. Там мы оставили машину на опушке и углубились в чащу метров на сто, не более.

— Вона, там он шедши, — указала рукой Мария Степановна в глубь леса, — а мы с товаркой, аккурат, туточки стояли!

Подруга ее, Ульяна Петровна, все больше молчала и только согласно кивала головой. Уточнив, насколько это было возможно, маршрут движения неизвестного на этом участке леса, я попросил женщин подождать нас у автомашины и обратился к своим подчиненным:

— Итак, товарищи офицеры, надеюсь — всем все ясно?

— Что же тут неясного, — откликнулся опытный в такого рода делах капитан, — ищем следы!

— Вот именно, наша задача — отыскать отпечатки обуви на земле, которые не мог не оставить прошедший здесь вчера человек.

Все это я говорил исключительно для Горохова, которого еще долго надо учить и «натаскивать», чтобы сделать из него настоящего оперативника-разыскника. Мы разбили пространство предстоящего поиска на секторы и направились осматривать каждый свой участок леса — вдоль почти заросшей травой лесной тропки, по которой, как уверяли колхозницы, вчера прошел незнакомый военный. Надежда была на то, что удастся обнаружить хотя бы один его след-отпечаток на земле. (Показания свидетельниц нам конкретно ничего не давали: «…В шинели и фуражке, с вещмешком за плечами, невысокий, но и не маленького роста…» — вот и все, что они увидели издалека. Из таких военнослужащих — «в шинели и с вещмешком» — практически состояла вся Красная Армия, даже рост («невысокий, но и не маленький») женщины определили весьма приблизительно.)

К счастью, погода нам благоприятствовала: день выдался солнечный, без дождя — иначе никаких следов отыскать бы не удалось, их просто-напросто смыло бы за истекшие сутки, В том месте, где прошел незнакомец, судя по всему, местные жители ходили редко, и никаких отпечатков обуви не просматривалось: все поросло травой. Мы надеялись, что где-то на тропинке или около нее могли оказаться небольшие участки глины или мокрого песка — и не ошиблись! Минут через двадцать, с расстояния примерно в полкилометра, я услышал свист. Сложив пальцы у рта, я засвистел в ответ: такими условными сигналами мы обычно обменивались в лесу — чтобы не демаскировать себя громкими криками. Сейчас нам вряд ли грозила опасность, но оперативник никогда не должен терять бдительность и расслабляться на выездах — даже в подобной, на первый взгляд мирной обстановке. Потому что самая спокойная и мирная обстановка могла в любую секунду превратиться в боевую: о чем я всегда помнил. Этому было множество примеров — посему я не забыл прихватить с собой в лес немецкий автомат «МП-40», на солдатском жаргоне именуемый «шмайссером». Так уж получилось, что из многих моделей автоматического оружия мне полюбился именно этот: компактный, с откидным прикладом и небольшой по весу — он был очень удобен и даже незаменим как раз для нашего брата-оперативника. К тому же «шмайссер» имеет относительно низкий темп стрельбы, что благоприятно сказывается на меткости. Правда, эффективен он только на ближних дистанциях — до двухсот метров. Но в реальных условиях мне чаще приходилось вступать в огневой контакт именно с близкого расстояния — так что мой «немец» меня вполне устраивал.

Идя по тропинке на условный сигнал, я не забывал внимательно смотреть под ноги — в смоленских лесах оставалось много всякого военного «мусора», в том числе мин, Пусть этот участок леса на первый взгляд не был засорен войной, только я хорошо помнил: полгода назад на моих глазах, буквально в аналогичной обстановке, погиб мой сослуживец — капитан Грачев. Тогда мы занимались поиском вещдоков в таком же милом лесочке, который война вроде бы тоже обошла стороной. Капитан вовремя не заметил в густой траве тоненькую стальную проволоку — «растяжку» немецкой противопехотной мины… Когда ехали сюда, я прочитал Сынку целую лекцию на эту тему. Вскоре я его увидел: Горохов, сидя на корточках, что-то разглядывал на земле, рядом стоял капитан Горячев — в руке он держал лист бумаги.

— Товарищ майор, Николай Петрович! — радостно закричал Горячев. — Есть след, есть — засветился наш «голубок», к едрене-фене! Проявил себя все-таки!

— Успокойся, Виктор, — охладил я его оптимизм, — ты так радуешься, будто мы его уже взяли.

— Возьмем, товарищ майор, обязательно возьмем! А след первым Сергей обнаружил — молодчага!

Горохов встал с корточек и даже покраснел — ему была приятна похвала такого опытного офицера-контрразведчика, как Горячев. Капитан протянул мне листок бумаги:

— Вот, смотрите, товарищ майор — точно его след!

— Тютелька в тютельку! — добавил Горохов.

В районе выброски вражеского десанта — там, где был обнаружен седьмой парашют сбежавшего агента, — ребята-оперативники тщательно обыскали и осмотрели окружающую местность. Хотя след разыскные собаки не взяли, на месте приземления «Седьмого» удалось обнаружить четкие отпечатки его сапог — их тщательно перерисовали. Сейчас у меня в руках был рисунок отпечатка правого сапога — точно такой же след был передо мной, на земле. Сомнений быть не могло: мы тщательно промерили длину отпечатка, ширину каблука и подметки — все совпадало!

— Наш сапог, офицерский, размер примерно сорок второй, — подвел итоги осмотра капитан, — сапоги новые, неизношенные, и след свежий. Отпечаток он оставил случайно: перепрыгивал канавку, по которой протекал небольшой ручей, и, наверное, оступился, угодил правой ногой на сырую землю.

Втроем мы вернулись к «Виллису», где нас покорно ожидали, стоя в сторонке, Мария Степановна и Ульяна Петровна.

— Ну, дорогие товарищи колхозницы, от лица командования выносим вам благодарность! — Я с чувством пожал руку обеим женщинам и добавил: — Обязательно свяжемся с вашим председателем: будете премированы, потому как очень нам помогли!..


— Ошибка исключена? — перебил меня подполковник. — Точно след «Седьмого»?

— На все сто, Юрий Иванович, — абсолютно точно, головой ручаюсь!

Горобец удовлетворительно потер руки, потом начал разливать чай в стаканы — во время моего рассказа он успел приготовить прекрасную заварку из своих московских чайных запасов.

— Давай, майор, к столу — чайку погоняем! Ну, а дальше что?

С удовольствием прихлебывая крепчайший горячий чай, я поведал подполковнику обо всех деталях только что проведенного поиска.

— Теперь как минимум необходимо выяснить: куда он направился, хотя бы в каком направлении — в западном или восточном, — заключил я.

— Вопрос чрезвычайно важный, — поддержал Горобец, — учитывая те обстоятельства, в каких оказался вражеский агент: группа его уничтожена в момент приземления, следовательно…

— Следовательно, Юрий Иванович, — не удержался я, — если «Седьмой» отказался от дальнейшего выполнения задания и, оставшись один, решил возвращаться назад, к немцам, то путь его, безусловно, будет пролегать на запад, к линии фронта.

— Ну, а если двинулся на восток, к Смоленску, — скорее всего намерен продолжать выполнение задания! — закончил Горобец фразу. — Впрочем, могут быть и варианты!

Подполковник долил чай в стакан и посмотрел на меня с улыбкой:

— Я ведь тебя изучил, Николай Петрович, насквозь вижу: что-то вы там, в райцентре, выяснили — не томи душу, выкладывай! Главное скажи: ухватились за ниточку?

— Похоже, ухватились, Юрий Иванович! Сейчас мои ребята здесь, в городе, кое-что выясняют, но пути его ведут в Смоленск — это точно! Именно сюда он выехал накануне ночью!

Далее я подробно доложил о своих разыскных действиях в райцентре и на железнодорожном узле, включая вокзал и прилегающую территорию. Там мы разделились: капитану Горячеву я приказал отправляться в районное отделение госбезопасности, Горохова послал в военную комендатуру — сообщить местным товарищам новые данные по беглецу и совместными усилиями активизировать розыск именно здесь, на месте. Сам же отправился в линейный отдел милиции, который располагался в здании вокзала. Чутье мне подсказывало: если «Седьмой» двигался по лесам на этот железнодорожный узел, то только с одной целью — поскорее отсюда выбраться первым же подходящим поездом. Таким образом, он никак не мог обойти стороной местный вокзальчик, который был весьма невелик, и дежурный милиционер, чья смена была вчера вечером и ночью, мог оказаться очень полезен. В линейном отделе, предъявив книжечку в красной обложке с надписью «Контрразведка…», я узнал от дежурного офицера-капитана, что вчера работала смена старшины Кравчука — сейчас он отдыхал после дежурства. Ввиду серьезности дела за старшиной, который жил неподалеку, послали милиционера, и уже через двадцать минут Кравчук явился самолично. С ним мне явно повезло: немолодой, опытный старшина оказался зорким и наблюдательным человеком. («Не слишком ли много сегодня счастливых случайностей? — суеверно подумал я, беседуя с Кравчуком. — Как бы не сглазить удачу!»)

В частности, вспоминая вчерашнее дежурство, старшина упомянул о появившемся в зале ожидания поздним вечером армейском старшем лейтенанте: в шинели, фуражке и с вещмешком. Самое главное, что приметы вражеского агента, сообщенные членом его абвергруппы Калныньшем, совпадали с описанием подозрительного старлея, о котором сообщил наблюдательный Кравчук.

— Мы ведь, товарищ майор, почти ничего не знали про этого беглого шпиона-парашютиста, — как бы оправдываясь, рассказывал старшина. — Накануне дежурства, вечером, собрал нас капитан для инструктажа и сообщил: «Так и так — в лесных массивах в пятидесяти километрах к югу прошлой ночью уничтожен вражеский десант. Но один гад ушел — поступила ориентировка от военных из контрразведки. Так что смотреть в оба, проявлять бдительность: враг может быть в форме военнослужащего». И все: ни примет, ни воинского звания — ищи иголку в стоге сена! А тут знаете сколько военных и другого народа ежедневно перед глазами проходит — голова кругом идет! Поди узнай, кто из них вражеский шпион! Я ведь во все глаза глядел, я…

— Успокойтесь, старшина, — прервал я милиционера, — никто вас ни в чем не обвиняет. Вы вот упомянули про старшего лейтенанта — поясните.

— Помню точно: трое офицеров здесь уже сидели, а четвертый — старлей этот, позже к ним подошел. Выпивали вместе. Потом они ушли уже вчетвером, а куда — врать не буду, не могу знать, товарищ майор!

Про капитана-воентехника старшина рассказал, что встречал его на местном авторемзаводе: похоже, тот принимал там какую-то автомобильную технику. Впрочем, точно Кравчук не знал, но и того, что сообщил, было вполне достаточно — я тут же позвонил в райотдел госбезопасности, куда послал капитана Горячева и приказал направить его ко мне. Дальнейшее было делом техники: прихватив по дороге Горохова из комендатуры, мы доехали до авторемзавода, где направились прямиком к военпреду. Тот очень быстро, по описанию внешности, вспомнил того капитана и даже сообщил его фамилию и номер войсковой части в Смоленске.

Конечно, след этот мог быть ложным, но ничего лучшего у нас пока все равно не было. Пусть «местные» коллеги продолжают поиск в райцентре — мы же отправились обратно в Смоленск.

— Сейчас Горячев с Гороховым должны быть в том самом автобате здесь, в Смоленске, где служит капитан Борис Сыкчин, — сообщил я Горобцу. — Кстати, с ним были два офицера-лейтенанта — мы их тоже установили: Игорь Смирнов и Володин Александр.

— Ты исключаешь, что эти трое и «Седьмой», если это действительно он, каким-то образом связаны? — спросил подполковник.

— Вряд ли. Привязался к ним для отвода глаз — искали-то одиночку! Но чем черт не шутит: Горячев — оперативник опытный, разберется — я ему дал четверых бойцов из дежурного взвода для усиления. Подождем, Юрий Иванович, скоро все прояснится!

— Дай-то бог! Я вот тут прикидывал: послали эту абвергруппу, судя по составу и вооружению, для какой-то крупной диверсионной операции. Но для какой? Вот в чем вопрос!

— Сам об этом думал: может, для взрыва железнодорожного моста через Днепр?

— Не знаю, не знаю… — задумчиво произнес Горобец, устало потирая виски. — Пока мы можем только гадать.

Раздался телефонный звонок, подполковник взял трубку аппарата на своем столе, устало произнес:

— Подполковник Горобец! Есть, товарищ генерал. Нет, пока ничего определенного, работаем. Слушаюсь, товарищ генерал!

Я сразу понял — звонил Орлов. Горобец, напряженно выслушав генерала, положил трубку и кивнул на телефон:

— Торопят… Москва крайне недовольна: такая философия получается…

Потом он вздохнул, молча сел к столу и машинально начал перебирать какие-то бумаги. «Невесело шефу, — подумал я сочувственно, — с него начальство результат требует, а не наши оперативно-разыскные мероприятия. Результат, которого пока нет!»


Капитан Горячев и лейтенант Горохов.


В этот момент в дверь постучали, и на пороге выросли Горячев и Горохов — несмотря на усталость, лицо лейтенанта сияло.

— Есть результат, товарищ подполковник, — он здесь, в Смоленске! — выпалил с ходу Горохов, забыв про субординацию, согласно которой первым должен был доложить капитан.

Горобец удивленно поднял на них усталый взгляд от бумаг на столе, потом глянул на наручные часы: шел третий час ночи… Начальник отдела снял очки, которыми пользовался, когда работал с документами, и тяжело поднялся со стула, сообщил:

— Только что звонил генерал Орлов: рация с позывными ВОГ снова вышла в эфир!

— Черт бы все побрал! — Миронов хлопнул кулаком в открытую ладонь другой руки, что выражало у него крайнюю степень душевного волнения.

— Больше месяца молчали, гады, — вступил в разговор Горячев, — и вот, пожалуйста, в самый неподходящий момент снова заработали. Мало нам головной боли по розыску сбежавшего агента, так нате — еще подарочек!

— Стоп! — подполковник энергично постучал по столу. — А не связаны ли эти два события: выход в эфир неизвестной рации и появление «Седьмого»? Ну-ка, капитан, доложите, что вы узнали в автомобильном батальоне!

Горячев коротко и толково доложил результаты беседы с капитаном Сыкчиным и его сослуживцами-лейтенантами. Удалось выяснить, что неизвестный старший лейтенант, назвавшийся Николаем, доехал с ними до Смоленска в санитарном вагоне. То, что офицеры из автобата никак не связаны с «Седьмым», а оказались лишь случайными попутчиками, — в этом капитан Горячев был абсолютно убежден. После беседы с ними он и Горохов вихрем домчались на «Виллисе» до дежурного по железнодорожной станции, выяснив у него, на каких запасных путях проходит формирование санитарного эшелона.

Таким образом удалось отыскать и переговорить с военфельдшером старшиной Наливайко, который, к сожалению, ничего нового не сообщил — он расстался со старлеем утром и больше его не встречал. По приметам, сообщенным опрошенными военнослужащими, неизвестный старший лейтенант полностью соответствовал описанию «Седьмого», которое дал Калныньш.

Капитан доложил результаты поездки в автобат и на станцию коротко, без лишних деталей — он не привык «нагружать» начальство не относящейся к делу информацией. На самом деле встреча с военфельдшером не обошлась без неприятного инцидента. Когда офицеры-контрразведчики нашли на путях нужный им санитарный эшелон, шел уже второй час ночи.

