КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400112 томов
Объем библиотеки - 523 Гб.
Всего авторов - 170139
Пользователей - 90939
Загрузка...

Впечатления

PhilippS про Андреев: Главное - воля! (Альтернативная история)

Wikipedia Ctrl+C Ctrl+V (V в большем количестве).
Ипатьевский дом.. Ипатьевский дом... А Ходынку не предотвратила.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Чудовища в янтаре-2. Улица моя тесна (Фэнтези)

да, ГГ допрыгался...
разведка подвела, либо предатели-сотрудники. и про пророчество забыл и про оружие

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Рояльненко. Явно не закончено. Бум ждать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Подъем с глубины

Это не альтернативная история! Это справочник по всяческой стрелковке. Уж на что я любитель всякого заклепочничества, но книжку больше пролистывал нежели читал.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
plaxa70 про Соболев: Говорящий с травами. Книга первая (Современная проза)

Отличная проза. Сюжет полностью соответствует аннотации и мне нравится мир главного героя. Конец первой книги тревожный, тем интереснее прочесть продолжение.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
desertrat про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун: Очевидно же, чтоб кацапы заблевали клавиатуру и перестали писать дебильные коменты.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Корсун про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

блевотная блевота рагульская.Зачем такое тут размещать?

Рейтинг: -3 ( 1 за, 4 против).
загрузка...

Красные камни (fb2)

- Красные камни [СИ] (а.с. Морской Волк-17) 1.6 Мб, 497с. (скачать fb2) - Владислав Олегович Савин

Настройки текста:



Влад Савин Красные камни

Пролог. За три года до описываемых событий. Москва. Март 1950.

В квартире было двое. Мужчины, уже в годах, но крепкие и бодрые. Один был в полувоенном, "под Вождя" — а впрочем, в СССР сейчас многие донашивают военную форму и на гражданке. Второй, в костюме с галстуком, на лацкане партийный значок. За окном опускались сумерки, падал мокрый снег.

— Ну здравствуй, Андрюха! — сказал тот кто был в штатском — сколько ж не виделись? Черт, а ведь почти сорок лет как знакомы, с тринадцатого года! Сколько нас таких еще осталось — большевиков, с дореволюционным стажем? Белых вместе рубали, после как в песне, тебя на Запад, меня на Дальний Восток, последний раз когда виделись — тридцать седьмой, Испания, под Теруэлем. И вот, сегодня, это надо же! Служба?

— Она самая — кивнул его собеседник — только старой дружбе не помеха. Как в прошлый раз я в Москве был, тогда уже я про тебя спрашивал, где ты и что — но встретиться не сложилось. Ну а ты, Вить, лишь с этого года в центральном аппарате?

— Ну да! С войны на войну — после фронта, снова на Дальний Восток, так в Харбине застрял. А там остатков белогвардейщины полно, причем и таких, кто с японцами не просто активно сотрудничал, а в набеги на нашу сторону ходил в тридцатые. А как их хозяев разбили, так все стали за СССР. Ну и пришлось нашему ведомству разбираться, кто искренне, а кто камень за пазухой затаил.

— А ты я вижу, преуспел, раз в центр перевели — усмехнулся военный — тогда, не в службу, а в дружбу, как я тебе когда-то в Испании помог. Я здесь совсем недавно — где был раньше, не скажу, поскольку подписку давал, намекну лишь, что очень далеко. И вот, снова Москва. Так проясни неофициально, какая сейчас текущая политическая линия и кто есть кто, и на каких постах. Чтоб легче ориентироваться. Без всяких секретов — то, что я бы и сам узнал, но со временем, успев уже дров наломать и шишек набить. Только уж прости, вопрос деликатный — здесь чисто, слежки нет? Понимаю все — но как-то неприятно, между своими.

— Ну, за кого ты меня держишь? — хохотнул штатский — это моя личная квартира, для особых встреч. В столичных наркоматах, тьфу, министерствах, порядок все тот же — с одиннадцати-двенадцати работа, в шесть можно свалить, кто в театр едет, кто в ресторан, кто по бабам, в десять как штык, быть снова на месте, вдруг Сам позвонит, что-то спросит, так что бдим, ну и за полночь, домой. В этом самом доме, два этажа выше, живет моя любовница, как все считают — так что сейчас я вроде как у нее. А на черную лестницу выйти с кухни, спуститься, и вот я здесь. Живет тут инженер один, которому я негласно поспособствовал эту квартирку, отдельную, получить — с условием что я тоже буду иногда этой жилплощадью пользоваться. Так что он сейчас в кино, а мы здесь. Однако позволю спросить, а зачем такая конспирация? Могли ведь и в "Арагви" посидеть культурно.

— Привык — ответил военный — особенно по-первости. Не зная пока, дозволенных границ. Забыл что ли, как не так давно за обычный разговор можно было загреметь далеко и надолго? И предмет деликатный — вот например, если сидят вот так же на кухне Тухачевский с каким-нибудь Гамарником или Якиром, и выскажет кто-то, что наш Вождь неправ, это ведь можно под заговор подвести? Кстати, вполне справедливо — поскольку и настоящие заговорщики, ясное дело, никаких бумаг писать не станут, а лишь такие вот слова в неофициальной обстановке.

— С этим сейчас полегче — сказал штатский — законность блюдут. Упрощенно говоря, если ты чист, то и тебя не тронут. Лично мне кажется, что даже Сам сообразил, что один ум, даже гениальный, это хорошо, но много умов все же лучше — естественно, когда "мы тут посовещались, и я решил". Но иные мнения даже приветствуются — опять же, во-первых исключительно между своими, не для масс, а во-вторых, на этапе обсуждения, пока к делу еще не приступили. Учти, что у нас тут даже не социализм вроде, а второе издание нэпа — и дело не только в том, что артели, кооперативы и конечно, колхозы наличествуют, это и в тридцатые было. А в том, что Сам открыто объявил, что частная собственность, нажитая своим трудом (как в артелях) вовсе не является эксплуататорской и подлежащей искоренению — то есть, сосуществование ее с собственностью общенародной, вполне законно. Опять же, если в дозволенных пределах — ясно, что завод Уралмаш или ГАЗ никто тебе во владение не отдаст, а вот какое-нибудь кафе, или пошив одежды, или даже авторемонтную мастерскую, это пожалуйста. Да и мелкосерийное производство — причем даже таких вещей, как фотоаппараты или радиоприемники. Есть тут свои тонкости, касаемо фондов, распределения прибыли, налогов и найма сторонней рабочей силы — но ими Финансовая служба занимается, не мы.

— Это ОБХСС так сейчас переименовали?

— Не только название. Там задачи другие, круг шире. Не только хищение социалистической собственности, но и претензии тех же частников между собой. А также, внешнеэкономическая деятельность — вот с этим геморрой! Поскольку монополия внешней торговли сейчас, ну ты же знаешь, на соцстраны не распространяется — так что какой-то фирмач из ГДР или Народной Италии должен лишь лицензию получить, и вези к нам свое, покупай наше! Или совместное предприятие, вроде как на "Москвиче" сначала "фольксвагены" делали, ну и все бабы знают, "дом русско-итальянской моды", а это не только подиум с манекенщицами, но и собственное производство. Но все это, предмет отдельный и нас лишь краем касаемый. А вот что во власти творится, тебе надо знать подробнее. Да ты вина налей, не стесняйся, чего натощак говорить!

Налили. Выпили. Закусили бутербродами с колбасой.

— Вот ты знаешь, какая служба у нас самая высшая? — продолжил штатский — не мы. И не вы, ты ведь под погонами ходишь, я угадал? Но выше всех, Партийная Безопасность. Контора новая, но очень зубастая — ее уже в разговоре "инквизицией" зовут. Говорят, что Киев сорок четвертого, ну когда там Первого Украины под вышак за связь с бандеровцами, это уже их работа была. Главный там Пономаренко — который в войну главноначальствующим над партизанами был. А сейчас ходят слухи, что его Сам в преемники готовит — правда или нет, сказать не берусь. Но если и так, то наш Лаврентий Палыч тоже в курсе — по крайней мере, ни о каких терках с его стороны сведений нет. Еще молодые резко поднимаются — Косыгин, Мазуров, Машеров, ну про армию ты наверное и сам знаешь. А правой рукой у Пономаренко, так вообще, некая Лазарева Анна, это вообще уникум, поскольку попала туда, когда ей было едва за двадцать. И совершенно не за то, о чем можно подумать — слышал я, что это она тогда в Киеве очень удачно выступила, ее заметили, и не прогадали. И она же, жена Лазарева с Северного Флота, ну того самого "Адмирала Победы".

— Я слышал, флотские сейчас у Самого в фаворе, больше чем армейцы?

— Да нет. Это не фавор, а что-то другое. Вот не смейся… а, ладно, это ведь слухи, о чем в коридорах шепчутся иногда, и я об их неразглашении подписки не давал? Очень намеками — что они к нам то ли с Марса попали, то ли из потустороннего мира, а больше всего, что из будущего. Лично мне один высокопоставленный товарищ по пьяни разболтал, что ему достоверно известно, подлодку К-25, что на Севере весь немецкий флот на ноль помножила, а затем еще и в Средиземном море отметилась, и, ну тут не проверено, против японцев в сорок пятом — не только ни на одной нашей верфи построить не могли, но и на любой другой в этом мире. Прибыли они к нам оттуда-то — а откуда, неясно. Разговоры ходят и про "коммунистический Марс", и про шаманов из Аркаима и прочие поповские бредни — дозволенные разговоры, которых никто не запрещает.

— Дымовая завеса? "Где лучше спрятать лист — в лесу", у какого-то их детективщика читал.

— Андрюха, ну ты же знаешь, я попам не верю и в церковь не хожу. Пока сам господь бог передо мной не явится и лично мне потусторонний мир не покажет. Но есть среди бредовых версий одна, что многое объясняет. Ты не смейся — но когда материалистические объяснения заканчиваются, приходится наиболее вероятные из прочих искать. Так вот, слух был, что они к нам из будущего прибыли — а что, вдруг там наука таких высот достигла, что и временем управляет, ведь еще недавно считалось, что атом неделим? И решили они нам помочь — и войну выиграть, и всякие трудности предупредить. Знаю доподлинно про якутские алмазы — что их в сорок третьем не открыли, а уже на указанное место геологи шли. Так же и про нефть в Дацине — когда нефтехранилища начали строить еще до разведочного бурения, очень сильно время там поджимало. А засуха и неурожай сорок седьмого года — ну откуда кто-то мог заранее знать, что Алтая и Забайкалья она не коснется, и там надо обеспечить, чтоб ни колоска не пропало, под снег не ушло — и меры были драконовские, прям как на бандеровской Украине, по соблюдению дисциплины и порядка. Как например, собранное зерно в полиэтилен запаивать и газом заполнять — и не дай бог, не выполнишь по разгильдяйству. Причем завод в Барнауле, что упаковку эту делал, запускали в сорок шестом в авральном режиме, как в войну. В Ашхабаде учения по гражданской обороне с эвакуацией населения объявили как раз накануне, как тряхнуло, причем войска с инженерной техникой прибыли за неделю до того. Про научно-технический прогресс промолчу — не спец я, и трудно там различить, что привнесено, а что естественным путем, быстро развивается сейчас наука. А кадровые решения, очень часто оказывающиеся очень удачными — вот как знал кто-то, что человек на своем месте будет. И это дело на поток поставлено — есть такие Особые списки, в основном, интеллегенция, научно-техническая, но и прочие фигуры попадаются — и кто туда внесен, им мало того, что предписано обеспечивать тепличные условия для роста, но даже при прегрешениях арестовать нельзя без дозволения "инквизиции", не МГБ, не ЦК и даже не Совета Труда и Обороны. Причем опять же, есть сведения, что "инквизиторы" имеют какие-то особые отношения с флотом, а еще более конкретно, с СФ. На сем умолкаю — выводы делай сам.

Молчание на пару минут.

— Интересная картина выходит — наконец произнес военный — и страшноватая в чем-то. Это ведь как ленд-лиз выходит их помощь — военная, научная, техническая. Когда цели наши и капиталистов совпадают. А под эту лавочку, втихую ведь можно и иное провести — например, погоны, министерства вместо наркоматов, с попами дружба, и частная собственность оказывается дозволена, если трудовая — артелей развелось, как и при нэпе не бывало. Андрюха, скажи, мне одному кажется, что милиция в новой форме уж слишком на царских городовых стала похожа? Даже быт у людей другой — про коммуны никто уже и не заикается, зато отдельная квартира стала идеалом, к которому надо стремиться, ты лишь работай хорошо. Детей раньше на лето в деревню к родне вывозили — а теперь собственные дачи дозволены, по закону от сорок седьмого[1]. А много ли в наше время было личных автомашин? Причем Партия наша смотрит на это нормально. И даже дискуссии дозволены — пока сугубо среди своих, но подожди, скоро и до масс дойдет. Тебе все это ничего не напоминает?

— Положим, в тридцать седьмом мы бы так не болтали — усмехнулся штатский — так ты к чему клонишь? Что эти, из будущего, если наше предположение верно, нам вовсе не друзья, а союзники? Попутчики, на тот момент времени — а вот дальше как, это вопрос? Так ведь о том, чтоб узду ослабить, еще задолго до них движение было — и выборы с множеством кандидатов, и больше власти Советам, Конституция тридцать шестого была вершиной. Ну а дальше пошел откат.

— За Робеспьерами приходят Бонапарты — сказал военный — да, было. И от кого исходило тогда, забыл? А теперь, выходит, упало снова, в подготовленную почву. У нас ведь ничего не делается просто так — культ Победы, празднование, даже парад теперь не Первомай а Девятое. Это ведь тоже на тот самый курс работает — ведь Советская Армия, что брала Берлин, это уже не РККА, в которой мы служили когда-то, не передовой вооруженный отряд мирового пролетариата, а официально уже, армия Советской державы. "За Веру, Царя, Отечество" — "За Родину, за Сталина, за КПСС". И даже тут — Держава и Идея поменялись местами. Но если Победа — то значит, и новый курс верен? За Робеспьерами приходят Бонапарты — и знаешь, на мой взгляд, самое подлое, что там, у французов, контрреволюции не было. А когда Бонапарт провозгласил себя императором Наполеоном, никого ведь из его прежних сподвижников назад в простонародье не выпихнули — и все они с радостью стали графьями и баронами, забыв про свое прежнее "либертэ, франшитэ, эгалитэ". Так же как и народ — что тогда было аналогом собственных дач и машин? Забыли лишь Революцию — но нам-то какое дело, мы ведь уже выбились наверх, из грязи в князи?

— Андрюха, вот не пойму, ты на что намекаешь? — спросил штатский — ну да, слышал я уже тут, по углам, "Красная империя", от отдельных товарищей. А геноссе-камрады и Самого не стесняясь, Красным Кайзером зовут. И что — думаешь, он решит себя и в монархи?

— Он, нет! — усмехнулся военный — хотя, положа руку на сердце, вот если бы решился, многие бы выступили против? Но раз он этого не сделал — хотя, тут уж прости, но моя циничная натура говорит, сам он и так по факту имеет все, но вот стоящего наследника у него нет, чтоб династию создать, и зачем тогда корона? Проще уж, как Петру Первому, в завещании, "отдать все", кому? А вот тут перспективы рисуются самые тревожные… Если названные выше товарищи пришли из будущего, то какой у них строй? Ведь и монархисты могут быть патриотами, что мы и видели после Победы, уж если сам Деникин пенсионером в Крыму доживал, милостливо прощенный. В сорок третьем тут в Москве дело "Януса" было, ты должен знать. Был товарищ с явными заслугами в Гражданскую, которого сам Дзержинский именным оружием наградил — по биографии, из крестьян Виленской губернии, что под поляками, сам из германского плена вернулся в восемнадцатом, в РККА с того же года, затем в ЧК и ГПУ, контру давил старательно и с умом, дело свое делал хорошо, высоко не лез, в игры не встревал, оттого даже тридцать седьмой не только пережил без вопросов, но даже и взлетел выше, на освободившееся место. А оказался, как разоблачили, кадровым офицером германского Генштаба, засланным с дальним прицелом, чистокровным немцем фон каким-то. Хотя напомню и повторю, в Гражданскую и после нам несомненную пользу принес — ну кто ему беляки?

— Ох, Андрюха, чую, втягиваешь ты меня… Вот не был бы ты моим дружбаном с тех времен…

— То арестовал бы меня по обвинению в заговоре. Сам-то ты веришь, что я был и остаюсь истинным коммунистом?

— Вообще, про твою "гибель" под Теруэлем тогда тоже всякое говорили. Тела не нашли — без вести пропал.

— Ну, было бы странно, если бы я в прежней ипостаси объявился в некоей стране за океаном? А так, "товарищ Пабло" геройски погиб, ну а некий мистер, севший на пароход в Лиссабоне через два месяца, это совсем другое лицо. Мне тебе рассказывать, как делается такое и зачем?

— Но все же… Знаешь, Андрюха, лучше про такое вслух не говорить.

— А придется. "Если ты не хочешь заниматься политикой — то политика займется тобой". Если я вдруг окажусь прав — что тогда?

— Ну а от меня-то ты что хочешь? Информацию я тебе уже дал. Кстати, мне уже скоро надо исчезнуть отсюда.

— Бойся данайцев дары приносящих. А еще, вспомни про бесплатный сыр, что лишь в мышеловке бывает. Товарищ Сталин не вечен — ты рожу не криви, понимаешь ведь, что бессмертием наша наука еще не овладела, а он с какого года, восемьсот семьдесят девятого? И когда ему срок настанет, кто на его место придет и куда поведет — а вдруг одними погонами не ограничится? Мне, как истинному коммунисту, не все равно! А если решат, что и заводы в собственность, и землю с крестьянами, "ради исторических традиций"? Или все же к ленинским нормам вернемся и с заданного Ильичем курса не сойдем.

— Ты ж понимаешь, решаем не мы. Не я. И не ты. У нас звездочек на погонах не хватает.

— Так я ж не предлагаю тебе ничего такого. А просто, чтоб ты подумал. Когда Сам займет место в Мавзолее, на чьей ты будешь стороне? А пока, мне нужна информация про "данайцев". Особенно — что касается их политического курса.

— Только та, что ко мне попадет по службе. Класть голову под топор не стану, уж ты прости!

— В двадцатом на польском фронте ты был смелее. Ладно уж. Возможно, за сведениями приду не я. Тебе скажут — от Странника. Значит, это один из нас.

— Так у вас уже и Организация есть? Ну, Андрюх, ты меня прямо в заговор втягиваешь!

— Я Странник, братишка, а не… Нет уже того шебутного хлопца в буденовке и с шашкой наголо, усек? И про товарища Пабло забудь. Коммунист я, был им и остаюсь. Всяко побольше, чем иные, кто о Красной Империи мечтают!


Куба, Гавана. 8 августа 1953.

Отчего этот райский остров, еще не штат США?

Этот вопрос был поставлен шестьдесят лет назад — когда Куба, последняя из колоний Испании в Новом свете, встала на путь свободы и демократии. Носителями которой выступили вовсе не забитые крестьяне с сахарных плантаций и заводов, а гринго с севера — владельцы этих плантаций и заводов. Испанские власти посмели задать этим достойным джентльменам постыдный вопрос, отчего они, ведя свой бизнес на территории под испанской юрисдикцией, не желают платить налоги в испанскую казну, как это делают законопослушные испанские плантаторы? Причем гринго обнаглели настолько, что содержат вооруженные наемные банды из всякого сброда, именуемые "охраной" — которая не только бьет лентяев, не желающих работать, и убивает смутьянов, призывающих к неповиновению, но и встречает пулями испанских полицейских и сборщиков налогов. Имейте совесть, джентльмены — Куба пока еще не штат США!

— Не штат США? — ответили гринго — окей, сейчас мы это исправим.

И взорвался на рейде Гаваны американский броненосец "Мэн", как было тут же заявлено в Вашингтоне, от испанской торпеды. Правда, когда спустя много времени до корабля добрались водолазы, то оказалось, что листы обшивки у пробоины в корпусе загнуты наружу, из чего следует, что взрыв был внутренним — ну значит, подлые испанцы как-то сумели подложить бомбу в пороховой погреб, и вообще, это уже история, ведь Куба давно стала свободной? Но не штатом США — ведь тогда хозяевам плантаций пришлось бы платить налог уже в американскую казну, а правительству США нести какие-то обязательства перед населением. Бесспорно, Соединенные Штаты были тогда самой передовой страной — до европейцев лишь через полвека дойдет, что чем нести все издержки по содержанию колонии, лучше взвалить их на местную суверенную власть, оставив себе одну доходную часть бюджета, недаром же "Юнайдед Фрут" в разговоре зовут "министерством колоний США". И зачем нам выступать кровавыми палачами, отрубленные руки черных детей, как делали бельгийцы в Конго, это слишком дурно пахнет. США же всегда были оплотом свободы — для святого дела революции найдутся идеалисты вроде Хосе Марти (кому сейчас памятник в Гаване стоит, мертвый он уже не опасен), и пожалуйста не надо писать в анналы, что большую часть работы сделали уже упомянутые банды "охраны плантаций", вмиг перекрасившиеся в "кубинских повстанцев", пусть электорат верит в легенду о славной национальной революции (которую вполне назвали бы "оранжевой", случись она столетием позже). Ну а что при суверенитете творит с народом местная "горилла", за то мы не отвечаем. "Сукин сын — зато наш сукин сын, благодаря которому у каждой американской семьи на столе дешевые бананы (или иной фрукт). И господь затем и сотворил границы, чтобы мы не страдали от бедствий по ту сторону". Ну а что горилла, как бы ее ни звали, твердо знает, кто ее хозяин, и чью руку дозволено лишь лизать, но не кусать — это навсегда останется между нами.

Старая Гавана еще помнила прежние колониальные времена — дома в староиспанском стиле на бульваре Прадо, городская Ратуша, старинный католический собор, крепость Ла-Реаль-Фуэрса, монастырь Санта-Клара. Но вставали уже кварталы современных высотных отелей (пожалуй, их и небоскребами можно назвать). Так как Куба приобрела у богатых американцев огромную популярность во времена "сухого закона", всего полсотни миль от Флориды, и полная свобода, пей и гуляй. Богатым гринго было совершенно не вместно надираться до усрачки в портовых кабаках, и очень быстро появилось все необходимое для райской жизни — отели, бордели, казино, рестораны, кинотеатры, а также магазины, ателье, больницы, автомастерские — абсолютно все, что может потребоваться небедному американскому туристу. Даже если он не миллионер — приехать сюда на уик-энд было вполне доступно и среднему классу.

Кто был владельцем этого богатства, кто имел с него доход — ну конечно, не кубинцы. А очень серьезные люди из Штатов — и не только те, чьи конторы на Уолл-Стрит. Подобно тому, как "сухой закон" и контрабанда спиртного дали гигантский толчок развитию американской мафии, так и гостиничное дело на Кубе показалось лакомым куском для тех из "донов", кто поверил в "американскую мечту". Впрочем, "не спрашивайте, как я заработал свой первый миллион" — отцы-основатели финансовых империй, вроде Моргана и Рокфеллера, в начале своего пути расправлялись с конкурентами совершенно в духе незабвенного Аль Капоне, не прибегая к помощи судов и адвокатов, а в другой совсем стране в девяностые будут говорить, "лох тот бандит кто не хотел бы стать бизнесменом". Оттого, на дне бухты Гаваны лежали трупы, обутые в цемент, и стреляли иногда на бульваре Прадо, как в Чикаго — но к началу пятидесятых все было уже обговорено, поделено, и устоялось, каждая из сторон знала, что нарушать договор выйдет себе дороже. Ну а кубинцы должны быть благодарны — из кого гринго набирали персонал, не из Штатов же везти? И по числу качественных автомобильных дорог и выработке электричества (что на душу населения, что на единицу территории) Куба сравнялась с Европой — правда, кубинской провинции, куда туристы не заглядывали, это не коснулось совершенно, ну так народ там жил так уже сотни лет, и не роптал.

Стояли на рейде корабли ВМС США, пришедшие с дружеским визитом. Шлялись по набережной толпы пьяных американских моряков, приставая ко всем встреченным сеньоринам. Шумел какой-то то ли праздник, то ли карнавал. А в одном из отелей, на шестнадцатом этаже, за запертыми дверями собрались серьезные люди — и вышколенная охрана (свои, не местные) была строжайше проинструктирована, чтобы никто не помешал. Даже вздумай приехать сюда сам Батиста, президент Кубы, в сопровождении всей кубинской полиции, его бы не пустили.

— Дыра! — сказал первый из джентльменов — дождь каждый день. И это курорт?

— Здесь это часто, с мая по октябрь — ответил второй — зато сервис на высшем уровне. Забываешь, что ты не в Лас-Вегасе. А какая кухня — лучшие повара, какие наша фирма сумела на этом острове разыскать. Или вы сегодняшним проигрышем в казино недовольны — так что для вас полсотни тысяч?

— "В казино ходят не для того, чтобы выиграть, а затем, чтоб получить адреналин, оставив за это деньги" — усмехнулся его собеседник — однако, мое время стоит дороже, чем эти жалкие полсотни. Мне послезавтра встречаться с Президентом, что я ему предложу?

— За этим мы и собрались — сказал третий джентльмен — Айк все ж остался слишком генералом, а не политиком. Искренне верит, что тут как в армии, отдашь приказ, тут же исполнят. Не учитывая всяких обстоятельств. С братьями Даллесами иметь дело было проще.

— Беда всех политиков — вступил четвертый джентльмен — решить, что ты не просто власть, а абсолютная власть. Которой виднее всех, что надо делать. И перейти дорогу не тем людям, разрушить их игру…

— Я с самого начала предупреждал, что черноморская акция ни к чему хорошему не приведет — буркнул второй джентльмен — кто настоял на принятии к исполнению плана, составленного если не самим Алланом, то кем-то из его последователей? Благодарите бога, что удалось в значительной степени перевести стрелки на британцев и заставить их расплатиться по нашим счетам.

— Положим, мы даже остались в выигрыше — сказал Первый — если Средиземное море, это пока еще английская зона охоты. И ослабить конкурента, чужими руками… Всего лишь, поддержка советской позиции в ООН, а еще насчет передачи макаронникам доли в Суэцком канале. Который, я надеюсь, мы в будущем заберем. Суверенный Египет, национализация, и панамизация, а отчего нет?

— Пока что, выгоду получили русские и макаронники — произнес Четвертый — и про ливийскую нефть, все подтвердилось. Как про Дацин.

— У вас особые отношение с "Датч шелл", так какие вопросы? — удивился Третий — буду удивлен, если завтра на ливийских нефтепромыслах не начнутся пожары, взрывы и все последствия от набегов повстанцев. Сделать эту чертову нефть не благом, а проклятьем итальяшек. Или война, и сплошные расходы и потери, без прибыли — или мир, и мы в доле. Уж вам-то не привыкать.

— Не получится — угрюмо ответил Четвертый — "повстанцам" очень не понравилось, что англичане выдали их главу, этого Мухамада Идриса. Утрутся конечно, когда поймут, что без друзей плохо — но время! А нам очень помешала та идиотская инициатива самого Айка — могли бы и в стороне остаться, а атомная бомбежка зачем? Вдобавок, итальяшки напустили на "наших" повстанцев своих прикормленных дикарей — в пустыне сейчас творится такое, кочевники режут друг друга, и пленных не берут.

— Джентльмены, напомню что мы собрались здесь обсуждать не проблемы дикарей — сказал Первый — налицо два срочных вопроса. По моей информации, Его Святейшество Папа покинет наш земной мир в течение ближайших месяцев. В связи с чем возможны изменения в отношениях между коммунистами и Ватиканом. О, нет, джентльмены, это вовсе не операция наших парней из Лэнгли или кого-то по их воле. А сугубо божий промысел — скажем так, моим доверенным людям удалось добыть сведения о здоровье этого почтенного человека столь же почтенного возраста, семьдесят семь лет все ж немало[2].

— А на его место желательно продвинуть, я догадываюсь кого — произнес Второй — и что Его Высокопреосвященство хочет от нас? Как обычно — денег?

— И этого тоже — кивнул Первый — выборы Папы, это все та же избирательная кампания, исход которой в значительной степени зависит от рекламы. Понятно, что мы очень мало можем влиять на то, что происходит в коммунистической зоне — но уж за Латинскую Америку, где позиции католической Церкви сильны, мы вполне можем быть ответственны. Да и Франция, Испания — тоже в нашем игровом поле. Ну и конечно, нашему избирателю тоже будет очень полезно внушить, что предназначение Америки, это спасти мир от безбожного коммунизма, и ради этой цели можно потуже затянуть пояса.

— У красных тоже есть пропаганда, хотя бы в образе этой итальянской девки — ответил Второй — видя на обложке журнала, как она, одетая как леди, садится в свой автомобиль, трудно убедить электорат, что коммунисты желают отобрать всю собственность, загнать всех в колхозы и заставить ходить строем, в униформе "ватник".

— Наше месье Фаньер убедительно доказал, что она была любовницей русского всесильного министра Берии, а то и самого Сталина — заметил Третий — потому, ей дозволено все.

— А вы бы поверили в любовницу-мусульманку у Папы Римского? — ответил Второй — и ее пример не единственный, хотя и самый характерный. Ее именем уже не только в Италии — в Аргентине новорожденных девочек чаще всего называют.

— Вот это безобразие здесь, в Гаване продают — заметил Третий — если это не коммунистическая пропаганда, то что?

Он достал и бросил на стол куклу. С непривычными пропорциями, не ребенка, а взрослой женщины, одетую в вечернее платье.

— Поставщик, какая-то испанская фирма. А называют этих красоток, угадайте с одного раза, джентльмены — "лючия"!

— Если не ошибаюсь, в девичестве эта мисс звалась "белокурая Лилли", родом из гитлеровского Рейха — сказал Первый — на этом можно сыграть?[3]

— Уже пытались, результат околонулевой — ответил Третий — все давно забыли, или вовсе не слышали, про "истинную арийку Лилли". Зато эта чертова итальянская девка гораздо более известна, даже в Буэнос-Айресе и Гаване.

— Значит, лейте на нее больше грязи — сказал Четвертый — опыт показывает, что так можно убить любую репутацию. Сначала не поверят, затем решат, что раз повторяют, значит что-то есть. Заплатите этому Фаньеру и подключите еще кого-нибудь. Чтобы, по крайней мере, у нас поверили — и в странах нашей зоны. Подключите Голливуд, чтоб сняли что-нибудь такое. И комиксы — где эта девка в роли воплощения мирового зла.

— Уже заказано — усмехнулся Первый — в Штаты вернетесь, наверное уже увидите на прилавках. Итак, джентльмены — на святое дело, расходы поровну?

Оставшиеся трое дружно кивнули.

— Если бы можно так же внушить электорату об американской военной мощи — произнес Второй, играя сигарой — какой идиот проплатил ту статью в "Милитари обсервер", что "армия и флот Соединенных Штатов не терпели поражений и не проиграли на одной войны в течение более чем сотни лет. С тех пор как британцы в восемьсот двенадцатом взяли Вашингтон и сожгли Белый Дом — в том же году Наполеон взял и сжег Москву". Ладно, не все помнят, чем это кончилось для Наполеона, когда русские пришли за своими долгами, и что Москва тогда не была русской столицей. Но кто придумал, "армия США является сейчас сильнейшей в мире, хотя не имеет показательного счета побед — но есть много объективных способов оценить мощь настоящей армии, очевидных любому военному человеку" — над этими словами не то что в Москве и Берлине, в Париже и Лондоне смеются. Если бы тот, кто это сочинил, взялся бы мне делать рекламу, я бы ему ни цента не заплатил.

— Ну, вы же не будете отрицать, что мы сейчас гораздо сильнее, чем пять, три, или даже год назад? — сказал Третий — сколько у нас Бомб, уже под тысячу. Еще немного, и можно предлагать русским капитулировать.

— А сколько у них? — спросил Второй — да еще эта Дверь, черт ее побери. Нет ни одного прямого доказательства, но появляются все новые косвенные. Если правда, что там, где была обнаружена Эбола, нет и никогда не было никаких русских экспедиций.

— Нет и не было — сказал Четвертый — я своим источникам полностью доверяю. Но образец вируса мы получили, сейчас изучаем в лабораториях. Полный отчет мне еще не представили, но уже рисуется что-то восхитительно убойное.

— И что в итоге? — произнес Второй — русские уже предупредили, что появление Эболы на своей территории они расценят, как атомный удар, и ответят соответственно. Кстати, выходит, что там, они с этой напастью уже знакомы хорошо? И очень возможно, имеют в своих лабораториях, но это к слову. Надеюсь, у вас хватит ума в Штаты эту гадость не тащить — а вдруг вырвется?

— Но можно использовать против всяких там повстанцев — заметил Первый — чтоб любой мятеж прекратился естественным путем. Авеколисты, вьетнамские комми.

— Авеколисты уже имеют эту угрозу на своей территории — покачал головой Второй — а мятеж продолжается уже десять лет.

— Масштабы не те — ответил Первый — отдельные очаги. А если с самолетов распылить в большом количестве, и в сотнях, тысячах различных мест? И подождать, пока там все не вымрут. Идеальный способ восстановления порядка — и дешевый, и без гробов в наш дом.

— Глобальную эпидемию получить хотите? — возразил Второй — нет уж! Пока не узнаете об этом вирусе все, как передается, где и сколько выживает, от чего гибнет, и пока вакцину не получите, для наших парней — никаких натурных экспериментов. Зачем нам оружие, которое не разбирает своих и чужих?

— Момент удобный — заметил Первый — я не уверен, что коммунисты не захватят весь Вьетнам уже в этом году. И Лаос тоже. Пока же у французов там есть плацдарм — и Медицинский Корпус Армии США привлечен к санитарному обеспечению их войск там. Причем наш персонал и услуги туземному населению оказывает, в обмен на неприкосновенность — и красные этот нейтралитет уважают. А представьте, что в один день по приказу, наши врачи сделают укольчики вьетнамским детям, не с одним лекарством? Мои эксперты нашли эту тактику самой перспективной — чадолюбие местным свойственно, заражаются и вся семья, и соседи.

— Нас после вымажут в такой грязи, что Черное море покажется райской купелью — усомнился Второй — ведь обязательно выплывет наружу, слишком много посвященных. Весь наш персонал, и французы еще. Кто-то проболтается — по глупости, или из чистоплюйства.

— А зачем им знать? — удивился Первый — просто, новое лекарство. И зачем предупреждать лягушатников — вспышка туземной лихорадки, обычное дело.

— Рано — сказал Третий — поддерживаю высказанную точку зрения, пока не узнаем об этом вирусе все, никаких применений. Пока не будем в полной уверенности, что все под контролем.

— Тогда что делать с Индокитаем? — продолжил Первый — французы оттуда вылетят очень скоро. А это, в отличие от Средиземноморья, не английская, а наша зона интересов. И мы не можем такое стерпеть. Хуже может быть лишь коммунистическая революция, ну хоть здесь, на Кубе.

— Я слышал, тут недавно был какой-то шум на востоке, в Сантьяго-де Куба? — спросил Четвертый — что-то серьезное? Или очередная попытка "пронсиаременто", как тут называют военный переворот?

— Именно это — отмахнулся Второй — какой-то Фидель Кастро на пару с братцем решил, что он может стать здешней гориллой вместо нашего парня Батисты. "Мятеж не может кончится удачей", кого не убили, ловят. В каждой стране к югу от Рио-Гранде это бывает по разу в год, а то и чаще. Я указал не казнить этого Кастро, когда его поймают — всегда полезно иметь запасной вариант. Батиста конечно, не давал еще повода, но мало ли что… Так что с французами решим?

— Можно хоть завтра предъявить месье Де Голлю все наши счета к немедленной уплате — сказал Первый — с альтернативой, дать независимость Вьетнаму. Который уже на законном основании заключает с нами договор о военной и прочей помощи. Или дождаться, когда французы потерпят там очередное поражение, после чего в Париже падет кабинет — и договариваться уже с преемником Генерала. Но мне первый вариант нравится больше — он надежнее и короче.

— Огласка повредит нашим интересам в Европе — заметил Второй — так что переговоры должны быть тайными. Будем милостивыми — зачем нам потеря лица нашего союзника, принятая под нашим очевидным давлением? А вот если неочевидным…

— Какое количество войск нам для того потребуется? — произнес Третий — имеется ли оно в наличии, и в какие сроки может быть переброшено во Вьетнам? Этим займется Пентагон — а еще, вы правы, необходима пропагандистская подготовка, чтобы наши американские парни знали, за что они воюют. А электорат здесь нормально бы принял неизбежные потери. Не убеждения для умников, а реклама для толпы — чтобы, как там у Джека Лондона перефразировать, любой американец был бы уверен, что справится с тысячей вьетнамцев, китайцев, русских, ну а в воскресенье и с двумя тысячами.

— Айку это понравится — заметил Первый — в прошлый раз в беседе со мной он дал понять, что искренне обижен на русских, укравших у него лавры победителя, "они уже были на Одере, в полусотне миль от Берлина, когда я лишь высаживался в Гавре".

— Мы также рискуем не успеть — сухо ответил Третий — если коммунисты будут в Сайгоне раньше нас? Есть вариант, поторопить наших китайских союзников. Чтоб они повторили атаку с севера, не давая красным передышки. Будут снова разбиты — плевать, главное чтобы вьетконговцы обратили взоры на север, а не на юг, хоть на какое-то время. Значит, это должно быть масштабное вторжение, а не бандитский набег. Придется подкинуть снабжения господину Чан Кай Ши, для укрепления его боевого духа. Пусть начинает немедленно, и продержится, пока мы не начнем на юге. Есть возражения, джентльмены?

Трое оставшихся дружно кивнули.

— Итак, что мы имеем — продолжил Первый — глобальное противостояние с Советами для нас складывается не лучшим образом, даже без войны. Также, для нас крайне нежелателен союз русских и святош в Италии. И болевая точка Индокитай, где мы и вмешаться не можем, и оставить как есть тоже. Есть план, который позволит объединить решения этих проблем и повернуть все к нашей пользе…

Он говорил еще несколько минут. Затем повисло напряженное молчание.

— Авантюра — наконец сказал Второй — в сухом остатке, вы предлагаете, чтобы с той стороны вместо договороспособных врагов оказались бешеные псы, наподобие германского неудачника.

— А вы верите, что нашими друзьям в сутанах удастся задуманное? — возразил Первый — поставим вопрос иначе: ослабнет или усилится СССР от очередных внутренних свар. И даже, возможно, повторения тридцать седьмого года. Думаю, что ответ ясен — причем мы в стороне, все сделают агенты святош. Зато коммунизм явит всему миру свою звериную суть — что без сомнения, повлияет как на выбор нового Папы, так и на распространение вредоносны коммунистических идей. И выбор Индокитая для показательно выступления идеален — раз мы все равно не можем его удержать, и это кажется Бисмарк советовал для таких экспериментов взять страну, которую не жалко?


Ленинград. 8 августа 1953.

В этот вечер в Географическом обществе, что в Демидовом переулке, происходила очередная лекция[4].

Кто докладчик — Мария Гимбутас, молодая ученая-археолог из ГДР. Это имя даже в ученой среде было малоизвестно, не говоря уже о публике простой. Потому, в зале собрались по преимуществу преподаватели и студенты географических отделений ленинградских вузов. Особняком выделялись двое военных моряков — моложавый и подтянутый вице-адмирал с тремя Золотыми Звездами и более старший, лысоватый и в круглых очках, инженер-контр-адмирал, с одной Звездой.

— Ну здравствуй, Серега! — сказал вице-адмирал — какими судьбами? По служебной надобности — или решил семье малую родину показать?

— А сам-то ты разве не питерский, Михаил Петрович? — ответил инженер-контр-адмирал — по служебной, конечно, позавчера еще на Севмаше был, сегодня днем с вокзала, завтра у Базилевского увидимся по делу. А сейчас просто послушать захотелось, как узнал. Это ведь та самая Гимбутас?[5]

— Она — кивнул вице-адмирал — только здесь советские ученые впереди ее оказались. Аркаим в сорок четвертом раскопали — с тех пор, по нарастающей, и пошло. И правильно — ну сколько можно немытой Европе на нас как на варваров смотреть, а вот нате! Ну а немцы, такое впечатление, лишь пластинку сменили, кого считать истинно высшей расой, и кому подчиняться не грех.

— Так она ж из Каунаса, литовка по рождению?

— И немка по культуре — училась где? И советское гражданство принять не спешит. Ну а там, так вообще, в Штаты подалась.

— Ну, бог ей судья, и Министерство Госбезопасности. Раз сочли "благонадежной". Надеюсь, она сейчас по-русски будет говорить — а то немецкий у меня слабо, как у нас говорили, "читаю со словарем".

— Так тут же не Кенигсберг, где в универе по-немецки читают. Или Львов с Черновцами, где разрешено по-украински. Надо ж аудиторию уважать.

— Послушаем, командир. Мне вот интересно, по каким учебникам наши дети учиться будут. По классике, как мы — Египет, Греция, Рим, и прочая варварская периферия, или "Россия родина слонов", тьфу, цивилизации? Ну чем аркаимцы от каких-нибудь древневавилонцев отличались, что тем повезло быть откопанными раньше? У нас ведь не Египет — нафиг пирамиды нужны. И письменность на бересте (а что еще могло быть) хранилась хуже, чем шумерская клинопись. А так — вот юмор, если Асгард из легенд и впрямь окажется Аркаимом. Или его подобием, что пока не нашли.

— Найдут. Слышал, в тех краях, на южном Урале, в Поволжье, копают вовсю — наши, гдэровцы, даже буржуев приглашают смотреть, для чистоты эксперимента. И товарищи попы туда же, причем не наши, кто на слово советской науке верят, а римские.

— Ну, с божьей помощью… Ох, командир, не верю я служителям культа, а особенно тем, кто забугорный. Ватикан ведь как Англия — "нет постоянных союзников, есть постоянные интересы". Понятно, что сейчас у них прямой интерес с нами, с товарищами Сталиным и Тольятти дружить. А завтра как повернется? Если они уже в Питере и Москве свои католические храмы открывают.

— Потому мы и здесь — заметил вице-адмирал, Лазарев Михаил Петрович, в 2012 году иной реальности командир атомной подводной лодки "Воронеж", вышедшей в учебно-боевой поход и неведомыми путями провалившейся в лето сорок второго — есть бог, или нету его… А может, в первом случае, это его воля и была, чтоб не было никакой перестройки. Чего гадать — сражаться надо. Я вот надеюсь еще лет сорок прожить и посмотреть, как тут будет. Насколько удалось стрелку перевести.

— Так сделали — ответил Сергей Николаевич Сирый, бывший командир БЧ-5 — наши потомки за свою страну и свой народ чуть больше гордиться будут, чем там. А это тоже дорого стоит. Если сейчас нам всякая сволочь пытается помешать — значит все мы делаем правильно.

— Да уж — сказал Лазарев — съездили на море всей семьей, отдохнули… Ты — ну как знал, что не присоединился.

— А это называется, диалектика общего и личного — усмехнулся Сирый — укрепляя мощь СССР, мы обеспечиваем конкретно себе, что ни одна собака нам жить не помешает. Я же надеюсь в следующем году в отпуск — когда, как товарищ Сталин сказал, жить станет еще лучше и веселее. И чтобы многие ему лета — я пока в отставку не хочу. Жизнь у нас пока что очень напряжная выходит — но еще больше, интересная. Прорвемся, командир!


Анна Лазарева. Москва, 8 августа 1953.

Пережив войну, начинаешь по-особому ценить каждый день отдыха.

После Победы (совершившейся здесь в сорок четвертом, а не сорок пятом) минуло уж скоро десятилетие. Советский Союз здесь вышел из войны гораздо сильнее, чем в иной версии истории — параллельной или перпендикулярной, о том не могут прийти к согласию товарищи ученые, допущенные к Тайне. Меня же интересует лишь практический результат — имеет ли место "эластичность истории", как назвали гипотетическое влияние событий иной реальности на нашу, а попросту, случившееся там уже после переноса "Воронежа", после развилки, оказывает ли влияние на причинно-следственные связи здесь?

Впрочем, и без того — подобное влечет за собой подобное же, сугубо по законам исторического материализма, а не поповских сказок о предопределении. То, что в "этой Вселенной" (наслушавшись академиков, ей-богу, начинаю иногда говорить их языком) к советскому лагерю отошла не половина а две трети Европы, включая всю Германию, а также Италию, Грецию и пол-Норвегии, и что СССР здесь первым в мире, с пятьдесят первого, строит атомные подлодки — само по себе не исключает проклятия "перестройки", гниения и разложения элиты. И пусть предателей будут звать не Михаил Горбачев и Борис Ельцин — разве это имеет значение? Вот отчего я страшно боюсь не успеть — сделать все, чтобы измена верхушки, поддержанная равнодушием масс, стала невозможной в этом мире. Сейчас не восемнадцатый год, и СССР достаточно силен, наши ресурсы огромны, а люди в массе верят в коммунизм, они доказали это, когда против нас шел Еврорейх, вся Европа, объединенная Гитлером — задача лишь в том, чтобы правильно распорядиться тем, что у нас есть.

Материальная и военная база коммунизма в целом, опасений не вызывает — конечно без благодушия. Самым слабым местом того СССР оказалась идеология и пропаганда. Тот фронт, на котором я и тружусь, под руководством товарища Пономаренко. "Инквизиция", Партийная Безопасность — не МГБ, хотя часто работаем вместе. Упрощенно можно сказать: они как хирурги, режут и сшивают, мы же ближе к терапевтам, а иногда даже гомеопатам, ликвидируя функциональные расстройства организма. Интересно, что напишут про нас "правозащитники" через полсотни лет (если таковые и тут заведутся)? Не понимая по глупости (или за чужие деньги, "гранты"), что у СССР и коммунистической идеи были, есть и будут реальные враги (пока еще жив мировой капитализм), а потому и наш карающий меч должен рубить головы нелюдей. Интересно, в том мире будущего еще не произвели Гитлера в главные защитники мировой демократии от безбожного большевизма? Там бесноватому фюреру удалось уйти от правосудия — здесь же он, плененный, сначала видел наш Парад Победы в Москве, а после была скамья подсудимых в Штутгарте (что не Нюрнберг, это историческая случайность), где адольфишка сидел рядом с Герингом (Геббельс сдох в Берлине, как и в той истории, а Гиммлера поймали уже в пятидесятом) и выслушал наш приговор. А у нас в СССР были и другие процессы над врагами — начиная с Киевского (называют его так, хотя проходил он в Москве), где осудили Кириченко с приспешниками, кто возжелал стать "царем украинским" с помощью ОУН-УПА. В сорок шестом был Даугавпилс (сейчас, белорусский Двинск, но тогда его еще не переименовали), когда из трех республик делали одну Прибалтийскую ССР с тремя автономиями внутри и передачей части территории Белоруссии и РСФСР (что очень не понравилось отдельным националистическим товарищам). В сорок восьмом Краснодар (кавказские дела — там о самостийности и не заикались, но внутри своих республик вели себя как вотчинные князья с махровым феодализмом). Осенью сорок девятого — Ташкент, "новое басмачество", когда наш Юрка Смоленцев едва не погиб. В пятидесятом — Ленинград (не политика, а воровство, когда товарищи Вознесенский, Кузнецов и прочие незаконно устроили ярмарку, где украли и сгноили товаров на пару миллиардов рублей). В пятьдесят первом — Краков (целиком польская инициатива), когда польские товарищи спешили исправить свои колебания во время китайских событий пятидесятого года, "вот придут завтра американцы и развесят коммунистов на фонарях", причем иные особи, формально принадлежащие к ПОРП, изрекали такое прилюдно — за что и поплатились. В пятьдесят втором — Берлин, дело "Гроссдойчланда" (была такая мразота в Германии, которые даже СС считали слишком мягким). И вот теперь, снова Москва, и опять бандеровцы — вместо нашего отдыха на Черном море.

Как я мечтала когда-то, вместо со своим Адмиралом и детьми, на белом пароходе, чтобы море, солнце, и никаких забот! И как повезло, что на "Нахимове" оказались мы все, включая ребят Смоленцева (кто Гитлера живым брали), причем в полной боевой готовности — страшно представить, будь на судне лишь экипаж и мирные пассажиры, что могла бы натворить банда ОУНовской сволочи под командой "генерала УПА" Василя Кука, того самого, что девять лет назад в Киеве вынес мне смертный приговор. Но я жива и здорова (и надеюсь прожить вместе со своим Адмиралом до девяносто первого года, чтобы услышать, "в СССР все спокойно"), а эти херои сала на скамье подсудимых скулят. И мы, "инквизиция", приняли в процессе самое непосредственное участие — если доказательная база была работой Генпрокуратуры и Военной Коллегии Верховного Суда, то "режиссурой", чтоб подать факты (правду, и только правду) занимались мы. Не устраивать "шоу" (а то кто-то предлагал и музыку пустить), но обеспечить всем в зале не только информацию, но и максимум эмоций — как в фильме "Обыкновенный фашизм", ставший для нас эталоном. Изображения на большом экране, или даже киносьемка, и все это подать в нужный момент, и выступления свидетелей собрать в должной последовательности, и (что не оглашалось) проинструктировать и даже иногда отрепетировать с ними, что они будут говорить (не добавлять ложь, а обеспечить, чтобы не путались и не запинались). Ради того, чтобы у позорного столба оказались не только вот эти конкретные двуногие особи, но и сама идея бандеровщины, укронацизма. Антинародная идея — "херои" УПА воевали больше всего не с польскими панами, не с гитлеровскими оккупантами и не с НКВД, а с собственным народом, больше девяноста процентов убитых ими были не солдаты, а безоружные гражданские, своей же украинской нации, кто посмел усомниться в щиросвидомости. Какого "счастья" желали они своему же народу, ясно из слов Шухевича, одного из главарей: "любые беды, любые страдания, лишь бы от москалей подальше, все ими принесенное сломать, все ими построенное разрушить, лучше при лучине сидеть и деревянной сохой пахать, но быть свободными". И конечно, сами главари, петлюры и бандеры (так же как в ином времени, ющенки и юли тимошенки), предполагали, что они-то бедствовать не будут, а лишь указывать быдлу, как за идею страдать. В иной истории Хрущев решил укронациков простить — здесь этого не будет, не героями и борцами за свободу они останутся в памяти людской, а последней мразью!

— Очень правильно рассуждаете, Анна Петровна — покачал головой дядя Саша, он же комиссар госбезопасности товарищ Кириллов, благодаря которому я и попала в "Рассвет" (под этим кодом проходит все связанное с миром будущего) — но позвольте провокационный вопрос. Чем освободительная борьба вьетнамского народа отличается от ливийского или украинского, как на западе все газеты нам тычут? На государственные интересы СССР ссылаться нельзя — мы ведь не какая-то империя, покупающая благосостояние населения метрополии за счет бедных негров и индусов.

Дядя Саша любит быть "адвокатом дьявола" между своими — с тех пор как попав на "Воронеж" еще в сорок втором услышал, что в будущем (еще до развала СССР) политработники станут бояться отвечать на ехидные вопросы личного состава, вроде "а отчего в Америке до сих пор нет революции, если социализм более прогрессивный строй". Курсанты же нашей Академии (будущие "инквизиторы", и прочие партийные кадры) должны уметь ответить на любой каверзный вопрос, и в самой недружественной обстановке — поскольку за вами, авторитет нашей Партии. Сейчас я не на экзамене, и среди своих — но отвечать надо, пусть оргвыводов не последует, но станет дядя Саша хуже думать обо мне, а я этого не хочу.

Отвечаю — свобода это не абсолют, а лишь средство для достижения цели (иногда надо напротив, покрепче штурвал зажать, ну где вы видели демократию в осажденной крепости). "Свобода" по-бандеровски, это ненависть, рабство, разруха, каменный век — а Советская Украина, это счастье, богатство, процветание. Так и в Ливии — где простому человеку будет легче, в сенуситском халифате, или в заморской провинции Итальянской Народной республики? А во Вьетнаме (про Африку пока молчу, там все пока впереди) с точностью до наоборот. Если там хозяева (слово "помещики" не совсем правильно, поскольку у них в собственности не только сельхозугодья, но и заводы и шахты могут быть) с народом обращаются хуже, чем с рабами — причем свои, местные, часто зверствуют еще больше французов. Тогда коммунистический, свободный Вьетнам — это счастье для простого народа. Хотя допускаю, что лет через сто в наше истории он присоединится к всемирному СССР, как у нас Словакия, Монголия, Тува присоединились, а Маньчжурия к тому же склоняется. То есть, свобода свои границы имеет, рубежи — и они не постоянные, а от текущей политической обстановки зависят, что вчера было справедливым, сегодня должно быть изменено.

Дядя Саша лишь кивнул. И больше о политике не продолжал. Сегодня мы все отдохнуть собрались, в нашей квартире на Ленинградском шоссе: Юрка с Лючией подошли, Валя Кунцевич с Марией (ну это понятно — в одном доме квартиры получили, Смоленцевы над нами, выше этажом, а Кунцевич в другом подъезде), еще дядя Саша, бывший старым другом еще моего отца, Мария Степановна пришла, за нашими детьми присмотреть, ну и Валя своего китайского "крестника" Юншена пригласил, с двумя сестричками, "розой" и "орхидеей". На стол выставили что нашлось, радиола играет, лето за окном, свежесть после прошедшего дождя. Жалко лишь, что моего Адмирала нет, в Ленинграде он по своим "атомным" делам. Ну ничего, Пономаренко же обещал нам отпуск хотя бы десять дней? Вот не отстану, напомню обязательно!

Мужчины в своем конце стола собрались — мы тоже о своем секретничаем. Люся, расскажи, как было в Италии? Документы я читала, как вы "Лючию" брали. Рада за твоего отца — что все хорошо получилось. Да, людей жалко — хотя очень может быть, что "комета" упала не из-за диверсии, а есть такой технический дефект — я тебе после подробнее расскажу. Так что ожидается совместная экспедиция, по извлечению обломков со дна Средиземного моря. Это, на фото, Софи Лорен рядом с тобой? Что, и в Риме сейчас это носят — да, тебе очень идет, особенно с этой шляпкой. Хотела бы я и у вас в гостях побывать — только там наверное, солнца еще больше чем в Одессе, я же обгорю вся. А осенью у вас погода какая?

Кто-то остановил пластинку, включил новости. Про выполнение пятилетнего плана — и постановление Советского правительства "О мерах по укреплению кормовой базы животноводства". Обязать колхозы и совхозы отводить часть земли под горох и кукурузы — последнюю, лишь в определённых районах. Особо указывается, что в данном случае кукуруза, это корм для скота или зеленая масса для силоса, то есть вызревание початков не обязательно. А где климат неподходящий, вместо кукурузы сажать люпин и амарант. А также наладить промышленное производство белковых добавок из хлореллы[6]. И это, насколько я знаю, не просто закон — в исполнение его, Госплан должен ресурсы выделить. То есть, не будет у нас ни "кукурузы-травы" едва ли не в Заполярье, ни скармливания хлеба скоту (поскольку дешево). Вот и еще хоть чуть-чуть, отворот истории на новый курс с прежнего, ведущего к "перестройке"!

Маши и китаяночки журнал изучают, что Лючия принесла, "русско-итальянскую моду", самый последний — летняя коллекция этого года. Вспоминаю, как римлянка на ленинградском показе в пятидесятом французов высмеяла — "какой-то там Диор", Женщины, что при коммунизме, что при капитализме, всегда хотят быть нарядны. Понятно, что в СССР пока еще время нелегкое, военные раны залечиваем — но все же москвички на улице выглядят не хуже парижанок (с учетом того, что во Франции сейчас тоже далеко не рай, не изобилие). Вот только я никогда не надену узкую "диоровскую" юбку, похожую на то, как двумя ногами в одну штанину мужских брюк влезть — наш первый и главный принцип, чтоб движений не стесняло. Лично я предпочитаю привычное уже, "тонкая талия, широкая юбка" — хотя могу попробовать и новинку этого года, "русские традиции", когда клеш от груди или сразу от горла, как у русского крестьянского сарафана. В журнале и выкройки есть, с методикой расчета под ваш размер, ткань купить можно (принцип "сделай сам" у нас всячески поощряется, и не только в одежде), так что тем, кто шить умеет, полное раздолье. Я умею, Лючия тоже, а китаяночки научились уже?

Мне было хорошо. Для полного счастья не хватало лишь моего Адмирала рядом. И еще, мой отвратительный характер — мысли о том, что сейчас случится что-то, и станет хуже. Как сегодня, с утра было солнце, я Олюшку в коляске вывезла, детям ведь свежий воздух необходим, и тут вдруг тучи набежали, гром ударил, дождь начался, ветер деревья гнет, на мне платье рвет, а главное, коляску грозит опрокинуть. Видела я и пострашнее, настоящий тихоокеанский тайфун в Порт-Артуре в пятидесятом, когда вода стеной, а ураган буквально человека уносит — но там я одна в ненастье выходила, а тут с ребенком, и если я закаленная, холодной водой обливаюсь, то девочка легко простудиться может и заболеть. Зонтик у меня был, так его наизнанку выворачивало, и я больше старалась дочку прикрыть, чем себя — и потому, промокла немножко, зато Оленька сухая, и даже не напугалась. А этим летом было в июне, наш отпуск на пароходе "Нахимов", от Одессы до Батуми и обратно, как должно было быть — первый день был, как самый счастливый в моей жизни… до той минуты, как тварь Василь Кук хотел моего Илюшеньку зарезать, ребенку к горлу нож приставил. Гадина, "генерал УПА", в иной истории он уже в самостийной Украине помер, кажется в две тысячи шестом, и даже памятника удостоен как борец с москальским игом — и в этой себе жизнь вымолил своим мнимым раскаянием, хотя Пономаренко меня заверил, что не заживется он долго, пусть сначала тех, кто не попался еще, своей изменой деморализует, ну а после якобы его же дружки и убьют. Что ж, Пантелеймон Кондратьевич, ваше слово твердое — но я тоже на контроле держать буду, не слишком ли долго Кук на этом свете задержится. Напрасно надеется, гад, что я ему своего сыночка прощу! Илюша после меня спрашивал недоуменно — даже не понял мой ребенок, что кто-то может ему зла желать. Никогда мои дети не узнают такого, как Валя однажды спел (сугубо в нашей компании) под гитару — "чтоб ваши дети не выбрали водку, чтоб ваши внуки не выбрали пепси. Чтобы твой сын не родился "кяфиром", чтоб твою дочь в гарем не продали. Чтобы твой сын не сидел в каталажке, чтоб твою дочь не снимали с панели". Проклятые девяностые той истории — все сделаю, убивать буду и сама умру, чтобы здесь такого не случилось! Чтобы мои дети, и мои внуки — не знали иной жизни, как в СССР!

Валя Кунцевич снова пластинку поставил — "севастопольский вальс". И Юра к нам подошел, римлянку свою пригласил. А Валя — меня, и я согласилась, что здесь такого? Тем более в присутствии его, Валентина, законной жены. Милая девочка, внешне на меня похожа, и даже платье на ней такое, как на мне, юбка-"солнышко" и такая же пелеринка до талии и локтей, рукавов нет — тоже модный фасон этого лета, после того как Люся в Италии блистала и на обложки журналов попала. Конечно, лишь в хорошую погоду такое носить, и не на службу — хотя, а отчего нет, вот завтра в нем и пойду, вид вполне приличный и даже строгий по-монашески, если в помещении, а не на улице в ветер. Однако же, мой наряд из "РИМа" вчера лишь доставили — Валя, у тебя и там агентура есть? Мы конечно не склонны из-за такого скандал устраивать, как в иной реальности Жаклин Кеннеди и Элизабет Тейлор на какой-то важный прием в одинаковых платьях пришли, и было что-то непотребное — но если и другая информация подобным образом утечет?

— Я всего лишь хотел, чтобы Маша на тебя была похожа — серьезно ответил Валя — ты ведь наш идеал.

А у нее ты спросил? Хочет ли она такой быть — или другой? И вообще, Валечка, вот и музыка кончилась, на место меня проводи. А за танец спасибо.


Валентин Кунцевич. То же место и время.

Отлуп полный — а чего ж еще ожидать? И быть мне краскомом Иваном Варавой, из неснятого пока еще тут фильма "Офицеры".

Маша хмурит губки — только семейного скандала мне тут не хватает. Завидую Юншену — опекающему сразу двоих. Китаяночки уже обрусели совсем — и физиономии у них вовсе не "азиатские" узкоглазые и плоские, как мы обычно представляем (это у северян, монголов и маньчжур), а правильный овал с тонкими чертами и глаза миндалевидные, большие (характерно для южного Китая) — и одеты по нашему, на улице встретишь, так не отличишь от своих, тоже брюнеточки бывают, с южнорусскими корнями. Небольшой акцент лишь заметен — китайцы букву "р" не выговаривают, нет у них такого звука в языке. Но — "наш повелитель, наш господин". Спросил я у них, ради любопытства, если он один а вас двое, то как вы между собой ладите, хотя и сестры? А они даже не поняли, в чем проблема.

Слышал я, что был на Юншена сигнал, про аморалку. Так "инквизиторы" вмешались — а отчего Ли Юншен, как сознательный товарищ, не может помочь соотечественницам при их обустройстве в новом для них советском обществе? Тем более, что жалоб ни от кого не поступило, так в чем вопрос? И вообще, у товарища Ли Юншена с сестричками чисто дружеские отношения (а докажите обратное, вы свечку держали?). Так и длится, уже три года. Сестры Лан (по-китайски, "роза") и Куанг ("орхидея") живут вместе с девушками из "итальянской моды", числятся в штате "РИМа", даже на подиум уже выходили — а в свободное время на людях появляются исключительно втроем, вместе с Юншеном. Ну а мы — что делать будем, завидовать будем. А вернется Юншен домой и станет генералом — так и женится сразу на двоих, или у них не разрешено, китайцы ведь не мусульмане? Хотя я слышал, что у них мандарин прежде вполне мог иметь нескольких жен.

Маша дуется. Снова вальс — так пошли, потанцуем, что сидишь? Утешь бедного ухореза — а то день у меня с утра был тяжелый. Пономаренко наконец понял, что хотя "инквизиция" имеет право для своих задач привлекать любые Конторы и воинские части, все ж раздергивать "песцов" всякий раз, это не есть хорошо. Так что сейчас, уже под крылом "партийной безопасности" формируется спецподразделение (аналог "Альфы" или "Вымпела"), для работ на постоянной основе — "обнаружить, уничтожить, для допроса притащить". Командиром Юрка Смоленцев — после "Нахимова" и итальянских подвигов, другой кандидатуры просто нет. Ну а я, надеюсь, буду там все ж не рядовым. Каждое утро к десяти прибываю в расположение, разминка на плацу и тренировка — рукопашка, один на один, один против нескольких, группа против группы, затем прохождение полосы препятствий, со стрельбой по появляющимся мишеням, а в заверение "бой" с красящими шариками вместо пуль, команда против команды. И это короткая программа для тех, кто уже волчары с опытом, лишь форму поддержать — молодых гоняют едва ли не круглосуточно, чтобы нашу науку в рефлексы вбить. Так что с утра сегодня я и побегал, и подрался, и пострелял. Ну не обижайся, Машуня — ну прости, хотя не знаю, за что.

— Она красивая — сказала Маша — только своего мужа очень любит. Валя, ну как ты можешь?

А что я такого сделал — всего лишь, даму на вальс пригласил. Что никак не возбраняется. И знакомы мы уже давно, и работаем в одной конторе. Оправдываюсь — а сам думаю, вдруг теперь решит, а вот не буду на нее похожей быть, даже внешне? А она сказала такое, чего никак не ожидал:

— Валя, а в вашу службу девушек принимают? Если Лючия с мужем ходила даже на абордаж? Стрелять как ты, я не смогу — но разве вам медработник не нужен? Зато везде будем вместе.


Юрий Смоленцев.

Валя, анекдоты про поручика Ржевского не про тебя случайно? Смотри, доиграешься — если ума не хватит, на грани дозволенного удержаться. На войну бы тебе — так нет войны. Или есть уже — зачем нас Пономаренко вызвал? Сидим, культурно отдыхаем, и вдруг телефон — и в жизни так бывает, не только в советском кино. Хотя помню, что и в двухтысячных наши доморощенные капиталисты могли своих работников так напрячь, даже вечером или в законный выходной. А в этом времени хоть мобил не изобрели еще — и если нет тебя возле аппарата (а сидеть возле него в свое свободное время ты строго говоря, не обязан), то найти и напрячь тебя будет затруднительно.

Тут конечно, время сталинское и распорядок оригинальный — но все же, до полуночи обычно бдят столоначальники, а вдруг Сам позвонит? Если начальник нормальный, то держать при себе он будет пару-тройку особо доверенных сотрудников, владеющих информацией — а прочий личный состав отпустит по домам. И полночным страдальцам воздаст по справедливости, наградой, а уж транспорт, чтоб до дома доставить, подразумевается сам собой. Аня еще подходит под категорию доверенных, а Валя Кунцевич, это чистый боевик, моя бы воля, я и в Академию его не тянул бы, довольно ему указать на врага и сказать "фас", только клочья полетят от супостата. Я, стараниями Пономаренко, хоть и вступил на скользкий путь начальственной ответственности, но нет у меня сейчас незавершенных срочных задач, о формировании нашей команды я вчера рапорт представлял, сегодня ничего не изменилось. Ну а Лючия не доросла еще, чтобы за что-то отвечать (только, не дай бог, она услышит, что я так думаю). Значит, вывод — что-то где-то опять произошло. В газетах и по радио не было — не успели еще? Или что-то по тайному фронту?

Пантелеймон Кондратьевич был каким-то смурным. Что тревожно. Начальственную "накачку", особенно даваемую исключительно для мотивации, без намерения реально принять меры, пережить нетрудно. А вот если такое — значит, у самого Пономаренко сомнение есть. Или непонятки, что в итоге может вылезти на свет божий.

— Город Львов — сказал Пономаренко — есть информация, что там в ближайшем времени должно произойти что-то, отрицательно повлияющее на нашу политику здесь, в Москве.

Странные слова. Что значит "отрицательно повлияющее"? Вылазка врага — информация была бы четче. Неужели аппаратные игры? Кулуарные беседы, шушуканье по углам, намеки. Взять бы кого-то из шепчущихся, и тряхнуть как следует, ты что имел в виду? Так или не за что пока, слухи и сплетни. Или, что вернее, не принято трогать высоко стоящие фигуры без прямых и недвусмысленных доказательств виновности — а товарищ Сталин выходит, всерьез решил, что террор направо и налево, это не выход? И нам нужно эти доказательства добыть?

— Здесь делается все, что должно делаться. Вы проясните обстановку там.

А что там может быть? Самое напрашиваемое — бандеровцы? Однако, даже в худшие времена ОУН имела гораздо меньшую опору в областных центрах, чем в провинции — а оттого, их серьезные теракты там можно было по пальцам счесть. Теперь же нет никакой политики на умиротворение бандеровщины, и Кириченко к стенке поставили за желание стать "царем украинским", сидит в Первым в Львове товарищ Федоров, тот самый, Дважды Герой и партизанский генерал, который "Подпольный обком действует", а уж его-то в сочувствии делу ОУН-УПА никак не заподозришь.

— Федоров и сообщил. Сигнал непонятный — что "что-то затевается", а конкретики нет. Спецсвязи не доверяет? При том, что я его не спрашивал, он сам сообщил. Была бы угроза мятежа — было бы о том сказано явно. Да и не запрашивал бы тогда Алексей Федорович санкции из Москвы, действовал бы сам, предельно решительно. Значит, что-то иное.

А что тогда? Даже если бы бандеровцам сейчас удалось устроить в Львове то же, что в Киеве в сорок четвертом, непонятно, как бы это повлияло на внутристоличную политику. Скорее бы, еще сплотило и ожесточило — бандеровцы не уймутся, ведут с нами войну, уничтожить всех без пощады. Что же тогда еще может быть? Крупный теракт — так вряд ли о том распускали бы слухи.

— Весной были тревожные сигналы из Львовского университета. Товарищ Федоров тогда даже предлагал "разогнать это змеиное гнездо к чертовой матери". Это учебное заведение, и еще Черновицкий университет — единственные в СССР, где дозволено преподавание на украинском. Оттого и потянулись туда кадры, с соответствующими убеждениями. В прямых связях с бандеровскими бандами пока не уличены, и напрямую ни к чему противозаконному не призывают, а вот идейно… Украина, это наследница Киевской Руси, це европа — а москали, это потомки Орды, немытая Азия. Вся культура на восток шла от украинцев — без чего дикие москали бы до сих пор по лесам лапу сосали. Курские, воронежские, смоленские земли исторически принадлежали Украине — а москалям место в лесах за Уралом. И вообще, вы, украинцы, во всех отношениях выше варваров-москалей. Такому вот учат — а если и прямо не говорят, то намеком. Хотя есть и такие, кто не стесняются.

