КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 397939 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 168949
Пользователей - 90472
Загрузка...

Впечатления

argon про Бабернов: Подлунное Княжество (СИ) (Фэнтези)

Редкий винегрет...ГГ, ставший, пройдя испытания в неожиданно молодом возрасте, членом силового отряда с заветами "защита закона", "помощь слабым" и т.д., с отличительной особенностью о(отряда) являются револьверы, после мятежа и падения государства, а также гибели всех соратников, преследует главного плохиша колдуна, напрямую в тексте обозванным "человеком в черном". В процессе посещает Город 18 (City 18), встречает князя с фамилией Серебрянный, Беовульфа... Пока дочитал до середины и предварительно 4 с минусом...Минус за орфографию, "ь" в -тся и -ться вообще примета времени...А так -забавное чтиво

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про серию Горец (Старицкий)

Читал спокойно по третью книгу. Потом авторишка начал делать негативные намеки об украинцах. Типа, прапорщики в СА с окончанем фамилии на "ко" чересчур запасливые. Может быть, я служил в СА, действительно прапорщики-украинцы, если была возможность то несли домой. Зато прапорщики у которых фамилия заканчивалась на "ев","ин" или на "ов", тупо пропивали то, что можно было унести домой, и ходили по части и городку военному с обрыганными кителями и обосранными галифе. В пятой части, этот ублюдок, да-да, это я об авторе так, можете потом банить как хотите! Так вот, этот ублюдок проехался по Майдану. Зачем, не пойму. Что в россии все хорошо? Это страна которую везде уважают? Двадцатилетие путинской диктатуры автора не напрягают? Так должно быть? В общем, стало противно дальше читать и я удалил эту блевоту с планшета.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Serg55 про Сердитый: Траки, маги, экипаж (СИ) (Альтернативная история)

ЖАЛЬ НЕ ЗАКОНЧЕНА

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
kiyanyn про Караулов: Геноцид русских на Украине. О чем молчит Запад (Политика)

"За 23 года независимости выросло поколение людей, которое ненавидит Россию."

Эти 23 года воспитания таких людей не смогли сделать того, что весной 2014 года сделал для воспитания таких людей Путин, отобрав Крым и спровоцировав войну на Донбассе :( Заметим, что в большинстве даже те, кто приветствовал аннексию Крыма, рассматривая ее как начало воссоединения России и Украины, за которым последует Донбасс и далее на запад - сейчас воспринимают ее как, в самом мягком случае, воровство :(, а Путина - как... ну не место здесь для матов :) Ну вот появился бы тот же закон о языках, если бы не было мотивации "это язык агрессора"? Может, и появился бы, но пробить его по мирному времени было бы куда сложнее...

А дальше, понятно, надо объяснить хотя бы своим подданным, почему это все правильно и хорошо, вот и появляется такая, с позволения сказать, "литература" - с общей серией "Враги России". Уникальное явление, надо сказать - ну вот не представляю себе в современном мире государства, которое будет издавать целую серию книг о том, что все вокруг враги... кстати, при этом храня самое дорогое для себя - деньги - на вражеской территории, во вражеских банках, и вывозя к врагам детей и жен (в качестве заложников или как? :))

Рейтинг: -1 ( 4 за, 5 против).
plaxa70 про Сагайдачный: Иная реальность (СИ) (Героическая фантастика)

Да-а, автор оснастил ГГ таким артефактом, что мама не горюй. Читать, как он им распорядился, довольно интересно. Есть и о чем подумать на досуге. Вобщем вполне читабельно. Вроде есть продолжение?

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ANSI про Климова: Серпомъ по недостаткамъ (Альтернативная история)

Очень напоминает экономическую игру-стратегию. А оконцовка - прям из "Золотого теленка" (всё отобрали))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Интересненько про Кард: Звездные дороги (Боевая фантастика)

ISBN: 978-5-389-06579-6

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
загрузка...

Выбор офицера (fb2)

Книга 440278 устарела и заменена на исправленную

- Выбор офицера (а.с. Вторая дорога-1) (и.с. Попаданец-65) 1.14 Мб, 291с. (скачать fb2) - Алексей Иванович Гришин

Настройки текста:



Алексей Гришин Вторая дорога. Выбор офицера

Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.

О.Генри

Предисловие

Это произошло чуть больше года назад на традиционной встрече с сослуживцами.

Седые пузатые дядьки под водочку и селедочку вспоминали прожитые годы. Громовой смех и третий тост, дружеские подколки и старые сплетни — все шло как обычно. В этом обществе легко оживают прошедшие приключения, вновь, пусть и на короткое время, чувствуешь себя молодым лейтенантом, который наконец дорвался до настоящего дела, не верит в существование непреодолимых преград и готов свернуть горы — только укажите какие.

Когда общий разговор ожидаемо разбился на болтовню нескольких компаний, меня отозвал старый знакомый, с которым мы долгие годы делили один кабинет.

— Леша, а знаешь, как меня недавно разыграли? — спросил он, наполняя рюмки.

Поскольку разыграть этого хитрована, на моей памяти, не удавалось никому и никогда, естественно я заинтересовался.

— Ты только представь, три месяца назад мы с женой собрались въезжать в новую квартиру. Точнее, новой она была для нас, мы ее купили у одной одинокой женщины, а свою оставили сыну — тот как раз женился. Перед переездом я, как положено, проверил сантехнику, работу электрики, телефона.

— И что? — признаюсь, мне уже хотелось свернуть разговор, мало ли кто куда въезжает — у нас же налито.

Собеседник понял, предложил выпить за старые времена, а закусив, продолжил.

— Так вот, представляешь, точно помню, что при выходе я дверь закрывал, и когда через день вошел в квартиру, дверь была закрыта, но на подоконнике в кухне лежала рукопись на ненашем языке. Я в иностранных ни в зуб копытом, но вот заело — кто и зачем тень на плетень наводит. Слушай, ты на пенсии, один хрен бездельничаешь — посмотри, что это и на фига мне это подбросили. — И он передал сверток размером с очень большую книгу.

Поскольку делать мне действительно было нечего, я согласился, пообещав рассказать о первых результатах недели через три.

Утром, вспомнив разговор, решил посмотреть, что же мне вручили. В свертке оказалось несколько… скорее тетрадей, но каких-то странных, даже фактура бумаги была незнакома. Тетради были исписаны чернилами уверенным твердым почерком, причем по-французски. Только язык какой-то странный, хотя, в общем, понятный. Примерно также я в свое время воспринимал белорусский — вроде бы и близко к русскому, и слова знакомые, но чтобы понять — надо постоянно вчитываться, искать аналогии, что с непривычки здорово утомляет.

Возиться с таким текстом было откровенно лень, но поскольку обещал — надо что-то делать. Я позвонил знакомому криминалисту и попросил посмотреть кусок бумаги с надписью и сказать о нем что-нибудь умное. Результат договорились обсудить в пивной, где можно выпить настоящий Гиннесс.

Через пару недель после получения образца — куска бумаги с текстом, оторванного от последней страницы, криминалист сообщил, что результаты интересные, но говорить о них насухую будет нарушением традиций, потому ждет меня в условленном месте уже сегодня.

В баре после пары общих фраз он перешел к делу.

— Леша, ты где это откопал?

— Ты не поверишь — нашел, а что, это серьезный антиквариат?

— Нет, не надейся. Но штука действительно интересная, — он приложился к кружке, смакуя пиво и, по-моему, издеваясь надо мной. — Значит слушай. Бумага и чернила сделаны сравнительно недавно, может полгода назад, не дольше.

— Ну и что тут интересного? Тоже мне, великий эксперт Кибрит. Я тебя всегда рад видеть, но чего торопить-то было?

— Леша, ты не дослушал. Сделано все действительно недавно, но по четким средневековым рецептам. Моя оценка — шестнадцатый — семнадцатый век, Европа. И никакой попытки искусственного старения! Ты где такого фальсификатора нашел? Недавно у меня на экспертизе были якобы антикварные бумаги, сделанные группой мошенников, так их два доктора наук консультировали, но все равно идентичности не получилось, а вот искусственное старение — было. А у тебя, если это состарить, точно никто подделки не увидит, гарантирую.

На следующий день я позвонил сослуживцу, чтобы отчитаться о результатах и заодно поинтересоваться продавщицей квартиры — должна же она знать изготовителя этого труда?

Трубку подняла жена и сухим голосом сообщила, что сослуживца я смогу увидеть через два дня на Пехотной улице в шестиграннике. Есть в Москве такое место, где чекисты последний раз встречаются — траурный зал нашего госпиталя.

На поминках рассказал вдове о тетрадях. Она ответила, что ее это не интересует и ими можно распорядиться по моему усмотрению.

От пенсионерского безделья я начал переводить рукопись и незаметно увлекся. Конечно, разумный человек не может воспринимать написанное всерьез. Так, чья-то игра ума. Тем более, что даже в переводе рукопись выглядела как набор официальных рапортов и справок, изредка разбавленных размышлениями автора.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Однако в какой-то момент я попробовал представить себя в схожих обстоятельствах. Поступил бы я так же? Вряд ли, но точно знаю людей, которые могли действовать и думать именно так.

Поэтому позволил себе дописать за автора диалоги, смягчить официозный стиль рукописи, привести к нашим единицы измерения, названия месяцев. И предложить вашему вниманию получившийся роман, в котором, конечно, не отразился век, но современный человек изображен довольно верно. Как я надеюсь.

Начало

Боль…

Боль который день. Она стала привычной. Жена добра и предупредительна, только не смотрит в глаза. Мы вместе тридцать лет — я не могу не видеть следы слез. Дочки заходят в комнату, что-то увлеченно говорят, я улыбаюсь мудро и доброжелательно. Надеюсь.

Все ясно. Как было ясно папе в той онкологической клинике. Я понял его тогда. Мои близкие, конечно, не глупее. Они тоже знают, что это конец. Только вряд ли они поверят, что страха нет, а есть спокойствие, даже умиротворенность. Это неожиданно — боль и спокойствие одновременно.

Хотя… В самом деле, прожил долго, хотя и не очень. Не свято, но честь офицера спокойна. Олигархом не стал, но жильем жену и детей обеспечил. В общем, не зря приходил в этот мир.

А что — счастье было, горе было, дело… дело тоже было. Серьезное, мужское, на пределе всех сил и способностей, что подарила тебе природа. Мы не рисковали своими жизнями, хотя не раз приходилось посылать на смертельный риск других. Тех, кто не был нам ничем обязан — просто верил нашим словам, верил нашему делу. Ни в меня, ни в моих друзей никогда не стреляли, но почему тогда почти никто из нас не перешагнул шестидесятилетний рубеж? Что же, если такова плата за счастье делать настоящее дело — мы согласны.

Интересно, если бы в тот осенний день, когда молодого ученого пригласили в отдел кадров и интеллигентный мужчина в сером костюме предложил круто поменять судьбу… если бы тогда он рассказал об этой цене, отказался бы я? Не думаю, скорее сказал бы то же — спасибо.

Тем более, что мне как раз и грех жаловаться — шестидесятилетний юбилей был месяц назад, а значит, я все же попал в число счастливчиков.

Жаль — ненадолго. Боль… Что-то разорвалось в сердце… Пора?! Господи, прими душу раба твоего! Боже, как же я жизнь люблю!.. Вспышка!!!

Глава I

Не понял. Откуда вонь? Такого даже в уличных сортирах не бывает. И я все еще жив, а боль ушла. Господи, как хорошо. Хрен с ней с вонью, зато можно поспать… Кажется, лежу на каменном полу — очень мягко и удобно.

Снилась домашняя суета — старшая дочь опять собралась замуж, хотя вроде она еще не разводилась?

Проснулся от бьющего в глаза света. Странно, человек, который однозначно умер, оказывается в мрачной комнате с узким незастекленным окном, более всего похожим на бойницу средневекового замка. Это что — чистилище такое? Или сразу ад?

Пол, стены, низкий сводчатый потолок сложены из крупных, едва обработанных серых камней. Из стен и из потолка торчат какие-то ржавые крючья, скобы, петли. Дверь сколочена из грубо струганных досок, почерневших от времени. Пол с уклоном к центру комнаты и в сторону внешней стены, образует желоб, ведущий к отверстию, куда видимо должны стекать экскременты. Ключевое слово — должны, потому что не очень к этому стремятся. Отсюда и вонь до головокружения.

И я за ногу к стене прикован! Мать твою… Я же на этой привязи ни до окна, ни до двери добраться не могу.

Только до огромной деревянной кровати, что стоит напротив окна. Высокой, где-то метр от пола, с колоннами и коробом для балдахина. Правда, самого балдахина нет. Деревянные детали покрыты изящной резьбой, отполированы и покрыты лаком. А вместо матраса — тюфяк, набитый сеном, и запах от него…

И до стола. Монументального, сколоченного из толстых досок. Попробовал поднять — бесполезно, его сюда явно богатыри заносили. И никакой другой мебели.

На столе — миска с чем-то жидким. Проверять содержимое нет ни малейшего желания. Рядом кувшин, явно с вином. Рискнул попробовать — а ничего так, весьма.

А ведь и миска, и кувшин — серебряные! Я, конечно, не эксперт, но похоже, очень похоже.

Ничего себе микс. Гибрид выгребной ямы, музея средневековья и…, пожалуй, скотобойни? Иначе зачем этот желоб и крючья?

Может, я спятил? Возможно, причем в буйном варианте. В самом деле, что это за дикость — живого человека на цепь сажать, где права пациента! С другой стороны, сюда никто из правозащитников не торопится. Сюда вообще никто не торопится — я проверял. Звал, матерился — без толку.

Или у меня галлюцинация? Интересная такая галлюцинация, приправленная доносящимися из окна криками на, похоже, французском языке.

И еще это поразительное спокойствие! Жизненный опыт подсказывает, что я должен орать отнюдь не благим матом и, наверное, биться об стену, а не анализом своего бреда заниматься. Понял! Эскулапы этой психушки меня аминазином[1] под макушку закачали, а галоперидола[2] пожадничали, скряги. Поэтому психоза нет, а бред есть. Красочный такой бред, данный мне в самых разнообразных ощущениях.

Что же, на радость психиатрам продолжим исследование, может, потом кто в диссертации использует. Итак, первый симптом — тело явно не мое. Кожа гладкая, пресс прокачан, щетины на лице не чувствую. Руки и ноги крепкие, суставы не болят.

Далее, на нас длинная рубаха, именно рубаха, из грубой холстины. Ни ремня, ни веревки, ни тем более нижнего белья и носков. И, кажется, я эту рубаху того, этого, не успел поднять вовремя. Воистину тяжек труд санитара.

В общем, вывод один — я жив, ибо Cogito, ergo sum[3], как говаривал старина Декарт. Что не может не радовать. Однако где я, что со мной и почему я, собственно, sum, понять пока невозможно. А значит, надо держать себя в руках и ждать дополнительной информации. Хотя держать себя в руках в такой ситуации и при таком амбре — задача для упертого йога.

Что же, попробуем ему уподобиться — садимся в позу лотоса и изображаем медитацию. О! Я смог это сделать без труда! Так, энтузиазм ожидания растет. Правда, терпение кончается, но кого это волнует?

Примерно через час, если судить по солнцу, дверь открылась и здоровенный мужик, одетый как средневековый крестьянин на старинных картинах, заменил миску. При этом смотрел на меня как кролик на удава, даже миску оставил на самом краю стола, так что мне до нее едва-едва дотянуться можно. Чем это я бедолагу так напугал, а главное — когда? А ведь его кулаками можно быков валить. Однако все страньше и страньше.

Ближе к вечеру, когда нетерпение стало перерастать в панику, а голод и жажда напрочь убили брезгливость и обоняние, дверь отворилась. Именно отворилась, медленно и торжественно, а в мое узилище вошел вельможа, лет сорока, похожий на героев пьес Лопе де Вега[4]. Светло-оранжевый, богато украшенный вышивкой короткий дублет[5], разрезные рукава, сквозь которые проглядывает белоснежная рубашка, широкий кружевной воротник и кружевные манжеты, темно-коричневые штаны и светлые узкие сапоги, доходящие до колен. Образ придворного вельможи дополняли темно-русые коротко постриженные волосы, тонкие усы и едва обозначенная бородка. А взгляд, а осанка — за его спиной чувствовались многие поколения великих предков. Он даже не вошел — вошествовал! И тут же выскочил как ошпаренный, крича и зажимая нос.

Вторая попытка захода была уже осторожной и, видимо, оттого удачной. Вельможа аккуратно закрыл дверь, прикрыл нос платком и внимательно посмотрел на меня. Между нами возникло облачко желтого прозрачного тумана. Ни запаха, ни тепла, ни холода — ничего от него не исходило. Хотя определить здесь запах…

— Здравствуйте, — обратился он. Точнее, его слова возникли у меня в голове, вслух же не было произнесено ни звука. Так, галлюцинации нарастают, срочно нужны санитары! А с другой стороны, любопытно, чем этот глюк кончится — раньше никогда с ума не сходил — какой интересный опыт.

А в голове опять зазвучало:

— Судя по Вашему виду, Вы впервые столкнулись с мыслеречью. Но Вы понимаете меня? Если да — кивните.

Ну что делать — кивнул, жалко что ли.

— Хорошо, тогда продолжим. Если хотите что-то сказать — скажите мысленно или вслух на родном языке — я пойму.

— Не сказать, а спросить. Где я, кто Вы и что вообще здесь происходит? Согласитесь — вопросы естественные.

— Разумеется, и я постараюсь на них подробно ответить. Только давайте договоримся, Вы выслушаете меня спокойно, по возможности без эмоций и резких движений.

— Отсутствие эмоций гарантировать не могу. Зато насчет резких движений можете не волноваться — на такой цепи только лаять можно. И то осторожно, чтобы не побили.

— О цепи поговорим потом — вначале о главном. Вы сейчас в другом мире, отныне и навсегда.

А вот после этих слов мне стало плохо. Очень плохо. Красивый однако выбор между сумасшествием, хорошим таким, уверенным, и тем, что я «услышал».

На автомате подошел к столу и от души приложился к кувшину. Вино вернуло способность думать. Ну, или галлюцинировать — потом разберусь в терминах. В любом случае, сейчас нужна информация.

— Какой другой мир? Другая галактика? Вселенная? Бред! Объясните!

— Но для того чтобы я смог объяснить произошедшее понятными для Вас образами, прошу вспомнить о Ваших представлениях о мире и мироздании.

— А разве Вы не читаете мысли?

Вельможа грустно усмехнулся — Увы, только те, которые Вы сами желаете до меня донести и ясно формулируете. Но даже это забирает массу сил, потом их придется долго восстанавливать. Так что, если не хотите просидеть здесь еще дней десять-пятнадцать, постарайтесь мыслить максимально четко, кратко и информативно.

— Мироздание, максимально, информативно — какие интересные слова. Вы философ, астроном или все же психиатр?

— Я тот, кто пытается Вам помочь. Только последнее уже я не понял. Мы с вами сейчас воспринимаем не слова друг друга, а образы, которые уже сами облекаем в понятную нам речь. Я не знаю, какими словами Ваше сознание определяет мои мысли. Поэтому не отвлекайтесь, делайте то, что Вам говорят.

Легко ему «сказать». Ну вот как можно ясно и кратко сформулировать теорию мироздания, при чем экспромтом? С другой стороны — придется, тем более, что обстановка весьма способствует и пробуждает энтузиазм.

Желание поскорее покинуть это узилище, по-видимому, родило во мне талант астронома-популяризатора. Представил себе земной шар, Луну, Солнечную систему, в общих чертах Вселенную, оперируя остатками знаний, полученных в школе и институте.

Мне было видно, как явно сгущается туман между нами, а собеседник заметно устает. Надеюсь, остановиться удалось вовремя.

— Да, тяжелая это работа, — мысленно произнес вельможа. Туман вновь стал прозрачным.

— Извините, а вот такая беседа, как сейчас, много сил у Вас занимает?

— Нет, только восприятие образов, а беседовать я могу долго, но вот находиться в Ваших хоромах — нет. Так что просто слушайте. Как я понял, ваши ученые рассматривают Вселенную как бесконечное непрерывное трехмерное пространство. Возможно, это и близко к реальности, но предупреждаю на будущее: никогда, ни при каких обстоятельствах, никому не рассказывайте то, что показали мне. Был тут один, утверждал, что материальный мир бесконечен. Сожгли его, — вельможа скривился, видимо вспомнил эту процедуру, — но вот то, что наш мир не единственный, мы знаем. Более того, не единственный, где обитают люди.

Совсем беда. Если он сейчас скажет, что их космические корабли запросто бороздят просторы Вселенной, разговор надо заканчивать. Есть вещи, которых не может быть, потому что не может быть никогда. Это я твердо знаю — учился, блин.

Однако мой визави продолжил:

— Я вижу, Вы мне не верите. А знаете в чем главное отличие наших миров? В нашем имеется такое явление — магия.

— Магия?! У нас это слово обозначает выдуманную отдельными фантазерами способность людей изменять материальный мир без материального воздействия, как они представляют — силой мысли. Никаких доказательств ее существования никогда не поступало. Ну, кроме свидетельств о божественных деяниях, но это, видимо, тема другого разговора.

— Действительно, оставим богов в стороне, поговорим о реальности. Вот прямо сейчас мы разговариваем. Мы понимаем друг друга, не произнося звуков.

— Это меня и пугает. Слишком похоже на сумасшествие.

— Возможно, но попробуйте допустить, что Вы здоровы. Хуже от этого точно не будет.

— Ладно, примем как гипотезу. Тогда — что такое магия и, все же, главное — что со мной и где я?! — Черт возьми, послать бы его по всем матерям — вот полегчало бы! Жаль, не поймет. Или поймет, не дай Бог…

А вельможа вежлив безукоризненно. Издевается, гад.

— О природе магии мы и сами ничего не знаем. Однако некоторые люди могут видеть ее проявления и заставлять ее работать. Как вы говорите — воздействовать на материальный мир. Вы, кстати, ничего странного не наблюдаете?