— Этот самый! — кивнул головой пожилой стрелочник, посланный проводить их дежурным по станции.

Вагоны стояли темные, словно покинутые людьми: изнутри не было слышно ни звука. Но когда Горячев со своим юным напарником пошел вдоль эшелона, то уже из третьего на их пути вагона они услышали какой-то звук — вроде музыка играла.

— Что это? — удивленно спросил Горохов.

— Похоже на патефон, — отозвался капитан, — пластинки крутят. Сейчас выясним!

Он ловко вскочил на подножку вагона — дверь его оказалась незапертой, и Горячев шагнул внутрь, за ним поспешил Горохов. Офицеры оказались в том самом санитарном кригере, в котором рано утром в Смоленск прибыл интересующий их старший лейтенант, — но, конечно, еще не знали об этом. Зато очень быстро познакомились со старшиной Наливайко, которого, собственно, в данный момент и искали. При свете керосиновой лампы за откидным столиком у плотно зашторенного вагонного окна расположилась живописная компания: трое мужчин и три женщины. Вагон был хорошо протоплен, и мужики, разоблачившись до белых нательных рубах и армейских галифе, сидели без сапог, босиком. Женщины были в легких белых халатиках, вольно полурасстегнутых — одна из них устроилась у мужчины на коленях. Вот он-то (кстати, им оказался тот самый Наливайко) вдруг отсадил свою подругу в сторону, резко встал и буквально как бык попер на стоящего впереди капитана Горячева, осыпая его ругательствами:

— Мать вашу, пехота сраная, — думаешь, погоны офицерские нацепил и можешь тут ходить, девочек наших лапать!

Он пьяно замахнулся, нетвердо держась на ногах, и попытался ударить капитана — но не на того напал! Неуловимым движением, даже не сдвинувшись с места, Горячев захватил его кисть и резко заломил так, что нападавший взвыл и почти сел на пол. Не отпуская его, капитан достал свободной рукой из нагрудного кармана шинели красную книжечку и громко крикнул:

— Контрразведка «Смерш»! Всем сидеть спокойно и не дергаться! Есть здесь старшина Наливайко?

— Да отпусти ты, больно! — подал голос «обезвреженный» нападавший. — Я Наливайко!

Потом, конечно, все встало на свои места — даже начальник эшелона откуда-то появился: немолодой толстый майор в очках долго извинялся перед контрразведчиками за это, как он выразился, «маленькое недоразумение».

— Опять этот Наливайко проводы устроил — вы уж не обессудьте, завтра на фронт отправляемся! Фельдшер он неплохой и мужик героический, бывший моряк — даже медали имеет. Правда, в штрафниках побывал за свои «художества», но искупил, как говорится, кровью. Только вот насчет спиртика слабоват и по женскому полу… Коллектив у нас, понимаете ли, по большей части женский, так что по-разному случается: липнут к ним всякие — иногда и отваживать приходится. Вы уж извините его, дурака, товарищ капитан.

— Извинения принимаются, майор! — важным и нравоучительным тоном произнес Горячев. — Но тем не менее политико-воспитательная работа у вас явно не на высоте!

Он многозначительно глянул на сидящего тут же с виновато опущенной головой старшину — виновника переполоха. При этом Горохову показалось, будто в глазах капитана промелькнул какой-то озорной чертик. В общем, все обошлось, и Горячев даже не счел нужным докладывать в отделе об этом незначительном происшествии — о чем и Горохова предупредил.


— Значит, так, — подполковник Горобец прошелся по кабинету, — будем подводить итоги дня сегодняшнего и определяться по нашим действиям на завтра, впрочем, уже на сегодня. Если «Седьмой» прибыл в Смоленск, то как военнослужащий он может встать на учет в военной комендатуре: капитан, проверьте — начните с привокзальной! В Смоленск ежедневно прибывают и убывают сотни военных, а нам известно только имя и воинское звание — да и то предположительно…

Подполковник сделал небольшую паузу, потом негромко закончил свою мысль:

— Так что тут наши шансы не очень велики, но тем не менее… Вы все поняли, капитан?

— Так точно, товарищ подполковник!

— Не факт, что неизвестный старший лейтенант и есть тот самый «Седьмой», — это тоже надо помнить. Не сбрасывайте со счетов и другие версии, — добавил Горобец.

— По рации с позывными ВОГ, товарищ подполковник, какие будут указания? — спросил майор.

— Генерал Орлов одобрил мой приказ: оперативно-разыскной группе майора Миронова сосредоточиться исключительно на розыске «Седьмого»! Неизвестный передатчик я поручу группе капитана Земцова, хотя нутром чувствую: есть тут какая-то взаимосвязь. Ладно, идите пока, отдохните пару часиков — и за дело!

Отпустив офицеров, Горобец снова взглянул на часы: четвертый час… Наступало утро следующего дня.

Приложение 9.1

ОПЕРАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Шифротелеграмма

(Спецсообщение)

Москва, начальнику Главного управления контрразведки «Смерш» (ГУКР «Смерш»).

Сообщаю, что сегодня, 8 октября, в 02.10 радиопеленгаторами слежения зафиксирован выход в эфир неизвестной коротковолновой рации с позывными ВОГ, действующей в окрестностях г. Смоленска и прилегающих к областному центру районах. Место последнего, сегодняшнего выхода рации в эфир: примерно шестьдесят километров северо-западнее Смоленска. Рабочая частота рации 4364 килогерца, переданная радиограмма зашифрована группами пятизначных цифр. Неизвестная радиостанция с позывными ВОГ неоднократно выходила в эфир в период с июля по октябрь с. г. (все радиоперехваты переданы в Москву, в ГУКР «Смерш»), Места выхода в эфир всех передач данной рации — территория Смоленской области. «Почерк» радиста свидетельствует о его высокой квалификации. Проведенные во всех случаях разыскные мероприятия не дали положительных результатов. Предположительно передачи ведутся агентами, оставленными противником при отступлении или же переброшенными в советский тыл. Непосредственно по делу работала оперативная группа майора Миронова, в настоящее время — группа капитана Земцова. Проводятся необходимые действия по выявлению следов и улик для скорейшего установления и задержания лиц, причастных к работе рации. К сожалению, криптографам Управления контрразведки военного округа не удалось осуществить дешифровку записанных радиоперехватов. Сообщая записанные сегодня группы цифр шифрованной радиограммы, прошу вас ускорить дешифровку вместе с ранее высланными перехватами — силами специалистов-криптографов ГУКР «Смерш».

Орлов.

ГЛАВА 10 Резидент «Сова»

7–8 октября 1944 г., г. Смоленск.


Гнатюк Игнат Спиридонович, он же Спиридонов Михаил Петрович, он же резидент немецкой разведки по кличке Сова, был завербован гитлеровскими спецслужбами в сорок втором году в оккупированном немцами Пскове. Тогда, еще до слияния с абвером, 6-е управление РСХА уже играло важнейшую роль в секретных операциях на невидимом фронте борьбы с Советским Союзом: на его базе в феврале 1942 года был создан специальный орган «Цеппелин». В этот период стало очевидно, что «Барбаросса» — план молниеносной войны против СССР (так называемый «блицкриг») — с треском провалился и война приобретает затяжной характер. Для усиления и лучшей координации разведывательно-диверсионной деятельности против Советской России на оккупированной территории появились три отделения «Цеппелина»: «Русланд-норд» (Север), «Русланд-митте» (Центр) и «Русланд-зюйд» (Юг). Штаб-квартира отделения «Русланд-норд» располагалась в Пскове, а возглавлял ее штурмбаннфюрер СС Отто Краус — именно здесь в числе других курсантов прошел на спецкурсах разведывательно-диверсионную подготовку Игнат Гнатюк. Отец его до революции был владельцем крупной пароходной компании на Волге, имел в Нижнем Новгороде двухэтажный каменный дом и крупный счет в местном отделении «Российского императорского банка». Естественно, после семнадцатого года семья Гнатюков потеряла все: отец умер в двадцатом, в полной нищете, через пять лет ушла в мир иной и мать Игната Спиридоновича… Сам он вскоре уехал из Нижнего, постарался затеряться на российских просторах — так было безопаснее, ибо для новой рабоче-крестьянской власти он был «классовый враг». Сестра его со временем осела в Москве, а сам Гнатюк в начале тридцатых поселился в Пскове, где трудился скромным заведующим небольшой автобазы горплодовощеторга. Полноценную семью Игнат Спиридонович не завел: сожительствовал с тихой, скромной женщиной-бухгалтером с его автобазы, которая была на пять лет старше (он родился в 1896-м). Еще мальчишкой он сорвался и упал с дерева, сломав себе ногу в двух местах: переломы срослись неудачно, и Гнатюк на всю жизнь остался хромым — пусть не калекой-инвалидом, но для военной службы непригодным. Поэтому благополучно избежал мобилизации в армию как в Первую мировую, так и в сорок первом, на войну нынешнюю… Что не помешало ему в конце концов оказаться на службе у немцев.

Произошло это так: после оккупации немецкими войсками Пскова Игнат Спиридонович самолично явился в городское гестапо и передал списки всех известных ему в округе коммунистов, комсомольцев, просто советских активистов и даже евреев. На этот «подвиг» его подвигла лютая злоба и ненависть к Советской власти, большевикам и даже простым людям, лояльно относившимся к сталинскому режиму. Ведь именно Советская власть лишила его огромного состояния, которое он унаследовал бы от отца, родового дома-имения, благородного имени — отец был пожалован в дворянское звание, а также всего остального в жизни, что только может пожелать человек…

Следовательно, ему оставалось только одно — мстить и еще раз мстить! А время для этого пришло вместе с появлением немцев. Между прочим, евреев — всех этих Троцких-Бронштейнов, Лазарей Кагановичей и других — Гнатюк считал чуть ли не главными организаторами революции 17-го года, поэтому вписывал иноверцев в свои списки для гестапо твердой и недрогнувшей рукой — вот вам, получайте, жиды-комиссары! Гестапо на первый раз весьма скромно (по мнению Игната Спиридоновича) оценило в рейхсмарках его вклад в борьбу с большевизмом. Тем не менее он стал негласным осведомителем и гестаповским провокатором, исправно получая от немцев свои «тридцать сребреников». В Пскове, в отделе «Русланд-норд», часто бывал начальник Восточного отдела Главного управления имперской безопасности оберштурмбаннфюрер СС Генрих Грейфе, который курировал подразделения «Цеппелина» на оккупированной территории СССР. Он помогал шефу «Русланд-норд» Краусу в отборе особо перспективных кандидатов из военнопленных, а также местных жителей (в особенности из предателей и гитлеровских пособников) для дальнейшего обучения на специальных курсах — с целью их засылки в советский тыл в качестве агентов-разведчиков. Именно Грейфе, просматривая списки негласных осведомителей гестапо, обратил внимание на скромную персону Гнатюка, с которым вскоре встретился и подробно побеседовал. Итогом этой беседы стало зачисление Игната Спиридоновича на специальные курсы «Цеппелин», где он прошел полугодовую подготовку по разведывательно-диверсионному делу. Конечно, сам Гнатюк, человек сугубо гражданский и достаточно трусоватый, никоим образом не стремился стать агентом-разведчиком и тем более попасть на советскую территорию. Наоборот, он попытался, притворившись полным недоумком, любыми способами и под любыми предлогами отказаться от всех «лестных» для него предложений оберштурмбаннфюрера Грейфе. Но не тут-то было! Немец прекрасно видел, с кем имеет дело, и Гнатюку дали понять, что выбора у него нет: он всего лишь маленький винтик, солдат на службе Великой Германии, и обязан служить на том участке фронта, где он нужнее Третьему рейху! Гнатюк прекрасно понимал, что повязан по рукам и ногам своим кровавым сотрудничеством с гестапо и прощения от Советской власти ему уже не будет: увяз коготок — пропала вся птичка! Понимали это и немцы, поэтому такие люди, как Игнат Спиридонович, были идеальными кандидатами для работы в советском тылу: они не предадут, не побегут с повинной в НКВД или «Смерш».

Незадолго до отступления немцев из Смоленска, в августе сорок третьего, сюда был внедрен Гнатюк — уже под именем и с документами Спиридонова Михаила Петровича, — в помощь ему был придан второй агент, радист с рацией. Именно к этому человеку, неприметному и скромному «дяде Мише» с улицы Деповской, как раз и направлялся Яковлев, он же агент Крот…


…Яковлев, в теперешнем обличье старший лейтенант Красной Армии Лемешев, проснулся, когда за окном маленькой комнатки-спальни уже стемнело. Он встал с кровати, босиком и в трусах подошел к окну, опустил плотную светомаскировочную штору. На ощупь нашел спички: Нина положила их на табуретку около кровати, рядом с огрызком свечи. Он зажег свечку и прошел в соседнюю комнату, где они утром пили чай, а потом позволили себе по три рюмочки разбавленного спирта. Там, также опустив светомаскировку на окне, зажег керосиновую лампу на столе — электричества в этом районе не было. Рядом лежала записка, Крот взял ее в руки, прочел:

Ушла на работу, буду утром. Если уйдешь — закрой наружную дверь и оставь ключ на пороге под ковриком. Целую.

Нина

Ключ от входной двери лежал тут же, на столе. Яковлев посмотрел на свои наручные часы: двадцать два тридцать, значит, пора нанести визит в соседний дом — «дяде Мише». «Наверняка он уже пришел, к тому же стемнело, время для подобных посещений самое подходящее — на глаза соседей мне попадаться не резон», — размышлял Яковлев, пока надевал гимнастерку, брюки и сапоги. Невольно его мысли возвращались к Нине Блиновой: их дневная застольная беседа, начатая очень невинно, с чашки чая, закончилась в хозяйкиной постели. Впрочем, рассуждая здраво, ничего неожиданного тут не было — молодая женщина-вдова истосковалась по мужским ласкам, которых ее лишила война. Да и Яковлев, в силу специфики своей теперешней профессии немецкого шпиона и диверсанта, не часто имел возможности для таких любовных утех. «Можно сказать, воспользовался ситуацией, — подумал он, бреясь у рукомойника на кухне и не переставая думать о Нине, — хотя, с точки зрения моего теперешнего положения, такая интимная связь вполне оправданна».