А это опасно тем, что мы знаем — в иной истории, наследственность бандеровщине, дожившей до следующего века, обеспечили не остатки схроновой пехоты, а такие вот взгляды среди интеллегенции. Девяносто первый год — и вот оно, знамя, вот идеи. Но московские дела тут при чем?

— Вдобавок, в Львовском университете распространяются взгляды, что он, старейший из университетов на территории СССР[7], является истиной в последней инстанции перед какими-то МГУ и ЛГУ, не говоря уже о прочих. И насчет языка спор — будто бы, украинская мова есть язык древнекиевский, а русский, это та же мова, изуродованная татарами. Что никак не способствует интернационализму и дружбе советских народов. Аналогично — и по Черновицкому университету. Вся разница, что он историю имеет совсем недавнюю, ста лет не прошло. И оттого, между ним и Львовским даже конкуренция есть — а преподавательский состав так откровенно друг друга недолюбливает. Но те же идеи, "Украина це Европа, сейчас временно под властью Орды москалей".

Гадючник, согласен. Но не было в этой реальности никакой операции "Висла", обмена польского населения с территории СССР на украинское из Польши. Когда мы получили кучу упертых укронациков, имеющих к тому же опыт подпольной борьбы во враждебном окружении, а лишились преимущественно городского, польского и еврейского населения, ненавидящего бандер — как раз тогда и стал Львов рассадником украинского национализма. Сейчас же это совершенно не украинский город, где селюков-"рагулей" не слишком любят. К тому же во Львове строительство ведется, на которое приехало много народа со всего Союза. И их университета лишать, из-за горстки какой-то сволоты?

— Раз вы так спрашиваете, Пантелеймон Кондратьевич, то значит, не согласны — говорит Аня — зачем нам уподобляться персонажу из Салтыкова-Щедрина, который "мечтал разорить академию, а приехав, спросил, нет ли тут университета, чтобы его спалить"? И результат в конечном счете будет прямо противоположный — проходили уже, при царе, в девяносто девятом.

Память тут же подсказывает, что нам в Академии читали. Студенческие беспорядки 1899 года — эталонный пример как не надо подавлять инакомыслие и обеспечивать порядок. Вышел пожар на всю Российскую Империю, бунтовали университеты Санкт-Петербурга, Москвы, Киева, Казани, Томска, Харькова, Варшавы и Одессы (размах оцените — где Варшава и где Томск), а в Питере к ним присоединились и прочие учебные заведения, включая Военно-медицинскую Академию, Высшие женские курсы, и даже Духовную Академию. В спокойное время, когда никакой революции, большевиков и прочих эсэров и близко нет — с пустяка началось, усугубленного бездарностью царских властей.

Санкт-Петербургский университет отмечал свое 80-летие. И накануне там вывесили обращение ректора, предписывавшее учащимся "исполнять законы, охраняя тем честь и достоинство университета", и предупреждавшее — "Виновные могут подвергнуться: аресту, лишению льгот, увольнению и исключению из университета и высылке из столицы". Студенты же сочли этот тон надменным и высокомерным, за два дня до юбилея объявление было сорвано и уничтожено, а на самом торжестве — аудитория освистала ректора, заставив его прервать свою речь и покинуть трибуну. После чего студенты стали расходиться, чтобы весело отметить праздник в городе и по домам.

И обнаружили, что Дворцовый мост, а также пешие переходы через лед Невы, заблокированы полицией. Кто отдал такой приказ, доподлинно неизвестно — скорее всего, кто-то из полицейских чинов решил, а вдруг толпа "нигилистов" и под окнами Государя, в Зимнем Дворце, как бы не вышло чего? И никто не озаботился разъяснить студентам смысл происходящего, поговорить, успокоить — а лишь пришибеевское, "не толпись, расходись по домам!".

Кто по эту сторону Невы жил, на Васильевском и Петроградке, те разошлись. Но большая группа студентов двинулась по набережной в сторону Николаевского моста. В сопровождении конных полицейских — "как бы чего не вышло". Это возмутило студентов, "нас конвоируют, словно арестантов", а кроме того, кто-то решил, что полиция хочет перекрыть еще и Николаевский мост. И в полицейских полетели, даже не камни, а снежки — один из которых очень удачно расквасил нос командиру эскадрона. Который, обозлившись, крикнул — бей, нам из-за этой сволочи студентов ничего не будет! (эти слова для потомков в бумагах сохранились). И конные жандармы врезались в толпу, топча конями, хлеща нагайками, рубя шашками плашмя (хорошо хоть, стрелять не начали). Причем досталось не только студентам, но и случайным прохожим, из "приличной публики".

Назавтра возмущенные студенты объявляют забастовку, бойкотируя занятия. Ректор не придумал ничего лучше, как вызвать в университет полицию, обозлив и "демократически настроенных" преподавателей. Несколько десятков студентов арестовали, еще больше отчислили с "волчьим билетом" — опять же, не особенно разбираясь конкретной виной во вчерашнем, а кто был неугоден, и просто под руку подвернулся. Скандал однако распространялся, студенты в Российской Империи были в большинстве вовсе не из рабоче-крестьян, у многих были влиятельные родственники, друзья, просто знакомые. И тогда Николай Второй распорядился о расследовании — поставив главой комиссии военного министра Ванновского. "Виновен — в солдаты. Хотя бы они имели льготу по семейному положению, по образованию, или не достигли призывного возраста. Армия и не таких исправляет". Так распорядился царь — по собственной дури, или с подачи генерала, история умалчивает. Кстати, служили тогда (в сухопутной армии, по закону от 1888 года) пять лет, а не три, как у нас сейчас[8].

И полыхнуло уже по всей России. Забастовали уже и студенты Московского университета — ответ властей был такой же как в Питере: аресты, отчисления, высылка. Студент Ливен облил себя керосином и сжег в одиночке Бутырской тюрьмы — родственники утверждали, из-за издевательств стражи, власти — что он был псих. Его похороны в Нижнем Новгороде (откуда он был родом) вылились в антиправительственную манифестацию. И прокатилось по всей Российской Империи, от Петербурга до Одессы, от Варшавы до Томска (дошло бы до Владивостока, если б там университет был). В итоге все ж стихло, подавили, успокоили. Вот только ущерб авторитету царской власти был огромный — как внутри страны, так и за границей (уж как изощрялись европейские газеты, в особенности английские). А среди студентов, кому тогда искалечили жизнь, были например, Каляев, в 1905 году убивший Великого Князя Сергея Александровича, и Борис Савинков (эта персона в комментариях не нуждается), и еще немало ушедших в революцию, кому не повезло достичь такой известности. Наверное, эти двое все равно бы сорвались, бунтарь-террорист, это уже характер такой — но наверняка были многие, кто прежде о пути революционера и не помышлял, ведь личная обида, это такой стимул.

Конечно, сейчас по всему СССР беспорядков не возникнет. Но сколько народу будет обозлено, считая себя пострадавшими без вины, и как они после станут относиться к Советской Власти? А лет через тридцать кто-нибудь об этих событиях свои "Черные камни" напишет — о борьбе молодежи со сталинской тиранией. И на кой черт тогда "инквизиция" нужна, чему нас в Академии учили? Это Валька просто мыслит "где тут нанятые американским Госдепом, обнаружить, уничтожить" — а нам надо сделать так, чтобы сама идея, лозунги наших врагов стали тем, о чем приличные люди не говорят, или просто посмешищем. Вот тогда можно и на эшафот конкретных виновных — не героями они пойдут, а отбросами, неудачниками или шутами.

— Если это студенты — говорит Аня — заигрались по дури, а нам придется меры принимать, чтобы сохранить для СССР старинный университет и основную здоровую массу учащихся. Кого из паршивых овец придется изъять, явно или тайно (арест с приговором, или несчастный случай), а кого достаточно просто опозорить или напугать, это на месте решим.

— Кандидатуры?

— А вы будто не знаете, Пантелеймон Кондратьевич? В Академии на нашем факультете, по списку двух курсов, шестьсот восемнадцать слушателей — развернулись бы больше, так преподавателей не хватает. Уровень подготовки оцениваю, по армейской мерке, от сержанта — это те, кто совсем с минимальным багажом туда пришли, как наши "смолянки" до капитана, командира строевой роты — это те, кто уже жизнью терты: фронтовики, следователи, погранцы, милиция. Через два года им уже можно самостоятельные поручения давать — а пока, только на подхвате.

— А те, кто в Молотовске остался? Из твоей бывшей команды "стерв" и к ним примкнувших?

— Они там вполне на своем месте. И лучших уже в Академию вытянули, еще в прошлом году, когда увеличили набор. Так что, товарищ Пономаренко, опыт управленческой работы на высшем уровне, только у меня. Приехать, разобраться, посмотреть.

— Про приговор от УПА забыла?

— Так бандерью хвост прижали, и Кук у нас. К тому же, приговор вынесли "Ольховской", ну а в Львов приедет совсем другое лицо. Если только от нас утечки не будет.

— Тебя в Одессе видели. И на пароходе.

— Так проверить, среди пассажиров "Нахимова" были ли — из Львова и Черновиц. И вообще, с Западной Украины.

— Сделаем. Еще что потребуется?

— Марь Степановне помочь — а то ведь не справится одна, с детьми. И моими и Лючии. Есть у меня мысль одна, как легализоваться. Чтоб быть в центре событий, изнутри все видеть, а не взглядом заезжего ревизора. И не заподозрил бы никто. Ну а товарища Федорова и предупредить можно.

— Надеюсь, Анна Петровна, что в "студентки" вы не пойдете?

— Нет, Пантелеймон Кондратьевич. Во-первых, к экзаменам надо подготовиться и сдать. Во-вторых, у первокурсницы статус низкий — доверия мало. В-третьих, свободы нет — надо на все лекции ходить, домашние задания делать. В-четвертых, по закону подлости, можно наткнуться на кого-то из бандер, знакомых еще по Киеву — а как студентке обеспечить охрану? И в-пятых, как студентке незаметно и часто общаться с Первым Секретарем?

— Молодец, чему-то научилась.

— Значит, нужна команда. Из "своих" или по крайней мере, чтоб они в большинстве. Со свободой перемещения, не вызывающей подозрений ни у кого. И вхожая как в окружение Первого, так и в студенческую среду. В то же время, чтобы и мысли ни у кого не возникло о связи с госбезопасностью. Например, киногруппа, даже не с Московской, а Ялтинской студии (с Довженко нельзя — там у львовских наверняка связи есть, знают, кто есть кто). Приехала снимать, про геройскую казацкую старину — тут и массовка нужна, из местных, и отношения совсем не формальные, и доступ на любые объекты, которые сочтет "киногеничными", если местная власть не возражает, а она вполне может таким гостям навстречу пойти. Только, Пантелеймон Кондратьевич, пожалуйста, не надо больше из меня "мерилин" делать!

Кино в этом времени — рассказ особый. На компах и ноутах экипажа "Воронежа" много чего было — и первым, еще в сорок втором, перед прорывом ленинградской блокады, выпустили "Обыкновенный фашизм" Ромма (а первыми зрителями были наши морпехи — так они после при штурме Первой ГРЭС немцев в плен не брали). Затем вышла "Брестская крепость" (что белорусы сняли — в неизменном виде показали, только титры заменили). В сорок третьем (причем не только у нас, но и в США и Англии) показали "Индиану Джонса", все три серии, переснятые на импортную цветную пленку (валюта очень нужна была для нашей Победы). И подано это было как продукт экспериментальной студии "Совэкспортфильм". После чего была совместная работа с голливудом, заинтересовавшимся необычной манерой съемок и ни на что не похожей режиссурой — одним из последствий было, что в СССР приехала Вивьен Ли, снявшись в "В списках не значится" (по еще не вышедшему тут роману Бориса Васильева), а затем и в "В бой идут одни "старики"" (максимально близко к оригиналу). А еще (до Победы, или сразу после нее), тут успели выйти "Белое солнце пустыни" (также с минимальными изменениями — например, в банду Абдуллы английского майора-советника добавили, который погибает в итоге, облитый горящей нефтью), "А зори здесь тихие", "Вызываем огонь на себя" (у нас телесериалом было, здесь в две серии — телевидение не распространено пока), "Молодая Гвардия" (причем Люба Шевцова саму себя играла — в этой ветви истории мы Краснодон освободили еще до нового 1943 года, так что молодогвардейцы живые остались, ну а Серега Тюленин, герой Берлина и Курильского десанта, сейчас под моей командой ходит). Еще кино про славную русскую историю много снимают (поскольку державность нынче считается ну вовсе не "реакционным царизмом", а вполне примером для подражания) — к "Александру Невскому",снятому еще до войны и показанному в сорок втором, добавились "Суворов", дилогия про Ушакова, и про крейсер "Варяг", и конечно, "Иван Грозный", так же в двух сериях — но с песней, которую в нашем времени Жанна Бичевская пела.


По молитвам Церкви Бог Царя творит

Все молились и просили

К милостливой милость царскую явит

Грозным став врагам России


И слышал я, Сталину фильм очень понравился (в этот раз Эйзенштейн в опалу не попал а напротив, взлетел). Про Петра Первого еще до войны успели снять, теперь на очереди восемьсот двенадцатый год — в общем, исторические вехи борьбы великого русского народа с кознями запада, который спал и видел, как бы бесхозные земли на востоке поработить и присоединить. Только нам в отличие от голливуда, про героизм придумывать не надо, а войну все помнят очень хорошо. У американцев одно время было, сразу после сорок пятого, как они пытались показать (и своим зрителям, и всему миру) что "мы тоже воевали" — иные из тех шедевров нашему зрителю можно как комедии показать, а за иные, режиссеру, сценаристу и прочим, сапогом в морду мало. Как например, "Сталинград", вышедший еще сорок восьмом.

Что вы (в фильме про нашу войну) главными героями сделали своих пиндосов, это ладно, мы бы тоже про вашу Гражданскую могли бы снять хотя бы от лица Джона Турчина (русский, ставший генералом в армии Линкольна). Так что пусть будет, везете вы нам на фронт подарки от своего народа и правительства — хотя на нашей территории, автоколонна под охраной ваших американских солдат, это полный сюр (причем все свежевыбритые и в чистеньких мундирах). Но то что вы нашу страну изобразили каким-то концлагерем, тут хоть стой, хоть падай! Всюду (и в сопровождении американцев) НКВДшники с мерзкими харями, все время пьяные и орущие про мировую революцию, и что "сейчас вы наши союзники, а после мы вас похороним". В городах утром и вечером, строем под конвоем, на завод и с завода, "чтобы у Красной Армии оружие было", в деревне нечего есть, поскольку всю провизию для армии забрали — крестьяне (названные там "фермерами" с голоду умирают, или собираются в банды, ищущие у кого хлеб отнять. Одна такая банда нападает из леса на героев, и конечно, злобные чекисты после всех расстреливают, как "предателей дела коммунизма". Наконец на фронт приезжают — ладно, наших солдат показали пусть и грязными оборванцами, но хорошо и умело истребляющими немцев. Однако уровень кровожадности подняли в потолок — красноармейцы (почему-то воюющие под командованием энкэвэдэшников, которым подчиняются и офицеры) убивают любых немцев вообще, что сдающихся в плен, что раненых в санчасти, причем предпочитают не расстреливать, а закалывать штыками, резать ножами и рубить лопатками (правда, моря крови, как в современных нам фильмах, тут нет, американская же цензура не позволяет, смертельные удары остаются за кадром, но зверские рожи "русских десантников" и вопли умирающих присутствуют). И кричат при этом не "Бей фашистов" и "За Родину", а "Смерть капиталистам!" и "За мировую революцию!". Да еще и геббельсовское вранье приплели — как было здесь фото во фрицевских газетах в сорок третьем, "русские под Сталинградом жарят на вертеле пленного французского офицера, чтобы съесть". Изобразили нас кровожадными фанатиками, ни своей ни чужой жизни не ценящими вовсе, и жаждущими весь мир поработить. А нафиг это нам нужно, красный флаг над вашим Белым Домом? Пусть Троцкий с того света мечтает о мировой революции — мы просто хотим нормально жить. Хорошо жить, счастливо, богато, дома свои строить, детей растить — чтобы великая страна была, и в космос первыми надеюсь, успеем. А вы, разлагайтесь там у себя за океаном, не интересны вы нам, пока не мешаете. Сунетесь же, ожидая что мы такие, как в вашем кино изображены — получите капитальный облом. Не было меня в Китае в пятидесятом — но Валя Кунцевич мог бы рассказать (если б ему разрешили) как два ваших новейших бомбардировщика В-47 к нам попали и за что Ли Юншен (пока единственный из китайцев) нашу Звезду Героя получил.

Возвращаясь же к кино — снимают у нас не только про войну. И всякую там русскую классику, и комедии — позавчера "Запасной игрок" смотрел, и с сожалением вспоминал, как мы круиз на "Нахимове" не завершили, из-за какой-то бандеровской сволочи. А Вицин (до того успевший здесь еще сняться в "Она вас любит") на мой взгляд, сильно был в нашей истории недооценен, вот прилипла к нему маска одного из гайдаевской троицы, и ничего больше, а ведь у него и другие образы хорошо выходили, хоть в "Земле Санникова" (про это слышал, ждет очереди на пересъемку с резолюцией, "добавить научной глубины"). Ну и конечно, фильмы в стиле соцреализма про трудовые будни — как Аня с моей благоверной в "Высоте" снялись (со второй попытки). И на мой взгляд, гораздо удачнее получилось, чем первая (бывшая почти копией той, из иного времени), намного лучше дух эпохи передает. Вот только "ветреная" сцена (укрощение подвешенной трубы), причем с двумя участницами, вышла такой, что Мерилин от зависти умрет (а скорее, в том американском фильме, еще не снятом, этого эпизода и не будет). Аня Лазарева до сих пор на Пономаренко в обиде — ну нельзя же из Инструктора ЦК делать посмешище с раздеванием! Хотя на мой взгляд, там ничего такого на экран не попало, в "эти" моменты камера на героинь крупным планом по пояс, юбки над головой летят (и лица, красивые и одухотворенные, в кадре — а у той Мерилин, наоборот, одни ноги показали).

— А это как в сценарий будет вписано — ответил Пономаренко — если потребуется, то изобразите, ради интересов СССР. Кстати, а где вы сценарий возьмете — или, лишь изобразите, что снимаете?

— Есть сценарий. Известный вам товарищ с "Воронежа", на пару с нашим будущим светилом фантастики написали, и мы с Люсей (Лючия кивнула) как раз перечитывали вчера. И думали в следующем году предложить "Мосфильму", а вот как повернулось. В крайнем случае, сделаем то же, что с "Высотой" первой редакции — материалы не пропадут. Что-то снимем там, что-то тут, уже после. Главное — получим глубокое погружение в обстановку, и взгляд изнутри.

— И вы, Анна Петровна, снова видите себя на экране?

— Я, нет. А вот для Люси там есть роль, написанная прямо на нее.

Тут уже вступаю я. Помня, как Пономаренко в сорок четвертом Аню так же в Киев послал, просто посмотреть, и прямо в пекло бандеровского мятежа. Непонятки, что там — ну значит, еще опаснее. А так как ссориться с любимой женой себе дороже — то зайдем с другого конца. Пантелеймон Кондратьевич, тогда я вижу отличный случай проверить нашу команду в деле. Если потребуется силовое вмешательство. Тем более, я сценарий тоже читал (если вы о том, что Слава Князев с Аркашей Стругацким наваяли) и даже советы давал. Там каскадеры будут нужны — вот наши ребята и сыграют.

Валя Кунцевич понятно, счел свое участие обязательным. Вечный ты капитан, а не подполковник — но в твоих боевых качествах усомниться, я не пожелал бы и врагу. И конечно, мотивация у тебя, как ты на "Нахимове" сказал, "меня даже атомная бомба не взяла — и пока я живой, с Анной Петровной ничего не случится".

Ну а товарищ Кириллов лишь усмехался. С видом, что вышло все так, как он и ожидал. Интересно, он тоже с нами едет, или остается в Москве?


Москва, Большой Дом по адресу — площадь Дзержинского, 2.

Помещение для допроса. Окон нет, мебель прикручена к полу.

— Осужденный Штеппа доставлен.

— Так заводи, свободен…. Ну что же вы, Константин Феодосьевич, и вашим, и нашим, всю свою жизнь? И хоть бы при этом не лгали! Были офицером в армии Врангеля, в двадцатом в плен попали — и ведь не расстреляли вас злобные большевики, а дозволили карьеру сделать, и очень неплохую — докторскую диссертацию вы защитили, стали профессором Киевского университета, сначала завкафедрой, затем декан исторического факультета, и депутат Киевского горсовета. И чего тебе не хватало, сволочь? Ах да, с двадцать седьмого, одновременно с профессорством, числились осведомителем НКВД — кстати, ваши доносы на коллег, соседей, и просто знакомых, сохранились у нас в архивах. И на вашего наставника Грушевского, который вас считал самым лучшим из своих учеников, тоже есть, вот бы огорчился Михаил Сергеевич, прочти он то, что вы про него пишете.

И не надо сейчас из себя "жертву режима" изображать. Арест в 1938 году — иные на Колыме сгинули, лагерной пылью, а вы меньше чем через год на свободу, и в университет, на прежнюю должность. И чем вы за то Советской Власти отплатили — при немцах, член Киевской городской управы, редактор поганой газетенки, удостоившийся благодарности самого гаулейтера Коха за гнусные антисоветские пасквили, и в то же время, нештатный агент-осведомитель гестапо (ваши доносы на советских патриотов тоже в архивах остались). При бегстве немцев с Украины, ты, сцуко, еще успел с ними драпануть, и даже в Берлине еще один поганый листок издавал, для власовцев и бандеровской сволочи. Пытался бежать дальше на запад, к американцам, однако в Мюнхене был задержан СМЕРШ. И за все это, по совокупности, даже не "четвертной", а всего пятнадцать лет, это кто ж такую неуместную гуманность проявил?[9]

Итого, сколько вы уже отсидели, больше половины срока? Увы, Константин Феодосьевич — Военной Коллегией Верховного Суда, дело возвращено на доследование. И по всему, вам на "четвертной" тянет — это если не будет доказана ваша причастность к событиям в Бабьем Яру, тогда вышак. Впрочем, даже если вариант первый — сидеть вам придется не в Караганде, а где-нибудь на северах, и на хлебную должность, вроде учетчика, не надейтесь, с штрафной пометкой в личном деле. Нет, есть еще и третий вариант — ну да, подписка, и "на опыты". Что — простите, не расслышал?

Ну, вы же образованный человек, Константин Феодосьевич. Приятно с такими иметь дело. Да, есть четвертый вариант — иначе зачем бы вас сюда этапировали, решение суда вам и в лагере могли зачитать, и здравствуй, Колыма! А как вы смотрите на то, чтобы вернуться к профессорству? Нет, не в лагере, ну что за шутки? В Львовском университете.

Вам воды налить? Ну, чудненько. Конечно, не просто так! Вы, конечно, с последней научной литературой не знакомы? Труды некоей Гимбутас, о прародине славянских племен, и теория "этнологии", кстати, поддержанная самим товарищем Сталиным — что основа любой нации, это "этнос", то есть коллектив людей, объединенный общей Идеей, то есть целью, а также имеющий уникальные стереотипы поведения, определенные ведением хозяйства, окружающим ландшафтом и историей коллектива. И за эту Идею члены этноса реально готовы жизнь отдать. Да, это и Вера может быть, как в любимые вами казацкие времена был Андрий, сын Тараса, православным, и считался казаком — а как перешел в веру католическую, стал уже поляком. Но вообще-то идея любой может быть — и "За Веру. Царя, Отечество", и "Пролетарии всех стран соединяйтесь", и "За Родину, за Сталина" — важно лишь, чтоб за нее кто-то готов был, грудью на амбразуру.

Так я вас спрашиваю — вас, первого ученика самого Грушевского — что тогда есть украинский этнос? А нету его вовсе! В козацкие времена, сами запорожцы называли себя "русскими", как синоним православных. Само слово "украинцы" впервые появилось в польских документах шестнадцатого века, для обозначения вспомогательных войск при панах, ну как в эту войну полицаи. Никакой такой "украинской" идеи не было и близко — когда Богдан Хмельницкий провозгласил "навеки с Москвой и русским народом", на Правобережье еще почти полвека паны-атаманы грызлись меж собой, не за ридну Украину, а исключительно, кому первым паном быть, и поляков призывали, себе в помощь, и татар. Флаг ваш желто-синий, это цвета знамени шведского, когда Карл под Полтаву пришел, и велел мазепинцам себе ленты нацепить, чтобы их от русских казаков отличать. Ну а после — настал на Украине мир да покой, под рукой российской, и никаких таких "украинских" побуждений не было, до времен недавних. Бунт Кармалюка, в 1830х не в счет, это чистой воды пугачевщина была, "бей и грабь" — никаких национальных предпочтений и лозунгов не отмечено, и как среди "кармалюков" были на равных и украинцы, и русские, и поляки, и евреи, так и чужих эти робин гуды резали без всякого разбора.

Так все-таки про этнологию — раз главный признак этноса, это Идея, то ее выразители, это герои, вы согласны? А назовите мне хоть одного героя Украины — чтоб именно за нее, а не за Россию, на русской службе? Мазепа — ну знаете, такой швали в любой нации хватало, вот захотелось на трон влезть, не гнушаясь средствами, было бы выгодно, он хоть за черта и его мать орал, а не только за Украину. А реально, когда появилось "украинство", чтоб против русских? Да, верно — вот какая украинская Идея? А именно — "мы не русские, мы им враги". И с какого времени это в истории, где впервые отмечено?

Верно — Австро-Венгрия, ее восточная провинция, конец девятнадцатого века. Подобно тому, как Бисмарк, после присоединения Эльзас-Лотарингии советовал всячески поощрять местный национализм, "чем больше будут чувствовать себя эльзасцами, тем меньше французами". В Вене думали так же — если все "украинские" общества, кружки и тому подобное получали поддержку из австрийской казны. И разведка тоже руку приложила, это ж какая агентура может быть? Были конечно идеалисты, вроде Ивана Франко, которые на эту приманку ловились — приятно ведь, когда твоя нация выше всех, мы культурные европейцы, а к востоку лишь сирые и убогие русские варвары?

Да нет, не шучу. Вот представьте, каким у вас в воображении рисуется "украинец", пусть даже карикатурно — такой чубатый, толстый, в шароварах. И кому этот образ будет больше соответствовать — киевлянину или галичанину? Вот только вопрос — если Галичина никогда с нашей Украиной в одном государстве не была (ну если не брать совсем уж старину глубокую), то причем тут киевские и полтавские земли? А ведь западенцы всерьез считают, что они, это щирые, ну а прочие, презренные русские полукровки.

Ну и что мы имеем в итоге? Что украинская "самостийность", есть сознательный проект врагов России — сначала Австро-Венгрии, затем панской Польши, и после Германии. А никакого "украинского" этноса нет — есть лишь географическое понятие "Украина", территория, население, и все. Мы же не считаем отдельным народом рязанцев или сибиряков, хотя отличия и в говоре, и в быте, есть?

Ну вот, я и рассказал вам всю "генеральную линию", которой вам, ученику самого Великого Грушевского, отца-основателя, надлежит следовать. Нет, сразу все это на головы восторженных учеников валить не надо, не воспримут — инерция мышления, знаете ли… Конкретику с вами еще обсудят, но гнуть надо именно туда. И не дай бог, забудете.

Ведь приговор ваш не отменен, а приостановлен. И если надо, достанем вас хоть из-под земли. Поедете тогда на "четвертной" в солнечный Магадан — туда сейчас рабочая сила требуется, дорогу до Якутска тянуть, кайлом махать на свежем воздухе при морозе минус пятьдесят.

Ах да, ну и конечно, подписочку. Как вы делали уже — обязуюсь сотрудничать и сообщать…


"Дейли Ньюс". О фильме "освобождение Парижа".

Шедевр киноискусства, одна из величайших картин всех времен и народов. Посвященный великому историческому событию как девять лет назад американская армия спасла от разрушения один из центров мировой цивилизации.

В съемках батальных сцен участвовали тысячи солдат Армии США, сотни танков, самолетов, кораблей. Расходы на один съемочный день достигали полумиллиона долларов. Правительство США выражает благодарность Французской республике за принятие на себя части этих расходов. Как и подобает, в фильме о подвиге всех свободных людей цивилизованного мира, защищающих свои традиционные ценности против угрозы с востока.

Нацистский фанатик, генерал фон Колвиц, замыслил уничтожить Париж со всем населением, в момент входа в него армии освободителей. Для этого он приказал заложить в парижских катакомбах первую (и пока единственную) немецкую атомную бомбу. Американская разведка узнает об этом от французских патриотов — и чтобы предотвратить злодейский замысел, в Париж забрасывается отряд десантников. Но подполье разгромлено гестапо, из-за измены русского коллаборциониста, парашютисты попадают в засаду и погибают почти все.

У лейтенанта Баттлера из Кентукки и французской подпольщицы Ирэн есть всего сутки, чтобы найти и обезвредить атомную бомбу в городе, набитом немецкими войсками и кишащем агентами гестапо. Удастся ли это? Смотрите фильм — и вы не пожалеете денег, потраченных на билет.


Посольство США в Париже — в Госдепартамент, Вашингтон.

Показывать фильм "Освобождение Парижа" в самом Париже будет сейчас не слишком желательным. Здесь еще хорошо помнят, как генерал Колвиц умолял нас скорее прислать кого-нибудь в достойном чине и хотя бы с батальоном войск, "перед кем я бы мог капитулировать с соблюдением приличия — не уличным бандам макизаров же мне сдаваться?".


Лючия Смоленцева. Поезд Москва — Львов. 12 августа 1953.

Пусть вечный бой. Покой нам только снится. И наградой — радость от одержанной победы. Что мир стал чуточку лучше и чище, когда умерли очередные враги.

— Если это враги — ответила Анна — ты ведь помнишь, что нам по медицине читали? В организме иммунитет, это когда бациллы гибнут — но что будет, если заодно и здоровые клетки, с ними? Испанский грипп — когда защита к незнакомой угрозе не готова, и не различает своих и чужих. Когда погибло больше людей, чем на прошлой Великой войне. Люся, ты на товарища Кунцевича не смотри — у него хорошо выходит командовать, но ему нельзя доверить что-то решать; он тактик поля боя, а не политик, не стратег. Его приоритет, уничтожить врага — наш же, достичь цели, блага для СССР.

Я отлично поняла свою подругу — вспомнив, что сказал мне отец Серхио. В каждом человеке есть и добро и зло (за исключением святых, и, распоследних мерзавцев), и долг истинного Наставника в том, чтобы помочь светлой стороне, влияя когда Словом, а когда силой. Но "кто без греха, тот пусть кинет камень" — что будет, если считать грешниками всех, в чьей душе есть лишь малое пятно? И зачем воевать со всем миром, когда можно добиться своего дружеской любовью — так кажется было написано у великого Макиавелли? Этому нас и учат в Академии — "хорошо то, что хорошо для СССР и его друзей".

Но разве это плохо, быть счастливой от победы? Даже в моей родной Италии фильмы, где я снялась, и "Иван-тюльпан", и "Высота", имели оглушительный успех. Моя встреча с Софи Лорен — знаю, что у нее еще все впереди, ей всего лишь девятнадцать, хотя вряд ли она в нашей истории поедет в Америку, в Голливуд, скорее ее и в самом деле еще раз после "Битвы за Рим" в совместную картину на "Мосфильм" пригласят — и она раскроет свой талант, и станет более известной. Может это и будет когда-нибудь, но вот сейчас я не хочу ей уступать. И потому, прочтя сценарий, что написали наши два гения, я твердо решила, что роль героини там моя. Вернее, двух героинь, разделенных веками. Знаю, что наша задача не только и не столько фильм снять — но хочется мне, чтобы и он был.

И Пономаренко думает так же. Поскольку Режиссером в нашу команду ввел товарища из Особого Списка, кто в будущем станет великим, а пока лишь получил распределение на Мосфильм, так что это его первая работа.

— Поможем раскрыться таланту, дадим возможности. Устроили ему поступление во ВГИК на два года раньше, посмотрим, какой будет результат. Надеюсь, что вы сумеете обеспечить, чтобы нашего гения там бандеровцы не убили?

— Так не мальчишка ведь? — ответила Анна — а тридцатилетний уже, фронтовик, в разведке служил, был ранен, имеет награды. Здесь ему не "языков" с той стороны таскать — и мы прикроем.

— Хотя, жанр ему не собьете? — спросил Пономаренко — все же там он совсем другие фильмы снимал, жалко если тут не будет. У вас же не еще один "Иван-тюльпан" намечается, а что-то героически-историческое, да еще с фантастикой.

— Талант многоранен — сказала Анна — и ведь там он тоже в самом начале снял совсем не в том жанре. А после за дебют здоровый втык получил, "за политическую неправильность", мог бы вообще из профессии вон. Простите, Пантелеймон Кондратьевич — но мне показалось, что кого-то из заслуженных привлекать нельзя. Взбрыкнет еще, зачем нам в группе нужно напряжение? А этот товарищ — справится.

Святая Тереза, а вдруг и мне удастся сняться у него, лет через десять? Хотя это немного и не мой жанр — а впрочем, вспомнив "тюльпан", а отчего бы и нет?

В этот раз мы ехали поездом. Мне пришлось оставить своих детей на попечение Марьи Степановны, тети Паши, тети Даши — знаю, все будет в порядке, детский сад и ясли в этом же доме, на первом этаже, воспитатели сами приходят утром, чтобы нашу "команду" (моих и Аниных) забрать, а вечером возвращают; старшие уже в школу ходят, но каникулы пока. И я надеюсь, мы вернемся через месяц (как Пономаренко планировал). В поезде я, если не проводила время со своим мужем, то беседовала с Анной. Обо всем — в том числе и о моде, которая оказалась, с точки зрения "инквизиции", очень даже серьезным вопросом.

— Люся, ну ты же классиков читала, сдавала экзамен марксизм-ленинизм? Помнишь, что Ильич говорил про русскую интеллегенцию, обожает носить уже выброшенные в Европе тряпки… или шляпки? Это он фигурально, имея в виду идеи и теории — но ведь мода, это тоже индикатор. И как-то выходило, что даже революцию совершив, в идейном плане мы во многом за Западом шли, верили в его "мудрость". Что там нас и погубило.

Я кивнула. Товарищ Елезаров нам в Академии лекции читал, а муж после давал разъяснения. Что теория "слияния" социализма и капитализма (в той истории, года восьмидесятые) оказалась, попав в СССР, чашей отравы. И что распад Советского Союза там был вызван лживыми поучениями, которым поверили имеющие Власть, "сбросить на местных все издержки, забирая себе доход — господствуя не политически, а экономически". А уж как гонялись за "импортом" там, в будущем, простые граждане СССР? Теперь же оказалось, для "мониторинга" (как назвал это мой муж) большой интерес представляет, что в Риме подражают тому, что носят в Москве. Как например наши "рабочие" платья — мы в Академии шили их для занятий стрельбой и рукопашкой, когда нас обучали, "будьте готовы, не только в спортивном, но и в обычной одежде", так что девушки на некоторые тренировки надевали платья, но шили их из прочного, плотного, и в то же время тонкого материала, в котором можно падать, перекатываться, ползать, юбка солнцеклеш, чтобы движения не связывала, только длина чуть короче, не миди, а на четверть ниже колена, верх закрытый, с длинным рукавом, и застежка спереди как на пальто, накладные карманы на груди или с боков — мой муж меня увидев в этом платье, сказал, "стиль сафари". Одеваться так оказалось удобным и для улицы, в нежаркую погоду — а после мы обнаружили, что такие платья пользуются спросом даже у тех, кто к Академии никакого отношения не имеет. С прошлого года "сафари" заняли место среди моделей "РИМ", а теперь я увидела, они и в Италии популярны.

— Люся, ну чему тебя учили? Это же уникальный случай, когда точные цифры есть, и можно посчитать и сравнить. Зная, когда и какие модели пошли в производство, сколько их было продано, в какие сроки, по разным городам — идеальный "мониторинг", на примере моды, как распространяются любые новые веяния, взгляды, идеи.

Именно — что любые! После фильма, где мы с тобой были "советскими мерилин" — знаю что в иной истории после той Мерилин такие аттракционы в парках были популярны, когда тебе внезапно под юбку дует, на потеху зевакам. Тот фильм в Америке еще не сняли — а я это безобразие уже видела в Риме, сначала в парке Вилла Боргезе, под музыку из того самого кино, "не кочегары мы не плотники", затем у входа в самый большой универсальный магазин — толпы зевак собираются, и фотографы тоже. Причем я заметила, если у почтенных синьор разве что подол слегка приподнимет, то у молодых и красивых синьорин, одетых по моде в платья-солнцеклеш, юбки выше головы летят, под визг пострадавших, смех и аплодисменты толпы, после чего жертве в компенсацию вручают купон на скидку, зато магазину реклама и рост продаж такие, что эти скидки окупаются в избытке. И это католическая Италия, где нравы куда строже, чем у каких-то французов!

— Люся, ну ты меня удивляешь. Неужели тебе не говорили, что иногда твои же девушки из "РИМ", они же курсантки Академии, делают в аэротрубе? В исключительно женской компании, парней не допуская.

Я не поняла, отчего моя лучшая подруга рассмеялась. Есть у нас такое, для тренировки парашютистов — чтобы учиться в потоке своим телом управлять, я там бывала не раз. Оказывается, после того самого фильма, у наших девушек игра, войти туда в платьях, и кто дольше подол у ног удержит. Спорят обычно на мороженое — Ань, а это на подозрение наталкивает — не ты ли это придумала и ввела в коллектив? Могла бы и мне рассказать!

— Люся, ты извини, но твои же "лючии" на тебя смотрят, как на особу исключительно строгих нравов, подобно английской леди викторианских времен. И просто боятся тебе что-то лишнее говорить. Так что учти — отрываешься от коллектива!

Учту, и постараюсь исправить. Но "мини" никогда не надену прилюдно, и среди моделей "РИМ" его не будет. Хотя наедине с моим рыцарем, вполне могу. Заодно испытаем, как Пономаренко говорит, "наш стиль против их стиля". Для чистоты эксперимента.

Мой муж, когда я ему этот разговор пересказала, ответил — а мини на мне бы смотрелось. Едва не получил от меня по щеке — и знал ведь, что мою руку поймает. И сказал, что очень хотел бы увидеть меня в той трубе, "и в этом самом платье, в котором ты сейчас — останется ли оно на тебе после".

Конечно, не останется. Только двери в купе запрем, чтобы никто не заглянул.


Джек Райан. Вашингтон, Белый Дом. 12 августа 1953.

Когда тебя застигает пожар в прерии, и казалось бы, спасения нет — то выручить может встречный огонь, уделите внимание Фенимору Куперу, где это описано подробно. А если попробовать так поступить с коммунистическим пожаром, готовым сжечь весь свободный мир?

— Я прочел ваш отчет и доклад — сказал Президент — отчетом о вашей московской миссии я доволен. А касаемо ваших предложений по Индокитаю — у вас десять минут, чтобы доказать мне, отчего я не должен прямо сейчас передать это в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. Время пошло.

Айк Эйзенхауэр остался солдатом, даже сев в президентское кресло. Привыкшим, как большинство американцев, что спор решает кольт. Так и было во времена доктрины Монро, когда Штаты не имели равных противников рядом с собой. Но теперь США стали главным игроком не только в Западном полушарии, но и в мировом масштабе. А там другие правила — даже Британия, в лучшие свои времена, "когда над ее владениями не заходило солнце", не могла себе позволить поступать исключительно с позиции силы. И если Штаты хотят править миром, то они должны научиться и этому. Хотя Айк любит надевать на себя маску прямолинейного солдафона, общаясь с сенаторами, все же он не таков — дураки не бывают Президентами. Значит, его можно убедить.

— Да, Джек, кто, поручил вам заниматься индокитайскими делами?

Назвал по имени, значит все ж заинтересовался. А не намерен откинуть с порога. Что ж попробуем убедить. Сэр, как истинный патриот Америки, я обеспокоен ее благом. Поскольку же Вьетнам сейчас, это самая болевая точка — даже больше, чем Европа, где сейчас стабильность — то я счел своим долгом задуматься, как решить эту проблему. Как вы знаете, я считаюсь здесь в Вашингтоне одним из лучших знатоков русских — еще со времен Фрэнки. Мне хорошо знакомо их мышление — у них есть такая поговорка, "клин клином вышибают". Я пытался взглянуть на индокитайскую проблему с той стороны, как бы русские на нашем месте попробовали бы ее решить.

При том, что мы фактически оплачиваем Франции всю ее индокитайскую войну, берем на себя тыловое обеспечение их армии, поставки оружия, боеприпасов, амуниции — уже потерян север Вьетнама, на юге коммунистические повстанцы убивают французов даже в Сайгоне, вот-вот коммунистическим станет Лаос, и готова вспыхнуть Камбоджа. То есть способ нашего "косвенного участия" себя полностью исчерпал и ведет к поражению — не позже чем через год, мы получим весь Индокитай под коммунистической властью и рукой Москвы. Что вызовет чрезвычайно опасный для нас эффект домино — угрозу коммунистических революций в Бирме, Таиланде, на Филиппинах, а также окажет крайне пагубное влияние на сражающийся с коммунизмом Китай, а возможно даже и на Японию.

В то же время, при нашем полномасштабном вмешательстве в войну, с бомбардировкой северовьетнамской территории и последующим наступлением на Ханой — наиболее вероятным ответом СССР будет разрыв с нами соглашения по Китаю, "только желтые убивают желтых". Появление на фронте у Янцзы пары миллионов маньчжурских и корейских "добровольцев", и нескольких десятков советских дивизий станет безусловно фатальным для армии Чан Кай Ши, несмотря на ее некоторый прогресс за последние годы. Нам придется или начинать с русскими Третью Мировую войну, или сдать им весь Китай — причем с перспективой советского наступления до Сайгона. То есть, это будет вариант еще более худший, чем наше невмешательство.

Вариант "ограниченной войны", когда наша армия высаживается на юге Вьетнама, но не пересекает границу ДРВ, занимаясь лишь восстановлением порядка, хотя и не влечет немедленных катастрофических последствий, но также для нас неприемлем. Мы тогда имеем бесконечную войну с партизанами, имеющими постоянную подпитку с Севера и поддержку населения (а значит, мобилизационный ресурс). Франция за восемь лет получила из Вьетнама сто тысяч гробов, вряд ли наши потери будут меньше, и нет никакой уверенности, что мятеж удастся подавить. Проблема в том, что наибольшему сокращению после сорок пятого года подверглись именно наши сухопутные войска. Сэр, я уже имел беседу с генералом Риджуэем, все цифры в приложении к моему докладу — для наведения порядка в одном лишь Вьетнаме, не затрагивая пока Лаос и Камбоджу, нам необходимо не менее тридцати дивизий. Французы сейчас там имеют, с учетом всех полицейских формирований, силы, эквивалентные двадцати дивизиям — и результат налицо, что этого недостаточно. Но ситуация в мире сейчас такова, что тридцати "валентных" дивизий у нас просто нет — мы не можем ослабить группировку наших войск в Европе, не можем оставить без нашего военного присутствия Японию, Филиппины, а главное, Китай! Следует также учесть, что во Вьетнаме тыловая инфрастуктура не обеспечит боевых действий такого числа войск.

— Минуту, Джек! А чем тогда занимался во Вьетнаме наш Инженерный Корпус?

Работал в соответствии с требованиями французов, сэр. У которых во-первых, армия много меньшей численности, во-вторых, нет техники тяжелее "шермана", под наши "паттоны" нужны совершенно другие дороги, а главное, мосты. И в-третьих, у французов во Вьетнаме нет и не было реактивной авиации — что влечет соответствующее качество аэродромов. Если бы у нас было время — пять, а лучше десять мирных лет, необходимых нам для строительства всего необходимого — военных баз, аэродромов, складов, дорог, мостов[10]. Так же и для дрессировки местных в подобие армии — то, что сейчас в наличии, это банды сброда, способные лишь грабить. А поскольку этого нет, то нам придется начинать войну в неблагоприятных условиях, и вести ее долгое время, с большими затратами и перспективой завершить ее как французы — лет через десять будем вынуждены убраться из Сайгона, окончательно сдав Индокитай красным и списав в убыток миллиарды расходов и сотню тысяч жизней наших парней.

— И потому вы предлагаете сдать Индокитай комми, прямо сейчас? Пусть даже это будут наши комми, как это удалось Хейсу в Испании. Которых, если я правильно понял, пока что там физически нет. И откуда вы их возьмете?

Сэр, решение проблемы мне подсказала русская пословица, "если не можешь предотвратить, то возглавь и веди куда тебе надо". Что представляет хороший пример "непрямого" подхода, как сказал бы мой английский друг, Бэзилл Линдел Гарт. На мой взгляд, азиаты склонны к тоталитаризму гораздо больше белых людей. И если нам удастся показать миру истинное лицо коммунизма — вызывающее всеобщий ужас и отвращение? То, что сделали русские со своими украинскими повстанцами — и это будет не какой-то суд, а натурный эксперимент. Хотите коммунизма — так получите его сполна. Показать, что будет, если коммунистические идеи воплотить в жизнь максимально полно, довести до края. Чтобы мир увидел — и содрогнулся. Вот что готовят коммунисты всем — и китайцам, и европейцам.

— Вы не ответили на вопрос — кто? У вас уже есть кандидатуры?

Сэр, я был в Париже летом пятьдесят первого. И там, среди прочего, мое внимание (и нашей парижской резидентуры) привлек кружок молодых выходцев из Индокитая. Если точнее, из Камбоджи — хотя французы объединили три индокитайских королевства в единую административную единицу, различия между местными племенами довольно существенны, и даже наиболее европеизованные их представители, приехавшие в Европу учиться, создают свои "землячества", не смешиваясь между собой. Главой там был некто Солат Сар, студент Сорбонны, а еще член ФКП с крайне радикальными взглядами — настолько, что он даже Сталина считает ренегатом. Нам удалось сначала подвести к нему одного парня из "испанцев Хейса", ну а затем мне самому захотелось поближе взглянуть на столь любопытный человеческий экземпляр. У нас завязалось сотрудничество, а в прошлом году мы даже помогли ему, употребив свое влияние и деньги, когда нашего героя хотели выгнать из университета. Ну а теперь ему придется вернуться домой — после известного инцидента в Сайгоне, туземным выходцам из Индокитая во Франции стало столь же неуютно, как ниггерам в Алабаме лет сто назад.

— И как вы собираетесь его контролировать — если он коммунистический фанатик?

Сэр, на взгляд с его стороны — мы хотим вытеснить с рынка конкурентов-французов, ну а он ради своей идеи готов принять помощь хоть от черта, подобно тому, как Ленин в семнадцатом от германского правительства. Причем очевидно его желание нас обмануть, и придя к власти, забыть о любых своих обязательствах, строя свой коммунистический рай. Не понимая, что нам по-настоящему это было и надо. Пусть покажет во всей глубине.

А еще, это будет весьма неожиданный ход с нашей стороны — подумал Райан — если даже те знают свое будущее, не сумеют они предвидеть от нас таких действий. Не могут они быть всеведущими — иначе и смысла нет им сопротивляться. Но "челлендж", это наша американская идея — мы будем драться до конца.

— А вы учли, что сейчас в Камбодже действуют прокоммунистические банды так называемых "Кхмер Иссарак"? Контролирующие треть территории страны, на востоке, у вьетнамской границы. При том, что ваши ультра, насколько я понял, еще не покинули Париж.

Сэр, тут нам поможет, что эти коммунисты находятся под сильным влиянием Ханоя и Москвы — а в Камбодже очень сильны антивьетнамские настроения. И потому, наши новые коммунисты, кто также объявят целью освобождение крестьян от помещичьего рабства, но также и от вьетнамского ига, будут в перспективе очень популярны. Мы уже сумели "сделать вождей" в Китае — Сунь Ят-Сен, Чан Кай Ши. А Камбоджа куда меньше размером.

— Однако, чтоб завоевать авторитет, этот ваш вождь должен будет реально воевать за свободу своей Камбоджи. Убивать наших американских парней. Это тоже входит в ваш план?

Сэр, пока что там нет наших войск — и когда они там появятся, неизвестно: Комитет начальников штабов решение еще не принял. И даже после — достаточно ограничиться высадкой в одном Вьетнаме и Лаосе, но не Камбодже. Там пока есть лишь наши инженеры и медики — но, учитывая наши особые отношения с месье Солат Саром, есть хороший шанс договориться о нейтралитете, ведь это удалось во Вьетнаме, даже вьетконговцы пока не трогают там американцев. Ну а французов не жалко. Кроме того, на политическом поле там есть еще одна фигура, беглый монарх Сианук.

— Я так понимаю, это пока не более чем общая идея. Когда я увижу детальный план?

Райан мысленно прикинул сроки — необходимые, чтобы команда экспертов из Госдепа, ЦРУ, Армии и Флота проработала все частности. Ну а камбоджийцам придется уже в самые ближайшие дни покидать Париж — время не ждет. Париж, хотя уже и не столь великолепный, как в лучшие свои времена, но пока еще по-прежнему столица мировой культуры, где интеллектуал из Штатов мог общаться с такими, как Кенг Вансак, Салот Сар, Иенг Сари — азиаты, пытающиеся перенести учение Маркса, Ленина и Троцкого на свою почву с такой беспощадностью, что страшно представить, что будет при их успехе, тут наверное дантов ад покажется раем.

И пусть. Как сказал Бисмарк — чтоб где-то построить коммунизм, надо выбрать страну, которую не жалко. И что такое какая-то Камбоджа, когда на кону интересы Соединенных Штатов?


Салот Сар. Из "Коммунистического Манифеста красных кхмеров".

Деревни окружают города.

В деревне — труженики, выращивающие рис. В городе — паразиты, сидящие на их шее. Перекупщики, торговцы, чиновники, неправедные судьи, палачи-солдаты.

Крестьянин честен, не зная грамоты. Лжецы придумали письмо. Писаные законы, по которым труженик всегда должен, всегда неправ. Закон всегда против крестьянина — и даже когда иначе, разве может житель деревни найти справедливость в городском суде?

Коммунизм учит, что все люди братья, все равны. Как всегда было в деревенской общине — но не в городе, где каждый готов убить соседа за свою прибыль и собственность, за богатство свое и семьи. Собственность делает людей врагами — потому, должна быть запрещена. Родство заставляет считать кого-то более ценным, чем все общество — и потому оно должно быть запрещено. Из каждой тысячи людей сейчас, за вычетом явных врагов, которые должны быть немедленно убиты — девятьсот девяносто девять, это лишь заготовки для будущего человека-коммунара.

Есть лишь одно средство перевоспитания — общий деревенский труд. Который даже из обезьяны сделал человека — из заготовки сделает коммунара. Общий труд, от восхода до заката, на благо коллектива, ничего для себя. Кто не выдержит этого испытания, тот не должен жить. Те, кто отрицают наши правила, не должны существовать — не только люди, но и страны, народы. Те, кто на словах клянутся в верности коммунизму, а на деле поступают иначе — должны умереть первыми.

Деревни окружают города сегодня. Завтра городов не будет.


Анна Лазарева. Львов, 15 августа 1953.

Ехать было приятно — скорый поезд, мягкий вагон, купе (которое я, пользуясь своим положением, в одиночку занимала). Соседи с одной стороны Смоленцевы, Юра с Лючией, с другой Кунцевичи, Валя с Марией. Которая попала в наш состав как медработник (а поскольку из госпиталя при нашей Конторе, то "наш" человек, с нужными допусками). Выбор свой сделав — она ведь готовилась с сентября в институт поступать, но решила, что лучше с мужем. Ну а дальше, посмотрим: или при нашем Валечке лишь женой и домохозяйкой останешься, сына ему родишь, или все ж на следующий год поступишь. Ну и третий вариант, если в этом деле себя покажешь, и сама пожелаешь, то станешь нашим полноценным кадром, агентессой "инквизиции". Что не исключает и мединститут — нам образованные люди нужны.

Надеюсь, при посвящении девочку слишком пугать не будут? А то устроили — нет, не шутейный обряд вроде масонской ложи, описанной у Льва Толстого, а вполне серьезный разговор о трудной доле "агента внутренней разведки" и неимоверных опасностях, даже превышающих таковые у агентов разведки внешней. После того, как сам Пономаренко устроил виновным разнос, от обряда отказались — но уже прошедшим его никто ничего не разъяснял.

А опасности — они всюду бывают. Лично меня, если не считать партизанского отряда в Белоруссии (я тогда в Конторе еще не работала), за все годы трижды убить пытались — и что? Уже когда я Лазаревой была а не Смелковой, случилось мне на улице встретить Аркашу Манюнина, бывшего своего одногруппника по ленинградскому универу еще до войны — с его умом, по науке пошел, с близорукостью, на фронт не попал. В пятьдесят втором я снова с ним пересеклась по делу — перед тем, как в Берлин лететь, потребовалась мне консультация, разговорный и военный немецкий я очень хорошо знаю, а в высокой литературе плаваю, все ж не доучилась я, с второго курса инъяза ушла. У Аркаши жизнь по накатанной — там же на кафедре доцентом, кандидат уже, докторскую готовит, утром из дома, вечером домой, женат, сын уже родился — и с палочкой ходит, в рассеянности под машину попал, и шутит еще, хорошо что живой остался, ребра срослись, сотрясение прошло, а нога пока не в норме. А на мне с сорок четвертого (того самого киевского дела) приговор от ОУН так и висит (и Пономаренко тогда всерьез сказал, на территории Украины мне лучше не появляться), ну так где сейчас эти бандеровцы и персонально, Василь Кук, что тот приговор мне вынес? А я еду сейчас в город Львов, поскольку для дела надо.

Прибыли, проводница по вагонам прошла, объявляя. Собраться, одна минута — плащ накинула, шляпку надела, большую сумку с "походными" вещами на плечо. Есть еще чемодан в багаже, там же где прочее имущество нашей "киногруппы с Ялтинской студии". Из купе выхожу — Юра, Валя и Лючия в коридоре меня уже ждут, как охрана.

— А вообще, я ребятам скажу, чтоб около вас были двое. Пономаренко указал — будет снова "ленинград", мне отвечать. Так что, Анна Петровна, вы уж нас не подводите.

Это в пятидесятом было — когда мы с Люсей решили возле Невы погулять, от приставленной к нам охраны бессовестно сбежав. Так про то, что после было, в нашей Конторе до сих пор вспоминают. А ленинградские товарищи наверное, еще больше. И наказал нас Пономаренко сверх уставного порядка — сильно подозреваю, что когда мы с Люсей в кино снимались, сценарий изменить он с твоей подачи, Валечка, велел, увековечив нас в образе, "советские женщины не монашки, а мерилин". Но больше получать взыскания не хотим — и Львов не Ленинград, хотя и говорят, что бандеровщину придавили уже… но вспомню, как Василь Кук хотел моего сыночка убить, так дрожу. Ну если и тут щиросвидомые виноваты — я им такое устрою, Киев сорок четвертого милосердием покажется! Полномочий у меня хватит — документ с подписью "И.Ст", на последний случай в кармане лежит.

— Товарищ Шевченко? Я Кармалюк, порученец от ЦК.

Шевченко, это по документам, я. Так же как в Киеве тогда "Ольховской" была. А имя-отчество оставила свое, чтоб не путаться. По легенде, всего лишь администратор киностудии. Но те, кто надо, предупреждены — и товарищ Федоров тоже.

— А насчет багажа и имущества не беспокойтесь, доставим в полном порядке. Вам уже номера в "России" готовы.

К соседнему перрону почти одновременно с нашим прибыл поезд "Краков-Москва". Там стояло оцепление, причем не только милиция, но и ребята в штатском с красными повязками, и карманы характерно оттопырены — впрочем, иметь пистолет для коммунистов и комсомольцев (особенно, сотрудничающих с милицией и ГБ) закон дозволял. Но кого же они так встречают — ведь таможенный и пограничный контроль на границе должен быть, а не здесь? И товарищ Кармалюк увидев, скривил физиономию, будто лимон съел. Вижу, милиционеры и красноповязочные какую-то семью крестьянского вида, на перрон вышедшую, грубо назад заталкивают, слышу причитания и плач. А под соседний вагон кто-то нырнул, да не налегке, а с узлами — за ним погнались, крики, ругань, милицейский свисток!

— Опять бандеровцы — скривился Кармалюк — не бойтесь, товарищ Шевченко, это мы их просто зовем так. Из Польши всякие, кто захотели советского гражданства. Так мы не против — но только не здесь, а в Сибири или Казахстане, и без компактного проживания. А некоторым это не нравится, здесь заныкаться норовят — сначала разжалобив "дозвольте по ридной земле пройти", а после деру! Нет уж, шалишь, если у тебя указано в бумаге, Караганда или Барнаул, то раньше ты из вагона и не выйдешь.

— А кого поймают, их назад в Польшу шлют? — спросила Мария.

— Зачем? — ухмыльнулся Кармалюк — это уже уголовная статья выходит, незаконное проникновение на территорию СССР. Так же как и те, кого после у родни поймают. Поскольку — беспаспортные, и вне разрешенного места проживания. По закону все.

Маша девочка городская, в шестнадцать лет как положено получила паспорт гражданина СССР, дающий право свободно перемещаться по всей советской территории. Есть он и у всех отслуживших в армии, у бывших фронтовиков само собой, и даже у тех, кто сумел хоть временно в городе поработать, после его не отбирают. Кто замуж выйдет за городского, тоже паспорт получает. И никто не будет к ответу привлекать мать, сестру или иную родственницу, решившую кого-то в городе навестить. Но если "лишенец" на запретной территории попадется — а таких тоже хватает, если деревенский и в армии не был, то самый вероятный случай, что в тюрьме сидел, или в войну с немцами сотрудничал, но на высшую меру или долгий срок не заслужил, или пособник или член семьи всяких там "лесных", административно высланный в отдаленные районы, ну в общем, тот кто в чем-то провинился перед Советской Властью или по иной причине не пользуется ее доверием — то три года ему суд пишет автоматом. А польские украинцы, это случай особый, они там почти поголовно повязаны были в структуры ОУН-УПА, против панского гнета, зачем нам на свое территории такой горючий материал? Потому, не было здесь никакого массового обмена украинцев на поляков, принимаем сугубо индивидуально, с персональным рассмотрением, и заселением без мест компактного проживания, там, где рабочие руки нужны.

— Жалко, что из-за всяких там, приличные люди неудобства испытывают — тем временем разливается Кармалюк — для "наших" бандеровцев в поезде последние вагоны выделяют, три или четыре, в Москве их к сибирскому составу перецепят, ну а в прочих же, едут обычные пассажиры. Так эти сподобились всеми правдами и неправдами в голову поезда пробираться, чтобы тут сойти.

А Маша смотрит на тот поезд — и показалось мне, слеза у нее в глазу мелькнула. После побеседую с девочкой наедине — что жалость, это конечно, вещь достойная и часто полезная, но не тогда, когда ослепляет. Ну а я привыкла уже — своим все, нейтральных не трогать, врагов убить. И Валечка твой ненаглядный того же мнения — ты после спроси его о китайских приключениях, и отчего он за них никакой награды не получил. Если не хочешь с ним разлада. Ну а эти — не стоят слов, взгляни, и мимо, какому дантову кругу соответствует? Поехали — нас дела ждут.

Отчего-то я представляла Львов подобием старого Парижа — узкие улочки, старинные дома, и катакомбы, где скрываются банды таких мерзавцев, как Кук. Увидела же (по пути, как нас на машинах от вокзала везли) вполне современный город, с фабричными трубами на окраинах. Нас поселили в отеле "Россия", на площади Мицкевича — рядом бывшая Ратуша, сейчас там самая главная Советская Власть сидит, и по традиции на площади должен быть памятник, а тут их было целых два, и не на постаментах, а на колоннах, поэту, в честь которого названа площадь, и статуя Богородицы. Посреди круглый фонтан, украшенный барельефами дельфинов, зеленые газоны, рядом с нашим отелем, еще один, гостиница "Европейская", за ним здание пассажа (сейчас магазин "Детский мир"). Меня разместили в номере, в котором, как сказали, останавливался австрийский император Франц-Иосиф, когда приезжал в Львов — можете представить, что там была за роскошь. Хотя я тут же подумала, в этих комнатах можно незаметно целую банду разместить в засаде. А мебель из прочного дуба — пожалуй, и пуля из маленького браунинга, какие я и Лючия постоянно носим при себе, эти доски не пробьет.

И когда пришло время визита к местной власти (не только представиться, но и взаимодействие организовать), нам даже не нужен был транспорт, лишь пешком по площади пройти. Была прекрасная погода, солнце и тепло (мы с Лючией даже плащи не стали надевать). Я, римлянка с мужем, Валя Кунцевич, еще Аркадий Стругацкий и товарищ режиссер (как можно без них — тем более, товарищи в курсе и под подпиской), нас сопровождали четверо ребят из киногруппы ("песцы", старшим Мазур). Товарищ Кармалюк сначала выразил недоумение — это лишнее, взгляните в окно, сколько тут милиции и военных патрулей. На что Валя ответил — а вы еще вспомните эрцгерцога в Сараево, тоже там полицаи стояли как столбы, и помогло? Тут я и посторонних прохожих вижу — а если кто-то из них окажется, как Гаврила Принцип?

Мы шли по брусчатке площади. Ярко светило солнце, журчал фонтан.

— Двое слева, тридцать метров — вдруг сказал Валька — внимание!

Двое парней шли к фонтану, нам наперерез. Слишком быстро, целеустремленно, и лицо у одного было напряжено. Одеты легко (то есть, автомат не спрячешь), а для пистолета слишком далеко, для уверенной работы. А вот гранату добросить могут вполне. Лючия рассказывала, как в Риме, прямо на площади перед Дворцом Правосудия, на них напал арабский террорист.

— Как начнется, ложитесь — бросил Смоленцев мне и Лючии — работаем лишь мы.

— Гоголев, твою мать! — заорал Кармалюк, обращаясь к милиционеру рядом — ты, что, этих не видишь? Опять идут!

Старшина, отдававший нам честь, обернулся — и выхватил не ТТ, а свисток. Двое парней бросились к фонтану, а на них со всех сторон набегали милиционеры. Один успел взмахнуть рукой и кинул в воду букет алых цветов, кажется гвоздик, второго скрутили раньше. Руки за спину, и потащили куда-то прочь.

— Хулиганье! — сказал Кармалюк — раньше свой мусор к богоматери клали, мы уж устали убирать. Так теперь надумали, в фонтан — а нашим, казенное обмундирование мочить, туда залезая. Сволота рагульская!

Хорошо, мне не пришлось платье испачкать, падая в пыль. А не похожи эти ребята на хулиганов — да и где это видано, чтобы апаши бесчинствовали днем, перед домом власти, и где милиции едва ли не больше чем прохожих? Зато мне вспомнилось (из прочитанного) что это место было традиционным для всяких протестных собраний, еще с 1848 года, и особенно среди молодежи. Смущали лишь красные цветы — я знала, что у бандеровцев этот символ совершенно не принят. Что ж, товарищ Первый Секретарь, придется вам ответить на некоторые вопросы.

Товарищ Федоров, Первый Секретарь Галицко-Волынской ССР, встал из-за стола, приветствуя нас. Хорошо знакомый мне по Киеву сорок четвертого, он тогда пост принимал у меня (не у предателя же Кириченко), когда мы там бандеровский мятеж давили. Поздоровался со мной, с Лючией, Юрой, Валькой (тоже, знакомы с ним были по тому делу), я представила Стругацкого и товарища режиссера.

И пожалуйста, не надо официального, "товарищ инструктор ЦК", можно просто по имени-отчеству. Тогда в Киеве я даже к старым и заслуженным партийным товарищам относилась без особого почтения — если они у себя под носом бандеровщину просмотрели, а то и видели что-то, но думали, так будет лучше. Но Алексея Федоровича, партизанского генерала, Дважды Героя и автора известной и здесь книги про подпольный обком — я очень уважаю. И в измену таких людей поверить не могу никак — иначе же и впрямь впору, СССР ще вмерла, тьфу!

Так что, уважаемый Алексей Федорович, давайте опустим вводную часть беседы об успехах социалистического строительства, и перейдем непосредственно к делу. К докладной записке, за вашей подписью — хотелось бы услышать подробнее о текущей обстановке, что тут не так?

— Нет тут бандеровщины — сказал Федоров — Львов и окрестности еще до меня, после киевских событий чистили так, что лишь стружка летела. Тут все же центр, и партийная власть, и советская, и командование Прикарпатского ВО — порядок у себя под боком наводили жестоко. И Львов, это совсем не украинский город — по переписи, тут украинцы в меньшинстве, так еще до войны было. Тогда здесь бал правили поляки и немцы, еврейская община была многочисленной, даже армяне живут, с незапамятных времен. Сейчас же, русских большинство (а если украинцы, то восточные) — вот не сочтите за славословие, но с Победы мы тут заводов построили: механический, танкоремонтный, авиаремонтный, телеграфной аппаратуры, электроизмерительных приборов, автопогрузчиков, еще обувная фабрика, колбасно-консервная, ювелирная, и конечно, Львовсельмаш. Все это, заметьте, уже в советское время — до нас тут были в лучшем случае, кустарные мастерские. Еще автобусный завод в следующем году будет готов. И работать на всем этом едут наши, советские люди с Востока, кто бандеровщину на дух не переносит. Поначалу да, трудно было, и убивали наших по ночам, и дома жгли. Так приходилось отряды рабочей самообороны организовывать — благо, многие воевали. Ну и помогало, повторю, что не могли здесь бандеровцы опереться не на украинцев. Поляки лесным "хероям" Волыньскую бойню не простят никогда, а евреи, большой погром сорок первого года. Еврейское население здесь было вырезано на девяносто девять процентов — не самими немцами, а их холуями.

— Простите, Алексей Федорович, а откуда тогда сейчас взялась еврейская община?

— Так после со всей Галиции ехали, кто уцелел. Поскольку на селе евреям было ну совсем небезопасно. Так же и поляки. Немцы еще остались, хотя и в меньшем числе. Ну а армяне — они торгаши, издревле с евреями конкурировали, но и с бандерами вместе им никакого интереса нет сейчас. Сам я здесь с пятидесятого, и уже тогда открытые вылазки УПА в самом Львове и ближних окрестностях были большой редкостью. А теперь, вот честно скажу — выжгли мы здесь бандеровщину, нет тут ничего похожего на прежнюю "ночную власть". В деревнях пока еще всякое встречается, врать не буду. Но здесь, в городе — никакого страха и почтения у населения перед бандерами нет. Остались ошметки, какие-то одиночки и мелкие группочки — но сидят тихо, как мыши под веником, когда по избе бродит кот. И уж тем более не может быть ничего похожего на Киев — во-первых, тут в воинских частях местные призывники не служат, а лишь народ со всего Союза, сейчас отчего-то сибиряков много. Во-вторых, граница рядом, хоть и народная дружественная Польша, но все же — так что боеспособные войсковые части, причем не кадрированные, а полного штата, под рукой — в двадцать четыре часа можем три дивизии в город ввести, тут бы и пана Кука со всей его киевской оравой прихлопнули как муху. Ну а в-третьих, и главных, нет здесь во власти гнилья — все мы делу товарища Сталина верны. А в Киеве, если помните, все началось с того, что кому-то в "цари украинские" хотелось, кому-то в министры при них, тьфу, погань!

— В каждом уверены, Алексей Федорович? А если все же окажется кто-то засланным казачком?

— Знаете, товарищ Ольховская… простите, Анна Петровна, даже в моем партизанском соединении мы таких засланных от абвера неоднократно разоблачали. Паршивая овца в любом стаде может оказаться — но не под силу ей развернуться, если пастух бдит. И у нас тоже свои засланные есть — товарищ Зеленкин, глава управления ГБ, соврать не даст — так что обстановку исправно освещают. С уверенностью могу сказать, сейчас нет в Львове сколько-то сильной и тем более вооруженной бандеровской организации. Мы бы о том обязательно знали. Проиграла УПА свою войну, и это уже всем известно — а мужики, они хоть и необразованные, но не дураки совсем.

— Тогда простите, Алексей Федорович, на чем же основана ваша тревога? И кстати, не поясните ли — только что, по пути к вам, я наблюдала буквально под вашими окнами непонятный инцидент. Когда двое молодых людей пытались бросить в фонтан гвоздики, а милиция не позволила — причем из слов вашего порученца следовало, что это происходит не в первый раз?

И тут товарищ Федоров замешкался, на какую-то секунду. Не знал что сказать, или просто слова подбирал?