— Ну, вижу как будто желтое облако между нами.

— Отлично, заклинание сработало как надо! Но об этом потом — сейчас о Вас, — вельможа с энтузиазмом потер руки, — Те люди, которые могут работать с магией, а я, как Вы понимаете, тоже к ним отношусь, составляют элиту нашего общества и имеют преимущественные права перед другими людьми. Один из нас — барон де Безье, владелец этого замка и прилегающих земель.

— Замок — это хорошо, я думал — больница для умалишенных или, на худой конец, тюрьма.

— Можем поменять, если будете перебивать. Итак, у барона жена, два сына и две дочери. Старший — наследник, надежда и опора, недавно получил тяжелую травму головы, повредился умом и вчера должен был умереть. В принципе, на правах друга семьи, скажу, что скотина он был преизрядная, ну да подробности Вы еще узнаете. Однако именно таких почему-то безумно любят матери. Дошло до того, что баронесса буквально сама оказалась на пороге смерти. Кончина сына, скорее всего, свела бы в могилу и ее. Вот, собственно, и причина, по которой я, по просьбе барона, провел ритуал Замены личности. В момент смерти сына я вызвал из параллельного мира душу другого умирающего, как оказалось, Вашу, и вселил ее в тело юного барона.

— Вы Бог?

— Не богохульствуйте, — даже в мысленном «голосе» собеседника прозвучало раздражение — ритуал Замены — сложная, но реальная медицинская операция, не имеющая ничего общего с божественным провидением.

— Но если этот сын был безумен — значит и я сумасшедший! Какие бы души не менялись — поврежденные нейроны мозга остались поврежденными. Я просто физически не смог бы думать.

— Повреждены что?

— Нейроны, клетки, из которых состоит мозг.

— Мозг состоит из клеток? Хм… Никогда не слышал. Надо будет этим заняться — возможно, Вы и правы. Потому что при Замене вначале излечивается тело. Излечивается полностью. Только потом исчезает личность.

— Что?! Парень излечился?! А потом умер, находясь в сознании и понимая, что происходит?! — Господи, что же он пережил! Наверное, то же, что и пассажиры падающего лайнера — понимание неизбежности конца и абсолютное бессилие. Не дай Бог такого!

— Он был в полном сознании. Он понял, что происходит, и принял свою судьбу как мужчина — только со мной попрощался, если Вас интересуют подробности. Начавшийся ритуал Замены не может быть ни прерван, ни отменен. Да, еще передал привет Вам.

— Мне?

— Точнее, он попросил того, кто его заменит, прожить хорошую жизнь. За него.

— И это скотина преизрядная?! Я правильно понял?

— Да, именно так. Умирал другим человеком, только ритуал уже был запущен. Я ничего не мог изменить. Хотите поёрничать?

— Нет. Хочу понять его отца. Знать, что твой ребенок не просто умрет, а умрет в полном сознании, как приговоренный… Как он решился на такое? Как вообще человек может на это решиться? Он вообще — человек?

— Человек, уверяю Вас. Просто о сути Замены личности мало кто знает. Только те, кто умеет с этим заклятием работать. Барон и сейчас не узнал — все время ритуала мы были с Жаном вдвоем. Этот грех я полностью принял на себя. Теперь вот и с Вами разделил. Вы хотите, чтобы все это оказалось напрасным? Если нет — я продолжу.

— Извините, я Вас внимательно слушаю.

— Тогда продолжаю. Одним из граничных условий вызова была способность к магии — именно поэтому Вы видите стоящий между нами туман. Так у Вас визуализируется магическая составляющая нашей беседы. (Круто завернул! Это он так «сказал» или я так «услышал»?) Кроме этого, требовалась психологическая гибкость, устойчивость и способность к адаптации при радикальном изменении обстановки. Раз Вы до сих пор не свихнулись, беседуете со мной и даже пытались язвить, значит и с этим у Вас неплохо. Еще одним требованием было непреложное следование законам чести и развитое чувство благодарности. К сожалению, соблюдение этих условий мы сейчас проверить не можем — остается только надеяться, что и здесь я ничего не напутал.

Да, если бы я под этот портрет подходил, с меня бы иконы писали. Интересно, он сам таких встречал? Но перебивать больше не буду, а то застряну в этих апартаментах еще на пару недель, если вообще не навсегда. Не хочу.

— Далее, — с видом профессора на университетской лекции продолжил вельможа — ритуал Замены не является преступлением, просто потому что проводился последний раз лет сто назад — слишком сложен, опасен и, соответственно, дорог. Запрет просто забыли наложить. Да и не особо он нужен — желающих и так нет. О главном я Вам рассказал. Кроме того, никогда не знаешь, кто придет на вызов. Бывали, знаете ли, случаи, когда вместо порядочных людей получали таких мерзавцев и смутьянов, что ими до сих пор детей пугают. Например, последний призванный попытался вырезать свою новую семью — захотелось ему стать единственным наследником. Слава Богу, вовремя остановили. Поэтому, хотя формального запрета нет, но Замена властью и церковью сильно не приветствуется и в наших общих интересах сохранить произошедшее в тайне. Кстати, и призванного и вызвавшего мага сожгли заживо, так сказать в назидание. Заказчика не тронули — его этот путешественник по мирам убил первым. Так что без обид, но если в дурь попрете — костер Вам раем покажется. Поверьте, я умею, мне положено.

С этими словами господин взялся за ручку двери, и, уходя, добавил — Ну вот пока и все. Обдумайте то, что я сказал, а завтра продолжим наш разговор.

— Эй, подождите, а что-то можно сделать с обстановкой — хотя бы грязь убрать и снять цепь?!

— Три дня назад юный барон убил убиравшегося здесь слугу. Других добровольцев пока не нашли.

— А какой сейчас год и в какой мы стране?

— 1615 от Рождества Спасителя, а страна — Галлия, которой правят юный король Эдмонд IV и регентствующая до его совершеннолетия королева-мать Екатерина — «сказал» вельможа и вышел за дверь. Я услышал звук запирающегося замка.

Глава II

М-да… Подумать действительно было о чем.

Если это все же не бред, а я не желаю, чтобы это был бред, то в своем мире я умер. Окончательно и бесповоротно. Однако эту мысль надо не только сформулировать, но и принять. А вот с этим плохо. Как можно представить, что никогда не увидишь жену, дочерей? Потерять их сразу, навсегда. Господи, дай нам встретиться хотя бы в снах!

Мысли путались, признание случившегося и одновременно недоверие к собственному сознанию смешались в совершенно безумный клубок. Горе потерь и счастье жизни, надежда и безнадежность, все сразу. Я перестал ощущать себя, время. Лишь отстраненно отмечал, как за окном сгустились сумерки, наступила ночь.

Однако, так распускаться недопустимо! В конце концов, из меня когда-то готовили ученого. Не получилось, но какие-то знания остались! Так что попробуем осознать и исследовать ситуацию.

Для начала примем рабочую гипотезу. Предполагать, что я спятил, неинтересно, с этим всегда успеется. Значит, будем считать, что я действительно в другом мире. Тогда раскисать нельзя никак. Тем более, что мои близкие в любом случае сейчас живы и здоровы.

А вот мне, если гипотеза верна, выпал невероятный, безумный шанс прожить еще одну жизнь. Долгую или короткую, счастливую или несчастную, но ЖИЗНЬ! А такой подарок заслуживает только благодарности, какой бы ни была цена. Впрочем, в рамках той же гипотезы, цена определена. Жизнь несчастного мальчишки. И его пожелание… нет, требование, приказ.

Прожить хорошую жизнь. Что он имел в виду? Веселую, полную удовольствий? Не думаю. Тогда что? Боюсь, отвечать на этот вопрос я буду до конца этой новой жизни. Потому что, когда встретимся, там, наверху, мне придется отчитаться. И у меня должны быть аргументы.

А чтобы они были, надо войти в этот мир. И, для начала, узнать хотя бы свой возраст. Судя по ощущениям и отсутствию щетины на лице, мне лет тринадцать — четырнадцать.

Дальше, какие у де Безье планы, как он их собирается реализовать и как к ним относиться? Ведь не мог же барон заварить такую кашу, не имея вообще никакого плана?

Ну и, в конце концов, надо просто дождаться следующего визита этого мага. Кстати, а кто он? По крайней мере, его заявление об умении и обязанности делать бо-бо как-то напрягло — он что — палач? Нет, я-то ему все равно благодарен, но базар надо фильтровать тщательно, а то применит сгоряча какой-нибудь круциатус, или как там у Волан-де-Морта? Так что сидим тихо, как мышь под веником, и ждем развития сюжета.

А чтобы дожить до волнующей встречи надо бы подкрепиться и не сблевать — что там в миске? Оказалось, молоко и хлеб, правда, изрядно размокший. Ну да чай не графья. Бароны. Обалдеть!

А что известно о баронах семнадцатого века? В Европе — низшая ступень титулованной аристократии, владеющая, тем не менее, собственными землями. Помнится, Портос мечтал стать бароном, иметь карету с гербом. И во исполнение этой мечты кучу народа поубивал. А мне все это приплыло в руки задаром, а где бывает бесплатный сыр? То-то.

Хм, а ведь Безье — это что-то знакомое, кажется, есть такой городишко и в нашем мире, где-то я о нем читал. Ну да ладно, потом вспомню.

После таких размышлений я уснул. Спасибо молодому организму — все-таки юность неприхотлива.

Утром в камеру вошли вельможа-маг и мужчина также лет сорока, черноволосый, с серебром на висках. Маленькая испанская бородка, какие носили во времена позднего Возрождения, придавала ему вид не столько величественный, сколько театральный. Эдакий классический дворянин из спектакля или даже оперетты. Одет примерно как и маг, но предпочитает скромные черно-коричневые тона. Видимо это и был мой новый отец — барон де Безье.

Выглядел он, мягко говоря, не бодро. Лицо осунувшееся, круги под глазами, явно провел не одну бессонную ночь. В глазах настоящий страх, и, пожалуй, страх естественный. Вот как можно заговорить с сыном, зная, что на самом деле это совершенно другой, незнакомый тебе человек? Действительно страшно.

Маг создал между нами уже знакомое желтое облако и демонстративно отошел в сторону.

Я ограничился вежливым кивком головы. В такой ситуации чем меньше говоришь и действуешь — тем легче собеседнику. А допустить его до нервного срыва нельзя — второго разговора может и не быть.

После длительной паузы я «услышал».

— Кто ты?

Интересно, и как я должен отвечать? Но надо быть вежливым и очень пушистым. Во избежание.

— Что Вас интересует? Мое имя, моя профессия, моя семья?

— Титул и профессия.

Интересно, и что я должен ответить? Здесь физик может означать колдун, а чекист — вообще неизвестно что. Пожалуй, лучше опустить подробности.

— Титулы у нас не приняты, имел воинское звание — полковник. Профессия — полицейский.

При последнем слове лицо барона скривилось.

— Полицейские, — «сказал», как выплюнул, — не имеют званий, как и не имеют чести.

— В той полиции, где служил я, они имели именно воинские звания и воинские же понятия офицерской чести. Полиция — она разной бывает. И отношение к ней — разным.

— Ладно, в полковники чернь не выходит, — ворчливо «сказал» де Безье. — Что собираетесь делать здесь?

Оп-па, приплыли. Он что, действительно ни о чем не думал, когда на ритуал соглашался? Я что теперь, должен объяснять ему, какой он идиот? Притащить в свой дом незнакомого человека, не зная заранее, что с ним здесь делать — это как называется?

Впрочем, маг говорил, что у барона жена была при смерти — может, поэтому у него крышу снесло? Попробуем танцевать от этой печки.

— Как здоровье Вашей супруги?

У де Безье потеплел взгляд.

— Слава Богу, лучше. Когда ей сказали, что сын… — он явно споткнулся на этом слове, — будет жить, она заснула впервые за неделю.

— Знаете, барон, я так понял, что своей жизнью я обязан именно баронессе. Просто иначе Вы никогда бы не пошли на ритуал Замены. Так?

— Да.

— Поэтому предлагаю считать главной задачей на сегодня ее скорейшее выздоровление, остальные вопросы полагать второстепенными. Их мы сможем обсудить позже, когда хоть немного друг к другу привыкнем. Я сам отец, представляю, как тяжело Вам. Поверьте, мне ненамного легче. Поэтому давайте сейчас сосредоточимся на помощи баронессе.

В лице барона появилась заинтересованность. Это уже хорошо, но теперь надо перед ним четко сформулировать цель и обозначить пути ее достижения. Тогда о наших отношениях он и думать будет меньше. Главное, чтобы он воспринял меня как партнера, в идеале — соратника. Это, пожалуй, единственная возможность выстроить отношения, перестать быть даже не бельмом в глазу, а вечным упреком, от которого любому нормальному человеку так хочется избавиться.

— Для начала, господа, я приношу извинения, если в разговоре с Вами нарушаю этикет. Например, я даже не знаю, как правильно обращаться — барон или господин барон и можно ли ограничиваться титулом.

Затем повернулся к магу.

— А как следует обращаться к Вам? К сожалению, вчера я не догадался задать этот вопрос — был слишком растерян.

Тот ободряюще улыбнулся. А хорошая у него улыбка, открытая.

— Ничего страшного, я могу представить Ваше состояние тогда, да, наверное, и сейчас. Позвольте представиться — виконт Транкавель, личный врач регентствующей королевы-матери Екатерины. Можете обращаться «господин виконт». Кстати, и обращение «господин барон» будет предпочтительней.

— Что ж, господа, я так понял, что своего плана разрешения создавшейся ситуации вы пока не имеете — я прав?

— У нас просто не было времени на его составление — все надо было делать очень быстро, — явно смутившись, ответил виконт. Ага, некогда — да я здесь уже два дня нахожусь. Все можно было обдумать при желании, а вот с ним-то, вероятно, и проблемы, с желанием. Один и так сотворил почти запрещенный ритуал и дополнительной ответственности брать на себя, явно, не хочет. Другой же не отошел от шока и, следовательно, найти более-менее реальное решение попросту не в состоянии.

Ну что же, уважаемые феодалы, попробую предложить вам свой опыт. Делаем задумчивое лицо, берем мхатовскую паузу и…

— В любом случае, господа, мы все заинтересованы в том, чтобы не только баронесса, но и окружающие не заметили произошедшей Замены. Тогда прошу рассказать подробнее, что на самом деле произошло и почему мы разговариваем здесь? — я рукой указал на окружающую обстановку.

Ответил мне Транкавель.

— Юный барон получил тяжелое сотрясение мозга после падения с лошади. Сутки находился без сознания, затем очнулся, но вот с сознанием… Простите, барон, но я действительно должен ему это рассказать. Юноша потерял рассудок. Он даже говорить перестал, рычал, как зверь. Вы помните, я сказал, что он убил слугу? Так вот, он перегрыз ему горло! Перестал пользоваться туалетом, ну это Вы и сами видите. Семья не могла позволить, чтобы об этом стало известно, пришлось перевести его сюда.

— А почему сюда? Что это за комната?

— Сами не догадались, полицейский? Это пыточная.

— Какая богатая пыточная! Бедолаг что, на полированном столе разделывают? Или на этом тюфяке к кровати привязывают? Лично я от его вони уже готов во всем признаться.

— Это Вы сейчас пошутили? — великолепно заломив бровь, спросил виконт.

— Извините, нервы.

— Не понял? Наверное, естественное волнение? Тогда ладно, тогда продолжим. Юного барона поселили здесь потому, что это единственная комната, где есть такой желоб, — он указал на пол — по которому можно хоть как-то поддерживать хоть какую-то чистоту. И обезопасить его здесь было проще, есть к чему-нибудь приковать. Слугам сказали, что барон болен и в этой комнате его легче лечить.

Так, исходная диспозиция понятна.

— И давно Вы начали его лечить?

— Я только позавчера приехал, осмотрел пациента и сразу провел ритуал Замены — ждать было невозможно.

— Господин виконт, что Вы сказали баронессе о его состоянии?

— Только то, что Жан будет жить, а остальное в руках Божьих.

Что же, тут особой фантазии не требуется, можно вывернуться.

— Скажите, а приходилось ли Вам сталкиваться со случаями полной потери памяти и ее последующего восстановления?

— Потеря памяти при травмах, даже полная, явление не столь редкое, но вот полное восстановление… Я о таком не слышал. Впрочем, здесь как повезет — теоретически все возможно. Однако, идея мне нравится — не вызовет у баронессы вопросов, подарит надежду! А по мере исполнения надежды, она будет поправляться, — Транкавеля явно охватил энтузиазм. — Как, барон, согласны? И семейные тайны наружу не выйдут, и для Вашей жены это реальная возможность выздоровления.

— Надеюсь, что Вы правы, виконт. Я, безусловно, доверяю Вашему опыту и знаниям, я надеюсь, что этот полицейский сумеет вывернуться, но ведь главное — чтобы она поверила. Вот я-то теперь что должен делать?

— Делать будем вместе. Сейчас мы с Вами идем к баронессе и сообщаем, что ее старший сын, к сожалению, потерял память. Вплоть до того, что разучился говорить. К счастью, этот недуг мне знаком, как его лечить я знаю. Кроме того, юный барон перестал быть опасным и его можно положить на нормальную кровать в нормальном помещении. А Вы, юноша — да-да, привыкайте полковник, молодой человек Жан Огюст барон де Безье четырнадцати лет от роду, Вы должны сыграть полную потерю памяти. И сделать это лучше ведущих актеров королевского театра Галлии — сможете?

— Обязан, куда деваться. Только позвольте две просьбы. Во-первых, мне необходимо помыться, поскольку терпеть последствия этого — я показал рукой на обстановку в камере — выше моих сил. Во-вторых, вероятно, баронесса захочет меня увидеть. Господин барон, я прошу, чтобы Вы при этом держали ее за руку, я ни в коем случае не должен ошибиться. Кстати, как правильно сын обращается к матери? Случаем не «maman»? — слово я произнес вслух.

В ответ виконт также вслух задал какой-то вопрос. Понять бы еще какой…

— Увы, — это я уже мысленно, — на сегодня «maman» — предел моих возможностей.

— Что ж, это Ваши трудности и Вам придется их преодолеть. Да, и «maman» будет правильно, — сказал Транкавель, явно заканчивая разговор.

— Последний вопрос — в какой местности находится Безье?

— В Окситании, — ответил виконт, после чего убрал стоявший между нами желтый туман и они с бароном вышли из камеры.

Вспомнил! Я читал о Безье. В моем мире это юг Франции, провинция Лангедок. Город был разрушен крестоносцами в самом начале крестового похода против альбигойской ереси. Были убиты тысячи жителей, кровь лилась рекой. Но в книге упоминалось виконтство Безье, которое впоследствии перешло под власть короны. А здесь, значит, бароны де Безье? В общем, вопросов море, но сейчас не до них. Делаем благостное лицо идиота, садимся на пол, где почище, и ждем санитаров.

Через какое-то время в камеру вошли трое верзил, явно перебарывая свой страх. Двое крепко взяли меня под руки, а третий, видимо кузнец, снял цепь. Затем отвели во двор, раздели и засунули в бочку с теплой водой. Слава Богу, смог потереть себя руками — хоть как-то смыть грязь и вонь.

После купания меня одели в белоснежные штаны и рубашку, отвели наверх в небольшую, но светлую комнату с незастекленными окнами и уложили в широкую кровать, застеленную чистым бельем. Красота! По-моему, я сразу уснул.

Проснулся от того, что в комнату вошли. К счастью, хватило выдержки не сразу открыть глаза. Взял себя в руки, вспомнил ситуацию, сделал наивно-глупое лицо и только потом взглянул на вошедших. У кровати стояли барон и бледная осунувшаяся женщина, которую он держал за руку. Ясно — мама. Улыбаюсь.

— Maman?

Счастливое «АХ!», обморок, занавес! Баронессу уносят, барон уходит, даже не взглянув в мою сторону.


Разговор, которого Жан не слышал


Вечером в гостиной донжона за большим кувшином вина сидели барон де Безье и виконт Транкавель. К вину прилагался огромный кусок вареной телятины, жаркое из голубей и три чашки с различными соусами. Следуя строгим требованиям утонченного этикета, знатные господа лихо отрезали куски мяса и птицы своими кинжалами, руками макали их в понравившийся соус и отправляли в рот. Никто из них ни разу не схватился за мясо двумя руками, что свидетельствовало о высокой культуре участников трапезы.

Июньское солнце еще не зашло за горизонт, мягкий свет, заполнивший комнату, располагал к мирной, спокойной беседе.

— В интересную историю Вы умудрились меня втравить, дорогой барон! Я с уважением отношусь к Вашей супруге и заплаченным Вами деньгам, но что мы будем делать дальше? Когда я соглашался на эту авантюру, да, мой друг, именно авантюру, я представить себе не мог, что Вы даже не пытались составить какой-либо план на будущее!

— Шарль, ради нашей дружбы, прекрати выкать. Я и так чувствую себя идиотом. Ну да, туго у меня было с головой. Но ты сам представь — у меня одновременно умирали Жан и жена. Каким бы мерзавцем ни был Жан — но он же мой сын, наследник. Сколько сил я потратил, пытаясь сделать из него дворянина и будущего главу семьи. Да, он постоянно издевался над братом и сестрами, мог без повода избить любого встречного человека, о его необузданной страсти к женщинам и даже мальчикам мне рассказывали совершенно отвратительные вещи, которые и повторять-то противно. Но ведь он был моим сыном! А баронесса в нем вообще души не чаяла, никаким рассказам о его художествах не верила.

Барон безнадежно махнул рукой, залпом допил вино из своего кубка и продолжил.