Крот вспомнил одного из инструкторов-преподавателей Борисовской разведшколы абвера — обер-лейтенанта Берга, подтянутого и всегда тщательно выбритого, с безукоризненным пробором на голове тридцатипятилетнего щеголя (курсанты школы прозвали его «герр Одеколон» — за привычку щедро пользоваться всякого рода лосьонами, духами и одеколонами). Так вот, этот Берг придавал в своих лекциях большое значение использованию агентами женщин для выполнения различных заданий немецкой разведки. Он говорил: «Женщины-телефонистки, женщины-секретарши у высоких чинов, буфетчицы и официантки, медработницы и так далее — вот вам источник самой разной, часто сверхсекретной информации. Важно правильно войти с ними в контакт, уметь подчинить и использовать слабый пол в своих интересах». При этом, по словам Берга, интимные отношения очень даже помогали для достижения таких целей: в этой связи будущие агенты узнали много полезного из области сексуальных отношений между мужчиной и женщиной. Яковлев слышал, что в ряде случаев агентов, забрасываемых в советский тыл, даже снабжали специальными фармакологическими препаратами в виде порошков или жидкостей, не имеющих вкуса и запаха. Если такой препарат незаметно добавить, например, в бокал вина, то это вызывало у женщины, выпившей его, сильное половое влечение…

У Яковлева с Ниной все получилось, можно сказать, естественным путем — природа взяла свое! Задание у Крота было чисто диверсионное, и ни в какие контакты с женским полом он вступать не собирался, однако бес попутал, как говорят в подобных случаях. Конечно, монахом Яковлев не был и, как человек молодой, не чурался прекрасной половины человечества. В последние полгода, когда он служил в Варшавской разведшколе, у него даже наметился серьезный роман (так он считал, по крайней мере) с немкой по имени Магда — двадцатилетней хорошенькой медсестрой из военного госпиталя. А еще была Ева… С ней Яковлев не виделся больше года — со своей отпускной поездки в Кенигсберг летом сорок третьего. Он уже и забывать начал об этой немецкой девушке с библейским именем — но буквально две недели назад получил от нее письмо, которое его просто ошеломило…

«Стоп, — подумал Крот, натягивая шинель, — сейчас я должен выбросить из головы всю эту романтическую любовную чепуху и подготовиться к предстоящей встрече на явочной квартире. Тем более неизвестно, что меня там ждет». Он вынул пистолет «ТТ» из кобуры и переложил в карман шинели, сняв с предохранителя: в минуты опасности он метко стрелял прямо сквозь шинель, не доставая оружия. Нож-финку достал из вещмешка и засунул в сапог, за голенище. Еще он всегда имел наготове, за пазухой, мешочек-кисет со смесью истертого в порошок перца с табаком: щепоть такой смеси, брошенной в глаза, на время совершенно ослепляла противника и к тому же сбивала со следа собак — если ею присыпать пути отхода. Конечно, при наличии смершевской засады все это вряд ли поможет, но без боя он сдаваться не намерен! На крайний случай в левый карман шинели Крот положил гранату — «лимонку» Ф-1. Закинув через плечо свой армейский вещмешок с нехитрыми пожитками и припасами, Яковлев вышел на крыльцо, закрыл на замок входную дверь и положил ключ под коврик — как велела Нина. Никаких прощальных записок он не оставлял и назад возвращаться уже не собирался: в его положении не до сантиментов. Однако человек предполагает, а господь бог располагает…

Вернуться ему все-таки пришлось, и при обстоятельствах весьма драматических: жизнь порой закручивает такие сюжеты — ни один писатель-романист с самой богатой фантазией не придумает! Но это произойдет еще очень и очень не скоро — сейчас, разумеется, Яковлев не мог этого знать: человеку не дано знать свое будущее, скрытое за семью печатями среди страниц таинственной и загадочной книги судеб…

Калитка нужного Кроту небольшого деревянного дома была не заперта, он вошел во двор и постучал во входную дверь: видимо, та была заперта изнутри, на засов. Снаружи висячего замка уже не было — значит, хозяин точно был дома. Вскоре в сенях послышался какой-то шум, потом шаги человека, и наконец хриплый настороженный голос негромко спросил:

— Кого там принесло?

Яковлев ответил начальной фразой данного ему пароля:

— Михаилу Петровичу привет от дяди Гены, с Севера!

Момент для Крота был весьма напряженный: правая рука его сжимала пистолет в кармане, и он готов был применить его в любую секунду.

— Как он там, по-прежнему страдает ревматизмом? — ответили из-за дверей, и у Яковлева отлегло от сердца — отзыв был правильным. Но расслабляться пока было рано: если смершевцы «взяли» хозяина явки, они без труда могли выведать отзыв. Однако теперь Кроту ничего не оставалось, как закончить пароль второй условной фразой:

— Теперь пошел на поправку, вашими молитвами!

Послышался звук отодвигаемого массивного засова, потом дверь отворилась: на пороге скорее угадывалась в полной темноте фигура человека, который хрипло произнес:

— Заходи!

Яковлев шагнул за порог, дверь закрылась, и на мгновение он оказался в кромешной темноте. Потом чиркнула зажигалка, и слабый огонек ее осветил небольшие сени, потом хозяин открыл вторую дверь, и они зашли в небольшую комнатку, слабо освещенную горевшей керосиновой лампой. Окна были закрыты светомаскировочными шторами, поэтому с улицы свет не был виден и дом казался нежилым. Впрочем, из-за режима светомаскировки так выглядели все дома Смоленска в ночное время. При свете «керосинки» Яковлев смог разглядеть хозяина: коренастого мужчину с редкими волосами, на вид лет пятидесяти, с маленькими, близко посаженными и бегающими глазками. Одет он был в солдатские брюки-галифе, армейскую телогрейку и обрезанные, укороченные валенки — в доме было холодно. Правую руку, как и вошедший гость, хозяин держал в кармане брюк. «Держу пари, — усмехнулся про себя Крот, — у него там пистолет». Между тем хозяин напряженно рассматривал вошедшего, и Яковлев решил несколько разрядить обстановку: достал правую руку из кармана и протянул хозяину:

— Николай Николаевич!

Они обменялись рукопожатием.

— Спиридонов Михаил Петрович! — представился хозяин.

Конечно, оба назвались фиктивными именами, в соответствии со своими «легендами». Агент не должен обладать «лишней» информацией, поэтому Яковлев практически ничего не знал о человеке, к которому пришел: штурмбаннфюрер дал ему лишь адрес и пароль этой явки — для восстановления связи с разведцентром в критической ситуации. В подобном положении был и «дядя Миша»: согласно полученным от немцев инструкциям, ему вменялось в обязанность оказать помощь (в том числе предоставить рацию для связи) человеку, который явится с этим паролем, — вот и все! После рукопожатия напряженность несколько спала: если Яковлев боялся попасть здесь в засаду «Смерша», то хозяин опасался «подставы» — вместо настоящего агента на явку мог заявиться советский офицер-контрразведчик. Конечно, в их положении по определению подвоха и предательства можно ожидать в любой момент — тем не менее оба несколько успокоились и расслабились.

— Присаживайся, — хозяин указал гостю на один из двух стульев, стоящих около небольшого квадратного стола в углу комнаты, — можешь не снимать шинель, у меня прохладно: печь не топлена.

Яковлев сбросил вещмешок, повесив его на спинку стула, потом снял пояс с портупеей и кобурой и расстегнул шинель — тут же, на край стола, положил фуражку. Когда сел, огляделся вокруг: комната была небольшая, с минимальным количеством мебели — стол с двумя стульями, в другом углу неприбранная кровать и еще ободранный бельевой шкаф. Все было грязным и неопрятным: давно не мытый пол с валявшимися в углу окурками папирос и пустыми бутылками из-под водки, грязные стены с паутиной по углам, и даже воздух в комнате был пропитан запахами водочного перегара, табачного дыма, чеснока и давно не стиранного белья. Хозяин подсел к столу прямо напротив Крота. Вид «дяди Миши» (так называла его Нина Блинова, и так же, про себя, непроизвольно окрестил его Яковлев) вполне соответствовал окружающей обстановке: неопрятный и запущенный. Из-под расстегнутой у ворота телогрейки выглядывала грязная рубашка в клетку, лицо заросло щетиной, под глазами мешки. На столе, среди грязной посуды, рядом с керосиновой лампой стояла наполовину початая бутылка водки, какая-то закуска: куски черного хлеба, открытая банка рыбных консервов, кусок копченой колбасы. Похоже, приход Яковлева совпал с поздним ужином, и хозяин, выдвинув ящик стола, достал и поставил перед гостем второй стакан: налил себе и Яковлеву по сто грамм и, подняв свою порцию, произнес:

— За встречу! — после чего тут же выпил, затем подцепил вилкой консервированную сардинку и закусил, исподлобья глянув на Крота. — А ты чего, особого приглашения ждешь?

Второй вечер подряд пить водку у Яковлева не было ни малейшего желания, но в данной ситуации пить придется — он это отчетливо понял по выжидательному выражению лица хозяина.

— За встречу и за знакомство, — поддержал тост Крот, после чего добавил: — Можешь звать меня Николай.

— А это уже второй тост! — «дядя Миша» тут же разлил по стаканам остатки водки. — Ты, значит, Николай, а я, стало быть, Михаил — вот за это и выпьем!

Они выпили по второй, потом Спиридонов закурил папироску и предложил Яковлеву — тот отказался.

— Да ты ешь: с дороги небось голоден, — «дядя Миша» подвинул гостю консервы, хлеб, колбасу, достал вторую вилку, — ешь, на меня не смотри — я едок еще тот!

— Что так, нет аппетита?

— Какой тут, к черту, аппетит! — Спиридонов со злостью швырнул окурок в угол. — Ты давно с «той стороны»?

— Не должен тебе этого говорить, но скажу: выброшен на парашюте два дня назад.

— Два дня назад! — «дядя Миша» как-то неестественно рассмеялся, и стало видно, что он уже сильно пьян.

Поднявшись со стула, он подошел вплотную к Яковлеву и, дыша ему в лицо водочным перегаром, заговорил каким-то истерическим полушепотом:

— Я тебе тоже ничего не должен говорить, но скажу — и пошли они все куда подальше! — При этих словах Спиридонов, покачнувшись, погрозил кулаком куда-то в пространство. — Я здесь уже год и два месяца, представляешь?! Четырнадцать месяцев на волоске от смерти: каждую минуту прислушиваюсь, особенно по ночам, к любому звуку, стуку, шороху — вдруг за мной! Вот ты постучал в дверь, а у меня сердце в пятки — все, конец, смершевцы-чекисты пожаловали! Можешь ты такое понять и представить?!

Яковлев, слушая Спиридонова, прекрасно представлял его положение: сам по нескольку месяцев находился на задании в советском тылу. Конечно, для этого надо было иметь железную выдержку и хладнокровие — «дядя Миша», похоже, этими качествами в достаточной мере не обладал. А вернее всего, просто-напросто стали сдавать нервы: более года в советском тылу — срок огромный. Рассуждая здраво, этого Михаила давно надо было отзывать на отдых — так бы немцы и поступили в «хорошие времена». Но где они, те времена? Фронт трещал по швам и уже докатился до границ Германии, Третий рейх агонизировал, и только слепой не видел, что война немцами безнадежно проиграна. Будут ли сейчас в Берлине, в 6-м управлении, проявлять заботу о нервном состоянии таких вот русских агентов, в свое время тысячами засланных в советский тыл? Все, на что они могут рассчитывать, — это ободряющие радиограммы из разведцентра о скором переломе в войне и неизбежной победе Германии да еще на редкие «посылки», выброшенные с самолетов или доставленные курьерами, — с деньгами и питанием для рации, взрывчаткой и оружием. При этом немецкие хозяева требовали: резко усилить диверсионную работу в советском тылу, обеспечить разведданными по широкому спектру. Спиридонов, как позже узнал Крот, занимался сбором и передачей информации по воинским перевозкам на железной дороге через станцию Смоленск. Кроме напарника-радиста, в группу входил завербованный ими железнодорожник — составитель поездов, — от него и шла в основном нужная разведывательная информация — ее периодически передавали по рации за линию фронта. Немного поостыв, Спиридонов задал вопрос, который с самого начала (Яковлев это чувствовал) так и вертелся у него на языке:

— Что-то ты не больно разговорчив, все я болтаю — теперь твоя очередь, рассказывай, зачем пожаловал?

Яковлев понимал, что Михаил больше всего на свете хотел услышать только одно: приказ о возвращении из советского тыла. Но, к сожалению, пришлось его разочаровать:

— Мне нужна связь с разведцентром абвера!

— А я не подчиняюсь никакому абверу, — буркнул Спиридонов, — у меня свои начальники!

— У нас теперь один хозяин: Главное управление имперской безопасности — там теперь абвер и все остальное… Тебя разве не информировали?

— Информировали, пропади все пропадом! Только мне что в лоб, что по лбу — один конец: поставят чекисты к стенке, как пить дать поставят!

Спиридонов произнес последнюю фразу каким-то обреченным голосом и тут же полез под кровать: оттуда он выбрался с полной бутылкой водки в руке.

— Может, хватит на сегодня? — попытался урезонить его Яковлев.

Куда там! Спиридонов налил себе полстакана и тут же опрокинул в рот, не закусывая. Он снова закурил, молча подымил с полминуты, потом главный вопрос:

— Ты как думаешь: немцы проиграют войну?

— Не знаю, теперь уже не знаю…

— Вот и я не знаю!

Они замолчали, каждый задумался о своем. Яковлева не удивляло, что, несмотря на приличную разницу в возрасте, они уже были на «ты» и общались почти по-свойски — как давние приятели. И дело было вовсе не в выпитой водке: опасность! Именно опасность — вот что моментально сближает людей: что на фронте, что здесь — в их положении, которое было еще хуже фронтового. В принципе Крот очень хорошо понимал душевное состояние Спиридонова: водка была тем последним «лекарством», которым, хотя бы на время, он заглушал свой страх. «А мое положение чем лучше? — думал Яковлев. — Войну немцы проиграли — это только вопрос времени. А что ждет нас, перебежчиков, впереди? И есть ли вообще у нас будущее?.. Ладно, хватит расслабляться! Сейчас моя задача: получить радиосвязь». Спиридонов, словно читая мысли Крота, докурил папиросу и неожиданно отрезвевшим голосом произнес:

— Будет тебе связь! Так ты что, только за этим и пришел?

— Да. Если уж совсем откровенно: наша группа при выброске попала в засаду — похоже, ушел я один. Радист с рацией остался там и, скорее всего, погиб!

— Дела… Значит, наверняка тебя сейчас ищут — это как дважды два! «Смерш» вовсю свирепствует: за год, как немцы ушли, город капитально «почистили» — сплошь аресты да облавы! Кроме военной контрразведки — всякие там НКВД-НКГБ, жуть берет! Ты вот, наверное, смотришь на меня и презираешь: мол, сломался, спился и все такое…

— Бывал я в твоей шкуре — так что за фраера меня не держи: заброска эта не первая, и повидал я всякого, хотя опять говорю лишнее.

— Да брось ты! — Спиридонов даже кулаком по столу пристукнул. — Что нам с тобой во всякие шпионские игры теперь играть, конспирации разводить! Ты русский, я тоже, и все для нас яснее ясного: поверили в немецкую силу, положились на ихний «тысячелетний» рейх — а теперь что?! Большевики-то, похоже, посильнее оказались, да только нам как быть?!

— Идти до конца! Идти до конца по избранному пути — другого выхода у нас все равно уже нет и быть не может! — твердо сказал Яковлев, глядя Михаилу в глаза.

Сам-то он не был в этом уверен и отнюдь не собирался следовать в пропасть вместе с немцами, если они там окажутся. Но сейчас надо было как-то приструнить Спиридонова, развеять его панические настроения. Яковлев знал: начиная с сорок третьего года немцы применяли тактику массовых забросок своей агентуры в советский тыл. Иными словами, пытались решать вопросы разведывательно-диверсионной работы за счет увеличения количества завербованных. При этом отобранные, но обученные в недостаточной мере агенты часто проигрывали в качестве — в разведшколы попадали даже бывшие уголовники-рецидивисты. Вот и этот Спиридонов, по мнению Крота, был явно «жидковат» и трусоват для агента-разведчика, на длительный срок заброшенного в тыл врага, — но, как говорится, имеем то, что имеем! Яковлев понял, что с «дядей Мишей» надо вести себя достаточно твердо, даже повелительно, чтобы тот без лишних и пустых разговоров обеспечил ему связь. «Впрочем, — мелькнула мысль, оказавшаяся впоследствии очень даже верной, — если этот Спиридонов продержался здесь больше года, значит, не такой уж он никчемный человечек — первое впечатление бывает обманчивым!» В свою очередь, Спиридонов, почувствовав в пришедшем волевые качества и твердость, уже не пытался чересчур выказывать свой норов: «Кто знает, может, этот Николай у немцев в большом авторитете!» Михаил даже увидел для себя маленький лучик надежды, что и высказал вслух:

— Ты, ежели все утрясется и вернешься назад, замолви там за меня словечко. Скажи немцам: так и так, долг перед Германией выполняет честно, но нуждается в замене и отдыхе!