— Седалищем чую — подойдет такое объяснение? — наконец ответил он — и не смейтесь, Анна Петровна, уж поверьте опыту старого партизана, помнящего еще Гражданскую. Когда тихо все — а где-то что-то опасное происходит. Да и как партизаны и подполье организовывались в войну — начинали не с разгромленных немецких гарнизонов, а налаживали базы, связь, разведку. Как фундамент заложить — но без этого ничего не построить. Напряжение какое-то и слухи — а толком, ничего не понять. Похоже, что из университета идет, ну это понятно, дело с финансированием и нацязыками, вы в курсе конечно…

— В курсе — отвечаю я — но хотелось бы из первых уст услышать, как народ воспринял.

— Да ясно как! Здесь живут беднее, чем в Москве и даже Киеве, так что для студента стипендия, это большое подспорье. И раньше было напряжено, что те, кто на украиноязычных учатся, в два-три раза меньше получали — ну так перейди на нормальное обучение и всего-то. А как афера вскрылась, что деньги из Москвы, из союзного бюджета, что идут целевым назначением на поддержку русскоязычного образования в нацреспубликах, пустили не на то, и "украинцы" ближайший семестр точно, а следующий под вопросом, вообще ничего не получат, так можете представить, что началось. Однако, не так много их среди общей массы, а большинство, которые по вечерам учатся, так вообще, рабочие с заводов и строек, целиком и полностью наши люди — эти вообще бузой недовольны, слухи ведь ходят, что вообще закроют университет из-за тех, кому больше всех надо. Так что кто сунулся бы к ним агитировать — а были и такие, разговоры всякие вели — просто побьют и сдадут куда надо. От преподавателей, как ни странно, хлопот больше — во все инстанции пишут, ссылаясь на всякие параграфы, мой секретариат уже замучился разбирать и отвечать. А нельзя иначе — жалобу о волоките и бюрократизме тотчас сочинят в Москву.

Поясню немного про языковую политику. На товарища Сталина очень большое впечатление произвело то, что он услышал про девяносто первый год. И к чести его, в другую крайность не ударился — но, согласно дополнениям к Конституции СССР от сорок пятого года, "русский язык является государственным, на котором ведется официально делопроизводство между союзными республиками, а также внутри РСФСР". Каждая из республик имеет свой госязык, для своих внутренних официальных документов, образования, печатных изданий — но не в ущерб общесоюзному языку. Все кодексы, нормативы и прочее выходят в Москве только на русском — республики, если захотят, могут перевести на свой, но лишь за собственный счет. Образование в союзных республиках — среднее, двуязычно, высшее формально также, но так как в языках местных народностей научно-технических терминов как правило нет (а у иных народов, как в Средней Азии, даже письменности своей не было — уже в советское время изобрели, причем с кириллицей, нашим алфавитом), то в подавляющем большинстве вузов Советского Союза обучение идет на русском. Тем более что опять же по закону, выпускник, получивший диплом на своем языке, если захочет работать вне своей республики, то обязан будет экзамен по языку сдать (а то вдруг документацию прочесть не сможет). Оттого, реально наличествуют "нерусские" университеты лишь в Львове, Черновцах, Тарту. Но и там согласно закону, студентам должен быть предоставлен выбор, причем "местноязычным", желающим учиться на русском, идет доплата к стипендии из союзного бюджета. Есть и исключения — в Калининградском университете (напомню что у нас немцев оттуда поголовно не высылали — кто советское гражданство принял, тот остался) такие специфические предметы как немецкая философия, литература, лингвистика (включая древнегерманские языки) читаются на немецком — но поскольку Калининградская область не союзная республика, то никаких особых стипендий там нет. Впрочем туда и без того со всего Союза "германисты" едут учиться, ну а из ГДР те, кто собирается и дальше с нами работать (связи между нашими странами самые тесные, во многих областях, и развиваются). Есть еще и Братиславский университет (здесь Словакия по итогам войны оказалась нашей союзной республикой), но о том после. Пока же — тут разобраться, что за дела?

— Не закроют университет — говорю я — затем нас и прислали, разобраться без крайних мер.

— Вот только прежде весь сыр-бор политики не касался. Требования были чисто экономические, увеличить финансирование, и конечно, "а мы конкретно не виноватые, за что нас без денег". А две недели назад какая-то зараза листовки разбросала в первый раз — ну сущая ахинея, там и про самостийну Советскую Украину, и про "ленинские нормы" и про вороватую комбюрократию, не было тут ничего похожего раньше. Десять дней назад, это пятого числа, поймали одного — патруль бдительность проявил. Студентик, Михаил Якубсон, национальность ясна. И на допросе перестарались, забили насмерть. Виновные по арестом — а на площадь под мои окна стали красные цветы приносить, выходит, как протест против Советской Власти. Сначала к статуе богоматери клали, теперь вот в фонтан. А милиция препятствует как может — все ж нарушение порядка. Причем все задержанные в один голос говорят, что никакой организации нет, а цветы бросить они решили исключительно из солидарности. Ну, мы их всех на пятнадцать суток пакуем пока, до выяснения. А вот кто за всем этим стоит…

— Образец листовки можно?

Алексей Федорович открыл папку и брезгливо, двумя пальцами за уголок, извлек листок бумаги, протянул мне. Отпечатано на машинке, по-русски (впрочем, машинки с украинским шрифтом, это редкость). Содержание любопытно — никаких "бей москалей", а за "ленинские нормы" и против партбюрократии, и вообще, Ленин был за право наций на самоопределение, и про засилье госаппарата ничего не писал. И как в свое время основанный Марксом Интернационал превратился в соглашательское социал-демократическое болото, и потребовалось создать партию нового типа, так и теперь, ВКП(б) — так в тексте, хотя уже который год КПСС, но в разговоре и даже в бумагах иногда, пишут по-прежнему — стала кликой воров с партбилетами, которые сами живут как баре, наплевав на народ. И потому предлагается, строго по ленинским нормам, сначала вспомнить о праве выхода из СССР, а после строить правильную Советскую Власть (народа, а не Партии) в отдельно взятой Советской (Западной) Украине. И тому подобное. Это уже не бандеровцы, это больше на троцкизм похоже.

Понятно, отчего Алексей Федорович встревожился. Если это какие-то студентики решили поиграть в большевиков, беда невелика. Но он, не только герой, генерал и партизан, но и опытный уже аппаратчик, должен был подумать и о возможной провокации от своих. Чтобы скинуть с поста Первого — тут комбинации возможны всякие. Прислать своих людей, разбросать листовки, и исчезнуть — а после пойдет сигнал наверх, и вопрос из Москвы, а что это товарищ Федоров у себя под носом троцкистской организации не видит? Как это не нашли — значит, плохо искали, или не хотели искать. И какие последуют оргвыводы? Когда после Киева (там ведь не один Кириченко был), Москва даже к намекам на подобное относится очень резко и нервно.

А может быть и гораздо хуже. Если тут подспудно зреет что-то похожее на то, что там было в Новочеркасске в шестьдесят втором. Хотя база для недовольства не столь велика — так что настолько жарко не полыхнет. Но все равно, для Советской Власти (и персонально для твоарища Федорова, а также и для меня, раз просмотрела) хорошего будет мало.

— Что ж, Алексей Федорович, я думаю, что нам будет необходимо по конкретике побеседовать с товарищем Зеленкиным. Только давайте сначала товарищей с киностудии отпустим — мы ведь все же фильм приехали снимать, так что рассчитываем на вашу помощь.

Стругацкий почти что "свой", только не посвященный. Да и товарищ режиссер пусть свидетелем событий будет, чтоб в дальнейшем без демократических искажений. Скучную конкретику им знать не то что не надо, но пользы нет. Им пока нужно что — реквизит, что на месте достать или сделать, и конечно, присмотреть где снимать. И массовку — а вот тут я очень на студентов рассчитываю, благо что занятий еще нет, но в городе уже многие, это когда бедный студент от заработка отказался бы?

Через час сижу в кабинете ректора Львовского университета, товарища Ивана Никифоровича Куколя — вот любопытно, в иной истории он же был ректором? Над ректорским креслом как положено, портрет товарища Сталина, на стене напротив висят какие-то бородатые персоны в пенсне и сюртуках. В книжном шкафу красные корешки полного собрания сочинений Маркса. Не наблюдаю никакой враждебной символики, вроде желто-синих лент и флажков — которые я видела в Киеве в сорок четвертом у Кириченко (Первого Секретаря!).

— Конечно, мы окажем вам любое содействие! Поскольку понимаем важность показать зрителю великую и славную историю Западной Руси. Которая и в те времена была светочем знаний, в отличие от замшелой и реакционной политики русского царизма.

— Нам нужно лишь некоторое число студентов для массовки — отвечаю я — хотя возможно, что и кто-то из преподавателей тоже сочтет для себя интересным. Поскольку люди на заводах заняты, а в университете до начала занятий еще целых две недели. Этого нам хватит, чтобы снять массовые сцены — ну а в дальнейшем, уже управимся сами. Вас же мы хотели бы просить организовать оповещение. Ну и возможно, какие-то сцены мы будем снимать на территории университета.

— Конечно, можете всецело на меня рассчитывать! Но если не секрет, о чем будет фильм? Я слышал, что-то историческое — тогда возможно, вам будет полезны квалифицированные консультации? У нас на историческом очень сильный профессорский состав, большие знатоки истории этого края.

Ну, может быть. Хотя наш жанр не совсем история, а скорее, историческая фантастика. Или "криптоистория" как называл ее Андрей Валентинов, харьковский писатель-фантаст, в этой реальности еще не успевший родиться. Прототипом был фильм потомков "Похищение Чародея" (видела на компе — в целом, понравился), Стругацкий с Князевым изменили лишь место и время действия. Представьте, в галицко-волынской истории нашелся похожий персонаж.

Юрий Михайлович Котермак, он же Донат, он же Георгий Дрогобыч из Руси. Астролог, врач, философ, библиофил и гуманист эпохи Возрождения, родился в городе Дрогобыче, в 1450 году. Преподавал в Краковском университете, был одним из учителей самого Коперника. Затем ректор Болонского университета, и снова профессор Краковского. Делал предсказания по заказу Папы Римского Сикста IV. В своей книге (издана в Риме, в 1483 году) кроме лженаучного (в угоду Церкви) прогноза, писал также о географии, астрономии, метеорологии, и что населению христианских стран угрожают большие опасности из-за угнетения князьями и господами. А также, что человеческий ум когда-нибудь познает любые закономерности мира, и это вызвало неудовольствие Папы, как раз в том году введшего строгую цензуру всех книг. О последних годах Юрия Дрогобыча известно мало — согласно летописи, он умер в Кракове в 1494 году[11]. Но ведь известно, что в историю записывают то, что угодно господам и Церкви. Тем более, что мы снимаем художественный фильм, должный послужить примером прежде всего для юношества.

Оттого и "крипто" — то что доподлинно неизвестно, но могло быть, ведь не все удостаивается попасть в летописи? Обстоятельства и даже сам факт смерти нашего героя — темные пятна. А вдруг и впрямь было, как в нашем сценарии — что Чародей бежит из Кракова, спасаясь от посланцев Папы, едущих чтобы схватить его и отправить на костер. Бежит в свой родной православный город, где католиков не слишком любят. Тогда папский легат подговаривает польских магнатов собрать армию и напасть на Дрогобыч — история Польши знает таких внутренних войн великое множество, а какой-нибудь пан Потоцкий вполне мог собрать личную (не королевскую) армию в десять, двадцать тысяч. Будут там и приключения с боевыми сценами, и про борьбу славянских народов с западными поработителями, и про любовь (две женщины на одно лицо, ну прямо Шекспир), и смешное (от столкновения эпох). Только отчего у товарища ректора недовольство на лице мелькнуло, когда он услышал слова о "борьбе против запада"?

— Конечно, с идейной точки зрения, так может и правильно. Но как ученый, вот не могу согласиться. Если так уж вышло, в силу географических причин, названых товарищем Сталиным в своем великом труде "Роль этносов в истории", что само выживание русского народа в бесплодных северных лесах потребовало строгого подчинения царской власти, а борьба с природой и нашествиями татар поглощала всю пассионарность — то культура, наука и искусство на Русь полностью шла с Запада. Этот университет уже существовал, когда не было еще Петербурга — и реформы Петра, наставившие посконную лапотную Русь на путь прогресса, разве не подтверждение моих слов? И простите, марксизм откуда пришел — вот жили бы мы еще при очередном царе-батюшке, если бы товарищи Маркс и Энгельс не придумали свою теорию, гениально развитую товарищами Лениным и Сталиным? Так может не стоит так резко, все под одно грести — да, были отдельные случаи неоправданной жестокости, но с исторической точки зрения, связь с Европой была для России и русских великим благом. Иначе Московия вполне могла бы скатиться на уровень Китая и быть колонизована скажем, Швецией или Польшей, в Смутное время. А это было бы прискорбно, поскольку русский народ заслуживает своего места в истории, хотя бы своей непревзойденной живучестью, как сорная трава пырей или крапива.

— Простите, Иван Никифорович, по вашему, русский народ, это сорняк на поле истории? — удивилась я — да вы, товарищ Куколь, коммунист ли?

Знаю, что коммунист — беспартийному на таком посту невозможно никак. И по текущей линии Партии, коммунисты между собой могут обсуждать, спорить, неудобные вопросы задавать, это не просто дозволено, но даже поощряется больше, чем нерассуждающее повиновение. На мой взгляд, верно — лучше уж открыто говорить будут, чем внешне славословя, внутри затаят. Однако категорически не рекомендуется делать это в присутствии беспартийных (а тем более на публике), как и выходить за некоторые пределы.

— Вы не так меня поняли, Анна Петровна — товарищ Куколь едва руками не замахал — я всего лишь хотел сказать о месте русского народа в братской семье народов СССР. Если Всемирный Советский Союз завтра станет реальностью — в сороковом, Латвия, Литва, Эстония, Молдавия, в сорок четвертом Монголия и Словакия, следующими очевидно будут Маньчжурия, Корея, Уйгурия, ну а лет через двадцать, отчего бы даже и не Германия? И русский этнос хорошо сумел зажечь пожар мировой коммунистической революции — но сейчас в сферу влияния СССР попали нации гораздо более культурные, более развитые интеллектуально — и наверное, этот факт нельзя игнорировать? Отрадно, что товарищ Сталин наконец отдал должное исторической традиции, и могли ли мы еще десять лет назад думать, что над Константинополем взовьется русский флаг, и не будет больше Стамбула, а станет Царьград, и это при нашем отношении к монархии? Лично мне кажется не таким уж невероятным, перенос столицы Советского Союза из Москвы в Киев — о чем ответственные товарищи здесь не раз говорили, как об одной из перспектив, какое это будет возвращение к историческим корням. И прочтите Маркса, где он пишет о роли народов в истории — и прямо делит нации на "исторические", наиболее передовые, к коим относит Германию, Францию, Англию, и "реакционные", в число которых, к сожалению, входит и Россия. Конечно, он имел в виду прежде всего реакционный русский царизм, "жандарма Европы" — но вы же не будете отрицать, что средний уровень культурного, интеллектуального, общественного развития русского этноса ниже, чем любого из европейских? Если в России исторически не было городов, а одни лишь деревни.

— Это как не было? — удивляюсь я — по-вашему, Москва, это деревня? Еще викинги называли Русь Гардарикой — "страной городов". А Аркаим — или вы не согласны со словами товарища Сталина, что "мы не Запад и не Восток, мы Север, равно отличный от них обоих"?

— Как можно! — товарищ ректор даже возмущение попытался изобразить — ну, вы бы еще древний Китай вспомнили. Под понятием "город" я подразумеваю место, где живут горожане. То есть граждане, видите, даже слово не просто созвучно, а прямой синоним, ну не бывает граждан в деревне! Люди с достоинством, подвластные лишь закону, а не произволу монарха и его чиновников — с совершенно иной психологией свободных и ответственных, когда твой успех и благосостояние зависит лишь от тебя, а не от милости свыше, что дало немыслимый прежде взлет торговли, промышленности и наук. В этом отношении, седая древность вроде Аркаима не имеет значения — как и все, что было до "магдебургского права", когда "воздух города делает человека свободным", помните эту фразу из учебника? По этому праву жили и Львов и Киев, до перехода под руку Москвы — а на лапотной России-матушке городских обывателей тащили пороть на съезжую, совершенно так же как крепостных крестьян, ну а какие права были у российского "третьего сословия", вы гоголевского "Ревизора" вспомните, эпизод с купцами и городничим. Так что строго говоря, на Руси не было городов — а были огромные деревни, населенные такими же крепостными мужиками. Или, если вам угодно, "слободы" ремесленные и торговые, при гарнизонах царского войска. Может, Новгород был исключением — пока его вольности не растоптала кровавая опричина.

— Простите, вы "записки Сигизмунда Гербенштейна о московском царстве" имеете в виду? — спрашиваю — при том, что убедительно доказана их лживость и предвзятость? Как и мемуары другого проходимца, вот имя его напомните — который уверял, что неизвестно за какие заслуги и сразу по приезду в Москву, сам Иван Грозный ввел его в ряды опричников, куда далеко не всем русским боярам и дворянам можно было попасть, а иноземцев и вовсе не брали; смачно он описывает зверства опричников, говоря что сам в них участие принимал — только в наших сохранившихся архивах ничего нет про этого "героя", зато упомянут с этим именем и живший в то время, некий "немчин, что кабак держал и в бега подался, чтоб подать не платить". Что до Новгорода, то опять же доказано, не было там такого количества богатых дворов, которые якобы подверглись разграблению — ну а "худые", то есть бедные люди, как записано в летописи, сами приняли в разграблении живейшее участие, а вовсе не были пострадавшей стороной, такое вот раскулачивание шестнадцатого века. И в своих бедах новгородская верхушка была виновата сама — не скрывая, что хочет отложиться от Московского царства и стать чем-то вроде вольной торговой республики. Интересно, как бы отнесся к подобному английский или французский король, если бы один из его богатых торговых городов захотел бы так же поиграть в независимость? Что до "защищенности" горожан — так когда в 1631 году Магдебург был взят армией Католической Лиги, устроившей там жуткую резню, помогло жителям их "магдебургское право"? Которое, кстати, на территории Российской Империи официально было отменено лишь в 1831 году, ну а в Киеве, так еще четырьмя годами позже? При всем уважении к вам, товарищ ректор, мне истина дороже — я в Ленинградском университете успела отучиться, еще перед войной, там нам историю давали хорошо.

Почти правда. Историю я слушала уже в Академии — поскольку ее знание тоже является идеологическим оружием. Но интересно мне, если сам ректор этого заведения так думает, что же студентам преподают? Про "диких московитов", принимая Гербенштейна за абсолютную истину? Ох и были бы для тебя последствия, товарищ ректор — будь я сейчас в ипостаси "той самой, которая Первого Украины в сорок четвертом под расстрел отправила", как говорили иные товарищи в провинции, доставая валидол. Партийный суд, это дело серьезное — за неправильные убеждения, партбилет на стол, и слетел бы ты со своего поста в рядовую профессуру. Ну а если конкретика откроется, то дело и Куда Надо передадут — если например, окажется, что был ты в курсе дела с листовками. Но я сейчас всего лишь администратор Ялтинской киностудии Шевченко Анна Петровна, помочь которой товарища ректора настоятельно попросили, референт Федорова при мне звонил.

— Дорогая Анна Петровна, я всего лишь считаю, что будет политически неправильным, и даже вредным, противопоставлять Европу и славянские народы — ответил Куколь — как при Александре Освободителе, Россия открылась Европе и сделала большой шаг вперед в общественном развитии, так и теперь, раз СССР входит в Европу, то "мы должны взять лучшее из достижений мировой культуры", так ведь сказал товарищ Сталин — если вам угодно, я источник сейчас найду. Впрочем, по вопросам идеологии, буде на то ваша воля, вам интереснее с товарищем Линником пообщаться, это наш заведующий кафедрой марксизма-ленинизма, очень сознательный и идеологически подкованный товарищ, фронтовик, имеет награды. А также, активную жизненную позицию — ведет среди студентов кружок "Юный марксист", где дополнительно, сверх учебного курса, объясняет наиболее сознательному студенчеству преимущества коммунистического учения. С моей же стороны, будьте уверены, можете рассчитывать на любую помощь.

Вывернулся, угорь. Но интересно, с чего это он перед приезжей так язык распустил? Конечно, гуманитарная интеллигенция всегда была несдержанна. И время, как я уже сказала, сейчас несколько другое, не тридцать седьмой год, когда ответственные товарищи все свои речи по бумажке читали, писанный текст Где Надо утвердив, что там ничего недозволенного нет — так и кончилось большевистское ораторское искусство, что зажигало массы и поднимало в атаку полки. Но ощущение у меня, что сейчас ты пытался на события влиять, сдвинуть акцент в будущем фильме, вот не приняла это твоя душа. Что ж, твоих слов я не забуду — пусть и не доказательство для суда, но оперативный материал. Хотя если дойдет до партийного суда, мне и на слово вполне поверят.

И обязательно уточню — что Маркс о России и русском народе писал.


Париж. Представительство ООН. 15 августа 1953.

В кабинете двое мужчин, представительного вида. И женщина лет сорока.

— Мадам Ферроль, я комиссар Ламбер, следователь Международного Уголовного суда при ООН. Это мой коллега, комиссар Клаусен. Мы пригласили вас, чтобы вы рассказали нам о случившемся 19 мая сего года в Сайгоне.

— Месье, я ведь уже написала все, что было в тот ужасный день! Разве вы не читали?

— Мадам, нас интересовали бы самые мелкие подробности, которые вы, возможно, опустили. Если вы читали детективные романы, хотя бы месье Сименона, то знаете, насколько эти детали важны для раскрытия преступления.

— Что ж, месье, я попробую вспомнить, хотя это очень для меня тяжело. Как какие-то мерзавцы едва не убили меня, вместе с детьми! И мой муж едва избежал гибели от рук этих коммунистических бандитов!

— Эти люди как-то идентифицировали себя именно как коммунистов?

— Нет, месье, но они посмели напасть на европейский квартал среди бела дня. В центре Сайгона, столицы Индокитая, где было полно нашей полиции и войск. А все во Вьетнаме знают, что именно красный Вьетконг, это наиболее дерзкие, опасные и многочисленные из местных азиатских банд.

— Мадам, именно этот факт нам и надлежит неопровержимо доказать — чтобы призвать к ответу не только напавших на вас, но и их покровителей. В тот день и час вашего мужа не было дома — это был его обычный распорядок?

— Гастон работает в управлении колонией, и государственные дела иногда заставляли его задерживаться, даже когда большинство из соседей уже приезжали. Так случилось и в тот день. Я думаю, как мне повезло, что он припозднился.

— Вы пишете, что бандитов впустил в дом ваш повар, Жерар. Вы нанимали его сами? Имел ли он рекомендации?

— О, да, месье, я поняла о чем вы говорите! В Сайгоне иные нанимают прислугу из самых подозрительных личностей, подобранных буквально на улице — поскольку это выходит заметно дешевле, чем по рекомендации от приличных людей. Но мы взяли повара по рекомендательному письму от приятеля моего мужа, который уехал во Францию два года назад. И все это время у нас к Жерару не было никаких замечаний.

— Это было его имя? Что вы можете сказать о вашем поваре, как о человеке? Была ли у него семья?

— Месье, откуда я могу знать, чем живет и что думает прислуга? У него было какое-то туземное имя, я дала ему французское, так было удобно мне и мужу. И у нас в Сайгоне совершенно не было принято, чтобы слуги жили с семьями — если только их вторая половина также не служит у того же хозяина. Возможно, у него был кто-то в его деревне. От нас же он видел лишь разумную строгость, в пределах допустимого. Даже за провинности мы ни разу не били его бамбуковой палкой, как иные из наших соседей своих слуг — а цивилизованно вычитали из жалования. Он получал от нас, помимо крыши, еще и обед, имел привилегию забирать остатки с нашего стола — ну и наверно, подворовывал по мелочи, как всякая туземная прислуга. Но в целом, у него не было причины ненавидеть нас, неблагодарная свинья!

— Как выглядели бандиты, ворвавшиеся в ваш дом?

— Как обычные азиаты. Одеты, как подобает прислуге. Один был высокого роста — вьетнамцы обычно мелкие, а этот был выше на целую голову. Но такое же азиатское лицо — возможно, китаец. И он командовал — а остальные послушно исполняли.

— Чем они были вооружены?

— Автоматами, не такими, как у наших жандармов и солдат. А у Жерара был огромный мясницкий нож из кухни! Он размахивал им и кровожадно смотрел на моих детей, Жана и Эмиля — наверное, представляя, как сейчас их зарежет!

— Посмотрите пожалуйста на эти фото. Какое оружие, из изображенных, было у бандитов?

— Вот это, месье, я запомнила хорошо. У двоих — рослого, и еще одного. А у третьего, вот это.

— Два русских ППС и американский М3. А больше вы у них ничего не заметили — пистолеты, гранаты, ножи?

— Нет, месье! Я никогда не забуду, как они направили стволы на меня и на детей — еще мгновение, и нас бы убили!

— Может, у них было что-то в карманах? Или спрятано под одеждой.

— Месье, у нас туземная прислуга никогда не имела одежду с карманами! Чтобы меньше воровали.

— Что было после?

— Я очень испугалась, месье. Но помнила, что туземцы, как дикие звери, пугаются хозяйского окрика и грозного взгляда. У меня не было никакого оружия — но я крикнула им, вон! И повелительно указала на дверь. И господь услышал меня — инстинкт подчинения был крепко вбит в рассудок этих дикарей, они напугались и убежали.

— Но вы написали, что это произошло после того, как их главный отдал приказ?

— А какая разница, месье? Да, он что-то сказал повелительно на своем языке, и двое других тут же опустили автоматы. А он еще добавил, обращаясь ко мне, на очень плохом французском — чтобы мы сидели тут, не выходили, иначе нас убьют. И они ушли!

— Ничего не взяв из дома? У них были с собой мешки или иная тара для выноса награбленного?

— Нет, месье, ничего не пропало. Хотя после я обнаружила, что с кухни исчезли все продукты. Наверное, Жерар украл, сбежав с бандитами, неблагодарная тварь! Нет, я не видела у них никаких сумок или мешков.

— И больше они ничего вам не сказали? Все ваши соседи по кварталу были убиты, восемнадцать семей! А вас не тронули — обычно бандиты так поступают, когда хотят что-то передать. Если только…

— На что вы намекаете, месье? Подозреваете меня в связи с коммунистическими дикарями?

— Всего лишь пытаюсь понять, отчего вас пощадили. Вы и в самом деле верите, что окриком можно испугать закоренелых убийц?

— Я не знаю, месье! Я тогда даже господу не молилась — так что божественным вмешательством это не объяснить. Смешно, но в первый миг, увидев этих головорезов, я подумала, что они истоптали мой ковер. И не дали мне даже журнал открыть, с которым я только что уселась в кресло. Этот модный журнал мне дала на пару дней подруга и соседка, Аманда Бурже — которую убили, вместе с мужем! Так что позволила себе оставить его как память, это ведь не будет грехом? Тем более, что наряды, это моя маленькая слабость. А выписывать в Индокитай почту из Европы обходится недешево.

— А что за журнал, можно полюбопытствовать?

— "Лючия", месье. Конечно, я как истинная француженка, предпочитаю одеваться по французской моде — но все же иногда любопытно, что носят у соседей. Честно признаюсь, они хоть и коммунисты, но у них есть вкус и оригинальные идеи. Аманда, насколько мне было известно, выписывала себе журналы со всей Европы и из США — тратя на это уйму денег. У нее, я видела, было даже что-то из Москвы. Ну а итальянцы все ж наиболее нам близки по культуре. Я никоим образом не сочувствую коммунистам — но, месье, какое отношение мода имеет к политике, это ведь не призывы всех в колхозы загнать и не военные секреты?


— Это были коммунисты — сказал Ламбер, когда женщина ушла — лично у меня, никакого сомнения.

— Из чего вы это заключили, коллега? — спросил Клаусен — о нет, не подвергаю сомнению ваш опыт эксперта по Индокитаю, но мне хотелось бы подробнее узнать?

— Во-первых, как даже свидетельница заметила, бандиты из Бин Ксуен и им подобных никогда не решились бы на такое — ответил Ламбер — они конечно, висельники, но имеют свой кусок и предпочитают на большее не замахиваться, не злить главных игроков. Можно конечно допустить, что их наняли для столь грязного дела, если бы не следующее. Во-вторых, организация и дисциплина, немыслимая для банды — вся акция длилась не более четверти часа, девятнадцать домов были атакованы одновременно, причем нападающие продумали и подготовили пути отхода, и просчитали действия сил правопорядка — не только выставив заслоны с пулеметами, но и заминировав дорогу, это для банд совершенно не характерно, а для штурмовых групп Вьетконга, обученных по образу и подобию советского осназа, напротив, обычная тактика. В третьих, очень хорошее вооружение, опять же по стандарту вьетконговских штурмгрупп — автоматическое оружие у всех, что подтверждается рапортами участников того боя с нашей стороны, когда прибывшая моторизованная рота жандармерии понесла потери до половины личного состава всего за две-три минуты боя, причем в числе погибших оказались четыре офицера из пяти, убитые снайперами. В четвертых, не было грабежей и изнасилований — что совершенно невероятно для бандитов, без разницы, работали они по найму на кого-то или нет — причем они даже не готовились к выносу ценностей, как заметила свидетельница, не имея тары, в чем носить. Ну и такая деталь, что у рядовых исполнителей, вооруженных автоматами, не было пистолетов и ножей — снова сходство больше с солдатами регулярной армии, подобно которой формируется Вьетконг, чем с бандами, у которых холодное оружие носят даже самые захудалые, как знак статуса. А их командир, конечно, мог быть и китайцем — но также, одним из русских инструкторов Осназ из сибирских народностей России, достоверно известно, что такие у вьетконговцев есть, и они не только учат, но и сами командуют, причем в наиболее трудных акциях.

— Отчего тогда пощадили свидетельницу?

— У вас в Стокгольме не продаются модные журналы из Рима? — усмехнулся Ламбер — а у меня супруга даже покупает их иногда. И каждый месяц на обложке "Лючии" одно и то же лицо, в разных нарядах и интерьере — сами догадаетесь, кто, или вам подсказать? При том, что это лицо весьма почитаемо в частности, и среди русского осназа — не только как жена их прославленного героя, но и сама по себе, одна из тех, кто Гитлера ловили, а теперь еще и лично ходила на абордаж, прямо какой-то дьявол, а не женщина. Русские, да будет вам известно, относятся к изображениям своих знаменитостей, подобно дикарям, верящим, что зло, нанесенное портрету, переходит и на оригинал. Если вы, приехав в СССР, плюнете на портрет Сталина, а тем более, его порвете, вас ждут десять лет в сибирских лагерях без права переписки. А если тот командир вьетнамцев на самом деле был русский, то вполне могу поверить, что ему не захотелось стрелять в собственную удачу — солдаты в любой армии часто бывают очень суеверны, а в спецвойсках особенно.

— Безоружная женщина против троих головорезов — усомнился Клаусен — дело одной минуты, скрутить ее, отобрать портрет. И зарезать несчастную, или пристрелить в упор.

— Одному богу известно, что произошло в глубинах потаенной русской души — произнес Ламбер — я служу в полиции уже двадцать шесть лет, и видел множество личностей, и столпов общества, и его отбросов. И даже, разных народов и рас — Париж, это такой город, а мне довелось и в Алжире побывать, и в том же Индокитае. Я могу прочесть логику поступка любого человека европейской расы. Но был у меня знакомый, русский князь, как он сам себя называл — и его побуждения иногда были для меня просто непонятны. Так же как, впрочем, и у туземцев — из чего следует, что в критикуемой теории, "славянская раса, это не европейская белая раса", что-то есть. Но пока что эти варвары с востока подмяли под себя две трети несчастной Европы — и вполне способны проглотить остальное, если их разозлить. Кстати, это и вас касается — не надейтесь, что у себя в Швеции отсидитесь. А потому, вопрос, что мы будем докладывать по этому делу господину председателю суда? Если Советы стоят на своем и требуют прямых доказательств, а не косвенных измышлений. И кого конкретно назначат виновным при неблагоприятном исходе? Я в отставку пока не хочу!

— А если общественное мнение слегка подтолкнуть? — спросил Клаусен — тогда мы уже вынуждены будем задать неудобные вопросы. Кстати, если у убитой соседки были похожие журналы, отчего это не остановило преступников?

— Возможно, она просто не успела их показать — заметил Ламбер — если записано, что ее убили прямо в постели, рядом с мужем. И вы правы, коллега — короткое заявление для печати делу не повредит.


Париж, Представительство ООН, 16 августа.

Ламбер, вы идиот! Что вы натворили? Теперь "Лючию" сметают с прилавков толпой. "Лицо, пугающее отпетых убийц — все знают, что русские своей крови не прощают", "Красные вьетконговцы не посмели убить ту, кто ценит их кумира", "Святая нашего века", "Героиня, актриса, красавица, счастливая жена" — вы понимаете, какую рекламу вы сделали этой чертовой девке, поливающей грязью весь свободный мир?! Не говорю уже о том, что сотворят с вами владельцы парижской модной индустрии. И персонально месье Фаньер, ставший в Нью-Йорке очень влиятельной персоной. Американский представитель уже высказал свое крайнее неудовольствие — вы должны были у меня разрешение получить, прежде чем сообщать газетчикам такое!

Имею большое желание сообщить вам, что наша организация больше не нуждается в ваших услугах, и что свое заявление вы делали, будучи уже частным лицом. Но наверху решили иначе — готовьтесь лететь в Индокитай, в гости к коммунистическим повстанцам. И если вы оттуда не вернетесь — искренне сожалею.


Валентин Кунцевич. Львов 16 августа.

Вполне понимаю Алексея Федоровича. Поскольку и у меня устойчивое ощущение, что тут шалят не бандеровцы, а свои. Но конкретно ты в этой истории погореть можешь абсолютно реально. Да еще и руки у тебя полусвязаны — пришибешь не того, под трибунал пойдешь.

Ну не было никогда у бандеровцев в пропаганде — советской риторики. И уж в чем они "проклятых москалей" не обвиняли по отношению к "ридной неньке" Украине, но вот в искажении марксизма-ленинизма, это как бы Адольф евреев в забвении иудейской веры упрекал. Хотя встречался среди оуновцев и образованный народ (особенно в их СБ), кто труды классиков знали (тот же Кук, гори он вечно в аду, или двадцать лет на Втором Арсенале — и еще неизвестно, что легче, хехе — так он на допросах тоже иногда Ленина цитировал, чтоб пожалели убогого) — но вот использовать это, бандерам даже не идейная зашоренность не дозволяла, а страх, что свои же решат, ты и в самом деле усомнился в великоукраинской идее, и удавят. Зато обвинять "проклятый сталинский режим" в отступлении от ленинских идеалов, было излюбленной темой у троцкистов — так же как для "болотных демократов" следующего века, кричать о "коррупции" Путина и единороссов. И хотя сам пламенный Лейба Троцкий уже тринадцать лет как помер, дело его живет — есть и основанный им Четвертый Интернационал, не гнушающийся сочетать призывы к мировой революции с сотрудничеством с ЦРУ и СИС, "как Ленин от кайзера помощь принимал". При том, что внутри СССР, буде на то желание, в троцкизме можно обвинить любого из старой партийной гвардии — с обвиняемым знаком был? Говорил что-то когда-то на партийных дискуссиях, и даже в прессе? И что с того, что давно это было, "бывших врагов не бывает", 58я статья тебе. Так что хватали не всех поголовно — а прежде всего тех, кто сам в политику заигрался, можно тогда папочку с материалами на тебя из архива достать и сдуть с нее пыль. Великим мастером интриги и борьбы за власть был товарищ Сталин — тут Макиавелли, всю жизнь проходивший у кого-то на побегушках, нервно курит в сторонке. И я Вождя совершенно не осуждаю — поскольку сам на его месте вел себя бы таким же образом (хватило бы лишь не моральных, а иных талантов), ну зачем мне конкуренты на мое место во власти?

Итак, Якубсон Михаил Григорьевич, 1935 года рождения, был задержан в ночь на пятое августа, возле дома четыре по улице Советских Партизан (не центр, заводская окраина). И не милицией, а бдительными гражданами, патруль уже на шум подошел. И еще народ повыглядывал, на бесплатное развлечение — так что в толпе мог оказаться и напарник нашего агитатора, милиционеры всех присутствующих не переписали, так надо тех, чьи фамилии в протокол попали, срочно опросить, кого они видели еще, не было ли посторонних. Пока примем, что сообщники (или товарищи) Якубсона об его задержании вполне могли узнать немедленно.

На допрос он попал пятого августа в 17.15. Долговато — хотя, пока милиция с Кем Надо связалась, приехали, забрали. Но все же надо уточнить — могли бы и пораньше. Следователь, капитан ГБ Перепетько И.М. (записано — уроженец Полтавы, в войну служил в СМЕРШ, имеет явные заслуги в борьбе с бандеровщиной), задавал обычные, предусмотренные протоколом вопросы. Якубсон отвечал возбуждено, прозвучало об "ошибках товарища Сталина", разговор пошел на повышенных тонах. И тут конвойный, сержант ГБ Горьковский И.А., с криком, "ах ты бандеровская сволочь!", ударил Якубсона в голову "дубинкой двойной" (как по-уставному называются нунчаки, ставшие в СССР весьма распространенным полицейским инвентарем). Черепно-мозговая, труп.

А что конвойный делал в кабинете во время допроса? В самое время войны с бандеровщиной, так было принято — народ в схронах сидел отпетый, вполне могли и на следака наброситься. Но в данном случае, хотя не видел я пока этого Перепетько, сильно подозреваю, что капитан, отвоевавший в СМЕРШ, и восемнадцатилетний студентик, это слишком разные категории даже в рукопашке. Умысел, или инерция мышления сработала? Горьковский под арестом, как положено — характеризуется положительно, в РККА с 1942 года, на оккупированной территории не был, ранен под Сталинградом в октябре 1942, после излечения из армии комиссован, с лета 1943 служил в милиции Харькова, странно что абсолютно никаких отметок, ни хороших, ни плохих, в 1950 был направлен в Львов (как товарища Федорова сюда назначили, так он вытребовал массово себе кадры "в усиление"). Родители неизвестны — фамилия Горьковский не от города, который в мое время снова станет Нижним Новгородом, и не от писателя, "буревестника революции", а от трудкоммуны его имени (той самой, в которой Макаренко рулил), бывшим беспризорникам в ней подобные фамилии и давали, раз своя неизвестна. То есть, личных счетов с бандеровцами у тебя нет — да и мужик тридцати трех лет, воевавший и с десятью годами в милиции (и какими — про послевоенный разгул преступности, братья Вайнеры в романах нисколько не врут), должен себя в руках держать, а не срываться в истерику, как барышня-институтка. Если на голову контуженый, то как в милиции служил, такого должны были раньше отсеять, после первого же неадеквата. На допросе, что действовал по чьему-то наущению, отрицает категорически (даже "наигранно", как в особых отметках в протоколе). Ну, если что-то знаешь, придется тебя трясти по-полной, ты уж прости, сам напросился.

Что еще странно. Как водится, все знавшие об инциденте — тотчас же попали под подписку о неразглашении. Но красные гвоздики у памятника Мицкевичу появились уже в ночь на шестое. Вместе с фотографией Якубсона с нарисованной черной лентой в углу — иначе бы милиция и не реагировала, мало ли кто решил свой восторг перед поэтом Мицкевичем выразить? И стали с тех пор хватать на площади молодежь с цветами — причем все задержанные в один голос говорят, что решили выразить свое соболезнование исключительно сами, без всякой просьбы и организации. Что кстати, по психологии может быть и правдой, по крайней мере, в отношении части — вот помню я такое явление будущих времен, как "флешмоб", но все равно информация должна была откуда-то пойти?

И агентура среди университетских (уши кровавой гебни), ничего не сообщает. Прежде не раз докладывала о бандеровских кознях — а тут, "не знаем, не видели, пока не установили". Хотя это университет, традиции тайных студенческих братств не Пушкин придумал, в Европе это явление со средневековья существовало, иначе просто не выжить было студиозам на чужбине, в какой-нибудь Сорбонне или Болонье. Причем внутри братств могли существовать еще, для особо посвященных, а бывали и такие, члены которых входили в несколько прочих. Конечно, тут очень много было от игры и пустой романтики — но именно так и начинались всякие там "Молодые Италии", времена марксовой юности, год 1848. Теперь и тут, "Молодая Украина" завелась, с ленинско-коммунистическим приветом?

У местных товарищей ума хватило, у задержанных с цветами студентиков выяснять, кто им сказал, кто сагитировал — что значит, "все говорили, ты конкретно укажи, кто, где, когда и в чьем присутствии?". Кто все правильно понимает, тот молодец, а кто упорствует, с теми уже иной разговор — нет, пока воздействие исключительно словесное, как киношный Глеб Жеглов на карманника Кирпича. Вот и фамилии — по мере накопления материала, график нарисуем, от кого информация распространилась, кто заводилы, а значит, больше должны знать. Ну а вы посидите пока на пятнадцать суток — после, если вам не повезет, переквалифицируем на более тяжкое. Такая вот тяжелая и неблагодарная работа сталинского сатрапа.

И шутки в сторону — это не диссиду в позднем СССР гонять. Война совсем недавно была, психология у людей соответствующая, и оружия на руках у людей еще осталось… Тем более, что в этой реальности с личным оружием куда легче — если ты "наш", то трофейный парабеллум вполне могут тебе оставить, лишь номер записав. В деревне, и винтовки дозволены, мосины или немецкие (лично я видел и арисаки, и манлихеры, и прочую экзотику, но к ней с патронами тяжело). Автоматы, гранаты и взрывчатка под запретом — но "Народную волю" помним, еще семьдесят лет назад, как они пироксилин делали, за десятилетие до того, как он даже на вооружение российской армии был принят. И бог знает до чего тут дойдет — а вдруг найдется кто-то с шилом в заднице, кто на самого товарища Федорова решится покуситься?

И беспокойно мне, что Мария со мной — да еще после того, как сказала она мне, трое нас будет, месяцев через восемь. Это выходит, где-то в марте, ну и куда бы тебе твой институт, даже если поступила бы, пришлось бы академку брать. А как родишь, там и посмотрим, станешь учиться, или будешь просто меня дома ждать, каждый день.


Лючия Смоленцева. 16 августа.

А Львов, оказывается, на Одессу похож. Основан был сыном первого (и единственного) русского короля Даниила Галицкого семь веков назад, и помнят эти улицы, мощеные камнем, и древних русичей, и польских шляхтичей, и немцев, а еще тут издревле евреи с армянами живут. Латинский католический собор и Успенский православный — в Старом Городе, рядом друг с другом. Еще тут есть костел и монастырь иезуитов, Бернандинский монастырь, доминиканский монастырь, ну еще конечно Ратуша и площадь Рынка, вот и весь центр, Старым Городом зовущийся, в поперечнике чуть больше пятисот шагов.

— Ленинград северной культурной столицей называют — сказал Кармалюк — ну а мы, такая же столица западная. Университетский город, живший по Магдебургскому праву, когда Петербурга не было еще. Старейший университет в СССР!

А разве в Кенигсберге, что сейчас Калининград, университет не был еще раньше основан? Я там не была, а вот Юрию довелось, там в Пиллау база подводного спецназа БФ. Интересно бы и мне съездить — Анне завидую, она даже на Дальнем Востоке побывала со своим Адмиралом, ну а я хочу весь Советский Союз посмотреть! Потому, на этой пешей прогулке по Львову стараюсь все увидеть и ничего не упустить — не только ради любопытства, но и рекогносцировка, как мой рыцарь говорит, всегда бывает полезна. Утром нас на машине возили, а сейчас под вечер время нашлось пройтись не спеша. Конечно, я не одна, а с мужем, еще двое ребят из киногруппы с нами, и порученец Федорова, который нас встречал, а теперь исполняет обязанности нашего гида. Костел действующий — зайти бы, глянуть? Хотя знаю, что в СССР все ж не приветствуется, когда коммунист и в церковь. Мне быть коммунисткой и католичкой дозволяется — при условии этого не афишировать. Да и поляки все-таки — собор у них называется костелом, и наверное, в церковной службе отличия есть, так же как у французов?

— Товарищ Кармалюк, откуда вы так хорошо историю знаете, тем более церковную?

— Так положение обязывает-с, товарищ Смоленцева! А с церковью у нас сейчас уважение — так что не грех и вспомнить, что тут прежде было. Тем более, что сейчас тут в большинстве учреждения светские — но историю не перепишешь.

На стене Ратуши висело ядро на цепи — а если кому-нибудь на голову упадет? Нет — оказывается, оно тут с 1672 года, в память об отбитой турецкой осаде. Львов за всю его историю много раз штурмом пытались брать — а он от одной страны к другой исключительно мирно переходил, по крайней мере до нашего двадцатого века. Думаю, что теперь он в Советском Союзе навек — кто ж посмеет на нас напасть? А насчет "перестройки", так мы затем и работаем, чтобы ее не было никогда. Нет здесь никакой "украинской" нации. И как нас в Академии учат, нет и никакого "украинского" языка — а есть какое-то количество просторечных русских слов, разбавленных латынью, польским, венгерским. А что в Киеве произношение иное чем в Москве — так и в Италии, в Риме и Милане (не говоря уже про Неаполь) говор тоже различен. И Даниил Галицкий, кто этими землями владел, себя русским правителем считал, а не "украинским". Ой!

— Что случилось? — тихо спрашивает меня Юрий, заметив мой испуг. После того, как быстро по сторонам огляделся, убедившись что опасности нет.

Улыбаюсь в ответ — ветерком подуло, прохладой на лицо. В жару приятно — вот только показалось мне, что придется сейчас юбку от бесчинства спасать, мое платье-солнцеклеш из легкого крепдешина "мини" делает с еще большей легкостью. Но не в штанах же мне быть, не "в бою и походе", а с мужем на прогулке — "лучшее украшение для любого синьора, это красивая и нарядная синьорина рядом". К тому же под широкую юбку можно незаметно пистолетик прицепить — пантерочки мы, лишь на вид мягкие и пушистые, а кто себя врагом покажет, разорвем, и детей своих так воспитаем. Интересно, кем мои дети вырастут, по культуре — русскими или итальянцами? Хочу, чтобы они взяли все лучшее от обеих народов. А может быть в этой реальности к 1991 году Народная Италия уже войдет в СССР.

— Этот район Лычагов называется — пояснил Кармалюк — тут прежде интеллегенция жила. "Только во Львове", нашу песню знаменитую, тут написали.

А я и не заметила, как Старый Город мы миновали. Хотя отличия невелики, улицы такие же узкие, и дома похожи, только этажей меньше, и зелень чаще встречается. Вот улицу Ивана Федорова пересекли, на следующем перекрестке если свернуть на Подвальную, то будет Арсенал — в шестнадцатом веке построенный, был и собственно арсенал, и тюрьма, и военный склад — теперь тут военное учреждение, однако сам генерал Ватутин, командующий округом, вчера разрешение дал, здесь снимать какие-то наши эпизоды, поскольку интерьеры подходящие. Но сейчас мы туда не пойдем, а дальше прямо, свернуть на улицу Советскую, и через Дарвина, Лысенко (приучил меня муж, перед тем как идти куда-то, обязательно карту увидеть и запомнить). Так, а это еще что такое? Поперек дороги шестеро стоят, все с красными повязками, и на нас смотрят недобро!

— Ах ты…. — Кармалюк припустил вперед, к этой подозрительной компании — счас все решим!

Мы не останавливаемся, лишь идем чуть медленнее. Ребята — Дед и Репей — оказываются у нас по бокам.

— Эти клоуны наши — шепчет мне мой рыцарь — ты, контролируй тыл.

Клоуны — на нашем жаргоне, отвлекающие, массовка. Юра думает, что тут может появиться кто-то более опасный? Например, снайпер — хотя тут на узкой улице, оптика не нужна, автоматчик будет опаснее. Или просто, кто-то решил нас на прочность проверить, и со стороны взглянуть? Быстро пробегаю взглядом по окнам — прижавшихся к стеклу лиц не вижу.

Ветер все же налетел, мое платье раздувает. Я за подол хватаюсь, только не видно никому, что моя рука в прорезь на юбке всунута и уже на пистолете лежит — Анна рассказывала, она в сорок третьем на севере английских шпионов на этот трюк поймала. Что мой муж и двое офицеров русского "осназ" с боевым опытом сумеют справиться с шестью какими-то пентюхами, я не сомневаюсь — но подстраховка не помешает, при осложнении ситуации стрелять из-за их спин. "Штурмовик огневой поддержки", как называет мой рыцарь эту мою роль, многократно отработанную на тренировках с красящими шариками. Маша рассказывала, как на них с Валей в Москве в парке хотели напасть, и она испугалась жутко — а у меня сейчас лишь азарт, вот представляю, из шести мишеней сколько я сейчас выбить смогу? Браунинг шесть тридцать пять, это конечно игрушка — но с этой дистанции (метров пять) я навскидку в спичечную коробку попадаю. А пульки экспансивные, и вблизи даже более опасны, чем винтовочные.

Нет, Кармалюк старшему из той банды что-то сказал, и отошли все в сторону, нам освобождая путь. Мимо проходим, взгляды их ловлю — а смотрят-то больше на меня, чем на ребят! И шепот слышу:

— Вот вырядилась…

— Актриса. И московская.

— Живут же люди… Тьфу!

— И что с того, что московская? Попалась бы в парке одна, мы бы ей подол завязали.

А Кармалюк подбежал, и спешит объяснить:

— Прощевайте, это комсомольцы наши, сознательные. Ходят, смотрят, чтобы порядок был. Вот только наряженных по-капиталистски очень не любят — и бывает, что наказывают по-свойски. Но это не со зла, а ради победы коммунизма!

Не скажу, что услышанное меня обидело — я хорошо усвоила, как меня Анна учила, "если ты, твои поступки и слова, твой внешний вид кому-то не нравятся — то это их проблемы" (ну если, конечно, речь идет не о тех, чье мнения для меня авторитетно — товарищей Сталина, Пономаренко, Анны и моего мужа). Но информация к размышлению — вот что-то тут не так, ну совершенно не по-советски. И кстати, отчего в столь "европейском" городе люди на улице одеты так убого? В Москве мужчины тоже нередко носят что-то в военном стиле — но именно подражая, уж я-то различу пошитое по фигуре, из более дорогой ткани и с "неуставными" деталями, а не потертые обноски и еще не в размер. А на женщин и смотреть печально — я, Анна, Мария, любая из наших девушек тут выглядела бы королевой, даже в своем повседневном, а не праздничном. И вряд ли дело в бедности — я уже знаю, что в СССР "тариф", то есть инженеры и рабочие при равной квалификации и должности получают одинаково, что в Москве, что в Одессе, а тут, Федоров нам сказал, есть несколько больших заводов. И должны быть те, у кого заработок высокий — интеллегенция, начальство, их семьи. Интересно, в газетных киосках тут можно ли найти нашу "Комсомолочку", Анна говорила, что ее даже в Харбин завозили (ленинградский "Силуэт" начал выходить уже после того, как моя подруга к своему Адмиралу ездила на Дальний Восток)? Вроде мелочи — но когда-то на севере из похожего вышло вполне реальное дело "немецкой шпионки Веры Пирожковой"[12].

Пора возвращаться, а то уже вечереет. И дует здесь на просторе, с платьем моим играет бесстыдно, и прохладно, надо было плащ надеть.

А завтра уже начнем снимать кино — мы же "Ялтинская киностудия".


Эпизоды из будущего фильма.

Поляна в лесу. Двое. Один одет в стиле пятнадцатого века. Долгополый кафтан-жупан на шинель похож, только сабля на боку в современные реалии не вписывается. Второй — в джинсах и ватнике, как горожанин, выбравшийся на природу. Возятся с какой-то аппаратурой.

— Ну, попали! Судя по настройкам, в год 1942й. Вернемся, я всю группу подготовки разнесу.

— Слушай, как это вышло?

— Так хрононавигация, наука неточная. Малейшая ошибка в расчетах, и привет. И слухи ходят, о бурях в хроноэфире.

— И что теперь?

— Так если посчитать. Плюсы, раз мы попали промежуточной станцией сюда, вместо планового 2012го, то можем теоретически перебросить дальше, на коротком плече, гораздо больший груз. Не одного тебя, а даже четверых. Минус, что здесь и сейчас, сколько я помню, идет война — и если нас засекут, то все. Ты ведь знаешь, после включения и настройки аппаратуру двигать с места уже нельзя — канал оборвем.

— То есть нужна база. Желательно, хорошо защищенная. Совсем хорошо, если с помощниками и охраной.

— Найдется. Знаешь правило "наших бьют — помоги"?

— Боеприпасов хватит? Их в обрез брали, для работы уже там.

— Как-нибудь управимся, не впервой. А проблемы будем решать по мере поступления.


Партизанская землянка. Те же двое "хрононавтов". И четверо партизан.

— За то, что вы нас выручили спасибо — говорит командир отряда — роту карателей, как корова языком. Но все ж, кто вы такие? На наших, из Москвы, не похожи. Инглиш?

— Словам не поверите, а потому, я вам кое-что покажу — отвечает тот кто в джинсах — смотрите.

Делает что-то с приборами. И прямо в землянке, на стене открывается окно в другой мир. Старинный, средневековый город, узкие улочки, народ соответствующего вида.

— Это еще что за кино?

— Это не кино. А машина времени и пространства. Там год 1494. Туда можно сейчас шагнуть и войти. Туда нам и надо — ну а сами мы пришли очень издалека. Москва, но год 2418.

— А вот мы сейчас и проверим — решительно говорит командир отряда — Петруха, за мной, свидетелем будешь!

И оба шагают в "окно".


Средневековая улица. Днем, у всех на глазах, прямо из воздуха возникают двое, странного вида. Но с красными звездами (дьявольскими пентограммами!) на шапках. Оглядываются по сторонам.

Священник оказавшийся рядом, подняв крест, кричит — демоны! Сгинь! Тут же подбегает патруль городской стражи с алебардами наперевес. Сбегается толпа, вооруженная кто чем.

— Назад давай! — командир Петрухе — черт, а где дыра?

Дыра рядом, но невидима. Шаг туда, сюда — не найти.

— Именем Господа нашего, изыди! — орет священник.

— Живьем брать демонов! — кричит начальник стражи.

И начинается бег наперегонки. По улицам, дворам, даже крышам. Под азартные крики — лови нечисть!

Из окна верхнего этажа женщина выплескивает ночной горшок. Попадает по стражнику, первому в погоне. Командир партизан кричит — гражданочка, спасибо! Женщина (поняв, что происходит) орет — держите, ловите! И роняет горшок, попадающий точно по каске другому стражнику.

По улице бежит черный кот, совершенно не замечая суеты. Партизаны пробегают мимо — кот, возмущено мяукнув вслед, садится посреди дороги и начинает вылизываться. Погоня тормозит — демон, демон, сгинь! Вперед проталкивается священник с крестом наперевес, кричит коту — изыди! Стражник командует — несите сеть, живьем брать нечистого! Тут из соседней двери выглядывает девушка — эй, служивые, вы что, это мой кот! Забирает на руки зверька, уходит. Погоня бежит дальше.


Снова землянка. Комиссар отряда кричит "хрононавтам":

— Да вытаскивайте вы наших скорее!

— Так не успеваем — бегают быстро!

Тут через "окно" суется бородатая рожа крестится, орет "нечистая" и пропадает. Зато внутрь влетает бердыш и попадает куда-то в аппаратуру — искры, дым!

— Канал на аварийной, через минуту сдохнет! — кричит "джинсовый".

— Ах ты! — второй хрононавт вскакивает, высовывается через окно по пояс, машет рукой — сюда давайте!

И его как кеглю сносят влетевшие в землянку командир с Петрухой. Заодно опрокидывают стол, на полу куча мала из тел и вещей. И на прощание, влетает стрела, и пришпиливает шапку комиссара к доске.

— Отключай!

Окно гаснет. Петруха спрашивает:

— Это как? Они ведь там покойники уже давно.

Комиссар показывает ему пробитую шапку.

— А ты видел, как покойнички стреляют?

И обращается к хрононавтам:

— А если бы их поймали, что тогда?

— Да головы бы отрубили, как колдунам, согласно "уложению о наказаниях" Польского королевства. Или на костре бы сожгли, это если бы Церковь подключилась. Или осиновый кол в сердце, и закопали бы.

— Они там что, хуже фашистов?

— Так ведь 1494 год — жизнь другая совсем.

Командир достает бутылку самогона, наливает стакан, залпом выпивает без закуски. И говорит:

— Ладно, товарищи, убедили. Раз вам туда надо. Чем мы можем помочь?


Лючия Смоленцева.

"Землянка" не была землянкой, как там с камерой развернуться и освещение обеспечить? Сделали декорацию в подвале Арсенала. Хотя в этом эпизоде я не участвовала, но из интереса сочла нужным присутствовать и смотреть. "Окно" было сделано из холста, а изображение на нем каким-то методом комбинированной съемки. "Средневековый город" и погоню снимали, конечно, отдельно, в совсем другой день — просмотрев монтаж, Режиссер остался недоволен, и сказал, что если будет возможность, переснимет после, в каком-нибудь кремле, "вроде, в Ростове или в Горьком натура есть похожая". Но пока пришлось довольствоваться тем, что есть.

Нашли место, которое могло бы внешне сойти за что-то старинное. Задекорировали, и сняли — эпизод в пять минут экранного времени, за полный съемочный день. Массовкой в этот раз были не солдаты (в сцене боя в лесу изображавшие и немцев, и партизан — ну а многочисленные немецкие трупы, живописно разбросанные по поляне, на самом деле просто куклами были), а нанятые здесь студенты. При съемке эпизода, они часто смотрели прямо в камеру, что злило Режиссера. Хотя бывало, что сами собой возникали удачные моменты. Так, уроненного горшка на голову стражника не было в сценарии. Как и кота, выскочившего на место съемок неведомо откуда. Но Режиссер, найдя их удачными, велел включить в фильм.

Читала, что он и там, в иной истории, отличался своими импровизациями на съемочной площадке. Потому, на бедного кота было потрачено несколько дублей. Изначально он просто дорогу перебежал перед погоней — а в перерыве вдруг сел и стал умываться, режиссер увидел и прошипел, снимай скорее! И смонтировали после так, будто кот перед стражниками сел, а камера то на него, то на людей, как иллюзия одновременности.

А я смотрела и скучала. Поскольку моей роли здесь не было.

В перерыве ко мне подошла одна из девушек, местная (та, что ловила кота). Смущаясь, спросила, не я ли та самая Лючия, кто снималась в "Иване-Тюльпане" и в "Высоте". Услышав мой ответ смутилась еще больше. Затем спросила:

— А что, в Москве все такие красивые? И одеваются так же?

Красивые — это вопрос. Если тебя причесать, приодеть, сделать макияж, еще кое-какие мелочи — то выглядеть будешь вполне, и по московским меркам. Уж если Ли Юншен привез из Китая сестричек, которые в буквальном средневековье жили — а у нас теперь даже на подиум выходят. Хотя Ганна (так моя собеседница назвалась) полновата немного для наших мерок — но обязательные занятия физкультурой быстро сделают ее фигуру может и не такой, как у меня или Анны (с телосложением ничего не поделать), но статной, в пропорции. И платья у нас в коллекции есть и на такой тип — пусть не мое любимое "тонкая талия, широкая юбка", а "трапеция" от плеча или прямого покроя с широким от колена. Что ж ты за собой настолько не следишь? Конечно, на студенческую стипендию не пошикуешь — но настолько же, чтобы ходить в таком, совсем не модном, истрепанном и чиненном много раз?

— У нас жизнь совсем другая. Еще батя мой маме говорил — чем тебе новый платок, лучше что-то в хозяйство полезное прикупим. И Игоречек мой тоже говорил — Ганнуся, чем в кино сходить, давай я лучше на учебу себе отложу, все на юридический хотел поступить, а денег не хватало, даже с льготой. Ну и правильно — мужчина-добытчик, и крепкое хозяйство, это главное. А мне красоваться зачем — для мужа я и так хороша, а посторонних привлекать видом, это грех.

Глупая ты. А я убеждена, что "лучшее украшение для любого синьора, это красивая и нарядная синьорина рядом", вот как это по-русски сказать? И мой муж, мой рыцарь, с этим полностью согласен! А вздумай я с ним выйти, так бедно одетой, он бы еще и подумал, что я на него обижена, или разлюбила.

— А кто у вас муж? Ой! Так вы та самая Смоленцева, что итальянскими пиратами воевала? И ваш муж, тот самый Герой, и вы с ним вместе…

Здесь он — улыбаюсь я. Тайну не разглашая — поскольку личность Юрия Смоленцева в СССР уже широко известна, а бороду отращивать, чтобы внешность изменить, долго, то не мудрствуя решили, вписать его в штат "киногруппы" под своей фамилией, главным военным консультантом. Армия (вернее, флот), это ведь не госбезопасность — лишь наша принадлежность к "инквизиции", это истинный секрет.

— Только я тогда своего Игоречка в Москву отпускать боюсь. Если там много таких как вы. И он там про меня забудет. Он у меня тоже человек служивый. Только вот…

Она поколебалась чуть, а затем выпалила:

— Только арестовали его, не знаю за что. Но могу ручаться, он никогда ничего против Советской Власти не имел, и тем более, с уголовными не якшался. Товарищ Смоленцева, я слышала, вас сам Федоров принимает. Может, узнаете, за что моего Игорька — это наверное, какая-то ошибка.

Ее Игорек, это не Горьковский ли, который Якубсона убил? Только не спугнуть — эх, Анну бы на мое место, но ее даже рядом нет на площадке, дела у нее какие-то в местном ЦК. Ну что ж, Ганна, я тебе помогу, как женщина женщине. Но только мне надо знать, за что его арестовали? (что тебе прямо никто ничего не говорил, верю, а что ты ничего не замечал и ни о чем не догадывалась — нет. Влюбленные женщины, они очень наблюдательны и чутки).

— Да не знаю я! Одно лишь помню — он как раз накануне с Сергеем Степановичем встречался, и был после какой-то не в себе. Но когда я после у Сергея Степановича спросила, он на меня даже накричал, и прогнал.

Интересно. А кто такой Сергей Степанович?

— А он в университете кафедрой заведует. А еще, нашим ребятам рассказывает, каким должен быть коммунизм. Я пару раз всего на тех собраниях была, не поняла ничего, необразованная я. Но точно помню, они там труды Ленина разбирали.

— А мне можно его послушать?

— Ой, не знаю. Сергей Степанович не каждого допускает — лишь по рекомендации кого-то из тех, кто уже… Говорит, что учение Ленина-Сталина слишком сложно для неподготовленного человека. За меня Игоречек ручался — ну а я, вот не знаю, послушает ли он меня? Так вы про Игоречка узнаете?

Что ж, сделаю что смогу. Только и от меня тебе совет. Ты про наш разговор лучше никому не говори. А Сергею Степановичу особенно. Так лучше будет.

— Ой, а отчего?

Ну ты сама подумай. Если Сергей Степанович отчего-то не хотел, чтобы ты про Игоря своего узнавала. Значит, он на тебя и обидеться может. А это надо тебе?


Париж. 19 августа 1953.

В дешевом кафе на окраине за столиком сидели двое.

— Товарищ Мануэль, мне ужасно неудобно, но я прошу вашей помощи — говорил низкорослый молодой азиат — поскольку я без денег я вылететь не могу, и мои товарищи тоже. У меня отняли все и избили так, что я еле до квартиры дополз. Били ногами, дубинками и кастетами, целый десяток здоровенных громил!

И азиат потрогал здоровенный синяк на физиономии, под левым глазом.

— С вашей стороны, было опрометчиво идти одному вечером, в таком районе, имея в кармане крупную сумму в долларах — ответил его собеседник, с едва заметным американским акцентом — и странно тогда, что вы вообще ходите, после того как вас били вдесятером и тяжелыми предметами. В полицию заявили?

— А что бы ответили в полиции? — воскликнул азиат — "вас что, уже убили, тогда предъявите ваш труп, чтобы мы возбудили дело". Наверное, сейчас по полицейской статистике в Париже и во всей Франции резко сократилось число уличных грабежей — все банды поняли, зачем трогать мирных обывателей, если есть выходцы из Индокитая, чьи заявления в полицию даже рассматриваться не будут. Когда уже депутаты призывают с трибун — а ну, поджарим вьетнамца. Мы не вьетнамцы — но для толпы разницы нет, бей всех черных и узкоглазых. Даже у нас в Сорбонне теперь случается, нас оскорбляют и унижают — но хотя бы, пока не бьют. Даже те, кто знают, что мы не вьетнамцы! И не имеем отношения к тому, что случилось в Сайгоне.

— Сколько? — оборвал его американец, которому разговор начал надоедать — а вообще, это должны быть ваши проблемы. Мне что, еще и охрану для вас нанять, пока вы из Франции не улетите?

— Ну, хотя бы на такси добавить — ответил азиат — а то уже темнеет.

— Черт с вами. Держите. Но если и это потеряете, будут точно, лишь ваши проблемы. А мы найдем другого, более осторожного. Зачем нам тот, кто даже свою безопасность не может обеспечить?

— Наш народ вас не забудет, товарищ Мануэль — сказал азиат — уже скоро… Мы не вьетнамцы — это лишь французы ради административного удобства объединили три государства в свою колонию Индокитай. А прежде мы и они никогда не подчинялись одной короне. И если вьетнамцы тяготели к Китаю и многое от него переняли, то мы во всем ближе к Индии. Мы построили храмы Ангкора — когда во Вьетнаме еще бегали по лесу голые дикари. Но вьетнамцы столетиями пытались нас поработить, и присоединить к себе. И когда Франция обратила на нас свой взор, наш народ добровольно ей покорился, без эксцессов — а вьетнамцы встретили европейскую культуру пулями и клинками, оказав жестокое сопротивление европейской цивилизации.

— Будущее покажет — ответил американец — мы даем вам шанс, так не упустите. Если хотите, чтобы после вас чтили, как победителя, или вспоминали, как последнего неудачника. Хотя неудачников даже не вспоминают. Но торопитесь — пока у вас на родине не началось. Король Сианук уверяет, что за него готовы подняться сотни тысяч — и все ждут, что ответит Париж. Заманивать в свои ряды тех, кто вступает в борьбу — намного проще и дешевле, чем переманивать тех, кто уже принес присягу другому претенденту. У вас есть идея и сподвижники — и если там вам удастся хорошо разжечь, у вас будут и деньги, и средства для пропаганды, и оружие, в любом количестве. Но если хотите, чтобы мы от вас не отвернулись, постарайтесь не проиграть — неудачникам никто не дает кредита.

Азиат согласно кивнул. Представив открывшееся будущее — не долгий и упорный путь наверх, от мелкого функционера Партии в Вожди, а мгновенный взлет в лидеры собственной Партии, имеющей мощную поддержку от величайшей державы мира. Однако же, американец прав, дома может начаться в любой момент, так что лучше не экономить на билетах и лететь, а не добираться поездом до Марселя и дальше на пароход. Оставался лишь последний вопрос. По тому, как вел себя "товарищ Мануэль" в самом начале их знакомства, еще можно было поверить в интеллектуала, сочувствующего коммунистам. Но гарантировать поставки оружия, "включая танки и артиллерию", с американских военных складов в Таиланде мог лишь тот, у кого за спиной Правительство США. И за океаном сейчас свирепствует комиссия по расследованию антиамериканской деятельности — ставить под удар свою карьеру не стал бы ни один сочувствующий интеллектуал, даже оказавшийся случайно на высоком посту.

— Отчего вы нам помогаете? Просто, любопытно.

Конечно, правдиво не ответит. Но то, что скажет — тоже информация. Что захочет скрыть и как обосновать.

— Моя страна всегда считала своим долгом защищать мировую демократию — произнес американец — даже самые слабые ее ростки. У нас единственных их великих Держав никогда не было колоний, и мы не испытываем никакой любви к королям. "Все люди на земле созданы равными" — для нас это не пустые слова, а первая строка нашей Конституции.

Что ж, ответ ясен и так. Что там писал Маркс, или кто-то другой, про капитал, почуявший прибыль? Не секрет, что США всеми правдами и неправдами пытается влезть в колонии европейских держав, потеснив а то и вышвырнув прежних хозяев. И выгода своих дельцов для тех, кто сидит в Вашингтоне — даже больше, чем классовая капиталистическая солидарность. Покупаете нас, решив из Камбоджи, а возможно, и из всего Индокитая, свою "банановую республику" сделать? Что ж, вы забыли, что "услуга оказанная — не стоит ничего".

— Последний вопрос, месье — сказал американец — ваш оперативный псевдоним. Под которым вас будут знать в Бангкоке наши люди. Согласитесь, что нашу связь лучше не афишировать, чтоб не нанести вред истинно коммунистической идее.

— Девизом нашей марксистской группы было, "политика возможного" — ответил азиат — по-французски, "политик потенциале". Пусть будет — Пол Пот.

— Окей — сказал американец — тогда позвольте раскланяться.