— А знаешь, отец Гюстав рассказал мне буквально за день до трагического случая, что принял исповедь сына, которая вероятно впервые была искренней и горячей. Жан на Библии поклялся впредь жить по заповедям Божиим и законам рыцарства. Вроде как явился к нему сам дьявол и стал искушать отречься от Истинной веры. Не знаю, кто его и как искушал, но парень, казалось, действительно изменился, ты представляешь, как после этой вести мы с женой были счастливы? И тут сразу это нелепое падение с лошади! Вот как лучший из известных мне наездников на ровной дороге мог упасть с лошади, да еще и разбить голову о единственный придорожный камень в долине? Я не верю в несчастный случай, но и других объяснений у меня нет.

— Дьявол, искушать? Очень интересно. Ты не рассказывал мне этого, а здесь ведь есть о чем подумать. Можешь узнать подробности у святого отца?

— Даже пытаться не буду, он и так рассказал много — тайна исповеди, сам понимаешь, — барон огорченно развел руками.

— Понимаю, но тебе же надо понять, что случилось с Жаном, а эти события могут быть связаны. Идея! Пусть это выяснит наш знакомый! — воскликнул Транкавель. — Он все-таки имеет право знать о своих покаяниях, тем более об искушении дьяволом.

— Ну, это в любом случае произойдет не скоро — когда он еще язык выучит.

— Лучше уж поздно. И все же жаль, что я не знал этого раньше.

— Когда бы я рассказал? Не до того мне было. И тут еще беда с супругой! Ты помнишь, что нас повенчали, когда ей было 13 лет? Меня даже на свадьбе не было — я попал в плен к островитянам и ждал выкупа. В обряде венчания вместо меня участвовал твой же брат[6]. Впервые я увидел ее только через два года после свадьбы и влюбился так, как не описано ни в одном романе! Я оставил королевскую службу, чтобы служить только ей, заработал денег и даже смог приобрести замок и поместье, и именно для нее. И вдруг она умирает от горя, а я ничем не могу помочь! Что толку от моих денег, если на все свои богатства я не могу купить хотя бы одну ее улыбку? Вот единственное, о чем я думал, когда обращался к тебе за помощью! Какие еще проблемы, какие трудности?! Сегодня она впервые за много дней уснула и улыбалась во сне, а значит, все уже было не зря!

— Я понимаю, — успокаивающе сказал Транкавель, — но поскольку все уже сделано, и сделано, надо сказать, неплохо, давай все же вспомним, что мы мужчины и дворяне и нам не пристало пускать дела на самотек.

Виконт встал и энергично зашагал по гостиной, как часто поступают люди, ухватившие интересную мысль, но еще не сформулировавшие ее окончательно.

— Давай посмотрим, что получилось в результате. В образе Жана мы получили взрослого, битого жизнью человека, который смог чего-то добиться в прошлой жизни. Именно битого, другие в полиции полковниками не становятся. Причем, похоже, в его мире эта организация отличается от того сборища трусов, интриганов и взяточников, которое называем полицией мы. А значит, его знания могут оказаться весьма полезными для Галлии. Строго между нами — по поручению королевы-матери я раз в неделю беседую с юным королем о государственном устройстве страны. Его величество имеет горячее желание взять власть в свои руки, что при его энтузиазме неминуемо повлечет перекройку всех государственных институтов, в том числе, думаю, и полиции. И уж тут тот, кто сможет предложить монарху-реформатору опыт нашего гостя, сможет сделать неплохую карьеру. А совершеннолетие короля уже через четыре года. Смекаешь, к чему я?

— Ты ведь знаешь, что меня не интересует столичная жизнь, мне вполне хватает дел и доходов в Безье. Но по дружбе и из чувства благодарности я помогу, чем смогу. Через два года я отправлю его учиться в Клиссон. Он, конечно, вряд ли поступит, но там ты сможешь взять его под свою опеку. А дальше все будет зависеть от тебя.

— Это достойный подарок! Ты действительно ничего не хочешь взамен? — спросил Транкавель, хитро прищурившись. — Тебе никогда не удавалась роль наивного провинциала — для этого ты слишком богат.

— Удавалась, и еще как! Если бы ты знал, сколько выгодных сделок я заключил благодаря ей, сколько денег заработал, — барон мечтательно улыбнулся. — Только ты на нее не клюешь. Ну и ладно. Действительно, я жду от тебя ответной услуги. Мне необходим достойный повод для лишения его наследства. И я рассчитываю получить его в течение ближайших трех-четырех лет — поможешь?

— Постараюсь, во всяком случае, приложу к этому все силы. Только подробно пиши мне о его жизни здесь и заранее предупреди, когда он выедет в Клиссон. Прежде всего, меня будут интересовать его сильные и слабые стороны, увлечения и привязанности — только обладая этими знаниями, я смогу с ним чего-то добиться.

— Договорились! Теперь я спокоен — все, за что ты берешься, получается! И почему мы до сих пор трезвы? Эй, кто там, еще кувшин вина!!!


Отступление автора


Среди доставшихся мне тетрадей одна полностью оказалась посвящена описанию мира, в который попал наш герой. С тщательностью, достойной истинного ученого или дотошного следователя, в ней описывались география и история; оружие, технологии и финансовая система; господствующие религии и традиции. Вся эта информация, вероятно, чрезвычайно интересна исследователям, но безумно скучна для читателя.

Однако я счел необходимым привести из нее хотя бы краткие выдержки, без которых трудно понять логику последующих событий. Итак…

Глава III

Вот таким образом я и оказался в волшебном мире, очень похожем на наш XVII век — великий век хитроумных властителей и коварных заговорщиков, прекрасных авантюристок и лихих мушкетеров.

Физическая, да и политическая карты здесь практически совпадают с нашими. Галлия примерно соответствует Франции, на западе Кастилия, на севере Великая Островная Империя (по сути, Англия), на юго-востоке множество городов-государств на территории нашей Италии, крупнейшим из которых является граничащее с Галлией герцогство Савойя. На северо-востоке — находящаяся под властью Кастилии Фландрия и самостоятельная Зеландия, примерно в границах наших Нидерландов, на востоке Союз вольных городов соответствует нашей Швейцарии.

Разумеется, наличие магии оказало свое влияние. Многое в этой истории совпадало с нашей, но были и важные отличия, прежде всего, именно из-за наличия магии. Причем все остальные законы природы здесь, похоже, действуют. В том числе и закон сохранения энергии. Когда маг колдует, он использует свои силы. Если переборщит — может получить полное истощение организма, вплоть до летального исхода. Есть возможность накапливать энергию в амулетах, но создавать их могут только сверходаренные маги, которых на всю страну единицы. Так что обычному дворянину колдовство в бою поможет, но не сильно. С десятком подготовленных бойцов он все равно не справится.

Тем не менее, как и у нас в Европе, дворянство изначально формировалось из лучших воинов, которыми, разумеется, становились маги. При этом, в бесчисленных сражениях произошел естественный отбор. В боях выживали сильнейшие. Они же и получали земли, титулы, все как у людей. Видимо, поэтому и история аналогична.

Как и в нашем мире, была длительная война с Островной Империей за Галльский престол. Поколениями друг друга резали. Страну разорили до руин. И после славной победы, король этого кладбища Эдмонд II Победитель решил, что хватит экспериментов с престолонаследием. А то еще чернь какой бунт учудит, или родственники заговорами начнут баловаться. Тем более, что и сам он был могучим магом, и служили ему в тот момент три сильнейших мага этого мира — так повезло. Потому вскоре после колесования очередного амбициозного родича собрал король этих троих магов и сотворили они великое колдунство. Как уж это получилось, сейчас никто и не знает, как говорится, секрет утерян, но была создана уникальная система защиты галльских королей.

Теперь их нельзя было убить. Никак. Они могли умереть от болезни, погибнуть в результате несчастного случая, от шальной пули. Но вот от умышленных действий — нет. Было два покушения, но душегубы упали мертвыми, как только схватились один за кинжал, другой за яд. И одновременно с ними преставилось несколько потенциально заинтересованных лиц, в том числе и весьма родовитых. Народ ситуацию оценил, выводы сделал.

И обеспечивали безопасность королей те самые три мага и их потомки.

Соответственно, эти Хранители, как их здесь называют, являются по сей день виднейшими лицами королевства, герцогами, с колоссальным авторитетом и влиянием. Но, опять же, непосредственно участвовать в политической жизни страны они не могут. Собственно, и земли у них, что называется, в кормлении. Деньги и титулы Хранители имеют, но фактически руководят назначаемые королем комиссары. Оно и понятно — эти герцогства ранее находились в прямом королевском владении и разорение их по бюджету двора ударит немилосердно.

Конечно, авторитет Хранителей столь велик, что суды фактически повторяют их пожелания, да и в Парламенте — да, есть в Галлии и такое чудо! — им буквально в рот смотрят. Но формально все выглядит пристойно, можно сказать демократично.

И только у этих Хранителей магические способности могут передаваться и дочерям.

У всех остальных способность к магии передается исключительно по мужской линии. Но только в том случае, если мать — дочь магов. Чуть чужая кровь затесалась — все, никакой магии у ребенка.

Почему это так — никто не знает. Я думаю, что ген магии рецессивный. Поэтому редко, но рождаются маги и у простых людей — законы генетики никто не отменял. Но это только мое предположение.

Вообще, магию изучать пробуют — но результат нулевой. Все умения получены методом научного тыка. Вроде все дворяне видят проявления магии, как я видел туман, возникший между мной и Транкавелем. Кто-то лучше, кто-то хуже, но предложить более-менее внятную гипотезу о природе колдовства пока никто не смог. Непонятно, от чего отталкиваться, поэтому просто заучивают: делай так — получишь это. Даже меня научили магией камни бросать и огонь зажигать, правда на этом мои успехи и закончились.


Теперь о баронстве Безье. Замок — монументальное сооружение на крутом берегу реки Орб, находится примерно в километре от города. Построенный по всем законам фортификации, он производит впечатление мрачной неприступной твердыни. Постоянно в нем находятся лишь дружина, для которой построена отдельная казарма, и несколько слуг — остальные живут в городе.

Внутри крепости высится просторный четырехэтажный донжон, наверху которого и проживает семья де Безье.

Когда-то люди селились около замка, надеясь на защиту его стен. Но примерно за триста лет до моего появления сеньоры Безье, кстати Транкавели, поддержали Окситанского герцога, объявившего себя независимым и от Галлии, и от Святой церкви, что было грубой ошибкой. Если с королем окситанцы еще могли бы справиться, то отпускать богатейший приход и многочисленную паству церковь не собиралась. В результате, как и в моем мире, в Окситанию были направлены войска, которые с помощью специализированных костров, колов и прочих интересных инженерных средств и сооружений доходчиво объяснили окситанским дворянам всю глубину их заблуждений.

Многие знатные роды тогда либо пресеклись, либо, как Транкавели, были изгнаны из своих поместий, а их феоды отошли в собственность короля.

Ну и чтобы чернь тоже не забывала, кто в доме хозяин, несколько городов просто уничтожили. Народ особо не резали, но дома спалили подчистую. Попал под эту раздачу и Безье. И вот с тех пор горожане стараются держаться подальше от господского замка, как говорится — во избежание.

Нынешний барон тоже Транкавель, но был простым шевалье. Однако умел хорошо зарабатывать деньги, на которые выкупил у короны и родовой замок, и нынешний титул, и виноградники, и оливковые сады.

А город живет своей жизнью, и никак от барона не зависит. Уважают его, конечно, но не как сеньора, а как справного хозяина, который и работой обеспечит и, если что, защитить сможет. Поскольку баронская дружина спуску разбойникам не дает и по местным дорогам можно путешествовать, не боясь нападения, что в стране большая редкость.

С окружающими отношения у меня выстроились достаточно быстро, особенно после того, как смог говорить на галлийском языке, очень похожем на наш французский. Барон правда меня сторонится, зато мать просто счастлива. Сестры-близняшки Шарлотта и Сибилла девяти лет от роду раньше меня боялись. Предыдущий владелец тела оказывается их и ударить мог, даже кинжалом уколоть — развлекался барчук, видите ли. Как только его сами родители не прибили? Зато сейчас девчонки готовы ходить за мной как привязанные — я им на ночь сказки рассказываю. А когда про Золушку рассказал — вообще щенячьему восторгу предела не было. И то сказать — почти Средневековье. Ни Шарля Перро, ни братьев Гримм. Какие радости у детей?

С двенадцатилетним братом Гастоном сложнее. Я ведь старший, значит наследник. Его же будущее — или в армию, или на гражданскую службу. В любом случае, судьба ловца удачи. Я наследовать категорически не собираюсь — заполучить вторую жизнь, да еще и все имущество семьи, причем весьма богатой, на такое свинство я категорически не способен. Но Гастон помешан на ратных подвигах, звоне шпаг и грохоте орудий, с чем я и борюсь без устали. Мотаюсь вместе с ним по баронству. Якобы за компанию, а на самом деле, чтобы брат в этот бизнес вникал. Обзавелись с ним командой смышленых ровесников из крестьянских детей, учим их помаленьку и грамоте, и оружием владеть. В перспективе надежное пополнение и дружины, и администрации — у кого к чему склонность и способности обнаружатся.

Зато от них реально знаем, что в хозяйстве творится. Сам барон в это дело не шибко лезет, управляющему доверяет. Только из бумаг не все видно — местные старосты лапшу на уши вешают — любо-дорого. Крестьянский труд пока через себя не пропустишь — не поймешь, но мы же дворяне, нам не по чину.

Однако управляющего я уже на мухлеже поймал, благо опыт есть. Тут десятичной денежной системы нет. Ходят золотые экю, стоящие 3 серебряных либры, медные су — 1/20 либры и медные динарии — 1/12 су. Не так сложно, как во Франции в то же время, но тоже рай для махинаторов. Учет-то ведется в либрах, а запутать пересчет монет — дело несложное. Чем наш клиент и занимался, но был пойман.

В соответствии с местной традицией набили с братом ему морду, заставили все вернуть, пообещали кастрировать — надеюсь, осознал.

Но не это стало для меня главной заботой. Учеба! Дитя двадцатого века, я оказался абсолютно не приспособлен к жизни в веке семнадцатом. Кому, скажите на милость, нужны здесь остатки знаний по квантовой оптике или умение водить автомобиль? Может быть когда ни будь кому ни будь пригодится знание криминалистики, но до этого светлого дня надо еще дожить, желательно не свернув себе шею при падении с лошади. Поэтому верховая езда и, конечно, фехтование. Без рапиры и в люди выходить неприлично. Все-таки XVII век — расцвет бретерства, дворяне режут друг друга с дорогой душой и уметь отбиться от этих забияк надо.

А для войны — шпага. Я с ней пробовал тренироваться — пока без толку. Может для тех, кто на коня сел раньше, чем ходить начал, она и хороша, но вот мне никак не с руки. Не думаю, что в свалке она мне сильно поможет.

Однако здесь повезло — у барона в дружине нашелся поляк Адам, с саблями чудеса творит. Уговорил его учительствовать. Барон все не мог понять, зачем мне эта экзотика. А как ему объяснишь, что сабля — вершина боевых клинков, в период, когда воины доспехи облегчать стали? Это только в будущем опыт войн подскажет, мне же прогрессорствовать без толку: всех аргументов — только опыт Адама, но этого явно мало. Так что просто сказал, что мне так удобнее, и пошел учиться.

Еще нашел в оружейной восточный лук — сложносоставной, рекурсивный, с костяными накладками и тягами из воловьих жил — сказка. Тут уже сам учиться начал — когда-то в молодости увлекался этой забавой. Конечно, луки двадцать первого века отличаются от местных как винторез от аркебузы, но теорию я знал, дело только за практикой.

И еще одно необходимое условие выживания — религия. Практически один в один христианство, даже символ веры близок и Святая Троица присутствует, но и отличий много. Причем в именах и формулировках, в которых ошибиться нельзя — тут с ересью строго. В лучших традициях Торквемады[7].

Ко всему прочему, телу четырнадцать лет, гормоны гуляют по организму, а сифилис — по стране. Не зря его в нашем мире галльской болезнью называли. Так что вспоминаем Адриано Челентано в Укрощении строптивого и идем колоть дрова. Или на турник. Не для того мне тот мальчик свою жизнь отдал, чтобы ее на всякую гадость променять. Потому что лечить инфекционные болезни здесь не умеют. Рану заживить, кость срастить, все, что связано с ускоренной регенерацией — это маг делает запросто. Даже выбитый зуб вырастит. А вот если сепсис пошел — кирдык. Тут один король так умер — прыщ в ухе вскочил, загноился и все, гангрена. А королю лет семнадцать было, он и года не правил. Полостные операции тоже не делают, даже самые простые. Аппендицит страшнее пули — от той хоть умрешь быстро. Хотя анестезию делают великолепно. Местный палач по пьянке в кабаке жаловался — сильного мага пытать бесполезно, все равно боли не чувствует.

Зато свежий воздух и здоровое питание. Замок расположен в стороне от города, так что воздух действительно свежий. Молодец барон — вопросы санитарии решил по высшим стандартам средневековья — навоз на поля вывозят, а люди отхожими местами пользуются, которые периодически, по мере заполнения, переносятся.

Ну и главное, в отличие от Руматы Эсторского[8], у меня права на снобизм по отношению к местным нет категорически. Так только, на легкую иронию. Мне-то отсюда никуда и никогда не вырваться.


Разговор, которого Жан не слышал.


— Гийом, я так счастлива, так счастлива! Как дворянин и человек чести, ты просто обязан немедленно признать, что ничего не понимаешь в людях вообще и в детях в особенности! Сколько раз я тебе говорила, что Жан — прекрасный, умный, а главное добрый мальчик, что ему просто надо немного подрасти? И что я слышала в ответ? Нет, ты вспомни, вспомни! Сейчас тебе должно быть стыдно! Потому что ты оказался не прав, а я права. Барон де Безье, я жду Ваших признаний!

— Дорогая, я каждый день признаюсь тебе в любви. Я готов признаваться в этом два, три раза в день, каждый час, каждую минуту. И если ты надеешься, что годы повлияли на мою страсть…

— Барон, уберите руки, немедленно прекратите меня целовать… Я же потом сама платье не застегну, что подумают служанки?..

— Они не подумают — они точно знают, что я не могу на тебя спокойно смотреть и никогда не смогу, даже не надейся. Потому что я самый счастливый муж, который сумел получить самую лучшую жену на свете!

— Может быть и лучшую, но и самую вредную — мне сегодня ничего нельзя, вот! И еще неделю нельзя будет. А Вам в наказание, господин барон, я повелеваю эту неделю ходить облизываться, страдать и думать о том, как Вы были несправедливы к своему старшему сыну. Пусть это будет Ваша расплата за попытку не соглашаться со мной!

— Как истинный рыцарь, я с покорностью и смирением снесу любое наказание от дамы своего сердца, даже столь жестокое! А если серьезно, я так рад видеть тебя счастливой. Все-таки Шарль великий врач и прекрасный друг. Друг приехал по первой просьбе и успел в последнее мгновение, а врач совершил чудо. И действительно, после этого Жан изменился. Может, здесь тоже Транкавель помог?

— Конечно же, нет! Жан был таким всегда, только он скрывал свою доброту под маской безнравственности. Что делать — современные дети не похожи на нас. Они почему-то стесняются своих лучших чувств.

— Да уж, Стеснительность всегда было его третьим именем. А Доброта — четвертым. На самом деле, дорогая, я думаю, его изменила близость со смертью. Может, я и ошибаюсь. И уж конечно, ты всегда права, не замахивайся на меня ложкой — я ее боюсь!

— Правильно, да убоится муж жены своей! Кстати, какие у вас с ним планы на будущее?

— Думаю через год послать его в Клиссон, дальше — как сложится. Может быть, вернется сюда, может, останется в большом мире. Ты же видишь, что заниматься хозяйством он не желает.

— Что же, положимся на промысел господний, зато целый год я и девочки будем наслаждаться его обществом. Если бы ты слышал, какие истории он придумывает и рассказывает им на ночь! И ведь вроде бы простые сказки, но только после них дочки становятся настоящими дворянками быстрее, чем после общения с самыми строгими учителями. Да, дорогой, у нас прекрасные дети. А знаешь почему?

— ?!

— Потому что у меня самый лучший муж, которого я безумно люблю. Иди ко мне, я пошутила насчет «нельзя».

Глава IV

Измученный постоянной учебой и тренировками, я и не заметил, как настал день «моего» шестнадцатилетия. Великий праздник! Если бы не барон. Именно на этот день его вызвали на аудиенцию к сюзерену — графу Тулузскому, куда, по протоколу, полагалось прибыть с супругой. Уверен, что за этот вызов де Безье заплатил секретарю графа отнюдь не одно экю.

Ну не складывались у нас отношения. И исправить это невозможно. Думаю, и я на его месте вел бы себя не лучше. Так что проскучал за столом, обрадовался горе дорогущих, но абсолютно ненужных подарков, а потом с братом и сестрами сели на коней и просто поехали кататься. И вот это уже был праздник! Ехать не по делам, а просто так, куда глаза глядят…

Барон вернулся через неделю и сразу же поставил меня в известность, что теперь начинается взрослая жизнь. Первое, что мне предстоит — научиться входить в состояние Старкада — был такой знаменитый воин типа наших берсерков[9], которых свои боялись. Так вот в этом состоянии у человека на порядок увеличивается сила, скорость и реакция. Фактически, в бою он становится непобедимым. Даже смертельно раненный может довольно долго сражаться в том же темпе — видимо следует запредельный выброс адреналина. Одна беда — в старкаде ему все равно кого убивать. Понятие своих и чужих полностью исчезает — все вокруг превращаются в жертв. И остановиться такой воин может только сам, причем не по своей воле, а пока, как говорят здесь, «не напьется крови». Я так понял — пока весь адреналин не сгорит.

Но только когда я после долгих трудов все же в это состояние вошел — понял, какая это страшная штука, оружие действительно последней надежды.