— В этом не сомневайся! А сейчас не пора ли нам отдохнуть? Если мои часы не врут — уже два ночи. Кстати, по связи и дальнейшим действиям — какие соображения?

— Соображения мои простые: до утра перекантуешься у меня — сейчас комендантский час и на улицу лучше не соваться! Утром отведу тебя к верному человеку, моему радисту: он тебе и связь обеспечит, и жилье временное, если понадобится, подыщет. Деньги у тебя есть?

— Имеются!

— Вот и ладненько. Деньги, они и при большевиках деньги, без них никуда! Текст радиограммы отдашь радисту — он и зашифрует.

— Этого не требуется: зашифрую сам, пусть только передаст и примет ответ. Послушай, Михаил, а ты не опасаешься сводить меня со своим радистом — вдруг я из «Смерша»?!

— Если ты смершевец, то вам ничего не стоит «повязать» меня прямо сейчас, а уж тогда «вытрясти» все, что вам надо: начиная от имени прабабушки и кончая радистом и всем остальным…

— Тоже верно. Давай отдыхай, а я немного поработаю с шифром.

Спиридонов глянул на початую бутылку водки и решительно убрал со стола, закрыв предварительно пробкой. Потом, даже не раздеваясь — только скинув валенки, лег на кровать на спину, закинул руки за голову и молча уставился в потолок. Яковлев достал из вещмешка толстый потрепанный томик повестей и рассказов Чехова, ловким движением ножа-финки надрезал сбоку толстую титульную обложку и извлек из надреза тонкий, узкий лист бумаги — шифровальную таблицу. Открыв томик на нужной странице, он с помощью чеховского текста и таблицы составил на небольшом клочке бумаги пять колонок пятизначных цифр, радиограмму в разведцентр — в ней было следующее:

Попали в засаду при выброске. Уцелел я один. Нахожусь в Смоленске у «родни». Жду дальнейших указаний.

Крот

«Дядя Миша» не спал и, лежа на спине, изредка поглядывал на Яковлева. Тот аккуратно сложил листок с текстом шифровки и протянул Спиридонову, который привстал и дотянулся до висевшей на гвозде, вбитом в стену, видавшей виды кепки. Листок он засунул под ее подкладку, повесил кепку обратно на гвоздь и снова прилег, обращаясь к Кроту:

— В сенях на стене висит раскладушка — тащи ее сюда и располагайся на ночлег! Только извиняй, чистых и белоснежных, крахмальных простыней не держим!

На последней фразе Спиридонов даже хохотнул — вроде как пошутил.

— Ничего, мы люди скромные, большевистской властью не избалованные — как говорится, простые советские труженики, — поддержал шутливый тон хозяина Крот.

— Это уж точно, — отозвался Михаил, которому явно не спалось, — всех нас коммунисты подровняли и уравняли, загнали в общий колхоз, будь они прокляты!

Тут Спиридонова словно «прорвало»: путано и бессвязно, перепрыгивая с одного на другое, он начал рассказывать про семью, отца, вспоминать свою юность и заодно проклинать большевиков. Яковлев понимал: его собеседнику необходимо перед кем-то выговориться, излить душу — ведь даже этого он не мог себе позволить среди враждебного окружения. Крот оказался для Михаила вроде «родственной души»: лежа на раскладушке в полной темноте — «керосинку» потушили, — Яковлев молча слушал и размышлял: «Этот Спиридонов живет прошлыми обидами и сводит старые счеты с Советской властью. Только таких, как он или я, — все-таки ничтожное меньшинство. А большинство на фронте, бьют и гонят немцев на Запад: это при том, что у многих тоже свои счеты с большевиками. Так что же — все забыли и простили?! „Родина-мать зовет“? Нет уж, товарищи дорогие, к черту всю эту слюнявую некрасовщину с белыми березками и „милейшими“ мужичками: я по натуре максималист — все или ничего! Или свободная Россия с гордым, достойным народом, или провались все в преисподнюю! Страна, где народ низведен до уровня колхозных рабов, не имеет права на существование — только так! Недаром коммунистический божок Ульянов-Ленин еще в Первую мировую войну выдвинул свой знаменитый лозунг: „Чем хуже, тем лучше!“ И вместе со своими соратниками фактически встал на сторону немцев — те недаром щедро финансировали большевиков, а потом „забросили“ (только не на парашютах, а в „опломбированном“ вагоне) на территорию России целую группу „товарищей“ во главе с „вождем мирового пролетариата“. Дядюшка мой служил при Керенском в специальном бюро Генштаба Русской армии и знал об этих фактах достоверно! Кстати, большевики-ленинцы блестяще выполнили возложенную на них миссию: развалили армию и вывели Россию из войны против Германии. Так что теперь я могу считать себя достойным продолжателем дела Ленина: „Чем хуже, тем лучше!“ Пусть даже немцы наверняка проиграют войну — это их война! Я свою войну против коммунистов проигрывать не собираюсь: все еще впереди, господа большевики!»

В конце концов Спиридонов замолчал. Заснул, а лучше сказать, забылся в тревожной полудреме и Яковлев…

Спали они не больше двух часов: в пять первым проснулся хозяин. Несмотря на свое недавнее опьянение, Михаил сразу встал, надел все те же валенки и пошел в сени — там находился туалет без удобств и висел рукомойник — водопровод пока наладили только в центре города. Яковлев, услышав передвижения хозяина, тут же открыл глаза и посмотрел на слабо светившиеся в темноте фосфоресцирующие стрелки своих наручных часов: начало шестого. Он встал с раскладушки, зажег керосиновую лампу, потом намотал портянки и обул сапоги: спал он не раздеваясь, только укрылся собственной шинелью. Поздоровался со Спиридоновым, который вернулся из прихожей и что-то пробурчал в ответ, — теперь его утренний маршрут повторил Крот, посетив туалет и задержавшись у рукомойника. Когда «дядя Миша» изливал ему душу перед сном, то немного порассказывал и о своем теперешнем житье-бытье: он работал заведующим складом ОРСа железной дороги. Они даже не стали завтракать — Спиридонов торопился на работу.

— Пока темно, надо идти — будет лучше, если тебя никто из соседей не увидит, — заметил он.

— Вот что, Михаил. Я тут вчера справлялся о тебе у одной женщины, соседки твоей — Ниной зовут. Сказал, что привет какой-то должен передать — так, ерунду наболтал. Если она обо мне спросит, скажи: ошибся старлей, не на ту улицу забрел…

— Понял. А Нинку эту я знаю, ничего, аппетитная бабенка — я один раз, было дело, хотел к ней подкатиться!

— Ты? К ней?! — удивленно вырвалось у Крота. — Не шутишь?!

— А что, — даже обиделся Спиридонов, — я пока не старик. Бабы меня еще любят! Но врать не буду, Нинка отшила — ну и черт с ней!

Они оделись и вышли на крыльцо; было еще темно. «Дядя Миша» навесил на дверь замок, и они двинулись вдоль по улице. Проходя мимо дома Нины Блиновой, Крот непроизвольно глянул в его сторону: дом стоял темный, и скорее всего хозяйка еще не пришла…

ГЛАВА 11 Новое назначение Скорцени

8 октября 1944 г. Замок Фриденталь.


Скорцени задумчиво и неспешно прохаживался перед строем агентов-диверсантов резервного отряда, который готовился к выброске взамен уничтоженной группы Крота. То, что людей Яковлева уничтожили при выброске, во Фридентале стало известно сегодня в шестнадцать ноль-ноль, то есть несколько часов назад. Центральная радиостанция абвера под Берлином приняла радиограмму из Смоленска, от резидента Совы. Сообщение касалось Яковлева-Крота, и, таким образом, выяснилась судьба возглавляемой им группы и его самого: шестерка парашютистов, попавших в засаду, наверняка была уничтожена, а их командир каким-то чудом уцелел. Исходя из этой информации, Скорцени по-прежнему отводил Яковлеву активную роль в диверсионной акции по захвату запасного аэродрома русских — это мероприятие планировалось провести силами резервной группы уже через трое суток. Дело в том, что утром была получена еще одна радиограмма: долгожданное и обнадеживающее сообщение из Москвы, от агента Константина. После дешифровки радиограмма выглядела так:

Через трое суток предположительно (точное время сообщу за сутки) «объект» должен проводить «мероприятие» на «площадке А».

Константин

Это означало следующее: Сталин («объект») собирается провести на Ближней даче в Кунцеве («площадка А») ожидаемое «мероприятие» — вечернее совещание Политбюро в узком составе, после которого Верховный главнокомандующий должен остаться там ночевать — он всегда так поступал в подобных случаях.

Значит, сроки реализации всех утвержденных планов по операции «Прыжок тигра» стремительно приближались: через сорок восемь часов может быть получена решающая радиограмма от капитана Федотова. Только что Скорцени провел в свете новых сообщений от Федотова и Яковлева оперативное совещание со своими заместителями и ближайшими помощниками: капитаном Радлем и обер-лейтенантом Шмидтом. Там присутствовали командиры обеих резервных групп, которые предстояло десантировать через сутки взамен группы Крота: Рустам Валеев и Дмитрий Минкин. Оба были старыми и проверенными абверовскими кадрами: Валеев, из крымских татар, служил в период немецкой оккупации Крыма в полиции и лично принимал участие в расстрелах коммунистов, евреев, советских активистов и партизан-подпольщиков. В начале сорок третьего он был завербован в немецкую разведку и направлен в одну из разведшкол абвера, где успешно прошел курс спецподготовки. Руки у Валеева были по локоть в крови, поэтому он пользовался особым доверием сначала руководства абвера, а впоследствии 6-го управления. Он уже побывал с заданием в советском тылу: почти месяц провел в прифронтовой полосе с целью сбора разведданных и благополучно вернулся назад. Теперь ему предстояло возглавить группу из пяти головорезов для захвата запасного аэродрома русских в Смоленской области. На совещании окончательно решили: в помощь группе Валеева для подстраховки — с интервалом в три-четыре часа и на расстоянии примерно в пятьдесят километров — должен быть выброшен второй отряд диверсантов во главе с Минкиным. Дмитрий Минкин, сын штабс-капитана Белой армии, эмигрировавшего из России в 1920 году в Югославию, в начале сорок второго добровольно вступил в германскую армию и служил в охранном батальоне СС в Сербии. В июле того же года его завербовала немецкая разведка, после чего он обучался в разведывательной школе в Белграде, а специальную подготовку по диверсионному делу проходил в главной команде «Цеппелин-Норд» и у штурмбаннфюрера СС Скорцени во Фридентале. Минкин дважды выполнял задания абвера в расположении советских войск и неоднократно — на оккупированной территории, где внедрялся в партизанские отряды. Он был трижды награжден гитлеровцами медалью «За храбрость». Его диверсионная группа также состояла из пяти человек — все прошли тщательный отбор и обучение во Фридентале. Необходимо отметить: подобные диверсионные группы и отдельные агенты-парашютисты, забрасываемые в советский тыл, состояли в основном из бывших граждан СССР: военнопленных, завербованных в лагерях, а также пособников гитлеровцев на оккупированных территориях — полицаев и других предателей. К этому основному контингенту добавлялись лица из числа белоэмигрантов. Причем как бывшие советские граждане, так и белоэмигранты имели самые разные национальности: русские, украинцы, белорусы, прибалты, татары, кавказцы…

Немцы привлекались для забросок в советский тыл лишь в исключительных случаях: в данных обстоятельствах Скорцени выделил командирам обеих групп заместителей-немцев, что подчеркивало чрезвычайную важность их миссии. Валееву был придан для усиления отряда обершарфюрер СС (фельдфебель) Рудольф Преглер, Минкину — унтер-шарфюрер СС (унтер-офицер) Питер Крафт: оба опытные инструкторы-диверсанты, неплохо владеющие русским языком. В свое время Преглер и Крафт проходили службу в знаменитом 500-м парашютно-десантном батальоне СС, вместе с которым Скорцени провел не одну боевую операцию в ряде стран Европы: Югославии, Франции, Италии…

Таким образом, за кадровый состав обоих отрядов штурмбаннфюрер был спокоен — беспокойство вызывали другие моменты, в частности: возможная и наиболее вероятная причина ликвидации группы Яковлева.

— Убежден, что советская контрразведка сумела задержать тройку парашютистов во главе с Зотовым, которых мы забросили для встречи группы Крота, — высказался по этому поводу на совещании капитан Радль.

— За Зотова я готов поручиться головой, — подал реплику обер-лейтенант Шмидт, — он из белоэмигрантов и абсолютно надежный агент!

— Пусть так! — доказывал гауптман. — Однако помимо Зотова были еще двое, и в лапы смершевцев мог попасть любой из них, а уж разговорить пленного русские наверняка сумели!

В спор двух офицеров вмешался Скорцени:

— Успокойтесь, господа! В принципе я согласен с Карлом: наше слабое звено на этапе выброски десанта — именно встречающие агенты, которые заранее должны найти площадку для приземления и сообщить нам ее координаты. Если русская контрразведка их захватывает, то и основная группа неизбежно попадает в засаду.

С места за длинным столом, на котором были разложены карты местности предстоящего десантирования, поднялся фельдфебель Преглер — он и Крафт находились тут же:

— Разрешите предложение, господин майор!

— Говорите, Рудольф.

— Встречающие агенты — элемент дополнительного риска. Вспомните, господин штурмбаннфюрер: в Югославии и Франции нам приходилось десантироваться на парашютах в лесистой горной местности без всякой подготовки, с ходу. Мое предложение: поступить таким же образом и сейчас!

— Разумно, — откликнулся Скорцени, — я думал над этим. Поступим так: группа Валеева — Преглера десантируется «вслепую», без встречающих агентов на земле, в намеченном квадрате в ночное время.

Все склонились над картой — майор между тем продолжал:

— Что касается группы Минкина — Крафта, их встретит надежный и проверенный человек — агент по кличке Крот. Это командир первой группы, предположительно уничтоженной. Сам Крот уцелел и в настоящее время находится в Смоленске, где связался с нашими людьми.

Скорцени проводил совещание в расположении своих диверсионных подразделений в местечке Фриденталь. Это был тщательно охраняемый объект в восьмидесяти километрах от Берлина: даже среди высокопоставленных эсэсовцев о нем ходили легенды, в которых трудно было отличить правду от вымысла, — настолько это таинственное место вокруг старинного охотничьего замка и все, что с ним связано, было строго засекречено…

В конце 1942 года тысячи заключенных из расположенного поблизости концентрационного лагеря смерти Заксенхаузен начали здесь особые строительные работы: большая территория вокруг замка была обнесена высокой, почти трехметровой каменной стеной, по гребню которой проложили спираль из колючей проволоки и пропустили ток высокого напряжения. Внутри возвели целый комплекс жилых и хозяйственных построек, а также различные сооружения специального назначения: прекрасно оборудованные стрелковые тиры, мастерские и даже особые секретные лаборатории… Этот тщательно охраняемый объект назывался «Специальные курсы» под руководством штурмбаннфюрера СС Скорцени. По сути, это была секретная спецшкола, где готовились супердиверсанты для выполнения самых сложных заданий в любой точке земного шара. В основном обучение здесь проходили немцы, причем в большинстве — члены СС. Но иногда делались исключения — жизнь заставила, особенно начиная с сорок четвертого года, когда положение Германии на фронтах резко ухудшилось. Поэтому во Фридентале появились в числе прочих и русские курсанты: их готовили для забросок на советскую территорию с особо важными заданиями. Если абвер делал основную ставку на массовость забросок агентов-парашютистов в Россию, не жалея людского «материала» из предателей и военнопленных, то у Скорцени готовили по принципу, который в свое время выдвинул Ленин (правда, по другому поводу): «Лучше меньше, да лучше!»