Такси удалось поймать быстро — едва Салот Сар, выйдя на улицу, взмахнул рукой, как рядом остановилась машина. В Шестой округ, быстрее! В общежитии товарищи ждут — можно было кого-то с собой взять, но американец настоял, чтобы наедине. А то Париж за последнее время стал и в самом деле, не слишком безопасным городом.

Он по прежнему блистал, особенно в центральных округах — пытаясь сохранить за собой славу культурной столицы Европы. "Стук немецких сапог по бульварам Монмартра" был забыт, как кошмарный сон, оставив лишь завершение, славную страницу освобождения героическими союзниками. Хотя наверное, профессора истории в будущем станут спорить, как сегодня газетчики, имел ли генерал фон Колвиц приказ лично от фюрера, в последний час взорвать Париж, не оставив от города камня на камне? Но ярко горели огни театров, кинематографов, ресторанов, модных магазинов — если у тебя есть деньги, то нет проблемы найти себе любое удовольствие, какое захочешь, дело лишь в цене. Несмотря на грозовые тучи над Францией, и даже им вопреки — если дела в торговле, промышленности и финансах не блестящи, и к тебе завтра может прийти бедность, если твоего отца, мужа, брата, сына завтра убьют во Вьетнаме, и даже если завтра начнется атомная война (и что во Франции будет первой целью для русских Бомб, ну конечно же Париж) — то жить стоит так, чтобы завтра было о чем вспомнить. Эй, а куда мы едем — я же сказал, в Шестой округ!

— Не проедем по проспекту Итали — ответил шофер, молодой человек в низко надвинутой кепке — там час назад опять правые с левыми сцепились, полицией все перекрыто. Чуть по кругу — зато спокойнее.

Не будет во Франции революции — подумал Салот Сар — лишь бурлит и пенится, как брага. Социал-демократия Маркса обуржуазилась, и ее знамя подхватили коммунисты. Но теперь и они так же разложились, вместо борьбы думая о благосостоянии — и пришло время нам принять эстафету. Есть единомышленники и деньги — будет пропаганда. Есть пропаганда — будут массы. Есть массы — будет Партия. Есть массы и оружие (если американцы не обманут) — будет армия. С массами, Партией и армией — мы легко возьмем страну. А после начнем покорение мира — идеями, а тех, кто не станет слушать, то и силой.

Ленин говорил, что сила Партии, в вере масс. В то же время русские (как и прочие европейцы) считают, что сила в знании. Но если Вождь знает истинный путь — то какая разница, понимают ли смысл тем, кто идет следом? Напротив, попытка понять может родить сомнения — путь к смуте и измене. Потому, когда мы победим, все носители иного Знания (живые или бумажные) должны быть уничтожены. Лишь Вождю дозволено мыслить, прочие же должны подчиняться не рассуждая — глупцы считают это нашей слабостью, когда в этом наша подлинная сила. Путь к подлинному народному счастью — ведь как может быть несчастлив тот, кто не желает того, что у него нет?

Эй, а куда ты меня завез? Какие-то трущобы, Тринадцатый или Четырнадцатый округ. Район, где выходцу из Индокитая опасно появляться даже днем. Хотя и не убьют… возможно! После майских попыток погромов, когда банды маргиналов, пользуясь случаем, били и грабили даже истинных парижан, и в Париж едва только войска не вводили — теперь же по слухам, между полицией и "патриотами" согласие заключено, чтобы без убийств и тяжких увечий, если хотите чтобы власти с пониманием относились к вашим патриотическим чувствам. Вот автомобиль в переулок свернул, и остановился. И тут же появляется банда, крайне уголовного вида, настоящие парижские апаши!

— Вьетконговец, а на такси — мерзко ухмыльнулся шофер — значит, богатый. Или прячет что-то.

— Я не вьетнамец, я из Камбоджи!

Чего верещишь, покажи карманы! О, да ты богач — у кого из честных французов украл эти деньги? На, получи! Еще, еще!

А затем вся банда погрузилась в то же самое такси и уехала. Зато сбежалась толпа, что тут случилось — да узкоглазого поймали. Не надо меня бить, мне и так уже досталось, и грабить нечего, отобрали все! Ну а найти здесь постового полицейского, и обратиться к нему с жалобой — будь Солат Сар парижанином, могло бы помочь, а выходцу из Индокитая сейчас, да не смешите.

Полиция позже сочтет хулиганской выходкой — не избиение какого-то азиата (пусть даже студента Сорбонны), а угнанный автомобиль, найденный после у кладбища Жантийи. Виновных не найдут — да и не будут особенно стараться, по делу, не принесшему большого ущерба. Деньги исчезнут без следа — ну, если не считать цифру в строке "непредвиденные доходы" в отчете, заполненном в далекой Москве.

На следующий день вся компания Солат Сара в аэропорту Орли погрузится в "констеллейшин" рейс компании "Америка Эрлайнс" из Лондона в Сингапур, с промежуточными посадками, среди прочих, в Париже и Бангкоке. Ибо деньги, полученные от американца в первый раз, никто не отнимал — просто, на общем совете было решено, учитывая криминогенную обстановку в Париже и явную заинтересованность "товарища Мануэля" в их миссии, попробовать получить еще. Так что на билеты и текущие расходы хватило.

А кто тогда поставил своему товарищу такой роскошный бланш на физиономии? Товарищ Иенг Сари — ведь чего не сделаешь ради высоких партийных интересов.

Еще одним следствием инцидента была отныне лютая ненависть Пол Пота к французам, на том же уровне, что покойного фюрера германской нации к евреям. На всю оставшуюся жизнь.


Валентин Кунцевич. Львов, 19 августа.

Товарищи из местного ГБ копают — а мы кино снимаем, в ударном темпе.

В бесконечно далекой жизни двадцать первого века, случилось мне поговорить с мужиком, снимавшимся у Сергея Бодрова, название забыл, там про медвежонка было и девушку из цирка[13]. В массовке он там одним из охотников был, что по лесу бежали в самом начале фильма, убивая медведицу. Короткая сцена, меньше минуты — а тот человек рассказывал, снимали ее целый день, с кучей дублей, подбирая ракурс, мизансцены, освещение, выехали из Питера по Приозерскому шоссе в лес на какой-то километр с раннего утра, назад их привезли в третьем часу ночи[14]. У нас с временем и бюджетом похуже — так что приходится спешить.

У Пономаренко задания, с двойным или тройным дном, как у некоего персонажа Бушкова. Не имитация съемок кино, ради выявления университетской крамолы, а подлинные съемки. И не просто фильм про древнюю историю, казаков и панов, а еще и какая-то деза нашим западным "друзьям". Оттого и посланцы из будущего — двое, как у Кира Булычева, чтоб сильно сценарий не менять. И про изменения истории — дается прямой намек, что наша временная линия единственная, что в прошлом изменишь, в будущем отразится, коль уж Чародея надо вытянуть в светлое будущее в последний момент перед гибелью, и никак иначе, ведь отчего у нас в истории нет ничего ни про осаду Дрогобыча поляками, ни про смерть Чародея? А не доехал он до города, погоня его настигла, но живым взять не смогла. И решено было, из политических соображений, дело не раздувать, просто исчез бывший профессор Кракова и ректор Болоньи в этих лесах, как не было его. Хотя наш феномен обсуждая, пришли здешние научные светила к выводу, что время наше "параллельное", расщепилось мироздание на линию ту, от года 2012 (значит, сейчас там год 2023?), и эту, которую мы сейчас по своей воле гнем, и будущее ее не определено никак. Пытались мне подробнее объяснить, только не понял я ничего, не учили меня "гнусной теории Эйнштейна" и всему что еще дальше за ней. И ладно — профессионалам науки я на слово верю.

Эпизод на лесной дороге. Век неясен — лес, он и пятьсот лет назад лес. Едет всадник средневекового вида, а через минуту за ним, настегивая коней, несутся еще десяток, картинно размахивая оружием. Догонят, убьют — но из кустов бьет пулемет, для МГ-42 полсотни метров по групповой мишени на узкой дороге, это просто смешно. Один только разбойник, скакавший последним, кого тела его подельников заслонили от пуль, успевает метнуться в лес и удрать. А из леса голос, вслед первому всаднику:

— Эй, пан Донат! Разговор есть! Не бойтесь, мы друзья.

В засаде были первый из Гостей (кто и был для того снаряжен) а также трое партизан — все те же командир и его ординарец Петруха, и еще снайперша Таня с винтовкой СВТ (роль Лючии). "Разбойниками" были солдаты из приставленной к нам охраны — кавалерия себя не изжила еще, остались в дивизиях роты и взводы конной разведки, там ребята бывалые, толковые, и даже джигитовке обучены, так что изобразить "убитых" под пулеметом (стреляли, понятно, холостыми), сумели вполне похоже. И сразу, в том же пейзаже, объяснение Гостя с Чародеем, что приглашаем вас в светлое будущее жить, где никого не жгут, и давно установили, что Земля вокруг Солнца вращается, и вообще, наука это самое уважаемое дело. Дело сделано — и отправляемся все по своим мирам и временам? Да нет — фильм лишь начинается.

Не хочет Чародей сейчас с нами, очень надо ему в Дрогобыч. И силой не увести — он кинжал достал и себе к груди приставил, вот не пойду я с вами, как бы вам ни нужен! Оказывается, есть в том городе девушка, с которой у Чародея была переписка, причем не о любви, а на высокоученые темы (а почта в Польском королевстве в то время уже была — конечно, для тех, кто мог заплатить). И теперь "пани Анну" обвинят в колдовстве и сожгут — а он такого допустить не может. В первоначальном сценарии было, что тут он нашу "Таню" видит — по сюжету, двойника своей возлюбленной. Но тут я вмешался, как консультант — кто в прикрытие назначен, должен там и сидеть, вдруг еще кто-то из врагов подкрадется? Тем более, один из погони удрал — а если он окажется берсерком, как "бойцовый кок"? Потому, снайперша должна бдить невидимкой — а не выскакивать на базар со всеми. Стругацкий пытался возражать, уж очень интересная сцена выходила, но тут я встал насмерть — по жизни такое в группе с боевым опытом невозможно никак, а фильм смотреть будут и те, кто недавно воевали. Так что пришлось в итоге нашему гению сценарий править. И Лючия на меня обиделась — слушай, ты ведь тоже не только актриса, тебя твой Юрочка чему учил?

В итоге, Гость соглашается — через три дня мы вас вместе заберем. Объясняет после Командиру, какой прок был бы от силой увезенного, ведь гений, это тонкая натура, в клетке не творит. Командир в сомнении головой качает — не знаю как у вас, а у нас есть такое слово, "надо", и все личное побоку.

— А у нас по-другому. Если коммунизм, это свобода каждого, вместе со служением всем.

Интересное кино выходит. Это ведь для наших советских людей будет сказано, кто фильм посмотрят? Что вовсе не обязательно всегда с самоотречением, как на войне?


Лючия Смоленцева.

Партизанка Таня — это я. И пани Анна из пятнадцатого века, это тоже я.

Имя для героини предложила я — ну, вы понимаете, в честь кого. Думаю, что и в 1494 году встречались иногда такие девушки, кто не соглашались безропотно принять за свое будущее пресловутые "три К", и хотели чего-то большего, яркого. Как я когда-то читала романы и мечтала о рыцаре, а премудрая тетушка София ворчала, ну зачем тебе это, вот выйдешь замуж за приличного синьора, вроде сына трактирщика Паоло, родишь ему детей, будешь помогать заведение содержать. Но пришли русские, и забрали меня в свою Страну Мечты. А живи я в то время, меня вполне мог бы ждать костер — ведь известно сегодня, сколько женщин сожгли в "просвещенной" Европе, лишь за то, что они как-то выделялись из толпы, были не такими как все, да просто умны и красивы.

Как только я прочла рассекреченные архивы Ватикана — ту их часть, что была украдена немцами, попала трофеями к советским, и по просьбе Папы была возвращена, с условием что с документов снимут копии, и было издание Академии Наук СССР, малый тираж, но я достала и прочла — то мне казалось, рушится небо. Там про Святую Церковь такое — про "праведную" жизнь ее служителей, и что творилось в монастырях, и кто восседал на Святом Престоле и в епископских креслах — и это были не сведения для публики, а "внутренние" документы Церкви, достоверность которых не подлежала сомнению. Пятнадцатый век — начавшийся с восстания гуситов, и завершившийся кануном появления протестантизма. Мадонна, выходит что те, кто выступал тогда против Церкви, вовсе не были раскольниками, их критика была вполне справедлива?

— Не спеши с выводами, дочь моя — ответил мне тогда отец Серхио — если даже Спаситель наш соединял в себе божественное и человеческое, то и любой служитель Церкви, как и любой иной высокой идеи, хоть даже коммунизма, соединяет в себе эту Идею, и бренное человеческое несовершенство. Но следует ли из этого несовершенства, что и Идея плоха? Которая по сути своей, мудра и добра, ибо служит высшему благу людей. У римских язычников было "пусть погибнет мир, но восторжествует закон" — а Церковь же считает, что Добро выше даже Истины. Известно ли тебе, что учение Коперника, что Земля не центр вселенной, а лишь одна из планет, вращающихся вокруг Солнца, подвергалась гонениям Церкви вовсе не из мракобесия, а потому, что в те годы эту систему активно применяли чернокнижники, прорицатели, каббалисты и даже прямые служители Врага Рода человеческого? К тому же, коперниковская система поначалу была даже менее точной в описании положения планет на небе, чем прежняя, Птолемея — этого не говорили в светской школе, дочь моя? Лишь с открытием Кеплера, что орбиты планет суть не круги а эллипсы, а также с обнаружением спутников планет, которые тоже вносили свою погрешность, астрономия приобрела вид, близкий к современному — и Церковь никогда его не осуждала. Но вернемся же к предмету твоих сомнений — да, очень многие женщины были осуждены невинно (и кстати, вовсе не инквизицией, а светскими судами, поскольку "колдовство" тогда считалось таким же уголовным преступлением, как кража и разбой). Однако судьи, такие же люди, и не застрахованы от ошибок. Если совсем недавно и в Советской стране немало людей так же невинно подверглись осуждению и даже казни — и сейчас сам Вождь Сталин признал эти ошибки, и те дела пересматривают, осужденных реабилитируют, и даже выплачивают какую-то компенсацию — но не объявляют о том широко, и уж конечно, не кричат, что вся коммунистическая идея плоха. А представь, что случилось, появись это завтра в "Правде" и других газетах — что стало бы с верой советских людей? Вот так же и Церковь — мы признаем свои ошибки, но никогда не объявим о том во всеуслышание, чтобы не вносить в умы совершено ненужную смуту.

Анна, с которой я после поделилась содержанием нашего разговора (у меня нет тайн от лучшей подруги — а вот умный совет она может дать), ответила:

— Правильно твой святой отец сказал. Знаешь ведь — заставь дурака богу молиться, он и себе, и тебе лоб расшибет. То есть — не доводи до абсурда. А главное — чтобы добро было: если оно есть, и всем, значит правильно все. А если зло в итоге выходит, то значит, неправильно. Так и считай.

Но тогда выходит, что я, то есть пани Анна, никак не могу ощущать себя грешницей? Если я всего лишь, в любопытстве хотела узнать, как устроен мир. Поскольку Господь дал мне ум больше, чем у прочих домашних куриц. Мне восемнадцать (меньше, вряд ли столь юная особа будет проявлять интерес к столь сложным проблемам, а по сюжету, я в переписке с Чародеем не первый год состою, ну а больше тоже не может быть, тогда бы у меня уже был бы муж и дети). Я не высокородная пани, раз в городе живу, не в отцовском имении, но и не из низшего сословия — дочь богатого купца или цехового старосты. И отец явно любил меня и баловал, давая больше свободы, чем было принято в то время. Хотя возможно, что он о сыне мечтал, а родилась я, вот он и воспитывал меня как мужчину, с большей долей свободы и ответственности?

А вот люблю ли я Чародея? Мне восемнадцать, ему сорок четыре — но в то время и было принято так, мужчина ведь должен быть хозяином, опорой, а не безусым юнцом. И если я, истинная католичка, испытываю к нему искреннюю симпатию и интерес, то это очень тонкая грань от… Тем более, что Вера отвергает в любви страсть и наслаждение — хотя искренне не понимаю, что тут греховного, если с собственным мужем? По крайней мере, я вижу в Чародее свою единственную возможность вырваться из предначертанного пути, быть выданной замуж за соседа-трактирщика, и всю оставшуюся жизнь провести на кухне. И если Он меня позовет — я пойду за ним куда угодно.

Ну вот, я написала письмо. Запечатаю сургуч своим перстнем, и хочу отдать почтарю (служанкам лучше не доверять). Встаю, прячу письмо, накидываю плащ… Ну что, снято — следующий дубль?

А когда закончилось, и мы уже укладывали имущество, ко мне снова подошла Ганнуся. И робко спросила, узнавала ли я что-то про ее Игорька.


Ганна Полищук.

Ой, люди добрые, да что же это такое? Ведь Советская Власть — она наша, самая добрая и справедливая. Ну только против врагов сурова — так с врагами и фашистами разве можно иначе? Игоречек мне всегда так говорил. Он у меня герой, честный, умный, храбрый — настоящий комсомолец. Как он на собрании выступал, какие правильные слова говорил! А как мы на Первое мая на демонстрации шли вместе — хотя положено каждому со своим предприятием, но нам разрешили. И он, в парадном мундире и с наградами, весь такой орел, и я рядом с ним, в лучшем, что у меня есть.

А после его арестовали. И у кого бы ни спрашивала — никто не знает, за что? Даже когда меня на допрос вызывали, свидетельницей — а я и не знаю ничего такого. Спрашивают, с кем Игорешенька встречался — да ни с кем, только по службе, и со мной, и еще на свои партзанятия в университет ходил, коммунизму обучался.

И на работе сразу ко мне с подозрением — а я-то в чем виноватая? Однако же, премии лишили! Я потому в кино сниматься и пошла — деньги были нужны. Я ведь даже не студентка, а за секретаршу на кафедре в университете, на неполной ставке — умела бы на машинке быстро стучать а не двумя пальцами, другое дело, а так лишь "исполняю обязанности", в зарплату едва пятьсот получаю, и лишняя сотня-полторы очень пригодится. Ну а если еще и себя на экране после увидеть, хоть мельком…

Отчего я к товарищу Смоленцевой решила обратиться? Так она, хоть и героиня, и актриса известная — но вижу, ведет себя по-простому, без высокомерия, не то что наш партийный секретарь. Зато она к самому товарищу Федорову вхожа, главнее которого у нас нет — и может спросить про Игорька.

Она и спросила. И когда мы с ней второй раз говорили, ответила, что товарищ Федоров дело на контроле держит. И не будет к твоему Игорю никакого беззакония — но если все же он виновен в чем-то, то не взыщи. Да не может он быть ни в чем виновен, уж я-то знаю! Вот покреститься могу, если б верующей была, а не комсомолкой. Хотя у себя в деревне ходила несколько раз, тайком — знаю, что бога нет, ну а вдруг все-таки, ведь не зря же люди столько лет верили? И если попросить о чем-то хорошем, и по справедливости, то Он тебе поможет?

Еще, она удивлялась, что я одета так бедно — "ладно, денег мало, так и из дешевого ситца или сатина можно сшить, что тебе гораздо больше пойдет". А я отвечаю, что вам в Москве хорошо, а у нас тут комсомольцы ходят, смотрят, чтоб не было буржуазных излишеств — у парня, если например галстук цветной, то тут же ножницами обрезают. Фрося Зимина (мы с ней в одной комнате в общежитии живем) этим летом себе платье сделала как в кино, с юбкой-клеш — так к ней в воскресенье в парке среди дня подошли, пристыдили, "на это ткани надо вдвое против обычного", и подол над головой в узел завязали — ей пришлось, чтоб распутаться, у всех на виду платье через голову снимать, стыд-то какой! И Соне Пинчук так же сделали, она со своим парнем была, так он стоял и слова сказать не мог — иначе бы его не только побили, но и назавтра из комсомола вон, за потворство моральному разложению. Но зато у нас никакого хулиганства на улицах нет — раз эти ходят и смотрят. А в Москве с этим как — читала я про "черную кошку", как воры и бандиты ночами людей убивают и грабят, жуть! А товарищ Смоленцева отвечает, улыбнувшись, что в Москве уже девять лет живет, и ни разу с хулиганами на улицах не встречалась — "Рим довоенный в этом отношении куда опаснее был".

Но я в этот раз и по другому вопросу сказать хотела. Узнала я, что группа ребят из университета задумала какую-то протестную акцию устроить, страшно сказать… Против Советской Власти! Уже плакаты нарисовали, завтра выйдут на площадь перед вокзалом, где народу много, и развернут. Что с ними за такое после сделают, страшно сказать. А ведь это наши, советские ребята, а никакие не враги-бандеровцы. Вот как бы их остановить — это в правильных книжках появляется такой товарищ, старый большевик, который всех рассудит, ну а тут что делать мне, как ребят спасти? А товарищ Смоленцева, человек хороший, может и посоветует что?

— А ты откуда это знаешь? — удивилась она — ты ведь не студентка.

Ну да — но как Игорька арестовали, то даже те, кто со мной на работе в одной комнате, сейчас говорить не хотят лишний раз. А эти, из партийной школы в университете, напротив, со всем пониманием, по-людски. И так вышло, что я уже и на уроке у них была и про коммунизм слушала, каким он должен быть.

— А разве сейчас коммунизм не такой, как должен? Ой, ну не знаю — необразованная я! Семилетку кое-как закончила — а все говорят, что учение Ленина-Сталина слишком сложно для малограмотного человека. Но было там сплошь лозунги и цитаты — правильные, такие же как у нас партийный секретарь на митинге кричал. Ладно, пойду я…

— Подожди — остановила она меня — а что ты не попробовала поговорить с тем, кто организует эту… акцию?

Ой, да никто ее не организует! Чем мне еще нравятся студенты, что нет у них такой принудиловки — вот ходят разговоры, и вдруг кто-то говорит, "а давай". А нет такого, чтоб расписано, вот главный, он приказывает, и попробуй не выполни. Так и с цветами было, что в фонтан. Теперь вот, кто-то такое предложил. И нашлись желающие.

— Лозунги-то хоть какие, помнишь?

Что-то про ленинские нормы, и равноправие всех наций. А так, правильные слова. Пойду я…

— Да не спеши ты — я ж помочь тебе хочу. И не пойму, ты тоже в команде протестующих или нет?

Да как же я — там сознательные одни. Ну а мне поручение дали шутейное. Пирожков домашних ребятам приготовить — у меня получается хорошо. Я и на собрание приносила, пробовали, понравилось.

— Ну тогда все просто — улыбнулась товарищ Смоленцева — аптеки ведь работают еще? Чтоб ни для кого последствий не было, сделаешь так…

Ну, купила я, что сказано. И в пирожки положила — средство ведь домашнее, от иной болезни, никакого яда. Назавтра, в первом часу пополудни, прихожу я к вокзалу, как раз через четверть часа должен московский поезд прибыть и варшавский. Вижу, стоят, шестеро парней и девчат двое. Раздаю им пирожки, по паре на каждого. Покушали, меня спросили, что сама не ешь — а я отвечаю, так не осталось, вот дюжина была, вся и ушла. Да вы не беспокойтесь, я дома поела.

Ну, встали они там, где народ с поездов и на поезда идет. И развернули — один лишь плакат. Желтым по красному, как на демонстрациях — "товарищи, Ленин учил о равных правах всех наций. Отчего нам запрещают учиться на украинском языке?". Тут же милиция подоспела — но никого хватать не стали, а на народ глазеющий покрикивают, "разойдись, не толпись — ребята самодеятельность репетируют".

— Что, правда? — голос из толпы — а как называется ваш театральный коллектив, можно прийти посмотреть?

А я смотрю, что-то в первых рядах лица знакомые — вот этого я точно, на съемках видела. Стоят, глядят, смеются. И народу объясняют — "студенты репетируют, спектакль на свежем воздухе, будет 7 ноября".

Эти, которые с плакатом, кричат в ответ — товарищи, это политическая акция. А те, кто в первых рядах толпы, еще пуще смеются, вы естественнее держитесь, а то зритель вам не поверит. Ну прямо цирк — но длился недолго. Сначала один из студентов за живот схватился — но терпел. Его товарищ напротив, другим бросил, я сейчас, подождите — и бегом в вокзал, а там туалет закрыт, и табличка, "перерыв на 30 минут". В общем, через пять минут все восемь были согнувшись, кто-то в кусты в сквере хотел, так милиционеры завернули, "не положено". Ну а что дальше было, о том промолчу. Девчат жалко особенно. А затем приехал милицейский фургон, и всех восьмерых погрузили — как громогласно старшина объяснил, "за антиобщественное поведение, выразившееся в загрязнении общественного места", на пятнадцать суток всех.

— Да ничего им не будет — сказала мне после товарищ Смоленцева — пятнадцать суток административного, с привлечением к работам, на том же вокзале туалеты мыть.

И добавила уже озабоченно:

— Но ты лучше пока от той компании держись подальше. А то, мало ли что…

За мной в тот же вечер зашли. Нинка с Маруськой, и Павло и Михасем. Сказали, что у кого-то именины, весело будет, чего в общаге сидеть? Недалеко совсем, и Нинка на машине отвезет, она водить умеет, и у ее папы "победа". Я и согласилась. По пути шутили даже. Приехали на окраину, улица Станкостроителей, там дома барачные, а рядом вообще частный сектор. Туда и заходим, за забор, и в дом все вместе. А там в комнате нас десять человек ждут, и этот, Сергей Степанович из университета, во главе. И говорит мне Нинка (а ведь только что мне улыбалась дружески):

— Ты нам ответь, шалава, зачем ты это сделала?

Я сначала в несознанку, дурочку изобразив, как меня товарищ Смоленцева научила. Мол, плохо готовила, недосмотрела, вышел порченный продукт. Хотя это еще посмотреть надо, может они что другое поели и отравились. А по закону положено, как это, презумпция невиновности. То есть — докажите сначала, что это по моей вине!

— Вот как заговорила — подал голос Сергей Степанович, и все сразу замолчали — а ведь не ее эти слова. Вы на нее взгляните — шляпчонку нацепила, и даже губы накрасила, кто-нибудь у нее такое раньше видел? Разложилась морально, и сразу стала чужой. Своей вины не признает. Чтоб всем ясно было, поясню — как учит нас товарищ Сталин, у каждой беды должна быть фамилия. И пока нет более вероятной — назначается твоя. А всякие там крючкотворства оставим продажной буржуазной юстиции. Ты виновата — значит, имей мужество признаться. А не вертись, как змея на сковороде!

В чем виновата? Они вроде как против линии Советской Власти были, за самостийность? Что наша Партия осудила! А я всего лишь пожалела глупых, чтоб их в "политике" не обвинили.

— А кто ты такая, чтоб данное тебе поручение обсуждать? Вместо того, чтобы исполнить, быстро, точно и без сомнений. Для победы, дисциплина нужна — а кто ее отрицает, тот не боец за светлое будущее. Ты же высокого доверия не оправдала. Потому, из комсомола вон, и из нашего дружного коллектива тоже. По статье будешь уволена, уж это я тебе обеспечу.

Это выходит, меня теперь здесь на работу даже в уборщицы не возьмут? И из общежития попросят — а куда я пойду? Могут даже паспорт отобрать — если сразу не вышлют на сто первый километр. Останется лишь в родную деревню, в колхоз свой вернуться. И я Игоречка своего больше не увижу, даже когда его отпустят?

— Да что вы ее слушаете? — выкрикнула Нинка — вон пошла, дрянь!

— Нет, подождите — остановил ее Сергей Степанович — как раз послушать ее надо. Мы тут за коммунизм, за Советскую Власть — а она, выходит, за Игоречка своего, и прахом гори все остальное. Вот она, мещанская философия предательства — мне мое дайте, а на все прочее, плевать. Запомните это, товарищи комсомольцы и комсомолки!

Так мне и сама товарищ Смоленцева то же самое говорила! Что коммунизм коммунизмом — а мужа любить, это святое. И выглядеть красиво, Советская Власть очень даже одобряет. И вообще, это она мне посоветовала, лекарство подсыпать, в розыгрыш превратить, в шутку.

— То есть, ты ей все рассказала? — спросил Сергей Степанович — а кто тебе разрешил?

А что тут такого? Она же наш, советский человек, актриса, жена героя и сама героиня?


Лючия Смоленцева.

О мама миа, я ведь хотела, как лучше! Как на войне, инициативу проявить. Ведь учил же меня Юрий, никогда не упускать открывшуюся возможность.

— Верно, не упускать — подтвердила Анна — а не научилась, что коллектив всегда сильнее тебя одной? И всегда надо его подключать, при первой возможности. Ладно, разговор с Ганной спонтанно возник — а отчего ты немедленно после не доложила?

А о чем докладывать, о почти детской шалости? Это же не враги, не террористы, не бандеровцы — а просто, глупые студенты, вообразившие себя карбонариями!

— Люся, ты два года в Академии отучилась. И не подумала, что даже если так, за этими студентами может стоять кто-то более опасный и умный? И вся эта их "шалость" — разведка боем?

Так я же как лучше хотела! Не упустить случай, планы противника разрушить, хоть в малом.

— Люся, ты наше основное задание помнишь? Разобраться, что здесь за непонятные события, от которых ниточки в Москву идут. А уже в этих рамках, все остальное. Пусть бы эти карбонарии отыграли свою клоунаду — нам выход на тех, кто за ними, гораздо ценнее. И еще вопрос, не разоблачила ли ты всю нашу легенду "киногруппы" перед неизвестно кем. В общем, Люся, сейчас ты меня сильно разочаровала. Надеюсь, больше так ошибаться не будешь?

Хотя после Анна призналась, что тоже ситуацию недооценила. Мероприятие на вокзале подготовить успели, и людей подтянуть. Но что мешало Ганне организовать подстраховку — самое простое это и ей бы "отравиться", вплоть до госпитализации, и изображать дуру, "ой, несвежее мясо на рынке попалось"? Пост наблюдения (выставленный по нашей просьбе от местного ГБ) зафиксировал, что гражданка Полещук отбыла в 19.16, в компании двух парней и двух девушек (словесные портреты наличествуют), на автомобиле марки "победа", номер такой-то, зарегистрирован за ректором ЛьвовГУ, за рулем была гражданка Куколь Нина Ивановна, 1935 года рождения, студентка второго курса филологического факультета (и дочка вышеназванного лица). На том успокоились, до следующего дня.

Ганна Полещук в общежитие не вернулась, и утром не вышла на работу. Ее нашли повешенной в лесополосе, триста метров от дома где собиралась студенческая компания. Их всех допросили в милиции, и двенадцать человек, включая самого гражданина Линника, остальные тоже все активисты и комсомольцы, характеризуются исключительно положительно, ни в чем предосудительном не замечены, дали единодушные показания, что гражданка Полещук, будучи в отношениях с арестованным врагом народа Горьковским, словесно бранила Советскую Власть, политику Партии и лично товарища Сталина. Чего честные комсомольцы допустить не могли и дружно пресекли антисоветскую агитацию, и даже написав о том заявления Куда Надо (прилагаются). Получив отпор, гражданка Полещук ушла с вечеринки в неизвестном направлении, ну а дальше, вероятно у нее совесть проснулась, не жить далее с такими убеждениями. И письмо оставила в кармане — "мне стыдно, что я по незнанию извратила учение Ленина-Сталина и допустила поступки, несовместимые с высоким званием члена ВЛКСМ".

Ясно ведь, что дело нечисто. Юра, Валя и Анна были со мной полностью согласны. Но "сейчас не тридцать седьмой год, чтобы заслуженных товарищей без явных улик хватать, что мы им предъявим?". А главное, экспертиза показала, что записка написана самой Ганной, почерк и отпечатки пальцев на бумаге безусловно, ее.

Мне больно было смотреть в глаза моему рыцарю. И слышать от него обидные слова — еще одна такая ошибка, разжалую тебя в любимые жены. Кино, моды, дом, дети — но из "инквизиции" вон! Но "если тебе плохо, то плакать должна не ты, а те, кто в этом виноват". Вытерев слезы, я жаждала расплатиться с мерзавцами, точно так же, как до того, с бандеровской или арабской мразью. Если же я еще недостаточно опытна и умна, чтобы придумать изощренный план — то готова сыграть в том, что предложат.

Валя произнес слова "черный пиар" (знаю, с лекций в Академии, что это). И предложил на пишущей машинке сделать заявление от Ганны, с вчерашней датой, образец ее подписи у нас есть, она же в массовку на киносьемки по закону устраивалась и заявление писала, ну а Маша может так расписаться, что невооруженным глазом не отличить.

— Валя, а разве так можно? Нехорошо ведь получится.

На что Валентин ответил любимыми словами Сунь-Цзы — на войне победа лишь важна, победа все простит, война на то война. Мы ведь не собираемся эту бумагу предъявить доказательством в суде, она нам сугубо для внутреннего пользования нужна. На доброе дело и по справедливости — чтобы уроды, которые Ганну убили, безнаказанными не остались.

А дальше, я думала, сейчас они подерутся — Юрий и Валя Кунцевич. Когда мой Кабальеро услышал предложение Скунса. Но я встала между ними и сказала решительно — а отчего нет? Я не Ганна, за себя постоять могу — моя вина, мне и исправить. И вы ведь меня защитите, мужчины?

Новый съемочный день — кино ведь делать надо? И поворот сюжета — отчего гости из будущего не забрали Чародея, вместе с его пани Анной, через три обещанных дня? А не вышло — пока собирались, пришедший в отряд связной (в этом времени, год 1942) среди прочего упоминает — так города Дрогобыча нет, это ж всем известно. Был еще в пятнадцатом веке взят и сожжен дотла католической армией, и место солью посыпано как проклятое навек.

Не было в то время войны? Но был доминиканский монах Генрих Крамер, автор пресловутого "Молота ведьм", фанатик, искренне считавший, что послан самим Господом, чтобы спасти мир от ереси — гордился, что лично отправил на костер несколько сотен ведьм и еретиков, всегда искал лишь виновных, даже не пытаясь никого оправдать. Размахивая папской буллой, свирепствовал в германских, польских, чешских землях — так, что например, в городе Инсбруке даже епископ выступил против, освободив арестованных Крамером женщин, а самого инквизитора выслал из города, чтоб не случилось бунта[15]. Это именно он приказал убить Чародея — а когда не удалось тайно, организовал крестовый поход местного масштаба, оперативно собрав и уговорив соседей-магнатов, у каждого из которых было собственное войско, не уступавшее королевскому — святая польская вольность, пся крев! Панов долго упрашивать было не надо — богатый вольный город давно был у них как бельмо на глазу. Город Дрогобыч хотя и числился в составе собственно Речи Посполитой, но еще оставался осколком древнерусского Галицко-Волынского княжества, разделенного между Литвой и Польшей за столетие до показанных нами событий — то есть, населенный в большинстве православными, говорящими не по-польски. Что не нравилось ни панам, ни епископам, ни королю — тем более что основным промыслом (и доходом) города были солеварни (лакомый кусок). Да и не пойдет король против буйного панства, поддержанного Римом — и гарантированный мятеж получит, и еще самого от Церкви отлучат, и вопрос тогда, на чьей голове окажется корона.

А значит, чтоб историю вернуть на прежний путь, надо город спасти. Хотя командир отряда возмущался — "нас же там чуть не поубивали". А что вы хотите от людей пятнадцатого века — появись вы в таком виде в тогдашней Москве, еще неизвестно, как было бы там.

О святой Иосиф (мама миа, когда я произношу это имя, то сама уже не знаю, чей лик возникает передо мной — библейский, или с портрета на стене), все же советским, в большинстве атеистам, трудно понять людей тех далеких времен, когда неверующих в Господа нашего просто не существовало (за исключением, возможно, очень немногих ученых философов). Тогда загробная жизнь, рай и ад, спасение души были для всех живущих абсолютной реальностью — и что с того, что Врага рода человеческого никто не видел воочию, вот например, многие ли из советских видели Президента США, однако никто же не сомневается, что он существует? Оттого, "поступишь не так, как подобает, погубишь душу, и будешь вечно гореть в аду" было столь же реальным побудительным мотивом, как станет жажда богатства для протестантов — сохранивших Веру на словах, но выбросивших ее из сердца. Конечно, это страшная беда, когда у разных людей оказывается свое понимание Веры — но если цель одна, то есть надежда найти общий язык. Кстати, язык, на котором разговаривали в Дрогобыче 1494 года был старобелорусский. Который близок к современному русскому — по крайней мере, понять и объясниться можно.

Снимаем эпизод — собрание городского магистрата (или как по "магдебургскому праву" высшая власть называлась) города Дрогобыча. Обсуждают один жизненно важный вопрос — что делать с Чародеем? Поскольку стоит под стенами католическое войско, и ультиматум уже предъявлен — не выдадут еретика на суд, не станет города.

Однако "магдебургское право" исключение не знает. Воздух города делает человека свободным — подвластным лишь магистрату, и больше никому. Какое бы преступление этот человек ни совершил — судить его может лишь городской суд. Своих не выдаем никому — нарушишь этот закон один раз, и не будет больше закона. И не будет больше города Дрогобыча, живущего по Магдебургскому закону.

То есть, и выдать нельзя, и не выдать нельзя.

Но бургомистр нашел выход. И обращается к Чародею — не губи город, покинь его. Завтра в полдень, когда истечет срок ультиматума, перед тобой откроют ворота. И мы умываем руки — не будучи ответственными за твою судьбу.

И тут среди зала открывается проход в иное время, из которого появляются четверо, странного вида. Вернее, трое — один, кто из двадцать пятого века, еще похож на здешнего дворянина, а в остальных тут же узнают "демонов", которых не так давно стража ловила.

Командир, "дядя Ваня", с немецким автоматом наперевес, на ремне гранаты болтаются.

Ординарец Петруха с пулеметом МГ-42.

И я — по роли, снайперша Таня с винтовкой СВТ.

Готовые к бою — вдруг и тут начнется, "хватай демонов"? Мы не враги для жителей Дрогобыча — но и совершенно не ефремовские толстовцы. Если нас встретят войной, тогда придется положить насмерть всех в зале, кроме Чародея, ну а его под руки и в Дверь. Вот только города завтра не будет. Потому, мы пришли с миром — хотя готовы и воевать.

Однако, лица у местных не напуганные, а ошалелые. И смотрят на все на меня.

— Пани Анна?

Случай не столь уж невероятный — даже товарищ Федоров рассказывал, как в его партизанской дивизии, политрук диверсионной роты Николай Денисов оказался схожим с каким-то польским офицером (совершенно не родственником) как брат-близнец. А в будущем, я слышала, даже конкурсы двойников проводились. Ну а дочку почтенного цехового старосты города Дрогобыча, человека уважаемого и одного из богатейших здесь, все члены магистрата видели не единожды. Разговоры ходили, что она и ведет себя неподобающе благовоспитанной пани, и письма пишет неизвестно кому — но чтобы она и вместе с посланцами нечистой силы? Красные пентаграммы на шапках кто еще может носить?

Но хоть до драки в первый момент не дошло. И ученый из будущего говорит:

— На пощаду надеетесь? Зря.

И открывает на стене экран, как в кино. Если у них век двадцать пятый, то техника должна быть — слышала, какие приборы, изображение и звук записывающие, уже через пятьдесят лет научатся делать, а что-то и в руках держала, и даже пользоваться умею, ну а через пятьсот — могут вполне и голограммы, неотличимые от реальности, писать, сохранять, и передавать. И размер таких устройств, хоть с фотоаппарат "минокс", или еще меньше. Так что — не фантазия. Да ведь и фильм наш — прежде всего, про людей, ну а наука и техника лишь антуражем.

И видят все — как в одном из шатров, что на поле за городскими стенами стоят, пируют главари католической армии. И первый среди них, главный наш враг и злодей, посланец Папы, Генрих Крамер — который охотится за Чародеем, желая схватить и сжечь. Паны, что за столом сидят, недовольны, и спрашивают инквизитора:

— Вы своего еретика получите, и на костер. А нам, если город ваши условия примет, по домам идти, с вашим святым благословением? Зачем тогда сюда тащились? Мы, знаете, поиздержались. И у нас еще тысяча наемных немецких ландскнехтов — им с каких грошей платить?

— Не беспокойтесь, дети мои: усердие в защиту Веры должно быть щедро вознаграждено, так указал Господь — отвечает Крамер — и очевидно, что все, кто помогал еретику, и сочувствовал ему, также не должны избежать наказания. Если Дрогобыч сдастся, это всего лишь значит, что мы войдем в открытые ворота, нам не придется стены штурмовать, губя христианские души.

— Плевать — вставляет слово пан Ржевуцкий, самый важный из всех — зачем тогда нужны наемники? Не беда, если после штурма их останется поменьше, нам дешевле обойдется.

— Ваше право, достопочтенный пан — продолжает инквизитор — что до меня, то я претендую лишь на головы преступников, и штраф, который город Дрогобыч будет обязан уплатить Святому Престолу. После чего я удалюсь, исполнив свой долг, ну а вы вправе поступить со схизматиками по собственному усмотрению.

— Так вы, ваше священство, обещали жителям города неприкосновенность?

— Сын мой, а разве прежде я не обещал вам, что Дрогобыч будет отдан вам на разграбление на три дня? И стыдитесь — если вы решили, что слово, данное прежде добрым католикам, весит меньше, чем обещанное схизматикам.

— Отче, а как нам отличать истинных католиков от православных еретиков?

— А убивайте всех, дети мои — Бог на том свете сам узнает своих, и откроет пред ними врата рая. Я же дарую отпущение грехов всякому, участвовавшему в сем богоугодном деле.

Может быть, и антиисторично — зачем панам сжигать дотла формально польский же город? Такое было позже, в эпоху Руины, когда между католиками и православными шла война на истребление — не было тогда еще никаких "украинцев", рубеж пролегал по вере, если ты православный, то русский, если католик — то поляк. И не было уверенности, что захватив чужой город, ты его удержишь, а удержав, получишь с него налоги, экономика тогда уже была сильно разорена войной — а оттого, проще было все сжечь, всех перебить. И точно так же было в "цивилизованной" Европе — в Польше при шведском "потопе", в Германии в Тридцатилетнюю войну. Когда считается, что в германских землях было истреблено три четверти населения.

Стоп, снято! Следующий дубль.

Ну а в перерыве я разговариваю с "массовкой" — большей частью, студентами. Спрашиваю, кто знал Ганну Полищук. Про смерть которой уже все знают — если не только участников тех "именин" на допрос в милицию вызывали. А я намекаю, что не верю в естественность ее гибели — и даже, что не только думаю, но и знаю что-то. И лояльность собеседника (или собеседницы) меня особенно не заботит — удастся нам получить еще кого-то в свидетели, хорошо, и если действительные виновники встревожатся и себя проявят, тоже хорошо. Замечаю что Юрий и кто-то из ребят всегда в пределах видимости (и конечно, вооружены). И у меня браунинг припрятан, в обычном месте под юбкой.

— Да дрянь она была, Ганка — отвечает наконец мне одна из девушек — ей бы все замуж, дом, дети, любовь-морковь! Совершенно не боец, если завтра война, если завтра в поход! Энгельса, про происхождение семьи, и вовсе не читала, можете представить? А в тот последний день еще и вырядилась как фифа, показав свое мещанское мурло!

Делаю в памяти заметку — значит, ты на той последней встрече была? И как Анна меня учила, не спугнуть, разговор поддержать. Надеюсь, ты меня в "обывательстве" не подозреваешь? А ведь я ничего плохого не виду — что мужа любить, детей, и в доме достаток. И это я посоветовала Ганне, красивее одеться в тот день — искренне стало обидно, что девушка себя уродует какими-то немодными старыми тряпками.

— Ну, вы же у нас героиня, товарищ Смоленцева. Воевали, и в кино снимаетесь — вы заслужили, вам можно. Вот только, на вас глядя, и всякие другие решают, мне тоже разрешено. И лепят упаковку, вокруг пустоты. А отчего вы говорите, что Ганна не могла сама? Если все видели и слышали, как она с обиды на Советскую Власть такие слова говорила, мне повторить страшно!

Что ж, отойдем — покажу тебе кое-что. Моя привилегия — что мне отдельное место на площадке выделено, под гардероб, для переодевания и личных вещей. Из сумки достаю документ, разворачиваю — читай.

— Ну, дрянь! Сука! Гадина продажная! Товарищ Смоленцева, и вы верите этой мерзкой клевете? Когда двенадцать человек подтвердить могут, что все не так? Это ведь просто донос, как в тридцать седьмом, на честных людей, чтобы свое гнилое нутро спрятать!

Для доноса приписка необычна — "я заявляю, что не собираюсь совершить самоубийство, равно как и уезжать в неизвестном направлении, не оставив адреса". А для страховки тому, кто боится, напротив, подходит. И с чего бы даже доносчице опасаться честных советских людей, которые, в отличие от преступников, не должны совершать самосуд?

— Товарищ Смоленцева, так вы что, верите?! Ведь все говорят…

Вы знаете, что я в Италии партизанкой-гарибальдийкой была? И с подпольем дело имела. Потому мне кажется странным, что Ганна Полещук, все ж не полная дура, стала бы говорить столь наказуемые вещи в присутствии тех, в чьем молчании не могла быть уверена. Зато, теоретически могу допустить, что в тайном кружке нашлась предательница, которую решили заставить замолчать навеки. Нет, я не знаю, как на самом деле было — я разобраться хочу. Понять, что это было, самоубийство, или все-таки убили ее?

Интересно, набросится ли эта на меня сейчас? Не может у нее быть моей тренировки, и кое-что у меня тут припрятано, лишь руку протянуть. И ребята снаружи наготове — малейший шум услышат, ворвутся. После чего, трясли бы эту тварь, открыто проявившую себя как враг, уже по-полной и без церемоний. Так что, попытайся меня убить, облегчи нам работу!

— Товарищ Смоленцева, а печатал это кто, и когда?

Умная, сообразила. У нас в канцелярии машинка стоит (самое смешное, что именно на ней Валя "Скунс" сей документ и напечатал). А Ганна ведь вроде секретарши, как раз с машинкой работать умеет. В подлинности документа (боже прости мне грех лжи — после у отца Серхио исповедуюсь) у меня сомнений нет — у меня на глазах составлялось (а вот это, чистая правда). Ты поверь, я искренне разобраться хочу.

— Товарищ Смоленцева, я и не знаю, что вам ответить! Это… это просто гнусная клевета! Как она может утверждать, что мы против товарища Сталина и Советской Власти — да кто она такая? А товарищ Линник воевал, на фронте кровь пролил, орден имеет!

Слушай, что кричишь — я же сказала, разобраться хочу. Просто потому, что мне Ганну жалко. И я не знаю пока, кто виновен — а потому, этот документ никому пока не передала. Если хочешь мне помочь — то приведи тех, кто правду рассказать может. А я послушаю и решу, договорились?


Тот же день, вечером, разговор наедине.

— Сергей Степанович, так что делать? Ганка, стерва, всех нас заложила! И эта актриса явно ей верит!

— Спокойно, не суетись. Пока официального хода делу не дали. Если она "разобраться" хочет, значит сама не уверена? А улика у нее одна — не будет ее, не будет и дела.

— Так вы хотите… Она же наш, советский человек!

— Правило помните — "можно и должно жертвовать жизнью одного, ради общего великого дела". Но тут нельзя — все же знаменитость, расследование будет всерьез. Да и муж ее геройский постоянно рядом. А вот если это письмо вдруг затеряется? Если, как говорите, она письмо из сумочки достала, не зная заранее, что случай будет показать — значит, там его постоянно носит?


Лючия Смоленцева.

Меня ограбили. Прямо на площади, возле дверей отеля. На виду у постового милиционера — и более того, в присутствии моего мужа, Анны, Валентина, Марии и еще троих ребят из киногруппы.

Как обычно, мы вышли в девять, машины нас уже ждали, чтобы отвезти на место съемок. Я иду рядом с Юрием, слева от него, сумочку в своей левой руке держу. Анна, Валя и Маша уже садятся в "ЗиМ", что нам выделил Федоров, Дед и Тюлень как бы нечаянно у подъезда задержались — как и по тактике положено, чтобы охраняемый объект и телохранителей одной очередью или гранатой положить было нельзя. И тут выскакивает из-за угла мальчик на велосипеде (в самом деле подросток, или просто щуплый такой, я не разобрала), кепка низко надвинута на глаза. Мимо нас проезжая, вдруг выхватывает у меня сумочку и жмет на педали. Я даже ахнуть не успела! И люди на улице — стрелять нельзя. А он за поворот, и пропал. И лишь тогда милиционер засвистел запоздало.

— Что ж вы тут у себя преступность развели? — говорит Анна федоровскому порученцу и подбежавшему милицейскому патрулю — товарищ Кармалюк, вы уж обеспечьте, чтоб с этим безобразием разобрались. Товарищ Смоленцева свое заявление после оставит, чтоб все как положено было оформлено. А пока что, простите, работа прежде всего — Люся, там ведь только твои личные вещи были? Тогда поехали — съемки ждут.

На публику сыграли. А в машине, без посторонних (шофер не в счет, при поднятой перегородке он нас не слышит) я со злорадством представляю, что будет с тем (или теми) кто мою сумочку откроет неаккуратно. Сколько вчера ребята возились, ее готовя. И то, что произойдет, как раз с моей стороны для Сергея Степановича и прочей компании будет выглядеть естественно — мы же киногруппа, у нас всякое декорационно-гримерное имущество быть должно. Предполагалось, что сумку у меня из гримерки и украдут — ну а заговорщики здесь выходит, сами додумались до того, что у нас в Риме уже творят иные антиобщественные элементы на мотороллерах?

Валя предлагал туда светошумовую гранату зарядить. Но если в полуметре от глаз вспыхнет, это на всю жизнь слепота вероятна — Анна сказала, зачем несознательных ребят калечить? Потому, положили мы в сумку баллон с несмываемой краской (Юрий говорил, тоже из будущего идея), смыть можно, но надо знать, чем — и уж точно, не водой и мылом, и даже не бензином, керосином и спиртом. А еще это пахнет премерзко, и если в глаза попадет, необратимого вреда не будет, но неприятнейшие ощущения обеспечены. Милицию сориентируют, искать личностей со следами "крови" на одежде и теле — надеюсь, заговорщики не станут зачищать концы совсем уж радикальным способом, как Ганну? Впрочем если даже — этих мне нисколько не жаль.

И ждем, какой следующий ход от наших карбонариев будет, выходите из тени. Несговорчивая я и упрямая, разобраться пытаюсь, не впутывая ГБ, и защищаясь штучками, эффектными, но совершенно не в стиле любой Конторы. Кроме "инквизиции" конечно — но пока что не знают во Львове наши методы, не работали мы пока здесь.

Но это все будет после. А пока — съемок никто не отменял. Стою на стене, у меня в руках винтовка СВТ с оптикой, а внизу армия врагов. Переодетая массовка — а я стараюсь себя в том веке пятнадцатом представить. Чего я больше всего на свете боюсь, до ужаса — если вдруг окажется, что случится что-то по-настоящему опасное, и у меня смелости не хватит, как тогда после в глаза буду смотреть моему рыцарю, Анне, и их товарищам, кто меня за равную себе считают, или девчонкам из нашей Школы, кто на меня равняются, искренне верят, что я как Софи Лорен в том фильме, где она меня играет, и немцев убивает сотнями, как мух. Потому хочу себя испытать, чтобы уверенной быть — с парашютом прыгала, теперь мечтаю в аэроклуб, хотя бы на По-2 научиться летать, вот представляю, что Юрий ответит, когда мы в Москву вернемся и я ему об этом желании скажу. А пока что, только кино мне и остается, роли героинь на себя примерять. И то, "Иван-тюльпан" как водевиль был, не всерьез — ну где вы в жизни партизан верхом на медведях видели? И кто на войне, дуэльные правила соблюдает — это к эпизоду, где я и Жерар Филип на шпагах деремся, а все смотрят, и русские и французы, про войну забыв? Сейчас больше на жизнь похоже — даже наш будущий Великий Режиссер сказал, "Люда, у вас отлично получается". А я всего лишь играю себя — вообразив, что это не кино, а всерьез.

Мы стоим на городской стене — гости из будущего, все четверо, и магистратские, и городская стража, и просто народ. Ждем возвращения послов к осаждавшим — шестеро самых уважаемых граждан города, представители всех гильдий, и еще настоятель католического храма, чтобы не было сомнений в их свидетельстве. И один из них — отец пани Анны (тоже моя роль). Ее снимем отдельно — мне переодеться минута, прямо поверх одежды из века двадцатого, натянуть длинное и широкое платье с глухим воротом и длинными рукавами.

— Люся, ты хоть выражение лица меняй — говорит мне Анна — все ж героини твои, разных эпох.

Внизу на поле солдаты католического войска вкапывают шесть столбов. Затем выводят и привязывают к ним всех шестерых посланников, обкладывают хворостом. Хотя Валя Кунцевич (взявший на себя роль военного консультанта) утверждал, что никто бы не стал в той обстановке возиться с кострами — поставить на колени и саблей рубануть, куда проще. Расстрел — да вы что, в то время огнестрельное оружие уже было хорошо известно, но даже один выстрел из тогдашней "ручницы", это такая процедура, да и порох еще дорог.

— А с чего бы главпопу так зверствовать? Не дурак ведь — должен сообразить, что легче убаюкать обещаниями, "ну а вешать будем после".

— Так вера ведь христова. Если ему предложили на распятии клятву дать. И нарушить — свои не поймут. Да и враги у Крамера есть — после в Рим донос напишут, что допустил святотатство.

Все против городских ворот происходит, а где бы горожане возвращения послов ждать могли? И на случай, если защитники Дрогобыча вылазку сделают, строится рядом полк немецких ландскнехтов — каски с рожками, как у солдат вермахта (немецкие трофеи и есть), только в руках пики а не "шмайсеры". И важные паны на конях, и челядь, и просто зеваки, из вражьего войска.

Отец Анны кричит — все правда! Не сдавайтесь! Услышат ли его — ну, вполне могут, дистанция метров двести, и ветер оттуда. Только и без этих слов все ясно — пощады не будет никому. Если даже своего же брата-монаха не пожалели.

Если тебе больно — плакать должна не ты, а те, кто в этом виноват. Я вскидываю винтовку — не дожидаясь ничьей команды, или дозволения, и забыв, что патроны холостые, как и положено в кино. Двести метров для СВТ с оптикой не расстояние. Первым (по жизни и по сценарию) должен умереть офицер, командовавший палачами. Затем — солдаты, кто таскают хворост. Вот забегали, засуетились — но никто не сообразил укрыться, залечь, один лишь Крамер, гнида, сразу нырнул за чью-то спину.

Можно попробовать отбить приговоренных? Но воевода, командующий городским войском, отрицательно качает головой — врагов слишком много, они могут опрокинуть нас и ворваться следом в открытые ворота.

— Сейчас их будет меньше! — кричит партизанский командир — Петруха, бей!

И вступает пулемет. МГ-42 с двухсот-трехсот метров по толпе в полный рост, это убойно. Немецкие кнехты картинно валятся рядами, или разбегаются без всякого порядка, кто куда. А я бью на выбор, факельщики убиты все, вот настала очередь и важных панов на лошадях. Вот уже внизу перед воротами нет живых, кроме наших привязанных послов — и тела, очень много мертвых тел валяется вокруг. Воевода приказывает открыть ворота, и выслать конный отряд. Сейчас послы будут спасены.

Но летят от убегающего врага зажженные стрелы — Крамер про пленников не забыл. И вспыхивают шесть костров. Так что всадники из города успевают лишь, разметав хворост, отвязать от столбов уже мертвые тела. Один лишь отец пани Анны еще жив. И успевает сказать, до того как умереть:

— Они хуже дьявола. Хоть и с крестами. Не сдавайтесь — никого не пощадят.

А после, по обычаям пятнадцатого века, к воротам подъедет от осаждавших парламентер, изъявит неудовольствие, как жители Дрогобыча посмели нарушить перемирие во время переговоров (да, тогда это считалось так — ведь на стены не лезли, и ворота не ломали, и значит, стрелять не принято, ну а что послов убивали, это мелочи), и убить благородных панов Пшесвятского и Закржевского (о простых солдатах и кнехтах и речи нет). И передать, что "пан священник" Крамер своей властью отлучает город Дрогобыч от святой католической Церкви, пока не выдадите проклятых колдунов. Что есть очень серьезно — пусть большинство горожан православные, но ведь и католиков в Дрогобыче немало. И нам только бунта не хватало, а то ведь и ворота ночью откроют.

О мадонна, но как же это — ведь было, что добрые католики (а особенно, богомерзкие протестанты), приходя на чужую землю, считали еретиками всех, кто не обратится тотчас же в их веру. А русские, православные, а теперь вообще, безбожники, придя в Европу, никого не заставляют переходить в веру свою. И если Бог указал проявлять милосердие — то кто более ему угоден?

Ведь это было тогда, как я прочла книги по истории. Для поляков-католиков, православные русские были "погаными еретиками", недочеловеками, как всякие унтерменши для истинных арийцев. Вся разница лишь в том, что если не родившийся немцем, не мог им стать — то схизматик, перейдя в католичество, становился полноправным польским паном. И главный мерзавец, Крамер — символично, что он германец, а ведь живи в наше время, наверняка бы носил эсэсовский мундир. Хотя Йозеф Крамер, кто у нас был помощником коменданта Освенцима, и за это сдох препоганейше, не успев сбежать — не его ли потомок? То есть наш фильм, о войне с теми фашистами, пятьсот лет назад?

Снято? Внизу встают "убитые", чуть дольше нужно, чтобы новые столбы вкопать и хворостом обложить. Кино снимаем — следующий дубль.


Львов, гостиница "Россия".

По гостиничному коридору крались двое.

Шли, настороженно оглядываясь по сторонам — ощущая себя подпольщиками в лагере врага. Как герои "Молодой Гвардии", чье имя взяла себе их Организация. За истинный коммунизм, против комбюрократии и искажения ленинского курса.

— Этот номер — сказал парень — они точно, обедают. Только начали — минут двадцать у нас есть.

Девушка промолчала. Лишь крепче сжала его руку. Это была уже не студенческая игра — а дело всерьез.

— Люба, если хочешь, внутрь не заходи. Я один, по-быстрому.

— Степа, нет. Марат сказал, мне "как экзамен". И быстрее будет, искать вдвоем. И подозрительно, в коридоре стоять — а вдруг пойдет кто?

Они взглянули в конец коридора, где за поворотом должен был сидеть дежурная по этажу. Сейчас смена Вероники Павловны, а она иногда уходит перекусить, не оставляя подмены, "не хочу никого дергать". Работая здесь с июня электриком, Степа Карасев знал распорядок, имел доступ во все общие помещения, и даже в номера (правда, лишь в экстренных случаях, если без присутствия жильцов), для чего ему под роспись был выдан специальный ключ, подходящий ко всем замкам. И дело было простое — найти бумажку (Марат подробно описал, как она выглядит), изъять, исчезнуть.

— Двери закрой!

— Сама знаю. Свет зажги. Чего это они, днем, шторы наглухо, как затемнение?

— Так наверное, утром еще ушли и не возвращались.

— Где тут выключатель? А, нашла! Ох, и живут же люди! Жируют, как буржуи проклятые!

— А кровать какая! Это тебе не на кушетке… Люб, а может после нам, по-быстрому?

— Степ, ты дурак? Дело, прежде всего! Ищи быстрее! Чего на приемник уставился?

— Да не помню я в этом номере такой радиолы. И марка незнакомая — "Рига-49", не слышал никогда. Наверное, завод ВЭФ делает, малой серией, для большого начальства. Смотри — работает, огонек индикатора горит.

— Значит, с собой привезли. И выключить забыли.

— Люб, смотри, деньги на столе! Уж ты, сколько — тысяч пять, не меньше! Возьмем, как трофеи!

— Степ, ты что? Мы ж комсомольцы, а не воры. Ищи быстрее — ты тут, я тут. Ой!

— Люб, ты что?

— Да тут целый шкаф — платьев, и всего… Я такие лишь в кино видела, не носила никогда. И зачем ей столько? Одно на каждый день, второе на подмену, когда первое в стирке, ладно еще третье дозволительно, самое нарядное, на праздник — а тут с полдюжины! Ой, а зачем ей два плаща, и самой модный фасон, "развеванчик" без рукавов — но два-то зачем? А сколько же у нее в Москве осталось? Вот шикует!

— Ей можно, она актриса. И муж у нее герой.

— И что с того? Помнишь, как Сергей Степанович "Происхождение семьи" Энгельса разбирал? Вот так знать и зарождалась — из тех, кто поначалу, за свое королевство воевал. Ну а прочие — в бесправное эксплуатируемое сословие.

— Люб, кончай трепаться, ищи! Эй, ты что делаешь?

— Степ, ну дай хоть миг на этой кровати поваляться. Как графине из того итальянского кино, что мы смотрели. Вот понимаю, что кровососы, эксплуататоры — а все равно, завидно!

— Дурочка, вставай! Бумагу ищи! Я пока не нашел.

— Степ, ну какой ты занудный, ну что секунда изменит? Ищу, ищу, где тут еще может быть?

— А ты под тряпками посмотри. Женщины, вполне могут и там спрятать. А я тут попробую.

— Эй, Степ, ты что, хочешь стол сломать?

— Бюро старое — я слышал, в таких часто тайники делают. На какую-то досочку или гвоздик нажать, откроется потайной ящик. Романы надо читать — где раньше тайную переписку хранили?

— Степ, так это ж гостиница, а не их квартира!

— И что? Вполне может быть секрет, для особых постояльцев. Ты не смотри, а ищи!

— Да нет тут никаких бумаг! Ох, Степ, я даже не знала, что под платьем такое носят. Как думаешь, на мне смотрелось бы? Даже не шелк, а нейлон! Я себе возьму, она и не заметит, вон у нее сколько.

— Я Марату доложу о твоем моральном разложении. А он — Сергею Степановичу.

— Степа, ты дурак.

— Ты у меня поговори еще!

— Ой!

Дверь щелкнула, как затвор. И как в кино про шпионов — влетела в номер целая толпа, Степа с Любой даже рассмотреть не успели, сколько, как оказались на полу, лицом в ковер, руки за спину. Сразу карманы обшарили, все извлекли, Любу тоже ощупали всю, не облапывали, а именно проверили, не спрятано ли что под платьем. Затем больно вздернули за руку и приставили лицом к стене, внаклон, ноги широко, руки упереть, не шевелиться!

— Так, что тут — оружие, пистолет "тула-коровин", с полной обоймой. Удостоверение внештатного сотрудника МГБ, поддельное, уже статья. Билеты комсомольские, студенческие, рабочий пропуск. Граждане Карасев Степан, тридцать третьего года, и Потоцкая Любовь, тридцать пятого. Леший, свяжись с милицией, пусть пробьют информацию — есть ли такие среди уголовных со стажем.

— Мы не воры! — выкрикнул Степа — а комсомольцы. Посмотреть захотелось, как советская буржуазия живет! Ай! Не бейте!

— Да это еще не битие — был ответ — вот в лагере хлебнешь. Ничего, лет через десять вернешься другим человеком. Из комсомола, ясно, вон, о Партии и думать забудь, о высшем образовании тоже — назначат тебе место жительство где-нибудь в Тюменской области или в степях Казахстана, без права выезда дальше райцентра, будешь так всю оставшуюся жизнь. Юр, я правильно УК вспоминаю, это им положено?

— Не положено! — крикнула Люба — по закону, это статья… Тут даже "со взломом" нету, а значит, не больше трех лет. И без высылки и поражения в правах, на первый случай.

Она слегка повернула голову, скосила взгляд. В номере кроме них было шестеро. Сама Лючия, ее муж-герой, еще двое в штатском, но с военной выправкой, и что странно, две женщины, выряженные как фифы. И еще кого-то послали в милицию позвонить.

— Гражданка Потоцкая, студентка юрфака — сказала одна из женщин — но кое-чего не понимает. Валь, ты ей как практик, разъясни. Только не пугай девочку, а то она вообразила себя подпольщицей в лапах гестапо.

— С радостью, Анна Петровна — ответил тот, кого назвали Валентином — значит так, граждане воры, влезли вы не к кому-то, а к самой Лючии Смоленцевой, которая в данный момент в кино снимается по государственному заказу — то есть она тут вроде как при исполнении, а не частное лицо, что уже есть обстоятельство отягощающее. Во-вторых, напомните мне, гражданка Потоцкая, как в УК определяется "бандитизм" — большая сплоченность, когда на дело вместе идут, наличие оружия хотя бы у одного, и осведомленность о том прочих. Товарищ Сталин как раз сказал недавно, что при коммунизме преступности быть не должно, а организованной, особенно — и оттого, суды сейчас весьма склонны лепить бандитизм в любом случае, когда злодеев больше одного и у кого-то даже паршивый ножичек в кармане обнаружен, ну а по этой статье положена минимум десятка со всем прилагаемым. А у вас ствол — из чего следует, в-третьих, самое для вас паршивое, вы можете доказать, что замышляли всего лишь кражу, а не покушение на убийство? При том, что согласно советскому закону, покушение наказывается равнозначно как совершенное преступление, "если в незавершенности деяния нет заслуги обвиняемого".

— Степ, ты не бойся — сказала Люба — ничего они с нами не сделают. По закону, презумпция невиновности…

— Двойка — ответил Валентин — в реальной практике сейчас, презумпция, это лишь касаемо самого факта совершения преступления. А когда сей факт доказан, вас с поличным поймали, то уже вам надо доказывать, что вы не замышляли наиболее тяжкого из возможных намерений. Иначе бы любой бандит, кто на темной улице, "жизнь или кошелек", мог бы сказать, "а я убивать вовсе не собирался — и потому, не разбой, а грабеж, более легкая статья". Товарищ Смоленцева имеет приговор от ОУН-УПА, и дело наверняка на контроле будет, мне даже страшно представить, с какого верха — так что прокурор вполне может квалифицировать не только покушение и бандитизм, но еще и "по политическим мотивам", а это уже "четвертной".

Степа вдруг срывается с места, оттолкнувшись от стены руками, и бросается к окну. Мимо Лючии — разве сможет хрупкая и невысокая женщина остановить рослого парня? Но мягкий "протягивающий" блок левой, и одновременно, удар правой в лоб, основанием ладони — голова Степы откидывается назад, не успевает за ногами, и смачный звук падения на спину, разве что ковер чуть смягчил. Тот, кого назвали Валентином, тут же оказался рядом, больно вздернул Степу за руку вверх — ай, локоть вывихнешь! И резко, без замаха врезал поддых, так что Степа согнулся вдвое. И еще спрашивает, участливо лыбясь:

— Больно? Потерпи, пройдет, вдохни глубоко, еще раз. А представь, как лежала бы твоя тушка на асфальте, после полета с четвертого этажа. Вся изрезанная стеклом, пока бы ты двойную раму вынес.

— Хочу умереть комсомольцем! А-а-а! Руку сломаешь!

— Комсомольцы ворами не бывают. А ты, сука, еще и меня оскорбил, обозвав буржуазией. Что ты, тридцать третьего года рождения, сделал для страны и народа, чтобы мне, на фронте две Звезды Героя получившему, такое говорить? И напомни, у Маркса сказано, буржуй тот, и только тот, кто частную собственность имеет — не просто имущество, а капитал, который крутится в обороте и прибыль дает. И какой капитал у меня, или вот у товарища Смоленцевой — а коль завидно тебе, так сделай для СССР то же что и мы, и уж поверь, Родина тебя не забудет! Ну а раз ты сам выбрал другое — то не обижайся, что лучшие годы проведешь за решеткой. В компании с самой гнусной мразью — ты ведь знаешь, что тем, для кого Родина не пустое, дозволено было свою вину на фронте искупить, так что сейчас за колючкой кайлом машут лишь самые гниды, кто думал, а может при фашистах будет не хуже, ну еще предатели — бывшие власовцы, полицаи, бандеровцы. Теперь они для тебя будут "свои".

— Мы не воры! — крикнул Степа, снова приставленный к стене — мы комсомольцы, сознательные. "Молодая ленинская гвардия", за истинный коммунизм!

— Не смей, молчи! — крикнула Люба — мы же клятву давали, своих не выдавать!

— Клятву давали? — сказала та, которую назвали Анной Петровной — так своих выдавать, врагу нельзя. Значит, мы для вас враги? И еще "молодой гвардией" назвались, это в честь героев Краснодона, о которых Фадеев написал?

Степа кивнул. Анна взглянула на одного из парней, приказала — представься.

— Сергей Тюленев — ответил тот — да, тот самый. После освобождения Краснодона в декабре сорок второго, пошел добровольцем в морскую пехоту — Днепр, Висла, Одер, затем Зееловские высоты, Гамбург и Киль, до Копенгагена мы не дошли, немцы капитулировали раньше. И еще Курильский десант сорок пятого — в совокупности за все, Герой и три "Славы". Мы были той, настоящей "молодой гвардией" — а вы кто? Теперь еще и нас врагами считаете, вы за ленинские идеалы — а мы тогда были за что?