Сила в теле немереная, в сердце даже не ярость — дикая, первобытная жажда крови, желание услышать хруст костей, крики жертв и животная страсть убивать, убивать, убивать…

Перед тем, как в старкад входить, мне в руки меч дали — старинный бастард[10], и никакой защиты. А вокруг все дружинники, свободные от дежурства, вооружены, как положено, в полных доспехах. У них задача — уцелеть, ибо справиться с воином в старкаде заведомо невозможно. Так вот, я всех убил. И чем больше убивал — тем больше мне это нравилось, больше хотелось убивать, причем не просто убивать. Зачем отрубать жертве голову, когда можно отрубить руку? Или ногу? Я хотел видеть агонию, слышать предсмертные крики. Бастард я держал впервые, но какое же прекрасное это оружие! Как ровно он прорезает доспехи, как смачно входит в человеческое мясо! Как приятно под ним хрустят кости!

Когда очнулся — вокруг кровь, все, с кем два года я тренировался, болтал в минуты отдыха, все лежали не просто мертвые — на куски мною порубленные. Я тупо смотрел на свою окровавленную одежду, окровавленные руки, окровавленный меч — готов был сойти с ума от ужаса и ненависти к самому себе.

Вдруг окружающий мир дрогнул, поплыл, я уже решил, что сумасшествие состоялось. А потом кровь на одежде и куски мяса на земле исчезли, дружинники зашевелились, а в руках оказалась простая палка. Очень легкая и прочная. Подбежавший барон помог сесть на землю, заставил выпить огромный кубок вина, сам устроился рядом и стал рассказывать.

Оказывается, со мной провели стандартную процедуру демонстрации этого чертового старкада. Давным-давно маги поняли, что впасть в это состояние может любой способный к магии человек, однако последствия всегда бывали страшными. Тогда и было принято решение обучать этому дворянских детей с тем, чтобы исключить случайное вхождение. И параллельно показывать, к чему старкад может привести. Проще говоря, во время всего этого действа я находился в магически измененном пространстве, словно в галлюцинации. В руках у меня была палка, которая казалась мне мечом. Если я кого-то бил — то это был просто сильный удар палкой, а казалось, что я отрубаю куски тел, из ран льется кровь. Такая вот иллюзия, неотличимая от реальности. Жестоко, зато желание баловаться старкадом отбивает навсегда.

Да, потом пять дней отлеживался — каждая мышца и каждая связка болела. И отъедался — сколько уж я там килограммов за это упражнение скинул — не знаю, но жрал эти дни в три горла, наесться не мог.

Когда оклемался, барон заставил меня поклясться на священном писании, что использовать старкад буду только на государевой службе и только в крайнем случае. А мне с писанием шутить никак нельзя, даже не из страха — просто нельзя и все.

Когда клялся — обратил внимание на хорошее настроение барона, чем и решил воспользоваться.

— У нас никак не получается поговорить с глазу на глаз, а, наверное, надо. Вы согласны?

— И о чем же? — все-таки недовольно проворчал де Безье.

— Нам надо определиться с будущим.

— Какое будущее! Ты влюбил в себя мою семью, а что дальше? Оставить все тебе? Твоим детям, которые нам чужие? А что будет с моими детьми — нищенствовать их пошлешь?!

К сожалению, чего-то подобного я и ожидал. Но неопределенность точно до добра не доведет. Сейчас он ничего не сделает, видит же, как меня баронесса и дочери любят. Но вот в будущем… Нравы здесь простые, а человеческая жизнь ценится дешево. Так что лучше обо всем сказать открыто, чем ждать, что само рассосется.

— Господин барон, вообще-то это близко к оскорблению. Вы действительно меня за свинью держите? С чего Вы решили, что в благодарность за вторую жизнь я намерен и наследство отхватить?

— С того, что по-другому — никак! Лишение наследства старшего сына возможно только в случае его бесчестия. Причем именно бесчестия, после которого с тобой даже разговаривать никто не станет. А заодно и с нами — с твоей семьей. Такой твоя благодарность будет? Собираешься маленьких девочек насиловать? Так учти, что простолюдинки для этого дела не подойдут, дворянки нужны. Да за такое я тебя сам четвертую!

— Спокойно, спокойно. Вы чего себе напридумывали? Неужели нельзя просто мне самому написать отказ от наследства? Ну не хочу я в сельском хозяйстве копаться. Может, я о воинской службе мечтаю.

— А кого это волнует? Оставляй управляющего с доверенностью и вперед к подвигам. Вот если погибнешь геройски — тогда да, может и Гастону достаться, если детьми к тому времени не обзаведешься. И только так! У нас ведь майорат, от него отказаться нельзя. Только со смертью. Слушай, может сам повесишься, через годик?

— Грех это смертный, сами знаете.

— Ладно, ерунду сказал. Но не знаю я, что делать, не вижу выхода!

Действительно проблема. Единственный вариант — лишение наследства. Однако причина с одной стороны должна быть веской, с другой — не унижающей родовую честь де Безье. И что тут можно придумать?

— Да и нужен ты здесь, — неожиданно продолжил барон. — Ты положение в стране представляешь?

— Примерно. Король и королева-регент правят мудро. Парламент им во всем помогает. Подданные платят налоги, ходят в церковь и не бунтуют. Вроде все спокойно? — ну не интересовался я здесь политикой, и, как оказалось, зря.

— Если бы спокойно. Лет пятьдесят назад приползла к нам зараза — ересь островная, которую святые отцы благополучно. Хватились, когда уже поздно было — почти четверть Галлии за еретиками пошла. Воевали с ними, но добить не удалось. Лет десять назад подписали с реформистами мир, по которому оставили им территории, на которые святой церкви ходу нет. Так вот территории эти недалеко от нас. Ближайший город — Монпелье, как раз под ними. Со своим гарнизоном. Теперь они упорно стремятся и наших крестьян в свою веру обратить, а попутно и пограбить. Поэтому здесь на счету каждый мужчина, умеющий держать шпагу в руке, чтобы и крестьян защитить, и убыток компенсировать.

Что ж, все знакомо. Как тот папуас говорил: «Плохо — это когда сосед у меня корову украдет, а хорошо — это когда я у него». Но не мне же судить. Тем более если Безье действительно под угрозой. Да и не верю я церковным реформаторам. Это вначале — откажемся, братия, от лишнего в учении и воспримем правила строгости и скромности. А в конце проституция и наркотики Амстердама, венчание однополых браков, даже венчание животных. Проходили. На фиг. Ибо не фиг.

А Гийом Маттье барон де Безье… Он мужик правильный, на пустые слова не ведется. Мужчины не болтают, мужчины делают, а какие сейчас с меня дела? Нам с ним, видимо, вместе драться придется, там и будем доказывать, а так — чего действительно зря воздух сотрясать.

И вот в начале июля приехал к нам в гости родной брат баронессы — шевалье де Брам. Да с охраной аж из девяти человек. Баронесса мне о нем много рассказывала — и какой он добрый, и какой он умница, и как своих трех дочерей любит — фактически идеал рыцаря. Ну, естественно, она же замуж в пятнадцать лет вышла, каким еще может быть старший брат у такой девчонки. Встречались они после этого раз в год летом, только в прошлом не сложилось — чем-то он был очень занят.

А что значит гость у барона — пьянка без перерывов. Гость либо трезвый, либо мертвый, полутонов традиция не дозволяет.

Вот и сейчас здравицы орут, да петь начали. Только о том, что есть ноты, им не сказали. Мелодия ничто, энтузиазм — все! Кто не спрятался — они не виноваты!

Поскольку мне за их столом делать нечего, пошел к дружинникам.

А там добры молодцы в фехтовальном манеже стали силушкой меряться, без оружия. Смотреть на этот цирк без смеха невозможно. Нет, дружинники бойцы грамотные, тренированные, но это когда с оружием, тогда и подсечку провести могут и кулаком в рыло съездить. Но без него — типичные деревенские увальни, когда силы много, а толку мало. Толкаются, стараются нахрапом повалить противника. Ну и хорошо — не покалечат друг друга. Зато всем весело.

А вскоре к ним и дядины дружинники присоединились — видать подурачиться всем охота. Тоже руками машут, как мельницы крыльями, сквозь хохот ярость демонстрируют.

И тут меня как током ударило. Стоп, стоп, стоп. Да ведь ребята — подготовленные рукопашники. У оружных бойцов и пластика, и передвижения другие, годами тренировок и схваток вколоченные. От них не избавишься, если только специально не учиться. А тут впереди левая нога (у фехтовальщика без щита — правая), ноги расставлены не широко, согнуты лишь слегка, центр тяжести посредине, подбородок опущен, чего ни фехтовальщики, ни деревенские драчуны никогда не делают. Опять же руки на месте. И движения плавные, скользящие. Видно, что наших в любой момент могут раскидать, как котят.

Это где же воины такому научились и главное зачем? В бою с вооруженным противником не поможет, там другие навыки нужны, а с безоружным чего драться? Проткнул его и пошел дальше, ибо дружинник всегда при шпаге.

Однако стоить такие бойцы, как редкие самородки, должны дорого, де Браму они явно не по карману. Достаток здесь принято демонстрировать породистым конем, дорогим оружием и богатой одеждой, перстнями шикарными, прочими побрякушками ювелирными. Мужчины стараются себя как елку новогоднюю нарядить, особенно когда в гости едут.

Только вот у де Брама кобыла — без слез не взглянешь, одет тоже так себе. Никаких перстней нет и в помине и шпага самая обычная, в простых ножнах и на дешевой перевязи.

Я его торжественный въезд в замок пропустил, интересно, а его команда, интересно, на каких росинантах разъезжает? Сходил на конюшню и обомлел — этих коней и графу иметь не стыдно. Это что же, сам гол как сокол, а охране деньги лопатой отсыпает? А зачем? Времена мирные, разбойников в наших краях забыли, когда и видели.

Так, бегом к баронессе за информацией. Ой, не нравится мне все это. Профессиональное чутье подсказывает, что надо разъяснить ситуацию до конца. А что такое это чутье — всего лишь перенос на конкретные обстоятельства жизненного опыта, который я синяками и шишками заработал, так-то.

В это время гостеприимная баронесса сидела в трапезной и с умилением наблюдала, как любимый брат с любимым мужем упорно и целенаправленно надираются. Говорить они еще могли, но разговаривать уже нет. И это еще полдень не наступил! Что же к вечеру будет?

При этом сама баронесса была абсолютно трезва, чем я поспешил воспользоваться.

— Матушка, Вы видно скучали по своему брату? — тут главное любимую тему задеть, дальше женщине собеседник не нужен — нужен слушатель. Внимательный и чуткий, как я.

И началось — какой он хороший, добрый, вежливый. Тут я не удержался — с откровенным сомнением посмотрел на это чудо средневековой интеллигенции, которое упало с лавки, сблевало и теперь пыталось залезть обратно.

Однако дальше пошла действительно важная информация. Оказывается, шевалье владеет даже не замком — деревней, обнесенной деревянным частоколом. Расположена она километрах в шестидесяти к северо-западу от нас. При ней небольшой виноградник, с которого, однако, делают превосходное вино.

С точки зрения обороны деревня ничего не стоит — ибо защитники из крестьян никакие, на укрепление стен и даже найм дружины денег у де Брама никогда не было, ибо надо копить дочерям на приданое. А их три и все на выданье.

Раньше он в Безье приезжал с женой и дочерями, причем всегда без охраны. Смеялся еще, что поездка в Безье безопаснее похода на ночной горшок — меньше шансов споткнуться. Но ведь с тех пор ничего не изменилось.

Дело ясное, что дело темное, пришлось прервать разговор с баронессой, сказав, что пора на занятия, и идти к Адаму, потому что самому эту проблему не решить, барон пьян, а брат молод — только дров наломает. Хотя на разговор его тоже пригласил — сейчас всякая помощь может потребоваться. Строго говоря, дальнейшие мои действия были практически стандартными — сбор полной информации, касающейся потенциально опасной ситуации.

Кратко описал проблему. У шевалье в неукрепленной деревне остались жена и три дочери. Против обыкновения он их с собой не взял, а вот девять дружинников привел. Нанял их неизвестно на какие деньги, причем, судя по лошадям, платит им больше, чем сам зарабатывает. Да, и эти орлы очень специфическими навыками обладают.

— И какой вывод Вы делаете, господин сержант? — это я уже Адаму.

— Действительно странно это, Ваша Милость. Давайте для начала посмотрим, как наши гости оружием владеют. Сейчас у нас занятия, постараемся и их втянуть.

— Договорились. Кстати, Гастон, а где сейчас наши юные молодцы?

— Около замка учатся шпагами махать.

— Пусть немедленно берут коней, конюхов я предупрежу, и летят по своим деревням. Я хочу знать обо всех посторонних, кого видели вчера и сегодня. Неважно, вооруженных или безоружных, мужчин или женщин, молодых или старых, благородных или нет. О каждом. Это донеси до ребят особенно четко — люди обычно отвечают не на тот вопрос, который им задали, а на тот, который они услышали. Сам опроси всех, дежуривших на воротах, выясни, кто из посторонних находится в замке. Слуги гостей, дети, крестьяне — учесть каждого, самого незначительного. Действуй.

В конюшнях проблем не возникло и наши сорванцы умчались добывать оперативную информацию. Дружинники же шевалье удачно расположились около площадки, где занимались наши воины. Сидели и смотрели, но как-то очень внимательно. Хотя, может, это моя паранойя, но известно же, что параноики дольше живут. Так что не будем спешить к психиатру.

Тем временем Адам взвинтил темп тренировки, завел наших бойцов, а под азарт троих гостей на площадку вытянул. Сначала они дурака валяли, но все же спортивный дух взял свое, и показали эти трое класс работы учебным мечом. Высокий, надо сказать, класс — один на один с ними только Адам мог справиться. Так что теперь, я должен верить, что эта элита захолустному дворянчику служит?

Затем выслушал Гастона и вернувшихся ребят. И вновь результаты меня совсем не порадовали.

Во-первых, выяснилось, что с отрядом шевалье в замок прибыл мальчишка, которого де Брам представил как своего слугу. Больше его никто в замке не видел. Причем то, что это именно мальчишка лет двенадцати, охранники на воротах определили по росту, одежде и босым ногам. Лица его под широкополой соломенной шляпой никто не разглядел.

Во-вторых, утром с северо-запада в сторону замка проехал отряд вооруженных всадников, человек двадцать. Однако до замка они до сих пор не доехали. Можно предположить, что расположились в лесу, что в паре километров от нас. Проехать мимо незамеченными они не могли, стража службу знает.

И вот теперь подытоживаем. Шевалье привел в замок девять высококлассных бойцов, оплачивать которых ему не из чего и незачем. В замок с ними пришел якобы мальчишка-слуга, которому просто некому прислуживать. Де Брам всегда без слуг приезжал, а слуга у дружинников — вообще нонсенс. Да и где вы видели босых слуг? Это же позор для господина! Оплачивать элитную охрану, а слугу держать босым — не бывает такого. Вдобавок, около замка пасется отряд из двадцати вооруженных всадников.

Еще раз переговорил с Адамом, выложил последнюю информацию.

— Ерунда получается, господин барон. Только ведь сейчас шевалье об этом не спросишь и Вашему отцу не расскажешь — пьяные они. Скорее всего, нет в этом ничего страшного, только мне деньги платят за то, чтобы я всегда к худшему готовился. Так что давайте мы сегодня и завтра усиленное дежурство организуем — хуже точно не будет.

Правильно он рассудил, только вот не совсем.

— Хуже действительно не будет, а будет ли лучше? Предположим, только предположим, что шевалье затевает гадость. Увидят его ребята твое усиление, ничего не сделают и завтра тихо уедут. Но ты уверен, что все на этом успокоится? Деньги на гадость уже потрачены и немалые, неужели кто-то согласится их просто на ветер выкинуть? И чего нам тогда ждать? И когда? Нет, если они что плохое задумали, надо им так настучать по зубам, чтобы они дорогу сюда навсегда забыли. А если ничего не замышляют — нечего их недоверием обижать. Согласен?

— Согласен, Ваша Милость, только вот как это сделать? Мудреное Вы что-то у Вас получается.

— Ну, если мудреное — ты рядом, поправишь. А пока же обеспечь охрану пьяных дворян. Только пусть ребята будут готовыми к тому, что шевалье внезапно протрезвеет. В любом случае, по замку без сопровождающих он перемещаться не должен ни в каком состоянии. В крайнем, подчеркиваю, крайнем случае свяжите его — вроде как с перепоя он в буйство впал. К баронессе также приставить двоих сопровождающих. Девчонок запереть в их комнате и поставить охрану — пусть хоть оборутся — я потом лично извинюсь.

— Как хотите, Ваша Милость, но я не самоубийца. С баронессой сами договаривайтесь, иначе она меня точно со свету сживет. Нет, что хотите, но к баронессе идите сами, — а ведь и вправду испугался, рубака бесстрашный, даже руками замахал. Видать умеет баронесса себя поставить, если такого головореза в кулаке держит.

— Ладно, уговорил, герой ты наш. Но шевалье с бароном и девчонки на тебе по-любому. И, Адам, а ведь если ночью ничего не случится, мы с тобой двумя дураками будем выглядеть.

— Я, Ваша Милость, лучше сто раз дураком готов выглядеть, чем один раз покойником. Так что давайте все делать, как условились.

В этот момент во дворе раздался стук копыт и скрип колес — что за черт? Оказалось, дуэнья собралась сестер везти на прогулку. Ну, прямо вовремя, когда рядом неизвестный отряд рыщет. Нет, сегодня такая поездка может оказаться неполезной для здоровья. Поэтому отвел кучера в сторонку, тихо попросил срочно и незаметно сломать повозку.

— Что Вы, господин барон, меня же накажут.

Пришлось, мило улыбаясь и по-доброму глядя в глаза, пообещать, что иначе при выезде из ворот ему на голову упадет случайный булыжник, которыми я не промахиваюсь. Поверил, побежал выполнять приказ. Буквально через минуту раздались охи и ахи по поводу сломанной оси и возмущенные крики дуэньи из-за сорванной прогулки. Ну и ладушки, пусть девчонки пока в замке посидят.

Сам тем временем прикинул расклад на случай, если мои опасения, не дай Бог, оправдаются.

Что мы имеем? Гарнизон замка сорок человек. Надежные, обученные люди. Взять замок штурмом — серьезная войсковая операция, а возможных противников всего человек тридцать. Но десяток их уже в замке. Значит, может готовиться диверсия. Но и это не страшно. Против сорока готовых к нападению воинов девять бойцов и один пьяный дворянин явно не пляшут. Однако, что за мальчишка в замке? Взрослый маг — исключено, на воротах не лопухи, у взрослых и комплекция и пластика другая — заметили бы. Диверсант-убийца? Тоже вряд ли. Для его подготовки годы нужны, опять же по возрасту не подходит. Юный маг? Не опаснее нас с Гастоном, смешно, ей-богу.

В общем, этот мальчишка, который, возможно, является ключевым элементом плана нападающих, создает им преимущество внезапности. Объявлять его розыск бессмысленно. Не факт, что найдем, а операцию сорвем гарантированно. И планируется она явно на эту ночь, потому что в том болотистом лесу, где скорее всего и прячется тот отряд, никакому вояке долго не высидеть — комары сожрут. На себе испытал. Да и ночь сегодня подходящая — безлунная. Для нападающих это не проблема — хороший маг над замком в любой момент люстру повесит, а в такую погоду скрытно подойти к крепостной стене — самое то.

Следовательно, надо подготовить недобрым гостям свой сюрприз.

— Адам, я вот что предлагаю. Сегодня ночных часовых поставь как обычно. Только предупреди ребят о возможной атаке с тыла, да проверяй их почаще. А вот остальных надо скрытно разместить так, чтобы могли подстраховать группу охраны ворот. За скрытность отвечаешь лично — не дай Бог гости увидят. Задача — обеспечить блокирование гостей в случае попытки открыть ворота изнутри. Я пока подыщу позицию, с которой простреливаются подходы к воротам и вход в донжон.

— Получается — две смены караула по шесть человек — надо демонстрировать обычный режим охраны замка, два человека на вход в донжон, пятнадцать — на подстраховке, трое на охране шевалье, трое на охране баронессы и дочерей, с ними будет господин Гастон, четверо — в резерве. Годится господин барон?

— Трое на де Брама — не мало?

— Не сомневайтесь, те, кого я поставлю, справятся.

— Ладно, тебе виднее. С подъемным мостом и решеткой что делать будем? Подъемник решетки работает, я знаю.

— Ваша Милость, какой мост? Его лет сто не поднимали. Я думаю, что уже и поднимать нечем. Войны же нет. А решетку на эту ночь действительно можно использовать.

— Все-таки подождем. У механизма ночной пост предусмотрен, если будет нападение, тогда пусть и опускают. Согласен?

— Вполне.

— Хорошо. Да, и гостей размести в отдельном помещении, которое надо подготовить. Желательно, чтобы там был только один выход. Я поищу, где самому расположиться, и успокою баронессу и девчонок.

Позиция для лучника нашлась напротив донжона, на крыше кухни. Высота была достаточная, чтобы простреливать все пространство у ворот, а также крыши других построек, при этом труба от кухонной печи позволяла укрываться от ответных выстрелов — пистолеты у противника наверняка есть.

Осталось успокоить баронессу. Она была у дочерей и вместе с ними возмущалась излишней, по их мнению, опекой охраны. Пришлось соврать о появившейся шайке разбойников, уверить, что завтра их поймают и все успокоится. На прощанье рассказал про кота в сапогах, чем сорвал восторженные визги девчонок и счастливую улыбку их матери.

И уже уходя:

— Мама, барон устал, за замок отвечаю я. Пожалуйста, помогите мне — не выходите из комнаты, не выпускайте сестер ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось.

— Нельзя даже воспользоваться потайным ходом? — с лукавой улыбкой спросила баронесса.

— Хорошо, если, не дай Бог, почувствуете опасность — уходите. Но только в этом случае. Главное — из него безопасно выбраться сможете?