Конечно, были и «проколы» — как в случае с группой Зотова, но, как правило, «питомцы» Фриденталя оправдывали возложенное на них доверие — хотя это уже не могло принципиально изменить стратегическую обстановку на фронтах. Слишком поздно! Впрочем, были люди, которые смотрели много дальше: мировая война с коммунизмом и Россией еще впереди, и курсанты школы майора Скорцени в будущем без работы явно не останутся…

Подготовку на «специальных курсах» проходили всестороннюю: слушателей помимо стрелкового дела и приемов самообороны натаскивали владению холодным оружием, прыжкам с парашютом, навыкам вождения. Причем обучали виртуозной езде не только на автомобилях всех марок, но и умению управлять лодками, катерами, различной военной техникой (включая танки) и даже самолетами и паровозами. Курсанты получали специальные познания в области медицины: например, по теории ядов и отравляющих веществ. Изучали подрывное дело, топографию, радиодело и искусство владения микрофотосъемкой. Особое внимание уделялось навыкам подделки документов с помощью различных методов, в том числе химических — например: умению незаметно переклеить фотографию на паспорте или ином удостоверении личности, «вывести» часть старой записи и незаметно внести новую. График обучения был очень плотным: курсанты находились в учебных классах, тирах и полигонах по двенадцать часов в сутки, до изнеможения постигая нелегкую науку разведчика-диверсанта. Но и результаты говорили сами за себя: слушатели спецкурсов Скорцени по праву считались одними из лучших (если не лучшими) диверсантами в мире. Тот же Яковлев-Крот как-то признался капитану Радлю: «За два месяца у вас, господин капитан, я получил больше, чем за все предыдущие годы обучения и службы в абвере». Конечно, в какой-то мере Яковлев хотел польстить начальству — в абвере он тоже научился очень многому, но тем не менее была в его словах и немалая доля правды…

— Итак, господа, все основные вопросы мы обсудили и разрешили. — Скорцени поднялся со стула, встали и все остальные. — Теперь от слов пора переходить к делу! Уже сегодня поздним вечером обе группы должны вылететь в Восточную Пруссию, откуда следующей ночью десантироваться в тыл к русским. Желаю успешного выполнения задания во имя победы Великой Германии! Хайль Гитлер!

— Хайль!.. — дружно ответили присутствующие.

Диверсанты вышли на свежий воздух: уже стемнело, и Скорцени глянул на часы — семь вечера. Рядом находилась специальная площадка для курения, и большинство участников совещания задержались покурить и обменяться мнениями — сбор для выдачи оружия, экипировки, документов и другого снаряжения для заброски был объявлен через десять минут. Скоро они переоденутся в форму советских военнослужащих, а пока на всех было камуфляжное обмундирование спецподразделений СС, включая полевые кепи с кокардой в виде «мертвой головы» — черепа и костей. Майор Скорцени выделялся из общей массы: на нем была серая повседневная общевойсковая форма с двумя погонами на плечах: примечательно, что на черных эсэсовских мундирах носился только один погон, на правом плече. В петлицах его офицерского френча отчетливо выделялись знаки различия штурмбаннфюрера и руническое обозначение СС в виде двух молний. Скорцени покурил в стороне, на пару с капитаном Радлем, потом подошел к выстроившимся диверсантам обеих групп. Когда он неспешно прохаживался вдоль строя, вглядываясь последний раз перед заброской в лица своих «питомцев», к нему подбежал солдат-вестовой из штаба и попросил срочно пройти к телефону: вызывал Берлин. На проводе находился бригадефюрер СС Шелленберг, который был весьма краток: Скорцени предписывалось передать текущие дела своему заместителю и срочно отбыть в Венгрию, в Будапешт — для реализации операции «Мортира». Майор не удивился: в последние полгода обстановка на фронтах и в тылу Германии настолько обострилась, что он буквально разрывался между Германией, Восточным фронтом, Италией, Югославией, Францией — везде возникала необходимость в его присутствии. Теперь вот Венгрия…

…Примерно две недели назад Скорцени приказали срочно явиться в Ставку фюрера, которая располагалась в Растенбурге (Восточная Пруссия) и носила кодовое название «Волчье логово». В первый раз он побывал здесь в конце июля 1943 года, когда фюрер поручил ему знаменитую операцию по освобождению Муссолини. Затем Скорцени приезжал сюда неоднократно, и вот последний визит — в конце сентября 1944 года. К этому времени «Волчье логово» находилось уже в нескольких десятках километров от передовых позиций русских — там же размещался и руководил вермахтом Генеральный штаб. Сообщение со Ставкой осуществлялось главным образом воздушным путем — рядом располагался большой аэродром. Оттуда по прекрасной дороге, проложенной через вековой лес, все прибывшие доставлялись на автомобилях непосредственно на территорию Ставки, окруженную высоким забором из колючей проволоки. Но перед этим надо было миновать несколько поясов безопасности — охраняемых шлагбаумов, где всех пассажиров тщательно проверяли охранники-эсэсовцы. Внутри «Волчьего логова» был сохранен лес, причем небольшие деревца и трава росли даже на крышах невысоких бетонных строений, расположенных на обширной территории Ставки. Кроме того, над зданиями и всеми подъездными дорогами была натянута маскировочная сеть: для вражеской авиации вся эта местность казалась необитаемым лесным массивом. Между домами и строениями Ставки были проложены аккуратно посыпанные песком дорожки, словно в старинном парке.

В этот сентябрьский приезд фюрер принял Скорцени, в числе других высших офицеров, в большом зале центральной казармы, где в последнее время, два раза в день, проводились военные совещания с участием Гитлера.

Неудавшееся покушение 20 июля отразилось на всей атмосфере «Волчьего логова»: страх и подозрительность были повсюду, и Скорцени не мог не отметить этого. Служба безопасности во главе с начальником личной охраны фюрера группенфюрером СС Раттенхубером значительно ужесточила режим: Ставка была дополнительно разделена на три зоны. В третью, внутреннюю зону безопасности, где находился Гитлер, было запрещено входить с оружием. Кстати, с этим нововведением был связан неприятный инцидент, который произошел в конце августа, — о нем майору по секрету рассказал один из адъютантов Гитлера штурмбаннфюрер Гюнше, с которым у Скорцени сложились доверительные отношения. Молодой обер-лейтенант люфтваффе Эрих Хартманн — самый результативный немецкий ас, прибывший получать из рук фюрера Рыцарский крест с бриллиантами за триста сбитых русских самолетов, оскорбившись на требование охраны, наотрез отказался сдать свой пистолет. Конечно, разразился скандал, но в конце концов службе безопасности пришлось сделать для Хартманна исключение — если бы его не пропустили, Гитлер пришел бы в бешенство… Между прочим, со слов того же Гюнше, вскоре после покушения фюрер произнес примечательную фразу в адрес одного из заговорщиков, полковника Штауфенберга: «Никогда не верил, что германский офицер может оказаться подобным предателем: он подложил бомбу, чтобы убить меня, а сам попытался спастись. Любой офицер, находившийся вместе со мной в тот день, мог вытащить пистолет и застрелить меня в упор. Я никогда не шарил по карманам германских офицеров!..»

После вечернего совещания Скорцени был приглашен в центральную казарму вместе с несколькими высокопоставленными генералами вермахта и войск СС: в зале уже находился фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль. Вошедший вскоре фюрер предложил всем присутствующим, которые при его появлении вытянулись по стойке «смирно», устраиваться в креслах вокруг небольшого стола. Скорцени отметил про себя, что за несколько последних месяцев, особенно после покушения, фюрер сильно сдал: постарел и сгорбился, левая рука дрожала, и он вынужден был придерживать ее правой. Когда Гитлер заговорил, его голос зазвучал как-то непривычно тихо и устало, а ведь раньше он был прекрасным оратором…

В короткой речи Гитлера прозвучала последняя информация о положении в Венгрии, которая до настоящего времени была союзницей Германии. Однако из донесений конфиденциальных источников в Ставке фюрера стало известно, что верховный правитель Венгрии, адмирал Хорти, пытается вести секретные переговоры с англо-американцами и с русскими о сепаратном мире. Иными словами, Хорти был готов осуществить полную капитуляцию не только перед западными державами, но и перед Россией.

Для Германии это означало бы гибель всей юго-восточной группировки вермахта, насчитывающей до миллиона солдат. Чтобы избежать столь катастрофических событий, как раз и было собрано это совещание: Генштаб разработал план, предусматривающий ввод в Будапешт дополнительных немецких войск во главе с обергруппенфюрером СС Бах-Залевски. Этот эсэсовский генерал только что жестоко подавил восстание поляков в Варшаве — там во время уличных боев он использовал огромную пушку-мортиру калибра шестьсот пятьдесят миллиметров. Теперь Бах-Залевски приказал доставить эту мортиру в Будапешт, где также был готов ее применить — со всей присущей ему твердостью и решительностью… К счастью, впоследствии этого не потребовалось, но планируемую операцию назвали «артиллерийским» словом — «Мортира». Скорцени был категорически против всех этих крупномасштабных приготовлений с гигантскими пушками и прочей, по его выражению, «чепухой». Он был уверен: поставленную задачу можно выполнить малыми силами и чисто диверсионными методами — что, кстати, и получилось в действительности. Но на совещании он молчал: по горькому опыту знал, что к его мнению в данном вопросе не прислушаются, — ранее об этом ему недвусмысленно дал понять Шелленберг… Командование всеми немецкими войсками в Венгрии в случае возникновения волнений должен был осуществлять направляемый Генштабом в Будапешт генерал Венк. Все эти армейские соединения должны были обеспечить вооруженную поддержку для решения главной задачи: отстранения от власти адмирала Хорти и возглавляемого им венгерского правительства. Именно выполнение этой главной цели поручалось штурмбаннфюреру.

— Вам, Скорцени, — обратился к нему Гитлер, — необходимо подготовить и в назначенное время провести военную операцию по захвату венгерской правительственной резиденции — замка на горе Будберг. Сигнал для исполнения этой важнейшей для рейха акции вы получите позже, но подготовку начинайте прямо сейчас, не откладывая. Все детали согласуйте с генералом Йодлем.

Вскоре фюрер удалился: как и при его появлении, прозвучала команда, и все застыли в положении «смирно». Вместе с Гитлером покинул зал совещаний и фельдмаршал Кейтель; для дополнительных согласований и уточнений остался генерал Йодль. Он сообщил Скорцени, что для захвата правительственной резиденции в его распоряжение будет выделен 500-й парашютно-десантный батальон СС, отдельный батальон парашютистов люфтваффе и батальон мотопехоты.

На следующий день Скорцени на несколько дней отбыл в австрийскую столицу Вену, где был назначен сбор предоставленных в его распоряжение частей. Там ему пришлось решать многочисленные вопросы, связанные с комплектованием и оснащением боевых подразделений, а также их транспортировкой в Венгрию. Теперь все подчиненные Скорцени отряды уже находились в Будапеште, а через несколько часов туда должен вылететь и он: операция «Мортира» приближалась к развязке…

Скорцени по внутреннему телефону вызвал в свой кабинет заместителя и, как только Радль явился, обрисовал ему изменившуюся обстановку:

— Получен приказ из Берлина, и сегодня ночью я срочно вылетаю в Будапешт!

— Операция «Мортира»?

— Да, дело предстоит очень серьезное, и ты мне там понадобишься!

— Здесь мы разворачиваем не менее серьезную операцию «Прыжок тигра» и не можем разорваться на две части!

— Карл, ты не хуже меня понимаешь, что в Венгрии на карту поставлены жизни не менее миллиона наших солдат: если адмирал Хорти капитулирует перед русскими, то наша юго-восточная группировка попадет в окружение и неминуемо будет уничтожена! — Скорцени в волнении начал ходить по комнате, потом остановился и повернулся к Радлю. — Поэтому приоритет отдается венгерской операции, и это правильно! Но никто не отменяет акцию в отношении Сталина: все будет идти своим чередом, строго по плану.

Капитан согласно кивнул, испытывая при этом некоторое недовольство, которое высказал шефу:

— Я все прекрасно понимаю! Просто хотелось бы довести до логического конца одну разработку, а потом приступать к другой…

— Вздор! — оборвал его Скорцени. — Прости, Карл, ты говоришь ерунду: оглянись вокруг, на дворе сорок четвертый год, а не сороковой и даже не сорок третий, — враги со всех сторон сжимают кольцо вокруг Германии. Дальше будет еще труднее, надеюсь, ты не забыл о подготовке в строжайшем секрете наступления на Западном фронте, в Арденнах: для наших диверсионных отрядов там предстоит немало тяжелой работенки. Так что легкой жизни не жди, а разрываться придется даже не на две, на несколько частей — мы нужны везде!

Скорцени решительно открыл большой стальной сейф, достал из него продолговатый деревянный ящик с бумагами, поставил на письменный стол и повернулся к Радлю:

— В течение ближайших суток ты должен отправить в тыл к русским обе группы: Валеева и Минкина. Мы с тобой лично готовили эту заброску и передавать ее никому не будем — так надежнее. Действуй строго по плану. В этом ящике, — Скорцени указал рукой на стол, — личные документы военнослужащих Красной Армии, доставленные сегодня из лаборатории для наших агентов. После моего отъезда еще раз внимательно их просмотри. Как с экипировкой?

— Полный порядок, сам проверял — всем подобрана по размеру полевая красноармейская форма. Скоро начну раздавать личные документы с оружием и боекомплектом; сухой паек на трое суток, медикаменты и все остальное уже выдается — Шмидт этим занимается.

— Прекрасно! — Скорцени удовлетворенно кивнул. — Отправишь парней на ту сторону и вылетай в Будапешт, жду тебя через сутки. А за операцию «Прыжок тигра» не волнуйся — все в надежных руках. Шелленберг сообщил по телефону, что вместо меня «на хозяйстве» остается доктор Хенгельгаупт, руководитель «Предприятия Цеппелин» — опытнейший профессионал, между прочим. Кстати, через пару часов я с ним встречаюсь в Берлине, по пути в Будапешт. Введу его во все мельчайшие детали операции.

— Объясните, господин майор, ситуацию с Кротом. Не без нашей помощи этот русский парень превратился в высококлассного агента — такими не разбрасываются. В нештатной ситуации пусть ему помогут с возвращением — так и передайте!

— Непременно! А теперь, Карл, предлагаю хотя бы на пятнадцать-двадцать минут забыть обо всех наших проблемах и немного расслабиться: выпьем по рюмочке на дорогу — за мой отъезд!