— Мы против коммунистической бюрократии! — выпалила Люба — за то, чтобы было как при Ильиче. Чтобы всех выбирали, и никаких привилегий.

— Молоды вы, чтоб то время помнить — усмехнулась Анна — вот у меня отец как раз с девятнадцатого был в РКП. И я, с двадцать второго, помню чуть больше вашего. Валь, я думаю, с этими молодыми людьми можно в нормальной обстановке разговаривать. То есть разрешить им опустить руки и отойти от стенки.

Сесть Степану и Любе не предложили. Они стояли, как революционеры на суде — в том фильме, где Желябова и Перовскую в конце вешать везут.

— И что нам с вами делать? — спросила Анна Петровна — или сейчас вызываем милицию, и будет все, как наш товарищ сказал, и суд, и срок от десятки до двадцати пяти, и последующее поражение в правах. Или вы нам все рассказываете, а мы решим. Валь, ну жалко ребят, может быть они просто по глупости влезли в это дело?

— Они человека убили — резко сказала Лючия — если не сами, так причастны. Ганна нашим, советским человеком была — и не верю я, что она сама. Такие, как эти — ее в петлю и сунули! Пусть теперь ответят, по справедливости и закону!

— Мы не виноваты! — выкрикнула Люба — я там не была, но мне Маруська Брыль рассказывала. Что там Ганке сказали, что коллективно сообщат куда надо, что ее Игорек против Партии и товарища Сталина что-то ужасное замышлял, и сама она была его сообщницей и всех подбивала в свою банду вступить. Если она сама не решится, не заставит никого на себя грех брать. Я не знаю — но вроде, Маруська не врала. Она смеялась еще, вот что любовь-морковь с людьми делает.

— Не заставит никого грех брать? — зло спросила Лючия — то есть, девушке сказали, или сама повесься, или мы тебе поможем, да еще и клеветой обольем? А она, по малодушию, послушала. За вашу "идею"!

— Сергей Степанович говорил, надо не колеблясь жизнь за идею отдавать — выпалил Степа — струсишь, так все равно убьют, только без пользы для дела.

— Сергей Степанович Линник, заведующий кафедрой марксизма-ленинизма в университете? — спросила Анна — знаем мы про его кружок "юный марксист", и чему он учит. И это он вам приказы отдает, как глава "молодой ленинской гвардии"?

— Нет, вы что? Сергей Степанович нам только политграмоту разъясняет. Что Ленин писал, и Маркс с Энгельсом. А в "молодой гвардии" нам Марат Лазаренко говорит, что делать, а он комсорг факультета! А Сергей Степанович про "молодую гвардию" возможно, и не знает — по крайней мере, он никогда нам про нее не говорил, ни в кружке, ни на занятиях.

— Дурак ваш Сергей Степанович — сказал Юрий Смоленцев — по уму надо, чтобы те, с другой стороны, за свою идею жизнь отдавали. А самому погибать — лишь когда иного пути выполнить боевую задачу нет. И какая необходимость была девушку убивать, ради какой цели?

— Да не знаю я! — выкрикнула Люба — не было нас там. Говорю же — что лишь от Маруськи слышала. Те, кто тогда собирались, это у Сергея Степановича вроде "актив", самые доверенные.

— А те, кто к вокзалу ходил? Там же из восьмерых, пятеро даже не университетские. И тот же Горьковский, сержант ГБ, а не студент.

— Так к Сергею Степановичу многие ходят из "народных дружин". Которые на заводах, по учреждениям, и даже по жилтовариществам собирались, когда тут с бандеровцами была война. И сейчас еще, на улицах за порядком следят. У молодежи во всем Львове это считается вроде как почетным — если ты в дружине, за тобой сила и закон.

— Люберы местного розлива — произнес Валентин (этих слов Степан и Люба не поняли) — и вам, значит, было приказано сюда прийти и что найти?

— Марат сказал, Ганна клеветническое письмо написала, где нас всех грязью поливает — ответил Степан — и отдала актрисе, Смоленцевой, ну а та в Москве самому товарищу Сталину покажет. И чтобы наше честное имя не пострадало, надо было это письмо изъять незаметно. А чтобы саму Смоленцеву тронуть, да вы что?!

— Потому, пистолет у тебя был в кармане — заметила Лючия — чтобы меня, как Ганну, если бы я вернулась вдруг и вас бы застала?

— Нет, вы что? Оружие — лишь для уверенности. Ну и припугнуть…

— Меня, этим? — усмехнулась Лючия — мальчик, я вблизи видела и настоящих живых эсэсовцев, и бандеровцев, так все они трупами стали, а я с тобой разговариваю. И повезло тебе, что даже показать свой пистолетик ты не успел — или лежал бы сейчас, остывал, после бы твою кровь с ковра смывали.

— Для тебя оружие, фетиш, а для меня, рабочий инструмент — подтвердил Валентин — ты хоть когда-нибудь в человека стрелял? "Припугнуть" — а ты знаешь, что для таких как мы, твой показанный ствол, это сигнал, что игра пошла насмерть, и тебя надо убивать? А в иных случаях, наличие оружия может твою жизнь резко осложнить — были бы вы сейчас подпольщиками, а мы гестаповцами, ждала бы вас пыточная, а после расстрел, девушке еще и изнасилование в особо изощренной форме и толпой. А не будь у тебя пистолета, могли бы дурака включить, что захотелось с девушкой уединиться культурно, виноваты, но только в этом. И липовая ксива ГБ из той же оперы — кстати, откуда она у тебя? Сам нарисовал?

— Марат дал — ответил Степа — припугнуть кого, спросить.

— Дяде Пете или тете Дусе показать, которые настоящих удостоверений МГБ не видели — усмехнулся Валентин — но брать с собой на дело, где светить ее, очень возможно, придется перед людьми знающими, это глупость несусветная, готовая улика. Даже не представляю, как бы вы против гестапо играли, или хотя бы даже против бандеровского СБ. Ни черта не умеете — а туда же… И что теперь с вами делать?

— По закону поступить — сказала Лючия — сами знали, на что шли.

— Ну зачем так? — ответила Анна Петровна — может, они еще не безнадежны. Юр, а ты как думаешь?

— Раз никакого вреда они причинить не успели, можем и отпустить — сказал Смоленцев — и даже отдать им то, за чем пришли. Жалко ведь глупых — если те, кто их послал, окажутся недовольны, и найдут завтра еще два тела в лесополосе. Разумеется, при условии, что они запишут все, что рассказали. И на вопросы ответят.

— Я ничего писать не буду — с отчаянной решимостью заявил Степа.

— Ну тогда прости: если ты не с нами, то против нас — ответил Смоленцев — вам Сергей Степанович ваш не говорил, "бойтесь равнодушных"? Некогда нам с вами философию разводить — и не мы к вам, а вы к нам без приглашения пожаловали, так что без обиды. Или ваша исповедь, или милицию вызываем. Да, во втором случае, ваши как раз узнают после, что вы нам успели рассказать, и предателями вас считать будут. Сюда глянь.

Он поднялся, подошел и показал Степану и Любе предмет, который все время разговора держал в руках, похожий на портсигар или зажигалку. На плоской грани засветился экранчик, и Степа с Любой с изумление увидели и услышали то, что было в этой комнате, несколько минут назад. Телевизор — но цветной, с таким качеством изображения, а главное, могущий снимать, записывать и воспроизводить?!

— Ну вы и… — только выговорил Степа.

— Я вас обманывал? Обещал, что не будет записываться?

— Но про Сергея Степановича я ничего не напишу!

— И не надо. Пиши то, что только что говорил. И к вам, гражданка Потоцкая, это относится.

Через полчаса.

— Ну что, закончил свое писание? Подпись и дата не тут, а в конце листа. Вот так, правильно. А теперь после основного текста добавь еще абзац. Вот по этому образцу — обязательство сотрудничать и сообщать.

— Да как же….

— А по-твоему, это будет справедливо, что кто-то и дальше станет подбивать наших советских студентов выступать против линии Партии и слов товарища Сталина? Как вам сказали что знают как правильно, как надо — и вы едва в тюрьму не пошли по собственной глупости. И не беспокойся, мы не МГБ.

— А кто?

— Документ смотри — Служба Партийной Безопасности. Отвечаем не за ловлю врагов-шпионов, а как раз за соответствие реальной жизни, коммунистической идее и линии Ленина-Сталина. То есть, на государственном уровне заняты тем, что вы пытаетесь, по-дилетантски. Вот так, записал? Умница. Теперь вы, Люба? Все правильно. Ну что, Анна Петровна, можем отпустить ребят?

— И даже отдать им, что искали — кивнула та, кто была здесь старшей (даже главнее Юрия Смоленцева и Лючии) — Люся передай.

Степа схватил лист, отпечатанный на машинке под копирку. Вместе с Любой, быстро собрали со стола свои вещи, что там лежали — включая и степин пистолетик, без патронов.

— Стой, куда? — с ленцой произнес Валентин — мы еще не завершили. Допрос закончен — начинается инструктаж. Вы понимаете, что раз такая игра пошла, что всерьез убивают — вас тоже могут, как Ганну? Что своим расскажете?

Степа лишь пожал плечами. Как-нибудь отбрешусь.

— Как-нибудь, не выйдет. Учитесь у нас — кто в эти игры всерьез играли, с настоящим врагом. Примем с большой вероятностью, что у вашей организации еще люди в гостинице есть, о которых вы не знаете, это ведь азбука подпольной работы. Или в милиции, куда мы о вас делали запрос. Если ваши узнают, что вы тут задерживались и имели с нами разговор — как вы объясните?

Степан и Люба задумались.

— Услышав, как дверь открывают ключом, и сообразив, что это вернулись хозяева, вы успели броситься на кровать, раздевшись частично или полностью. И дальше твердили как партизаны, что никакого злоумышления, просто гостиничный электрик привел девушку в номер-люкс, потому что просто негде, вы ведь общежитские оба? Вас конечно, промывали с песком, и делали внушение — но личного досмотра не провели, так что подумай, в какое место и кто из вас эту бумагу успел спрятать. Ничего серьезного не усмотрели, пожалели, отпустили. Такова ваша "легенда", на которой вы насмерть должны стоять, как бы вас ни запугивали. Теперь пройдемся по деталям, и порядок связи обговорим…


Мозес Горцмен, американский журналист.

Мойша Гарцберг был истинным американским патриотом.

Поскольку его бизнесом была торговля. Абсолютно всем, чем подвернется — но самое выгодное, это информация. Причем самая дорогая — даже не та, за получение которой кто-то готов заплатить, а та, за которую платят, чтобы никто больше не узнал. Жизненный путь Мойши был причудлив и тернист, включая службу в японской разведке[16], после краха Японии в сорок пятом, наш герой, удачно избежав русского плена, прибился к американской оккупационной администрации, сначала в Японии, а затем в Китае, вот где было подлинно золотое дно! Мойша был неглуп, и быстро понял, что шантажировать американских хозяев, это дело дохлое изначально — по той простой причине, что в зоне американских интересов, любой обладатель американского паспорта, а тем более, американских погон, всегда прав по определению в любом споре с тем, кто этими волшебными атрибутами не обладает. Зато доить желтомордых, имея за спиной американцев, это верное, выгоднейшее и безопасное дело. Особенно если тебя (за малую долю в бизнесе) есть кому прикрыть.

Вторым уроком Мойши (полученным именно сейчас, когда за его спиной стояла реальная сила, а не какой-то ротмистр российской жандармерии) было, что честность и бескорыстие, это лучший товар. Когда какой-нибудь желтый мошенник пытался Мойшу обмануть, как это выгодно было, сначала разыграть невинную жертву, а после спустить на обидчика "кавалерию из-за холмов", и не успокоиться, пока не вытрясти из своего врага абсолютно все, до последнего гроша. Результатом был имидж безжалостного борца с коррупцией, неофициального надзирающего за распределением американской помощи в воюющем Китае — и надо было знать китайские реалии, чтоб понять, насколько хлебным было это занятие, да любой китайский "генерал" готов был лизать Мойшины ботинки! Ну а когда было принято решение о вторжении с севера в коммунистический Вьетнам — Гарцберг увидел в том перст судьбы!

— Пятьдесят три процента нашей помощи ушло не по назначению — сказал генерал Харпер, глава военной миссии в Южном Китае, прочитав доклад Мойши — всего пятьдесят три, пять лет назад по пути к фронту исчезало девяносто восемь процентов! Это великий успех, в том числе и вашим трудом, мистер Горцмен! И Америка вас не забудет.

И никто не узнал, что реальная цифра, должна быть минимум на два процента больше — учтя и то, что оказалось у Мойши в кармане. Целых два процента суммы, что США потратили на подготовку всей китайской армии к вьетнамской войне. Еще десяток подобных сделок — и Мойша будет столь же богат, как Дюпон. Правда, возникали некоторые проблемы с ликвидностью и легализацией этих активов — но ведь лучше иметь такую собственность, чем не иметь никакой? А сколько можно прихватить в завоеванном Вьетнаме — ведь если гоминьдановский Китай, это все-таки союзник, то страна, только что освобожденная от коммунизма, это абсолютно бесправная и беззащитная добыча, готовая к разделке.

Третий урок, усвоенным Мойшей был, что вопреки расхожему убеждению, деньги важный, но не самый главный аспект. Когда некий Чин взял немаленькую сумму, обещав выдать заветный паспорт, а затем прискорбно разводил руками, "ай эм сорру, я обещал старания, но не результат" — и предъявлять претензии было бесполезно. Более высокий статус ("белого человека", ну а нижестоящие, это "негры") автоматически подразумевал, что деньги и прочие ценности, принадлежащие "неграм", это твоя законная добыча, ну а быть "негром" с деньгами означало (к великому сожалению Мойши) перспективу всего лишиться, как только любой "белый" соизволит обратить внимание на твой достаток. И входным билетом в клуб белых людей был американский паспорт — ну отчего жизнь несправедлива, раз его сумел получить какой-то Фаньер, и всего лишь за изобретение "вирусной болезни коммунизма"! Что ж, если нельзя войти в дверь, влезем через окно — ведь Мойша и прежде не только торговал информацией, но и нередко, сам сочинял ее, "репортажи о преступлениях коммунистического режима", и это также было весьма выгодным делом, продавать американским и европейским газетам душещипательные описания красных зверств — к тому же статус американского (без упоминания о действительном гражданстве) журналиста Мозеса Горцмена (первоначально был Майкл, но отчего-то перескочило на Мозес) был неизмеримо выше, чем коммерсанта Мойши Гарцберга. Публика хочет прочесть о зверствах Вьетконга — она получит этот товар!

Потому, Гарцберг решил лично принять участие во вьетнамской экспедиции — хотя в Китае (после своих японских приключений) благоразумно предпочитал не приближаться к линии фронта ближе сотни миль. Однако успех тут был несомненен — экспедиционная армия генерала Ван Гуайлина (в Китае наверное у девяноста процентов населения, одна из трех фамилий, Ван, Ли, Чжан) была не толпой голодранцев, вооруженных палками, а настоящая армия, в еще необмятых американских мундирах, с американским оружием, на американских машинах — десять дивизий, двести тысяч солдат, вполне прилично обученных американскими инструкторами (по крайней мере, сносно совершая тактические перемещения на поле перед взором высокой комиссии). И всего сто тридцать миль, двести километров от границы до Ханоя и Хайфона. При том, что у вьетнамцев, как установлено разведкой, в этом районе находятся (в худшем случае) вдесятеро меньшие силы. Считая скорость марша по плохой дороге (ну откуда тут автострады), двадцать в час, уменьшим еще вдвое с учетом вьетнамского сопротивления — сто тридцать миль, это тринадцать часов до победы. Ладно, вычтем еще ночь, когда нормальные люди отдыхают — все равно, к концу вторых суток мы будем принимать в Ханое капитуляцию коммунистов. Конечно, какие-то коммунистические бандиты не покорятся и снова убегут в джунгли, но о том пусть после у Генералиссимуса Чан Кай Ши голова болит, завоеванное удержать.

Границу пересекли в походной колонне. Где-то впереди слышалась стрельба. Машины едва ползли, со скоростью пешехода, а через час и вовсе остановились. Гарцберг побежал к майору Кейси (главе советников США, прикомандированных к армии вторжения), застал его в компании самого китайского командующего. Оказалось, что перед наступающей армией лежит город Лангшон — но проклятые вьетнамцы, вместо того, чтобы бежать, заняли оборону, и стреляют, и убивают героических китайских солдат!

— Вот проклятые желтомордые — сказал Кейси — будь на их месте Японская Императорская Армия, они совершили бы обход по джунглям, и этот городишко сам упал бы нам в руки, как спелый плод. Но китаезы умеют лишь толпой лезть вперед прямо по дороге, и сразу отступать при малейших потерях. "Мясо" не жалко, его в Китае достаточно — но, черт побери, лично я надеялся сегодня обедать уже в цивилизации, а не походно-полевой обстановке. Сейчас развернем артиллерию — и вьетнамцы пожалеют о своем упрямстве.

На это ушло еще пара часов. Наконец командир артиллеристов телефонировал генералу Ван Гуаймину, что гаубицы на позициях, связь с корпостом на передовой установлена, данные стрельбы по карте рассчитаны, можно открывать огонь. Генерал мяукнул в трубку, дозволяю, и залп прогремел победным салютом, из всех стволов, без пристрелки, как на полигоне. После чего рация завопила — вы куда целились, бараны, ваши снаряды попали по нам! То ли карта оказалась неточна, то ли с корректировкой напутали. Генерал орал в трубку радиотелефона — как понял Гарцберг, передовые роты поспешно отступали, и некому было даже корректировать огонь. Наконец удалось восстановить порядок, опытным путем подобрать дистанцию, и пушки стали обрушивать центнеры стали и тротила на многострадальный Лангшон. Но уничтожить всех вьетнамцев не удалось, когда китайцы пошли вперед, то снова напоролись на довольно меткий огонь пулеметов и минометов. В завершение дня, начался тропический ливень, небеса просто прорвало, текло так, что в метре было ничего не видно — а дорога превратилась в подобие болота, где даже танки и тягачи садились на брюхо, и чтобы протолкнуть вперед джип, нужны были усилия десятка солдат (а на грузовик, и взвода было мало). Гарцберг проснулся утром, будто избитый, промокший, искусанный москитами. А вьетнамцы из Лангшона ночью ушли, увели всех жителей, успели угнать все паровозы и вагоны, взорвать железнодорожные пути, и даже демонтировать и вывезти часть оборудования железнодорожных мастерских.

Весь следующий день Мойша работал — в сопровождении взвода солдат, вытребованных для охраны, носился по улицам первого вьетнамского города, освобожденного от коммунистической тирании, делая фотоснимки. Удалось найти нескольких стариков, не успевших или не захотевших эвакуироваться, Мойша сфотографировал и их, "жители Вьетнама радуются, что стали свободны", их интервью прессе после сам сочиню — через час он запечатлел и расстрел этих же людей, мелким планом, чтоб не видно было лиц, "казнь коммунистических функционеров". Армия не слишком рвалась вперед, желая подтянуть тылы (и конечно, пограбить, что в городе осталось ценного), к тому же погода совершенно не располагала к передвижению по окончательно размокшим дорогам, дожди лили ежедневно — прошло еще целых три дня, пока китайцы наконец решили идти дальше.

— Черт бы побрал. тех, в штабе желтомордых, кто придумал столь гениальный план! — ругался майор Кейси — и наших, кто его одобрил. Сам дьявол придумал Вьетнам как адскую ловушку для любого агрессора — из Китая на юг есть лишь две дороги, одна вдоль побережья, по второй сейчас мы идем. Лангшон стоит в долине, а дальше начинаются горы, заросшие лесом, по которым кроме этого пути, лишь тропы есть, по которым и пеший пройдет с трудом. Да еще и погода — даже в справочнике написано, что в Тонкине сезон дождей, с мая по сентябрь, подождать не могли, когда дороги будут сухие, "по политическим мотивам, необходимо немедленно, сейчас"! В этих местах, и при таком климате, нормально воевать могут лишь дикари, вроде япошек и негров. И еще русские, конечно!

Гарцберг удивился, а разве русские не дикари, в глазах настоящего американца? И они все ж обитают на севере, в холодной тайге, и никак не могут быть привычны к вьетнамской жаре и ливням.

— Те, кто могут сбросить на тебя пятьсот килотонн, уже не дикари — ответил Кейси — а воевать они могут везде. В сорок пятом я был в штабе у Дуга, тогда еще лейтенантом — и помню, как наши парни шутили, если бы сам сатана посмел бы напасть на Россию, кончилось бы тем, что русские захватили бы ад, вытащили бы его владыку на свет и вздернули на своей Красной площади, как бешеного адольфа. Вот почему нам сейчас приходится терпеть их существование в нашем мире — когда у нас будет больше Бомб, мы заговорим с Советами по иному.

После Лангшона лучше не стало, колонны едва ползли, зато стрельба впереди слышалась чаще и сильнее. И все чаще на обочинах были видны разбитые и сгоревшие машины, и трупы китайских солдат, валяющиеся в грязи, никто их не убирал. Затем обстреляли уже и их самих — Гарцберг, Кейси, еще с десяток высокопоставленных американцев и китайцев лежали в канаве, в грязи, вместе с простыми солдатами, а по дороге и обочинам вдоль колонны вставали минометные разрывы (как сказал Кейси, калибр три с четвертью дюйма, не меньше полной батареи). А когда все закончилось, надо было думать, как себя в чистый вид привести — но это были пустяки в сравнении с теми китайцами, кому не повезло, их тела просто стянули за обочину и бросили, не забыв снять обувь и не пострадавшие предметы обмундирования и амуниции.

— Напрасно стараетесь — сказал Кейси — думаю, нам еще не раз придется падать в грязь. И лучше не выделяться своим видом среди рядовых китаез — поверьте моему опыту, так куда безопаснее.

Правоту этих слов Гарцберг понял через полчаса — когда снайпер убил китайского офицера, с важным видом орущего на солдат, вытаскивающих штабной автобус из очередной грязной лужи. Пулеметы с бронетранспортеров обрушили поток свинца на безмолвные джунгли — и снайпер больше не стрелял, был убит или просто убежал, неясно. Вскоре колонна стала намертво — как сказали в штабе, впереди по дороге вьетнамцы заложили мины, а затем обстреляли образовавшуюся пробку из чего-то крупнокалиберного, так что там сейчас кровавая каша, до завтра не растащить. Стояла удушающая влажная жара, дополняемая зловонием из канав — туда бегали облегчаться китайские солдаты со всей многотысячной колонны (явно жалея, что столь ценное удобрение расходуется не на собственное поле). Мойша с ужасом представил, как он, в наскоро отчищенном мундире (без погон, но для китайцев любой белый в форме, это господин) плюхнется в эту выгребную яму, если снова будет обстрел. Хорошо, хоть кончился дождь, и небо немного прояснилось. Вернее, Мойша по наивности думал, что это хорошо.

Свист реактивных турбин в небе. И крик майора Кейси — ложись! Дорога впереди у поворота вспыхнула огнем. Гарцман, забыв про брезгливость, бросился в канаву. Совсем низко, как показалось Мойше, пронеслись бомбардировщики, похожие на трезубцы. Штабные машины остались целы, но всего в ста шагах и дальше вперед все горело. Откуда у вьетнамцев такие самолеты?

— Русские Ил-28 — озабоченно сказал Кейси — кажется, мы в полном дерьме. И конечно, там в кабинах не вьетнамцы сидят. Слава господу, на нас у них напалма не хватило — или были бы мы сейчас поджаренными.

И добавил, без насмешки:

— Вы оботритесь, мистер Горцмен. В боях на Янцзы в прошлом году мне не повезло попасть под налет русских штурмовиков — не реактивные, но когда их много, и они делают на вас уже шестой заход, пробирает до кишечника не только китаез.

Мойшу трясло так, что он даже не сразу ощутил неприятность, с ним случившуюся. Проблемой было еще найти туалетную бумагу — под рукой оказалась лишь газета. И здесь этот ловкач Фаньер — с его последним комиксом, где русская ведьма Люцифера, воплощение зла и порока, ночами летает меж нью-йоркских небоскребов на реактивной метле с красной звездой, творя самые изощренные злодейства, а благородный герой капитан Америка (портретное сходство с самим Фаньером) за ней гоняется на "кадиллаке"-вертолете. Сколько же этот бездарный проходимец заработает — вошедший в долю с правообладателями "капитана Америки", раз рисует такое? Мойша с яростью растерзал газету и использовал по назначению — жалея что это была не рожа самого Фаньера. Ничего, вот попаду наконец в Штаты, полноправным американским гражданином, посмотрим тогда, кто будет более успешен и богат!

Генерал Ван Гуаймин отбыл в тыл "для получения политических консультаций". Майор Кейси остался — сказав, что по радио передали, главной целью русского авианалета был Лангшон, куда вошли тылы нашей армии, так что у нас теперь хорошо, если половина горючего и боеприпасов остались, и обозная обслуга вся разбежалась, кто и уцелел — а по нам лишь попутно зацепило, и неизвестно, где сейчас безопаснее, до передовой почти двадцать миль. И если нам не пройти это расстояние, то и обратное верно, вьетнамцы до нас не достанут, иначе чем рейдами диверс-групп.

— Вьетконг, это отличная легкая пехота для джунглей. Сейчас они пытаются развиться в сторону полноценной армии, с артиллерией, танками — но пока что у них с этим большие проблемы. Если даже у нас, среди танкистов, водителей, наводчиков, саперов, радистов — очень много не китаез, а наемников-азиатов из более культурных стран, Филиппин, Малайи, и даже Японии. Последние из перечисленных, самого лучшего качества — но к сожалению, у них с китайцами такая дружба, до смертоубийства, и с полной взаимностью. А у вьетнамцев с этим совсем плохо, русских инструкторов слишком мало, и они дороги, чтобы на каждое такое место посадить. Потому, вьетконговцы как осы, умеют больно кусаться, но к правильному сражению неспособны. Так что у нас еще есть шанс, одной лишь массой продавиться через эти проклятые горы — а на равнине нас уже будет не остановить. Ну а сколько желторылых при этом сдохнет, не беда, новых наймем.

Мойша осведомился, что тогда стоим, какая обстановка, "записать для истории". Кейси взглянул вперед, где китайские солдаты работали, как сонные мухи, расчищая дорогу, сгребая в стороны обломки и трупы — и бросали свое дело при каждом выстреле из леса (опять проклятые снайперы!), офицеры же благоразумно не стремились показываться и торопить.

— Еще, у вьетконговцев есть русские "тюльпаны". Это такая дура, калибром в девять с половиной дюймов, от ее попадания воронка во всю ширину этой дороги и глубиной в человеческий рост. Если попадете под такое, мистер Горцмен, то совет, бегите как можно дальше от мишени, то есть дороги — в канаве не спасетесь. Хорошо, что нет авиации — в отличие от китайских комми. Русские же, к сожалению, не были учтены. Теперь наш Госдепартамент заявит Сталину протест, обвинив в нарушение джентльменского соглашения, "только желтые убивают желтых". А нам лишь надеяться, что этот авиаудар был первым и последним. Пока же, своей воздушной поддержки и прикрытия у нас не будет — если русские прислали сюда реактивные бомбардировщики, то наверняка, и "миги" тут тоже есть, и посылать против них поршневые, какие только пока и наличествуют у Чан Кай Ши, это самоубийство, пилоты просто взбунтуются, "мы не камикадзе".

Отчего же Соединенные Штаты нам не помогут? Это возмутительно, что красные жгут напалмом солдат свободы и демократии — ладно, желтых солдат, но раз они сейчас воюют за наши идеалы, то вроде как уже не туземцы а в статусе белых людей. Лишь мы, во имя высокой идеи, имеем право убивать тех, кто против свободного мира — а красные, сопротивляясь, совершают преступление, которое должно караться по международным законам. Отчего президент Эйзенхауэр не прикажет сбросить атомные бомбы на этот проклятый Вьетконг — как велел на каких-то египетских бандитов? Будь на его месте великий Дуг Макартур, уж он не колебался бы ни минуты. Убивать вьетконговцев тысячами, миллионами — ну а дипломаты после отпишутся. Или кто-то хочет, чтобы красные захватили мир?

— У них тоже есть Бомбы — ответил Кейси — что до меня, то я не желаю победы красных, но стать жареной шанхайской тушкой хочу еще меньше.

Китайцы устраивались на ночлег — кому повезло (в большинстве, офицеры и сержанты) в машинах, под брезентом, а солдаты укрывались от дождя под машинами, ложась прямо на землю. Мойша, как подобает белому человеку устроился в штабном автобусе, вместе с Кейси и еще двумя американцами, после походного ужина — галеты и тушенка. Мойше снилось, что он в "Хилтоне", в постели с кинозвездой — с той самой блондинкой, вот имя не вспомнить, что в прошлом году прилетала в Шанхай вдохновлять американских солдат. Вот сейчас будет неземное блаженство — и тут лицо кинодивы расплывается, волосы чернеют, и вот уже Люцифера скалит свои клыки, сейчас укусит и коммунизмом заразит! Гарцман отшатнулся, полетел с кровати, куда-то как в с обрыва, что за жуткий грохот, больно ударился рукой и боком, что это?! Автобус лежал на боку, снаружи раздавались вопли. И запах бензина — если бак поврежден и течет, сейчас все мы сгорим!

К счастью, заднее окошко было рядом. Мойша, извернувшись, вывернулся наружу. Тут снова ударило — раз, другой, третий, и вдоль дороги поднялись громадные разрывы, грузовик рядом разнесло в мелкие щепки. Это и есть ужасные "тюльпаны"? Охваченный страхом, Гарцберг побежал, спотыкаясь и падая, успеть оказаться подальше до следующего залпа. Что это за люди рядом, в темноте, эй, зачем вы меня хватаете, я американец! Но его не слушали, а умело и жестоко скрутили руки, накинули веревку петлей на шею, как скотине, и ударами, пинками погнали куда-то в лес. А позади, на дороге, послышалась автоматная стрельба и взрывы гранат. Это вьетконговцы?! Вы не имеете права, я журналист, некомбатант!

В густом и на вид издали непроходимом лесу оказались на только тропинки, но даже дороги, не различимые сверху под сомкнутыми кронами деревьев. Мойшу тащили, как собаку на поводке, подгоняя весьма болезненными ударами, и он бежал, задыхаясь — вьетнамцы, это такие же дикие азиаты, как японцы майора Инукаи, просто забьют до смерти и бросят тело здесь! Затем откуда-то появилась машина, вроде джипа, Гарцберга кинули в кузов, как мешок, сами уселись по двое вдоль бортов. Темно, не видно ничего, особенно когда лежишь мордой вниз — но ехали долго, вот уже светать начало. Хотя, когда было нападение, за час или два до рассвета?

Деревня самого средневекового вида. Всюду вьетконговцы, многие с оружием, русскими автоматами ППС. Гарцберга вытряхнули из кузова, подвели к каким-то вьетнамцам, более важным — наверное, главари. Мойша снова пытался разъяснить, что он журналист, некомбатант, и должен быть немедленно освобожден — но старший из бандитов промяукал что-то на своем языке. Эй, куда вы меня тащите?! Что это?! Меня — туда?!

Ямы в земле, накрытые решетками из бамбука, дождь проходит свободно. Глубиной и шириной метра по два, на дне вода стоит. Вот решетку откинули, подняв камни, прижимающие бамбук к земле — эй, вы что, я туда не пойду! Удар, боль, падение, брызги в стороны — и решетка уже над головой.

Но не все потеряно — ведь если бы хотели убить, то убили бы? А значит он, Мозес Горцмен, когда освободится (ведь не станут же его тут всю жизнь держать) то напишет эксклюзивный репортаж, жизнь банды Вьетконга, наблюдение изнутри. Прибавив для эффекта свое — кто будет проверять? Что-нибудь такое, "жареное" — например, что вьетконговцы, это каннибалы, чем еще они могут питаться в этих проклятых джунглях? Как его, Мойшу Гарцберга (простите, Мозеса Горцмена) жестоко пытали, требуя отречься от идеалов свободного мира и стать коммунистом, но он оказался стоек в убеждениях. И бежал, вырвался из этого ада — схватил автомат, убил охранника, затем второго, целый десяток, сотню! А заодно спас американку, дочку миллионера, которую поймали вьетнамцы и хотели зверски убить — и дальше, приключения в стиле Индианы Джонса, бег по дикому лесу, где тигры, крокодилы, ядовитые змеи и еще разъяренные вьетконговцы гонятся — да ведь это и экранизовать можно, любая кинокомпания вцепится, Фаньер от зависти умрет! А он, Мойша Гарцберг, станет богатым, знаменитым — и конечно, тут уже не дать ему американский паспорт будет ну просто нельзя. А когда стану миллионером, то разыщу ту самую кинодиву-блондинку, и устрою с ней оргию в лучшем нью-йоркском отеле.

Сколько-то дней (счет времени был потерян) Мойшу не трогали. Чего он не опишет в своем будущем шедевре, так это физиологии: в сортир ходить пришлось здесь же, а туалетной бумагой (и постелью) был ворох листьев, брошенный на земляной уступ. И частый дождь сверху — хорошо хоть, замерзнуть угрозы нет. А кормили, всего одна плошка риса и кружка воды в день. Наконец его вытянули из ямы — нет, бежать, как он мечтал, не удалось, вьетнамцы хоть и мелкие, но их целая толпа собралась, скалятся и смотрят, как на невиданного зверя — и все вооружены. Его провели до одной из хижин, не отличающейся от прочих, внутри была вполне культурная обстановка — стол, стулья, диван, какие-то сундуки, ящики с маркировкой, в углу радиоприемник, и лампочка под потолком, откуда тут электричество? Присутствовали четверо вьетнамцев, хотя один, такого же азиатского вида, был выше ростом, и лицом несколько отличался.

— Мозес Горцмен, он же гражданин Гарцберг, уроженец бывшей Российской Империи, правопреемницей которой объявил себя Советский Союз — сказал рослый по-русски — а это значит, за преступления против СССР, таковые личности подлежат советскому суду и по советским законам. Пятьдесят восьмая статья, измена Родине, до высшей меры. У тебя есть что сказать в свое оправдание, сволочь?

Это ошибка! Я никогда не был врагом вашей страны! А моя, скажем так, не слишком законная деятельность до семнадцатого года, была вызвана реакционной политикой проклятого царизма!

— И работа на японскую разведку, тоже? — усмехнулся рослый главарь — господин Горцмен, или Гарцберг, в Китае вы были в некотором роде, публичной фигурой, что вызвало интерес к вам не только у читателей ваших клеветнических пасквилей. Мы знаем о вас очень многое — например сколько у вас лежит на счетах в… — тут главарь (русский, вне всякого сомнения, пусть хоть из их Средней Азии или Сибири), назвал несколько банков в Шанхае, Токио, Маниле и Сингапуре. Равно как и об источнике вашего богатства.

Я готов заплатить! Сколько вам необходимо? Если дело лишь в этом (жалко конечно, расставаться с нажитым — но жизнь дороже).

— Это само собой разумеется, мистер Горцмен. Но нас интересует не только это. Мы знаем, что вы сколотили свой капитал не только на процентах с военных поставок в китайскую армию, но и на компрометирующем материале, касающемся разных людей в Китае. Также, вам удалось втайне откусить от интересов некоторых чинов американской администрации — интересно, что сделают с вами, например, генерал Харпер или полковник Скотт, если им вашу бухгалтерию показать?

И тут Гарцбергу захотелось взвыть. Ибо русские и вьетнамцы хотят забрать у него самое дорогое. Заплатив за свою свободу даже миллион, он вернул бы эту потерю, потрудившись еще год-другой на дойке желтомордых. Но никто не станет платить за информацию, потерявшую свою уникальность, уже предъявленную к оплате кем-то другим. А если еще и эти джентльмены узнают — тогда бедному Мойше гуманнее будет самому повеситься. Поскольку ему не предъявят обвинение в американском суде, а просто шепнут желторылым, что некий Горцмен больше не пользуется покровительством Соединенных Штатов. И тогда все, кого Гарберг стриг, захотят вернуть свое, и ведь не спрячешься, его везде найдут, китайские "триады" уже и в Штаты проникли — и что они делают со своими врагами, каковы китайские казни и пытки, тут фантазии не хватит даже у мистера Лавкрафта[17].

Но вьетнамцы уже тут, рядом. С позаимствованным у китайцев умением мучить и убивать. И если Мойша откажется — с ним гарантированно поступят так же. Зачем еще он нужен победителям — живым?

А потому — выжить, любой ценой. Лучше быть живой крысой, роющейся в отбросах, чем дохлым львом! И есть еще надежда, по возвращении из плена издать в Штатах свои приключения. Где он, хотя бы воображаемо, сполна отыграется перед коммунистами за свои муки, грабеж и унижения.


Вьетнам. Записано в 1970 (альт-ист).

Отчего-то и советские, и европейцы считают, что у нас солдатами были все. Нас изображают, как лесных духов, невидимых и неуязвимых, убивающих врагов сотнями. Может, и были такие, как сам Нгуен Бао, легендарный герой, обучавшийся в России у самого Смоленцева. Но наверное, гораздо больше было таких, как я — не солдат, а рабочих войны.

Мне выдали оружие — французский карабин с тремя обоймами к нему. И я так и не истратил ни одного из этих патронов. Когда началась эта война, я уже был слишком стар, чтобы сражаться, мне было почти сорок. В нашем рабочем батальоне все были — или старики, как я, или не полностью оправившиеся после ранений, или списанные за проступки из боевых подразделений… да мало ли какая судьба могла привести человека к нам? Мы не спрашивали — если видели, что он честно работает, наравне с остальными.

Мы строили укрепления, аэродромы, мосты. Но больше всего — дороги. Поскольку для победы надо прежде всего, чтобы наши войска оказались в нужное время в нужном месте. Даже во времена войны с французами, когда основным транспортом у нас были велосипеды, а то и просто носильщики, им нужны были тропы. Когда французы ушли, и пришли советские, у нас появились автомобили ГАЗ-51 и ГАЗ-69. Знаете ли вы, как это — строить в джунглях проезжую дорогу в сезон дождей? И обязательным условием было, не повредить зеленый полог наверху, чтобы дорога не была видна с самолетов. Потому, мы не могли, как французы и американцы, расчищать лес широкой полосой. А джунгли очень быстро берут свое назад — дороги надо было постоянно чистить, чинить. И освещать ночью — масляными лампами, под особыми навесами, чтобы свет не был виден сверху. Это был очень тяжелый труд — подобный тому, к которому французы приговаривали каторжан. И мы не получали за него платы — только положенное довольствие: еду, одежду, походное жилье. Но мы трудились — во имя будущей победы. Чтобы враги ушли из нашей страны.

Вы спрашиваете про тот бой у Лангшона? Как он назван в ученых книгах — хотя до Лангшона было больше пятнадцати километров. Наш батальон был придан батарее русских тяжелых минометов — три громадных орудия, М-240, как сказал командир. Его звали товарищ майор Ван Сергевич, он был совсем не похож на вьетнамца, как большинство советских инструкторов, и у него был орден за Берлин, Зееловские высоты — так уже после боя рассказал нам наш комиссар. А тогда нам надо было обеспечить доставку этих минометов к выбранной позиции, в самом конце толкали и тянули на руках, ведь рев перегруженных моторов мог выдать китайцам наше место и подготовку удара. И мы уже не раз работали с минометчиками, чтобы знать, на траектории полета мины не должно быть даже веток, они могут вызвать преждевременный разрыв или хоть немного сбить прицел — значит надо было расчистить джунгли, но так, чтобы это не было заметно с дороги.

Спрашиваешь, зачем мы тащили такие большие орудия? Это потому что ты приезжий, местный бы сразу догадался. Там дорога проходила среди болот. По насыпи, а по бокам глубокие кюветы. И мины не только убивали врагов, от их взрывов земля расползалась и дорога опускалась в болото. После много труда стоило её восстановить, но лучше лить пот, чем кровь. А нам не привыкать к тяжелой работе — особенно если она, необходимая цена победы.

Каждый миномет тянула на позицию целая сотня людей. И на руках же тащили мины, каждая весом как три человека. Но это был простой, хорошо знакомый и понятный труд. А когда Ван Сергеевич рассчитывал прицел, с таблицами и каким-то оптическим прибором, это было сходно с колдовством. Чтобы не ошибиться — потому что там, рядом с дорогой, готовились к атаке наши штурмовые группы. И все до единой мины попали туда, куда требовалось. Меня не было среди тех, кто убивал китайцев и американцев. Но я помню, как ликовали наши. И говорили, что в китайцах после этого боя что-то сломалось.

А через месяц тридцать тысяч китайцев прошли по Ханою. Пленными, как немцы когда-то по Москве. И это были все живые китайцы, оставшиеся еще на нашей земле. Причем в этой победе была и доля моего труда — не знаю, поймут ли это живущие сейчас, но тогда нам искренне не надо было никакой другой награды.

Я так и не стал образованным — хотя и нахватался чего-то, за свою долгую жизнь встретив многих умных людей. Живу и все еще работаю в своей деревне, в кооперативе меня уважают. Мой старший сын Ха умер на еще французской каторге, мой средний сын Тху был убит американцами, зато мой последний сын Суан стал в Ханое большим человеком, ездил учиться в СССР. Конечно, он навещает своего старого отца, и даже приглашал переехать к себе. Но я привык к земле — куда мне в город?

А эти медали, три "За боевые заслуги" я надеваю только по большим праздникам. Как видите, я не совершил никаких подвигов за все время всех войн — эти медали, самые низшие среди наших наград, в моей деревне имеют почти все старики. "За отвагу" куда почетнее, ну а орден Красной Звезды, что у нашего председателя, товарища Хоа Динь Нгуена, показывает истинного героя, одного из тех, кто освобождал Сайгон. Но ведь не всем же из живущих быть героями[18]?


Валентин Кунцевич.

Только драки между своими нам не хватало!

А ведь Юрка и в самом деле готов был мне морду бить. Когда я предложил его римлянке сольную роль отыграть, и она согласилась, желая загладить свой косяк. Внезапно вернулась, застала воров, провела с ними воспитательную беседу, с выходом или на вербовку, или по-плохому. На последний случай мы уже за дверью ждали, наготове. Вариант с кражей из гостиничного номера ну просто напрашивался — оттого и шел у нас в планах как основной.

Тренировка у Лючии вполне на уровне, чтобы справиться в рукопашной с одним-двумя злоумышленниками, не толпой же они придут? Сам видел, как против двоих солдат-срочников итальяночка работала уверенно, с избытком компенсируя недостаток мышечной массы — отличной техникой, скоростью, а главное, быстрым тактическим мышлением. Думаю, что даже для меня она бы легкой добычей не была — а подставился бы, так вполне мог и проиграть. И даже внешность ей в плюс — кто сочтет серьезным противником, хрупкую женщину ростом метр шестьдесят три, да еще "наряженную как фифа"? Потому, в первые секунды ошибку сделать очень легко — ну а следующих секунд у вас просто не будет. "Обидеть Люсю может каждый — не каждый после убежит".

Нет, я рукопашку вовсе не абсолютизирую. Если только не в голливудском кино (наверное, и в этой реальности такие боевики скоро пойдут косяком). На войне же у самих японцев это обломалось — вы думаете, ниндзи в этой войне не участвовали? А ведь реально существовал приказ по Квантунской армии, выделять для действий в нашем тылу не только снайперов и минеров, но и "особые группы, нападающие на наших офицеров, с холодным оружием", по выучке, вполне себе ниндзюцу. Вот только (юмор) наши наступающие войска этих "ниндзей" не заметили. Потому что те в подавляющем большинстве случаев, просто не добегали — ну не тянет рукомашество любого уровня против "калаша" или ППС. "Система Смоленцева", которую приняли здесь в Советской Армии, в отличие от японцев, была комплексной, где рукопашка (в узком диапазоне самых близких дистанций) хорошо дополняла автомат, штык, нож. Ну а японцы слишком понадеялись именно на рукопашку даже там, где она в принципе не играет — и смеялись наши солдаты над "придурками, что выскочил с тесаком передо мной, как чертик из коробочки, ну я его очередью и срезал". Нет, все ж не настоящие ниндзи — у тех к собственно боевым приемам, и тактика была на высоте, ночью подкрадываться, маскироваться, а после незаметно отходить. Но бой в поле, в лесу, и драка в помещении, это совсем различные ситуации. Как например у нас среди упражнений была "английская дуэль" (отчего так названа, не знаю) — за столом двое, напротив друг друга, лежит пистолет на расстоянии протянутой руки, ты можешь попытаться его схватить и в меня выстрелить, ну а я, как только твое движение замечу (в усложненном случае, когда твоя рука оружия коснется), имею право тебя убить, любым способом — понятно, что на тренировке патроны были учебные, с красящими шариками вместо пуль, и удары лишь обозначали. Вот только если в эту игру против меня или Юрки сядет кто-то вроде Степы Карасева — будет дурачку земля пухом. И у Лючии против этой сладкой парочки, Степы с Любой, все шансы были справиться даже в одиночку. Ну а когда мы за дверями стоим, готовые в секунду войти и всех положить, тут и говорить не о чем.

Лючия план даже с энтузиазмом восприняла, совершенно не боясь оказаться лицом к лицу с враждебными личностями — "в крайнем случае, вы ведь защитите меня, мужчины"? Однако Юрка встал насмерть — едва только в драку не полез. И Анна сказала, решающим голосом:

— Люся, прости, но ты к этой роли еще не готова. Нам сейчас не "я живая, враг уничтожен" нужно — а тех, кто придет, искренне на свою сторону склонить. Я бы еще могла попробовать — но моей роли в этом сценарии нет. Так что будем действовать с гарантией.

И взяли мы парочку юных карбонариев. Ничего не знали они о спецтехнике, не было про это в книжках про подпольщиков и партизан. Радиола "Рига-49" (не принадлежность гостиницы, а привезенная нами) — нет в действительности такой марки, надпись на панели лишь для того, чтобы "знатоков" обмануть, завод ВЭФ и в нашей реальности мог делать малосерийку совместно с немцами. На самом же деле, это был хитрый агрегат, специально для "инквизиции" — можно и радио слушать, и пластинки, а когда в комнате свет включается (срабатывает фотоэлемент) или звуки раздаются (микрофон в дежурном режиме), это как настроить — то идет сигнал тревоги "группе захвата" и запускается прослушка, с передачей на пульт охраны и записью на встроенный магнитофон. Так что, как Степа с Любой вошли, мы в соседнем номере даже их шаги и дыхание слышали, пара минут еще ушла, чтобы, наше оповещение получив, Смоленцевы подтянулись из ресторана, и еще Аня Лазарева (как самое главное тут лицо, принимающее решения) свое присутствие сочла обязательным, и Мария с ней, а это уже непослушание и бардак, ты-то тут с какой задачей? Для обучения, чтобы в наши ряды скорее влиться? Ладно, только вуаль опусти, чтоб личность меньше засвечивать. Наверное, скоро агентесс "инквизиции" по шляпкам с вуалью узнавать будут, как во времена иные, гопников по капюшонам-балаклавам.

Итого, имеем двух свежеиспеченных агентов, с кличками "07" и "08". Поскольку при утечке информации, псевдоним никоим образом даже намека не должен дать на личность агента — его пол, возраст, занятие, детали биографии и обстоятельства вербовки. Зато, если даже утечет, вот будет потеха заговорщикам, искать в своих рядах еще шестерых несуществующих предателей. Как в давно слышанном мной анекдоте с запущенными в студенческий кампус тремя скунсами с накрашенными номерами 1, 2 и 4. Проводя же инструктаж, мне было смешно, какие неумехи против нас задумывали играть, книжек про героев-молодогвардейцев начитались — а элементарного не знают. Вот и попадали такие энтузиасты в гестапо — вечная им память, и почет.

— Вас свои после проверять будут. И по этому случаю — так что заучите как Краткий Курс, что расскажете. И учтите — что будет крайне подозрительно, если ваши рассказы совпадут во всем, это лишь при зубрежке бывает. Мелкие, несущественные детали могут и должны различаться — вот ты, Степа, должен запомнить логику и последовательность поступков, а эмоции и чисто внешние черты, только в самом общем. Ну а ты, Люба не обязана помнить, например, кто за кем в комнату входил, но уж платье и прическу Лючии должна описать во всех подробностях. И учтите, что вас скорее всего, и после проверять станут — например, листовки свои подкинут, и будут смотреть, как легко вас из милиции отпустят, ну а следить, с кем вы встречаетесь и о чем говорите, это вообще азбука. И раз они Ганну не пожалели, за гораздо меньшее — то вас, тем более, это вам понятно? Поймите, что мы вам не враги, не гестапо, и вам помочь хотим — а вот ваши по дурости вполне могут дров наломать. И если даже раскаются после — то содеянного уже будет не обернуть, и отвечать за все придется, по нашему советскому закону.

Прониклись, кажется. Их же идеология, стереотипы нам помогли. Вера в образ "старого большевика-ленинца", который придет, по справедливости разберется, по головке погладит, а в завершение скажет, а теперь за работу — именно такие персонажи в конце все разруливают, в книгах и фильмах (а пропаганде здесь верят, в особенности такая вот молодежь "со взором горящим"). Мы конечно, не старые большевики, но все же по этой шкале у Степы и Любы стоим повыше, чем Сергей Степанович. Вот и вышло у нас то, что никакому следователю гестапо не удалось бы — может быть, эта парочка и сломалась бы, попав на настоящий допрос, а возможно, и под пытками бы ничего не сказали, как молодогвардейцы в нашей реальности. Надо, кстати, и пряник им показать.

— Хорошо себя покажете — после возможно, вам предложат и в наши ряды вступить, Партийного Контроля. Будете уже не самопально, а по воле Партии и лично товарища Сталина смотреть, где идея коммунизма извращается. И наказать того, кто злоумышленно виновен, и наставить на истинный курс того, кто заблуждается. А это, ребята, очень большая ответственность и честь.

Вижу, впечатлило. Они ведь не против Партии выступают — а против отдельных уклонов от некоторых вредителей-исказителей ленинского курса (возможно, пробравшихся на самый верх). Конечно, "вступить в наши ряды", это сильно сказано — на уровне, как мы в сорок четвертом в Кюстрине герр коменданту предлагали в "свободную Германию" вступить, а по жизни, ты сначала капитулируй, чтоб нам лишней крови не лить, твой город штурмуя, ну а после, будем посмотреть. Так и эти — после дела поглядим, может вы нам и пригодитесь. Если живые останетесь, конечно.

— А особенно вас предупреждаю — упаси вас Карл Маркс, делиться секретом с самыми близкими из ваших друзей. Какими бы "своими" они вам не казались. Потому что они скажут еще кому-то, так дальше и пойдет, до тех, кому знать о вас вовсе не надо. И тогда вполне могут с вами сделать, как с Ганной. Раз один раз уже черту переступили. И самое подлое, поручат это кому-то из таких же идейных, искренне верящих, что "так надо".

А вот тут плохо — по глазам вижу. Не удержатся ведь, проболтаются, он или она, под большим секретом. И остается лишь надеяться, что не успеет ситуация до крайности дойти — мы этот нарыв раньше вскроем. Но каждый сам выбирает свой путь — а мы не можем ведь к вам няньку приставить постоянно.

Знали они, кстати, не так много, если по конкретике судить. Но и немало — одна информация, кто есть кто среди студентов и "кружковцев" Линника, очень дорого стоила. Есть, значит, ближний круг "активистов", замыкающийся на самого Сергея Степановича и его ближайшего помощника Марата (который заодно и комсомольским секретарем факультета подрабатывает) — логично предположить, что каждый из этих "активистов", глава своей ячейки, рядовые члены которой других ячеек не знают. И входят в организацию не только студенты, но и заводские, тут связь идет через структуру "народных дружин", отголосок войны с бандеровщиной, а сейчас по факту, примерно то же самое что "ДНД" в позднем Союзе, милиции помогают, хулиганов ловят, а также следят, чтобы не было "морально разложившихся" (парень галстук надел или лакированные штиблеты, а девушка, красивое платье и шляпку — вы разложились, пройдемте). Также осуждается "праздное времяпровождение", каждый сознательный комсомолец должен круглосуточно думать, чем он общему делу может помочь — в общем, классическая картина "казарменного коммунизма". Пока активно насаждаемая среди здешней молодежи — старшие не вовлечены, но знают, и смотрят со снисхождением, "ребята энтузиасты, стараются". Тут Аня заметила — я о том еще с Алексеем Федоровичем говорить буду, как же это он просмотрел?

Ну все, голуби наши, летите. Несите нам в клювиках информацию — и помоги вам святой Ленин, своим товарищам не попасться. Надеюсь, что вас по "маршруту 306" не отправят. Слова от дальневосточных товарищей, которые в сорок втором году наконец ликвидировали агента с кличкой "306", который был перевербован, как достоверно установлено, пятнадцать раз — это выходит, безнаказанно семь раз нашим клялся, семь раз японцам, до того как у "кровавой гебни" лопнуло терпение[19]. Ну а мне еще с львовским ГБ разбираться — поскольку я, несколько раз там появившись, и даже в допросах участвуя, свою ипостась агента МГБ перед местной публикой раскрыл. Что выглядит вполне естественно, "легенды" кино не нарушая — даже в позднесоветские времена участие кого-то от КГБ в составе киногрупп было обычным явлением. Надо ведь еще и с Горьковским прояснить — если он, как наши голубки напели, в число доверенных к гражданину Линнику входил.

Отчего этого гражданина просто не арестовать? Так кроме советского писанного закона, есть и практика его применения. Как в каком-то рассказе Марка Твена про американское правосудие прошлого века — "чтоб осудить уважаемого джентльмена, нужны были очень серьезные доказательства, чтоб осудить простого белого человека, доказательства могли быть попроще, чтоб осудить негра или китайца, никаких доказательств не требовалось". Будь этот Линник беспартийным, прежде замеченным в бандеровщине, и поступи на него сигнал, что он хотя бы в частной беседе вякнул что-то вроде "слава Украине" — ехал бы уже за ним воронок, по моей единоличной санкции, и никто бы мне слова не сказал — правда, после все равно полагалось расследование, а от кого сигнал, а не было ли тут личной вражды, и кто еще подтвердить может. Но арестовывать члена ВКП(б), фронтовика, имеющего награды, ни в чем порочащем прежде не замеченного и сейчас занимающего не самый низкий пост — не знаю, как в ином СССР, откуда мы сюда провалились, но здесь это (без самых прямых улик) было бы откровенным беспределом, которого не поняли бы не только местные товарищи, но и Москва. Даже если бы у меня были основания считать, что этот Линник замышляет теракт — мог бы я его за решетку сунуть, но только спаси меня Энгельс, если я к установленному сроку доказательств виновности не предъявлю. Такая вот практика, и не мне ее менять. Да и не до того сейчас — я ведь не двадцатилетний комсомолец, жаждущий разом все улучшить, а много битый жизнью циник.

— Валечка, а это хорошо, что мы делаем? Подлог ведь!

Подлог, это если бы мы с того лично себе выгоду имели. Или невиноватого человека, под суд. А это, не больше чем оперативный инвентарь — в суд не пойдет. И вообще, на войне все дозволено, если к победе. Да и не умею я иначе — вот не понимает Пономаренко, что для такой работы, что он мне поручил, больше подошел бы не ухорез из спецкуры, а а скромный канцекрыс, чернильная душа, но въедливый и упорный. Он бы этого Горьковского размотал, не спеша, но с гарантией и до упора — ну а я без форсированных вариантов, никак. Вот мы сейчас провокацию и учиним.

Итак, Горьковский Игорь Антонович, 1924 г.р. (так в документах — точная дата неизвестна). Бывший беспризорник, воспитанник трудкоммуны имени Дзержинского. Анкета чиста — не был, не привлекался, комсомолец, затем кандидат в члены ВКП(б), тогда еще не КПСС. После ранения на фронте и излечения, служба в милиции, затем в ГБ. Сержант госбезопасности (чин, равный армейскому летехе), однако в личном деле данных об образовании нет. В настоящий момент под арестом "за превышение" (законность оцените — в сталинском СССР, конвойный мордоворот вовсе не имеет право бить подследственного по собственной инициативе, без приказа от начальства). Но вполне мог бы по итогам расследования, даже срок не получить — свой же товарищ, переусердствовал, бывает, и летел бы в наказание из теплого Львова в солнечный Магадан, не в арестанты, а в лагерные вертухаи. Только я тебе этого не дам.

Здание старинное, подвал, потолок сводчатый, низкий, окон нет. Раскладываю на столе инвентарь — не пыточный инструмент, а всего лишь несколько листков бумаги, и фотографии, пока перевернутые оборотом вверх. Горьковского заводят, он смотрит на меня настороженно — обмолвились ему конвойные, что "товарищ из Москвы, по твою душу". Конвой оставляет нас вдвоем — если этот придурок решит на меня наброситься, хуже будет лишь ему. Ну садись, чего стоишь. И первым делом прочти это. Протягиваю ему первый документ, и с интересом смотрю, как меняется его лицо.

— Прочел? Водички выпей. А ведь она тебя любила, дурака! Стала хлопотать, выяснять, что с тобой, за что тебя арестовали. До больших людей дошла — и обмолвилась про ваш марксистский кружок, тоже мне, подпольщики недоделанные, а мы тогда кто по-вашему, царская охранка или гестапо? Решили в тимуровцев поиграть — пожалуйста! Но когда ваш глава, гражданин Линник Сергей Степанович, приказал твою Ганнусю убить "за предательство", это уже не смешно. Кончились ваши игры — отвечать придется, по нашему советскому закону. Ну что значит, "он такого не мог" — достоверно установлено, что в последний свой вечер, гражданка Полещук находилась по адресу, Станкостроителей, пять, в компании гражданина Линника и еще одиннадцати человек, весь актив вашей организации. После чего ее тело нашли повешенным в лесном массиве, в трехстах метрах от вышеназванного дома. Ты в такие совпадения веришь — я, нет!

Документ почти настоящий. Я лишь добавил, что на теле были следы группового изнасилования и применения пыток. Молчишь, переварить не можешь — так я тебе еще добавлю!

— Вы ведь пожениться собирались еще в прошлом году, ну совет да любовь были бы, отчего вдруг передумали — хотя отношения продолжали поддерживать? Впрочем, не ты один такой, как оказалось. Дурак, ой дурак! Тебя ведь Линник от женитьбы отговорил, сказав — дом, дети пойдут, и оба вы для борьбы будете потеряны?

— Откуда вы знаете?

Ага, значит в точку попал. Хотя я всего лишь вспомнил роман Горького, как там один герой другому то же самое говорит. Или фразу из какого-то советского производственного романа, "увлекся ею, но боялся, что жена отвлечет от большого и важного дела", в памяти застряло, хотя название и автора забыл.

— А это он не одному тебе говорил. Вы-то всерьез принимали, играя в подпольщиков — а гражданин Линник смеялся, самый крутой петух вашем курятнике. Ладно, студенты, про всякие там "братства" наслушавшись — но ты-то, мужик воевавший, уже жизнью тертый и опытный, куда смотрел? Что, не знал, что ваш Линник твою Ганнусю валяет, и над тобой смеется? Впрочем, не ее одну.

Переворачиваю фотографии, комментируя:

— Еще гражданки Литовченко, Маликова, Коновец, Чумакова — это лишь те, кто уже заявления написали. Как их гражданин Линник валял. Вещая дурам, а также дурачкам, вроде тебя — а сам, пользуясь вашей глупостью! Хотя вспомни — тебе Ганнуся твоя как-то намекала? Или было что-то, что ты мог догадаться, по крайней мере, Линник так подумал? Вот он и решил тебя убрать — при любом раскладе, тебе тут уже не остаться. Одного не пойму, убивать-то нашего советского человека зачем? Так в роль подпольщика вошел, что сам в нее поверил? Думаешь, мы про ваш кружок не знали, с самого начала? Полагали, ребята-энтузиасты, зачем мешать, даже если мысли с завихрениями, есть надежда что после прояснятся. Ну а теперь — влипли вы крепко. Не за ваши игры в карбонариев ответите — а по уголовной статье.

— Неправда! Сергей Степанович, совсем не такой!

Я усмехаюсь — понимающе, и мерзко. Не довелось тебе, Игореша, в иное время пожить. "Политкорректное" — когда уже и двух мужиков командировочных в один номер гостиницы селят с ухмылкой, а если педагог с ученицей (или ученицами) имеет отдельные занятия, то сразу обвинение по статье (и не всегда, придуманные). А меня вот Мария почти три года ждала — и ведь я, грешен, по своим каналам проверял, не было ли у нее еще кого-то, и теперь точно знаю, что нет. В этом времени нравы строже, чем в эпоху постсоветского капитализма. Хотя и тут успело быть, "если комсомолка откажет комсомольцу, то значит, она мещанка". И Горьковский тем более должен был про то слышать, хотя и пацаном в те годы был — да и ситуация, когда девушки влюбляются в наставника на пути все равно каком, вполне обычная, ну а про фронтовых походно-полевых жен молчу. Так что — поверит.

— Да как же не такой, если уже заявления на него есть — киваю на фотографии — скажешь, клевета все, не было такого?

Горьковский смотрит на фото. И после паузы, вдруг изрекает, с жаром:

— А если и было? Сергей Степанович имел право, нервы успокоить. Ну а с этих… не убудет!

— Ты дурак? — удивляюсь я — не понял, что он твою девушку валял, над тобой смеялся! И ты согласен?

— А при коммунизме все будет по-простому — убежденно отвечает Горьковский — семьи отменят, ревность запретят. И дети все будут на общем воспитании.

— Ты в каком году живешь? — спрашиваю я — сейчас не двадцатые, про "стакан воды" забудь. А приветствуется сейчас советская семья, ячейка социалистического общества. Вы с Ганной могли сейчас быть так — если бы в свои глупые игры не заигрались.

Молчит. И по глазам вижу — не проникся. Взгляд такой, что хоть на пытку, хоть на костер. Идейный — ну так мы тебя с другой стороны подцепим. На эшафот за идею красиво взойти — а с позором, в выгребную яму, не хочешь?

— Некогда мне тут с тобой мусолить — говорю — меня из Москвы сдернули, думаешь, у других дел у нашей конторы нет? Да, забыл представиться — Служба Партийной Безопасности, не милиция, не прокуратура и даже не МГБ. Даем оценку всему происходящему с идейной точки зрения — так как оказалось, что ваша шайка, не чистая уголовщина, а с претензией на политику, то прислали меня разобраться. И от твоих показаний в том числе зависит, какое заключение я напишу и что со всей вашей компашкой будет. И поверь, мне искренне хочется тебе помочь, как своему брату-фронтовику, не допустить несправедливости. Но если ты сам не хочешь мне помочь — что ж, пойдете всей бандой по чистой уголовке. Поскольку наличествовал предварительный сговор, и имеют место несколько эпизодов, и наверняка оружие у кого-то найдем — то минимум по десятке каждому, по статье за бандитизм, ну а главарям и по "четвертному". Или же ты попробуешь убедить меня, что за идею старались — тогда мы вместе попробуем найти смягчающие обстоятельства. Думай скорее — а то мне еще не с одним тобой беседовать.

И начинаю со скучающим видом собирать бумаги со стола.

— Вы-то сами воевали? — спрашивает Горьковский — или в тылу ошивались, пока мы…

— А за такое и в морду могу — отвечаю я. И расстегиваю "летчицкий" кожан. Две Золотые Звезды, и целый иконостас прочего (не сами висюльки, все ж форма не парадная, а лишь ленточки — но все равно, впечатляет). "Отечественная 2я степень", за немецкую авиабазу Хебуктен, год сорок второй. "Отечественная, 1я степень" за захват немецкого "раумбота" и уничтожение поста СНиС. "Красная Звезда" за Ленинград (там по совокупности, от штурма ГРЭС-1 до новолисинских лесов, как мы там "нечисть" для фрицев изображали). Первая Золотая Звездочка за уран, вместо "Манхеттена" попавший к Курчатову. Вторая "Красная Звезда" за Варшаву, третья — за Рим, год сорок четвертый. Вторая Звездочка — за фюрера. "Боевик" Красное Знамя — за остров Санта-Стефания, с которого мы Его Святейшество Папу вытаскивали из немецкой тюрьмы. От Папы же, ватиканский орден Святого Сильвестра, да не низшая "кавалерская" а "командорская" степень (как участнику двух дел, спасения понтифика и поимку Гитлера, объявленного врагом рода человеческого), что теоретически дает мне право не просто на итальянское дворянство, но и на титул. И это я еще не все назвал. При личном кладбище больше чем в две сотни врагов СССР (лишь те, кого сам убил, и труп видел).

— Все получены за реальные дела — продолжаю я — был в той самой команде, что Гитлера брали. Среди самых лучших — мне туда первая Звездочка пропуском была. Достаточно?

А у тебя что в активе, Горьковский Игорь Антонович? Одна медалька "За Отвагу" — за твой первый и последний бой. За то что севернее Сталинграда, август сорок второго, первым поднялся в атаку и увлек бойцов, заменив убитого ротного. И как записано в представлении, лично уничтожил двух фрицев, пулеметный расчет, до того как сам был тяжело ранен. По меркам штатским, это очень много — кто усомнится, пусть представит, как это, встать и шагнуть вперед под огнем. Но не тебе мне счет предъявлять, кто больше для страны и народа сделал.

Горьковский молчит. Затем отвечает, решившись:

— Сергей Степанович нас учил — быть за Советскую Власть. За настоящий коммунизм — а не диктатуру партийного начальства. Мы воевали, и думали, что после Победы заживем — что свобода будет. А стали гайки закручивать еще шибче.

— Не понял? — удивляюсь я — это где ты закручивание видишь? Если дела пересматривают, даже тех, кого в тридцать седьмом. И выпускают, кого по ошибке, и в правах восстанавливают, и даже компенсацию дают. И вообще, как сказал товарищ Сталин, "жить стало лучше и веселее". Лично мне так вполне нравится.

Так, а с чего это он на меня даже с сожалением посмотрел, будто свысока? И отвечает:

— А это не свобода, а подачка. Которую как дали, чтоб народ успокоить, так завтра и отнять могут. А мы — гарантии хотим! Чтоб власть была подлинно народная, как Ленин указывал. Истинно советская — со свободой слова, собраний, гласностью и всеобщим народным контролем.

Лексикон однако для сержанта — хотя, наверное от своего "гуру" услышать успел и запомнил. Ну, посмотрим, кто лучше знает прикладной марксизм-ленинизм!

— А сейчас по-вашему, она чья? — спрашиваю я — помещиков и капиталистов? Вот не помню я такого класса, "партийное начальство" — класс пролетариат знаю, крестьянство опять же, ну и конечно, буржуазия с дворянством. Ну а у нас правит кто?

Ага, замешкался! Вопрос непростой — о классовой сущности и частной собственности бюрократа еще в "перестройку" спорили, батя рассказывал. "Менеджер", наемный чиновник, своей собственности не имеющий, формально пролетарий, он кто? Или гражданин Линник и тут сумел что-то придумать?

— В "Происхождении семьи, собственности, государства" Энгельс пишет, что эксплуататорские классы формировались именно так — когда наверху оказывались самые сильные, возможно что и по заслугам. А их дети после становились "благородиями". Тогда выходит, что сегодня мы видим рождение нового класса эксплуататоров. Если уже говорят о "Красной империи", погоны вернули, министерства вместо наркоматов. А завтра, снова господ введут? Наследственных — чтоб их детям все, а прочим, как "кухаркиным" раньше?

— Ну ты сказал! — отвечаю — это как бы в армии, командиров отменить, чтоб никаких генералов и офицеров, все в звании одном? Да и на гражданке, ты любого поставишь заводом руководить?

— А у Маркса написано — что так эксплуататоры и возникли: из воинских отрядов. В военное время врагов гнули, а когда мир, стали своих. И что противовесом было, очень долгое время, вроде общего собрания, как вече — как весь мир решит, так тому и быть. Чем не Советская Власть? Когда народ выбирает, снизу доверху — сельскую, городскую, районную, областную, и в масштабе всей страны. И никак иначе. У Ленина так предлагалось — а про бюрократов, не говорится ничего!

— Ты дурак? — начинаю я злиться — товарищ Сталин же писал: как междусобойчиком коммун сделать промышленный гигант, вроде Уралмаша или Днепрогэса? Маркс, а за ним и Ленин в "Государстве и революции" (написанном до Октября) верили, что мировая революция будет сразу. А как быть, если пока что в одной стране и во враждебном окружении? Тут поневоле будет положение осадное, без лишней словоговорилки — в бою и походе, демократия, это смерть!

А он на меня взглянул, и спрашивает серьезно:

— Так может, лично вы для себя уже наметили место в верхушке? А мы, подлинные коммунары, хотим, чтоб все было поровну, для всего народа?