— Да, там несколько выходов.

— Все-таки без крайней нужды из замка не выходите — неизвестно, где эта банда шастает — наткнетесь, и как вас потом выручать?

— Не беспокойся, сын, я дочерями рисковать не буду. Все-таки получается из тебя рыцарь, а мне здесь никто не верил! — на этот раз в ее словах прозвучала настоящая гордость. Что ж, хоть одного человека я сделал счастливым, надеюсь там, наверху, мне плюсик поставили. Понимаю, что этого мало, бесконечно мало, но все-таки.

Однако, какие наши годы, только бы из этой заварушки с честью выбраться. А значит, нечего рассиживаться — дело делать надо.

Пошел к Адаму проинспектировать жилье для дорогих гостей.

Оказалось — все готово. Было в замке помещение, где при необходимости могли переночевать слуги, обычно жившие за пределами замка. Расположено оно в донжоне, но выход из него только один и как раз на площадь перед воротами. Лежанки там были, а Адам распорядился дополнительно туда стол с лавками поставить.

Прислуживать должна была разбитная служанка Сесиль. В официальных документах СССР таких называли женщинами с пониженной социальной ответственностью. Так вот у Сесиль эта самая ответственность была где-то на уровне Марианской впадины. Признавала она только мужчин из замка, но уж им в ласке никогда не отказывала. В городских кабаках была популярная тема — обсуждать местных бедолаг, которых она с носом оставила.

И ведь вроде не особо красавица, а ни один мужик не мог пройти мимо нее спокойно. Этому научить нельзя, это от Бога. Может правда и от дьявола, но тут главное, чтобы такая мысль какому-нибудь упертому священнику в голову не пришла. В нашем-то мире всякие были случаи. Здесь, правда, святые отцы к истерикам не склонны. Требования к морали высокие, но на костер — только за ересь. И то понятно — на территорию реформистов их власть не распространяется, а перегнешь палку — народ туда и рванет. Хотя, по слухам, у реформистов попы тоже гуманизмом не страдают.

Но я отвлекся.

Так вот, перед Сесиль была поставлена задача зайти к «гостям» несколько раз и определить изменения в их поведении на предмет опьянения. Вина им нанесли немерено, но злодеи могли его не пить, а выливать, и пьяными только притворяться. Однако такой детектор, как Сесиль, обмануть невозможно. Она эти вещи инстинктивно чует — никогда не ошибается.

Ну и с заходом Солнца операция началась.

Шевалье с бароном валялись в трапезной, богатырскими дозами вина на корню пресекая попытки своих организмов протрезветь.

«Гости» зашли в подготовленное для них помещение, где сразу набросились на вино и закуски. Вот только всерьез или притворялись — пока непонятно.

Наши расположились по местам. Адам молодец, развел бойцов на позиции так, чтобы возможный наблюдатель ничего не заподозрил. Ходили по двору и дружинники, и челядь, причем все явно по делам, потом постепенно дружинников становилось все меньше и меньше. Мало ли, скорее всего, спать отправились.

У меня в гардеробе был черный костюм — надел его и черные сапоги. Не ниндзя, но в темноте сойдет. Лицо и руки по законам жанра сажей вымазал, погасил на кухне огни — прислуге там ночью делать нечего, взял лук и стрелы и выбрался на крышу, был там лючок. Залег, жду, наблюдаю. Благо не впервой, пригодились навыки прошлой жизни.

Часа через полтора, когда полностью стемнело, из донжона вышел Адам, обозначив себя, как договаривались, движением факела. Обычный обход караулов.

А дальше принципиально — если факел будет раскачиваться вертикально — дружинники де Брама перепились и, скорее всего, к агрессивным действиям неспособны. Не гарантия, конечно — мало ли какими микстурами их могли снабдить, да и неизвестный мальчишка до сих пор не объявился, но все же поспокойней.

Но факел закачался в горизонтальной плоскости, значит, сбываются наши худшие опасения. С добрыми намерениями ни один местный вояка пьянку имитировать не будет — напьется честно и от души.

Принято, кладем стрелу на лук и ждем дальше.

После смены караула, то есть через два часа, в гостевом помещении все успокоилось, вроде как «гости» уснули. А еще часа через три, если судить по сменам караула, на занимаемую мной крышу кто-то бросил кошку. Не живую, а абордажную. Слава Богу, зацепил ее не за меня, а за какой-то выступ. Вот этого я не предусмотрел — из оружия у меня только лук. И воспользоваться им будет не просто — я же лежу, боясь пошевелиться — подшумлю, и мой гость просто отменит операцию. Забирается-то он с той стороны, с которой очень легко скрыться в хозяйственных постройках. А там ищи ветра на конюшне.

Ладно, предоставим ему инициативу, постараемся сработать вторым номером.

Кстати, гость грамотный, одет как ниндзя[11] — в черный свободный костюм из легкой ткани, размывающей силуэт, и черную мягкую обувь. Лицо и руки тоже не белеют. На фоне звездного неба, благо облаков нет, видны мягкие точные движения. Но зачем замирать в неестественных позах, зачем двигаться неестественным шагом? Это что за вундеркинд? Где и когда он этому научился — тут же не Япония, здесь с пеленок растить диверсантов не принято. Или принято? Неважно. Важно — что он собирается делать. Если еще и маг серьезный…

И тут оказалось, что серьезный. У него в руках почти мгновенно образовались два мутно-прозрачных красных шара. Один, поменьше, влетел в помещение, где находился механизм опускания решетки. Из окна с грохотом вырвался огонь, словно сработал выстрел «Шмеля»[12]. Решетка дернулась вниз и замерла. Ясно, механизм опускания сломан.

Второй шар ударил в ворота, прогремел взрыв, от которого они просто распахнулись.

Черт, да он с этой позиции один всю баронскую дружину положит. Остальные диверсанты и не потребуются.

Между нами метров пять. Пока у него все внимание на ворота, у меня есть шанс. Все-таки быстро стрелять из лука я научился, а лук под рукой. Только не вышло ничего. Как уж маг успел увидеть и среагировать, я даже не представляю, но он выставил навстречу стреле руку, и она сгорела. А я ведь уже вслед за стрелой бросился и уклониться не успевал.

Но то ли маг выдохся, то ли растерялся, но я до него добрался, схватил за одежду, а дальше услышал натуральный девчоночий визг. Но кулак-то мне уже было не остановить, и прилетело ему (или все же ей?) по репе со всей пролетарской ненавистью. Так, что с крыши сбросило. В левой руке только шапка осталась. Подбежал к крыше — нет никого, видимо даже не нокдаун — успела убежать, стерва.

И искать ее некогда — надо своих поддержать. Но внутри, по большому счету, и без меня управились — де Брамовых людей уже добивали. Зато я, как в тире, смог расстрелять тех, кто снаружи побежал в замок. Шесть человек, как с куста. Остальные не сунулись.

Наши потери — один дружинник убит, четверо ранено, в том числе двое тяжело, но надежда на выздоровление есть. Убитый — как раз с поста у подъемника решетки. Сгорел заживо.

В общем, у нас виктория. Но что с юной магиней? Поиски по горячим следам ничего не дали. Собаки довели до конюшни, а там след потеряли. Куда она делась — так и осталось неизвестным. Утром поиски повторили, но с тем же грустным результатом.

Зато экстренные допросы раненных врагов прояснили картину. Говоря современным языком, диверсионный отряд из специально обученных полицейских Монпелье под командованием неизвестного дворянина, к которому подчиненные обращались «господин лейтенант», напала на поместье де Берга, взяла в заложники его семью и заставила провести в наш замок боевую группу с задачей открыть ворота для основного отряда. Шевалье сказали, что цель — получение выкупа, но на самом деле диверсантам был отдан четкий приказ — вырезать в замке всех и ждать дальнейших распоряжений.

Мальчишка-слуга присоединился к отряду перед самым замком, его даже специально ждали. К сожалению, командир боевой группы в ночном бою был убит, так что на этом информация о моем противнике обрывалась.

Таким образом, в результате ночного боя шестеро нападавших были убиты, в том числе двое мною. Девять ранены, в том числе шестеро — тяжело. Пятнадцать человек, в том числе «лейтенант», ушли. Кстати, убил я впервые за обе жизни. И не мазал при этом, как мне кажется, только потому, что воспринимал противников как мишени в тире или зверей на охоте. Уже потом, когда увидел трупы вблизи, мне стало плохо, но к тому времени дело было сделано.

Де Брама взяли под охрану, только говорить с ним было бесполезно. Немного протрезвевший шевалье выл и катался по полу своей комнаты. Ничего не говорил — только выл. С трудом удалось понять, что его жена и дочери захвачены и диверсантов он привел, пытаясь спасти их жизнь.

Так что ответы на все вопросы надо было искать в Браме.

Глава V

Ночью я не смог уснуть. Набегало кратковременное забытье, но потом мысли упрямо, вновь и вновь возвращались к прошедшим событиям. Как в надоедливом кино, раз за разом вспыхивал огонь в окне поста над воротами и страшно, по-звериному кричал сгоравший заживо человек. Снова бежали люди, и снова я стрелял, только теперь уже понимая, что убиваю. И надоедливые мысли, от которых невозможно избавиться. Все ли было сделано верно? А если бы я поступил так? А если по-другому?

Схватка на крыше прокрутилась в голове раз сто и не для анализа, просто не мог переключиться на что-то другое. Так бывает после стресса, тем более, когда дело не закончено. Это даже привычно, но от этого не легче.

И девчонка — кто она? Откуда этот наряд? Закос под ниндзя у средневековой барышни — бред зеленой лошади, если бы сам не видел. А оставшаяся у меня в руках шапка? Даже не шапка, а черная маска с прорезью для глаз, но как сделанная! Аккуратно обметанные края, окантовки тоже черные, но другого тона, даже вокруг головы черная атласная лента пришита, на манер самурайской повязки! Эдакий гламурный диверсант, в смысле диверсантка.

Кроме этого, «лейтенант»… Я ведь точно его видел, даже попал… По крайней мере, один из раненных смог вытащить из себя стрелу за древко, что вообще-то невозможно — в этом случае наконечник остается в теле. Но здесь сработала магия, я свечение ясно видел. А дворянин в отряде был один, пленные об этом в один голос сказали.

Рассвет я встретил как избавление от этой пытки бессонницей. Можно было заняться делом и первое — узнать хоть что-то об этой последовательнице древних японских спецназовцев. Однако, если в этом мире Япония похожа на нашу, то сейчас их кланы могут существовать. Но все равно, слишком все было… театрально, что ли, не было присущей синоби[13] простоты и функциональности. Зачем было изображать киношного мальчишку-слугу, столь отличающегося от слуг реальных? Можно было сделать проще и достовернее? Запросто. Тогда зачем театр?

На оставленной мне на память маске обнаружил несколько волосков — спасибо и на этом. Анализ ДНК я, конечно, не проведу, но рассмотреть их в микроскоп можно. Здесь этот прибор уже изобрели, и барон даже подарил его супруге, как милую игрушку.

Так вот, волосы незнакомки были длиной сантиметров пятьдесят, черные, но у самых корней — белые. То ли седые, то ли наша гостья блондинка. Старушка отпадает сразу — они так не двигаются, а, главное, так не визжат. У меня же тогда уши заложило. Да и еще, какая женщина в этом мире может колдовать? Только дочь Хранителя! И вот тут становится совсем не до шуток, так что о своих догадках надо молчать как рыба об лед. Во избежание.

Кстати, стрела, которую лейтенант из себя вынул… Я ее нашел — валялась около стены. Почему она? А только на ее наконечнике засохла кровь. Вспомнил прошлое, нашел сажу и мягкую кисточку, попытался выявить отпечатки пальцев — без толку, не было ничего. Но стрелу сохранил. Так, на всякий случай, в силу привычки. Нашел для нее футляр, в нем и оставил — вдруг пригодится.

Утром отряд в двадцать человек под командой протрезвевшего барона выехал в Брам. Шевалье ехал с нами. Бледный, с синяками вокруг глаз, за ночь поседевший и постаревший лет на двадцать. Добрались засветло. Дорога вышла из поворота, и нашим взорам открылся частокол вокруг деревни, открытые ворота, надвратная балка, а на ней висят четыре женщины. Мать и три дочери. И все жители деревни убиты. Мечами и кинжалами. Трое грудных младенцев брошены в дорожную грязь, как использованные тряпки. Сопротивляться не пробовал никто. Даже не пытались бежать, даже не защищали детей.

Мертвые лежали в лужах застывшей крови в домах, на улицах и в огородах. Мужчины, женщины, старики, дети. На лицах застыли страх, ужас, боль. Те, кто еще два дня назад смеялся, радовался жизни, строил планы на будущее — все были убиты хладнокровными, не знающими жалости и сострадания профессионалами. Судя по состоянию тел, все были убиты полтора-два дня назад, то есть сразу после того, как де Брам с диверсантами выехали в Безье. Значит, они были приговорены еще на стадии планирования операции.

Я многое видел в той жизни, меня трупами не удивишь. Но я ходил, смотрел и запоминал. И впервые клялся отомстить. Я знаю, что месть греховна, что собрался мстить — готовь две могилы. Все знаю, но такие люди не должны жить. Это не теологический спор, не горячка религиозного экстаза, которая охватила Париж в Варфоломеевскую ночь. Не средневековая жестокость, кровью объединявшая страны и народы. Это хладнокровное убийство для запугивания. Не смейте с нами спорить, не смейте нам противиться. Покоритесь, как овцы на бойне, — может быть, мы убьем вас не сейчас.

И грабили. Взрослых вначале пытали, видимо, чтобы выдали все ценное, только потом убивали. Я видел вырванные ногти, страшные ожоги.

И это сделали полицейские. Те, кто по самой сути своего дела должен защищать, очищать мир от такой мрази.

С этого момента у меня появилась цель. Ответить должны не только исполнители. Ответить должен организатор, тот, кто отдал приказ. Пусть не сейчас, ничего, я умею не спешить.

А шевалье де Браму повезло — он сошел с ума. Тихо слез с лошади, тихо сел на травку и стал тихо хихикать.

— Люси, дочки, пойдемте в лес за ягодами! Ну что же вы, скорее! Я знаю прекрасные места! Там такие вкусные ягоды!

Потом вскочил и побежал в поле.

— Догоняйте! А вот и не догоните! Люси, дочки, смотрите, здесь так красиво!

Пришлось связать.

Бедная баронесса, как ей это пережить.

Бедный барон — как он будет ей об этом рассказывать.

Ненавижу! Сколь раз увижу — столь раз убью. Господи! Сколь раз увижу — столь раз убью. Дай мне силы!

Сразу отправили дружинника к ближайшей церкви за священником. С утра отпевали и хоронили крестьян, всех сто двадцать семь человек. Тела де Брамов взяли с собой, де Безье решил похоронить их в семейном склепе.

По прибытии в замок барон пошел к жене один. Вышел примерно через час, позвал меня. Боже, что с женщинами делает горе… Еще вчера передо мной стояла гордая красавица, иронизировавшая даже осознавая опасность. Это я уже ночью выяснил, когда бой кончился. Она даже спать не ложилась и дочерей уложила одетыми — каждую минуту была готова к побегу.

А сейчас лежала на кровати и молилась. И была в ее взгляде такая тоска беспросветная… Сели мы с бароном около кровати, взяли ее за руки, да так и просидели до вечера. Потом меняться стали, как в карауле, — каждые четыре часа. Днем приходили сестры, Гастон, все пытались ее разговорить. Только на третий день баронесса поела.

А на четвертый в Безье прибыл личный адъютант графа тулузского со свитой для проведения расследования. Барон, оказывается, сообщение в Тулузу направил прямо из Брама. Уважаю — как бы тяжело ни было, а свои обязанности он исполнял безукоризненно.

Однако теперь он, как вассал, полностью обеспечивал следствие, а все заботы о баронессе легли на мои плечи.

Я рассказывал сказки, хвастался успехами Гастона, расхваливал дочерей, ругался на распустившуюся без ее присмотра прислугу (попробовали бы они распуститься из-за болезни госпожи). Я кормил ее с ложки, как ребенка, и подавал вино, кстати великолепный антидепрессант, если бы привыкания не вызывало, водил на горшок — благо этикет этому не препятствовал. Только через неделю баронесса смогла самостоятельно встать с кровати и подойти к окну. В этот день я впервые перепоручил ее слугам, а сам завалился спать и проспал сутки.

Высокая комиссия проработала у нас десять дней и уехала, забрав с собой пленников. Дальнейшей их судьбы я не знаю, как и итогов расследования. Однако, судя по отсутствию какой-либо официальной реакции, ничего нового они не рассказали. Простые исполнители, что им известно?

В результате всех этих событий в наших отношениях с бароном произошли серьезные перемены. Де Безье перестал тыкать и называть меня полковником. Только барон, правда без господина, и только на Вы. Поверьте, это дорогого стоило, если феодал с дворянской родословной в полтыщщи лет признал меня ровней.

И вот в конце июля состоялся судьбоносный разговор.

— Барон, — это он мне, — нам надо поговорить.

— К Вашим услугам.

— Два вопроса. Первое — происшедшее в Браме не должно остаться безнаказанным. Поможете?

— Конечно. Я не ясновидящий, чтобы найти мерзавцев, нужна удача, но все, что в моих силах, — сделаю. Обещаю.

— Вы правильно сказали — только найти. При всем уважении — это дело не Ваше. Я должен отомстить лично. И второе. Вам уже шестнадцать лет, ну… в смысле… Вы меня понимаете.

— Разумеется.

— В ближайшие дни Ваши ровесники со всей Галлии прибудут в Клиссон для поступления в Бретонскую академию.

Есть здесь такая Военная академия Бретони, куда вся дворянская молодежь поступить мечтает. Причем, ведь не единственное военное училище в Галлии, а народ именно в него уперся.

Естественно, не все приходят сдавать экзамены, герцогам, например, в казармах жить не по чину. Но остальные… Вот и наводняют шестнадцатилетние дворяне каждый август небольшой бретонский городишко Клиссон, потом разъезжаются по домам. Конкурс бешеный, а пытаться поступить в эту академию второй раз не принято.

Потому и надлежит мне по достижении шестнадцатилетия поддержать традицию — поучаствовать в этом искусственном отборе.

— Знаю, но у меня-то заведомо нет шансов — из всей магии мне доступно только бросание камнями и зажигание костров. Правда, камни я бросаю далеко и метко, а зажечь могу все, что хоть как-то может гореть, но на этом, извините, все.

Другие требования меня действительно не волновали — на коне держался уверенно, железками тыкать научился, языком владел, математику знал — а чего ее знать, если она здесь на уровне начальной алгебры и эвклидовой геометрии. Я же МИФИ закончил, прежде чем погоны надеть.

Теологией занимался упорно, в отличие от большинства местных; классику художественной литературы скрепя сердце освоил — средневековых авторов всегда терпеть не мог. Так что в принципе мог бы и поступить, но магия… Для местных дворян она естественна, как умение говорить, которому вроде никто не учит — само приходит. Потом можно бесконечно совершенствоваться, учить иностранные языки, но если в свое время не научился — все. Это только у Киплинга Маугли остался человеком, а в реальной жизни дети, воспитанные животными, нормально общаться так и не смогли, причем независимо от врожденных способностей. И я полноценно колдовать не смогу, хотя все моим магическим потенциалом восхищаются — такие броски и такой огонь, как говорят, действительно уникальны, а толку-то.

— Барон, Вы не правы, — это опять де Безье, — поступает все равно один из двадцати, здесь смысл в другом. Две недели вы будете находиться среди своих сверстников со всех уголков страны, представителей знатнейших семейств. Это время для завязывания знакомств и приобретения авторитета, возможно даже славы. В мою бытность в Клиссоне шевалье Ануаж, нищий захолустный дворянчик, убил на дуэли сразу трех человек — противника и обоих секундантов, в том числе и своего, тем самым обратив на себя внимание самого короля. В академию не поступил, но был принят при дворе и сейчас возглавляет первую роту королевских гвардейцев — а это одна из влиятельнейщих придворных должностей, на уровне первого камер-юнкера, следящего за состоянием королевской спальни.

— Только состоянием? — иронично уточнил я.

— Не только! И вообще, барон, я не слышу в Вашем голосе должного почтения! За такой тон и такие вопросы, заданные на людях, без головы можете остаться не только Вы, но и Ваша семья.

— Извините, учту. И все-таки, я не чувствую в себе призвания придворного. Хотя и на самом деле до сих пор не представляю, чем могу здесь заняться. А ведь вопрос о наследовании нами до сих пор не решен.

— Ничего, не горит. Сейчас не это важно. Сейчас главное — Ваше вхождение в дворянское сообщество. Вхождение, достойное славного рода, который Вы имеете честь представлять. И я не собираюсь пускать это дело на самотек. Тем более что когда-то я служил лейтенантом в полку нынешнего начальника Академии — знатного рубаки и мудрого командира. Вы едете в Клиссон, и это не обсуждается. Я уже внес залог за Ваше обучение. Запомните, поколения моих предков поддерживали честь рода, которая незапятнанной должна достаться потомкам, и сейчас она в Ваших руках. Будьте верны короне, подчиняйтесь старшим, не позволяйте командовать собой всем остальным. Ни в коем случае не уклоняйтесь от дуэлей, ибо приобрести репутацию труса легко, а избавиться от нее трудно, почти невозможно.

Честно говоря, на этом я перестал слушать, хотя и продолжил почтительно кивать. Вы наставления отца д’Артаньяну помните? Ну так вот, один-в-один. Надеюсь только, коня непонятной масти он мне не всучит. Все-таки семья богатая, приехать старшему сыну де Безье в Клиссон на сивом мерине и с восемью экю в кошельке — не комильфо. Тут уж злые языки по чести рода пройдутся — никакими дуэлями не заткнешь. Так что на этот счет можно быть спокойным.