Скорцени с заместителем прошли по коридору в небольшую комнату отдыха для офицерского состава. Ординарец накрыл здесь небольшой стол на двоих, и перед тем, как приступить к ужину, Скорцени налил себе и Радлю по рюмке шнапса, потом негромко сказал:

— Завершается очередной этап нашей деятельности — я имею в виду «Прыжок тигра». Поверь, Карл, мы сделали все, что в наших силах: теперь остается только проводить обе группы на «ту сторону». Дальше все в руках господа бога и наших парней: летчиков, пилота «ФАУ», десантников и агентов, уже находящихся в тылу у русских. Теперь все зависит только от них! Вот за их удачу давай и выпьем — она им очень понадобится!

Офицеры молча поужинали: говорить не хотелось, и каждый погрузился в свои мысли. Выпили еще по одной рюмке своей немецкой водки — Радль при этом пожелал командиру счастливого пути.

…Спустя полтора часа «Мерседес» с большой скоростью мчался по берлинской автостраде: на заднем сиденье с озабоченным выражением лица сидел Скорцени. Уже стемнело, и далеко впереди небо было светлым от зарева пожаров — столицу Третьего рейха непрерывно бомбила авиация «союзников». Впрочем, горели города по всей стране. «Что же нас ждет впереди? — невесело размышлял Скорцени. — Что будет с немцами и Германией?» Однако майор был человек дела, и вскоре его мысли настроились на конструктивный лад: он обдумывал предстоящую встречу с штандартенфюрером СС Хенгельгауптом.

ГЛАВА 12 Яковлев Александр Николаевич, агент Крот

8 октября 1944 г., г. Смоленск.


При дальнейшем общении с «дядей Мишей» Спиридоновым мне стало ясно: он далеко не тот безвольный и недалекий пьяница, каким показался мне вначале. Из-под маски полуграмотного кладовщика ОРСа постепенно все явственнее проступал облик человека достаточно жесткого, волевого и, к слову сказать, неплохо образованного: в юности он окончил нижегородскую гимназию и даже учился неполных три семестра в Казанском университете, куда поступил в 1913 году. Правда, высшего образования не получил, ушел из университета со второго курса: по каким причинам — он не сказал, а я особенно не допытывался. Обо всем этом я узнал позже, когда мы отсиживались целый день на конспиративной квартире на окраине Смоленска, — тогда-то я и сделал определенные выводы в отношении «дяди Миши». А сейчас, выйдя из убогого домика на Деповской улице, мы, зябко поеживаясь от утренней прохлады, направились к его напарнику-радисту: тот снимал комнату в частном доме у пожилой вдовы — примерно в пятидесяти минутах ходьбы, как пояснил Спиридонов.

Что касается наших дальнейших действий, то продуманный еще ночью план был таков: Михаил отведет и передаст меня «с рук на руки» своему радисту, ему же вручит мое шифрованное сообщение. На этом свою миссию Спиридонов мог считать законченной — далее его напарник обеспечивает мне связь и по необходимости поможет с временным жильем. Остальное будет зависеть от ответа, который я получу с «той стороны»: судьба моя в руках разведцентра абвера!

Ну а пока что мы молча шли по каким-то поросшим кустарником пустырям и развалинам, пересекая безлюдные переулки, — маршрут выбирал, естественно, Михаил, которому окрестные места были хорошо знакомы.

Стояла сырая и хмурая октябрьская погода, было еще темно. Холодный туман забирался под шинель, и я немного замерз — поднял воротник и засунул руки в карманы. Шли мы достаточно быстро, несмотря на хромую ногу Спиридонова. Он также был в армейской шинели — только в отличие от меня без погон и ремня. На голове у него красовалась та самая кепка, под подкладку которой он давеча засунул мою шифровку, на ногах — давно не чищенные кирзовые сапоги. Путь наш пролегал, как я без труда определил, в основном вдоль реки: сквозь хмурый и серый осенний рассвет вдали едва угадывалась неширокая лента тихого Днепра.

Ночью я пытался осторожно выспросить у Михаила, что за человек его напарник-радист, но вразумительного ответа не получил. «Всему свое время, — рассудил я, — если все пойдет по плану, то скоро увижу этого человека». Однако все сложилось совсем по-другому…

Вскоре мы вышли на нужную нам улицу — о чем мне сказал Спиридонов, при этом она как две капли воды походила на Деповскую: такие же деревянные домишки по обеим сторонам при полном отсутствии асфальта и прочих признаков городской цивилизации. Даже не верилось, что мы находимся в крупном городе. Спиридонов замедлил шаг, как-то подобрался и негромко произнес:

— Мы на подходе. На всякий случай приотстань.

— Понял.

— Будем проходить мимо нужного дома — дам знак, поправлю фуражку. Сразу туда не пойдем, «погуляем» немного.

— Тебе виднее.

Я отстал. Улица, которая называлась Солнечной, делала резкий поворот направо, и Спиридонов увидел впереди какую-то опасность — это я сразу понял по его реакции. Он остановился, но не побежал сломя голову назад, а повел себя весьма квалифицированно: со стороны это выглядело, как будто идущий по своим делам человек вдруг что-то вспомнил, похлопал себя по карманам — ага, хлебные карточки дома забыл! Потом развернулся и заспешил назад… Я же сделал вид, что хочу закурить, замедлил шаг и достал пачку «Казбека».

— Иди за мной! — сквозь зубы процедил «дядя Миша», не глядя в мою сторону, когда проходил мимо.

«Что-то случилось!» — обожгла сознание тревожная мысль. Внешне ничем не выказывая своих чувств, я не спеша сунул папиросы обратно в карман, словно раздумав курить, и поспешил за Спиридоновым. Тот шел впереди прихрамывающей, но быстрой походкой метрах в тридцати. Прохожие нам почти не встречались: прошли несколько женщин да три подростка — по всей видимости, все спешили на работу. Налево и под уклон отходил узкий проулок — туда и свернул Спиридонов. Следуя за ним на приличном расстоянии, я вскоре вышел на небольшую площадь, мощенную булыжником: с одной ее стороны тянулся деревянный забор и находилась проходная какого-то предприятия, куда стекался на утреннюю смену народ, с другой — небольшой скверик. Дальше начиналась асфальтированная улица с двух- трехэтажными домами по обеим сторонам: пейзаж уже походил на городской. «Сейчас узнаем, что он там увидел! — подумал я, присаживаясь рядом с Михаилом на одну из скамеек в пустынном в этот час скверике. — Недаром же рванул как сумасшедший!»

— Дай-ка папироску! — первым делом произнес Спиридонов.

Я достал пачку, открыл и протянул ему: чуть дрожащими руками Михаил зажег спичку и закурил. Потом быстрым шепотом, хотя рядом никого не было, заговорил:

— Дело дрянь! Недалеко от дома радиста я успел заметить две легковушки и какой-то фургон, вроде санитарного. А еще людей вокруг — в военном и штатском… Нутром чую, «взяли» Виктора!

В последней фразе я отчетливо уловил панические нотки и постарался уверенным тоном несколько успокоить напарника:

— Во-первых, это еще неизвестно, во-вторых — мы-то с тобой пока здесь, на свободе, а не в лапах смершевцев!

— Значит, так, — Михаил встал со скамейки, отбросив лишь наполовину выкуренную папиросу, — посиди тут немного, подыши воздухом, а я прогуляюсь — буду минут через тридцать-сорок!

— Куда ты?

— Постараюсь осторожненько разузнать про напарника: потолкаюсь, поброжу вблизи его квартиры — что-нибудь обязательно прояснится. Знаешь, как бывает: бабы в сторонке соберутся посудачить, любопытные соседи тут же толкаются — в общем, ты меня понял…

— На рожон не лезь!

Спиридонов ничего не сказал и быстро удалился. Хотя я и пытался изобразить перед ним видимость спокойствия, на самом деле был в полнейшем смятении — еще бы! По всем признакам получалось, что агента, к которому мы направлялись, «накрыла» советская контрразведка: как иначе объяснить это скопление автомобилей и военных со штатскими в том месте, где он снимал комнату?! Каким-то невероятным совпадением? Вряд ли… «Просто мистика: выходит, за неполные трое суток я второй раз чудом избегаю смертельной опасности! — анализировал я создавшуюся ситуацию. — Однако с выводами спешить пока не будем! Надо дождаться Спиридонова». Немного успокоившись, я пришел к такому выводу: если даже радист и арестован, то ничего сверхъестественного в этом нет. Как-никак Спиридонов с напарником находились в Смоленске более года, неоднократно передавали немцам различные радиограммы, и наверняка «Смерш» давно запеленговал их рацию. Значит, арест любого из членов этой группы был лишь вопросом времени. Удивительным тут было совпадение: радиста «взяли» (если это так) как раз незадолго до нашего прихода. Впрочем, этому также могли быть свои объяснения, например: рация выходила в эфир этой ночью, в очередной раз была запеленгована станциями слежения, и «Смерш» наконец вычислил радиста. Думаю, многое мне сможет прояснить Спиридонов. (Как раз вдали я заметил его невзрачную прихрамывающую фигуру.)

Тяжело дыша, Михаил вскоре неуклюже плюхнулся на скамейку рядом и вытер пот с лица несвежим носовым платком. По его дрожащей руке и тревожному выражению лица я понял, что оправдались наши наихудшие предположения, — и не ошибся! Чуть отдышавшись, он сообщил:

— Все, хана — загребли чекисты Виктора!

— Точно выяснил?

— Точнее некуда! Там у них шуму на пол-улицы было — перестрелка и все такое… Я близко не подходил, потолкался на дистанции, потом зашел к одному инвалиду-сапожнику, он на соседней улице обитает, — якобы насчет ремонта обуви. Ну, слово за слово, разговорились: старик этот мне все и рассказал. По его словам, часа три назад, когда он только с постели поднялся, — это около пяти утра, вдруг слышит: на соседней улице стрельба началась, да еще какая!

— Погоди, Михаил, не торопись! Твой старик ничего не перепутал, точно стреляли?

— Да я о том же его спросил: мол, дед, в самом деле стреляли? Так он даже обиделся: «Я, — говорит, — в немецкую оккупацию в таких вопросах разбираться очень хорошо выучился!» По его словам, минут десять стрельба шла — одиночными и очередями. Потом вроде как бухнуло, и вскоре все затихло. Дедок этот не поленился, пальтишко набросил и доковылял до соседней улицы. Там и другие соседи, в основном бабы, собрались: так их военные отогнали и вокруг дома Пелагеи Петровой все оцепили.

— Он что, радист твой Витя, у этой самой Пелагеи квартировал? — спросил я, заранее зная ответ.

— Как ты догадался? — пробурчал Спиридонов, потом закурил и с минуту сидел молча.

Я его не торопил — в общих чертах все и так было ясно. Потом я задал вопрос, который уже давно вертелся на языке:

— Послушай, этот радист, он когда последний раз выходил в эфир?

— Да сегодня ночью и выходил — вернее, должен был выходить.

— Расскажи поподробнее — это важно!

Из короткого рассказа Спиридонова я выяснил следующее: Виктор Черепанов работал в гараже того же ОРСа, где трудился кладовщиком Михаил. Отдел рабочего снабжения, или, сокращенно, ОРС железной дороги, обеспечивал продовольственными и промышленными товарами небольшие магазины при железнодорожных станциях Смоленской области. Свои отношения агенты-напарники, конечно, не афишировали, но по службе общались постоянно. Виктор, будучи шофером-экспедитором, бывал в частых командировках — развозил товар на своем грузовом ЗИСе. Портативную коротковолновую радиостанцию немецкого производства он по необходимости брал с собой в рейсы — в тайнике под сиденьем в кабине. На связь выходил в различных районах области, в зависимости от маршрута очередной командировки: они со Спиридоновым считали, что таким образом запутывают следы и сбивают с толку смершевцев. Возможно, так оно и было — до поры до времени…

Прошлой ночью Черепанов возвращался из короткого рейса и за несколько десятков километров от города должен был передать немцам последние сведения по железнодорожным перевозкам.

— Уверен, именно сегодня ночью его запеленговали, и скорее всего не в первый раз, — сказал я негромко. — Короче, его вычислили: рано или поздно это должно было случиться.

— Но мы постоянно меняли позывные и рабочие частоты — не меньше четырех раз за последние восемь месяцев. Выходили на связь в различное время, с разных точек и никогда не работали открытым текстом — все сообщения тщательно шифровались… — растерянно бормотал Спиридонов. — Третий, железнодорожник, был вне подозрений…

Видимо, произошедшее просто не укладывалось у него в голове.

— Ишь ты! Частоты они меняли, прямо чудо-агенты — куда там «Смершу»! — произнес я с неожиданной злостью. — Целую лекцию мне тут прочел по теории агентурной работы во вражеском тылу! Запомни: никогда нельзя недооценивать противника — особенно такого, с которым мы сейчас имеем дело!

— Да ладно тебе — учить меня вздумал! Мы тут тоже не пальцем деланы, больше года держались в этом аду! — Спиридонова задели за живое мои слова: он обиженно замолк и отвернулся.

Конечно, наши нервы были натянуты до предела, но ссориться сейчас не следовало, и я не стал продолжать перебранку. За разговорами я не забывал внимательно следить за обстановкой в скверике и вокруг него, фиксируя даже незначительные детали. Пока ничего подозрительного не наблюдалось. Уже ощутимо рассвело, и на улицах появились редкие прохожие, по булыжной мостовой загромыхали нечасто проезжающие автомобили. На другом конце небольшого сквера, где мы обосновались, какая-то пожилая женщина — видимо, бабушка, вывела на прогулку маленькую девочку лет трех-четырех. «Рановато для гуляния, — отметил я машинально, — впрочем, может быть, они кого-то ждут». Потом обратился к Михаилу:

— Что еще узнал у этого деда-сапожника?

— Они там слышали какой-то грохот, вроде как граната взорвалась, — ответил Спиридонов уже более спокойно, видимо, «отошел».

— Этот дедок с бабками-соседками и в гранатах разбираются?

— Так ведь народ войной обученный — взрыв гранаты различить сумеют. У Виктора как раз «лимонка» имелась — сам видел. Думаю, он ее в ход и пустил: терять-то ему нечего, слишком много грехов за ним числилось перед «красными»…

— За тобой, думаю, не меньше! — не удержался и «поддел» я Михаила.

— А за тобой? — парировал он.

— Ладно, не заводись! Ты вот о своем напарнике все в прошедшем времени начал говорить: «имелась, числилось»… Не рановато ли хоронишь? Может, он как раз сейчас на тебя показания дает!

— Тоже верно…

— Но даже если он мертв, — продолжал я развивать свою мысль, — смершевцы очень оперативно, можешь не сомневаться, отработают все его связи и знакомства и неминуемо выйдут на тебя!

— Теперь уже ты мне лекции читаешь, как на занятиях в разведшколе: я все и без тебя прекрасно усек, не маленький! — снова огрызнулся Спиридонов, уставившись перед собой в землю: весь разговор он находился в такой позе, сгорбившись и не поднимая головы.

Со стороны наша беседа выглядела достаточно мирно: сидят на лавочке приятели — вполне обычные советские люди, о чем-то разговаривают. Кому бы могло прийти в голову, что эти двое «обычных» граждан — немецкие агенты?