Я плечами пожимаю. Что там Лючия говорила про "дворянство по праву меча"? Прав был Маркс или кто там еще до него писал — как в древнюю европейскую старину, какой-нибудь Карл еще не великий лез в короли, и были у него самые верные товарищи, кто в битве рядом, "комте", как по-европейски графья будут, ну а кто самый надежный и в военном деле сведущ, кто командует, тот уже герцог ("дюк", отсюда же "дуче" и "дож"). Сан Саныч, когда я ему это сказал, уточнил, что слова это римские, а не всяких там германских варваров — а европейскими стали с заката Рима, когда нередко случалось, что какой-нибудь тевтонский или саксонский рикс, откусив кусок дряхлеющей Империи, номинально признавал власть императора, сохранял аппарат прежних чиновников, и называл своих дружков-воевод на римский манер. Так возникали династии, монарх считался не просто правителем, а Божьей Милостью, то есть по-современному, "смотрящим" от господа бога за данной территорией — но так как короли женились исключительно на принцессах, и нередко имели не по одному сыну (законному наследнику), то очень скоро все так перемешалось, что при желании всегда нетрудно было найти законного претендента (а уж насколько законного, то меч решит — из-за чего Столетняя война шла: когда помер очередной французский король, не оставив сыновей, то английский король вспомнил, что он тоже в родстве, а значит может претендовать). И если честно, то лично у меня "право меча" никакого протеста не вызывает — вот если (предположим!) Иосиф Виссарионович наш и вправду себя Императором объявил бы, и меня бы произвел в герцоги, то я (прежде никакой "голубой крови" в родословной не имевший) принял бы как должное, ну чем я хуже бушковского Сварога? И хочется, чтобы дети мои и Марии были уже в наследственном праве, а не пролетариями начинали — и вообще, общество без элиты, что армия без командиров — что-то такое еще Гегель написал, обосновывая необходимость дворянства (вынужден был прочесть его труд, при какой-то аттестации, помню). Наверное и в коммунизме Ивана Ефремова должна быть своя элита, "идущие впереди". Только тсс! — я о том вслух не говорил и не скажу никому, ну а мыслей тут читать, слава богу, не научились пока.

А этот продолжает:

— Вот вы, товарищ, скажите — когда вы подвиги совершали, то думали о чем? Исключительно об общей победе — или также и о том, что это будет выгодно лично для вас? За нашу Страну Советов сражались — или еще и за свой дом, безотносительно к тому, социализм или капитализм?

— А что, есть различие? — искренне удивляюсь я — к чему нас товарищ Сталин призывал, 22 июня? Лично я же предпочел бы под своим началом иметь солдат, кто не только по приказу и присяге, но и за свои дома — злее будут, уж поверь моему опыту.

— Может, так и проще — кивает Горьковский — и даже, эффективнее. Но вспомните Присыпкина, "Клопа" у Маяковского, он ведь тоже воевал? Честно, раз там не сказано обратного, и может даже, геройски. Что никак не мешало его моральному разложению. А как думаете, сколько после этой войны таких "клопов", пусть даже с парой Золотых Звезд на груди?

Ну ты продолжай, я слушаю. И добрый пока.

— Так скажите — и этот вопрос каждый должен себе задать. Не было ли в его побуждениях, хоть малой доли и личного интереса? Потому что нельзя быть коммунистом на девяносто процентов — это значит, на десять процентов предатель! Как эти вот — тут Горьковский смотрит на фотографии на столе — комсомолками притворялись, а сами мечтали лишь, чтобы муж, дети, дом полная чаша — и до предательства докатились!

— Ты дурак? — спрашиваю — в чем их предательство, что они заявили, как их Линник принуждал — что, между прочим, уголовная статья, ох не завидую я Сергею Степановичу, когда он в лагерь попадет. В чем они предательницы — что свою честь и достоинство защитить решили? Строго по нашему, советскому закону.

— Нанесли вред нашему общему делу. А в какой форме и из каких побуждений, это неважно. Предательницы.

Не достучаться. Подмял их гражданин Линник — довел до того, что отрицание его учения для адептов равнозначно отрицанию собственной личности, "мы верили — и все впустую". В жизни иной, сейчас бесконечно далекой, читал я много, как подобает профессорскому сыну — и запомнилась мне книга Пайпса "Русская революция" (у нас была издана в 2005 году, трилогия, том первый "Агония старого режима"). Ричард Пайпс, американец, один из крупнейших в мире специалистов по новейшей истории России и СССР, проводил аналогию между предреволюционными Францией и Россией, ссылаясь не на специалистов тайной войны, служивших Бурбонам и Романовым, а на Алексиса де Токвиля, Огюстена Кошена, других историков и философов, исследовавших феномен деструктивного влияния интеллигенции на общество, точнее, сталкивавшей его из неидеальной жизни в форменный кошмар.

"Поиск якобинской родословной привел его (О. Кошена) к общественным и культурным кружкам, образовавшимся во Франции в 60-е и 70-е годы XVIII столетия с целью проповедования 'передовых' идей. Эти кружки, которые Кошен назвал 'societes de pensee', сложились из масонских лож, академий, сообществ литераторов, а также разнообразных 'патриотических' и культурных клубов. 'Societes de pensee' проникли в общество, когда там полным ходом шло разрушение традиционных сословных уз. Приобщающемуся к этим кружкам следовало порвать все связи со своей социальной группой, растворив свою сословную принадлежность в сообществе, скрепляемом исключительно приверженностью к некой общей идее. Якобинство явилось естественным результатом этого феномена: во Франции, в противоположность Англии, стремление к переменам исходило не из парламентских институтов, а из литературных и философских клубов".

Эти кружки, в которых исследователь России может увидеть много общего с объединениями русской интеллигенции столетие спустя, свое главное назначение видели в установлении единомыслия. Единства они добивались не тем, что разделяли общие заботы, а тем, что разделяли общие идеи, которые жестко навязывали своим членам, подвергая яростным нападкам всех, кто мыслил иначе:

"Кровавому террору 93-го года предшествовал 'бескровный' террор 1765–1780 годов в 'литературной республике', где Энциклопедия играла роль Комитета общественного спасения, а Д'Аламбер был Робеспьером. Она рубила добрые имена, как тот другой рубил головы: ее гильотиной была клевета. Интеллектуалам такого склада жизнь не представлялась критерием истины: они создавали собственную реальность, или, скорее, 'сюрреальность', подлинность которой определялась лишь соответствием мнениям, ими одобряемым. Свидетельства обратного не учитывались: всякий, кто проявлял к ним интерес, безжалостно изгонялся. Подобный образ мыслей вел ко все большему отстранению от жизни. Атмосфера во французских 'societes de pensee', описанная Кошеном, очень походит на атмосферу, царившую в кругах русской интеллигенции столетие спустя. Если в реальном мире судией всякой мысли выступает доказательство, а целью — производимый ею результат, то в этом мире судьей выступает мнение о ней других, а целью — ее признание… Всякая мысль, всякая интеллектуальная деятельность возможна здесь, лишь если находится в согласии с их мыслью. Здесь суждения определяют существование. Реально то, что они видят, правда то, что они говорят, хорошо то, что они одобряют. Так поставлен с ног на голову естественный порядок вещей: мнение здесь есть причина, а не следствие, как в реальной жизни. Вместо быть, говорить, делать, здесь — казаться, мниться. И цель этой пассивной работы — разрушение. Вся она сводится в конечном итоге к уничтожению, умалению. Мысль, которая подчиняется этим правилам, сначала теряет интерес к реальному, а затем постепенно — и чувство реальности. И именно этой потере она обязана своей свободой. Но и свобода, и порядок, и ясность обретаются лишь потерей ее истинного содержания, ее власти над всем сущим".

Вот откуда ноги растут — у революционной (даже еще не большевистской) нетерпимости русской интеллегенции. Как известный случай, когда "демократические" литераторы требовали у издателя Сытина, "мы с таким-то работать не будем, поскольку он реакционер. Гоните его — а что ему жить будет не на что, так реакционеров не жалко". После это выльется и в "отрекись от своего отца, брата — врага народа" в тридцать седьмом. Пайпс описывает классические объединения сектантов, только не с религиозным, а политическим оттенком — где нет места для фактов и логики, противоречащих 'единственно верному учению'; 'познание невозможно размышлением и наблюдением — оно возможно только личным наставлением имама'[20]. А как умеют промывать мозги в сектах — бедняга Овертон нервно курит в сторонке, осознавая преимущество индивидуальной работы перед массовым продуктом. На выходе получаются фанатики, биороботы — у которых собственный мозг заблокирован напрочь, оставив лишь один канал, что скажет гуру.

— И как же вы такой свой коммунизм строить будете? — спрашиваю я — ты у народа спроси, хотят ли они не по справедливости, без вознаграждения, что тебе ответят, или сразу прибьют? Ваш Линник на Ленина ссылался, "Государство и революция", где отмирание государства при социализме обосновывалось тем, что в отличие от эксплуататорского строя, уже не надо применять насилие и принуждение меньшинства к большинству. Ну а перестраивать общество по-вашему, да тут капитализм курит в сторонке, это сколько таких как ты, и сколько несознательных, и какой аппарат насилия вам будет нужен?

— А коммунисты никогда не искали легких путей — отвечает Горьковский — сделаем, хотя бы как в романе про "свет звезд". Всех детей объявить общими и воспитывать в правилах коммунистического общежития в особых воспитательных учреждениях, в секрете, чтобы они родителей вовсе не знали. Разорвать при этом воспроизводство буржуазной, эгоистической морали — и тогда, уже следующее поколение советских людей будет жить при коммунизме.

— Ты этого не увидишь — говорю я — как и те из вашей Организации, кто не захочет сотрудничать. Благо, таких достаточно. Ну а все кто упорствуют — по уголовке пойдут, причем с самыми отягощающими. В историю войдете не героями, а распоследней мразью. И никто никогда не узнает о ваших высоких идеях — уж об этом я позабочусь. Поскольку вот лично я — не за такой коммунизм воевал. А за таком, в котором мои дети будут жить — которых я сам воспитаю. Последний раз предлагаю — дашь показания на гражданина Линника, отделаешься пустяком. И можешь после даже планы строить, о продолжении вашей борьбы — естественно, не нарушая советских законов. Что выберешь?

— Да пошел ты… — бросает в ответ Горьковский — с наградами, а душа у тебя клоповья, не за коммунизм ты воевал, а чтобы после "у тихой речки отдохнуть". Ничего — меня не будет, другие придут, и за все спросят, с таких как ты. И с сознательно предавших, и с малодушных, как эти вот клуши!

— Напрасно тебя, такого идейного, на войне не убили — отвечаю — лег бы на амбразуру, или с гранатой под танк, больше пользы было бы для нашего дела. Ты ведь все равно все нам расскажешь, гражданин Горьковский. — только тебе лично это уже в смягчающие обстоятельства поставлено не будет. И не Партия тебе, а ты Партии объявил войну — так не обижайся, что и к тебе, как к врагу. Такому же, как изменники Родины.

Я не шучу и не преувеличиваю. Кто сказал, что в СССР не могло быть хунвэйбинов — вот он, характерный типаж. А поскольку, я слышал, в иной истории в худшие времена советско-китайских отношений война, маоисты считались у нас не меньшим врагом, чем американский империализм — то будет с тобой, без всякого снисхождения. И сколько сейчас в Маньчжурии у товарища Гао Гана, в Народном Китае у товарища Ван Мина, во Вьетнаме у дедушки Хо, таких же бешеных, которые если до власти дорвутся, то туши свет? Впору о "бремени советского человека" говорить, несущего диким народам свет правильного коммунизма.

Вот я и буду сейчас нести. Если рядовые члены вашей организации, как парочка в гостинице, еще не безнадежны и их можно попытаться спасти, то главарей и фанатиков, как ты, я давить буду, как бешеных собак. И если технике "усиленного допроса" я учился у китайцев, то касаемо философии, если можно так выразиться, очень многому меня научил герр Рудински, бывший группенфюрер СД, а сейчас глава Штази (гестапо, это конечно контора поганейшая была, но профессионализм ее отрицать глупо).

— Хороший следователь должен быть психологом. Определить у клиента слабое место. Понять, когда он готов сломаться, пойти на сотрудничество. Пытка и избиение вовсе не панацея — но могут быть полезны, когда надо показать клиенту, что он не венец творения, а всего лишь мясо. А оттого, хорошо действует на людей с высоким общественным положением и самооценкой — если только он не идейный фанатик. Простонародье в этом отношении часто оказывается более трудным объектом. Но при должном умении, сломать можно любого. Только совет вам, герр Кунцевич — если решились на физическое воздействие, то надо задавать предельно конкретные вопросы, поддающиеся немедленной проверке — иначе вы не можете быть уверены, что пытуемый не дает вам дезу, хотя бы ради облегчения своего положения. И конечно, желательно присутствие врача, чтобы сначала определить допустимую меру воздействия, а затем следить, чтоб пациент не умер преждевременно.

Положим, мы не звери — нам не садизм нужен, а эффективность. Не будем тебя резать и бить, по крайней мере поначалу — а пентональчик вколем. И ты все равно все нам расскажешь — а после в лагерь по уголовке пойдешь, я слово держу. Что будет для тебя гораздо хуже и не только морально — давно уже отменили "классово близких", и нет сейчас по закону у воров и бандитов никаких преимуществ перед "политиками". А со "штрафной" отметкой в личном деле (я и об этом позабочусь) будет у тебя в лагере жизнь до предела отягощенная, и сидеть тебе от звонка до звонка, без всяких надежд на УДО и амнистии, и выйдешь, с высокой вероятностью, с подорванным здоровьем, а то и вовсе не выйдешь. Пока же, нажимаю кнопку, вызываю конвой.

Не узнаешь ты, что не сидит Сергей Степанович Линник в соседней камере, как и никто пока что, из их "организации". А фотографии девушек — тех, кто в кружок "Юный Марксист" ходили, и как Степа, наш агент 07 сообщил, пользовались у Линника благосклонностью — к врагу народа и страны любые меры дозволены, чтобы из равновесия вывести, для пользы дела. Были ли у гражданина Линника особые отношения со студентками — а я откуда знаю, свечу не держал. Но наверное были — раз мужчина видный, еще не старый, холостой, и наличие любовницы не установлено. А постоянное воздержание и для монахов было трудом непосильным — если даже средневековые хронисты называли монастыри, главными рассадниками "нетрадиционных секс-отношений".

И уточнить бы, что за роман, на который этот козел ссылался. У местных товарищей спросил, и даже не знаю, смеяться мне или совсем наоборот. С пятьдесят первого года этой истории (причем с подачи нашей Ани) издаются в СССР, причем не только в Москве и Ленинграде, журналы для писателей-самоучек (у меня полный аналог с интернетом, был там такой сайт "самиздат" Мошкова, где кто угодно мог свой литературный опус разместить). И есть еще литературные приложения-вкладыши к газетам, как у "Комсомольской правды" — когда роман или повесть с продолжениями печатается, и надо страницы собирать и самому как тетрадь сшивать. В самом начале был у Ани спор с Пономаренко, "а вдруг начнут всякую антисоветчину печатать", но решили все же, что наших, советских людей больше, чем каких-то выродков, и кто вылезет не с тем, того сразу на место поставят, и вообще, принцип "не можешь предотвратить, так возглавь" и тут будет работать со страшной силой. За два года раскрутилось, у наиболее талантливых авторов после и настоящие книги выходят — что будет, когда вальяжные господа из Союза Писателей всерьез в этом конкурента увидят, вот начнется работа для "инквизиции", пока что обитатели дач в Переделкино со снисхождением смотрят, как молодежь развлекается. Здесь тоже есть такой журнал, "Карпаты" — а в нем вышел этот опус (полное название, "Под красным светом звезд"), ставший в Организации чем-то вроде Манифеста. И кто автор — вот уж изменили мы историю, если и эта фигура (из Особого Списка) здесь пишет такое! В нашем мире он (еврей, уроженец Львова) после войны в Польшу уехал, а здесь мы с панами населением не менялись, он дома остался, университет закончил, врачом работает, и на досуге пишет.

Надо срочно достать этот роман и прочесть. Чтоб решить — нам, инквизиции, его одобрить, или наоборот?


Львов, 16-й отдел милиции.

— Так, гражданин Столяр Андрий Иванович, 1937 года рождения, проживающий по адресу…, сразу признаемся, или будем усугублять?

— Товарищ капитан, да не пойму я, в чем виноватый!

— А скажи мне, Андрюша, чем у тебя рожа вымазана — уж больно на кровь похожа. И пахнет, как свежевыкопанный труп — ты кого-то зарезал? И своем ФЗУ[21] уже третий день не появляешься, хотя справки от врача нет — злостный прогул.

— Товарищ капитан, да не виноватый я! Это у меня воспаление выступило. Мамка напугалась, а может это заразно? И в училище меня не пустила.

— И ты к врачу не пошел? Не только подверг опасности свою семью, соседей, но и создал угрозу для санитарно-эпидемиологической обстановки всего СССР. А вдруг это та самая "эбола", которую американский империализм в своих лабораториях выращивает? Тогда твой случай подпадает под секретный циркуляр номер… ой, не повезло тебе, хлопец! Приказано, зараженный объект уничтожить расстрелянием, труп положить в наглухо закрытый гроб и предъявить комиссии из Москвы, которая эту бациллу будет изучать. Так что выведут сейчас тебя во двор, и прощай. А заодно и тех, с кем ты близко контактировал. Ты ведь с матерью живешь и сестрой, отец на войне погиб, так записано?

— Вы что? Мамку не трогайте! И Марысе восемь лет всего! Нельзя же так, мы же не фашисты!

— Вас в училище гражданской обороне обучали — что есть оружие атомное, химическое, бактериологическое? И что от эпидемии погибнуть могут миллионы — больше чем от атомной бомбы. Чтоб такого не случилось — жизнью одного или немногих пожертвовать можно и нужно. Так что некогда нам с тобой разбираться — и ты лучше в сторону дыши, бактерии не распространяй. Поскольку болезнь твоя пока медицине неизвестна, и возможно, крайне опасна для окружающих.

— Товарищ капитан, да нет у меня никакой болезни! Если я признаюсь, отчего у меня лицо красное, мне это зачтется?

— Чистосердечное признание, оно всегда жизнь облегчает.

— Я у киношницы сумку ухватил. У тех, кто на Замковой горе сейчас снимают. Обидно стало, что мамка надрывается, чтобы меня на ноги поставить и Марысю, мне в училище не платят почти, хотя на всем готовом — а эти, московские, наряжены как графья! Из наших девчонок посмел бы кто на улицу так, тут же бы к ней наши комсомольцы подошли, разлагаемся, гражданка — ну, вы знаете, что они с такими расфуфыренными делают! Вот и я решил наказать…

— Грабеж, статья 161, по УК сорок четвертого года. От пяти до восьми лет[22].

— Да вы что, товарищ капитан! Я же ей не нож к горлу, в темном переулке! А на велосипеде проезжая, сумку выхватил!

— Нож к горлу, это уже разбой, статья 163. От восьми до пятнадцати, при отягчающих. Но чистосердечное признание смягчает — так что ты давай, говори.

— А что говорить? К себе на Автозаводскую приехал, мамка на работу уже ушла. Сумку открыл, а оттуда пшикнуло — и физиономия, и руки, и рубашка все в этом… И глаза жжет, я думал, ослепну — но проморгался. А больше в сумке и не было ничего — это реквизит такой у киношников, что ли? Рубашку я выкинул, а лицо не отмыть ничем, ни мыло не берет, ни керосин! В училище не пошел, мамке вечером сказал, что болезнь выступила, думал, со временем высохнет, отмоется. А мамка соседкам рассказала — участковый и узнал, пришел, меня забрал.

— Почти правду рассказал. Так как ограбление товарища Смоленцевой (ты на кого руку поднял, щенок, это ж всему Союзу известная актриса!) случилось в восемь пятнадцать. А занятия в твоем училище, находящемся на Щорса, начинаются в полдевятого. Ну и где Автозаводская, Старый Город, и Щорса — это тебе надо было успеть с окраины в центр и обратно обернуться? И сумки с книжками у тебя не было в момент грабежа. То есть задумано было тебе, успеть украденное кому-то передать, свои учебники забрать, и в училище, как ни в чем ни бывало. Так кто еще в сговоре был?

— Да Леня Собакин, в училище он командир нашего комсомольского отряда. Он мне поручение дал — говорит, ты на велосипеде ездишь быстро, можешь провернуть, как том итальянском кино? Надо, говорит, а отчего, тебе знать не требуется. Я что, мне приказано, я сделал.

— Значит, сейчас ты все это запишешь. Подробно, как на исповеди перед попом.

— Товарищ капитан, а может, не надо? Мне же за это темную сделают, если узнают!

— Слушай, у тебя сейчас выбор — получить по полной, восемь лет и с отягчающими, то есть где-нибудь в Заполярье и без права на УДО. Или, с учетом чистосердечного, и дальнейшего сотрудничества — можешь даже условным отделаться. А в лагере по-всякому хуже, чем на воле, возле мамки и сестры?


Валентин Кунцевич.

Слышал я, что другие наши, с "воронежа", попав в этот мир, видят странные сны — "вещие", или нет? А у меня не было такого — до вчерашнего дня.

Какая-то не наша страна — юг, солнце, вроде бы Средняя Азия, или даже Африка или арабы, уж больно народ ободран. На большой площади, толпа местных, галдят, руками машут, явно агрессивны, но в драку не лезут пока. А на той стороне — Аня Лазарева, или кто-то очень похожая, на возвышении стоит и речь произносит, и не помню о чем, то ли не слышно, то ли язык непонятный. И в толпе крики — "неверная, враг" — сейчас взбесятся, и убьют.

А я смотрю с танковой башни — вдоль этого края вытянулись строем, десяток или больше, тяжелые, на Т-72 похожи, но не они (марку вспомнил, ИС-11, так не было вроде такой). И наши, русские ребята за рычагами, ждут моего приказа. А мне тоже ясно все — если там эти черножопые на Аню накинутся, бей пулеметами (на каждой машине по КПВТ и три обычного калибра) и жми на газ, ну а кто заглохнет или приказ не выполнит, я с того после шкуру спущу! И плевать, что после будет — мне Анина жизнь своей дороже, а уж тем более, всей многотысячной оравы этой голодрани, я вам сейчас такой тяньаньмень устрою, ваш аллах или кто там еще задолбается врата перед душами сдохших грешников открывать!

А толпа вдруг смолкает, опускается на колени. И расступается перед Аней, освобождая проход. И идет она ко мне, под крики "святая". А я приказываю по рации, башни повернуть на тридцать градусов, моя машина и кто от меня справа, вправо, а кто от меня слева, влево, это на случай если толпа снова взбесится, Аню огнем не задеть, а лишь отсекать, кто сбоку. Вот уже близко она идет — и тут какой-то бородатый моджахед вскакивает и на нее с ножом, затем и вся толпа поднимается как море. И я ору — бей, заводи, вперед, ну будут сейчас трупы штабелями и кишки на гусеницах, молитесь своему богу, уроды.

Тут меня в бок толкают — Валя, Валечка, что с тобой? И я просыпаюсь, и вижу лицо Маши. А я ее Аней успел назвать — только сцены ревности мне сейчас не хватало. И сон досмотреть не успел — из того, оставленного нами мира (так вроде, не было там танков ИС-11), или будущее мира этого, или еще какая-то параллельная реальность, после случившегося с нами во что угодно поверишь. Страна на Афган похожа, но не он, гор не видно нигде. И морды скорее арабские, черных и желтых не заметил.

— Валечка — Маша на меня смотрит, и слезы у нее в глазах — Валя, Валя…

Ну не надо — "ты другую любишь, не меня". Она другому отдана и верна ему навек. Ну а мне — что делать, я такой какой есть, если хочешь и можешь — прими. Только давай объяснения на после отложим, как в Москву вернемся — а то тут зреет что-то нехорошее, вот пятой точкой чувствую, завтра до драки дойдет. А ты не обучена совсем — это Юрке хорошо, римлянка с ним в слаженной боевой паре работать может, когда и если припрет, ну а за тобой лишь присматривай, не натворила бы чего.

Вчера местные товарищи нам еще одного агентика обеспечили — поймали того, кто у Лючии сумочку отнял. Прочтя показания, за голову захотелось схватиться — у товарища Линника тут самая настоящая сеть, и не только в университете. Как коммунистическое подполье под фашистами — сорганизовались энтузиасты! Причем большинство из них искренне считает себя борцами за подлинный коммунизм — и всех выкорчевывать, хватать и по этапу? Но и спустить нельзя — кто знает, до чего они завтра договорятся? И главное, не стоит ли за ними кто-то умный и опасный. Насколько легче было в иное сталинское время, как кто-то что-то чего-то — арестовать и на Колыму. Но кажется, после знакомства с последующей историей, Вождь проникся, решил гайки чуть отпустить, дозволить инициативу масс. Вот и расхлебываем последствия!

Втолковывал новому агенту "номер 10" его "легенду". Что в милицию его водили, поскольку решили, "это кровь", но убедившись что нет (поскольку не отмывается водой), отправили к врачам. Которые подтвердили, что имеет место пока не определенная болезнь, так что пока в карантин (в военный госпиталь), дальше посмотрим. Мое же мнение — велосипедист этот никакой не враг, вот предложил ему вожак (названный им командир комсомольского отряда), он и пошел. И попал в жернова — в ином СССР уже гремел бы по этапу, как жигулинские. Ну а здесь, все ж другое уже отношение к людям.

Ну а мы, сети распустив, собираем пока информацию. И снимаем кино, эпизод штурма. Как это должно выглядеть на экране — строится на поле войско, впереди каре немецких наемников, штурмовая пехота, позади них панская кавалерия. И пушки — сделанные из труб, досок и тележных колес, но, выкрашенные как положено, на экране совсем как настоящие. Численность осаждавших — Стругацкий поначалу вписал в сценарий, двадцать тысяч, как бы у нас, дивизия с усилением. Пришлось ему разъяснить, что по тем временам, такую армию на большую войну собирали — население тогда было существенно меньше.

— Так в летописях записано, что в веке семнадцатом, даже один крупный польский магнат, вроде Вишневецкого, мог иметь пятнадцать тысяч конного войска.

— Ну во-первых, за сто пятьдесят лет, мобресурса стало побольше. А во-вторых, даже в время "шведского потопа", численность армий составляла порядка десяти-двадцати тысяч. Под Варшавой там сражались (вопрос жизни и смерти Польского королевства) семнадцать тысяч шведов и бранденбуржцев против сорока тысяч поляков — причем в трехдневной битве, паны были разбиты и Варшаву сдали. А так, согласно истории, вся шведская армия вторжения насчитывала два корпуса, в четырнадцать и в двенадцать тысяч — и этого хватило, чтобы всю Польшу на уши поставить, "потоп", катастрофа, после которой Речь Посполитая так и не оправилась.

— Это как? Две дивизии, на такую территорию?

— Так шведы не одни были. Сами поляки, те же магнаты, как дерьмо в проруби болтались, то присягая шведам, то воюя с ними. И бранденбуржцы (то есть немцы), и даже мы, русские, тоже активно участвовали, себе куски отрывая. Ну и правда, мало оказалось — польское войско шведы разбивали не раз, а территорию удержать, у них войск не хватало, ту же Варшаву за войну занимали не однажды. Но и тогда, повторяю, больше двадцати тысяч войска у одной из сторон в одном месте собиралось редко. Так что урежь осетра — если по летописям, в 1569 году в Дрогобыче жило 1800 человек, то на семьдесят лет раньше, клади полторы тысячи. С вооруженной силой, максимум полсотни постоянной городской стражи, и ополчение могло быть еще сотни три-четыре, на случай набега татар. Против такого, панам трех-четырех тысяч войска хватит. И то даже не для сражения, а как аргумент, чтоб сосед по походу себе больше не урвал. А собственно лезть на стены — на то могли скинуться (особенно с участием Церкви) на немецких наемников. Считая, что (узнавал у университетских) рядовой кнехт тогда получал четыре талера в месяц, элитный боец первого ряда — двойную плату, сержант — тройную или четверную, офицеры, к коим также относились знаменосец, барабанщик, лекарь, казначей и фельдфебель (тогда это была должность заведующего обозом и лагерем, по-нашему, зампотылу) — шести- или восьмикратную, ну а зарплата полковника оговаривалась особо — правда, и "чрезвычайные" траты полка, если таковые возникали, шли из командирского фонда. При том, что заработок квалифицированного ремесленника тогда — два талера в месяц, а подмастерья или крестьянина, один или меньше. То есть нанять тысячную банду на месяц, святому отцу обошлось бы где-то в шесть-семь тысяч талеров — размер среднего купеческого состояния, для Церкви вполне подъемно. Тем более, если пообещать расплатиться после штурма (за вычетом убитых), и надеяться повесить на побежденных все расходы.

— Так ведь артиллерия еще. Ее сосчитали?

А ведь верно — тогда, самый дорогой род войск. Пушкарям все завидовали — получают плату как офицеры пехоты, а в битве от сечи в стороне (ну если только враг до пушек не доберется). Только были пушки под стенами, скорее всего, собственностью панов, а не наемников — чтобы пыль в глаза другим панам пустить, какая у меня сила. А значит, за собственный панский счет.

Вообще, достоверность в фильме больше пришлось соблюдать по части оружия современного. Поскольку зрителями будут не только штатские — но и те, кто служил, и кто воевал, а они хорошо могут оценить эффективность пулемета и снайпера на указанной дистанции, по плотному строю ростовых мишеней. А со средневековой тактикой не знакомы, если сам Великий Режиссер (бывший фронтовик) предложил для эпизода с послами, огненные стрелы "для большего драматизма" — искренне полагая, что это так же просто, как в наше время "зажигательные патроны заряжай". Но товарищи с истфака здесь, для консультаций привлеченные, объяснили, что со стрелами было куда сложнее — вместо ценного закаленного наконечника к древку прикручивалась пакля, пропитанная смолой, строго в пропорции (слишком хорошо будет гореть — сгорит еще в полете, слишком плохо — эффекта не даст). И у стрелка при этом был "второй номер" с факелом, запаливавший стрелу в самый последний момент. Потому, по жизни в той обстановке, совершенно невероятно, что у поляков бы наготове такие стрелки оказались, и они не запаниковали бы под пулеметом. Но уж больно зрелищной и эффектной получилась сцена — решили не менять.

Сам же бой, по сюжету — эффектно, но тактически не интересно. Как вояки "генерала" Мо против наших пулеметов у базы Синьчжун. В пятнадцатом веке дистанции боя были совсем смешные на наш взгляд — зажигательная пуля из снайперской винтовки в бочку с порохом на артиллерийской позиции, и хороший выходит фейерверк с летальным исходом для артиллеристов. Которые, как я сказал, и в те времена были куда более ценным и редким персоналом, в сравнении с пехотой. А дальше — чистая арифметика, что кончится раньше, у них люди, или у нас патроны. Если по сюжету, проход из этого времени в 1942 год есть, и нам еще боекомплекта подкинуть успели. И снайперша Таня (Лючия) работает, выбивая командиров (или тех, кто на них похож). Какие в итоге шансы у атакующих, до стены добежать, со штурмовыми лестницами на плечах?

Отбились. Где-то все же враги сумели влезть на стену, чтоб перед камерой сабельками помахать (не везде же с пулеметом успеешь, фронт широкий), их всех перебили. Нам больше возни было все сцены отснять, имея весьма ограниченную натуру — но сделали. В кадре поле с бесчисленными тушками "убитых врагов" — по жизни, куда убитые с прошлого эпизода делись, если ландшафт вполне узнаваем, и кто костровые столбы выкопать успел? А ведь много трупов за двое-трое суток в жаркое лето, здесь было бы как после газовой атаки — Синьчжунское наше сидение вспоминаю, ой и погано там было под конец, не продохнуть. Но будем считать, что давешний парламентер не только неудовольствие высказать приезжал, но и банально договориться о выносе тел, к взаимной выгоде, тем — своих похоронить по-людски, и мародерка конечно, нам — чтоб не воняло.

Карл Клаузевиц сказал — военное дело простое и понятное, но воевать сложно. То есть думать особенно не надо, но трудно встать и идти туда, где тебя могут убить.

Маша за мной ходила, хвостом. Пока я не попросил для нее маленькую роль почти без слов — служанки пани Анны (роль Лючии), в кадре иногда появляется, что-то подать и принести. Я тоже иногда в кадре появляюсь — на стене, с саблей грозно стою. Поскольку широкий кафтан пятнадцатого века нетрудно прямо поверх современной одежды накинуть, ну а сапоги и в те времена были похожи. А вот Аню Лазареву в этом фильме вы на экране не увидите — у "администратора киногруппы" свои дела, в том числе и вне площадки, как например в университете (конечно, на выезде ее двое-трое ребят сопровождают).

Да, роман тот я нашел в библиотеке и прочел, целый вечер убив. Имя автора увидел — ну хоть стой, хоть падай! Вот что значит гений — недаром его в нашей истории в течение тридцати четырех лет (после смерти Ефремова и до его смерти в 2006 году) называли "величайшим из ныне живущих фантастов". Мир "двадцать третьего века" по сюжету, описан — прямо техномагия какая-то, вся поверхность Земли (где живут пятьсот миллиардов человек), это города, дворцы, лаборатории, университеты, музеи, дикой природы почти не осталось. Заводы убраны под землю, цеха и линии конвейеров простираются на тысячи километров, там же и железнодорожные линии с шестиметровой колеей, даже под морями и океанами, как общепланетное метро. Сельское хозяйство — в башнях и шахтах с гидропоникой, или в океане плавучие и подводные фермы, китов выращивают на убой. С дальних планет Солнечной системы летят гигантские ракеты-рудовозы, поскольку ресурсы самой Земли вычерпаны до дна. Ведется осушение венерианских болот и орошение марсианских пустынь, чтобы и эти две планеты сделать подобием Земли, а на Юпитере и Сатурне лишь полезные ископаемые добывают, поскольку высокая гравитация и ядовитая атмосфера, людям будет тяжело. И строится звездный корабль, длиной в десять километров, чтобы на фотонной тяге лететь к Альфе Центавра — вокруг подготовки этой экспедиции и ее начала и крутится сюжет.

Какой общественный строй в том будущем — ну конечно же, коммунизм. Только не хотел бы я в том мире жить — поскольку личная свобода отсутствует от слова совсем. Высокомудрый Совет (неясно, кто его избирает и из кого) а также "электронные думающие машины" (на лампах, занимают всю территорию в тоннелях под Карпатским хребтом) определяют, не только количество продукта, который надлежит произвести, и куда-то доставить (не сказано, кто к ним программы пишет и отлаживает), но и судьбу каждого из живущих, какую профессию ему надлежит выбрать, где жить и работать, и с кем вступить в связь для продолжения человечества (не рода — поскольку семей нет). Детей сразу забирают для воспитания в особых заведениях (больше на инкубаторы похожи, где младенцев как бройлеров выкармливают, только в конце не на убой а в школу младшего цикла). Конечно, все это делается в высших интересах, из соображений эффективности, профессию тебе выберут из твоих способностей (определяемых по какому-то "мозговому тестированию"), а с кем сношаться, тебе предложат исключительно исходя из генетической целесообразности. Ну а кому не нравится, это признают рецидивом, и подвергают, не наказанию (там же гуманизм) а психическому перепрограммированию — электроды на мозг, пилюли, и ты уже все осознал, раскаялся, заблуждения забыл, и с энтузиазмом вперед.

Ну и как в романах бывает, главные герои, Он и Она (имена какие-то заумные, как у Ефремова в "Андромеде"). Он летит, она остается, но хочет с ним — а как быть, если списки уже заполнены наиболее "эффективными", кого для миссии отобрали? Она хочет кого-то подвинуть (ага, значит есть и там программисты "1С-тысяча", кто для Главного Компьютера коды пишут), он отговаривает, это нельзя, ты лучше профессионально подтянись, чтоб достойнейшей стать, есть еще время. Да еще и ребенок у них родился, она естественно, отдавать не хочет, ведь после даже не узнаем, нет в тамошних детдомах учета по подлинным родителям, выходят воистину "не помнящие родства". Но это же против общего Высокого Порядка — и оба мучаются совестью (глав так на пять).

И приходят в Музей Революции (есть и такой). Где сначала красочно рассказывается о язвах эксплуататорских обществ (с чем лично я полностью согласен). Ну а затем зал, где рассказывается о Великом Переломе — нет, все ж не наш это мир а "альтернативный", если нет в нем имен Маркса, Энгельса, Ленина, и 1917 год не назван. А был во главе Вождь, очень сильно на собирательный образ их всех похожий. И еще у него была жена (и соратница) как Женни у Маркса — и которую он так же сильно любил. Письма в витринах, старые фотографии. Значит, им было можно, друг друга любить, и своих детей, не расставаясь? Не спешите!

Ведь революция отменила не только частную собственность, но и семьи. Как мешающие половине населения (женщинам) отдавать себя общему делу — если надо после работы еще и готовить, стирать, ухаживать за детьми, "домашнее рабство ничем не лучше капиталистического". Как и взгляд на женщину как на вещь, а также бесполезные чувства ревности и собственности — и вообще, в эксплуататорском обществе, брак это такая же сделка купли-продажи. А потому — ну вы поняли. Все женщины объявлены "свободными" и общедоступными, ну а дети, в детдома. И (как эпизод из старого фильма, на экране в зале музея) разговор Вождя со своей "женни маркс".

— Я и ты знаем, что любовь, это не предрассудок. Но подумай, сколько таких случаев среди масс — один на миллион? Зато нашим примером оправдывают рутину — "раз самому вождю можно, то и нам тоже". Потому, мы не принадлежим себе — на нас смотрит народ, чтобы мы указали верное направление. Мы даже не имеем право публично сказать, что годы, что мы были вместе, это лучшие в нашей жизни. Так что мы должны расстаться — и ты, выполнить свой долг!

Долг же состоит в том, что каждая женщина (кто уже не носит ребенка) обязана, как в римские сатурналии, идти в общагу к пролетариям или в казарму к солдатам — а кто уклоняется, тех приводят. И "женни" идет, а через девять месяцев производит на свет ребенка, а после сама вешается. И вождь, держа на руках своего сына, приказывает:

— Она оказалась предательницей революции — заклеймить ее имя позором. Ну а это, отдайте в детдом, и я не желаю знать, в какой. Пусть вырастет настоящий коммунист!

Такая вот идея — что высшее справедливое общество рождалось в муках, крови, грязи. Но это было надо — чтоб уйти от прежнего, эксплуататорского, собственнического. Кстати, в том мире будущего личной собственности как таковой нет вообще — разумеется, ты можешь, придя в магазин, бесплатно взять себе еду, одежду, книги, что-то еще — но тебя в любой миг могут выдернуть хоть в венерианские болота, где рабсила нужна, и ты бросаешь все в комнате (у них там "система коридорная") для того, кто вселится сюда после тебя, зачем тащить с собой вещи, которые ты можешь так же взять в новом месте? В светлом обществе будущего нет семей — потому что там все друг другу, как родные. Нет родителей и детей — потому что все взрослые как родители всем детям. В общем, Он и Она прозревают, раскаиваются, она ребенка в инкубатор отдает, затем старт корабля, на котором Он летит к Альфе Центавра, а Она ему вслед машет рукой, и стирает с лица слезу. А затем сама бросается в огонь фотонных дюз (странно, всегда думал, что если фотонный двигатель на земле запустить, там выжжено все будет на сотни километров, почище чем от Царь-Бомбы — а не как в романе, столб света, в двух шагах от границы которого можно безопасно стоять). Оказалась ретроградкой — и жить не должна.

Такой вот роман — по эпичности, пожалуй, не уступит еще не написанной здесь "Туманности Андромеды". И впору автора привлечь за дискредитацию коммунистических идей — хотя он же отопрется, "я как раз во благо коммунизма писал, я так вижу". С другим автором, гадай, то ли он и впрямь восторженный дурак, то ли злостный и особо утонченный дискредитатор — но зная, что это была за фигура в нашей истории, логично предположить второе. Антисоветчина ведь и такой может быть, с доведением до абсурда? Я доклад написал — пусть теперь "инквизиция" с этим гением разбирается. Мозги ему вправить по-отечески, или по закону? А роман и поправить недолго — как у ефремовских, "Туманности Андромеды" и "Часа Быка", самые первые варианты, вышедшие в журнале "Техника молодежи", от последующего книжного отличались. Так и тут, я надеюсь, согласится лицо из Особого Списка перед печатью отдельным изданием свой роман переделать, как мы укажем?

Но это уже — Ани Лазаревой забота. А я свое мнение в рапорте изложил.


Король Камбожди Сианук Первый.

— Ваше величество, вы угрожали французам, что стоит вам только перейти границу, вернувшись из вашего добровольного изгнания, как четыреста тысяч сразу восстанут против французского гнета. Месье Де Голль однако, не захотел уступить, приняв весьма жесткие меры по наведению порядка. Ваше величество, вы вероятно, не думали, что четыреста тысяч вам сочувствующих — и те же четыреста тысяч, готовых по первому вашему слову выступить с оружием в руках, не страшась смерти, это несколько разные категории? Теперь очередь хода снова за вами — и признаться, я не вижу выигрывающей комбинации. Зато очевидна угроза для вас, мат в пару ходов — если вы покажете слабость, то таиландцы, весьма вероятно, согласятся вас депортировать в Камбоджу. Где вас не ждет ничего хорошего — вплоть до гильотины. Я верно излагаю ситуацию?[23]

Король кивнул. Сидевший перед ним коммунист говорил истинную правду. Французы, даже после своего поражения во Вьетнаме, оказались неожиданно тверды и неуступчивы. И с них станется, не уважать неприкосновенность даже королевских особ. Как до того во Вьетнаме, они трижды по своей воле меняли Императоров — в 1888, 1907, 1916 году (и не просто сгоняли с трона, но арестовывали и высылали, в Алжир, Гвиану, еще куда-то, в компании со своими каторжниками). Минувшая война весьма способствовала ожесточению нравов — теперь вполне могли и убить. А он, король милостью Будды Всемогущего, весьма популярен в народе (по крайней мере, так ему говорят), но не имеет по ту сторону границы никаких организационных и военных структур. Зато они есть у этого коммуниста — говорят, уже навербовал несколько тысяч головорезов, причем сумел их всех вооружить, чего официальные таиландские власти предпочли не заметить, несмотря на все ноты французов.

— Ваше величество, возможно, что кто-то из ваших сторонников дома, если не большинство, и были готовы к каким-то действиям. Но не бросаться с голыми руками под французские пули. Я же могу вооружить армию хоть в сто тысяч человек, и не только винтовками. С такой силой, вы уже через месяц с победой усядетесь на свой законный трон.

И это было правдой. Если в лагерях красных банд (назвать так их будет более правильным, поскольку вербуют туда в большинстве, не знатоков марксистских идей, а едва ли не каторжный сброд, что из всего марксизма принимает лишь "отнять и поделить") были замечены пушки, и даже танки. Причем эти отряды начали формироваться два месяца назад, когда этот месье Салот Сар еще в Париже пребывал. Значит за ним организация стоит — американцы или русские? Скорее всего, первые — если американское оружие с их складов. Понятно, отчего — если в компартии объединенного Индокитая доминируют вьетнамцы, при поддержке Москвы, а это нравится далеко не всем в Камбодже, даже за весь колониальный век не забывшей свою борьбу с вьетнамским игом. Ну а коммунисты давно уже не фанатики, и готовы ради своей победы договариваться хоть с чертом, предложи он им нужный товар.

— Ваше величество, вам достаточно лишь выступить, в продолжение той вашей речи. Признав себя верховным главнокомандующим Королевской Освободительной Армии Камбоджи. А дальше — мы принесем вам победу!

И еще вопрос, захотите ли вы ею со мной поделиться. Пока я, вернее мой авторитет, нужен вам. А когда вы выбросите французов вон из моей страны — вы поделитесь со мной властью, или решите, что это против коммунистических идеалов? Правда, Сталин терпел в Румынии короля Михая, в Болгарии царя Бориса, а в Маньчжурии и сейчас сидит император Пу И — однако во всех случаях, монархи не имели никакой реальной власти, все решал русский наместник или его марионетки, точно так же как в колониальном Индокитае, французский резидент при императорском дворе Тонкина и королевском, Камбоджи. Хотя когда болгарский и румынский народы совершенно самостоятельно (и конечно, без всякого указа Москвы) решили свергнуть своих монархов, то бывшим правителям было дозволено вести частную жизнь, никто не тащил королевскую семью в расстрельный подвал, как немцы в Риме в сорок четвертом. А этот месье Салот Сар выглядит вполне приличным и европейски образованным человеком. И следует признать, что он и его армия так же нужны мне — чтоб не заставлять моих искренних сторонников, вооруженных пока лишь идеями, сражаться против французских войск. Выбора нет — придется согласиться. Или всю оставшуюся жизнь винить себя за упущенную возможность. Ну а что будет после — посмотрим, за кого будет камбоджийский народ.

За священную монархию и коммунизм — бей французов! И хуже того, что сейчас, когда страна стонет под иноземным ярмом, уж точно, быть не может. Лучше уж коммунисты, чем французский колониализм!

И просто любопытно, культурный и воспитанный месье Салот Сар, бывший студент Сорбонны, и некто, под директивами для своих подписывающийся "Пол Пот", это одно лицо? Наверное, источники напутали — трудно в такое поверить.


Анна Лазарева.

В этот раз ректор, товарищ И.Н.Куколь, буквально расстилался в любезности. Даже неудобно было.

— Конечно, дорогая Анна Петровна, организуем все в самом лучшем виде. Отлично понимаем, что Константин Феодосьевич будет рад пообщаться со своими будущими студентами. А нашему юношеству весьма полезно послушать мысли человека со столь интересным жизненным путем. Ученик самого Грушевского…

— …подданного Австро-Венгерской империи, и одного из организаторов проавстрийского "легиона сечевых стрельцов", как было написано в обвинительном заключении 1914 года — подхватываю я — ладно, про "шпионаж в пользу оной империи, опускаю", это кровавые палачи самодержавия могли и придумать. Вернувшись в Киев уже после Февраля 1917, гражданин Грушевский (ну не надо морщиться, Иван Никифорович, я "гражданин Российской республики" имею в виду) заявлял, что целью своей деятельности видит формирование украинской государственности и украинского национального сознания — то есть признавая, что на тот момент таковых не было. Был избран главой Центральной Рады, единственными запомнившимися деяниями которой были, договор с Германией о капитуляции и оккупации украинской территории и кровавое подавление большевистского восстания в Киеве в январе 1918 года. После чего, свергнутый Скоропадским, бежал в Вену и пребывал там до 1924 года, когда попросил дозволения вернуться в СССР. Получил кафедру профессора истории в Киевском университете, избран академиком АН СССР, в тридцать первом арестовывался, но быстро освобожден, умер своей смертью на курорте в Кисловодске в 1934. Я ничего не перепутала, Иван Никифорович?

Ректор качает головой. Не понимая, к чему я клоню.

— Теперь к гражданину Штеппе перейдем, раз уж о нем речь — продолжаю я — офицер армии Врангеля, не подвергшийся за это никаким репрессиям, затем советский профессор, докторская диссертация по истории европейской культуры. В войну, когда советские люди сражались с германским фашизмом, не жалея себя, гражданин Штеппа в оккупированном Киеве не только редактировал поганый листок, но и писал псевдонаучные статейки о вреде еврейской расы, удостоенные благодарности немцев. При отступлении фашистских войск с Украины, бежал с ними, и был задержан СМЕРШ уже в Германии причем при попытке удрать дальше на запад. Абсолютно никаких свидетельств о его "помощи партизанам и подпольщикам", о чем пишет ваша университетская газета, не найдено — зато есть сведения о его причастности к событиям в Бабьем Яру, касаемо пропагандистского обеспечения, когда он убеждал киевских евреев не прятаться, не бежать, ничего не бояться. И вы, Иван Никифорович, считаете такого человека, достойным примером для советской молодежи?

Мне интересно, как ректор выпутается? Прояснить для себя его мировоззрение — да и просто, поставить на место.

— Ну, дорогая Анна Петровна — произнес он наконец, после паузы — однако же если наша Советская Власть и правосудие сочли, что Константин Феодосьевич может занять место среди преподавательского корпуса нашего университета. Кто мы такие, чтобы решения высших инстанций сомнению подвергать? Я так понимаю, что это приказ свыше? Раз мне сам Алексей Федорович звонил.

— Именно так — говорю я — ну а я в данном случае, лицо совершенно постороннее, которому просто интересно будет послушать. Не смею вас больше задерживать, Иван Никифорович, позвольте откланяться.

Встаю, иду к двери. В последний момент резко оборачиваюсь — интересно, с каким выражением товарищ Куколь мне в спину смотрит? Ненависть, досада, раздражение — я бы не удивилась.

Но это был страх, даже животный ужас. Хотя я всего лишь мгновение успела поймать, до того как Иван Никифорович поспешно глаза опустил. Смотрел он на меня — как на явившуюся к нему смерть с косой. С чего бы? Чем для него может быть опасна скромный администратор Ялтинской киностудии, Шевченко Анна Петровна?

Или же — Анна Петровна Ольховская, "та, которая в сорок четвертом самого Кириченко, Первого Украины, под расстрел подвела". Про нашу "инквизицию" уже чего только не рассказывают. Однако же Алексей Федорович, когда я ему свои полномочия предъявляла, с подписью "И.Ст" — по которым, мои распоряжения для него обязательны, то есть моя власть выше чем его, Первого в республике — то он с интересом прочел, без страха (после сказал — слышал про такие мандаты, но прежде не видел никогда), а затем просто и по-деловому спросил, какие указания будут? Нормальная реакция человека, которому нечего бояться.

А этот… Значит, он знает? Откуда — раньше мы точно не встречались. Кто-то из видевших меня в Киеве тогда, узнал? Или из Москвы утечка? Ладно, делаю пока зарубку в памяти, после разберемся, когда информации будет побольше. Зачем нам нужен этот Штеппа — а ситуацию раскачать. Поскольку главного мы так и не узнали — какая общая цель у Линниковой братии? Еще одна версия "Черных камней" (Жигулина прочла — и кстати, за теми ребятами надзор ведется, пока ни в чем предосудительном не замечены), ну а всякие акции вроде листовок, лишь для поддержания тонуса, ведь тайное общество без практических дел, видимых каждому его члену, обречено существование прекратить или превратиться в декорацию, подобно мифическим масонам. Или в Москве были правы, нас сюда посылая, и готовится тут нечто, имеющее общесоюзные последствия? А время поджимает, уже 27 августа, скоро в университете занятия начнутся, и уйдет с площадки наша студенческая массовка. Значит, нужен какой-то ход, вывести все из равновесия. Вообще-то заготовка со Штеппой и раньше была, в плане пропаганды, но теперь важно, чтобы ложка к обеду — и решил Пономаренко чуть ускорить.

Приехал господин Штеппа сегодня утром. На вокзале его встречали, с десяток парней и девушек с сине-желтыми ленточками, тут же собралась толпа "наших", и дело едва не кончилось дракой, хорошо что в этот раз милиция пресекла. Штеппу препроводили в уже подготовленную для него квартиру, в 16.00 анонсирована его лекция перед публикой (аудитория выделена). Хотелось бы послушать.

А это что такое?! Вместе со Штеппой с поезда сошел Кавалеридзе, знакомый мне по Киеву, бандеровское дело сорок четвертого. Как удалось узнать, в Житомире сел. Гуманна наша Советская Власть — после того мятежа, как ни старались, вины и соучастия гражданина Кавалеридзе не обнаружили, его роль и в самом деле была не больше чем прихлебатель у стола Кириченко — вот только, "нам в столице Советской Украины, даже АССР, таких нэ надо". И после таких слов, сказанных страшно кем — Ивана Петровича не арестовали, а всего вежливо попросили из Киева. В Житомир, где ему тут же нашлось место в областном культотделе. А приехал он по приглашению нашего товарища ректора — отчего упустили тот факт, что Куколь и Кавалеридзе знакомы с еще довоенных времен? И раз было приглашение, значит они переписывались, а Кавалеридзе в Киеве и меня знал как "Ольховскую", и о роли, которую я в тех событиях сыграла. Предупредил, значит, своего приятеля — вот и кончилось инкогнито Анны Шевченко, администратора киностудии. Или нет — мы ведь тоже можем водевиль с подменой разыграть, если Мария Кунцевич на меня похожа?

В час назначенный, в университетской аудитории многолюдно. В зале четкое разделение на две группы — одни, кто желто-синие флажки выставить не решились, так все поголовно в вышиванках пришли. А другие, что-то красное на одежду нацепили — хоть ленточку, хоть гвоздику, хоть какой-то значок. Но предупреждены строго, чтобы здесь, никаких беспорядков. Милиции на виду нигде нет, и на территории тоже — но не слишком далеко, возле цирка на улице Первое Мая, стоит отряд даже не милиции, а ОМОН (название как-то само сменило прежние МСМЧ — здесь это даже не милиция, а скорее, егеря-спецназ, обученные работать и в лесу, и в горах, десантироваться с воздуха, гонять банды, и конечно, в их обязанности входит подавление городских беспорядков и лагерных бунтов). Командир наши полномочия видел, и получил приказ, в случае чего, первое — вывести нас всех в целости и сохранности, второе — восстановить правопорядок всеми доступными средствами, рация УКВ у Мазура — через пять минут после сигнала тут будет такое, интерьер искренне жаль. Надеюсь, обойдется без этого?

Зал, конечно не театр, но с колоннами. И подобие лож по бокам. Вон там, напротив, места ректора и его гостей — ну а мы, всей командой, по другую сторону. Ну вот и они, Иван Никифорович и Иван Петрович, почти гоголевские имена — только играем не комедию. Мило беседуют, вот ректор меня увидел, рукой помахал, я кивнула. И Кавалеридзе на меня посмотрел. Но все же далеко — вот он встал, сюда идет.

Как бы случайно, Валька, Кот и Акула прикрывают меня собой. А я, пригнувшись, мгновенно оказываюсь за колонной, плащ скидываю, шляпку долой — а Мария тотчас же набрасывает, надевает на себя, и занимает мое место. А я в ее накидке, полы запахнула, вуаль со шляпки опустила на лицо. Отчего бы нам заранее одинаково не одеться — так если Кавалеридзе заметит, и это натолкнет его на верную мысль? Сейчас проверим, насколько Валька оказался прав — что в этих "летящих" накидках и под вуалью, женщин трудно различить, и что Мария на меня похожа, если смотреть сбоку (как раз со стороны ректорских мест) и издали.

— Анна Петровна? — и смутился, когда Мария к нему повернулась — простите. Я вас принял за одну свою знакомую.

Уходит назад. Ну а я — ничего, действо и так досмотрю, снова с Марией не меняясь.

На кафедре, декан истфака, с вступительным словом — а сам Куколь выходит, выступать побоялся, мало ли что после? Восторги опустим — ну прямо, святой подвижник выходит гражданин Штеппа, при великом учителе. А интересный вопрос — если Грушевский до 1914 в Львовском университете, тогда это Австро-Венгерская империя, свои научные взгляды развивал, то кто ему платил щедро? Вернее, это-то как раз ясно — а вот знал ли Грушевский, что на австро-венгерскую Контору работает, или такой идеалист, что не видел, или догадывался но "не желаю знать"? Это вообще-то "агент влияния" называется, а не агнец невинный. И с чего это он в 1924 из Австрии в СССР запросился, тоже вопрос, сам, или ему подсказали? Никаким шпионом он конечно не был, поскольку к военным и политическим тайнам никто его не допускал — так нас в Академии учили, что хороший агент влияния может быть опаснее банального шпиона.

Ну вот, закончил? На кафедре сам Штеппа. Волнуется — ну да, на горло собственному визгу наступить. Поскольку я знаю, что сейчас будет — должно быть. Ты уж не виляй, Константин Феодосьевич — ты ведь не хочешь, "по вновь открывшимся обстоятельствам", снова туда, где девять лет провел?

Не подвел, излагает. В аудитории — гробовое молчание. Жаль, лиц впереди сидящих не вижу. Никто ведь такого, от последнего из живых основоположников украинства, не ожидал. Этого просто не может быть — сейчас Профессор скажет, "если бы, предположим", сведет к отвергнутой гипотезе. Молчание просто звенит, а слова, как бомбы.

— Как говорится, Платон мне друг, но истина дороже. С научной точки зрения можно уверенно сказать, никакой "общеукраинской" нации нет. Есть нация галицко-волынская, со своей уникальной культурой, историей, языком. И есть юго-западная ветвь, субэтнос, по-современному говоря, великорусской нации — как например, малороссы.

Нет ни аплодисментов, ни освистывания. "Вышиванные" не могут ни принять сказанное, ни вот так просто отречься от своего апостола. "Красные" напротив, не решаются ни аплодировать врагу, ни возразить против того, с чем согласны. Так что по завершении — гробовое молчание. Оратор с трибуны уже сошел — а зал еще сидит, наверное еще с минуту. Затем все так же в молчании встают — и молодежь расходится. Хотя, вижу как Линник, в окружении нескольких своих кружковцев, что-то им объясняет — хотела бы услышать, что.

И нам тут делать нечего — пока ректор с Кавалеридзе про меня не вспомнили. Вместе подойдут — и что делать тогда? Так что, в темпе и всей группой, покидаем аудиторию.

Четыре дня до 1 сентября. Когда будет решаться (вернее, оглашаться) решение по стипендиям. И как на упорство "украинцев" повлияет публичное отречение их апостола от их идей? А кто-то, я надеюсь, благоразумно решит на русскоязычный факультет перейти.


Там же. Разговор, который не услышали посторонние.

— Сергей Степанович, так что делать?

— Марат, все как договорились.

— Так ведь…

— Делай, как я сказал! Оно, может, и к лучшему.

— А с актрисой что?

— Сам разберусь.


Из рапорта сержанта ГБ Фалеева П.Г.

В ночь с 27 на 28 августа сего 1953 года я и сержант ГБ Водовозов С.Б. осуществляли скрытое наблюдение и охрану объекта "Апостол".

Местом нашего расположения был чердак "гостевого" флигеля на территории Универститета, над квартирой объекта. Велось как наружное наблюдение, через чердачное окно, так и прослушивание жилого помещения (за отсутствием звукозаписывающей техники, пришлось довольствоваться просверленным в перекрытии отверстием и слушанием через стетоскоп.

Объект прибыл в квартиру в 19.30 (принят на контроль от группы уличного наблюдения). Его сопровождали трое неустановленных лиц (приметы и словесное описание прилагаются), как следует из разговоров, студенты. Указанные лица покинули квартиру в 19.36, при этом разговоров, представляющих интерес, не отмечено (были приветствия и общие вопросы, вроде "удобно ли вам здесь").

До 22.40 объект был в квартире один. Ходил по комнатам, читал (слышен был шелест бумаги), возможно, делал записи, заваривал и пил чай. На внешней контролируемой территории никакой подозрительной активности не отмечалось (в 22.05 прошла шумная компания студентов, численность в 8 чел).

В 22.40 двое, как было установлено после, гражданин Кузьмин М.А., 1934 г.р., студент 1го курса исторического факультета, и Таран Д.Б., 1928 г.р., рабочий-подсобник завода автопогрузчиков, постучали в квартиру объекта и были им впущены в квартиру. Так как после этого были слышны звуки, свидетельствующие о криминальном характере их действий (шум, крики, подозрительная возня) то мной было принято решение вмешаться. При этом, так как наличие на улице сообщников злоумышленников (прикрывающей группы) не отмечалось, то мы пошли в квартиру объекта вдвоем, где обнаружили двух вышеуказанных граждан в процессе попытки совершения преступления (покушения на убийство объекта "Апостол"). Указанные граждане были нами задержаны, при этом гражданин Таран, выразивший неповиновение, получил легкие телесные повреждения. Объект "апостол", оказавший преступникам сопротивление, имел ножевые ранения (тело, руки, лицо) — так как установить их тяжесть и опасность для жизни не удалось, то было принято решение о медицинской эвакуации объекта для последующего лечения. Первая медицинская помощь объекту (перевязка ран) была оказана Водовозовым. Так как в квартире отсутствовал телефон, а рации у нас не было, то согласно заранее обговоренному и согласованному порядку, мной был подан сигнал (очередь из ППС в воздух) о чрезвычайной ситуации.

В 22.46 (через три минуты после сигнала) прибыла тревожная группа, отделение ОМОН. Одновременно начала собираться толпа, состоящая из студентов находящегося поблизости общежития. Задержанный Кузьмин М.А., когда его выводили, начал кричать, что "товарища Штеппу убили гебисты, а на нас хотят свалить", что вызвало в толпе нездоровое возбуждение. Однако, благодаря решительным и грамотным действия командира тревожной группы, лейтенанта Суровцева А.А., эвакуация объекта и задержанных прошла без происшествий.

Я и Водовозов оставались на месте преступления до прибытия опергруппы из Управления ГБ, обеспечивая сохранность улик (не дозволяя посторонним входить в квартиру).

Список посторонних лиц, присутствующих при вышеописанных действиях (толпа, собравшаяся после) прилагается.


Валентин Кунцевич.

Как будет написано в титрах, "фильм не претендует на историческую достоверность".

Это и не столь важно. Как и в другом фильме нашего Режиссера, так пока и не снятом здесь (хотя собирались, но что-то не сложилось, а теперь и когда снимут, некоторые моменты, уже "занятые" в нашем кино, там будут иными), знаток найдет кучу несоответствий. Что Марфа Васильевна была в статусе жены Ивана Грозного всего пятнадцать дней, причем свадьба состоялась в конце октября — а там в кадре лето. Что алебарду, попавшую в "машину времени", обозвали бердышом. Что стрельцы выступают на войну в парадных красных кафтанах (на походе и в бою носили серые, из некрашеного сукна, похожие на солдатские шинели гораздо более поздних времен), причем налегке, с одними бердышами в руках — а должны быть, еще и пищали-ручницы, перевязь с пороховницей и принадлежностью для чистки ружья, и конечно, вещмешок с солдатским имуществом, заплечный "сидор", такой же как у нашей пехоты в эту войну (то есть, внешний вид российского солдата четыреста лет назад имел больше сходств, чем различий с теми, кто сражался под Сталинградом и брал Берлин — исключая конечно, вооружение, а также характерные стрелецкие шапки и бороды). Ну и на шинелях-кафтанах цветные клапаны-"разговоры" нашивались, как у нас в Гражданскую было — только цвет обозначал не род войск (пехота красные, кавалерия синие), а конкретный стрелецкий полк. Равно как и конница в том фильме идет на войну безо всего — а ведь тогда всадники носили хотя бы стеганые или кожаные доспехи. Артиллеристы — что всего две пушки на войско (а Иван Грозный первым в истории массированно применял артиллерию), и в расчете всего один человек, который на передней лошади в упряжке едет? И уж конечно, должен быть немаленький обоз — запас провизии, пороха, ядер и пуль, палатки-шатры, котлы для варки пищи, походная кузница, даже заграждения-рогатки от вражеской кавалерии тогда нередко возили с собой. Но представьте, как бы это выглядело в фильме — совершенно не красочно, без песни про "маруся слезы льет".

Так что — пусть простят нас будущие зрители. Если возле Дрогобыча и в те давние времена добывали не только соль, но и "земляное масло" (нефть), то вполне возможно (и в летописи не попало) что Чародей (не только астролог, но и алхимик) придумал использовать его более полезно, чем в примитивных масляных лампах и для пропитки факелов. Ну а перегонный куб в то время уже изобрели — так что, имея большое желание, можно получить три бочки бензина (заправлять им автомобили было бы издевательством над техникой, октановое число черт знает какое — но гореть должно хорошо). А если добавить масло (для вязкости) и неорганический окислитель (что-то получать умели уже в те времена, а нам ведь немного нужно) и еще некоторые ингредиенты — то получится напалм. Точный рецепт давать не надо, мы ведь снимаем не пособие для террористов или учебник для юных любителей опасной химии, равно как и не научно-популярное кино. Так что пусть будет как у Жюль Верна — интересно, многие ли пробовали по рецепту из "Таинственного острова" сделать пироксилин? Хватит с нас "народной воли", которые взрывчатку на дому смайстрячили, когда она на вооружение российской армии и флота поступила лишь через десять лет.

Что дальше — катапультой забросить на головы врагов (как бы наверное сняли в Голливуде)? А запал какой? Теоретически, можно добавить еще химию, чтоб на воздухе самовоспламенялась — но такой боеприпас будет крайне опасен в обращении, любое нарушение герметичности тары, и фейерверк обеспечен. И катапульта не пушка, точно навести куда труднее — оттого и применяли все эти метательные машины исключительно при осаде крепостей, когда можно упражняться не спеша, булыжник зарядил, посмотрел куда полетело, отрегулировал противовес и натяжение канатов (чем там меняли силу броска). А попасть с первого раза куда надо, или в полевом сражении обстреливать боевые порядки противника, это лишь в книге Яна "Батый" возможно — вот не верю что реальный Евпатий Коловрат был таким дебилом, что не догадался приказать отбежать в сторону, и возись тогда татаро-монголы со сменой прицела, с настройками всех этих канатов и противовесов. Кстати, а откуда бы они (посреди поля) взяли в нужном количестве камни строго одинакового веса (иначе был бы совершенно дикий разброс при стрельбе)?

Оттого, у нас по сюжету решили сделать всего лишь огненные мины — у ворот, где враг пойдет на штурм с наибольшей вероятностью. И еще одну — оставить на последний случай, в воротной арке. Подрыв — веревка, пропитанная керосином, как огнепроводный шнур. В резерве снайперша Таня, с бронебойно-зажигательными патронами.

Тут стражники поймали каких-то подозрительных типов. Вообще, по жизни в город должна толпа набежать, со всех окрестных деревень, как привыкли при набеге татар за стенами прятаться — паны ведь тоже не упустят случай себе холопов наловить? Так что, внутри столпотворение, и хорошо что не зима, хоть в сараях и хлевах людей можно разместить. А вот с продуктами, скоро станет туго. Панам впрочем, тоже не сыто — такую ораву, несколько тысяч морд, поди прокорми.

Оказалось — городские католики решили предать. Открыть ночью ворота — и посланцы должны панов о том известить. На стене повесить — да нет, слишком просто. И командир партизан говорит воеводе — хотят в открытые ворота войти, пусть войдут. Есть у тебя в страже доверенный кто? Пусть он посланцам шепнет, что тоже хочет переметнутся, и их отпускает. А мы гостей встретим.

Снимаем эпизод — у ворот десяток стражи, и Петруха с пулеметом. Ворота открыли, огонек горит — сигнал. Вот слышно, как несколько сотен сапог топают, и железо гремит — немцы идут. На бег переходят, в ворота врываются. Поджигай!

Тут в сценарии эпизод "провод перебило", и типа "верещагин, уходи с баркаса"! Когда один из стражников, оставшихся безымянным (а может, ему все же имя дать? И ввести хоть короткий диалог, чтоб чуточку оживить? Что люди и в пятнадцатом веке так же свой дом, свою землю умели защищать — и были в общем, такими же как мы?) хватает факел и бежит к бочке в воротах, навстречу уже ворвавшимся под арку кнехтам. Петруха орет, куда — и зачем, из пулемета по бочке, будет то же самое, но без геройства. Но не знал стражник, что такое пулемет.

Ну а дальше — вспоминаю виденную мной в бесконечно далекой жизни, печку-"поларис", из железной бочки сделанную. И надпись на стене рядом — напалм в печь не бросать, отбежать не успеете, идиоты! Что такое двести литров напалма, вы в кино могли видеть про вьетнамскую войну, примерно такой емкости баки подвешивались к "скайхокам". Нам, понятно, никто такое не разрешил, по правилам пожарной безопасности — но фанерная модель ворот и горсть магния на пленке выглядят не менее эффектно. И снаружи еще две таких бочки рванули — так что Петруха, в азарте поливающий из МГ-42, это перебор, по жизни из штурмующей колоны никого в живых остаться не должно. Причем по кодексу ландскнехтов, лучшие должны в первых рядах идти — так что от немецких наемников у панов лишь ошметки остались. Снято все? Ну а звуковые эффекты (крики паленой толпы) уже в Москве озвучим.

По домам ехать не получилось. Звонок от местного ГБ — пытались убить пана Штеппу. Естественно, мы с Юркой едем туда, прихватив Мазура и Акулу. Лючия тоже хотела, но нафиг ей из образа актрисы выходить, и Юрка меня поддержал. И Аню отговорили — политических решений принимать там не надо, все исключительно по моей части, завтра утром вам все подробно доложу. Вы лучше будьте осторожны — Тюлень, Кот, Гвоздь, за женщин отвечаете, чтоб в гостинице им полная безопасность. Поскольку, что значит, "пытались убить", это на отвлекающий маневр похоже, для главного удара по другой цели. Так что запритесь, и пистолет под подушку — а то, не дай бог, ночью за вами гости, как тогда в Киеве придут.