Важно было другое. Недавние трагические события показали, что Безье в любой момент может оказаться под ударом и требовалось обеспечить надежный канал связи. Чем я смогу помочь — другой вопрос, но иметь в случае осады лишнего бойца за спинами осаждающих всегда хорошо.

Конечно, скорость доставки почты здесь определяется скоростью коня, но это лучше, чем ничего. Лишь бы почта было надежной. А реформисты наглядно показали, что тактикой диверсионных групп владеют и организовать перехват корреспонденции вполне в состоянии. Поэтому договорились, что в случае нападения помимо барона мне напишет староста одной из деревень нашего феода — человек грамотный, обязательный и непьющий, по местным меркам, конечно.

Затем начался процесс сборов, затянувшийся на несколько дней. Хотя, казалось бы, народ здесь мобильный, на коне много вещей не увезешь, а вот поди ж ты. Больше всех хлопотала баронесса. К ней, по-моему, таким образом жизнь возвращалась.

Лучше взять с собой вот этот костюм, нет — этот, нет — вот тот. Ой, теплые носочки не забыть и теплое белье, ага, в разгар лета на территории Франции просто необходимо — иначе замерзну, вымру, как мамонт в Якутии. Но ведь не скажешь, приходилось благодарить за заботу, соглашаться, а потом тихонечко выкладывать из багажа.

А покушать взять в дорогу?! Да дай ей волю — она бы телегу со мной отправила с продуктами, вещами, поваром и командой прислуги, чтобы ребенку было удобно. Нет, честно, пыталась уговорить мужа лично отвезти меня в Клиссон в карете. Вот бы набор местных легенд пополнился — прибытие кандидата на поступление в военную академию в карете, с папой и штатом слуг. Долго бы потом народ в тавернах потешался.

Но любые сборы рано или поздно кончаются, и первого августа 1617 года от Рождества Спасителя я выехал из замка Безье покорять мир. Со мной была заводная лошадь, нагруженная небольшой поклажей, и конный слуга — один из отобранных мной и Гастоном мальчишек. Как и все они, был он надежен, смышлен, ловок, обучен грамоте, конной езде и азам фехтования. Но у этого четырнадцатилетнего пацана было огромное преимущество перед товарищами — его звали Планше. Ну вот как я мог отказать себе в удовольствии иметь слугой тезку знаменитого слуги д’Артаньяна?

В отличие от проводов знаменитого гасконца, наше прощание проходило безо всяких слез, потому что, во-первых, я уезжал не навсегда, а во-вторых, все, кроме меня и барона, были убеждены в моем великом будущем. А раз человек едет получить уже готовые для него славу и деньги — чего грустить?

Одет я был в недорогой дорожный костюм серо-коричневых тонов, короткие ботфорты и серую шляпу. На боку рапира, к седлу приторочен сверток с двумя саблями.

К лошади Планше прикрепили два баула с дорожными плащами, запасным бельем и одеждой на выход. Опасаясь не угадать тенденции парижской моды, я выбрал черную шляпу с красным страусовым пером, скромный черный костюм, правда из дорогой ткани и роскошными кружевными воротником и манжетами, зато пояс и перевязь были украшены богатой серебряной вышивкой — состояние семьи надо демонстрировать.

В дорогу барон выделил мне аж тысячу экю, а это около четырех килограммов золота — мечта карманника. Поэтому девятьсот экю были положены в галлийский военный банк. Потом в Клиссоне предъявлю вексель в местное отделение банка и смогу пользоваться деньгами. Очень удобно и надежно — подделать или отобрать вексель нельзя — магия, однако.

Оставшиеся сто экю я предусмотрительно спрятал за пазуху. Вообще-то их носили в кошеле, прикрепленном к поясу, но образ провинциала из французских фильмов, бессмысленно охлопывающего себя после встречи с городскими воришками, прочно сидел в моей памяти.

Вот в таком виде рано утром мы и покинули стены ставшего для меня родным замка Безье.


Письмо, которого Жан не читал.


«Дорогой друг!

Как мы и договаривались, наш общий знакомый первого августа покинул замок Безье и направился в Клиссон. Должен отметить, что за это время он показал себя наблюдательным человеком и решительным командиром. Вся наша семья до сих пор жива только благодаря ему, но подробности я расскажу при личной встрече, поверь, доверять их бумаге не следует.

Тем более что пишу я по другому поводу.

За время нашего знакомства этот человек стал неплохим наездником, уверенно может управлять любой, самой сноровистой лошадью, хотя чемпионом в скачках ему не быть.

Прекрасно владеет каталонской рапирой и саблей, в то же время боевую шпагу использует лишь для уколов.

Прекрасно знает математику. Я в ней не силен, но наш учитель, по-моему, уже давно сам берет у него уроки.

Крепок в вере, за это время без важной причины не пропустил ни одной службы. Отец Гюстав от него в полнейшем восторге — лучшего ученика по теологии у него никогда не было — и внимательный, и трудолюбивый, и думающий — никогда не знал, что в этом деле думать надо! В то же время разговоры о принятии сана пресекает на корню — говорит, что слишком женщин любит. А сам за это время ни с одной — представляешь? Вот как это в нем сочетается?

Романы читает, но явно без удовольствия, только чтобы при случае разговор поддержать.

Зато рассказчик знатный. Какие истории он дочерям рассказывает, да что дочерям — баронесса их слушать ходит и, пока дочери не заснут, я о своей жене только мечтать могу!

А недавно спел мне песню — я такого в жизни не слышал! Это же про нас, про рыцарей! Он, правда, сказал, что это придумали, ну ты знаешь где, а он только перевел, но мне-то что с того! К сожалению, я слов не запомнил, а второй раз он отказался петь — сказал, что перевод надо сделать лучше.

Определенно имеет опыт и знания в хозяйских делах. Избил моего управляющего за воровство, а потом предложил ему какие-то счетоводческие новшества, так этот битый злыдень на нашего друга теперь молиться готов!

И главное — о магии. Сила у него колоссальная, а все без толку. Умеет лишь камни бросать да огонь зажигать. Правда бросает и зажигает так, как никто не может, но дальше не продвинулся и, я думаю, уже и не продвинется. Ни одного самого простейшего заклятия у него не получается.

Вот, пожалуй, и все о нем. Надеюсь, это письмо поможет тебе в реализации наших договоренностей.

С пожеланиями здоровья, богатства и удачи, твой преданный друг барон де Безье».


Разговор, которого Жан не слышал.


— Рад видеть Вас, лейтенант. Наслышан о Ваших подвигах. О славных победах при Безье и Браме судачат во всех тавернах Монпелье, и я даже боюсь себе представить, что о них говорят в Тулузе и Париже. Вся армия и флот Эдмонда, весь клир ортодоксов не в состоянии навредить нашему делу больше, чем умудрились Вы. Мы пригласили Вас как лучшего специалиста, заплатили колоссальные деньги.

Вы имели все — средства, информацию. Мы снабдили Вас такой магической поддержкой, какая есть только у королей. И что же мы получили в результате?

Часть Ваших людей погибла, а ведь они не ангелы бесплотные, у них здесь остались родственники и друзья, при грамотном розыске их можно найти. А если с ними смогли провести посмертный допрос?

Более того, несколько Ваших людей оказались в плену! Через несколько дней они будут в Париже и расскажут Высокому суду все, что им известно о нашей роли в этом деле. Как от этого отмываться прикажете? Да с такими козырями на нас можно будет поднять всю Галлию, а сколько наших же братьев отвернется от нашего дела!

А всего-то нужно было — очистить от скверны одну деревушку без охраны и один замок, возглавляемый никогда не воевавшим лопухом и охраняемый никогда не служившими в армии ротозеями!

— Ваше преосвященство, должен заметить, что мы сделали все, что было предусмотрено планом. Абсолютно все. Даже взломали ворота замка. Но нас там ждали! Наши люди напоролись на засаду! Наши воины, в компетенции которых Вы не раз могли убедиться, были порублены, как овцы на бойне! Откуда в замке такие бойцы? Численное преимущество местных олухов действительно не могло иметь решающего значения, к тому же атака должна была стать внезапной, именно на этом, как Вам известно, строился весь план. А стрелы, которыми были сражены шестеро моих людей! Боже, в наше время и стрелы — кто сейчас о них помнит? Нет, клянусь Вам, нас не просто ждали. В замке были люди, специально обученные противодействовать нашей тактике. Ищите скверну здесь, монсеньер. Ищите, кто сообщил ортодоксам о нашем рейде!

— Где сейчас Ваши люди?

— Находятся в расположении отряда, контактов ни с кем, кроме меня, не имеют. И еще, не волнуйтесь по поводу допросов моих людей. Пленники умрут буквально через два часа, я об этом позаботился, обеспечив их необходимыми заклятиями. Как Вы знаете, провести посмертный допрос можно только в течение часа после смерти. А в замке присутствует только один маг — это сам де Безье. Но он не владеет этой техникой. Его сыновья просто щенки, которые может быть когда-нибудь станут магами, если у них хватит ума и терпения для учебы. Кстати, Вы ведь тоже пытались привлечь на свою сторону старшего сына барона. Как видите, монсеньер, у всех бывают неудачи.

Зря лейтенант вспомнил о попытке завлечь Жана Огюста де Безье в стан реформистов, а после неудачи — убить его. Именно это определило окончание разговора.

— Что же, ступайте, лейтенант, я сообщу Вам о своем решении. Эй, секретарь, письменные принадлежности мне!

А вот последнее предложение было сигналом. Монсеньер Руади, верховный пастырь реформистской церкви в Монпелье, был очень ранимым человеком. Не мог видеть людских страданий, не терпел вида крови. Он с величайшим трудом заставлял себя присутствовать на казнях, свершавшихся по его приговорам, и если можно было не смотреть на смерть — всегда пользовался такой возможностью. Сигнал означал, что неудачливого лейтенанта надлежит зарезать за уже закрытыми дверьми. Кстати, как его звали? А, неважно. Кто помнит неудачников?

А вошедшему секретарю было сказано следующее.

— Он был идиотом. Если бы ортодоксы знали о нашем плане, они перехватили бы отряд перед Брамом. Хотя, если им сообщили только о конечной цели… Приказываю провести полную проверку всех, кто мог иметь хоть какое-то отношение к операции. При малейшем подозрении — отправлять в нашу башню, пусть палачи порезвятся. Подчеркиваю — всех и при малейшем подозрении.

Далее, всех вернувшихся из рейда объединить еще с двумя десятками солдат в отряд и направить в пограничные горы для сторожевой службы. Главное, чтобы до завтрашнего вечера весь отряд погиб. Семьи сегодня же должны отправиться в монастырь молиться за их упокой. Ничего, что молитва начнется раньше смерти, я лично этот грех замолю. Зато никто не свяжет происшедшее в Браме и Безье с пропавшим отрядом.

А этот лейтенант задал правильный вопрос — почему до сих пор жив старший сын де Безье?

— Ваше преосвященство, как Вы знаете, два года назад мы пытались его устранить, и он должен был умереть еще тогда. Но в последний момент к барону приехал личный врач королевы-матери и умудрился его спасти, хотя всегда считалось, что от заклятия ласточки нет спасения. А с тех пор он ведет себя крайне осторожно, никогда не покидает замок без охраны. Тем не менее, если будет Ваша воля, мы можем решить вопрос в любой момент, но вот только сделать это скрытно никак не получится.

— Ладно, пусть пока живет. Да, и все-таки, Жабер, примите меры, выясните, черт побери, что же произошло в Безье! Из-за всей этой истории наши планы заморожены лет на пять, а это очень плохо!

О судьбе лейтенанта монсеньор даже не спросил — его приказы всегда выполнялись точно и в срок.

Глава VI

Кратчайший путь в Клиссон пролегал через небольшой город Кастр. Однако барон в категоричной форме запретил даже думать об этом маршруте. И неважно, что другая дорога длиннее на тридцать километров, главное — Каркассон, основной город на этом пути, оплот истинной веры. А вот Кастр, как и Монпелье, принадлежит реформистам и нечего лишний раз искушать судьбу и волновать баронессу.

И, как обычно, барон был прав. Я тоже не искатель дорожных приключений, звон стали и грохот выстрелов меня ни разу не привлекают, поэтому мы с Планше и поехали этой длинной, но спокойной, как нам казалось, дорогой.

И действительно, первое время все шло прекрасно. Яркое Солнце, воздух, наполненный ароматами южных лесов и моря, красивейшая природа — все в пути навевало мысли мирные и светлые, будущее рисовалось безоблачным, как небо над нами. Даже клопы в сельской таверне, где мы остановились на ночь, воспринимались как противная, но мелкая неприятность.

На второй день на подъезде к Нарбонну нас нагнал молодой дворянин, следовавший в Тулузу. Шевалье де Трелан умудрялся быть модником даже в простой дорожной одежде. Серьга с огромной жемчужиной в правом ухе и небольшая косичка у левого виска говорили без слов — этот человек не может иметь с реформистами ничего общего.

Де Трелан предложил продолжить путь вместе — так и безопаснее и веселее. Заночевали в Нарбонне, а вторую ночевку запланировали в деревушке Фонкуверт и всю дорогу весело болтали что называется «за жизнь». Точнее, говорил в основном де Трелан. В свои двадцать лет он умудрился объездить половину Галлии, побывать и в Островной империи и в Савойском герцогстве, а наблюдательность и искрометное остроумие делали его блестящим рассказчиком. За полтора дня, которые мы потратили на дорогу до Фонкуверта, я узнал столько интересного об этом мире…

В Фонкуверт приехали достаточно рано и расположились в гостинице при деревенской таверне. Планше, совершенно помешанный на женщинах, немедленно убежал ухаживать за кокетливой служанкой, а мы де Треланом, как и подобает степенным дворянам, спустились поужинать.

— Барон, Вы счастливчик! — начал разговор шевалье. — Через несколько дней Вы будете в Клиссоне, когда-то поступление в Академию Бретони было моей заветной мечтой. Предлагаю выпить за Вашу удачу!

Вино оказалось на редкость приятным для деревенского трактира, так что де Трелан немедленно вновь наполнил бокалы и приготовился говорить следующий тост, однако я его опередил.

— Шевалье, расскажите, как проходили экзамены, поделитесь опытом.

— А никак не проходили. У отца не было денег на залог, так что пришлось обойтись без образования — только опыт службы. Но почему мы не пьем?! Давайте выпьем за дорогу! За эту благословенную дорогу до Тулузы, которую мы проедем вместе. Пусть она будет легкой и спокойной! — И он так залихватски выпил — практически одним глотком, красиво взмахнув опустошенным бокалом, что не поддержать его было невозможно.

Однако за полтора дня нашего знакомства я не отметил какого-либо пристрастия де Трелана к алкоголю. Когда мы остановились на предыдущую ночевку, он выпил только бокал сильно разбавленного вина. А сейчас вроде как собирается надраться, причем явно подталкивает к этому и меня. А много ли надо шестнадцатилетнему мальчишке? Странно. Попробуем подыграть — добавим в голос пьяной дури.

— Это несправедливо! Дружище, такие люди, как Вы, должны командовать! Я вижу в Вас талант командира, такие люди нужны Галлии! Вы ведь уже служили, я прав?

— Почти, барон. Я действительно служил, но не королю. Давайте выпьем еще, и я расскажу о своей службе — без этого рассказ не получится.

Конечно, пили мы под хорошую закуску, но третий бокал подряд мог запросто свалить меня под стол, так что отказ выглядел вполне естественно, вроде как я уже пьян. Собеседник, что характерно, тоже пить не стал — значит, собственное опьянение в его планы не входит. Такое вот алкогольное фехтование получилось.

— Что, больше не можете? Эх, молодость, не тот нынче курсант пошел. Хотя Вы еще не курсант, Вам простительно.

— Шев-валье, В-вы грозились рас-кзать…

— Ах да! Я действительно служил, только в дружине Монпелье.

— Не в-верю, — я пьяным жестом указал на его серьгу, — с таким украшением и у реформистов — не верю!

— А Вы наблюдательны, мой юный друг. Правильно, серьгу я надел только два дня назад, вон, даже опухоль на ухе еще не спала. Тогда же и косичку заплел.

— А почему? Контракт кончился? Не могли же реформисты выгнать такого орла! — я с улыбкой идиота уставился на него.

— Я сам уволился, и, Вы можете не верить, но из-за Вас.

— Из-за меня? А что я сделал?

— Лично Вы — ничего, но эти скоты организовали нападение на Безье и Брам. После этого я отказался служить под их знаменем!

— Сволочи! — я со всей силы грохнул кулаком по столу. — Шевалье, я был там, я видел. Скажите, кто и зачем это сделал, и я навеки буду Вашим самым преданным другом! Умоляю, скажите!

— К сожалению, имен я не знаю. В Монпелье всем заправляет глава церкви преподобный Руади. Он набрал себе личный отряд, причем не из военных, а из полицейских, который использовал для каких-то темных дел. Ходили слухи, что эти мерзавцы убивали его врагов, грабили их дома… Представляете полицейских, которые грабят и убивают? Они, конечно, все мразь, но не настолько же! И вот достойный финал их службы — весь Монпелье знает о кровавой резне в Браме и нападении на Ваш замок! Я не желаю служить убийцам детей, я уволился! И знаете, как со мной рассчитались за год безупречной службы? Кинжалом в спину! Слава Богу, что не попали в сердце и что я умею залечивать свои раны, но поверьте, эта рана болит до сих пор и будет болеть еще долго. Тот самоубийца знал, как бить.

— П-почему самоубийца? Он же Вас…

— Как раз поэтому. Только самоубийца может напасть на меня с кинжалом! Впрочем, я, кажется, хвастаюсь, а это недостойно дворянина.

— Но где этот отряд сейчас, как его найти?

— Некого уже искать. Отряд в полном составе погиб где-то в Пиренеях. Это, конечно, по слухам, но вот точно — все их семьи в полном составе выехали в реформистский монастырь. Причем под конвоем — я эту картину сам видел. Так что из всех виновных сейчас жив только главный — монсеньор Руади. И еще, лично для Вас. Однажды я дежурил в приемной Руади и случайно услышал разговор двух посетителей. Они говорили, что два года назад к Вам, по приказу преподобного, было применено заклятие ласточки. Знаете, что это такое?

— Не знаю. Или не помню, но Руади все равно г-гад!

Я по-прежнему изображал пьяного придурка, а сам пытался составить словесный портрет собеседника. И ничего у меня не получалось. Рост — средний, телосложение — спортивное, волосы — русые, глаза… Вот только глаза… они серые, но правый немного темнее… нет, показалось, просто игра света. Особенности речи? Сам не настолько владею галльским… Да, искать шевалье можно долго — никаких ярких примет. Снимет серьгу, распустит косичку и все — абсолютно непримечательная внешность, идеальный шпион. Конечно, грамотный словесный портрет всегда индивидуален, но вот не помню я, как он составляется, забыл…

— Барон, я настаиваю, чтобы мы выпили за скорую смерть этого Руади, убитые в Браме должны быть отомщены!

— Согласен! Ой, извините, мой друг, но мне надо выйти. И срочно…

Ну конечно надо! Надо отдать приказ Планше, чтобы был наготове — после этого разговора необходимость в побеге может возникнуть в любую минуту. И расслабляться до Тулузы нельзя — не случайно мы встретились, искал меня де Трелан, точно искал, а зачем — потом подумаю, когда протрезвею.

Планше облом своих амурных планов воспринял стоически, сразу перешел в обеденный зал и расположился в уголке ждать распоряжений, заодно заказал поесть и выпить. А я вернулся к шевалье и только сел за стол, как в зал вошли пятеро вооруженных мужчин, одетых во все черное, как принято у реформистов. Они остановились около нас и достали рапиры. Один из них обратился к де Трелану:

— Ну что, добегался… — а договорить не смог — шевалье, который как раз кинжалом разделывал каплуна, невероятно быстрым и точным движением перерезал ему горло. Дальше началась драка. Не киношная, с красивыми выпадами и элегантными стойками, а реальная — жестокая и рациональная.

Я говорил, что за два года научился неплохо фехтовать? Забудьте! Рядом с де Треланом я никто и звать никак. На него напали сразу трое — и безуспешно. Шевалье двигался быстро и точно, ни одного лишнего движения, ни на мгновение не останавливаясь, противникам ни разу не удалось атаковать его одновременно. Выверенные защиты и уклоны, уколы только в шею и низ живота — места, которые невозможно прикрыть скрытыми латами. Он явно не хотел ранить — только убить.

А я ничем не мог помочь — один из нападавших держал рапиру у моей шеи. Я просто не знал, что делать. Тупо смотрел на бой, надеясь на судьбу, словно баран перед закланием. Как в пылу драки де Трелан умудрился оценить мое положение, не могу понять до сих пор! Но он сумел отскочить в сторону, вложить кинжал в ножны и бросить заклятие. Я заметил, как с левой руки шевалье сорвался маленький красный шарик и ударил в бок моего противника. Не убил, но заставил отвести рапиру в сторону — этого хватило для разрыва дистанции. А дальше Планше сзади запустил кувшин с вином точно в затылок супостата, и это был нокаут.

— Спасайтесь, барон, здесь я разберусь сам! — прокричал де Трелан, вновь атакуя врагов рапирой и кинжалом. — Вы мне не поможете, только помешаете! Уезжайте немедленно!

И мы с Планше бежали. Неблагородно? Хуже, мы струсили. По крайней мере, я. Вроде как выполнил приказ, но это лишь отмазка для совести. Себя не обманешь — именно струсил. Способность мыслить здраво вернулась только на выезде из деревни.

— Планше, бери лошадей, спрячься за домами и жди меня. Я вернусь, возьму с собой пару пистолетов.

Да, кем бы ни был де Трелан, но жизнь он мне спас, значит надо ему помочь, если не поздно.

Оказалось — поздно. На подходе к трактиру я увидел, как шевалье спокойно вышел, сел на коня и уехал. Только не в Тулузу, а назад, в сторону Нарбонна.