Тем не менее долго здесь задерживаться не следовало: мы должны были двигаться дальше. Куда? Прекрасно зная методы немецкой разведки, я был уверен: на случай подобной нештатной ситуации у Спиридонова имелся вполне конкретный план действий по запасному варианту — причем заранее разработанный еще на «той стороне». Кроме того, если придется спасаться в одиночку, то аналогичный вариант отхода был и у меня — переход линии фронта на определенном участке, для чего мне был сообщен специальный пароль. До прифронтовой полосы я мог добраться поездом: с моими документами советского офицера-отпускника, якобы возвращающегося в родную часть, это было вполне реально.

— Ладно, посидели на лавочке и хорош! — Спиридонов встал и воровато осмотрелся по сторонам. — Пора двигаться дальше!

— В действие вступает резервный вариант?

— Имеется, Николай, такой вариантик — так что связью я тебя обеспечу!

Мы направились к проходной предприятия, длинный деревянный забор которого тянулся с правой стороны площади. Рядом приметили одиноко стоящую старую «полуторку» с открытым кузовом: в кабине дремал пожилого вида шофер в солдатской пилотке и в армейском ватнике. Спиридонов в двух словах пояснил, что на другом конце города у него имеется надежная «крыша» — там же запасная рация. Он решил договориться с шофером, чтобы тот нас подбросил, — не идти же пешком через весь город!

— Подожди здесь! — бросил он через плечо.

Сам же уверенно подошел к кабине и начал о чем-то энергично беседовать с «шефом» — тот поначалу с недовольным видом отрицательно крутил головой. Два раза Михаил показал рукой в мою сторону, и до меня долетели обрывки его слов «…брат с фронта… отпуск… не обидим» и что-то еще… «Похоже, взял себя в руки, — думал я, глядя на его энергичную жестикуляцию, — минут двадцать назад прикурить не мог толком, пальцы дрожали».

— Эй, старший лейтенант! — Спиридонов махнул мне рукой.

Когда я подошел поближе, он отвел меня в сторону и негромко произнес:

— Ты говорил, денежки у тебя имеются, — давай три сотни для водителя!

— Ничего себе, — пробормотал я, отсчитывая купюры, — не многовато ли?

— В самый раз! Еле уговорил — поначалу наотрез отказывался ехать!

Я запрыгнул в пустой кузов и сел на узкую деревянную доску со стороны кабины, вещмешок положил у ног. Спиридонов устроился рядом с шофером — показывать дорогу. Когда тронулись, я накинул поверх шинели плащ-палатку, поднял и поглубже натянул на голову капюшон: праздно смотреть по сторонам у меня не было ни малейшего желания. По натуре я человек любознательный и при других обстоятельствах с большим удовольствием совершил бы экскурсию по этому древнему городу. Но сейчас обстановка и настроение явно не располагали к осмотру достопримечательностей: я здесь не в качестве туриста!

Прикрыв глаза, я наконец согрелся и, словно в легкий сон, погрузился в воспоминания годичной давности. Недавнее письмо от Евы не давало мне покоя…


В августе сорок третьего я получил свой первый на службе в абвере полноценный двадцатидневный отпуск (к тому же за вычетом проезда по железной дороге к месту отдыха). В то время я проходил службу в объединенном штабе «Валли», которому подчинялись все абверкоманды, приданные немецким группам армий «Север», «Центр» и «Юг».

В июле меня направили в район Курской дуги, где германские войска под командованием фельдмаршала Гюнтера фон Клюге осуществляли, вернее, пытались осуществить крупнейшее наступление на позиции советских войск — операцию «Цитадель». До конца июля, почти до самой сдачи города и вступления в него Красной Армии (это произошло 1 августа), я находился в Орле: в составе одной из абверкоманд выполнял важное задание диверсионного характера. В конце концов немецкая группировка «Центр» стремительно покатилась на запад под мощными ударами Красной Армии: силы были слишком неравны.

Несмотря на общее отступление немецких войск под Курском, вины армейской разведки в этом не было: наоборот, абвер в той нелегкой ситуации оказался на высоте. Я в числе других моих коллег получил благодарность в приказе, подписанном тогдашним шефом абвера адмиралом Вильгельмом Канарисом, а в довесок — отпуск почти на три недели. Одновременно со мной отпуск получил мой сослуживец по штабу «Валли» лейтенант Ганс Клост: будучи ровесниками, мы сблизились и подружились. Поскольку ехать мне было некуда и не к кому, Ганс пригласил меня с собой: он собирался к родителям и сестре в Кенигсберг — там же проживала его невеста, Урсула. Я с удовольствием согласился — не торчать же весь отпуск в своем подразделении в прифронтовой полосе! Обстоятельства сложились так, что ехать нам пришлось через Берлин: наш абверовский шеф полковник Губерт поручил Клосту доставить туда какую-то важную для него посылку (видимо, не доверяя полевой почте — в военной обстановке корреспонденция не всегда доходила до адресатов), Я никогда раньше не бывал в немецкой столице, и сделать такой крюк по пути мне было интересно, а Гансу, как оказалось, даже приятно — в Берлине у него проживал родной дядя, брат отца. До столицы рейха мы добирались не менее трех суток в поезде, заполненном военнослужащими разных родов войск: пехотинцами в серо-зеленых мундирах, танкистами в черной униформе, летчиками в голубоватых тужурках. Позже, уже в Прибалтике, появились военные моряки: в купе к нам подсел лейтенант-подводник, тоже отпускник. Помню, он рассказал много интересного о войне на море. «Я бы тоже мог рассказать тебе много интересного, — думал я, слушая его истории. — Специфика профессии не позволяет». Мы с Гансом были обмундированы в армейскую униформу и, чтобы избежать ненужных расспросов, представлялись обычными пехотинцами. Штатские костюмы заботливо уложили на самое дно чемоданов — берегли до Кенигсберга.

К Берлину наш поезд подошел почти на рассвете, но у входного семафора мы несколько часов простояли на запасных путях: как объявил проводник, англо-американцы бомбили район вокзала. Оттуда доносились глухие разрывы авиабомб, а совсем рядом раздавались громкие хлопки выстрелов зенитных орудий — одна из батарей ПВО располагалась где-то поблизости. Я в числе других пассажиров вышел из вагона и завороженно наблюдал великолепный фейерверк в еще темном в этот предрассветный час небе: яркие вспышки разрывов зенитных снарядов в высоте, лучи прожекторов и, наконец, череду огненных всполохов. Это загорелись, покинув боевое построение, и стали падать, оставляя за собой искристый шлейф, пять или шесть гигантских четырехмоторных бомбардировщиков. Над столицей рейха виднелось гигантское зарево от пожаров…

Ганс, стоящий рядом со мной, был удручен. На фронте мы, конечно, слышали о массированных бомбардировках городов Германии, но одно дело — слышать, а другое — увидеть воочию…

Прибыв на Штеттинский вокзал и выйдя в город, мы были поражены масштабами разрушений: из трамвая, который вез нас к центру Берлина, мы видели целые кварталы, лежащие в руинах. Повсюду валялись камни и битые кирпичи, куски штукатурки, осколки стекла. Спустившись в метро, мы увидели тысячи бездомных изможденных людей: стариков, женщин, детей… Когда вышли наверх уже в пригороде, то и там повсюду обнаружили сожженные и разрушенные здания — по лицу своего приятеля я видел, что внутренне он приготовился к самому худшему. И действительно, в конце улицы, где когда-то стоял домик его дяди, торчала лишь дымовая труба, а в обломки здания была воткнута деревянная табличка с лаконичной надписью черной краской: «Вся семья Клост погибла». Я знал: с дядей и тетей Ганса здесь проживали двое его малолетних кузенов. Глядя на потемневшее лицо приятеля, я глубоко ему сочувствовал: излишне говорить, что в Берлине нам больше было нечего делать. Мы передали по пути на вокзал посылку нашего шефа по указанному адресу, а ночью пассажирским поездом выехали в Кенигсберг. Перед этим Ганс до чертиков напился в каком-то привокзальном кафе и все повторял в исступлении:

— Этот жирный боров Геринг клялся фюреру, что ни одна вражеская бомба не упадет на немецкие города!

Мне с большим трудом удалось увести его на перрон и буквально запихнуть в отходящий поезд — к счастью, он почти сразу захрапел на верхней полке. Я же некоторое время сидел в одиночестве среди спящих пассажиров, вспоминая прошедший день. Я окончательно понял, что эта страна и окружающие люди для меня, русского по крови, абсолютно чужие: даже их разрушенная столица, по большому счету, меня сильно не огорчила, Ганса было жаль — вот и все эмоции. Что же со мной происходило и в кого я превращался? В безродного космополита, так называемого «гражданина мира»? «От Родины оторвался и болтаюсь теперь, как один предмет на букву „г“ в проруби, — невесело размышлял я в ночном пассажирском экспрессе Берлин — Кенигсберг. — К тому же война меня сильно изменила: я стал абсолютно безжалостным, грубым, черствым и равнодушным к чужому горю… Но, с другой стороны, если бы я оставался тем „добреньким православным христианином“, которого пыталась воспитать из меня мама, то давно бы погиб или сошел с ума…»

Так и заснул, сидя у окна и положив голову на столик, а проспал не более трех часов. Едва рассвело, меня разбудил неугомонный Ганс: мы снова пили припасенный в дорогу шнапс, закусывая консервами. Пассажиры — в вагоне ехали в основном гражданские — относились к нашему поведению терпимо, понимали: едем с фронта и после короткого отпуска отправимся туда же. Мой немецкий язык к тому времени был настолько хорош, что никто из окружающих не заподозрил, что я русский. Тем более приятель обращался ко мне на немецкий манер: «Алекс».

За окном поезда целый день тянулись унылые равнины Померании, и Ганс, еще до войны бывавший в этих краях, охотно давал пояснения. Оказывается, раньше надо было дважды пересекать границу — между Западной и Восточной Пруссией, где находился Кенигсберг, располагалась Польша. Теперь, после польской кампании 39-го, пересечение границ стало простой формальностью: уже не надо было, как прежде, предъявлять паспорта и объясняться с таможенниками…

Что касается трех недель в Кенигсберге — они пролетели словно чудесный сон. Родители Клоста встретили нас просто замечательно: то, что я русский (Ганс рассказал об этом при нашем знакомстве), никак не повлияло на мои дальнейшие взаимоотношения с его родственниками. Отец Ганса, который в Первую мировую воевал в России, неплохо отзывался о русских, но в разговорах со мной неоднократно нравоучительно подчеркивал: «Если русский народ сам или с помощью немцев не сбросит со своей шеи большевиков-комиссаров, то погибнет окончательно». На что я ему неизбежно возражал (разумеется, мысленно): «Как бы Германия не погибла вперед, господин пророк!»

Столица Восточной Пруссии мне понравилась — тем более что разрушений от бомбардировок в то время было немного, это позже город почти до основания сотрут с лица земли армады «летающих крепостей» англо-американцев. Ганс познакомил меня со своей невестой Урсулой и сестрой, двадцатилетней красавицей Евой, и мы вместе часами бродили по городу. Мне показали много интересных достопримечательностей: знаменитый Кенигсбергский зоопарк — один из лучших в Европе, Королевский замок — средневековую резиденцию прусских королей. Еще мы побывали в древнейшем Кафедральном соборе, где был похоронен известный философ Иммануил Кант…

Но самое мое яркое воспоминание о том августе — это, конечно, голубоглазая Ева. Вначале мы просто понравились друг другу, однако очень скоро наши отношения переросли в нечто большее… Даже сейчас, по прошествии года, не могу точно сказать: была ли это внезапно вспыхнувшая любовь или мимолетная страсть? Как бы там ни было, уже через неделю мы оказались в объятиях друг друга. Произошло это в деревянном пляжном домике в небольшом курортном городке Пиллау: туда, к побережью Балтийского моря, мы регулярно выезжали на пригородном поезде — загорать и купаться. Ева была далеко не девочка — еще зимой ее обручили с одноклассником, лейтенантом-летчиком (их свадьба должна была состояться через полгода), но вскоре жених погиб.

В тот жаркий август она отдалась мне со всей нерастраченной страстью молодой, здоровой и сильной женщины…

Когда мы с Гансом возвращались на фронт, Ева крепко обняла меня и сказала на прощание сквозь слезы: «Ты еще узнаешь, какими верными могут быть немецкие женщины и как они умеют ждать! Я буду ждать тебя, любимый! Я буду тебя ждать…» До сих пор я отчетливо помню ее невысокую фигурку с пышными распущенными белокурыми волосами на перроне кенигсбергского вокзала…

На фронте я получил от нее письмо, потом другое — ответил один раз. Затем наша переписка неожиданно оборвалась: Ганс объяснил, что его сестру эвакуировали куда-то в Южную Германию. Догадывался ли он о наших отношениях? Конечно… Вскоре лейтенант Клост погиб, и моя связь с Евой оборвалась окончательно. Если честно, я рассматривал нашу короткую близость как обычное любовное приключение и вскоре начал о нем забывать. Но две недели назад снова получил от Евы письмо, которое меня ошеломило: оказывается, у меня есть сын! Она писала, что в конце мая родила мальчика, отец которого я! Ева долго не решалась мне об этом написать, но потом собралась с духом — раз я отец, то должен все знать. Еще сообщила, что ребенка назвала Александром. «Как меня!» — подумал я, словно в лихорадке перечитывая письмо, которое меня крайне взволновало (Еще бы — я теперь отец!!). Но перед заброской я так и не собрался написать ей ответ…


…Сильный толчок прервал мои воспоминания — пора было возвращаться на грешную землю. «Полуторка» резко затормозила и остановилась, я откинул капюшон и осмотрелся по сторонам. Это была тихая асфальтированная улочка с растущими вдоль узких тротуаров тополями и двухэтажными, дореволюционной постройки домами из красного кирпича.

— Приехали! — бодро оповестил меня Михаил, вылезая из кабины.

Я подхватил вещмешок и выпрыгнул из кузова на тротуар. Начал моросить обычный для средней полосы мелкий осенний дождик, и я не стал снимать плащ-палатку, которая укрывала меня от ветра в кузове. Прохожих было немного, изредка проезжали автомобили — в основном грузовые. Я отдал честь проходившему мимо под руку с молодой симпатичной женщиной армейскому полковнику и поспешил вслед за Спиридоновым, который умудрялся при своей хромой ноге развивать вполне приличную и для нормального пешехода скорость. Немцы были хорошими учителями: в разведшколах абвера, различных «Цеппелинах» и прочих подобных заведениях в головы курсантов накрепко вбивали многочисленные конспиративные премудрости. Поэтому я был уверен: Михаил отпустил подбросившую нас полуторку на приличном расстоянии от нужного нам адреса. В том, что мы в розыске, не приходилось сомневаться — так что, если смершевцы выйдут на подвозившего нас шофера, это им мало что даст.

Мы еще полчаса петляли по проходным дворам и соседним улицам, прежде чем оказались у цели…

Приложение 12.1

ОПЕРАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Орлову. Из Москвы.

08.10.44 г. (23 ч. 40 мин.)

Сообщая дешифровку радиоперехватов неизвестного передатчика с позывными ВОГ от 15.08.44 г. и 20.09.44 г., обращаем ваше внимание на следующие моменты:

1) из текстов следует, что на Смоленском ж/д узле действует квалифицированная группа вражеских агентов, которая ведет регулярное наблюдение за железнодорожными воинскими перевозками;

2) передаваемая немцам информация имеет военно-стратегический характер. Ввиду чего вам предлагается активизировать розыск с целью скорейшего задержания вражеских агентов и прекращения работы их радиопередатчика.