Дебило партизанен! Двое молодых здоровых, и одного, безоружного, пожилого и нетренированного, положить быстро не сумели. Вместо профессиональной работы — один миг, один удар, один труп — девятнадцать ножевых ранений и ни одного опасного. У пана Штеппы руки порезаны сильно, по лицу попало, по ребрам, но ни одной проникающей, все вскользь — объект дергался, пытался сопротивляться, а эти неумехи даже не сообразили, одному фиксировать жертву, или удавку сзади на шею, а второму бить. Так где им научиться — Кузьмин в армии вообще не служил еще, а Таран срочную в автобате проходил, в ремонтной роте (есть секретная инструкция военкоматам, западенцев в десант, спецназ, морскую пехоту, горные егеря, погранвойска и тому подобное, не направлять категорически, за исключением особых случаев, когда товарищ делом показал что он наш, советский). Выходит, худо совсем у товарища Линника с кадрами — опытных убивцев нет, равно как и сведущих в тактике.

А как бы я это сделал, особенно имея "группу поддержки" из не посвященных полностью, но сочувствующих и верящих своему "гуру"? Да десятью способами, и без шума. Вокруг человека толпа (хотя бы, как в незабвенном кино про Неуловимых, как там Даньку на улице медведем подменили), и ткнуть чем-то острым. Узнав распорядок дня объекта, в удобном месте посадить стрелка, за полсотни метров (в городе, дистанция вполне рабочая), на винтовке и оптики не надо, обычный мосин или маузер подойдет. Угостить бокалом вина (или чашкой чая) с чем-то смертельным — медфак университета, вот не поверю, что там отравы не найти бы. Ну и по-бандеровски, как они это хорошо умели, зашел человек в подворотню, во двор, в подъезд, а его там уже ждут, и удавку на шею. Но чтоб вот так, явились, резали и даже на койку надолго не уложили?

Хотя махорка в карманах нашлась. И собак со следа сбить, и в глаза бросить (детективы читали). Что ж вы с господином Штеппой так не сообразили? Ну а ребята из ГБ действовали грамотно — один обыскивал, второй не приближался, с оружием наготове, так что сразу двоих из строя вывести, это высший пилотаж нужен, как я курсантов учил — кидаешь нож в дальнего, работаешь с ближним, но это при уровне подготовки на голову выше, чем у этих недоношенных. И гражданин Таран, лишь попытавшись сунуть руку в карман, тут же получил сначала сапогом ниже пояса, а затем, когда согнулся, рукояткой ТТ в лоб. И на улице никого не было — но вот не нравится мне компания, что перед этим мимо, равно как и что-то быстро толпа собралась для такого часа? Вполне возможно, что в первой группе был кто-то (если не все) разведкой — взглянуть, все ли чисто. И "контролер" сидел в общаге у окна — и предложил, пойдем глянем, возможно что и совершенно непричастным, чтоб массовку создать — ну, список есть, будем и там работать.

Оба недоубивца пока что ушли в глухую несознанку. Мы такие идейные, что возмущены, как националист и бандеровец пытается примазаться к нашему советскому строю. И конечно, сами решили, никто их не посылал.

Попробовали с пентональчиком. Гражданин Таран захрипел и помер. Что за…? Это ведь не сколопамин, тут такого быть не должно? Хотя черт его знает, какая у этого конкретно человеческого организма, персональная аллергия? Кузьмину пока колоть не решились, допрашивают так. Держится как партизан, орет, воет — но повторяет, что сами решили, никто приказ не давал.

А в университете — нездоровое шевеление. Причем со стороны и "наших" и "не наших". Опять поймали на площади каких-то с гвоздиками — сидят пока под арестом.

И три дня до начала занятий. Когда должны объявить, что со стипендиями и зарплатами. Беспорядки готовят, чтоб масла в огонь?

Федоров, как узнал, то предложил вообще, закрыть университет к чертовой матери — временно, до особого распоряжения. Или, по крайней мере, "украиноязычные" потоки. Кому не нравится — тот нехай учится по-русски, бисова кровь!

Ну нет, мы на такое пока не пойдем. А вот с гражданином Линником небольшой спектакль разыграем. Которого он от нас ну совершенно не ждет — никогда советская госбезопасность так не работала, мы ведь не какие-то "эскадроны смерти"? Помощь только нужна от местных товарищей — и чтоб не вышло в процессе, "своя своих не познаша", и помещение, совсем не похожее на казенное, ну и конечно, транспорт, клиента упаковать.

Запросил санкцию от Пономаренко. Чтоб опять в самодеятельности после не обвинили. Жду ответа.


Горьковский Игорь Антонович, бывший сержант ГБ.

Отчего ты на фронте не погиб, сволочь? Был бы тогда героем.

Сказал тот, с кем Горьковский еще вчера в пивную ходил. Сержант Левада, здоровенный хохол, чемпион спартакиады по штанге и гирям. Теперь же старался — поскольку "московский товарищ приказал". Допрос четвертной степени — с вредом для здоровья допрашиваемого не считаться, лишь бы был жив, в здравом рассудке и не глухонемой. Прочие бывшие сослуживцы делали лишь "как положено", а этот усердствовал — поскольку мечтал о карьере (и что с того, что сержант ГБ равен армейскому летехе, хочется выше взлететь).

— Отчего ты не погиб, гад? И во враги теперь.

Горьковский прослужил в ГБ девять лет. Сам не раз участвовал в допросах, и третьей, четвертой степени — но там были настоящие враги: фашистские каратели, бывшие беляки, власовцы, бандеровцы, и прочие предатели. Теперь же коммунисты били коммуниста — потому что так сказал этот, прикидывающийся товарищем-фронтовиком.

Предатель ведь — не обязательно трус. И даже, это понял Горьковский лишь теперь, не всегда, пособник врага СССР. Можно представить Мечика из "Разгрома" Фадеева или даже Присыпкина-"клопа" — умелыми бойцами с выучкой как беляков-офицеров, удачливых, и не боящихся драться за свой интерес. И то, что они не нанялись на службу к фашистам или капиталистам, а искренне мнят себя патриотами Советской Страны, и даже имеют перед ней несомненные заслуги — это даже хуже. Поскольку они тогда не за одних себя выбор сделали — а всю нашу жизнь и идею тянут на неверный курс.

— Отчего ты не погиб, тварь?

Видит ли это товарищ Сталин? Наверное, нет — раз он сказал, оценим каждого по делам его. Не понимая, что самые благие дела, совершенные из гнилых побуждений, становятся в итоге своей противоположностью. Этот, московский — если и в самом деле, был одним из тех, кто Гитлера поймали, и прочее, ведь ордена, а тем более, Звезды Героя, просто так не дают — но теперь он образец для подражания, скольких правильных советских людей он собьет с истинного пути своим примером? И верно говорил Сергей Степанович — "у всех баб по существу, всегда самое главное, чтоб дом, муж, хозяйство, дети" — вот и Ганна правильные слова слушала с охотой, а как приперло, так показала слабину. Показательно, что московский считал это нормой — искренне удивлен был, "это же твоя женщина", то есть за нее можно было Идею предать. Наверное, он и предаст, как дойдет до выбора. Потому, Горьковский после этих слов считал себя сильнее — плевать, что у того, две Золотые Звезды и две сотни убитых немцев. Если в нем стержень слабже, чем во мне.

— Отчего тебя не убили, погань?

Коммунисты пытали коммуниста — как в гестапо. Но это было не так страшно, как под пентоналом. Горьковский знал, что это такое — и тоже, видеть приходилось раньше. Но так же слышал, что даже при этом можно не предать — на курсах им рассказывали об английской разведчице во Франции (имя забыл), выдержавшей гестаповские пытки и уколы сколопамина (правда, утверждалось, что она, индуска по рождению, владела каким-то тайным умением отключать сознание и боль). Но принцип был известен — максимально сосредоточиться на чем-то постороннем, думать лишь о том, и тогда остается шанс, что даже "эликсир правды" не развяжет язык.

— Звезды вырезали у нас на спинах беляки. Живьем закапывали в землю, жгли в паровозных топках. Отрекитесь — но лишь слова в ответ, из горящих глоток — да здравствует коммунизм!

Самым простым было — читать стихи. Но Маяковский был слишком сложен, нужна была более простая рифма. И Горьковский повторял:

— Заковали барабанщика в цепи. Посадили в каменную башню. Самой страшной мучили пыткой. Но не выдал он военную тайну!

Откуда эти слова — вроде бы, из Гайдара: башня, цепи, военная тайна, судьба барабанщика. Горьковский повторял их и вслух и мысленно, раз за разом — и когда его привязывали к креслу, чтобы сделать укол, и когда били резиновой дубинкой, и творили иные процедуры. Требуя дать показания на Сергея Степановича, на других товарищей — хорошо, значит пока на них еще ничего нет, только бы выдержать, как наши подпольщики в гестапо, только бы не сдаться!

— Ну что, молчит пока наш херой? — московский приходил еще раз, уже в пыточную камеру, воняющую кровью, дерьмом и мочой — себя не жалко, о других подумай, кого за собой повели. Ничего — мы лишь таких упертых как ты, к стенке или по этапу. А остальных — спасем, уж я сам о том позабочусь!

Горьковский хотел с ненавистью плюнуть — но не смог. Те из Организации, кто шли по правильному пути, не понимая, а лишь веря — с такой же легкостью станут предателями, поверят ведь Герою. "А кто малых, по Божьему пути идущих, совратит — то легче тому будет, если его живым бросят в геенну огненную" — один попик так говорил, в сорок девятом, за час до расстрела. Нет Бога, и рая и ада нет, это поповские бредни — но наших сбивать с пути не смей, пусть лучше они в лагеря все пойдут, слышишь, ты, гадина! А за нами придут другие — кто не захочет, чтобы коммунизм был растоптан такими как ты!

— А что по-твоему коммунизм, идиот? Вот я, со службы приду, возьму жену и детей, и пойдем мы 7 ноября на демонстрацию, с красными знаменами и портретами Ленина и Сталина. А ты в это время будешь гнить за колючкой вместе с бывшими полицаями, или уже станешь лагерной пылью. Мы уже победили, урод — поскольку наша вера, это вера большинства советского народа, а не единиц-фанатиков. Ты сдохнешь — никто и не заметит.

Это ничего — учил Сергей Степанович, что передовая идея всегда встречает сопротивление. И верно писал Маркс про нации "отсталые, реакционные", что даже высокую идею коммунизма извратят — потому что слишком много в них косной инертной массы. Гнить и разлагаться ведь всегда приятнее — и через колено надо ломать, чтобы коммунизм мелкособственническим инстинктом не был побит! И будет трудно, когда большинство против — но кто сказал, что должно быть легко? Но с нами товарищ Сталин — раз он говорил об "усилении классовой борьбы при социализме", имея в виду именно это (а что еще?). Эх, не видит он, что его именем всякие "клопы" творят! Но учение коммунизма истинно, потому что верно — то есть, наиболее полно описывает законы развития общества — а потому, пробьется. И расставит жизнь все по своим местам, пусть через годы, десятилетия, даже века, как в "Красной мечте" — ну а мы, павшие по пути к победе, в вечной памяти и не нуждаемся, нам довольно, что потомки по-нашему жить будут.

Отчего ты не погиб, гад и предатель, с двумя Звездами Героя? Мертвые безупречны — поскольку не могут предать, и не требуют себе привилегий. А потому — лишь их будет дозволено почитать, при нашей победе.

Отчего ты не предал, сволочь? Стал бы наймитом фашистов или капитала, это было бы честнее. И лучше для наших советских людей.


Пономаренко Пантелеймон Кондратьевич. На август 1953 года альт-истории — глава Службы Партийной Безопасности (в разговоре "инквизиция"), и член Совета Труда и Обороны. По некоторым данным считается будущим преемником И.В.Сталина (пока еще живого и здорового).

В истории потомков во Франции 1968 года началось с мятежа парижских студентов — под совершенно несерьезными лозунгами, вроде "запрещаем запрещать". И за всем этим торчали уши ЦРУ — Вашингтон был недоволен, что Де Голль слишком независим, вывел Францию из НАТО, да еще потребовал вернуть французское золото, в обмен на резаную зеленую бумагу. Мятеж нанес Де Голлю удар, от которого Генерал так и не оправился, через год потеряв власть. Хотя он вовсе не был тряпкой, трусом и дураком — уж царю Николашке не ровня!

Положим, мы не французы, у нас общество не настолько продвинутое. Но если бы дело было в одном лишь недовольстве части львовского студенчества (хотя, не только студенчества — если Линник успел свое влияние и на рабочую молодежь распространить). Если бы не обнаружился вдруг за кулисами совершенно чужой, опытный режиссер — и замысел его пока что неясен.

Спасибо потомкам — и их последним, пока еще живым компьютерам. Которые работают сейчас в неприметном учреждении под вывеской "информационный центр АН СССР", в особом помещении, где соблюдаются идеальные условия — температура, влажность, отсутствие пыли. Титанический труд был, перенести все из их памяти на бумажные носители — но и вычислительные мощности все еще востребуются. Решают свои задачи Особые Главки при СТО — атомщики, ракетчики, электронщики, что-то перепадает и прочим ученым. А еще, это оказалась уникальная база данных, имеющая, в отличие от картотеки, возможность перекрестных ссылок любой сложности. То, чего не имела царская охранка — к примеру, приехал в Питер некий революционер из Одессы, засветившийся там в каком-то кружке. Но если этот деятель у одесситов не удостоился отдельной карточки, то на запрос из Петербурга уйдет искренняя информация "не был, не знаем" — хотя наличествовали показания о каких-то его деяниях, связях, могущих очень быть полезными петербуржцам. И дело было вовсе не в нерадении или умысле — попробуйте перебрать тысячи, или даже десятки тысяч карточек, что выбрать все ссылки на некое имя, дату, место, событие? В наиболее важных случаях так и поступали — ну а если такие запросы приходят даже по нескольку десятков ежедневно? Уточняющие "систематические" каталоги проблему не решали — так как потребовалось бы заводить отдельный такой каталог по каждому из параметров поиска (а их могло быть много), да еще и поддерживать эту систему в актуальном состоянии (отслеживая текущие изменения). Так что Пономаренко, столкнувшись с этой проблемой, осознав ее значимость и будучи уже знакомым с компьютерами потомков, стал ярым сторонником автоматизации делопроизводства. Все началось с единственного ноута с программой Ассесс — и Пантелеймон Кондратьевич не уставал подгонять отечественных научных гениев, мечтая получить от них хоть какую-то замену на тот момент, когда компьютер из 2012 года окончательно выйдет из строя.

Итак, был некий товарищ, дадим ему псевдоним "Странник" (как он сам себя назвал), член партии с 1912 года, имеющий несомненные заслуги в революцию и Гражданскую, чекист, комиссар, затем на ответственной работе — словом, куда Партия пошлет — и на 1937 год, Разведупр РККА, Испания. Где пропал без вести — испанские товарищи клялись, что геройски погиб, но тело так и не было найдено. И случилось это через десять дней после получения приказа о возвращении в Союз, но товарищ не спешил исполнять, ссылаясь на оперативные обстоятельства, а затем и вовсе сгинул. Хотя время было тяжелое — и неясно, зачем собственно его вызывали, очень может быть, что и ничего хорошего Странника бы дома не ждало… И вдруг, как достоверно удалось установить, уже после войны "покойник" неоднократно появляется в Москве, встречаясь с теми, кто знал его по тем годам. Три контакта удалось определить точно — ответственные товарищи искренне считали Странника пребывающим на службе, а оттого "своим". Сколько же их было всего, неизвестно — проверили всех его известных бывших друзей и сослуживцев, кто был еще жив и занимал сколько-нибудь значимую должность — очень может быть, что кто-то и отперся, но не потащишь же генерала или замминистра в подвал на допрос по всей форме, по одному лишь подозрению? Тем более, если они не враги, а искренне заблуждались, считая Странника "своим" — даже сам Пономаренко потратил неделю, поставив на уши аппарат не одной "инквизиции" но и всех смежников (из МГБ, Разведупра Минобороны, Разведупра ВМФ, и всех, кто хотя бы теоретически мог иметь заграничную агентурную сеть), чтоб абсолютно точно установить факт, что Странник не состоит на службе ни в одной из Контор Советского Союза, а также не проходит по кадрам Штази и военной разведки ГДР. Тогда на кого же он работает?

И второй факт, установленный благодаря вышеназванной системе потомков. В Харькове, где Странник работал с 1930 по 1932 год, а наездами бывал и позже, он квартировал буквально в соседнем доме с местом проживания некоего С.С.Линника, 1916 года рождения. Учитель и ученик? Замечен в Москве этой зимой, ну а во Львове, и в другие годы? Неужели, "кукловод", дергает за ниточки, разыгрывает свою игру?

Шифрограмма во Львов — нашей бравой компании (вернее, Анне Петровне, как старшей по чину). Санкция на арест гражданина Линника и этапирование его в Москву. И вопрос, нужно ли усиление? Хотя нет пока никаких оснований львовским товарищам не доверять. И непонятно, на что противник рассчитывает? Точно установлено, что никакого усиления бандеровской активности в районе Львова не наблюдается — и вообще, ОУН-УПА максимум на что сейчас способна, это где-то в глухой деревне выстрелить в спину сельскому активисту. Аналогично у поляков, "АК непримиримая" даже в худшие для нас времена не имела достаточно сил, чтобы устроить вторжение на советскую территорию — не идиоты, со всем Прикарпатским ВО бодаться. В войсках названного округа боевой дух и политико-моральное состояние личного состава в норме, нет и намека на возможность мятежа — да и кому бунтовать, не служат там призывники с Западной Украины. И нет там никаких объектов, захват или уничтожение которых повлекли бы тяжкие политические последствия в масштабах всего СССР — за исключением хранилища ядерного оружия округа, в укромном месте под Карпатскими горами, но там система обороны (в мирное время!) рассчитана на атаку бригады спецназа полного состава (где все поголовно, такие как Кунцевич). И захватить это лишь в голливудском кино выйдет, вроде того, где бравый американский лейтенант и французская блондинка таскают атомную бомбу (маленький такой ящичек) по всему городу Парижу. Наверное, полезно будет нашему советскому зрителю эту кинокомедию показать, вот смеху будет — как американцы видят минувшую войну. Хотя где они там воевали — в этом мире даже Арденн не было, так что в феврале сорок четвертого высадились в Гавре, а в мае уже Германия капитулировала.

Однако, отвлекся. Так что может случиться во Львове — чтоб эхом отразилось и в Москве (если предположить связку Линник — Странник)? Убьют какое-нибудь важное лицо, взорвут нефтехранилище или электростанцию — так то события республиканского, никак не союзного масштаба. А как сюда вписываются совершенно дилетантские по уровню акции с листовками, еще более идиотская вылазка с лозунгами у вокзала, вся эта возня с деньгами за обучение на украинском языке? Попытка убийства Штеппы, квалификация боевиков ну совершенно ни в какие ворота! У Линника есть какое-то влияние в комсомольских отрядах "охраны порядка" — но во-первых, вряд ли там все, и даже большинство, убежденные враги Советской Власти и готовы против этой власти сражаться с оружием в руках. Во-вторых, у них сейчас в наличии лишь пистолеты, а все более серьезное в военкоматы сдано (может оказаться какое-то количество винтовок, но мизер, ну а пулеметов, а тем более средств ПТО, у этих волонтеров не было никогда). И в третьих, даже если предположить невероятное, и все эти отряды пойдут за Линником как эсэс за фюрером в осажденном Берлине — им против армии не выстоять, соотношение сил куда более благоприятное для нас, чем в Киеве в сорок четвертом, войска с бронетехникой и артиллерией готовы в Львов войти в течение суток, ну еще после пару дней ловить разбежавшихся. Так на что они рассчитывают, черт побери? А должны — Странник не тот человек, чтобы затевать авантюру без шансов.

Ответ Лазаревой — просит три дня сроку. Под свою ответственность, чтобы избежать политических последствий. Она всерьез собирается против Странника играть — волчары с дореволюционным еще опытом, да и наверняка в эту войну он не в шахматы баловался?


Некто по прозвищу "Цуцик".

Эй, Цуцик, сбегай! Эй, разберись! Эй, оформи! Ненавижу, суки! Я ведь когда-то в Киеве, в прокуратуре, большим человеком был! Старший советник юстиции — чин, полковничьему равен. А теперь, почти собачьей кличкой зовут!

Хотя могло быть хуже — тогда самого Первого, товарища Кириченко, под вышак подвели за содействие бандеровскому мятежу. А мне повезло, не знать бывает выгоднее, чем знать, ну а догадывался я или нет, докажите! И конечно, упирал еще на то, что сам не хохол, так на кой черт мне самостийность? А в самом деле, зачем — да просто, колхоза не люблю ни в каком смысле. Мечтал, вот родился бы лет на семьдесят раньше, был бы действительным статским — и может, в "Украина це доминион" будет иначе чем в Совдепии?

А эта тварь — нет, чтобы не создавать проблем ни себе, ни людям, приехала и всю игру поломала! Сначала с ней по-хорошему хотели, ночью пришли — так она со своими якобы "фронтовыми дружками" целое побоище устроила. Ну, меня и попросили ее в камеру оформить, у нас тут что, чикаго, чтобы в войну играть? Строго по закону, на пару часов "до выяснения" — главное, чтобы всех поодиночке и без оружия, ну а что бы за эти часы с ними случилось, этого я знать не хочу даже намеками — здоровее буду. Тварь, гадюка — кто ж думал, что ее приятели настолько безбашенные, что гранатами станут размахивать, в ресторане, среди бела дня? А она, умная сволочь, сразу к телефону, и к Кириченко, а тот не в курсах, и кто крайним оказался в итоге?[24]

И ведь не забыли про меня, во всей последующей катавасии! Когда трупы с улиц убрали, то спросили, а по чьему приказу хотели арестовать "товарища Ольховскую", приехавшую с мандатом от самого Сталина, это вредительство или глупость? Насилу отбрехался, дурака включив — и повезло, что живых свидетелей с той стороны не осталось, так что умысел не доказали. И потому, вместо лагерного срока или даже вышака, дали штрафбат на три месяца.

Особый штрафбат — при Управлении Тыла РККА, их только в сорок пятом упразднили, после японской кампании. Для тех, кого секретоносителями считали, кому в плен нельзя — потому, не на фронт, а на всякие поганые дела, что только штрафникам и поручишь. Нас, например, на разминирование гоняли — ох, и натерпелся страху! А в будущей войне еще хуже выйдет — радиоактивную грязь заставят чистить, а это смерть наверняка. И от звонка до звонка отбывать — поскольку по ранению или героизму досрочно выйти невозможно. И после фронтовых штрафбатов — те, кому выжить повезло, в прежнем чине остаются. А тут, звезды с погон снимают, иногда даже на несколько ступеней вниз. Меня так сразу, в юристы второго класса (даже не первого), это даже не капитану а старлею соответствует. И клеймо на всю оставшуюся жизнь — хотя формально, не судимость. Но карьере кислород перекрыт напрочь — до пенсии лямку тянуть, и пинка под зад. Ненавижу, сволочи!

Выпивал, как еще нервы успокоить? Энтузиазма, понятно, никакого. Так "цуциком" и стал, с постоянными строгачами и угрозой увольнения. В сорок седьмом выпнули из Киева в Полтаву, причем даже не в ее саму, а какой-то райцентр. Оттуда в пятидесятом в Львов, "на усиление". И тут тоже — "эй, цуцик". Вечный мальчик на побегушках, в сорок шесть лет!

И тут эта мразь, Ольховская, приезжает. Я сразу ее узнал. И лишь зубами скрипеть остается — лучше уж цуциком пробегать, чем в земле лежать. Но мечтал сквитаться. И вот, случай подвернулся, ну просто в масть!

Знаю, что в МГБ все строго — ты чихнуть не можешь без бумажки, написанной если не заранее, так после. А в милиции и прокуратуре например, считалось нормальным, когда даже рядовой сотрудник имел своих личных добровольных помощников, о которых знал лишь он один. Агентами их назвать сложно, поскольку жалования не получали, а лишь информацию в клювике носили иногда. И так вышло, что этот Казимир Собчак у меня на крючке был — след за ним нашелся еще с войны. Знал я и про Линника с его тимуровцами — хотят строить коммунизм по-своему, мне-то что, я оттенки красного дерьма различать не желаю.

Вот только сказал Собчак, что поручено ему разобраться с итальянской актриской, или же (внимание!) ее подружкой, в качестве запасной цели. Не знали они про "Ольховскую", ну я их разубеждать не стал. Поскольку понял, это — мой шанс! Собчаку лишь намекнул, что угодно мне, чтобы ты выбрал эту, а не ту! И спросил как бы в шутку:

— А ты убить бы ее мог? Если бы ваш главный приказал.

В отмаз ушел. Не дурак — не хочет вешать на себя расстрельную статью. Не знает, что мной приговор тебе при любом раскладе подписан, в завершении стать мертвецом с орудием убийства в кармане, есть у меня совершенно нигде не числящийся "ТТ". Отчего не нож — так не приходилось мне ножом работать, чтобы сразу и быстро насмерть, а вот стрелять случалось, и не только на стрельбище. И бывал я уже на горе, где эти лжекиношники подобие крепости соорудили, там такой шум стоит когда битву снимают, что пистолетный хлопок (и даже два) никто не услышит.

Остальное — мелочи. Что вы должны с этими бабами сделать, с любой из них? Как обычно — подол над головой в узел, по попе ремнем или крапивой. Раньше ножницами резали, теперь с бабами так, а у парней "не так одетых" все пуговицы срезают, это чтобы даже под статью о порче или похищении личного имущества не подвести, а мелкое хулиганство, милиция на такое сквозь пальцы смотрит, если свои же комсомольцы и за коммунистическую нравственность. И кто еще с тобой должен быть, не один же ты, а вдруг эта, и кричать будет? Еще Михась и Гнат — ну значит так, им скажешь, послезавтра. А мы с тобой завтра и пойдем.

Может, отказаться — если эта Ольховская, или как ее там по-настоящему, и в самом деле вес имеет больше, чем Первый в республике, то тут такое начнется… А пусть линниковские доказывают, что это не они. Или бандеровцы, кто-то ведь здесь еще остался? Эй, цуцик, туда, сюда — а я вам не "цуцик", а Цуцкарев Кирилл Борисович, старший советник юстиции… был когда-то! И пусть тварь ответит за то, что у меня украла, сломала мне жизнь. Подумал — и на душе стало спокойнее. И жить приятнее — зная, что отплатил. Вернее, отплачу.


Анна Лазарева.

Валя, вот повезло тебе в СССР родиться. Ты ведь восемьдесят восьмого года той истории, когда капитализм у вас еще не победил?

Мы Служба Партийного Контроля, или "эскадроны смерти"? Чтоб на своей территории человека тайно похитить и пытать, разыгрывая псевдобандеровцев. Ты уверен что Линник не окажется таким же фанатиком как Горьковский — ну что молчишь, Валя, ты ведь сегодня снова в Львовское ГБ ездил, и как там этот герой, даже под пентоналом молчит как партизан.

Пономаренко дал добро — в свете открывшихся обстоятельств. Так что если я сейчас, строго по процедуре, приеду в Львовское управление ГБ, или в СМЕРШ Прикарпатского округа, на мой выбор, предъявлю свои полномочия, подписанные "И.Ст", и подпишу приказ, который там нарисуют — возьмут гражданина Линника под руки, и упакуют в столыпинский вагон — или же Пантелеймон Кондратьевич обещал под эту персону курьерский спецрейс прислать, Ту-104 быстро долетит. А в Москве уже будут Линника трясти, и по-хорошему и по-плохому. Нам же всего лишь фильм доснять, сколько там осталось — и домой. И завтра уже я своих детей увижу, а возможно, и своего Адмирала, если он в Москве сейчас.

Только что со студентами делать? И с комсомольцами из "народных дружин", они ведь Линника за образец коммуниста считают. Как ты им объяснишь, что их учитель и наставник — троцкист, а возможно и шпион? Ты ведь "дело Пирожковой" на Севмаше в сорок четвертом должен помнить[25]. Даже если не было тебя там тогда — случай хрестоматийный, разбирали его подробно. Помнишь, что после того, как эту фашистскую тварь разоблачили, то потребовалось коллективу разъяснить, за что ее арестовали, не просто так, чтобы люди в Советскую Власть верили, и в социалистическую законность. А здесь — если после смерти студента Якубсона до сих пор отдельные личности красные гвоздики к фонтану носят, то что будет, когда арестуют Линника? Беспорядки могут возникнуть — и подавлять их будет не "инквизиция", а ГБ, ОМОН, а то и армия (хотя надеюсь, до того не дойдет). И никто не станет разбираться с конкретной виной каждого — да и возможности такой не будет. И скольким нашим, советским по убеждениям людям, сломаем жизнь?

И прав Пономаренко — план противника непонятен. Чего они добиться хотят? Только сомневаюсь я, что Странник здесь — во-первых, "кукловоду" желательно постоянно руку на пульсе держать, и не только всей информацией владеть, но и вмешиваться, иначе какой же он кукловод? А мы ведь все окружение Линника проверили — нет среди лиц, с кем он регулярно контактирует, похожей фигуры по возрасту и приметам. А во-вторых, если сливки снять должны в Москве, то логичнее, если Странник там, ну а Линнику приказ отдал, сделать к такому-то сроку. Значит, мы можем в этот план неопределенность внести, игру спутать. Что по наблюдению за фигурантом имеем?

— Никакой конкретики — буркнул Валя — осторожен, змей, дома ни слова лишнего, так что с прослушки улов ноль. Живет один, женщин и постоянных друзей не замечено — хотя соседи сказали, раньше частенько к нему студенты захаживали, "зачеты сдавать" и на чаек. Все замеченные контакты вне работы — в местах общего пользования, вроде коридоров, лестниц и улицы, поди разбери, что он там кому-то из своих "птенчиков" говорит, нет пока здесь направленных микрофонов. Личности установлены, сняты через телеобъектив — в общем, совпадает с тем, что агенты "07" и "08" показывали, кто входит в "актив". Так что по идее, их всех тоже брать надо. Короче, что делать будем?

— И сколько их? — спрашиваю — за ними наблюдение что показало?

— Двадцать семь человек, из них четверо не студенты. Это те, кто с Линником встречаются регулярно. Наибольший интерес вызывают двое — Марат Лазаренко, студент четвертого курса исторического факультета, комсорг этого факультета, и по некоторым данным, "правая рука" Линника. И Нина Куколь, дочь ректора, и также по показаниям "08", близкая подруга вышеназванного Марата. А вообще, список вот. Отследить же все связи этих персон трудно — студенты, блин! До начала занятий три дня осталось, все уже съехались кто и отсутствовал, в нерабочее время болтаются по городу, по квартирам, вчера в футбол играли — как определить, кто из них доверенный, кто нет?

— А посмотрим — отвечаю — пока, очередь хода за ними. Линник ведь "признание" Ганны так и не получил. Если он ничего не предпримет, то можно брать его по чистой уголовке — народу так и разъясним. Шуму будем — если тебе, Люся, уже сказали, "эта змея нашего Сергея Степановича оклеветала". Но за неимением иного…

Наутро снова съемки. На Замковой Горе, что-то батальное у стен крепости снимаем. Там кусок стены еще с древних времен остался, и что-то из досок соорудили, покрасили, на экране от настоящей крепости не отличить. И с обратной стороны антураж, будто осажденный город, на площади едва в полгектара. В стороне несколько армейских палаток, нам отведены для служебных нужд, и дизель-генератор тарахтит. Бегают ратники в средневековых костюмах, с пиками и саблями, и горожане пятнадцатого века, одетые столь же живописно — а также польские жолнежи и немецкие наемники, пока еще команда не пришла, разбиться на наших и не наших и начать эпизод. Тут же полевая кухня к обеду, а в стороне поодаль отгородили место, куда прежде и короли пешком ходили, с разделением на половины "М" и "Ж". Машины уже ушли, реквизит выгрузив, вечером приедут забрать. Товарищ режиссер, будущий гений наш, бегает и командует, вот камеры расставили и всю прочую аппаратуру, готовы начать. "Поляки" и "немцы", разобрав оружие, в поле уходят, сейчас будут стены штурмовать. Лючия наверху, едина в двух лицах — то партизанка Таня со снайперской винтовкой, то пани Анна, одежды пятнадцатого века натянув и прическу укрыв капюшоном плаща. Там же Юрка мелькает, в роли славянского ратника. И Валя не удержался, и Мария — в фильме, служанка пани Анны. Ну а мне сниматься не хочется — внизу под стеной стою, наблюдаю и размышляю.

Понять не могу, зачем понадобилось Штеппу пытаться убить? Если бы он речь толкал "за ридну самостийну", тогда поведение убивцев, истинных возмущенных комсомольцев Тарана с Кузьминым, смотрелось бы оправдано. Ну а получилось — непонятно зачем, "примазавшийся" это неубедительно. Так ведь никто здесь не ждал, что Штеппа скажет такое — а если его убийство уже было включено в план, изменить который никто не рискнул? То есть нет во Львове "главного режиссера" — а только главный исполнитель от его лица (Линник) и его птенцы, кому вообще ничего знать не положено, лишь делать что укажут.

Ббах! Стреляют — съемка началась. И тут оказываются возле меня двое, по виду из массовки, в старинных кафтанах, лица мне незнакомы, один постарше, второй молодой. Старший смотрит недобро, и вдруг выхватывает пистолет ТТ! И шипит мне:

— Не кричать. Стоять. К стене, москальская курва!

И на меня надвигается. И никого из ребят вблизи нет. А пару шагов назад, и меня никто из киногруппы не увидит, там ящики у стены сложены, а с другой стороны поле, вижу какие-то фигуры шагах в пятидесяти, в эту сторону и не смотрят. А этот пистолет на меня направил, но не стреляет, ждет. Чего — да пока, по сценарию, еще один залп будет, тогда хлопок ТТ не услышат.

Он главную ошибку сделал, что близко слишком подошел, буквально пузом меня оттесняя. И не обратил внимание, что я шляпу правой рукой держу, будто от ветра, дует здесь на горе. И когда я ему за спину взглянула, с выражением, будто увидела там еще кого-то, из своих, да еще крикнула "Валя" (вдруг все ж услышит) — этот купился, хотя трюк старый и известный, но не считал видно он меня опасной совсем, глаза скосил, и голову вполоборота. И через правое плечо, чтоб пистолет не светить, а левым ко мне ближе. На секунду всего полуобернулся — но это был мой шанс!

Вот не умею я шляп носить, хотя идут они мне — но как ветер дунет, я без головного убора. В пятьдесят втором я летала в ГДР, и едва ступила на поле аэродрома Темпельгоф, с меня шляпу сорвало, пришлось кому-то из встречающих геноссе бежать и ловить. Герру Рудински о том доложили — и через неделю, на прощание глава Штази лично вручил мне подарок, коробку красного дерева с набором шляпных булавок, по двадцать сантиметров золингеновской стали такой остроты, что "в человека одним пальцем задвинуть", как Юра Смоленцев сказал, оценив. Оказывается, полвека назад (когда дамы носили шляпы размером с колесо) такие булавки были у женщин не только обязательной принадлежностью (иначе такой парус на голове не удержать), но и столь же известным оружием, как у джентльменов, трость с замаскированным клинком. И Юрка лично меня тренировал — как бить с правой, с левой, по противнику разного роста, в разном ракурсе (конечно, по манекену).

— Оружие первого удара. Для настоящей драки, нормальный нож лучше — им резать можно, полосовать, а не только колоть, и длина больше, и хват удобнее. Но с этим, у тебя громадный шанс на внезапность — начало безобидное, женщина шляпу поправляет, а затем удар в долю секунды, и тонкая игла в руке малозаметна — не блестит и в ладони скрыта наполовину. Даже профессионал может не успеть отреагировать.

Так и здесь — Валя в гостинице истину сказал двум юным карбонариям: если противник грозит вам оружием, то ты можешь его убивать без всяких колебаний. Большой и указательный палец на головке булавки, доворот кисти (за тульей шляпы незаметный) — булавка наполовину извлечена и скрыта в ладони, обратным хватом. И в одно движение, рука чуть в сторону, чтоб выхватить полностью, и удар сверху вниз, в левую надключичную впадину — и ладонью дожать, чтобы на всю длину вошел. Одновременно с блоком моей левой на его правую, чтобы пистолет в сторону отвести, хоть на долю секунды. Удачно, что он так стоял, как я сказала уже, левым плечом ко мне, голову направо повернув, его лицо почти у полей моей шляпы, свою левую поднять для защиты он никак не успевал.

Он все же выстрелил. Но я боли не почувствовала — взяв его правую, вооруженную руку, в захват, как меня учили. Он воет и пытается сопротивляться, брызгая кровью, но левая рука у него плетью висит, двадцать сантиметров стали в организме очень неполезны для здоровья. Добавляю ему носком по голени, локтем правой в нос, и не спускаю глаз со второго стоящего у стены, шагах в пяти от меня. Если он сейчас тоже пистолет выхватит, а не будет стоять статуей, как стоял, мне конец! Но должны же ребята выстрел услышать?

И тут появился Валя! Спрыгнул со стены, там же высота метра три, или даже выше — и ногами прямо в плечи второго бандита, его просто вмяло как тряпичную куклу! А Валя уже возле меня, хватает раненого бандита за вооруженную руку и ломает ему кисть, выдирая пистолет. Добавляет локтем в рожу и окончательно укладывает наземь мордой вниз. И лишь теперь я слышу:

— Анка, ты в порядке?

А я вроде не ранена — нигде не болит. Быстро себя осматриваю, вижу в полах плаща две дырки — хорошо, что я не толстушка. И ветром мою "летящую" накидку раздувало, не было видно, где под ней мое тело, мишень, убивец на пяток сантиметров промахнулся.

— Я цела — отвечаю — а этот, мне плащ порвал. Сказал мне "курва москальская", значит бандеровец.

Тюлень с Мазуром подбежали, быстро включились, грамотно держат обстановку вокруг. Появляются и остальные наши ребята — и Юра вместе с Лючией (что они позже всех, их вины нет, просто на самом дальнем участке стены были). И прикомандированные к киногруппе товарищи от Львовского ГБ, с обычным вопросом, что случилось?

— Анка! — приказывает Юра (тотчас же принявший на себя командование) — давай сейчас в гостиницу, запрись и нос не высовывай, пока не прояснится. Кот, Дед, Тюлень — под вашу ответственность, Кот старший! И возьмите еще машину с охраной, даже две! Люся, ты тоже с Анной, и ни на шаг от нее не отходи, в полной боеготовности — всюду, с ней, ты Киев помнишь? А мы тут разберемся.

Так и ехали — мы в "Зисе-110", впереди "газик" с солдатами, позади грузовик с ними же. Благо, как я уже сказала, массовкой у нас не только студенты были, "поляками" и "ландскнехтами" товарищ Ватутин нам целую роту из львовского гарнизона прислал. Добрались без помех — впрочем, если это и были ОУНовцы, ну не могло у них оказаться большой и хорошо вооруженной банды, чтоб напасть в городе посреди дня, тут товарищ Зеленкин был категоричен. В гостиничный номер (причем не мой, а Лючии — решили, что так будет спокойнее) первым вошел Тюлень с пистолетом наготове. И лишь когда было установлено, что никто нас не подстерегает, мы с римлянкой наконец остались одни.

— Аня, а мне можно такие же булавки? — сказала Лючия, выслушав мой рассказ — сделают ведь, если заказать?

Ну, в Москву вернемся, отчего нет? Только как же тогда твоя игра на скорость реакции, "успеть шляпу схватить при порыве"? И наш спор на мороженое.

— Ань, так это на отдыхе. А во время задания, лучше быть максимально вооруженным. Я слышала, что такие булавки еще и полыми делались, а внутри яд, при уколе убивает сразу.

Нет, такого не надо! Во-первых, вдруг сама уколешься, а во-вторых, если вытечет случайно, то как на волосы повлияет? Кстати, надо в госпитале сказать, чтобы булавку мою вернули — где я еще такую возьму? А тебе пока могу одну из своих пожертвовать, у меня еще две останутся.

Достаю коробку, вынимаю булавку, протягиваю Лючии. Римлянка пробует острие пальцем, и спрашивает:

— Ань, а что ты в глаз не била? Я бы так целилась — чтобы острие до мозга, и мгновенная смерть. А если бы он не промахнулся, или успел на тебя навалиться, а рядом ведь и второй был? Или ты уже тогда думала, живым взять?

Ну, Люся, ты меня берсерком считаешь. Мне ведь страшно было очень, я на автомате работала, как твой Юрка мне прием ставил. При котором булавка в руку обратным хватом ложится — тогда прямым в глаз неудобно, а вот сверху вниз, очень легко!

— Ну и ладно — весело сказала Лючия — ты жива, а они под вопросом. Значит, ты все правильно сделала, как надо.


Лючия Смоленцева.

Я сначала не поняла, за что Юрий взъелся на Валю "Скунса", ведь это он Анну спас? Помню, что Валя принял на себя обет, чтобы с Анной ничего не случилось. Но ведь не может же он находиться возле нее постоянно. Тем более что в этом городе на него было завязано все взаимодействие с местными товарищами из ГБ — он официально свое удостоверение там "засветил", ну а Юрий для всех считался "военным консультантом" киногруппы.

— Скажи, а я тебе обещал то, в чем Валя при всех поклялся Анне? — ответил мне мой муж — ты верно заметила, для того я должен был быть возле тебя круглосуточно. А Валя что, не знал, чем он будет заниматься помимо того, что Анну Петровну охранять? Так что тогда словами бросаться? Позер наш Валя, при всех его достоинствах. Боюсь, что когда-нибудь это до беды его доведет.

Съемок в тот день не было — куда уж! Личность преступников установили быстро — старший, Цуцкарев К.Б., в настоящий момент младший следователь Львовской прокуратуры (удостоверение при нем было, и коллеги личность опознали) — Анна тут вспомнила, это ведь тот, что в Киеве нас за решетку хотел, и когда твой благоверный гранатой в ресторане грозил операм? Значит, все-таки не старательный дурак был, а пособник врага! А второй, Казимир Собчак (услышав эту фамилию, мой муж произнес неприличное слово), 1923 года рождения, поляк, родился где-то под Краковом, но еще до войны семья перебралась в Львов, родители и старший брат считаются в войну погибшими, а сам он был замечен в рядах польской АК, но в сорок третьем как-то оказался в рядах советских партизан, с октября был призван в Советскую Армию, но на фронте не был, в сорок седьмом демобилизовался, до пятьдесят второго был студентом Львовского университета, исторический факультет, получил место учителя в сельской школе, связь с Линником не установлена, но вероятна (на лекциях точно встречались). На съемочную площадку попал, якобы в качестве подмены одного из студентов-первокурсников, студента разыскали, и он признался, что его уступить свое место попросил уже известный нам Марат, причем сославшись на Линника, вот удача!

— Поляк, да с такой биографией, и в ОУН? — удивилась Анна — хотя сволочи тоже объединяться могут, стоя у края могилы. В каком они оба состоянии, к допросу годны?

— В госпитале сказали, прокурорский, в пределах трех дней — ответил мой рыцарь — проткнута верхушка левого легкого, повреждение нервных узлов, рассечение сосудов, пациент левой рукой никогда уже полноценно владеть не сможет. Ну а Собчак в кондиции — с переломанным ключицами разговаривать можно. Когда показания на Линника даст — гражданина завкафедрой коммунизма можно брать и трясти на полностью законном основании.

Я согласно кивнула. Это каким надо быть мерзавцем, чтобы подослать убийц к беззащитной женщине (каковой он "администратора Анну Шевченко" считал). А может все-таки знал — ну, на допросе расскажет.

И тут снизу звонят от портье — Линник сам явился в "Россию" и спрашивает меня.

— Я звоню товарищу Зеленкину, пусть своих орлов в конвой присылает — произнес Валя. И добавил плотоядно — а может, после успеем? А сначала допросим сами.

— Отставить — решительно ответила Анна — есть у меня план. Люся, ты как?

Мне снова роль сыграть? Так я всегда готова! Что от меня требуется?

— Нет — сказал мой муж, выслушав "сценарий" — а если этот гад захочет выстрелить?

И добавил, усмехнувшись:

— Не желаю, чтобы кто-то разговаривал с моей женой и без меня? Что там Фаньер писал? Все-все, Галчонок, не надо меня бить, я этому писаке ни на грош не верю. Но и тебя, наедине с возможным убивцем — не допущу.

— Тогда и я тоже — добавил Валька — чего боимся, что этот гад не наедине говорить не захочет? А у него что, будет выбор?

Ну вот, входит. В военной форме, с орденами. Наверх пропущенный, после того как ему сказали, "товарищ Смоленцева вас ждет". И видит не только меня — за столом в гостиной рядом со мной сидят, Юрий слева, Анна справа. И Валя сразу у него за спиной оказался. Еще огонек горит на радиоприемнике, так что и ребята в соседнем номере слушают, тоже готовые вмешаться, и запись на магнитофон идет.

— Простите, я полагал, что разговор у нас будет наедине.

— А у меня нет тайн от моего мужа — говорю я — и от этих товарищей, кому я полностью доверяю. В отличие от вас — ведь это по вашему приказу меня и грабили, и обокрасть пытались, а мою подругу убить хотели. Так что возле вас я обоснованно опасаюсь за свою жизнь.

— Я не понимаю, о чем вы? Вижу, что зашел не вовремя — простите за беспокойство.

Линник повернулся к двери. И натолкнулся на Вальку, вставшего у него на пути.

— Ну куда же вы, Сергей Степанович — вступает Анна, показывая свернутый документ — ведь вам же это надо? Показания Ганны Полещук, где она прямо обвиняет вас и вашу "организацию" в очень плохих делах. Садитесь, коль пришли, поговорим! К взаимной выгоде для нас всех.

Линник чуть промедлил, затем прошел к предложенному стулу, сел.

— Только пистолет из вашего кармана медленно выньте и осторожно положите вот сюда — продолжила Анна — вам ведь будет неприятно, если наш товарищ будет готов вас убить при малейшем вашем подозрительном движении. И не надо обижаться — вы же меня убить приказали, Цуцкарев и Собчак уже показания дают. Если вы хотите, чтобы наша беседа продолжилась — или, нам звонить куда следует? А куда, интересный вопрос — Люся, как думаешь, этого гражданина по уголовной статье оформить, или сразу по политике?

Линник достал "вальтер", положил на край стола. Однако же, нагло держится, мерзавец! И говорит, даже с недоумением.

— Я уже слышал, что произошло сегодня утром. Можете мне не верить, но я не приказывал Собчаку никого убивать. И я понятия не имею, какое отношение ко всему имеет следователь прокуратуры.

— Не имеете, или не хотите иметь? — спрашивает Анна — конечно, вам удобно откреститься от этого человека, с учетом того факта, что он оказался агентом ОУН-УПА. Сговор с врагом, это уже не тимуровские игры, это прямая измена Родине!

— Я бы попросил вас меня не оскорблять! — вспылил Линник — как офицера, фронтовика… Признаю то, за что должен отвечать — но уж за чужое, меня увольте! Цуцкарев никогда не входил в число моих учеников и не бывал на занятиях нашего кружка, вы легко можете это проверить! И я не знаю, как он оказался рядом с Собчаком.

— Как офицер и фронтовик, вы приносили Присягу советскому народу — заметила его Анна — защищать наших, советских людей. Однако я абсолютно точно знаю, что Ганну Полищук убили, и сделали это по вашему приказу. Ладно, это еще можно не оправдать, но как-то понять, "за предательство". Ну а меня-то убивать вам было зачем?

— А я повторю, никто вас убивать не собирался — с вызовом ответил Линник — уж простите, Анна не знаю как вас там, но я не мог смириться с тем, что какая-то клеветница Полещук поливает грязью моих учеников. К сожалению, мы здесь люди простые, воевавшие, дипломатии не знаем, и когда нас обижают, действуем прямо. Казимир должен был всего лишь припугнуть товарища Смоленцеву, чтобы она была сговорчивее. Но она человек слишком известный, с боевой репутацией и все время возле… — тут он выразительно посмотрел на моего рыцаря — ну а ее подруга показалась более подходящей персоной для воздействия.

Он удивленно смотрел, как мы все дружно рассмеялись, или едва сдерживали смех.

— В сорок четвертом в Киеве меня знали как "Ольховскую" — сказала Анна — и ОУН-УПА вынесла мне приговор, "генерал" Василь Кук трижды пытался мое убийство организовать, два раза там, в Киеве, третий раз на пароходе "Нахимов", и где теперь он и его банда? Позвольте представиться еще раз: Анна Петровна, ну пусть будет Ольховская, по закону сотрудникам Службы Партийной Безопасности разрешено иметь документы на любое имя и любого ведомства, равно как носить при исполнении любой мундир или не носить форму вообще.

И показывает удостоверение всего лишь. Не тот грозный документ с подписью "И.Ст.", дающий ей здесь и сейчас такую же власть, как автор этой подписи, или как в известном романе, "то, что сделал предъявитель сего, сделано по моей воле и для блага государства". Но и этого достаточно, чтобы какого-то преподавателя как комара прихлопнуть. И он тоже это понял — судя по тому, как изменился в лице.

— Так вы все знали? К чему тогда этот цирк с кино?

— Сергей Степанович, ну вы же умный человек — сказала Анна — старший политрук, были ранены под Харьковом, комиссованы, дальше пошли по партийной линии, а с пятидесятого, Львовский университет. В разведке вы не служили, в партизанах и в подполье не были — так что весь опыт у вас и вашей организации лишь из фильмов и книг. А я в войну через все перечисленное прошла — разведшкола, затем оккупированный Минск, партизаны, и в завершение, осназ Северного Флота, знаменитые "песцы", при которых я состояла. Дважды Герой Смоленцев, бравший Гитлера в сорок четвертом и Гиммлера в пятидесятом, в представлении не нуждается, как и его супруга, о ее славном боевом пути знает весь Советский Союз. Да и товарищ, что у вас за спиной стоит, по ту сторону фронта больше времени провел, чем по эту. И поверьте, что после Победы мы не лекции студентам читали и не только снимались в кино — Люся, удостоверение покажешь, или мне на слово поверите, что товарищ Смоленцева в том же ведомстве служит, что и я? И вы надеялись, что ваши тимуровцы, дилетанты, имеют хоть какой-то шанс против нас, гроссмейстеров? Хотя вы в шахматы не любите, вам шашки больше по нраву, как записано в нашей картотеке. Как думаете, могли мы не знать про вашу будто бы коммунистическую, однако же подпольную организацию — а узнав, не принять должных мер?

— Каяться не буду. Поскольку мы видим настоящий коммунизм именно таким.

— Сергей Степанович, вы понимаете, что дискредитируете нашу Советскую Власть? — продолжает Анна тем же менторским тоном — за которую вы, как и все мы, на фронте сражались. Дискредитируете и словами, и поступками — чему вы нашу советскую молодежь учите, у нас конечно, сейчас не тридцать седьмой год, критика и обсуждение дозволяются, и даже приветствуются, но не настолько же, и 58-ю статью никто не отменял. Вы понимаете, что если бы вашим делом МГБ занималось, сидели бы вы сейчас в допросной, на очной ставке с кем-то из ваших учеников? Впрочем, это еще не поздно организовать — если вы от нашего предложения откажетесь.

— "Разоружиться перед Партией"? Все-таки покаяться публично — а дальше, что партийный суд решит?

— В чем каяться, урод ты фашистский? — вмешивается Валька — я высшей философии не учен, одно знаю как дважды два: делал то же, что фашисты, значит виновен! Мало они наших советских людей истребили — еще и ты, за какую-то свою идею? А уж безоружных женщин убивать, это совсем западло, мы такого даже в Германии себе не позволяли!

— А тебе что, не приходилось на фронте других на смерть посылать? — обернувшись, с вызовом отвечает Линник — и еще одна жизнь за Родину, за Сталина, за коммунизм.

— За какую родину, японскую что ли? — распаляется Валька (наигрывает, как договорились, или уже всерьез?) — видел я в сорок пятом самураев-смертников, когда тебя взрывчаткой обвязали и вперед под танк или на амбразуру, за своего императора банзай! А у нас, даже у штрафников не слышал, чтоб на такое, приказом посылали. Это у япошек, "Император и Япония все, твоя жизнь ничто", ну а жизнь неяпонца вообще ничего не стоит, как у фашистов и положено. Анна Петровна, по-моему этот шлемазл уже лет на пять наговорил. А ты давай, чеши языком дальше — может до вышки и докрутишь!

Сколько я знаю, Валя Кунцевич не еврей. Но иногда проскакивают в его речи характерные словечки. Причем прежде я за ним такого не замечала — а сам он намекнул, что "после знакомства с одним умным человеком". После расспрошу настойчивее — любопытно же! Или у Марии узнаю — ей ведь наверняка известно?

— Сергей Степанович, знаете в чем разница между нами и МГБ? — говорит Анна все тем же тоном строгой учительницы — они судят людей, а мы, идеи. Нам известно, что марксизм, который вы преподаете своим доверенным ученикам, отличается от общепринятого. И возможно даже, в нем есть рациональное зерно. А как говорит диалектический материализм, практика это критерий истины. Я хочу предложить вам выступить перед аудиторией, изложив свои взгляды — и если сумеете доказать их правильность, то возможно, их даже включат в университетский курс. Ну а не сумеете — ответите за все по закону, и не только вы один! Создание антисоветской организации, да еще с террористическим уклоном, раз до убийств дошло, это очень серьезное преступление. Потому, на скамье подсудимых окажетесь не только вы, но и те из ваших учеников, кто играл в вашей "молодой гвардии" активную роль. Можете отказаться — но "при неявке на матч вам будет засчитано поражение". И это будет справедливо — значит, вы сами не уверены в правоте своих взглядов?

— Слишком заманчивое предложение — произнес Линник — и это все?

— Конечно нет! — ответила Анна — ведь Ганну убили, а никакие высокие идеи не стоят того, чтобы ради них невиноватых убивать. Так что вы сейчас напишете, как вы приказали убить Ганну Полищук, и кто конкретно это сделал.

— Так вот что вам надо! Гестаповские штучки — а дальше, коготок увяз, всей птичке в суп?

— Все слышали, он нас к фашистам приравнял! — тут же встревает Валька — ну вот, уже лет десять ты себе заработал. Анна Петровна, дозвольте мне к этой сволочи физическое воздействие применить? Для допроса останется годен — бить буду аккуратно. Но сильно.

Линник повернулся — мне показалось, сейчас он, как в американском фильме, попробует Вале в физиономию дать, и получит в итоге, вот любопытно мне, сначала по печени и по горлу, или сразу руку на излом и лицом в пол? Не то что мне нравится смотреть на дерущихся мужчин — но представляю, а если бы линниковские блюстители морали тогда на улице попробовали мне юбку задрать, как бы их мой рыцарь по мостовой размазал (ну и я бы конечно помогла, если на мою долю кто-то остался бы). Нет, Линник сообразил, что хуже будет лишь ему — лишь глянул бешено, и смолчал.

— Сергей Степанович, сравнение советских правоохранительных органов с гестапо, это очень серьезное преступление — говорит Анна — а если окажется, что вы и перед своими учениками такое позволяли, то я вам искренне не позавидую, а ведь мы свидетелей найдем. Вы уже наговорили достаточно, чтобы нам сейчас звонить товарищам из МГБ. Вы отказываетесь от нашего предложения — тогда не отнимайте наше время, вы нам дальше неинтересны. Ну?

— Ганна Полещук ушла с вечеринки, после очень неприятного разговора, и проводить ее вызвались трое, Михаил Кузьмин, Олесь Груша и Стася Крутицкая — произнес Линник, чуть помедлив — больше я не видел названной гражданки и ничего не знаю, что там в лесу произошло. Восемь человек могут подтвердить, что я оставался в доме, после ее ухода.

— Те же люди, кто ранее так же дружно показывали, что с Ганной никто не уходил? — спрашивает Анна почти с издевкой — что вам было совершенно незачем присутствовать при самом убийстве, верю, а что это было сделано без вашего ведома, и более того, без вашего приказа, не верю абсолютно. Судя по тому, как вы поставили дисциплину в своей организации, "за неповиновение — смерть". Нет, возможно, что вы даже слов приговора не произнесли — но именно вы приняли решение, и тем или иным способом довели его до всех. Так что пишите правду, как было. И насчет того, откуда на теле Ганны появились следы физического воздействия, тоже не забудьте — вы девушку пытками заставляли, оправдывающую вас записку написать?

Согласится или нет? Неужели этот негодяй избегнет наказания? Нет, я понимаю, что Анна не блефует насчет передачи дела в ГБ, и тюремный срок мерзавца ждет реальный — но это будет меньше, чем то же самое, и еще с позором для того, во что он верил, как фанатик, чтобы он не мучеником запомнился, а сволочью! И это его ждет — если он согласится. А если нет — у Анны есть еще план? Господи, кто из нас двоих настоящая актриса — я, которая в кино изображаю замысел режиссера, или она, кто по жизни должна сыграть психологически достоверно, без всяких дублей, и противника (не партнера!) раскусить, на его слабые места воздействовать! Что же ты молчишь, неужели тебе, учителю, своих учеников, своих птенцов не жалко — которых ты под обвинение подводишь? Чувствую, как мой рыцарь свою руку на мою ладонь положил — после он скажет, что я напряжена была, "только искры не летели"! И что если бы месье Фаньер меня увидел, то решил бы в ужасе, что все его фантазии сбылись, касаемо демоницы Люциферы (слышала уже про этот его опус, видеть пока не довелось — надеюсь, там ничего непристойного нет, ну а убивать американцев, не вижу в том ничего позорного!).

— Мне будут даны тезисы доклада — спрашивает Линник, наконец что-то решив — или я буду полностью свободен в своей речи?

Это для него более важно, чем судьба учеников? Я думала, он для них какие-то гарантии попросит! Хотя нам в Академии на лекциях говорили, что тщеславие для преступников и террористов очень характерно, выступить со своим манифестом, пусть со скамьи подсудимых!

— Без ограничений — отвечает Анна — скажете все, что сами захотите.

Пишет наконец! Мы смотрим, молчим — в тишине лишь перо скрипит. Наконец завершил.

— Сергей Степанович, вы уж вслух нам прочтите, не стесняйтесь! — предлагает Анна.

Читает. Поскольку вышеназванная гражданка Г.Полищук выразила явное пренебрежение к учению Маркса-Энгельса-Ленина, и показала себя ярко выраженным мелкобуржуазным элементом, то мной было сказано, таким как она в коммунизме не место. После чего гражданка Полищук написала свое покаянное письмо, и ушла, в сопровождении товарищей М.Кузьмина, О.Груши, С.Крутицкой. Больше я ее не видел, и лишь на следующий день узнал о ее судьбе. Могу предположить, что между гражданкой Полищук и тремя вышеназванными товарищами возникла ссора, вызванная антисоветскими высказываниями гражданки Полищук — что и привело к трагическому финалу. Что до якобы обнаруженных на трупе следов "пыток и истязаний", то свидетельствую, что при мне вышеназванная гражданка никакому физическому воздействию не подвергалась, так что эта вина лежит на трех упомянутых лицах. Больше ничего сообщить по существу данного дела не имею.

М.Кузьмин — а ведь знакомая фамилия, уж не один ли из несостоявшихся убийц господина Штеппы? Так тут целый террористический заговор организовался? Валя подошел, бумагу у Линника взял, бегло просмотрел, положил перед Анной.

— Ну что ж, Сергей Степанович, будем считать, что мы договорились. Вы свободны, как вам и обещали.

— Когда и где мне выступать?

— Вам сообщат. Думаю что завтра с утра.

— Простите, но мне нужно больше времени, чтобы тщательно подготовиться!

— И это говорит истинный большевик-ленинец? Вам следовало бы знать, что в июне семнадцатого в Петрограде, когда Владимир Ильич узнал, что солдаты Измайловского полка, поддавшись контрреволюционной агитации, собираются идти громить Петроградский Совет, то он отправился в казарму, один, и произнес там такую речь, что те же солдаты устроили ему овацию. У вас же будут почти сутки на подготовку, и вам не надо ничего придумывать — просто изложите то же самое, что своим кружковцам.

— Хорошо. Теперь я могу идти?

— Идите. Но поскольку ваша невиновность лишь после вашего выступления установлена будет — до того придется вам временно под негласным надзором побыть, доверяй но проверяй.

Это правда. Знаю, что с львовскими товарищами все согласовано, и только Линник выйдет, примут они его под надзор — куда пойдет, с кем общаться будет. И чтобы сам он, это зная, не стремился своих проинструктировать, предупредить!

— Молвила щука карасю, что слышала я, ты до диспутов мастер, желаю сейчас с тобой провести — усмехнулся Валя, когда Линник вышел — Салтыков-Щедрин, кажется так. Ань, ты и в самом деле собираешься ему что-то дозволить, если он выиграет?

— Мне его глаза очень не понравились — сказал мой муж — и кажется, Аня, ты крупно ошибаешься, считая его своим, лишь с перегибами. Он вышел отсюда, как торпеда на цель — уничтожить, о себе не думая. И дай бог, если мне лишь показалось.

— Он проиграет — ответила Анна — он не может выиграть, мы должны постараться! Сейчас договариваюсь с университетом о месте и времени, ну а за тобой, обеспечение безопасности. Чтобы диспут был культурный — а не в средневековом смысле, когда после правоту кулаками доказывали. Ну а здесь, я смотрю, у каждого оружие в кармане!

Кажется, я поняла, что Анна намерена сделать! Раз прозвучало слово "диспут" — а из бесед с отцом Серхио я помню правила этих умственных состязаний, в давние времена нередко имевших место в университетах, а также при королевских или иных дворах, когда встречались мудрецы, выясняющие, кто из них более достоин. Исходные тезисы сторон могли быть любыми, кроме прямой хулы на Бога, Церковь и правящих особ — а дальше полагалось средствами логики заставить оппонента либо сделать заявление, противоречащее его собственному исходному, либо впасть в ересь. Ну а поскольку учение господина Линника по сути своей является именно ересью — то мы "инквизиция", или кто? То, что обвиняемый сам числит себя коммунистом, не должно нас смущать — и в средневековье из числа приговоренных Святой Инквизицией, большую часть составляли лица духовного звания — поскольку они, к сожалению, как люди образованные, были более склонны к впадению в ересь, чем безграмотные землепашцы. Кроме того, как рассказывал отец Серхио, и в Церкви в те годы творились весьма печальные вещи, причем лица, погрязшие в грехе и разврате, нередко пытались найти оправдание своим богомерзким поступкам в своевольном толковании Святого писания, что как раз и есть ересь. Таким образом, деяния и той инквизиции были в значительной мере направлены на очищение Церкви от собственных заблудших овец — поначалу милостливым увещеванием, и лишь тех, кто упорствовал в ереси, ждал очистительный костер.

Так же как нас учили в Академии. С идеями не борются карами — чужую идею надо сначала дискредитировать, растоптать, унизить, и по возможности, публично. А уж после казнить адептов, если конечно, они не раскаялись — ведь милосердие, это тоже оружие, в борьбе идей!

И я попрошу Анну быть милосердной к тем, кто увидит свои заблуждения. Юному возрасту свойственен максимализм — у нас в Академии есть курсант со смешной фамилией Портянка, сейчас вполне серьезный старший лейтенант, ну а в сорок четвертом, под самый конец войны, семнадцатилетний солдатик, призванный в тыловой батальон аэродромной охраны[26]. И он сам рассказывал, как однажды задержал какую-то местную женщину, ходившую в лес за хворостом и вышедшую к полосе охраны. Когда же начальник караула шутя спросил, "рядовой Портянка, ну что скажешь, нам с этой гражданкой делать" — то он ответил, нисколько не сомневаясь, и даже гордясь, "расстрелять как немецкую шпионку". Никого конечно не расстреляли, начкар и особист были вполне адекватными и опытными людьми, да и сам Портянка сейчас вспоминает тот случай со стыдом — но психология семнадцатилетних! Которые легко могут, как говорит мой муж, "наломать дров", если их не сдержать.


Этот же вечер. Дом в частном секторе на окраине Львова.

— Ребята, я же как лучше хотел! Они же нам не враги, а — Партийный Контроль. Как мы, за чистоту коммунистической идеи! Я и подумал, так будет лучше!

— А тебе кто дозволил? Ты думал, а они — наших арестовали!

— Так может, еще отпустят, разберутся…

— Отпустят? Степа, а вот у меня большое сомнение, как это они на тебя вышли? Уж не тогда ли, как вас с Любкой поймали в гостинице?

— Ну… тогда! По-хорошему спросили, мы им друзья или враги? Ну мы и… Ребята, они ведь никакие не фашисты, не капиталисты, не гестапо! Смоленцева, это наша, советская актриса, в наших фильмах снималась. Муж у нее герой, Гитлера поймал. А еще при них Сергей Тюленин был, тот самый, из "молодогвардейцев". Не могу я к ним, как к врагам! Они ж свои все!

— А мы для тебя, выходит, уже не свои? Ты ведь клятву давал! Тайну нашу хранить. И никому — даже папе-маме, брату и сестре! И вообще, любое общение, кроме обычного, как по учебе, или дома с родными, без чего никак нельзя — прервать! Никаких новых связей без дозволения Комитета! Мы что, по-твоему, в игрушки играли?

— Ребята, ну как же это… Чтобы все, кроме нашей организации — враги? Даже те, кто проверенные коммунисты?

— Ты забыл, что Сергей Степанович говорил, про власть партийной бюрократии? И что ей служат, нередко сами не понимая своего уклона, самые заслуженные, что были такими когда-то. И если мы хотим, чтобы по ленинским нормам было — то надо курс прокладывать, вопреки тому, куда зовут. И кому служит Партийная Безопасность — ясно, партийной верхушке!

— Ребята, ну так они же и в самом деле порядок наводят. Было, в прошлом году…

— Дурак, они какую-то мелочь могут поправить, чтоб такие как ты, им верили. Исправляя частности, не трогая главного — и в конечном счете, укрепляют свою власть. А ты и рот разинул!

— Так я же думал, как лучше!

— Думать ты можешь что угодно — а делать, лишь что дозволено. Без дисциплины нет организации. Вот так же в войну наши подпольщики в гестапо попадали, из-за таких болтунов.

— Да что с ним спорить — предатель!

— Миха, ну ты чего? Я ж сам рассказал, не стал скрывать!

— Склонял к предательству — думал, по-дружески, промолчу? А вот выкуси! Ты, Степа, мне всегде казался с гнильцой. И трус к тому же — тебя поймали, пригрозили, ты и поплыл, всех сдал!

— Ребята, да вы что? Ааа!

— Павло, помогай! Руки ему вяжи! Вот так. И кляп в рот. Ну, что делать будем?

— Так ясно, что. Что с предателями положено?

— Спички доставай. Разыграем что ли, кому…

— Я пас.

— А тебе особенно — если Степа твоим другом был. И с тобой откровенничал — а ты молчал до поры!

— А в морду?

— Ребята, а может не надо? Нет, не простить — а пусть искупит! Дадим ему парабеллум, и пусть он завтра эту, с киностудии, сам убьет.

— Ты дурак? А если его схватят, и на допросе он всех нас выдаст?

— Так чтобы он сразу после застрелился.

— А если смелости не хватит? Вы предателю поверите?

— Все равно погано.

— А ты забыл, чему Сергей Степанович учил? Что коммунизм чистыми руками — не построишь! И придется по крови, по трупам идти — тех, кто не наш. Как революционеры, от дома и семей отрекались.

— Ребята, ну не надо! Милиция будет расследовать, и что тогда?

— Павло, а ты прав. Ну так легче можно. Гринь, тащи самогон. Теперь этого подержите, кляп долой, ну пей давай. Пей, сволочь! Павло, нос ему зажми. Еще бутылку!

— Отрубился. Целый литр, без закуси.

— Слушай, не будь куркулем! Твоя тетка самогону еще наварит. Теперь берем его, аккуратно, как пьяного до дому — да руки ему развяжите! И до Кривой дороги, а там пруд, и ночью с мостков навернуться легче легкого, даже трезвому. А чего его туда понесло — никто не знает. А мы не видели — верно, ребята?

— Только все вместе. Чтоб в сторону — никому. Если не задумывает предать.

— Надо еще с Любкой разобраться. Кать, ты завтра ее пригласи. А мы суд устроим.

— Гринь, ну ты и нам по стакану налей, для храбрости.


Анна Лазарева. Львов, 31 августа 1953.

Лючия думает, что я не знаю сомнений, страха и ошибок. А мне иногда страшно бывает, до ужаса. Причем на войне этого не было — сначала молодая была, глупая, верила, что со мной ничего не случится. Затем злая была — решив, сотню фрицев на тот свет отправлю, а дальше без разницы. И даже когда меня из немецкого тыла вывезли, и разговор был о трибунале, за минский провал, я спокойна была, ведь детей тогда спасала — ну а чему дальше быть, тому не миновать, это как шальная пуля-дура.