Как выяснилось, четверых нападавших он убил, выжил только тот, кого Планше кувшином вырубил. Да, перед отъездом де Трелан рассчитался с трактирщиком не только за себя, но и за нас, и за разбитую посуду и поломанную мебель — прямо рыцарь без страха и упрека. Только вот не все так просто. Однако на серьезный анализ я в тот момент не был способен — сказался возраст и выпитое вино. С грехом пополам вернулся к Планше, мы отъехали подальше от деревни и завалились спать под открытым небом.

Утром голодные, но живые и здоровые, продолжили путешествие. Выпитое накануне уже выветрилось, и я смог спокойно проанализировать вчерашний разговор. Получилось следующее. Если де Трелан после драки поехал назад, значит ни в какую Тулузу он и не собирался. Следовательно, искал встречи именно со мной, чтобы сказать… что? Что все нападавшие погибли и в живых остался только организатор — преподобный Руади? Мстите ему, бароны Безье, и забудьте про остальных.?Возможно, так и есть, но тогда почему не рассказать все самому барону? И даже меня де Трелан предварительно напоил. Ответ один — барон и его сын могли увидеть нестыковки, которых не вижу я. Заклятие ласточки — что это? Может суть в этом? Может именно из-за него погиб сын барона?

Ладно, отпишу де Безье об этом разговоре, пусть проверяет. Но что за личность, этот де Трелан? Человек без всяких примет, человек-никто, который дерется как черт. А ведь это уже примета! Много ли найдется искусных фехтовальщиков с настолько невзрачной внешностью? Не знаю, но есть хоть что-то, что можно отложить в памяти.

И эта его фраза «не тот нынче курсант пошел» — наверняка от выпитого проговорился. Во-первых, курсанты только в Академии Клиссона, в остальных военных училищах — кадеты. Во-вторых, откуда ты знаешь, какими они были, если сам даже на экзамены не приезжал? Вот интересный вопрос, но чтобы найти ответ, надо поступить. А ведь я за этим и еду!

Глава VII

Поговорим о Клиссоне в августе.

Я москвич, меня невозможно поразить столпотворением. Зато можно поразить вонючим столпотворением.

Только представьте — по российским меркам даже не городишко — большое село с населением около тысячи человек. И в него в один момент набивается порядка пятисот дворян, многие со слугами, все на лошадях, которые, как и люди, не только жрут и пьют. Мыться не просто негде — это вроде как даже дико — мы ж не варвары, чтобы в воде плескаться — элита! Нужду справляют прямо на улицах, хорошо, если потом дождь смоет, а дождя то и нет, зато жара под тридцать есть. И спадать явно не собирается. Постоялые дворы переполнены, скученность неимоверная, все на нервах. Драки постоянные. Убивают редко — на то и рапира, чтобы скорее ранить, но работы врачам хватает. Их сюда короли лично каждый год командируют, для сохранения дворянской породы, так сказать. Врачи-то не простые — маги, они такие раны лечат запросто, если успевают, естественно.

Ну а я договорился с крестьянской семьей в ближайшей деревне ночевать у них на сеновале, а что — и тепло, и мягко, и клопы не кусают, которыми гостиницы полны. Да еще нам с Планше и еду поставляют — хлеб, молоко, каша — много ли нам надо? Хозяева оказались люди серьезные, аккуратные, мой дорожный костюм в порядок привели, отстирали. Дочку еще предлагали за недорого — но я отказался, вроде как мне невместно. Зато Планше оторвался…

И так устроился не я один. Проблема в том, что остальные постояльцы крестьянских дворов — представители обнищавших родов. Они здесь как бы вынужденно. Соответственно, поэтому и отношение к нам сверху вниз. С другой стороны, я лишний раз в город стараюсь не соваться — противно. Потому и оскорблений не вижу. А соседи туда каждый день тусоваться ездят, возвращаются злые, часто раненые, а иногда и битые — высокородным шпагой бывает лень махать, они порой изволят местным приказать палками нищету проучить.

Однажды я сам был свидетелем, как какой-то высокородный вызвал на дуэль моего соседа. Только вместо того чтобы доставать оружие, натравил на бедолагу компанию своих прихлебателей, которые тоже за оружие хвататься не стали — сбили человека в грязь, ногами пинать собрались. Хорошо мы в город компанией выехали — отбили товарища кулаками, не допустили его позора. Жаль, зачинщик успел скрыться — очень уж нам хотелось и ему в рыло насовать.

Но наша общая цель не город — замок. Старинный замок, который когда-то давно от каких-то не то графов, не то маркизов в собственность короны перешел. Вот в нем академию и организовали. У курсантов каникулы, и сейчас все в Клиссоне заточено на отбор тех счастливчиков, что в сентябре наденут желтые плащи, на манер мушкетерских — форму местных курсантов.

Для начала надо было зарегистрироваться в местной приемной комиссии. А дальше условия приема каждый год меняются. В этом сдавались письменно математика и стихосложение! — обалдеть. Прошедших потом две недели будут проверять на профпригодность в условиях казарменного положения. И никаких экзаменов по магии!? Интересно — почему?

Первой была математика, которую сдавали аж в пять потоков. Я попал в последний.

Поскольку кушать хочется, пришлось идти в местную таверну, которая по запаху не сильно от сортира отличалась. Пока дошел — все ботфорты в дерьме изгваздвал. Сел за неожиданно чистый стол, заказал еду, но пока ждал — нос сильно морщил, запах-то от ботфорт никуда не делся. А здесь это повод для драки оказался самый превосходный. Я же мало того, что у крестьян ночую, так еще в дорожном костюме, пусть и вычищенном и отглаженном, в самый дорогой трактир зашел — потрясение основ непростительное. И какой-то благородный прыщ стал немедленно меня задирать. Причем достаточно примитивно. По части утонченных гадостей ему явно есть куда расти, хотя какие его годы.

— Трактирщик, почему у тебя по столам вшивые коты бегают?!

— Что Вы, ваша честь, у нас приличное заведение. У нас никаких котов в зале никогда не бывает.

— Как это не бывает — а это что? — и пальцем в меня тычет. Причем стоит-то рядом и норовит, сволочь, в глаз попасть. А вокруг народ подхихикивает. Видимо, вокруг этого заводилы тут целая команда сложилась. Или парень безмерно родовит, либо имеет врожденные качества лидера. Впрочем, возможно и то и другое.

— Убрать эту мразь немедленно! — А вот уже серьезно. Трактирщик же не знает, кто я такой — потому связываться не хочет, но и прыща боится до дрожи в коленках.

— Я сказал убрать, или мы опять тут порядок наведем! — Так, ясно — сейчас они начнут эту харчевню разносить вдребезги пополам, а мне от драки в любом случае не уйти. Ну, извини парень, я тебя за язык не тянул.

Вот в чем я местных всегда на голову превосходить буду — это в безоружном бою — ему здесь просто никого не учат. А грамотный апперкот, да точно в подбородок, да неожиданно — отправляет спать крепко и надежно. И стоит клиент очень хорошо — слева и рядом.

Резко встаю — нна! Немая сцена. Такого точно здесь никто не ждал. По их правилам, я должен был нахамить в ответ, потом выйти во двор и, прыгая в дерьме, начать размахивать железякой! Ага, сейчас, у нас в Марьиной Роще, таких до фига на задворках прикопано.

А так товарищ лежит смирно, остальные стоят, но, что характерно, молча. Мало ли что я еще отчубучу? И вот этот момент растерянности упускать нельзя. Достаю золотой:

— Трактирщик, всем вина и вызови врача! И где мой заказ?

Вот это народу понятно — побитый пускай сам свою честь восстанавливает — все-таки удар по морде — оскорбление несмываемое. Зато все остальные при деле. Экзамен еще впереди — эт хорошо, эт здорово, эт мы дойдем, на худой конец доползем, но сдавать будем! Или зря сюда ехали?!

Врач бедолагу быстро в чувство привел. Ну и ладушки. Ну и пусть он смотрит на меня как Ленин на мировую буржуазию. Пока всем не до нас — посадил его за стол.

— Ты кто такой, герой?

— Шевалье Дезире, к Вашим услугам, — он попытался вскочить — не получилось.

— Какие услуги — тебе неделю головой трясти нельзя — помрешь неотомщенным, — сказая я, успокаивая этого забияку, — Ты в каком потоке?

— В четвертом.

— Ну, хоть время есть мозги в кучку собрать. Чего в драку полез?

— Это ты в драку, а я хотел тебя, как положено, клинком заколоть.

— А зачем?

Дезире даже закашлялся от удивления.

— Ты что, совсем тупой? Не знаешь, как дворянин честь блюсти должен?

— Знаю, видел, как ее здесь блюдут — прихлебателям просто избивать неугодных приказывают. Думал, ты из таких, потому и кулак в дело пустил.

— Ты прав — был здесь один такой граф, — шевалье понуро кивнул. — Только его вместе с этими прихлебателями еще вчера из Клиссона выгнали — даже до экзаменов не допустили. Такие в Академии ни с какими титулами не нужны.

— Не знал. Извини, если хочешь, поправишься — скрестим шпаги. Но до этого я вроде тебя не задевал — чего хамить начал?

— Неважно! Мне отец перед отъездом сказал, что чем больше я буду драться, тем большего достигну! Дуэль — вот единственно верная дорога дворянина к славе и богатству! — в подтверждение своих слов Дезире крепко ударил кулаком по столу.

— Хорошо, насчет славы понятно, а с богатством у тебя как?

— Как у всех четвертых сыновей.

Ясно, дворянин шпаги, обыкновенный. Папаша сыновей настругал, а наследством обеспечить не смог, зато голову им задурил по полной. Из таких четверть гибнет на дуэлях, четверть на войне и только единицы добиваются достойных постов. Зато именно их потом папаши тычут своим детям как пример для подражания, как д’Артаньяну — де Тревиля.

— Вот объясни мне, сейчас у тебя действительно есть возможность изменить свою жизнь. Другой такой может никогда не быть — какого черта ты ей рисковал? А если бы я достал рапиру и проткнул тебя — врач мог ведь и не успеть.

Дезире задумался, а потом ворчливо сказал, явно стремясь закончить разговор:

— Ладно, пойду я, — и начал неуверенно подниматься.

— Сиди уже, время есть, потом пойдем вместе. Ты хоть поел сегодня? — А вот тут нюанс этикета — от дармовщины отказываться не принято. Жить на содержании у женщины или принять угощение у незнакомца — никакого ущерба чести. И это правильно. Потому что таких нищих Дезире в стране пруд пруди, оторви их от халявы — вымрут с голодухи как класс.

Так что согласился мой враг, даже повеселел. А готовили в таверне превосходно, я такого, честно, не ожидал — наелся от пуза.

И в положенный час пошли мы с Дезире к замку. Ну как пошли — повел я его, все-таки от нокаута быстро не отходят. Он отправился восхищать мир своими знаниями, а я еще два часа лежал на полянке, любовался птичками и следил, чтобы никто рядом со мной гадить не сел — простые тут нравы, незамысловатые.

Сам экзамен описывать не буду — экзамен как экзамен, только шпаргалкой не воспользуешься и с соседом не посоветуешься — магия все-таки. Я только не понял, кого они этими заданиями отсеять собрались? Я, конечно, понимаю, что у науки путь впереди долгий и интересный, но задачки-то придумать и позаковыристей можно было. А то скучно ей-богу.

Решил я все первым, но продолжил сидеть, морща лоб и задирая к небу глаза, чтобы не выделяться на общем фоне — ни к чему привлекать к себе повышенное внимание. Сдал работу восьмым, позже нельзя — вдруг экзаменаторы и скорость решения учитывают.

Через день пришел на стихосложение. Сразу зачитали результаты предыдущего экзамена. К моему удивлению, отсеялось больше половины. Причем никто не выглядел расстроенным — явно народ приезжал на тусовку, без особых надежд на поступление.

Дезире, кстати, тоже прошел.

Оставшихся кандидатов разбили на три потока и, по закону подлости, я угодил в третий. В этот раз решил судьбу не искушать, послал Планше за обедом в тот же трактир, благо погода была солнечная, и поели мы на природе без проблем и конфликтов.

А этот экзамен меня приятно удивил.

За два часа надо было в стихотворной форме написать письмо к женщине, в которую безответно влюблен. 40–50 строк. Вспомнилось «Что же касается бедер, благородный дон, то они необыкновенной формы. Как это сказано у Цурэна… М-м-м… Горы пены прохладной… М-м-м… Нет, холмы прохладной пены… В общем мощные бедра.»[14]. Да, здесь такое поймут, но явно не конкретно сегодня.

Впрочем, в замке я баловался переводом русских стихов, как упражнением в галльском. Даже перевел «Балладу о борьбе» Высоцкого. Перевел явно плохо, но барону и Гастону понравилось. Попробую пойти тем же путем.

Что я помню наиболее близкое к теме?

Есенин, «Письмо к женщине»… Пожалуй, нет — слишком много заменять про советскую сторону, да и про мир, направленный в гущу бурь и вьюг. Не поймут, а поймут — не одобрят.

Что же — остается начало лермонтовского Валерика, как там: «Я к Вам пишу, случайно право, не знаю, как и для чего…», ну, поехали…

Закончил, что интересно, одним из последних. Видимо, крепкие здесь рифмоплеты.

Порадовало то, что вечером у моего сеновала остановилась закрытая карета, и в ней приятный баритон продекламировал: «Я к Вам пишу, случайно право, не знаю, как и для чего…». По окончании послышались характерные скрипы и ахи.

Оборотистые здесь экзаменаторы, внушает.

Результаты этого экзамена объявили только через два дня. Видимо, споры военных искусствоведов были жаркие.

К дальнейшим испытаниям допустили ровно сто человек, меня в их числе. Дезире ходил гоголем, сияя как золотой экю — он тоже попал в заветную сотню.

На этом моя вольная жизнь заканчивалась как минимум на две недели. Это время Планше проведет в городе. Если в течение четырнадцати дней я не выйду из замка, он садится на лошадь и едет в Безье с радостной вестью, что они меня теперь два с половиной года точно не увидят. Если выйду — мы едем вместе.

Осталось освободиться от имущества. Лошадь в конюшню, там есть кому о ней позаботиться. Вещи — в кладовку, оружие — в оружейку. Все, готов служить.

Сто человек разбили на четыре взвода по двадцать пять кандидатов. Через две недели останется только один взвод — он же курс набора 1617 года. Живем в палатках по пять человек — нечего абитуриентам поганить общаги избранных. Но уже непосредственно на территории замка Клиссон.

Замок построен на высоком крутом берегу реки. Две линии мощных крепостных стен когда-то были окружены глубоким рвом, от которого сейчас не осталось и следа. В крепостных башнях расположены хозяйственные помещения. В пятиэтажном надвратном донжоне и состоящем из двух башен пятиэтажном внутреннем донжоне оборудованы учебные залы и административные помещения. Два верхних этажа надвратного донжона выделены под жилые апартаменты начальника школы. Офицеры-преподаватели и обслуживающий персонал проживают в городе.

Отдельно внутри замка построено общежитие курсантов, снаружи выстроены конюшни и казармы для роты охраны. Преподаватели, охрана, обслуживающий персонал — все мужчины.

С первого дня двухнедельных тестов у нас начался курс молодого бойца во всем его великолепии, включая мытье полов, наряды на кухне и подъем на время. Только что окурки не хоронили — нет здесь табака.

Как ни странно, ни одна графская морда грязной работы не чуралась. Видимо, понятие о воинской службе у молодых дворян было правильным. А вот нагрузки выдерживали не все. Все-таки одно дело на лошади скакать, к этому здесь народ привычный, а вот кросс по пересеченной местности — это не по паркету шаркать. Здесь и навык, и терпилка нужны, командиры задавали темп, который только на зубах выдержать можно. И вот на этом высокородные посыпались. Негде им было эту злость воспитывать, когда через немогу бежать надо. В этом плане у меня преимущество — меня то жизнь била по-всякому, мне не впервой.

Правда, где не хватало злости, спасал гонор. Отстать, а уж тем более безнадежно отстать, признать себя слабее других?! Нет, такого дворянин не мог себе даже представить. Вот и рвались вперед кандидаты из последних сил, так что после кросса многих буквально рвало, но никто ни разу их за это не упрекнул. Грязные, в порванной от многочисленных падений одежде, эти титулованные мальчишки упрямо стремились вперед.

Что же, люди с сильным характером всегда являются надежной опорой своей страны, ее движущей силой. Наверное, это и является одной из целей направления в Клиссон молодых дворян. Даже не поступив, они получают серьезный урок победы над собой. А совместное преодоление таких преград поневоле протягивает между ними нити взаимной приязни, не зависящие от положения в обществе, которые в будущем могут перерасти и в крепкую мужскую дружбу, и в надежные деловые и политические партнерства.

Однако, никто не пытался помочь отставшему товарищу. Из вялых разговоров в перерывах я с удивлением понял, что дело здесь было вовсе не в конкуренции. Просто так не было принято. Каждый должен выполнять свои обязанности. А что в это время с товарищем — пусть командир смотрит. Как я узнал впоследствии, это приводило в реальных сражениях к чрезмерной зависимости армейских подразделений от командира, гибель и даже серьезное ранение которого слишком часто означало гибель его подчиненных.

Вторая проблема — сдержать себя при ругани командиров. Ругаться здесь умеют — до костей пробирает. Могут и отца с матерью всячески вспомнить, и по фамильной истории пройтись, а сорвался — пожалуйста домой. Ибо офицер, не умеющий себя контролировать в конфликтной ситуации, опасен для армии.

Причем я точно знал, что в других училищах такого прессинга нет. Кого же готовят в Клиссоне?


Очень интересно происходил отсев на занятиях по фехтованию. Вот фехтует человек уверенно, имеет явное преимущество перед другими, а отсеивают именно его. Заинтересовался, присмотрелся внимательно и заметил, что отсеивали по тому же принципу — неумение контролировать эмоции. Человек мог побеждать за счет лучших навыков, но если при этом в ходе поединка он терял голову или впадал в неуправляемую ярость — все, он признавался негодным для обучения.

Отдельно проверяли память, короткую и длинную. Например, перед кроссом зачитывали текст и просили поступающего повторить. А после кросса просили повторить еще раз.

Проверяли зрительную память и координацию, вестибулярный аппарат и умение мыслить при физических нагрузках. Мне запомнился интересный тест — бегут абитуриенты кросс, рядом с каждым — преподаватель, который заставляет решать набегу математические задачи, которые постепенно усложняются.

Результаты, видимо, оценивались комплексно, потому что самый большой отсев произошел в последний день — отчислили пятьдесят шесть человек, в том числе и Дезире.

Я остался учиться.

Подошел к Дезире, ожидая увидеть расстроенного человека, упустившего золотую птицу. Однако его физиономия светилась от счастья.

— Шевалье, позвольте выразить Вам свое сочувствие — отсеяться в последний день, наверное, безумно обидно.

— Что Вы, барон, меня же теперь без вопросов возьмут в любое военное училище! Отсеявшиеся в последний день в Клиссоне — это элита армии, для меня теперь все двери открыты. По секрету скажу, что это я Вам сочувствую, ведь если таким было поступление, то какова будет учеба? Нет, я не просто доволен случившимся — я счастлив! А Вам, де Безье, я искренне желаю удачи в Академии. Как я понял из разговоров, здесь она Вам еще как понадобится.

Вот на этой оптимистической ноте мы и расстались.

М-да, в чем-то он, конечно, прав…


Письмо, которого Жан не читал.


«Дорогой друг!

Спешу сообщить тебе, что наш общий знакомый успешно поступил в Военную академию Бретони, чему здорово помогла представленная тобою информация. Поскольку я, как тебе известно, вхожу в попечительский совет Академии, мне удалось протащить решение о назначении в этом году экзаменов по математике и стихосложению.

В соответствии с традицией, экзамен по математике проводится ежегодно — проверяется умение поступающих мыслить логически и оперировать абстрактными понятиями. А вот смысл второго экзамена — поставить молодых людей в неожиданную, возможно глупую ситуацию и посмотреть, как они из нее будут выкручиваться. Например, в прошлом году это была живопись, до этого — актерское искусство. Посмотрел бы ты, что эти юные прохвосты вытворяли… Ей Богу, приятно вспомнить.

А наш знакомый поступил ожидаемо — просто перевел одно из известных ему стихотворений, получилось прекрасно. Наши экзаменаторы его наизусть выучили, говорят, очень дамам нравится.

Остальные проверки он прошел без вопросов. Даже сумел удивить — никогда такого не было, чтобы один кандидат другому помогал, а он это делал, по-моему, даже не задумываясь, словно такое поведение в него намертво вколочено. Хотя, может быть, так и есть. Представляешь, во время кроссов он помогал отстающим, причем не толкая в спину, как сделал бы, наверное, я сам, а поддерживая под локоть, чтобы человек не упал. Самое интересное, что, глядя на него, поддерживать отстающих стали и другие курсанты. Так что на разборе, прошедшем по результатам экзаменов, сам де Ри обратил внимание преподавателей на действия нашего знакомого, потребовав в ходе занятий поощрять взаимовыручку в среде курсантов, разумеется, не доводя ее до круговой поруки.

И спешу тебя успокоить — его магические таланты здесь особенно никого не волнуют. Боевых магов готовят в другом месте, у Академии своя специализация.

Так что поздравь баронессу с его удачей и передай от меня лично поздравления и наилучшие пожелания!

Ее преданный слуга и твой друг виконт Транкавель.»

Глава VIII

Учеба началась, как и положено, с торжественного построения. В строгих шеренгах по два стояли три курса по 25 человек. Новички в одежде «кто во что горазд» и курсанты предыдущих наборов в ярко-желтых плащах-казакинах типа мушкетерских, с вышитыми белыми крестами на спине и груди.