Дело взято на контроль начальником ГУКР («Смерш»), О ходе розыска по данному делу докладывать ежедневно. Приложение: тексты дешифрованных радиоперехватов от 15.08. и 20.09.1944 г. Позывные передатчика — ВОГ. Время выхода в эфир: 15.08. в 14.00 час. 10 мин.; 20.09. в 00 час. 14 мин. (время московское).

Барышников

ГЛАВА 13 «Смерш»: оборотная сторона медали

8 октября 1944 г., г. Смоленск.

Майор Миронов.


Мир тесен! Дождливым октябрьским утром майор Миронов за рулем мощного немецкого трофейного мотоцикла «BMW» с коляской спешил в отдел и гнал по смоленским улицам во весь опор! За ним водился такой грешок: любил полихачить — за что даже взыскания имел от начальства. Но ничего не мог с собой поделать, оказавшись за рулем: особенно ему нравились мощные немецкие мотоциклы, на которых просто стыдно было «тащиться» меньше сотни километров в час! На одном из городских перекрестков Миронов чуть не столкнулся с видавшей виды «полуторкой», за рулем которой, похоже, тоже находился любитель быстрой езды. «Ну и нахал! — возмущенно подумал майор, резко свернув в сторону и чудом избежав неминуемого столкновения. — Я все же офицер военной контрразведки — мне положено быстро ездить! А вот ты куда прешь, лихач хренов?!» Цепкой профессиональной памятью за те две-три секунды, пока они благополучно разъехались, Миронов автоматически отметил: рядом с пожилым водителем грузовичка сидел невзрачный мужик в шинели без погон и кепке. Сбавив скорость и оглянувшись, майор проводил взглядом быстро удаляющуюся «полуторку»: в открытом кузове на лавке, укрывшись плащ-палаткой с наброшенным капюшоном, находился еще один человек — по виду военный. Мог ли Миронов предположить, что это и есть тот самый «Седьмой», которого усиленно разыскивал их отдел?! Более того: «полуторка» направлялась именно в тот район Смоленска, откуда возвращался в отдел майор.

По чистой случайности неподалеку от того места, куда пробирались Крот со Спиридоновым, проживала семья Миронова — жена и восьмилетний сын. С жильем в городе было очень плохо, люди ютились чуть ли не в землянках, и Миронову с большим трудом удалось найти для семьи почти «роскошные апартаменты»: крохотную комнатушку в деревянном бараке, куда их подселили к одинокой старушке. Сам глава семейства фактически проживал на службе — ночевал в крохотном кабинетике на своей знаменитой раскладушке. Когда же удавалось вырваться к своему семейству хоть на часок (что было крайне редко), Миронов чувствовал себя самым счастливым человеком на свете! Еще бы! Такая страшная война идет, а он рядом с семьей, да еще в глубоком тылу — счастливчик, да и только! Порой Миронову становилось неловко и даже стыдно за свое теперешнее «привилегированное» положение: несколько раз писал рапорты начальству с просьбой отправить на передовую. Не пустили, да еще отругали как следует — мол, здесь тоже фронт! Ну а сегодня, после ночного совещания у Горобца, майор буквально выпросил у подполковника три часа — навестить своих. Конечно, в той непростой оперативной обстановке, которая сложилась в отделе, было не до семейных посещений, и Миронов это прекрасно понимал. Вот только день был сегодня особенный: сыну исполнялось восемь лет, и отец не мог не навестить мальчика — поздравить с днем рождения и вручить подарок.

В Смоленск жену Марию с сыном Миронов перевез совсем недавно, всего полтора месяца назад, из Куйбышева, где они находились в эвакуации. До войны семья Миронова жила здесь же, в Смоленске, в хорошей двухкомнатной квартире в новом четырехэтажном доме почти в центре города: сейчас на том месте остались лишь руины. Майор, тогда еще капитан Миронов, служил в областном управлении НКВД и с началом войны успел эвакуировать семью к своей матери. Сам он оказался на фронте, а в сентябре 43-го вошел в Смоленск с наступающей Красной Армией, будучи уже майором и старшим оперуполномоченным военной контрразведки «Смерш» одного из фронтов. Потом начальство приказало остаться и служить здесь — очищать сначала ближний, а теперь, с продвижением фронта в западном направлении, уже дальний тыл от немецко-фашистской агентуры, шпионов, диверсантов-террористов и прочей сволочи. Вначале думал, что долго здесь не задержится, но вот уже пошел второй год его пребывания в Смоленске…

Прибыв к зданию контрразведки, майор предъявил часовому на входе служебное удостоверение и сразу хотел направиться на второй этаж, в кабинет Горобца, — доложить о прибытии. Но внизу его остановил дежурный по отделу капитан Земцов, с которым Миронов по-свойски поздоровался за руку.

— Горобец на выезде — у нас ЧП! — с ходу выпалил Земцов вместо обычного приветствия. — Подполковник приказал — как появишься, направить тебя к нему — вот адрес!

Капитан вручил Миронову небольшой листок бумаги, на котором от руки было написано: «Солнечная, 20», потом спросил:

— Знаешь, где это?

— Да, тут недалеко. А что случилось?

— Горобец получил информацию от коллег из госбезопасности — это у них ЧП: при задержании немецкий агент подорвал себя гранатой, ну, вроде зацепило несколько гэбэшников — точнее не могу сказать.

— Ладно, на месте будет видно!

Миронов стремительно выскочил на улицу и чуть не столкнулся в дверях с полным, невысоким подполковником, на вид лет тридцати пяти — сорока. Тот, увидев Миронова, укоризненно покачал головой:

— Все куда-то спешите, товарищ Миронов, при этом умудряетесь игнорировать важные политические мероприятия! Почему отсутствовали на последнем партсобрании?

Майор, опустив руки по швам и отдав честь, преувеличенно вежливым тоном ответил:

— Товарищ подполковник! Я же докладывал начальнику отдела, что был тогда на задержании! Разрешите идти?

— Идите, майор! Но учтите: я за вами пристально наблюдаю! Еще на фронте заметил у вас склонность к интеллигентской мягкотелости и даже политическую близорукость. Смотрите, как бы дело не дошло до оргвыводов: не все время вам быть под защитой влиятельных покровителей!

«Вот сволочь! — возмущенно думал Миронов, когда заводил мотоцикл. — Все настроение испортил, индюк надутый!» Он резко довернул рукоятку газа, «BMW» взревел и понесся по смоленским улицам, разбрызгивая лужи. Встреча с подполковником Ковальчуком, замполитом окружного Управления контрразведки, надолго выбила майора из колеи. Между ними давно сложились неприязненные отношения, более того, Миронов замполита терпеть не мог, но скрывал свои чувства под маской холодной вежливости. Судьба впервые свела их летом сорок третьего…


Подполковник Ковальчук.


Он не был по своей натуре каким-то кровожадным злодеем — отнюдь нет. Просто люди в его «марксистском» понимании существовали на этом свете лишь в качестве народных масс, подвластных воле партии и, конечно, ее великого вождя товарища Сталина…

При этом Ковальчук не походил на тупоголового фанатика: он являлся типичным представителем Системы, в которой человек рассматривался не как творение божье с бессмертной душой, а всего лишь как крошечный винтик или неодушевленное колесико в механизме гигантской государственной машины. Сломался винтик — заменим на другой, и никаких проблем!

…В середине двадцатых годов Валеру Ковальчука привел на ту же московскую ткацкую фабрику, где трудился сам вот уже два десятка лет, его отец — Иван Николаевич. Молодой и смышленый парень, к удивлению отца, быстро пошел в гору — но не по слесарной части, а в качестве комсомольского активиста. Валера очень быстро понял, что можно прекрасно жить, работая не руками, а языком: через год с небольшим он уже был освобожденным секретарем комсомольской организации.

В начале тридцатых Ковальчука направили по партийной мобилизации в органы ОГПУ, и, таким образом, он стал чекистом — одним из «доблестных» представителей организации, являющейся, по словам Дзержинского, «карающим мечом революции». Начав с практиканта экономического отдела, в 1932 году он дослужился до оперуполномоченного экономического управления ОГПУ. Но тут в его карьере произошел досадный сбой, да чего там сбой — почти катастрофа! Каким-то образом начальству стало известно, что молодой и любвеобильный сотрудник ОГПУ Ковальчук использовал одну из конспиративных квартир для встреч со своими любовницами. Конечно, амурные связи грех не ахти какой страшный — это не связь с «троцкистско-зиновьевской оппозицией»! Тем не менее шла очередная кампания по «укреплению партийной дисциплины» или еще что-то в этом роде — короче, делу дали ход с положенными в таких случаях «оргвыводами». Ковальчука перевели из Москвы с понижением в должности на Север — простым уполномоченным отдела охраны Соловецкого лагеря особого назначения. Там-то он и уяснил для себя окончательно ту нехитрую истину, что человек — ничто, «пыль лагерная», а жизнь человеческая не стоит и ломаного гроша…

Летом 1943 года подполковник Ковальчук состоял в должности заместителя начальника Особого отдела контрразведки «Смерш» одной из гвардейских армий, занимающей оборонительные рубежи в районе Белгорода.

Твердой рукой чекиста он лично расстреливал трусов, паникеров и предателей, усердно разоблачал и выявлял вражеских агентов. Тогда же в их отдел с одного из соседних фронтов был переведен для дальнейшего прохождения службы майор Миронов. К счастью, совместная служба Ковальчука с этим «мягкотелым» и «беспринципным» в его понимании майором продолжалась всего месяц…


Майор Миронов.


…А я все никак не мог успокоиться: даже быстрая езда на мотоцикле, которая всегда действовала на меня благотворно, не могла вернуть хорошего настроения. Встреча с этим подлецом всколыхнула неприятные воспоминания годичной давности, которые занозой засели у меня в душе…

С подполковником Ковальчуком мы прослужили вместе около месяца, и за этот короткий период я стал свидетелем по крайней мере трех «расстрельных дел», которые буквально из пальца высосал этот, с позволения сказать, «особист». Хотя подозреваю, таких «дел» в его практике наберется не один десяток. Надо сказать, что я тоже далеко не образец милосердия и гуманизма: еще до войны на службе в «органах» беспощадно карал кулаков, оппозиционеров и прочих врагов народа, социализма и нашего советского строя. Потом, когда началась война, действовать пришлось еще более жестокими методами — один сталинский приказ «Ни шагу назад» обошелся в десятки тысяч расстрелянных своих же солдат. Находясь в заградительных отрядах позади позиций наших войск, я лично не жалел патронов для трусов и паникеров! Глубоко убежден: такая жестокость была вполне оправданна, а то бы драпали до Урала и дальше!

А вот Ковальчука оправдать не мог: при мне он лично расстрелял восемнадцатилетнего мальчишку-солдата за глупое и полудетское письмо своей матери — «припаял» парню 58-ю статью, хотя тому достаточно было просто надрать задницу… До сих пор помню фамилию того солдатика — Сомов.

Командира штрафной роты, геройского и лихого капитана, подвели под «вышку» за невзятую высотку по приказу того же Ковальчука — при том, что почти вся рота полегла в бою, скошенная кинжальным пулеметным огнем противника. В живых остались несколько раненых бойцов и сам ротный — как оказалось, он не намного пережил своих павших в бою солдат… Рядового Сомова и командира роты я, к сожалению, отстоять не сумел. Зато спас жизнь старшине Гвоздеву, немолодому усатому и рассудительному мужику родом из-под Вязьмы, вся вина которого состояла в том, что в сорок первом он проживал на оккупированной немцами территории — за что и ухватился заместитель начальника Особого отдела. Ковальчук «произвел» Гвоздева в «резиденты» абвера и гестапо, выбив из него самые чудовищные «признания» на самого себя. К счастью, расстрелять его Ковальчук не успел: по моему рапорту приехала комиссия из политотдела армии, и дело, шитое белыми нитками, развалилось. Однако Ковальчук выпутался — видимо, у него нашлось немало покровителей «в верхах». В итоге чуть не пострадал я сам: хорошо еще, мой прежний начальник, генерал Гусев, вмешался, и меня перевели обратно, на старое место службы.

Наивным мальчиком я не был и прекрасно видел: таких «ковальчуков» в нашей системе, к сожалению, немало. Но как коммунист был твердо убежден: наша партия рано или поздно избавится от всяческой «накипи» и различных «попутчиков»-карьеристов — пусть некоторые из них даже в замполиты пролезли. Товарищ Сталин не до таких добирался, на высокие звания не смотрел — вон, незадолго до войны, из пяти маршалов РККА троих осудили и расстреляли за вредительство и шпионаж! К тому же работенка у нас такая, что подчас без перегибов — в смысле излишней жестокости к врагам — никак не обойтись. Недаром говорят: «карательные органы» — от слова «карать», а не миловать! Но нельзя же под одну метлу всех, без разбора — и правых, и виноватых, как это делает Ковальчук! Вот ведь привязался… Хватит о нем. Солнечная улица показалась — пора переключаться на оперативную работу и не забивать голову всякой чертовщиной!

Приложение 13.1

АНАЛИТИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ

«Ни шагу назад»

(Из приказа народного комиссара обороны Союза ССР)

Пункт 2. Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:

а) безусловно снимать с постов командиров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отвод войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в Военный совет фронта для предания военному суду;

б) сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (до 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизии выполнить свой долг перед Родиной;

в) сформировать в пределах армии от пяти до десяти (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной…

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны И. Сталин

Из письма к матери красноармейца И. П. Сомова:

«…в том числе в нашей роте потери очень велики… Наших самолетов и танков исключительно мало, у пушек не хватает снарядов — так я думаю. Потому что в атаку нас посылают часто без артподготовки, с одними винтовками против грозной техники врага. У немцев самолетов и танков не сосчитать — трудно устоять перед такой силой. Вот и гибнут наши солдаты тысячами, а командиры у нас не на высоте, авторитетом не пользуются — потому как относятся к рядовым бойцам очень плохо и не считают нас за людей…»

Примечание:Особый отдел контрразведки «Смерш» перехватил данное письмо красноармейца Сомова И. П. На его основании он был обвинен по статье 58, пункт 10, УК СССР и расстрелян.

Примечания

1

Номера документов, грифы секретности, резолюции и другие служебные пометки здесь и далее частично опускаются.

(обратно)

2

НКГБ — Народный комиссариат государственной безопасности.

(обратно)

3

Рыцарский крест Железного креста — высшая степень военного ордена Железного креста. Носился на шее на ленте.

(обратно)

Оглавление

  • ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ… Краткая исповедь главного героя
  • ПРОЛОГ 1944 год, Берлин. Главное управление имперской безопасности, РСХА (RSHA)
  • ГЛАВА 1 Выброска агентов-парашютистов
  • ГЛАВА 2 Диверсант № 1 Третьего рейха
  • ГЛАВА 3 Будни контрразведки «Смерш»
  • ГЛАВА 4 Будни контрразведки (продолжение)
  • ГЛАВА 5 Яковлев Александр Николаевич, агент абвера (агентурная кличка Крот)
  • ГЛАВА 6 Испытательный полигон ракет класса «ФАУ»
  • ГЛАВА 7 Решающие испытания
  • ГЛАВА 8 Яковлев Александр Николаевич, агент абвера «Крот»
  • ГЛАВА 9 Розыск «Седьмого»
  • ГЛАВА 10 Резидент «Сова»
  • ГЛАВА 11 Новое назначение Скорцени
  • ГЛАВА 12 Яковлев Александр Николаевич, агент Крот
  • ГЛАВА 13 «Смерш»: оборотная сторона медали