В ожидании [Джон Голсуорси] (fb2) читать постранично, страница - 5

об этом в последнюю минуту. Он сейчас в состоянии заниматься лишь тем, что бог на душу положит, — только вместо «бога» читай «дьявол». Он все думает об этом деле, мама. Влюбиться — вот единственное для него спасение. Не можем ли мы найти ему подходящую девушку? Позвонить, чтобы подавали чай?

— Да, дорогая. А цветы в гостиной нужно сменить.

— Сейчас принесу. Скарамуш, за мной!

Когда, выйдя на озарённую сентябрьским солнцем лужайку, Динни заметила зелёного дятла, ей вспомнились стихи:

Погода на редкость сухая. А всё-таки циннии в этом году роскошные. Динни принялась рвать цветы. В её руке засверкала красочная гамма — от багрового до розового и лимонно-жёлтого. Да, красивые растения, но любви к себе не внушают. «Жаль, что современные девицы не растут на клумбах, подумала девушка. — Можно было бы пойти и сорвать одну для Хьюберта». Динни редко выставляла напоказ свои чувства, но они у неё были — по крайней мере два, и притом тесно переплетённые меж собой: одно — к брату, другое — к Кондафорду. Всё её существо срослось с поместьем; девушка любила его со страстью, в которой её никто не заподозрил бы, слыша, как она отзывается о нём. Динни испытывала глубокое, непреодолимое желание пробудить такую же привязанность к нему и в брате. Она ведь родилась здесь в дни, когда Кондафорд был запустелым и обветшалым, поместье воскресло на её глазах. А Хьюберт приезжал сюда лишь по праздникам да во время отпусков. Хотя Динни меньше всего была склонна разглагольствовать о древности своей семьи или всерьёз воспринимать разговоры посторонних на эту тему, она в душе глубоко верила в род Черрелов и его призвание, и эту веру ничто не могло поколебать. Здесь, в поместье, каждое животное, птица, дерево и даже цветы, которые она собирала; любой из окрестных фермеров, живущих в крытых соломой коттеджах; и церковь в староанглийском стиле, которую она посещала, хотя верила только по привычке; серые кондафордские рассветы, взглянуть на которые она выходила так редко, лунные ночи, оглашённые криками сов, и яркие полдни, когда солнце заливает жнивье; ароматы, звуки и порывы ветра — всё было частицей её самой. Когда Динни уезжала отсюда, она никогда не сознавалась, что тоскует по дому, но тосковала; когда оставалась тут, никогда не сознавалась, что радуется этому, но радовалась. Лишись Черрелы Кондафорда, она не стала бы его оплакивать, но чувствовала бы себя не лучше, чем выдернутое с корнем растение. Отец её питал к Кондафорду равнодушную симпатию человека, который всю свою сознательную жизнь провёл вдали от него; мать с покорностью женщины, всегда выполнявшей свой долг, видела в поместье нечто такое, что заставляло её без отдыха трудиться, но никогда понастоящему ей не принадлежало; сестра относилась к нему с терпимостью практичной натуры, которая предпочла бы жить в другом, более интересном месте; а Хьюберт… Что видел в нём Хьюберт? Этого Динни как следует не знала. Согретая медлительным солнцем, светившим ей в спину, она вернулась в гостиную с охапкой цинний в руках.

Мать её стояла у чайного столика.

— Поезд опаздывает, — сказала она. — Как я не люблю, когда Клер слишком быстро гонит машину!

— Не вижу связи, мамочка, — заметила Динни.

Неправда, она видела её: мать всегда беспокоится, когда отец задерживается.

— Мама, я настаиваю, чтобы Хьюберт опубликовал в газетах все, как было.

— Посмотрим, что скажет отец. Он, наверно, переговорил об этом с дядей Лайонелом.

— Машина идёт. Слышу! — воскликнула Динни.

Вслед за генералом в гостиную вошёл самый жизнерадостный член семьи его младшая дочь Клер. У неё были красивые, тёмные, коротко подстриженные волосы. Лицо — бледное, выразительное, губы слегка подкрашены, взгляд карих глаз — открытый и нетерпеливый, лоб — низкий и очень белый. Спокойная и в то же время предприимчивая, она казалась старше своих двадцати лет и, обладая превосходной фигурой, держалась подчёркнуто уверенно.

— Мама, бедный папа с утра ничего не ел! — бросила она, входя.

— Жуткая поездка, Лиз. Виски с содовой, бисквит и больше ни крошки с самого завтрака.

— Сейчас ты получишь гоголь-моголь с подогретым вином, милый, — сказала Динни и вышла. Клер последовала за ней.

Генерал поцеловал жену.

— Старик держался замечательно, дорогая, хотя мы все, за исключением Эдриена, увидели его уже мёртвым. Мне придётся вернуться на похороны. Думаю, что церемония будет пышная. Дядя Катберт — видная фигура. Я говорил с Лайонелом насчёт Хьюберта. Он тоже не знает, что делать. Но я всё обдумал.

— И что же, Кон?

— Вся штука в том, придадут ли этому значение военные власти. Они могут предложить ему выйти в отставку, а это для него конец. Лучше уж пусть сам подаст. Он должен явиться на медицинскую комиссию первого октября. Сумеем ли мы до тех пор нажать, где нужно, но так, --">