Русская красавица. Антология смерти [Ирина Сергеевна Потанина] (fb2) читать постранично, страница - 9

что во время войны там настоящее рубалово, ну, в смысле, бои страшные были. И наших куча полегло, и не наших… Все, как в мясорубке, переколбасились, ну, в смысле, перемешались… Так вот, только мы начали кабель прокладывать, как вдруг пришёл туман, – слово «туман» Пашенька произносил таким страшным голосом, будто говорил «таракан». – Жуткий туман. До сих пор вспоминаю – мурашки по коже. Вот ты встаёшь в полный рост, смотришь вниз и не видишь собственных ног. Страшно!

Марина после этих слов презрительно глянула на Пашенькины ноги. Обычные ноги, ничем не выдающиеся. Ничего ужасного в том, чтобы их какое-то время не видеть, Марина не усмотрела. То есть, слушала с наигранной серьёзностью, а сама мысленно обсмеивала парня. Ну не свинство ли?!

– В общем, туман такой, что кошмар, – продолжал ни о чём не подозревающий Пашенька. – И тут где-то рядом я отчётливо услышал свист. Как сейчас помню.

И Пашенька засвистел. Очень музыкально, между прочим, засвистел, красиво. Но Марина этому значения не придала. У неё была масса знакомых музыкантов, которые свистели и получше. А один так вообще мог разнообразными отрыжками мелодию изобразить.Глупой нашей Марине отрыжки казались более интересными.

– Всего нас тогда трое было, – Пашенька отсвистелся и продолжил, – Отец говорит: «Кто свистел?» Я отвечаю: «Я не свистел». «И я не свистел», – говорит третий наш товарищ. И вдруг снова свист раздаётся. Тут отец всё понял и как скомандует: «Сворачиваемся!» Хорошо ещё, по кабелю можно было ориентироваться. А то бы и свернуться не сумели. Вот как, Маринчока, бывает.

Марина понимающе покивала, хотя и не особо въехала, в чём суть истории. С высоты своего четырёхлетнего старшинства и общего духовного превосходства она даже не трудилась искать в тексте собеседника изюминки, считая их там невозможными.

– Вы, Мариночка, хоть поняли, кто это свистел? – в ответе Пашенька не нуждался, – Нам потом местные рассказали. В этом лесу, после того страшного военного мочилова, люди часто голоса слышат, песенки там всякие про войну, и наши и немецкие. Представляете?

Марина хотела спросить, откуда местные знают, что песни про войну, если поются они на немецком, но промолчала. И правильно сделала. Нечего собственную глупость демонстрировать. Не все же, как она, по-немецки только неприличное слово «шайз» знают.

В общем, не такие уж и пустенькие Пашенькины рассказы были. Это я сейчас ответственно заявляю. И ты, Пашенька, если читаешь, то прости, что она не слушала и вообще, что она тебя всерьёз не приняла… Прости, и не комплексуй. И всё у тебя пусть в жизни хорошо будет. А не то Марина явится, за нос снова укусит и вообще перепугает досмерти… Понял?

Терпеть не могу, когда перебивают! Мои воспоминания – как хочу, так и вспоминаю. И не надо больше лезть ко мне со своими сомнительными нравоучениями! «Так можно о человеке думать, так нельзя!» Тьфу! Не для того этот текст пишется, ясно?

В общем, в Пашенькиных рассказах, да моих размышлениях, дошли мы до «Чайки». В ней я, собственно, и живу. В соседнем с магазином подъезде. Прощались коротко, Пашенька за время пути меня порядком поддостал. Дееспособным я его тогда не посчитала – молодой сильно – поэтому о визитках своих даже не вспомнила.

– Ну, спаситель, спасибо за всё и пока! – я сняла перчатку и протянула ладонь. Для дружеского пожатия – в знак того, что на интимные отношения рассчитывать не стоит.

– Пока, – его глаза сверкнули каким-то особенным блеском. «Всё-таки удивительно симпатичный мальчик!» – глупо мелькнуло в мыслях и стало даже несколько грустно, что он не спрашивает мой телефон.

Пашенька тут же, то ли вспомнив об этикете, то ли прочитав мои мысли, попросил оставить телефончик. Я отказала. Без объяснений ни для него, ни для себя. Впрочем, объяснений он и не потребовал. Видимо, я тоже за время пути успела чем-то проявить свою чуждость его представлениям о жизни. Эх, люди-люди… Что ж мы все такие схожие, и такие чужие вместе с тем? Те же руки, те же ноги, та же голова – но совершенно другой человек. Не просто отличный, а трагически отличный, отталкивающе другой. И так, на самом деле, с каждым… Полное слияние душ невозможно, а поверхностного мне не надо. Наигралась уже. В общем, я ушла домой.

Лампочка, украшающая заснеженный козырёк нашего, всаженного прямо в угол дома, подъезда, как обычно, мигала. Всех это её мигание раздражало, но отчего-то никто, не брался её заменить. Каждый по своим причинам. Я – из гуманизма. Мои отношения с электричеством таковы, что пытаясь заменить какую-нибудь лампочку, я могу нечаянно обесточить весь район.

Уже пальцы нашарили кнопки подъездного кода, уже дёрнулось плечо, удобно подставляя под руку карман рюкзака с ключами, уже мыслями была я на нашей тёмной лестнице, как вдруг… Мимо подъезда, рассекая пространство ритмичной «унца-унцей» с магнитофона, промчалась моя Хонда. «Вот, значит, кто украл», – вздохнула я, узнав машину. Жалко! Хонда аккуратно припарковалась возле дальнего подъезда. Разбираемая любопытством – --">