Первый раз мне было страшно в Киеве, когда я Кука узнала, среди присутствующих на совещании у Кириченко, Первого Секретаря — и думала, все тут бандеровцы. И что сейчас меня убьют, и я не увижу ни жизнь после Победы, ни своего Адмирала, ни своих еще не рожденных детей — а главное, так и не узнаю, удалось ли историю повернуть? И если бы не Юрка Смоленцев с ребятами, бежала бы я тогда из Киева, тем более что инструкции Пономаренко это дозволяли, и самолет меня в Борисполе ждал. Но стали мы вместе — и я поняла, что справимся.

А второй раз, сейчас. Хотя не бой, и никто в меня стрелять не будет. Но жутко было, а вдруг не справлюсь, не вытяну? Я ведь недоучка, что-то где-то слышала, тренировалась немного. А тут нужен, ну просто высший пилотаж, мастерство. Поскольку идея моя, вот вспомнила, что мой Адмирал рассказывал про мир будущего, что была там такая телепередача, "телешоу" с Владимиром Соловьевым, где политиков перед публикой выставляли — и слова (Михаил Петрович не помнит уже, чьи), что "если бы Соловьев выступал в СССР, то Союз бы не развалился, поскольку страна должна знать своих не только героев, но и антигероев". И я даже видела некоторые из этих "телешоу", на компах товарищей с "Воронежа" случайно оказавшиеся. Так Соловьев, это профессиональный ведущий, артист, режиссер, мастер. А я — сумею как он? Это ведь не просто спор, там тактические приемы есть, очень интересные. Хотя какое-то подобие у меня было, на московском процессе над Куком и компанией — но все же, до Соловьева мне далеко.

Пономаренко санкцию дал — подчеркнув, "на твою ответственность". То есть, если проиграю, Линник победит, и авторитету СССР и коммунизма будет нанесен вред, мне отвечать. Так что нервничала страшно. Аудитория нам вечером была обещана — и организовать там все пришлось, по Валькиной части, касаемо безопасности, и чтоб народ вывешенное объявление прочел. А мне, для успокоения нервов — подобно тому, как наши разведчики из отряда Медведева, перед похищением фашистского генерала Ильгена по лесу гуляли, чтобы не быть взвинченными до предела, так я сначала в сопровождении Вали визит товарищу ректору нанесла с утра. Товарищ Куколь, увидев нас, вздрогнул и встал.

— Иван Никифорович, позвольте представиться еще раз — говорю, улыбнувшись — Ольховская Анна Петровна. Вернее, в Киеве тогда под этой фамилией была. Не узнал меня товарищ Кавалеридзе — девять лет прошло. Выросли мы все, постарели…

У ректора взгляд затравленный — думает наверное, если ты тогда могла, Первого Секретаря республики к стенке, то в каком же чине ты сейчас? Еще решится с отчаяния, что карьере, а то и самой жизни конец, на какую-нибудь глупость — в этой реальности, пистолетики у ответственных товарищей (тем более на бандеровской Западеншине), обычное дело. Валя так же считает — и когда я напротив ректорского стола усаживаюсь, он у Ивана Никифоровича за спиной, на случай если тот попробует что-то опасное из ящика или из кармана достать.

— Иван Никифорович, вы знали о существовании контрреволюционной антисоветской организации, которую возглавлял ваш подчиненный? — задаю вопрос, ректор лишь мотает головой — тогда второй вопрос, знали ли вы о его антисоветских убеждениях и разговорах, которые он вел, в вашем присутствии?

— Простите, товарищ Ольховская, но ведение дискуссий есть не только разрешенная, но и предписанная форма воспитания коммунистического мировоззрения в наших советских людях! — восклицает Куколь — согласно действующим методическим указаниям… И Сергей Степанович вел именно марксистский кружок — и именно в рамках марксизма выдвигал тезисы, которые слушатели должны были принимать или опровергать. И насколько мне известно, там не было ничего антисоветского.

— Тогда объясните, как вышло, что эти дозволенные дискуссии обернулись уголовщиной, включая убийство? — спрашиваю я — мне, как женщине, особенно противно, что этот ваш Линник с девушками делал, пользуясь своим положением, как петух в курятнике. Понимаю, что университет не монастырь, но принуждать студенток к сожительству, угрожая политическими оргвыводами, это уже не просто аморалка, а что-то потяжелее! Должность же ваша, Иван Никифорович, номенклатурная, причем союзного уровня — то есть вы перед Москвой, перед Советской Властью и перед товарищем Сталиным отвечаете за все, что во вверенном вам учебном заведении происходит. Чтобы из ворот вашего университета в жизнь выходили люди, преданные Советской Власти — а не отбросы, которым прямая дорога в тюрьму! Сейчас давно уже не царские времена, чтобы в вольнодумство играть.

— Простите, товарищ Ольховская — пискнул ректор — но я, как потомственный интеллегент, всегда полагал, что инакомыслие, конечно же в разумных пределах, полезно для общества и государства, как необходимая критика, чтобы вовремя увидеть ошибки…

— Критика нужна и полезна — соглашаюсь я — всегда готова ее выслушать. Но исключительно от тех, чье мнение для меня авторитетно, кто мне свою правоту уже доказывал, кому я верю. А одной лишь принадлежности кого-то к лицам, занятым умственным трудом — для меня недостаточно, чтобы считать их мнение вернее, чем мое. Однако о философии после беседовать будем — а сейчас я жду от вас подробные письменные показания, что вы знали, видели и слышали по этому делу. Разговоры сомнительные вели — имена, фамилии этих "всех", и обстоятельства, где, когда, кто еще присутствовал? Товарищ майор (это к Вале), удостоверение покажите, чтобы гражданин Куколь в наших полномочиях не сомневался.

Валя показывает "корочки" — не "инквизиторские", а МГБ. Сообразил, раз я его этим званием назвала (и майор госбезопасности соответствует армейскому полковнику — в этой реальности довоенную иерархию в Органах не отменили). Ивану Никифоровичу же, информация — если полковник у меня в подчинении ходит, то мой ранг не ниже генеральского? Смотрим, как товарищ ректор (пока не гражданин, суда ведь не было еще) пишет, про всех своих приятелей и коллег, чьи откровения слышал. Со стен осуждающе смотрят классики марксизма.

— О, да вы тут целую "Войну и мир" написали, Иван Никифорович? Что ж, пока продолжайте исполнять свои обязанности, о дальнейшей судьбе вас известят. На мой личный взгляд, вы своему посту не соответствуете — гражданин Штеппа и то больше подходит, уж он линию Советской Власти будет безупречно проводить. Но это уже в Москве решат, я лишь докладную напишу. Надеюсь вы поняли, что никаких эксцессов во вверенном вам заведении случиться не должно? Свою судьбу не усугубляйте, да и интерьер жалко — очень не хотелось бы сюда ОМОН вводить, мебель переломают, убыток казне. Пока же, не смеем вас задерживать — у вас свои дела, у нас свои.

И когда мы вышли, я шепотом спросила у Вали:

— Я не слишком на "товарища брекс" была похожа? По-казенному говорить проще — но не хочу, чтобы люди привыкали. А главное, боюсь, вдруг сама не замечу, как такой стану?

А Валя ответил, так же шепотом:

— Тебе до того далеко. И с такими, как этот — только по казенному и надо. А то на шею сядут и ноги свесят. Как в мое время такие интеллегенты искренне верили что "главная задача власти, это диалог с обществом" — под которым оные личности понимали исключительно себя. То есть по их мнению, власть должна слушать, исполнять и отвечать за то, что ей всякие "васисуалии лоханкины" велят, сами ни за что отвечающие.

И спросил недоуменно:

— Ты и в самом деле хочешь Штеппу на ректорство?

— Нет, ты что! — отвечаю — это лишь, чтобы товарищ ректор был в печали.

Успели даже съемками заняться. Наш будущий Великий Режиссер (без кавычек, мне очень понравились его фильмы, что я на ноуте смотрела) все уже понял, и спросил меня с сожалением:

— Анна Петровна, так значит, мы лишь для декорации работали? И не будет никакого кино?

Ну отчего вы так решили, Леонид Иович, разве одно другому мешает? Будет фильм, хороший и полезный, особенно для юношества. И эпизоды комедии к месту — как дед Щукарь у Шолохова. Сделано много, какие-то эпизоды на "Мосфильме" доснимем — ну а сегодня, пока еще массовка в нашем распоряжении, надо с Дрогобычем завершить. Не удалось панскому "святому войску" взять город, и паны ругаются, орут на главинквизитора Крамера — ты на что нас подрядил? Вместо обещанного дохода, одни убытки, ладно что наемники передохли, не жалко и меньше платить — так все равно на поход потратились, кто нам возместит? А потерянную артиллерию, и пушки и обученных пушкарей, нам Церковь вернет? Крамер оправдывается, что за святое дело торговаться грех — ему отвечают, что раз бог справедлив, то богоугодное дело и оплачиваться должно соответственно. Говорите, в городе колдуны засели — так вы, ваше подлое святейшество, заверяли, что с нами бог, и кто тогда выходит сильнее? Грозите отлучением — так вы и тех, в городе отлучили, и что в результате?

— Короче, панове, ловить тут больше нечего — говорит самый главный и богатый пан Ржевуцкий — мне сегодня на обед курицу не могли найти, оправдываются, что всех мы уже съели, на полсотни миль вокруг. Из дома известия, требующие нашего присутствия. Я свое слово сказал, панове — война должна быть выгодной, иначе это совсем не война. Я ухожу, а вы все как знаете. Ну а святой отец может тут под стенами хоть до страшного суда сидеть, его право!

И соглашаются остальные паны. Каждый считает, если мои потери будут велики, мои соседи этим воспользуются и от меня что-то откусят! Решено в итоге, осаду снимаем и по домам — признали себя проигравшими. Крамер орет, угрожает — но не слушает его никто. Уходит панское войско, свернув лагерь, а со стены города на это смотрят наши герои, вместе со всеми жителями Дрогобыча. И тут сам Крамер в бешенстве выхватывает у солдата арбалет и стреляет. И падает пани Анна, со стрелой в груди.

Юрка этот эпизод раскритиковал в пыль. Конечно, пуля (или стрела) дура, и случайно попасть может, но лагерь уж точно не под стенами был — а на какую дальность арбалет бьет, даже со стальной пружиной? Прицельно, метров на сто, ну а навесом, по цели вроде строя пехоты, триста-четыреста максимум. А по тому, как вы сняли, там расстояние на глаз, не меньше километра. Пусть уж тогда Крамер из ружья стреляет — народ, что смотреть будет, дальнобойность старинных ручниц не оценит, зато знает, что мосинка на километр вполне достает (другое дело, что без оптики хрен попадешь, если только не снайпер экстра-класса). Но тут уже Режиссер уперся — недраматично будет. Как в фильме "Чапаев" вот ему не нравилось, как там старый пулеметчик падает в эпизоде психической атаки, "помираю, Анка, патроны" — а не видно ни раны, ни даже крови. Другое дело — стрела из тела торчит.

— Не бывает такого? Так и путешествий во времени тоже не бывает, и что?

Знал бы ты, что с самыми настоящими пришельцами из иных времен говоришь. Но успела я усвоить железное правило — список посвященных утверждает лично товарищ Сталин. И Юрка в итоге лишь рукой махнул — ваш фильм, вы и снимайте. А я при своем мнении останусь!

Лючия тоже была очень недовольна — зачем убивать бедную пани Анну, товарищ режиссер, этого даже не было в первоначальном сценарии! Что значит, "чтобы показать, что ничего даром не достается"? По-вашему, Чародей не имеет право на свое простое земное счастье? Признавайтесь, кто — вы или Стругацкий — решил мою героиню убить? Что значит — всего лишь одну? А партизанка Таня тут при чем? Что значит, "вам двоим в картине тесно"? По сюжету, нет ничего между Таней и Чародеем — или вы уже "без меня меня замуж выдать успели"? Успокоилась римлянка лишь после заверений, что оба варианта (со смертью пани Анны и без нее) отсняты, в Москве выберем окончательный.

После съемок, ребята поехали в университет, помещение проверить и аппаратуру разместить. А я в гостиницу, пообедать. И тут Валя подошел, обеспокоенный — наш "агент 07" куда-то пропал, не вышел на работу, в общежитии нет и где он, неизвестно. При том, что гражданин Линник все время был под наблюдением — да и он что, полный дурак или самоубийца, в его теперешнем положении вешать на себя еще один труп?

— Вот список всех, с кем он встречался сегодня. С утра в университет поехал, гад, там уже студентов полно, завтра начинается семестр. И он старался зацепиться с максимальным числом народа — причем так, что не подслушать. И не иначе, через своих птенчиков навел шухер — теперь там такое творится!

Да в чем дело? А собралась толпа в университетском парке, уже несколько сотен, и еще люди прибывают. В крайне возбужденном состоянии — как бы не случилось чего. Товарищ Федоров уже в курсе — спрашивает, что происходит. А что мне ему отвечать? Ожидалось ведь, что публики будет немного (сегодня утром объявление вывесили), сам Федоров намеревался быть со свитой, товарищ ректор с преподавателями университета, товарищи с Радиокомитета, ну и для массовки, несколько десятков студентов, кто успеют афишу прочесть, и после всему студенческому коллективу расскажут. Ну еще завтра, или через пару дней, запись по радио пустим, в редактированном виде. А теперь делать что?

Через полчаса (а уже начало четвертого!) в кабинете Федорова собирается оперативный штаб. В составе представителей всех компетентных органов — прокуратуры, милиции, ОМОН, военных — пришлось мне свой мандат с подписью "И.Ст." предъявить. С командующим округом маршалом Ватутиным я еще с Киева знакома была, армейцы уже были наготове, ожидая выступление бандеровцев (а кого еще?), так что воинские части лишь приказа ждали подавить беспорядки так же решительно, как тогда, в сорок четвертом. Хотя мне очень не хотелось бы в своих советских студентов, и стрелять. В парке я видела репродукторы на столбах — можно ли быстро подключить на них вещание с нашего мероприятия? Отлично — вот только теперь проиграть я даже теоретически права не имею.

В половине пятого подъезжаем к университету — кавалькада черных Зисов, Зимов, "побед" в сопровождении грузовиков с солдатами ОМОН. На улице Первого Мая, на проспекте Ленина вижу еще военные машины, и даже бронетранспортеры. Парк Ивана Франко оцеплен милицией и вооруженными солдатами, солдаты стоят вдоль улиц Вересня и Словацкого, по которым мы едем к парадному входу. Слева, в парке, толпа — их там уже не сотни, а тысячи человек, провожают нас молчаливыми взглядами, их молчание кажется мне угрожающим. У входа нас встречают Тюленев с Мазуром — "все уже готово, Анна Петровна, ждем вас". По лестницам и коридорам, проходим в аудиторию, мимо милицейских постов.


Шестью часами раньше. Разговор, который не слышали посторонние.

— Сергей Степанович, вы уверены, что так надо? Мне не страшно — но хочется быть уверенными, что не напрасно. Когда в нас будут стрелять.

— Надо, Гриша, надо! Иначе выйдет, что все было напрасно. Что наша "молодая гвардия", это собрание болтунов, а не передовой отряд бойцов за настоящий коммунизм.

— Но ведь те, кто против нас — они тоже коммунисты? Они за нас воевали! Фашистов разбили, в Берлин вошли.

— Это было раньше. Первый Интернационал, Второй Интернационал — которые основывали Маркс с Энгельсом. В самом начале это были организации борьбы за дело пролетариата — а в конце скурвились, разложились, продались буржуазии, как и все социал-демократические партии. Ленин создал партию нового типа и Третий Интернационал — и вот, теперь разложились и они. Мы сейчас такие же первопроходцы, как РСДРП году в тыща девятисотом. За нами встанут другие — но лишь если мы сейчас примем бой, из окопа шагнем!

— Так Сергей Степанович, жить и в самом деле лучше стало. Раньше, как война была, понятно, все для победы — но сейчас и о народе заботятся. И в смысле свободы — вон, у Кувшинова с матмеха отца выпустили. Реабилитировали по полной, извинились, и даже квартиру пообещали, в очередь поставили уже. А гниль и крикунов жмут и партбилетов лишают, если кроме дури и глотки у тех ничего нет.

— А подумать? Что у Ильича написано — подачки от власти, которые не вырваны в борьбе, а дарованы по высочайшему соизволению, могут так же забраны назад. И ты считаешь, что если человека без вины посадили, годы гноили на Колыме, а затем сказали, простите, вы не виноваты — то это все, инцидент исчерпан? Что квартира может потерянные годы и здоровье возместить? А тех кто умер, не дожил — с ними как, тоже реабилитируют?

— Реабилитируют. Вы же знаете, Сергей Степанович, скольким только из нашей группы бумаги прислали. За тех, кого в тридцать седьмом.

— Дурак! Через пятнадцать лет? Прислали — даже не на отца, или дядю, а на какого-то дальнего родственника, значит ближних не осталось уже, куда они делись, ты подумай!

— И к критике стали прислушиваться. Если партийный ошибся — можно указать, и если прав окажешься, тебе лишь спасибо скажут.

— Так даже у тех, кто на самом верху, ума хватило, на грабли не наступать, как царь николашка. Пар выпустить, самых умных и активных заметить и возвысить, на свою сторону привлечь. Предателями сделать — видишь, ты уже задумываешься, почти готов!

— Сергей Степанович, но вы же сами учили, думать и смотреть. А сколько построили, даже тут, во Львове? Взглянешь и веришь, что и по всей стране так. И Победа — гордость за страну, за народ.

— Так и умный хороший пастух свое стадо лелеет. Вот так и комвласть — ну зачем ей нищета, править ведь лучше в богатой и сильной стране? И уж конечно, защищать свое от соседской сволочи, вроде Гитлера. Ты чем сомневаться — Ленина открой, вон на полке стоит, и прочти. Чья должна быть власть — рабочих и крестьян. Вот ты бы доучился, на завод пошел — и что, ты бы себя хозяином чувствовал? Или — что партийные скажут, так и будет. Так чья частная собственность выходит — уж точно, не твоя! А как прежде, при "магдебургском праве" было, городской торговой верхушки, так и сейчас, диктатура не пролетариата, а верхушки партийной. И во главе — сам знаешь кто.

— Сергей Степанович, так ведь Ленин учил — революционная ситуация нужна. А сейчас — нет ведь ее!

— А ты подумай, кто на борьбу скорее поднимется — тот, кто получает гроши, за каторжную работу четырнадцать часов в день, живет в грязном бараке и знает, что там и помрет? Или тот, кто работает восемь часов, получает за это довольно, чтоб не бедствовать, видит что цены ежегодно снижают, ждет получения квартиры, уверен что завтра жить станет лучше и веселей? Но сытая несвобода — все равно несвобода! И чтобы огонь не погас, и завтра лучше полыхнуло — надо сейчас поленья в костер подбросить! Без девятьсот пятого года не было бы семнадцатого. Но мы помним сегодня — мертвых героев Красной Пресни!

— Хотелось бы до победы дожить. И увидеть тот мир, как в "Красной мечте".

— Я ведь на смерть иду, Гриша. Меня прямо там, в зале, арестуют. И расстреляют, или превратят в лагерную пыль. Но я это сделаю — чтобы когда-нибудь потомки о нас вспомнили.

— А если мы вас прикроем? Соберем всех наших, отобьем!

— Нет. Ты наших всех оповести — и действуем по плану. Так будет даже лучше. Ведь мой арест, это больший повод к возмущению, чем какие-то стипендии?


Снова Анна Лазарева.

Семнадцать ноль-ноль. Возле указанной университетской аудитории (самой большой, что нашли) толпа. Рамочки на дверях, металлоискатель (Валя постарался, организовал), с оружием вход воспрещен! Помещение амфитеатром, в "партере", первых рядах, ответственные товарищи — сам Федоров со свитой. За ними университетские — ректор, и прочие "доценты с кандидатами". А задние ряды студентами забиты, даже в проходах стоят. Еще присутствуют корреспондент от "Львовской правды" и товарищи от Радиокомитета со своей аппаратурой — толпа, что в парке собралась, тоже слушать будет, все подключили. А я дрожу вся — вспоминая, что мне Пономаренко сказал:

— Ты уж не подведи, Анка. Под мою ответственность — я за тебя поручился.

Ну да, диспуты у нас уже проводятся, по новому курсу, но исключительно за закрытыми дверьми. Слухи понятно, ходят, и подписку о неразглашении ни с кого не берут — однако широкой огласки в прессе, радио, телевидении нет никогда. И тут, невиданное дело, не с товарищем, предлагающим "лучшее в ущерб хорошему", а с возможным врагом, и в не строго партийной аудитории — да не бывало в СССР такого с Гражданской, и не будет в ином времени до "перестройки" (которая, я надеюсь, не случится тут никогда). И перед кем мог поручиться Член Политбюро и ЦК КПСС, главноответственный за идеологию и пропаганду, начальник Службы Партийного Контроля — неужели… Ой мамочки, если не вытяну, то как минимум, будет мне то, что Юрка Лючии обещал — со службы вон, в исключительно жены и матери, ну а о худшем и думать боюсь. А если товарищ Сталин и Пантелеймону Кондратьевичу из-за меня выразит недоверие?! Слышала разговоры, что Пономаренко в преемники намечается — а если переменится, и кто взамен, какой-нибудь молотов или микоян? У меня сердце колотится — если проиграю, не только свою карьеру погублю, судьба всего СССР может перемениться!

Две кафедры — одна для Линника, вторая для меня, причем кое-какие секретные приборы из двадцать первого века задействованы (если упрощенно, то у меня будет "помощь зала", незаметные подсказки от всего нашего дружного коллектива — особенно я на Юру, Валю и Лючию надеюсь). И конечно, я могу одним нажатием кнопки микрофон у оппонента отключить (хорошо было Соловьеву, когда тот, кто против, обязан проиграть — поскольку игра идет в одни ворота). Так как, правило первое, нас много, а противник один. А второе, мы не истину ищем, а главную цель имеем, чтобы оппонент раскрылся, и вывернул наружу всю свою гнилую душу, забыв что он в прямом эфире (тут и доверительность играет, и мнимая беспристрастность, даже дружественность, "чего стесняться, все свои, все понимают", ну и конечно, психологизм ведущего). Ой, справлюсь ли?

— Прорвемся, Ань! — сказал Юрка — как в Киеве тогда. Ты главное, уверенней будь. Ведь за тобой, знание того, что еще будет, и как могло бы быть, и уж прости, некоторая свобода от идейных шор, взгляд сверху. А он просто, выперся, вообразив — ну и получит по-полной!

И добавил, мою кафедру осмотрев:

— Дырок в полу нет — все чисто.

Я удивилась — это тут при чем? Юрка пояснил:

— Если бы я за ту сторону играл, то придумал бы, как тебя дискредитировать, просто и эффектно. Тебе Лючия про римский аттракцион рассказывала? Так и тут, дыру в полу просверлить, шланг подвести и дуть — чтобы у тебя юбка на голову взлетала, в самый ответственный момент, вот был бы вид!

— Ничего, мы женщины советские, приличные — я поняла, что он "прикалывается", мое напряжение снимает, и ведь в самом деле, отпустило! — а не какие-то там мерилин.

— А завтра кто-то может и додуматься — серьезно говорит Юрка — имей в виду, когда в следующий раз будешь выступать.

Я одета как на доклад к Пономаренко — закрытое платье цвета морской волны, белый воротничок, длинный рукав, тонкая талия, пышная юбка-миди. Лючия, Маша, другие девушки из киногруппы в платьях того же модного фасона — и пусть после попробуют здешние блюстители "дресс-кода" (как это будет называться) цепляться к тем, кто захочет на нас быть похожими! А кроме того, шелковый шарфик на моей шее и клипса на моем ухе скрывают соответственно, ларингофон и крохотный динамик, тонкие проводки под платьем выведены, и в прорезь в боковом шве юбки, через которую я пистолет достаю, к разъему подсоединю уже на кафедре, чтобы залу не было видно — мы похожую схему еще на московском процессе над бандеровцами опробовали, я с Юркой, у кого второй комплект аппаратуры, могу общаться незаметно, и приказы ему отдавать. Вот он еще раз мне улыбнулся, чтобы подбодрить, и на свое место пошел, к своей итальянке. Рядом с ним Валя "Скунс", в первом ряду, от моей кафедры в пяти шагах, возле него Маша — лишь я одна, без своего Адмирала. Ничего — кинодела наши практически завершены, вот раздавлю сейчас этого гада Линника, и возвращаемся в Москву, где меня мои дети ждут, и Мой Адмирал (надеюсь, его в командировку не услали?). Пономаренко ведь обещал нам в компенсацию за сорванный черноморский круиз, две недели отпуска вместе в санатории — обязательно ему напомню! В Ленинграде в это время еще "бабье лето" может быть, когда вдвоем гулять приятно по набережным и мостам. Но это когда с победой вернемся! Настроение теперь боевое — и где этот Линник? Не мог сбежать, наши бы не допустили, силком бы доставили!

Ну вот он и явился — в форме и со всеми регалиями. Петлицы вместе с погонами нацепил — в этой реальности, когда в сорок третьем вводили погоны, то на боевом обмундировании прежние знаки оставили, с пилами, кубарями, шпалами: не видны погоны под броником, разгрузкой или танковым комбезом. На парадке золотые погоны положены, но на повседневном у фронтовиков считалось шиком, петлицы пришивать; ну а вместе, и то и другое, в Уставе не запрещалось, но было под конец войны, особенно у спецуры, к этому пренебрежение, "тыловой, а под бывалого фронтовика косит"; однако старший политрук Линник в июле сорок третьего комиссован был по ранению, и дальше пошел по гражданке — Харьков, Киев (уже после тех памятных событий, в сорок шестом, так что с Кириченко не пересекся), а в пятидесятом в порядке кадрового усиления в Львов попал. Однако, интересная тут система: служил человек в горкоме партии, нареканий не имея — а его вызывают и говорят, теперь в науку пойдешь, преподавателем в университет, Партия велела, коммунист ответил "есть". Может, тогда у тебя мозги окончательно и свернулись, не от умысла, а от дурного старания — решил, что раз тебя на науку поставили, то ты и думать должен сам, а не просто линию партии излагать? Вот уж по Гоголю — иной раз, чем слишком много ума, так лучше, его бы вовсе не было!

Оглядывается, удивленно и даже с недовольством. А ты чего ждал — что тебе наедине предложат, перед микрофоном зачитать? Нет уж, Сергей Степанович, все проходить будет в форме диспута! Вот сюда станьте, вы готовы?

Начало ожидаемое — не зря беляки называли пропаганду, самым эффективным оружием большевиков! Линник витийствует, как народоволец на процессе тридцать… простите, восемьсот семьдесят седьмого года, когда царское правительство решило провести большой суд над пойманными участниками "хождения в народ", выставив их отъявленным разбойниками и злодеями — идея верная, но осуществленная настолько бездарно, что процесс превратился в торжество революционной пропаганды, речи обвиняемых по всей России переписывали от руки, а такие фигуры, как Желябов и Перовская, были отпущены совсем (ой, это выходит, я уже как страж государства мыслю, а не как революционерка?). Начал со славословия учению Маркса-Энгельса-Ленина (а что ж про Сталина забыл?), и красиво говорит о том, что для построения коммунизма необходимо воспитание нового человека-коммунара. А поскольку бытие определяет сознание, то таковое воспитание должно вестись всем бытом. И как тогда воспринимать текущую ситуацию, когда не остатки старого общества, а те, кто выдают себя за строителей коммунизма, прямо пропагандируют капиталистический, старорежимный, мещанский быт — квартиры, машины, дачи, рестораны? А это произошло оттого, что забыли слова Ленина, что вся власть Советам, а диктатура пролетариата (не Партии!) это лишь на переходный период гражданской войны и подавления сопротивления буржуазии! То есть, править в стране победившего коммунизма должны демократически избираемые и сменяемые Советы, а не бюрократическая система партийной верхушки (возмущенный шум со стороны, где товарищ Федоров со свитой сидит).

— Сергей Степанович, вы хоть в одной комиссии или комитете участвовали? Вам известно, что для принятия любого общего решения необходимо согласие общее, или хотя бы большинства. И как вы это представляете в тех первых Советах, куда входили представители разных партий, политических течений — ведь даже среди большевиков были фракции, для запрещения которых потребовалось особое решение съезда, одни лишь "левые коммунисты" чего стоят? — достичь такого согласия, тем более в обстановке гражданской войны, всеобщей вооруженности и привычки решать дело самым радикальным способом? Какое согласие возможно в местном Совете, за исключением сугубо муниципальных — как там решать политические и военные вопросы, касающиеся всей страны? Или вы хотите, чтобы было как в республиканской Испании, где Народный фронт даже оперативные военные вопросы решал после долгих дебатов и обсуждения в газетах — чем это кончилось, все помнят?

— Вы могли бы меня не перебивать, товарищ Ольховская? — огрызнулся Линник — приведенное же вами, это исключения, которые подтверждают правило! Коллективные решения всегда, в конечном счете, более правильны и мотивированны, чем чьи-то единоличные. Допускаю, что в чрезвычайной ситуации отдельные уполномоченные товарищи могут действовать без отлагательств — но после непременно предстать перед судом коллективного органа, обоснуя свои поступки. Некоторое снижение эффективности, это меньшее зло в сравнении с тем, что мы получили в итоге — с засильем комбюрократии, всеобщим разложением и превращением даже заслуженных прежде товарищей в мещанское мурло, не отказывающееся от привилегий! Товарищ Ольховская, это я вас конкретно в том числе имею в виду, если вы не поняли. Что, снова мне глотку заткнете? А то ведь я, когда не мою, а ленинскую правду извращают и втаптывают в грязь, не могу молчать!

— Ты не много ли себе позволяешь, от имени Ленина говорить? — не выдержал Федоров — или ты с самим Ильичом общался, и он это все тебе сам сказал?

— Алексей Федорович, вы не беспокойтесь, все что товарищ скажет, записывается — говорю я — и оценку ему после дадим, какую заслуживает. А пока, пусть говорит, а мы послушаем. Мне непонятно вот, какую это ленинскую правду кто-то втаптывает в грязь? Про так называемую "комбюрократию" уже разъяснили.

— Да хоть касаемо того, кто нами сейчас правит! — рубит Линник, как бросаясь в воду — а Ленин в своем письме к съезду завещал свой пост вовсе не ему! Недаром же он то письмо скрыл!

Шум в зале. Ой мама, сейчас же все из-под контроля выйдет! И на разборе полетов не только Линнику (который вообразил себя камикадзе) но и всем присутствующим (и допустившим) мало не покажется, в прямой эфир же идет!

— Гражданин Линник, так СССР в 1924 году не был монархией, где пост правителя можно было "завещать"! — говорю я, повышая голос — и при всем уважении к Ильичу, его мнение было для делегатов съезда не больше чем пожеланием. Так что наш народ тогда вполне демократически выбрал как раз ту власть, ту Партию и того Вождя, какого сам пожелал.

— Может быть, тогда и выбрал правильно! — орет Линник — а после что вышло? Засилье комбюрократии — потому что забыли заветы Ильича о демократическом централизме, выборности и сменяемости! А главное — вместо обещанного отмирания государства, стало его укрепление! А где государство, там и бюрократия — ну кто же по своей воле от кормушки уйдет?

Да что это происходит? У нас сейчас, в сравнении с иной историей, чуть больше "гласности", как бы там сказали — но товарища Сталина бранить, даже намеком, это абсолютное табу. На дурака Линник не похож, тогда на что же он рассчитывает? Понимает ведь, что по-всякому на лагерный срок наговорил!

— Странно, что вы не ссылаетесь на программный труд товарища Сталина "Государство и социализм" — с показным удивлением замечаю я — где сказано, что Ленин, при всей его гениальности, сделал ту же ошибку, что и Энгельс с Марксом, считая, что коммунистическая революция победит одновременно во всех развитых странах. И не ожидал, что придется строить социализм в одной отдельно взятой стране, находящейся во враждебном капиталистическом окружении.

— Неправда! Читайте "О лозунге соединенных штатов Европы"! Где Ленин прямо указывает, что из-за неравномерности развития империализма, победа революции возможна в той стране, которая является наиболее слабым звеном.

— Победа, как начало все той же мировой революции — парирую я — которая должна последовать в самый короткий исторический срок. А не строительство социализма в одной стране, находящейся во враждебном окружении исторически долгое время. После Ленин написал "Государство и революцию", уже летом семнадцатого, где повторил все тот же вывод, поспешно сделанный им на основе единичного, короткого и неуспешного опыта Парижской Коммуны — об отмирании государства при социализме. Не следует его в этом винить — даже в двадцать третьем году по Европе еще гуляли последние искры так и не разгоревшегося мирового пожара, и не угасла еще надежда, что все же начнется. Но я уверена, проживи Ильич дольше, он обязательно бы написал, что в условиях осажденной крепости, в окружении капиталистических держав, сильных и мечтающих уничтожить нашу Страну Советов — организующая роль социалистического государства огромна для труда и обороны. Гениальность Ленина не в том, что он изрекал лозунги, вечные и неизменные на все времена — а в том, что он умел находить соответствие конкретным историческим условиям, текущей обстановке. А вы этого так и не поняли, сделали из Ильича икону, из его учения подобие священного писания, и молитесь на это как в церкви — а лично себя, новым пророком вообразили? Ответьте мне на вопрос…

За спиной Линника на стене натянут экран. И весь зал видит изображение, обложка той самой книжки, что у "новых молодогвардейцев" как программа. Лючия у проектора сидит — аппарат такой, что не диапозитивы показывает, а любой рисунок или текст можно вниз положить — недавно лишь такие появились, удачно что в университете нашелся.

— Сергей Степанович, касаемо вашего идеала — считаете ли вы, что мир, описанный в этом романе, который, смею предположить, хорошо знаком большинству присутствующих здесь, это истинный коммунизм?

— Да, без всякого сомнения! — кричит Линник — именно так мы видим идеальное общество будущего! И замечу, что этот роман в СССР не находится под запретом!

— Сергей Степанович, а чем научный коммунизм отличается от утопического социализма? Тем, что включает в себя не только описание конечной цели, но и пути ее достижения. И как вы видите переход к тому, что желаете — от того, что есть сейчас? Если как вы выражаетесь, "мелкобуржуазная стихия", желание собственности, семьи — пока преобладает в чаяниях большинства нашего советского народа. Честь и хвала тем, кто добровольно стал на стезю коммунара — но не будете же вы требовать от масс того же, что от отдельных энтузиастов? А что будет через сто, двести лет, как в этой книжке — уже не мы, а наши далекие потомки увидят.

— На потом хотите отложить? — восклицает Линник — "строил мост в социализм, не достроил, и устал, и уселся у моста"! Гнить в мещанском уюте конечно, куда приятнее, чем стиснув зубы, превозмогать и идти! Есть такое хорошее средство, дисциплина и самодисциплина — по капле выдавливать из себя буржуйчика! И самому, и товарищу помогать. Заставить, кто не хочет. Ну а безнадежных — отбраковывать. Это и есть классовая борьба, обостряющаяся при социализме, как учил товарищ Сталин. И как писал Ильич — легко расправиться с кучкой крупных хозяев, гораздо труднее одолеть океан мелкобуржуазной стихии, захлестывающий нас!

Ну вот вы и подставились, гражданин Линник! Сейчас я буду вас убивать. Пока что морально и идейно.

— И как же вы видите коммунизм, Сергей Степанович? Якобы добровольный труд по четырнадцать, шестнадцать часов — но каждый, кто не живет на работе, тот враг. Нет государства, как аппарата принуждения, зато каждый коммунар может и должен убить каждого, заподозренного в уклонении от построения коммунизма. Семьи и личное имущество под запретом — все должны работать за койку и пайку. И для поддержания трудовой дисциплины — над коммунарами есть доверенные, над ними особо доверенные — чье слово для нижестоящих, закон. И это ваш коммунизм?

Переключаю микрофон — нет, Лючия молодец, сама догадалась! На стене вместо обложки "света звезд" — слова. "Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является лучшим методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи" — Н.И.Бухарин. При всех переменах, у нас в СССР такие персоны как Троцкий, Зиновьев, Бухарин и прочие — врагами народа были и остаются. И слова их под запретом — лишь отдельные цитаты в учебниках нашей Академии приводятся (надо же знать идеи врага). В зале гробовое молчание. Ну а мне, как и Линнику, тоже нечего терять!

— Это больше на фашистское рабство похоже. В школах на оккупированной территории учили, что "честность, прилежание и покорность немцам, это божьи заповеди". Да и в самом Рейхе этот порядок "фюрерством" назывался, где каждый вышестоящий для нижестоящих, царь и бог. Вы, говоря о ленинских нормах, в своей "молодой гвардии" ввели абсолютное подчинение, кому — ну конечно же себе, непогрешимому! И убивали по собственному приказу!

На экране — фотография повешенной Ганны Полещук (переснята из следственного дела).

— Ее звали Ганна Полещук, ей было двадцать лет. Она ходила в ваш кружок, гражданин Линник. Ее убили за то, что она якобы нарушила вашу дисциплину. Вы кричите о коммунизме, гражданин Линник — так вам напомнить, что даже НСДАП называлась национал-социалистическая рабочая партия? Подлинный коммунизм — он для людей, обеспечивающий им подлинную свободу, самореализацию, достаток. Ну а вы под коммунистической риторикой, самую настоящую фашистско-рабовладельческую мерзость развели! Скажите, а самого себя вы в своих мечтах видели в какой роли — уж конечно, на самом верху, единственно свободным вершителем судеб других?

— Товарищ Ольховская — вы гадюка!

На ругань перешел — значит, сказать уже нечего! Можно добивать!

— Ай, ай, Сергей Степанович. Ганну Полещук обвинили в мнимом "предательстве" и вынесли приговор. Ну а для себя считаете вполне дозволительным… Товарищи студенты и преподаватели, я надеюсь, вы голос узнаете?

И звучит запись — как Линник читает вслух собственноручно написанный протокол. Слова, где он сдал трех исполнителей преступления (уже арестованных, о чем всему университету известно). Теперь слышу возбужденный шум уже с галерки, где студенты сидят.

— Чем же вы недовольны, Сергей Степанович? Разве я своих обещаний не выполнила? Когда вы передо мной едва на коленях не ползали, умоляя дать высказаться в последний раз (пусть простят мне эту маленькую ложь, ведь никто ее не опровергнет) — и вот, выступаете здесь. Ну а насчет ваших показаний, так вам и не обещал никто в тайне оставить, и все равно бы вам на суде выступать пришлось.

— Вы — тварь. Подлая тварь!!

— Однако же, советский закон вы преступили, а не я. Вещали в своем кружке про истинный коммунизм, слова красивые говорили. А убивать зачем? И фашистские порядки самочинно устанавливать в этом прекрасном городе — за освобождение которого от нацистской чумы наши советские люди кровь проливали?

— Я с фашистами воевал! Из окопа вставал, себя нее жалея!

— Алексей Федорович, вот поправьте меня, если я ошибаюсь — был ведь у фашистских оккупантов такой закон, здесь, в "гебитскомиссариате Украина", что славянским унтерменшам запрещено иметь более одного пальто, костюма, пары обуви — а если кто-то хочет приобрести любой из этих предметов взамен изношенного, то должен написать прошение в оккупационную администрацию, и оттуда пришлют комиссию, чтобы проверить, насколько заявитель нуждается в новом предмете одежды. Вам это ничего не напоминает, гражданин Линник? Это по какому советскому закону ваши архаровцы надзирают за внешним видом нашей советской молодежи? А с девушками поступают и вовсе непристойно — и кстати, эти действия вполне подпадают под статью УК о злостном хулиганстве. Даже "особо злостном", с учетом, что ваши "патрульные" нередко с оружием ходят. А так как бывало, что вы неподобающую вещь и вовсе отбирали, то имел место организованный грабеж — можно и под статью "бандитизм" подвести. Я не шучу — и надеюсь, Алексей Федорович, что Партия проследит, чтобы прокуратура и милиция отнеслась со всей серьезностью и без всякого снисхождения, сейчас ведь не двадцатые годы, когда "союз советских хулиганов", кто морды бил нэмпанам, считался "классово близким"? А вы, гражданин Линник, уж точно не Ленин, даже местного масштаба — скорее уж на Азефа похожи, он так же легко своих сдавал ради собственной шкуры. Учеников лишь ваших жаль, кто вам искренне верил.

— Гадина!!!

С кафедры спрыгнул, хотел на меня броситься. И Валя (как мне показалось, с садистским удовольствием), уложил его мордой в пол.

— Вызовите милицию — говорю я — уголовные преступления, это не наша компетенция.

Тут же появляется конвой (в форме милиции, не ГБ), поднимают Линника, хотят вести.

— Подождите — Валька с его груди ордена сдернул — мы не за то воевали, чтобы ты такому учил! Вот теперь — выносите тело.


Линник Сергей Степанович. Бывший преподаватель марксизма, бывший старший политрук.

Ну вот и все. Ольховская, или как ее там — тварь! Верно про нее говорят, упертая сталинистка, фанатично преданная Вождю. А ведь он подумал, услышав предложение выступить — что за ней те, от Странника, вполне могли его сейчас "втемную" разыграть, не представляясь и не подставляясь.

Странник… Старый большевик с дореволюционным стажем, герой Гражданской, комиссар, чекист. Для него, Линника, был как Жухрай для Павки Корчагина, образцом и наставником, вместо отца, убитого в девятнадцатом под Воронежем, в бою с деникинцами. Умел самые сложные вещи, простым языком объяснить.

— Ты себя не жалей. Потому что трусость, это всегда от жалости к себе, жадность, это от жалости к своей мошне, а предательство, от того и другого. И никогда принципами не поступайся — можно ради общего дела отступить, здесь и сейчас, чтобы завтра победа была больше. Но нельзя — ради того, чтоб было лучше, безопаснее лично тебе. Что говоришь, "а если себя для борьбы сохранить" — ну а если не решишься и снова отступишь? Или, все равно тебя убьют, и выйдет, ты напрасно сдался, врагу уступил?

И комсомолец Сережка Линник, вступивший во взрослую жизнь уже в сытые и спокойные тридцатые, горько жалел, что ему не довелось истреблять белых гадов в славные годы Гражданской! Когда любого, кто "не наш" можно было без проволочек вывести в расход.

— По врагу революции и трудового народа, целься, пли! Это уже после стало, вражину на колени, и в затылок, все траты, один нагановский патрон. И чтобы твоя рука не дрогнула. И женщин бывало, и малолеток — но ты знаешь, если ревтрибунала приговор есть, то значит, никакой ошибки!

Страна Советов уверенно шла вперед, твердыми шагами пятилетних планов — вперед, заре навстречу. И не было ей преград, на море и на суше. Но Наставник выглядел хмуро, во время нечастых уже встреч — ведь у ответственного товарища, с ромбами в петлицах, были куда более важные дела, чем беседовать с хлопцем из соседнего двора? Он говорил:

— Новые заводы, перевыполнение плана, это конечно, хорошо. Но это — лишь оборона, закрепление позиций. А когда вперед пойдем? Ведь враг не дремлет, и тоже становится сильнее. В Европе фашизм побеждает, в Америке негров линчуют — ну а всякие индусы и африканцы под плетью стонут, пока мы тут с лозунгами на демонстрациях ходим.

И Сережа Линник готовился — ходил на Осоавиахим. И даже взялся было изучать английский язык, как шолоховский Нагульнов, "чтобы сказать проклятым буржуям и колонизаторам, а ну становись к стенке!". А еще хотел жениться, но:

— Дело конечно, молодое. Но ты смотри, увязнешь в домашних заботах. Особенно когда дети пойдут, пеленки-распашонки. Настоящий коммунист себя потомкам оставляет, прежде всего в делах. Ну а всякие там амур-лямур, это буржуазии оставь.

И Серега объяснил своей Варюхе, что так и так, продолжим отношения, как было, но не больше. А она хотела замуж, и очень скоро расписалась с Мишкой Зарубиным, бывшим лучшим дружком. И уже через год ходила с дитем. Мишка погиб в сорок первом, под Вязьмой, а Варя сгинула в оккупации. После чего Линник еще больше уверился в правоте того, что учил наставник — женился человек, и что в итоге, семьи все равно нет, лишь сделать для страны успел меньше, чем если бы остался холостым?

А наставника тогда не было рядом. В последний свой приезд, летом тридцать шестого, он сказал:

— Что-то неладное у нас творится. Лев Давидович может и расходился с линией Партии — но в Гражданскую командующим был все-таки он. И какие дела мы в его поезде вершили! Ладно, ты этим пока голову не забивай — вернусь, поговорим еще.

После была война. В которой молодой политработник Сережа Линник больше всего запомнил даже не первый свой бой — а 18 марта 1942 года, Западный фронт где-то под Ржевом, когда он, желая провести политинформацию, хотел рассказать бойцам про Парижскую Коммуну (в день ее памяти, отмеченный в календаре). Ждали немецкую атаку, и оторвать бойцов от рытья окопов комбат не разрешил, сказав — веди свою политбеседу в процессе. Копать сырую глину и одновременно говорить было трудно, бойцы даже не делали вид, что слушают, а как заведенные махали лопатами, время от времени тоскливо матерясь — в конце концов, Линник замолчал. И вместо того, чтоб забыть об этом позорище, сделав отметку в журнале, "проведено", не придумал ничего лучшего, как написать рапорт по команде, требуя расследовать и наказать виновных в срыве партийно-политического мероприятия. После чего его вечером вызвал батальонный комиссар, товарищ Гольдберг, по слухам комиссаривший еще в Гражданскую. И спросил:

— Вы за что воюете, Сергей Степанович? — назвав именно так, не официально, не по званию и фамилии.

— За нашу Советскую Власть! — отчеканил Линник — а за что еще?

— Я не спрашиваю вас, за что воюет… советский народ, — оборвал его Валентин Иосифович. — Я спрашиваю, за что воюете ВЫ ЛИЧНО. Только честно, иначе ничего не получится.

Линник не знал, что сказать. Что значит советская власть для него лично? Как высказать эту отчаянную гордость за свою страну, за ее великие достижения, за головокружительные надежды, перед которыми бледнели все трудности, беды, несправедливости? Невероятные рекорды, гигантские стройки, полюс, стратосфера — нам нет преград ни в море ни на суше! От этого захватывало дух, казалось, что для нас нет ничего невозможного, и величайшим счастьем для себя Линник считал право быть сопричастным этим победам. Право, которое он не отдал бы никому. Но когда он пытался объяснить, слова вышли правильные, однако какие-то казенные. Не берущие за душу — поскольку к ним все уже привыкли.

— Я вас понимаю — неожиданно мягким голосом произнес комиссар, выслушав сбивчивый ответ. — но этого мало. Подумайте, ведь есть что-то еще… То, что важно лично вам!

Линник пожал плечами, искренне не понимая, что хочет услышать вышестоящий товарищ. Который, если действительно был комиссаром еще той, Гражданской войны (и по возрасту вполне подходил) то должен был сидеть в политотделе корпуса, если не армии, а не обходить с винтовкой позиции батальона, как бывало не раз. Или товарищ провинился, в уклоне был замечен, но сумел извернуться, под окончательную чистку не попал? Однако дисциплину и Устав никто не отменял — имея желание, Гольдберг вполне может устроить ему, Сергею Линнику, очень серьезные неприятности, карьеру поломать напрочь. Что ж, какой вопрос, такой и ответ. Вспомним, что от бойцов слышал — разговоры в свободную минуту. За что воюем — за дом свой, пятистенок, четыре года как новый поставили. За школу в два этажа, нижний камень, верхний из бревен. За мать, сестер и еще ту, кто пишет и ждет (хотя ему, Линнику, никто пока не пишет). За..

— Тише, тише! — усмехнулся комиссар — кричать не надо.

— Я не хочу, чтобы они снова дошли до Москвы — сказал Линник — и хочу вернуться в свой, освобожденный Харьков.

— Ну, вот и славно, — ответил комиссар — а теперь, слушайте меня внимательно. Все наши достижения, все примеры наших революционеров, решения съездов — все это… конечно, правильно и важно. Но большинству наших бойцов, если уж начистоту, глубоко плевать, за что повесили Перовскую и куда долетел дирижабль 'Осоавиахим'. Люди в большинстве живут другими вещами, они думают о том, как одеть и накормить детей, дадут ли на зиму дров, сколько нужно… Просто хотят жить… А уж советская власть и прочее — в той мере, в которой она это им обеспечивает. Потому, людям надо внушить, что, если мы не победим в этой войне, немцы придут к ним в дом. И это их дети будут рабами. А фашизм — это действительно страшно, уже поверьте мне, я знаю. Очень многое я успел повидать.

— Зачем тогда нужна политработа? — недоуменно спросил Линник — если это, людям ясно и так.

— Ясно всем, а вот решится встать и шагнуть под огнем, может не всякий — жестко ответил Гольдберг — и вот тут нужны я и вы, чтоб люди делали то, что им самим надо, в интересах их собственных, ваших, моих, всей Советской Страны. Они будут слушать вас, согласно уставу, как ваш рассказ про Парижскую Коммуну — но вот услышат, только когда увидят вас в деле. В бою, на марше — везде. Когда вы приказываете, "делай как я". Война всегда показывает, кто чего стоит — тут за бумажку не спрячешься. По крайней мере, на передовой. Хотите, чтобы люди шли за вами, за Советскую Власть — будьте впереди, будьте на виду. Не следует понимать эти слова совсем уж буквально — выскакивать вперед цепи, "ура-ура", ну если конечно обстановка не требует, а то погибнуть без пользы для дела и вреда врагу, это дело глупое. Такая вот должна быть, правильная политработа![27]

Линник не забыл этого урока. И делал так, как сказал ему старый комиссар. Хотя в глубине души считал, что Валентин Иосифович не прав: ведь если подумать, воевать за свой дом надо было всегда, даже во времена татаро-монгольского нашествия, или позже, "за Веру, Царя, Отечество", да и в других странах тоже было такое — ну а где наш, советский, коммунистический дух? И разве наш, советский человек не должен ставить дело Партии, защиту СССР — выше, чем "собственный дом-пятистенок", и даже жизнь, свою и семьи? Но выбирать не приходилось — сейчас в дело шло все, что помогало выстоять и победить. Однако после с этим пережитками надлежало решительно бороться, чего не понимал Гольдберг — ну да, ему приходилось иметь дело с совсем иным человеческим материалом, ну а мы можем идти дальше вперед. И мы пойдем и пройдем — ведь нет такой крепости, какую не взяли бы большевики!

И когда кончилась война, выживший и заматеревший политрук Линник снова бросился в бой. И тут оказалось, что слишком многие, не только массы, но и ответственные товарищи, думают как Гольдберг, не желая меняться. Сначала Линник пробовал бороться открыто — и едва не был изгнан из Партии, "за перегибы". Что ж, такое было и прежде — как во времена Ленина прежние социал-демократии обуржуазились и разложились, так что пришлось основывать Партию нового типа. И петербургский "Союз борьбы", основанный Ильичом, насчитывал едва несколько десятков человек — однако из него выросла РСДРП, которая всего через двадцать три года победит в революции и возьмет власть. Линник впервые подумал об этом еще в сорок седьмом, но тогда не мог решиться, верность коммунистическому строю, даже с отдельными недостатками, сидела в нем слишком глубоко.

В сорок девятом вернулся Странник. Сумел разыскать его, Линника Сергея — а впрочем, Киев город не такой большой, как Москва. Был в штатском, о войне разговаривал сдержанно, намекая на дела, о которых посторонним лучше не знать. А затем сказал:

— А что ты думаешь о "новом курсе"? Победа, это дело великое. Строим сейчас много — тоже хорошо. Вот только, ты слышал наверное, иные уже почти в открытую, наш Советский Союз, "Красной Империей" называют. Командиров переименовали в офицеров, погоны вернули, об "исторических корнях" много говорят — Суворова героем объявили, хотя он пугачевское восстание давил. А дальше что — снова князьев-графьев введут, ради преемственности? И какой-то там, наверху — себя императором объявит? И будет все как до семнадцатого — так за что боролись? Нравится такое тебе?

И лишь под утро завершился тот разговор — из которого Линник понял, что есть в Партии те, для кого завоевания революции, не пустой звук. И что последуют перемены, очень скоро, или чуть попозже — а если не последуют, то значит, нас уже нет в живых.

— И появится в "Правде" очередная статейка о "разоблаченном уклоне". И нас грязью обольют. Но мы не предатели, а истинные коммунисты. А предатели, это как раз те, кто хочет "социализм в отдельно взятой стране".

Линник спросил — что он должен делать? И услышал ответ:

— Пока, готовиться. Сделать так, чтоб молодые не забывали великую Идею, ценили ее больше, чем собственную сытость. Отчего мы проиграли в двадцатые — да потому что молодежь была не с нами, на словах чтили, а для себя, чтоб жить хорошо, угнетения нет, гуляй, женись, учись, получай зарплату, а мировая революция когда-нибудь потом! Нас уже немного осталось, кто помнит семнадцатый — что будет, когда мы все уйдем? А молодые будут иметь примером других — видя лишь их прежние заслуги, а не разложившееся мурло сейчас!

Линник хорошо помнил, как те из заслуженных товарищей, чьи портреты носили на первомай, вдруг оказывались врагами, большими чем Гитлер (с которым тогда была дружба) и американские капиталисты (позже ставшие союзниками в войне). Но значит, и сейчас вокруг враги — учтем! Так появилась "Молодая Ленинская Гвардия", подпольная организация на вражеской территории — и Линник всю душу положил на то, чтобы вырвать из-под вражеского влияния, повернуть на истинный путь, хоть какое-то число юных, пока еще не испорченных пропагандой. Первые годы он видел цель лишь в распространении Идеи, чтобы когда в Москве начнутся перемены, поддержать их здесь. Но в пятьдесят втором Странник появился снова.

— Ваше выступление будет сигналом. Чтобы началось по всей стране. Большего сказать не могу, ты понимаешь. Вы не готовы вступить в бой с армией? А это неважно — имеет значение лишь факт вашего восстания, и пролитая кровь.

Когда его выводили, он увидел толпу молодежи, отделенную цепью солдат. Не толпу — строй, пусть и без ранжира, но где были его ученики, и университетские, и с заводов, в составе боевых звеньев-десяток, с оружием в карманах, и все остальные в массе были сочувствующими, раз пришли. Если они сейчас рванутся вперед, себя не жалея, то легко сомнут солдат. А дальше будет мясорубка, парк окружен еще войсками, и там не только грузовики, но и бронетранспортеры с пулеметами — но это будет как раз то, что планировалось, как велел Странник. Эта Ольховская дура, не понимала, что главное действие должно совершиться не там, в аудитории, а сейчас. Товарищи, вы видите, меня арестовали и везут на смерть!

Но не шелохнулась толпа — нет, не строй. И лишь чей-то голос раздался в ответ в тишине:

— Предатель!

Второй голос подхватил:

— Да пошел ты….!

И толпа дрогнула, стала расходиться. Линник пытался крикнуть — товарищи, это была провокация, не верьте! — но приклад врезался в лицо, выбивая зубы. Затем его кинули даже не в автозак, а в бронетранспортер, бросили на пол, так что нельзя было видеть, куда его везут. А снаружи было тихо — не было ни выстрелов, ни команд, ни криков ярости и боли. Он проиграл, подвел Странника, провалил порученное ему дело — хотелось выть, биться головой, и скрежетать зубами. Ольховская оказалась дьяволом — вступать с которым в договор нельзя было ни при какой кажущейся выгоде. Откажись он сразу от ее предложения — остался бы героем в глазах своих учеников. Теперь же втоптанным в грязь оказался не только он, и но и Идея!


Львов, дом на улице Красного Казачества. Ночь на 1 сентября.

— Ну что, крысы бегут с тонущего корабля? По домам, под мамкины юбки прячемся! Предатели!

— А кого мы предали? Если сам Сергей Степанович оказался… Нас учил, а сам…

— А мне плевать. Может он и не такой как… Но мы-то есть! И помним, чему он нас учил!

— А чему учил? Во что теперь верить — в фашизм? Вы как хотите — а я валю!

— И мне тоже что-то не хочется мне в такой коммунизм. За спасибо работать — а у меня вот ботинки прохудились, и что, не имею права новые купить?

— Ты что, забыл, что Сергей Степанович говорил? Коммуна будет, как еще Чернышевский писал. Живем вместе — но не вонючие тесные клетушки в бараке, а зал, чистый и светлый. И те же ботинки — у двери, кучей стоят: как собрался выйти, выбираешь любые. Работаем вместе, едим вместе, гуляем вместе, спим вместе…

— И чтоб моя Дашка, не только со мной, а с любым, кто ее захочет? А в морду?

— Ребята, не ссорьтесь! Когда это все будет, неизвестно — а решить надо, что делать сейчас.

— Я тоже в сторону. Не хочу жизнь ломать непонятно за что! Нафиг мне эта буча, я на инженера выучиться хочу!

— Так значит, все жертвы зря — Якубсон, Горьковский? И Степу мы, выходит, напрасно?

— А во имя чего? Нет больше "Молодой Ленинской Гвардии". Если идея — дрянь.

— Ах ты!!

— Ребята! Да разнимите их, кто-нибудь!

— Ты что, шкура, не понимаешь? Даже если идея накрылась. Мы-то есть! Во имя чего все было? И что теперь — по домам?

— А куда еще?

— Если наша цель, коммунизм. Раз его пока нет, то и борьба не закончена. Надо сражаться с теми, кто мешает. Бороться и искать, не сдаваться!

— С кем бороться? Фашистов без нас победили. Бандеровцев, и тех уже не осталось. По вечерам ходить и хулиганье ловить по дворам? Ловить тех, кто одет неправильно, и девчонкам юбки задирать? Надоело уже!

— Слушай, а может, вот мне на инженера выучиться, это и будет мое участие в строительстве коммунизма? А прочим пусть специальные люди и учреждения занимаются!

— Это которые завтра за всеми нами придут?

— Ребята… Но надо что-то делать! Что, разбежимся просто так, и забудем?

— Я пас. Не хочу, непонятно за что. Вот увидеть, что получится — другое дело.

— Ну и проваливай, предатель! И жди, когда за тобой придут.

— А может и не придут — я ведь пока ни в чем и нигде? Адье, дурачки!

— Ушел. Может, догоним, и как Степу? Выдаст же всех!

— Гринь, ты дурак? Я вот у Любы сегодня выведала, оказывается, когда их в гостинице тогда завербовали, то дали им клички, позывные — 07 и 08. А еще шесть тогда кто? Выходит, что мы все под колпаком, и про наши тайны давно знают. Ты как хочешь, а я усугублять не хочу!

— Я тоже, пожалуй, пойду.

— И я. Пересидим пока, посмотрим.

— Ребята, да вы что? Даже если так — выходит, нам терять уже нечего! Так врагу и сдадимся, руки кверху задрав?

— Так эта Ольховская, тоже ведь из наших, рабоче-крестьян? А не из "бывших".

— Сень, а вот если тебе завтра дадут отдельную квартиру, и собственную "победу" — ты откажешься?

— Ну а отчего не, если честно заработал? Или наша Советская Власть решит, что достоин?

— А если дворец? Имение, как до семнадцатого — землю с крепостными? Или завод в собственность — тысяча работает, тебе все в карман? Ты тоже откажешься? Так граница где — отчего квартиру и машину можно, а дворец уже нельзя? Вот к чему приведет — если разрешить!

— Ребята, не ссорьтесь! А если — диалектически? У Сергея Степановича — левый уклон. А обуржуазиться — правый. Как канавы с боков — так езжай посредине! Ну как я свой "газон" по дороге веду. Если руль слишком вывернуть, то в сторону тянет. Вправо несет — надо влево крутить, и наоборот.

— Это не диалектика называется, а соглашательство. И вашим, и нашим.

— Конечно, Нин, ты сама на папочкиной "победе" катаешься. И живешь не в бараке, а в пятикомнатной квартире, с папой-ректором. Ничего, завтра твоего папочку с поста погонят! Ну так небось, побираться не пойдете? Эй, ты что! Нин, ну драться сразу, зачем?

— Сейчас по другой щеке врежу! Ну и катитесь, трусы! Обойдусь без вас!

— Сумасшедшая! Народ, пойдем отсюда. Поздно уже.

— А лучше быть сумасшедшей, чем подлецом!

— Нина, а в самом деле… Платье у тебя нейлон, из Италии привезено, а у меня самый дешевый сатин. И никто тебе не говорит, что "расфуфырилась".

— Катька, ты дура? Я виновата, что у меня папа ректор? Ленин тоже был не из крестьян!

— А где в моральном кодексе коммунара сказано, что если папа ректор, то дозволено?

— А тебе что, завидно? Что ж раньше молчала?

— Ладно, народ, кончай базар. Предлагаю и в самом деле, разойтись, и пересидеть пока тихо. Если мы и впрямь, под присмотром. А там будет видно. Может и правда — поиграли в тимуровцев, и довольно, взрослеть пора. Становиться полезными членами нашего советского общества, к которым никаких претензий.

— Маратик, иди, взрослей. Я тебя что, держу? Только больше я с тобой не разговариваю. Кто предал раз, предаст еще. Между нами все кончено, слышишь?!

— Да ну тебя! Буду с Ленкой встречаться, она и покрасивее тебя. А твоего папу все равно завтра погонят.

— Так ты со мной, лишь ради моего папы, квартиры, "победы"? Ну ты и дрянь!

— А за это не судят, в законе не сказано ничего. И вообще, пошла ты! Что, папой стращать будешь? Так я, даже если отчислят, как твоего папу вон, заявление напишу куда надо, что меня, по идейным мотивам, прошу восстановить, а ваши делишки расследовать. Из тех денег, о которых спор, сколько в карман твоего папочки, или с ведома его, утекло? Тебе надо чтобы там покопались?

— Вон пошел, сволочь! Видеть тебя не хочу!

— А ты вообще, кто такая? Не хозяйка тут, дом не твой. Павло, ты против меня что-то имеешь?

— Какие же вы все… Обывательская слякоть! И я вас товарищами по борьбе считала. Пальто мое где?

— Слушай, может и ее догоним? Если она сегодня без папочкиной машины. Я место удобное знаю, мимо которого она пойдет. В прошлый раз провожал, присмотрел.

— Марат, тебе надо, ты и догоняй. Твоя Нинка — сам с ней и разбирайся. А я пас.

— Ладно, народ, делаем как решили. Пока тихо сидим, смотрим что будет. И расходимся — а то соседка участковому стукнет.

— Павло, ну ты хоть по стакану нам налей, на посошок.


Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, глава Службы Партийного Контроля.

Валидол пить не пришлось. Этот гад Линник распинался про сытую жизнь партийной верхушки — а что работа здесь предельно нервная, и падать, если что, придется очень больно, то за скобками. Причем падать, отвечая не только за свои собственные огрехи, но и тех, кто тебе подчинен. "Иногда ошибка взводного командира может повлечь последствия, которые не исправит и командир полка" — учебник "Тактика в боевых примерах", вводная часть. И фраза "ой, мама, зачем ты меня генералом родила" — из фильма той истории, здесь уже переснятого и вышедшего на экраны в прошлом году.

Доклады из Львова пришли, и по собственной линии, и от военных, и от ГБ — все ж преимущества старшинства "инквизиции", иметь доступ к каналам информации смежников. Все сходятся в одном — беспорядков не случилось, и тенденции к их возникновению нет. Нарыв успешно вскрыт и обработан, теперь остается лишь рутина — и срочные меры по выявлению подобного в других местах. Особенно в Москве — потому Линник завтра утром будет этапирован сюда, со всеми предосторожностями, чтоб в пути с ним "несчастный случай" не произошел. Похоже, Лазарева права — во Львове Странника не было, Линник действовал по автономной программе. Что ж, тут из него вытрясут все, что он знает.

А Лазарева — далеко пойдет, если шею себе не сломает раньше. Есть в ней ценное качество, уметь брать на себя ответственность — не иначе, от мужа передалось, подводники они корсары по сути, должные полагаться больше на себя, чем на вышестоящие указания. Вот только как бы она в один день не переоценила себя, не взялась за заведомо проигрышное или гнилое дело. Поскольку у нас — победитель получает все, а проигравший, наоборот. И нет никаких законов, кроме одного — есть ли польза для СССР, или вред ему? Сейчас все хорошо вышло — снова Анну Петровну награждать придется? Ладно, это после решим. А пока — будет полезно материалы того диспута в самый короткий срок напечатать в газетах. Чтоб внести разлад в прочие кружки "от Странника", ведь вряд ли он ограничивался одним Львовом. Только фигуру товарища Лазаревой надо скрыть — пусть будет некая безликая сторона, задающая Линнику вопросы.

Секретарь докладывает — посол Ватикана настаивает на срочной встрече, по чрезвычайно важному делу. А эти-то тут с какой стороны? Хотя в Галиции их влияние всегда было сильно. И у этих святош секретность выше чем в ЦРУ — если мы (пока еще живы компьютеры потомков) умеем читать почти любые американские, английские, французские шифрованные сообщения, то вся переписка между представительством Его Святейшества Папы в Москве и адресатом в Риме идет на кодовых словах — смысл которых знают лишь те, для кого предназначена депеша. А передают "кодовые таблицы" что на самом деле значат безобидные фразы, даже не диппочтой, а с курьерами. Причем пытались мы в сорок девятом устроить нападение на такого курьера "польских боевиков АК" в поезде, идущем через территорию Польши — и аковцы были самые настоящие, получившие приказ якобы от "британской разведки". Результатом были одиннадцать трупов, служки-охранники у церковников выучкой не уступят любому спецназу (правда, и сами потеряли двоих, упокоив лишь шестерых бандитов — остальных поляков уже нашим зачищать пришлось). После чего курьеры между Римом и Москвой перемещаются исключительно самолетами, благо рейсы "Аэрофлота" и "Алиталии" почти каждый день. И отец Серхио самолично (или кто-то из его самых ближайших помощников) встречает курьера в аэропорту и везет в миссию.

Ну вот он и приехал. Отец Серхио, бессменный пока посол Ватикана в Москве, с сорок пятого года. Личный друг Его Святейшества Папы Пия Двенадцатого (еще с тех времен, когда тот не был даже кардиналом). Бывший легат Римской Церкви при Красных Гарибальдийских бригадах, на освобожденной от фашистов территории зимой сорок четвертого. И напоследок, духовник нашей "королевы итальянской" Лючии Смоленцевой, которая, пребывая в Москве, исповедывалась у него еженедельно (а после дисциплинированно писала доклады Анне Лазаревой, а та клала их мне на стол). Пока что зарекомендовал себя как убежденный друг Советского Союза. И уж точно не стал бы беспокоить по пустякам, вроде прошения об открытии нового храма или какого-то случая притеснения верующих католиков — тем более, настаивая на личной встрече!

Святоши ведут какую-то свою игру? По словам потомков (были в экипаже "Воронежа" вполне осведомленные люди — и особист товарищ Ефимов, сейчас у Лавретия Палыча работает, в "инквизицию" его сманить не удалось, и товарищ Большаков, кто для советской морской пехоты здесь та же фигура, как Маргелов там для ВДВ был), даже в той истории Ватикан с западными разведками информацией делился не то чтобы неохотно, но избирательно. Еще в большей степени следуя правилу "сообщали девяносто процентов правды, умалчивая десять — правда, после оказывалось, что это была ключевая часть"[28].

Входит. Бодрый еще, для своих лет. В сутане — хотя, насколько нам известно, сохраняет за собой чин и в Жандармерии Ватикана, и очень вероятно, в Священной Конгрегации (той самой, что когда-то называлась Святая Инквизиция, старейшая спецслужба мира), а устав обоих Контор разрешает при исполнении любую одежду носить, штатскую, мундир, или хоть даже в муллу или раввина рядиться. Да и тут в Москве отец Серхио бывало, ездил и в партикулярном — но раз по всей форме, значит официальный визит.

И после обычного обмена приветствиями святой отец сразу перешел к делу.

— Мне известно, что ваша служба разыскивает некое лицо, именуемое Странником. Мы можем оказать вам содействие — в обмен на две услуги. Во-первых, мы бы хотели, чтобы при допросе этой персоны были получены ответы на некоторые вопросы, интересующие нас. А во-вторых, мы хотели бы получить сведения по тому, что у вас обозначается грифом "Рассвет".


Камбоджа, город Пойпет. 31 августа 1953.

Первый город, освобожденный армией "красных коммунистических кхмеров" от французского ига.

Французов тут было — пограничный пост, и рота "туземной полиции". Через несколько часов по восточной дороге подъехали еще — Иностранный Легион, до батальона с парой броневиков. Их расстреляли "шерманы", танки старые, но против пехоты без средств ПТО, страшная сила. После чего противник наземной активности не предпринимал.

По тактике, надо было немедленно развивать наступление, пока враг не успел опомниться. В пятидесяти километрах по той самой, единственной дороге, был Сисопхон, лежащий на перекрестке, дальше на восток к Сиемреапу или на север вдоль границы, или на юго-восток к Баттамбангу, а это уже путь на столицу Пномпень. Но политика требовала обставить событие должным образом. А кроме то