Как выходец с юга, где были сильны влияния Кастилии и реформистов, я был одет в черный дублет, черные штаны, черные сапоги и черную шляпу. Но поскольку реформистом я не был, одежду украшали белоснежные кружевные воротник и манжеты, а также вышитые серебром пояс и перевязь. Над шляпой развевалось красное страусовое перо. Черный цвет выделял меня из группы однокурсников, одетых по такому торжественному случаю в яркие цвета. В результате в первый же учебный день я получил курсантскую кличку «Черный барон». А что — мне нравится. В том мире был красный барон[15], а здесь черный. Теперь дело за малым — прославиться на весь мир, как мой красный коллега, кстати, тоже военный, правда, летчик.

Как и во все времена и во всех странах, на торжественном построении начальник Академии полевой маршал де Ри произнес не менее торжественную речь.

— Курсанты! Поздравляю вас с началом нового учебного года! Особые поздравления я адресую поступившим в этом году! Информирую их, а остальным напоминаю, что Военная академия Бритони является лучшим военным училищем в Галлии, а, следовательно, и в мире! Учиться здесь великая честь и великая ответственность, ибо ворота Академии открывают перед выпускниками любые двери, ведущие к славе и успеху! В наших стенах перестают действовать сословные различия, ибо вступив в них, вы уже вошли в высшую элиту общества, коими являются курсанты и выпускники нашей Академии!

И так далее на пятнадцать минут. Господи, ну почему все так знакомо? Видимо армейское красноречие не зависит от стран, эпох и миров. И ведь это говорит полевой маршал, генерал-майор по-нашему, вероятно, лично оценивавший наши вирши — интересно, по каким параметрам он их оценивал? Особенно понравились ворота, открывающие двери, и вхождение в стены. Не хуже нашего «от меня до следующего столба шагом марш» и «сапоги надо чистить вечером и утром надевать на свежую голову».

Особый шарм торжеству придавал сам виконт де Ри. Невысокого роста, толстенький, седоволосый и с черными, несоразмерно пышными, воистину буденовскими усами, он производил опереточное впечатление — эдакий капитан Фракасс[16].

Но все в этой жизни заканчивается, закончилась и великая речь великого человека. Из нее лично для себя я отметил два действительно важных момента. Первое — дуэли между курсантами рассматриваются как грубейшее нарушение дисциплины. За дуэль в любом месте, любом виде и по любому поводу оба участника и секунданты не просто изгоняются из Академии, но и лишают права поступления своих братьев и сыновей. И вот это уже серьезно, потому что накладывает печать позора на род. По сложившейся в это время традиции, ради дуэли дворянин мог и даже должен был наплевать на любой запрет. Но вот из-за той же дуэли унизить свой род — никогда.

Вторым, а как я узнал позднее, главным запретом был запрет на разглашение полученной в Академии информации. Любой, неважно от кого и зачем полученной. Узнал что-то от преподавателя — пользуйся, но молчи. Рассказал тебе что-то курсант — пользуйся, насколько совесть позволит, но другим ни намека. Услышал что-то от обслуги — все равно молчи. Навсегда — молчи. Называется Тайной Академии. И, в общем, понятно почему.

С одной стороны, так создается закрытый клуб выпускников Академии, куда войдут даже те, кто не сможет ее закончить. Ты учился здесь — ты наш. Ты — свой. Это особенно важно, поскольку присягу курсанты не приносят, мы можем в будущем буквально оказаться по разные стороны баррикад. Мы можем убить друг друга, но мы никогда не сможем обесчестить друг друга. И при любой ситуации мы знаем — курсант курсанту всегда поможет. Если, конечно, это не будет противоречить принятой присяге.

С другой стороны, методика преподавания остается эксклюзивной интеллектуальной собственностью Академии еще на долгие годы. И ни один выпускник не передаст полученные знания другим, поскольку сюзеренов может быть много, а Альма-матер — одна навсегда.

Затем де Ри перед строем лично вручил каждому первокурснику форменный плащ, и курсанты разошлись по классам, где начальник курса капитан де Фонтэн довел до нас распорядок дня, программу занятий и предъявляемые к учащимся требования. Честно говоря, я считал, что с моим прежним образованием учиться мне будет легко, с чем и обломился по полной программе. Негде мне было почерпнуть знания по организации и структуре армий того времени, организации тылового обеспечения, тактики кавалерийских и пехотных подразделений, основам артиллерийского дела. Кроме этого, в программу входило изучение кастильского и островного языков, ежедневные конные занятия и фехтование, правда многое за счет личного времени, но попробуй откажись. И это только первое полугодие!

Вот распорядок был стандартный — подъем в 7.00, утренний кросс и зарядка, завтрак, четыре часа занятий, обед, еще два часа занятий, два часа самоподготовки, два часа фехтование и конная подготовка, ужин, личное время, отбой в 23.00. Практически как в моем прежнем мире. Только в связи с отсутствием телевизора и прочих благ цивилизации, курсанты личное время на физподготовку и фехтование тратили. Не от энтузиазма, а внимательно прислушиваясь к тонким намекам преподавателей. Ну не могли они видеть курсантов, не занятых делом, четко следуя великому принципу «чем бы солдат ни занимался — главное, чтобы он задолбался». Лично я, на потеху народу, по вечерам стал тренироваться с саблями и стрелять из лука. Всем интересно, но никто не понимает зачем.

Так как слуги курсантам не полагались, дворянам пришлось осваивать искусство владения ниткой, иголкой и утюгом. Самим стирать одежду и чистить сапоги. Ну, кто из бедноты — те какой-то навык имели, а вот богатым и родовитым досталось.

Но вершиной педагогической мысли преподавателей оказались наряды на кухню, уборку территории, помещений и, о Господи, сортиров. Да, в отличие от всей остальной Галлии, включая королевский дворец, здесь были оборудованы отхожие места, и не дай Бог, кто-либо забудет об их существовании. Это относилось и к преподавателям, и к курсантам, и к охране, и к обслуживающему персоналу — поварам и конюхам.

И за все время обучения в Клиссоне я ни разу не слышал возмущения по поводу установленных здесь порядков. Более того, впоследствии родовитые дворяне гордились тем, как орудовали лопатой, метлой и шваброй, даже хвастались этим перед дамами! Представляете разговор в королевском дворце разодетого в шелка и кружева кавалера с утонченной дамой:

— А раз в месяц я, как золотарь, чистил туалет, вот этими руками, без перчаток, только тряпкой и шваброй!

— Ах, сударь, это так романтично! Вы такой герой! Вам через столько пришлось пройти! — кто бывал при дворе, тот в цирке не смеется.

После ознакомительной беседы с начальником курса новички прошли тест на уровень магической силы. Ничего сложного — заходишь в небольшую комнату и в присутствии де Ри и пары преподавателей кладешь руки на хрустальный шар, лежащий на специальной подставке. Шар меняет цвет и в зависимости от результата комиссия определяет, сколько гадостей можно ждать от данного индивидуума. В смысле, насколько он силен магически. Когда на шар положил руки я, то сразу вспомнил, что каждый охотник желает знать, где сидят фазаны. Шар вначале стал красным, потом менял цвет по радуге до фиолетового и снова стал прозрачным.

Комиссия потребовала повторить этот опыт дважды, после чего отпустила меня с миром. Ну и ладно, приказ о моем зачислении все равно состоялся, а в первый день не выгонят. Потом узнаю, что это было.

Поскольку первый день являлся учебным только номинально, и вторая его половина была полностью предоставлена в свободное распоряжение новичков, наш курс в полном составе направился в трактир.

Там, как положено, выпили за поступление, за будущую учебу, за будущее лейтенантство, ну а потом за все подряд. Из нетрезвых разговоров стало понятно, что у моих товарищей проверочный шар фиксировал какой-либо один цвет, обычно от желтого до синего, только у одного он стал фиолетовым. Другой интересной информации я не почерпнул, и стало откровенно скучно.

Еще на выходе из замка обратили на себя внимание подозрительно заинтересованные взгляды, которые бросали на нас преподаватели и старшекурсники. Не трудно было догадаться, что молодежь, впервые вылетевшая из-под родительской опеки, может элементарно напиться, что непременно аукнется завтра утром. Однако бороться с юной стихией я посчитал бессмысленным и тихонько, по-английски, покинул уверенно надирающуюся удалую компанию.

А на улице обнаружил, что за мной следят. Невзрачный тип, одетый как простой горожанин, шел на расстоянии около тридцати метров, старательно изображая праздного бездельника. Затем якобы ненамеренно стал приближаться и в какой-то момент бросился бегом. Я схватился за кинжал, ожидая нападения, однако он просто обогнал меня, резко развернулся, а потом приторно заулыбался и рассыпался в фальшивых поздравлениях.

— Господин курсант, — запричитал он, демонстрируя выбитые верхние зубы, — поздравляю с зачислением, мы так рады, так счастливы… — после чего убежал.

Согласитесь, поведение нетипичное. Хотя подвыпивший юнец мог и не обратить на это внимания, но я-то юнцом не был, а весь мой опыт подсказывал, что ничего случайного в произошедшем не было. Дай Бог, если я ошибаюсь, но похоже, что на кого-то из нас здесь устроена засада, не обязательно для убийства, но какая-то гадость точно готовится, а этот тип дал сигнал своим подельникам, что я не их клиент. Действительно, место удачное — тихое, огорожено заборами и мимо него в замок никак не пройдешь. А лиходеи могут располагаться в любом дворе и, если сейчас попробовать их искать, не факт, что меня самого не прирежут.

Значит, нужно молодежь забирать с пьянки, пока они еще стоят на ногах и могут оказать какое-то сопротивление — на 25 человек, даже нетрезвых, никто не набросится. А в форменных плащах, да вечером, нас друг от друга никак не отличишь, то есть выстрела тоже можно не опасаться.

Решено, возвращаюсь в трактир и с грохотом открываю дверь.

— Господа, я встретил посыльного от де Фонтэна. Нам за каким-то дьяволом приказано срочно прибыть в замок. Предлагаю взять с собой вина, закуски и уже там достойно завершить этот чудный вечер! Хозяин, приготовь и давай счет!

Оказалось, что вернулся я очень даже вовремя. Языки у мальчишек уже заплетались, но на ногах они стояли относительно твердо. Так что возвращались пусть и не строем, но толпой вполне организованной.

Что интересно — на обратном пути нас действительно встретил старшекурсник, представившийся посыльным, с приказом немедленно прибыть в замок. Как выяснилось — это был розыгрыш старшекурсников, чтобы, с одной стороны, обломать новичкам гулянку, а с другой — сохранить их здоровье перед утренним кроссом.

То ли я ошибся, то ли сидевшие в засаде не ожидали такого и решили изменить планы, но по дороге в замок на нас никто не напал. Только в силу намертво вбитых годами службы профессиональных рефлексов, это происшествие отложилось в моей памяти.


Два разговора, которых Жан не слышал.

Первый разговор.

— Ну и почему мальчишка еще жив? Я за что тебе, мерзавец, деньги плачу? Ты что, решил, что можешь не исполнять мои приказы? Мои?! — следует могучий удар кулаком в рыло.

— Ваша милость, Ваша милость, помилосердствуйте — раздалось с пола — никто не ожидал, что сопляки выйдут из трактира засветло и на своих ногах. Хозяин трактира клялся, что ни разу первокурсники сами от него не уходили. Всегда их уносили его слуги, и всегда глубокой ночью. Он говорил та- тла- диция. Мы не виноваты, мы все сделали правильно!

— Значит так, свинья. Я пошел на доклад. Молись, чтобы мне не приказали пустить тебя на корм твоим родственникам!

Второй разговор.

— Ваше сиятельство, вернулся Живчик. К сожалению, у него провал, а запасного варианта мы не готовили.

— Конечно, не готовили — это же не основная операция. Не хватало нам вспомогательные планировать как штурм Лувра. Всего-то надо было убить одного щенка. — Седой благообразный господин с досады шлепнул ладонью по столу и продолжил. — С другой стороны, видимо, мы сами виноваты — не следовало это дело поручать простому исполнителю. Не тому его учили.

— К сожалению, когда поступил приказ на операцию, никого другого у меня под рукой не было.

— Операцию… — седой господин сделал брезгливое лицо. — Честно говоря, не нравится мне это дело, противно мальчишку резать. Но уж больно Идальго на этом настаивает, а у этого мерзавца сейчас очень перспективная позиция. Да, очень. Так что хочешь — не хочешь, а помогать надо. Пожалуй, будет лучше один раз послать специалиста и забыть об этом навсегда. Как думаешь?

— С Острова вернулся Маэстро — может, направить его?

— Не слишком ли? Хотя… Только пусть отдохнет пару недель — заслужил. Такое привез! Я лично Его Величеству представление направил! Да, пожалуй, пусть съездит — не всегда же ему подвиги совершать. И пусть Зоркий ему поможет — мало ли что…

— А с Живчиком что?

— Ну уж это не ко мне, мой друг, это Вы как нибудь сами… На что-то же он годен… Так что сами разбирайтесь — у меня своих дел хватает. А вот Маэстро поставьте срок — до Рождества. И задачу поинтереснее — пусть заодно всю эту семейку обгадит. И ему так веселее, и Идальго будет полегче.

Глава IX

И началась учеба — нет — УЧЕБА! С занятиями такой интенсивности я сталкивался только однажды, когда после института год учился на специальных курсах в Минске. Тогда за год преподаватели умудрились вбить в нас такой же объем знаний, какой в обычном вузе давали за пять лет.

Та же методика сверхинформативных лекций и изматывающих семинаров, зубодробительных самостоятельных работ. И это в эпоху Позднего Возрождения, Барокко — эпоху неспешную, склонную к созерцанию и размышлению, когда создавались новые науки и направления в искусстве. Как, откуда здесь смог появиться такой потогонный конвейер по производству офицеров, работающий с эффективностью, достойной двадцать первого века? И почему он прижился только в этой Академии? Ведь по численному составу она является явно самой маленькой в стране — всего семдесят пять курсантов, по двадцать пять на курсе. И далеко не все они пойдут в армию — представители высшей знати сразу уверенно заявляют, что лейтенантский патент положат к личным бумагам и навсегда о нем забудут. Однако и они пашут на занятиях, не давая себе ни малейшей поблажки.

Кстати, безусловным неформальным лидером нашего курса стал именно такой мажор — Филипп Шарль де Бомон сюр Уаз граф Амьенский, третий сын владетельного феодала. Первый по успеваемости, лучший фехтовальщик и кавалерист, именно у него шар силы окрасился в фиолетовый цвет. А выглядел… Одно слово — красавец, с лицом мужественным, как у бюстов римских героев. Высокий рост, широкие плечи, голубоглазый блондин. Вылитый образец истинного арийца.

Он сразу отмел всякие попытки общаться с ним как со знатным вельможей. Вместе с тем, у него было врожденное умение становиться центром любой компании, делая это ненавязчиво и не принижая своим лидерством. А ведь в курсанты отбирали людей незаурядных, склонных к самостоятельности. Чтобы таких повести за собой — действительно талант нужен.

Естественно, сказанное не относилось ко мне. Просто потому, что неинтересно мне было с пацанами долго общаться. Это я выгляжу как они, но прожитые годы никуда не делись, для меня пятидесятилетний де Ри — мальчишка.

А учиться было по-настоящему интересно. Особенно меня удивили занятия по боевой магии. Две пары в неделю, нечто среднее между лекцией и семинаром. Преподаватель, полковник де Мертен, постоянно расхаживая по тренировочному залу, объяснял что и как делать — движения, заклинания (есть и такое), ментальные посылы, но вот результат его абсолютно не интересовал. Постоянно нахваливал меня, хотя я был единственным, у кого ничего не получалось. Вот вообще ничего. В точности, как и все, делаю какие-то жесты, что-то бормочу, морщу лоб, у всех результат — у меня ноль. Но преподаватель меня хвалит — ничего не понимаю. При этом по предмету даже зачет не предусмотрен, по крайней мере, в первом семестре.

Все разъяснилось через два месяца, когда преподаватель впервые встал за кафедру и произнес речь.

— Курсанты, сегодня я намерен рассказать вам, пожалуй, единственное, что мы знаем о магии достоверно. И это — безусловно установленная зависимость между умением воспроизводить магию и видеть ее проявления. Способности к магии у всех людей различны, но в нашей академии разработано заклинание, которым по вашему желанию можно увеличить или уменьшить ваши возможности ее применения. Да-да и уменьшить, постарайтесь придерживать свои эмоции. Потому что ничего не бывает даром. Мы можем поднять ваши способности творить магию. В пределе вы можете оказывать максимально возможные для вас магические воздействия, но расплатой за это будет полная утрата возможности их увидеть. То есть атакующее вас заклинание вы гарантированно пропустите.

В течение двух месяцев вы смогли выявить свои сильные и слабые стороны. И, в соответствии с установленным в Академии порядком, для вас пришло время определиться с соотношением атакующих и регистрирующих способностей. Эту коррекцию можно провести только один раз в жизни и для дальнейшего продолжения учебы вы должны в этом вопросе определиться.

После проведенной коррекции для каждого будет разработана индивидуальная программа подготовки по моему предмету, рассчитанная до окончания обучения. Сегодня суббота, ровно через неделю вы должны мне доложить о принятом решении. Решение должно быть только вашим, можете посоветоваться с курсантами старших курсов, но обращаться за советом к кому-либо вне стен Академии категорически запрещаю под угрозой немедленного отчисления. На эту неделю вам запрещена любая переписка по любому каналу и в любом виде.

Вопросы?

Первый, конечно, у лидера:

— Скажите, господин полковник, а насколько максимально увеличивали силу Ваши ученики и, если можно, к чему это привело?

— Хороший вопрос, курсант де Бомон. Максимально сила была увеличена до 90 % от максимально возможной. Офицер в войне с Кастилией совершил подвиг, лично уничтожив взвод противника. Был убит первым же ответным магическим ударом. Затем, оставшись без командира, была уничтожена возглавляемая им рота. Господа, помните, что мы готовим не дуэлянтов, а командиров, на которых лежит ответственность за жизни подчиненных. Еще вопросы.

Тут уже включился я.

— Господин полковник, а были ли обратные ситуации? Решался ли кто-либо уменьшить свои возможности?

— Да, пятнадцать лет назад братья-близнецы де Пуан уменьшили свои способности один на десять процентов, сейчас он крупнейший специалист по магической медицине, второй на двадцать — через неделю он сошел с ума. Больше никто и никогда этот эксперимент не повторял. Поймите, мы все родились с магией, для нас она как воздух — попробуйте на двадцать процентов уменьшить количество воздуха вокруг вас — вы гарантированно умрете. Да, есть притча о святом Артемии Отказнике, человеке, который отказался от магии, ушел в монастырь и стал отшельником, впоследствии он был причислен к лику святых. Но мы из вас не монахов готовим. Вы все знаете, что есть обряд лишения дворянского достоинства, в ходе которого человека полностью лишают магии. Так вот, ни один из прошедших обряд не прожил более семи суток. Все либо умерли, либо покончили жизнь самоубийством. Поэтому я настоятельно не советую даже думать в сторону уменьшения своих возможностей. Все, на сегодня занятия окончены, впереди воскресенье и я желаю вам хорошо отдохнуть.

Да, интересный поворот. Значит, если сейчас я и так кидаю камни дальше всех, то потом смогу их за горизонт забрасывать? И сараи поджигать, чтобы сгорали за минуту? При этом о том, чтобы поджигать на расстоянии или кидать горящие снаряды, речь все равно не идет. Только камни, хоть ты тресни.

Ладно, об этом у меня еще будет возможность подумать, а пока надо убить свободное время. Пьянствовать с молодежью и шататься по борделям мне было категорически неинтересно. А попытка проводить выходной в праздности привела к плачевному результату — в ночь на понедельник я стал видеть сны. Жену, дочерей, разговаривать с ними… Наверное, я никогда от этого не избавлюсь, и слава Богу, но утром же надо быть в форме, а у меня вся подушка в слезах, как у юной барышни.

Пришлось придумывать, чем себя занять. Нашел два дела.

Первое — мордобой. В Галлии в это время у простонародья вошла в моду драка за деньги, предшественник будущего профессионального бокса. Как и в моем мире в Англии, дрались мужики на потеху публики без перчаток и били чем попало и куда попало. Кроме паха и пальцами в глаза. Только, в отличие от Англии, здесь были врачи, которые выбитые зубы запросто выращивали и прочие травмы залечивали. Если, конечно, сразу не убьют и у бедолаги деньги есть.

А началось все случайно — сцепился в Клиссоне с каким-то мужиком, а он уворачиваться уклонами и нырками начал и даже попытался подсечку провести, кстати, достаточно грамотную. Когда он от нокаута отошел, стал я его расспрашивать, где он такой дури набрался? И выяснилось, что мужик — бывший кузнец, который молот забросил ужасно далеко, куда подалее, и теперь зарабатывает на тех самых боях. Получает в разы больше. Вот по его рекомендации я в этот бизнес и зашел. Не каждую неделю, но один — два раза в месяц по воскресеньям стал ездить в Нант кулаки чесать.

А что — двадцать пять километров для бешеной собаки и курсанта не крюк. Утречком на лошадь сел, к девяти часам приехал, подрался, подлечился, а вечером назад. И ночь уже точно спать без сновидений. Плюс неплохой доход. У меня тысяча экю, которую барон перед отъездом из замка дал, практически нетронута. Кроме того, из поместья деньги высылали, но немного, баронесса явно опасалась, что ее милый ребенок в загул ударится. Так что запас есть, но это деньги не мои, не привык я за чужой счет жить. А с боев — мой честный заработок.

Тут главное, чтобы никто в Нанте о моем дворянстве не прознал, поскольку для дворянина это занятие — самый настоящий позор. Для безземельного шевалье еще ничего, а вот для барона де Безье — точно моветон. Пришлось придумать легенду о наличии у меня в Нанте замужней любовницы. Так что подъезжал я на лошади к трактиру, конечно без форменного плаща, оставлял там транспортное средство и шел якобы на свидание на съемную квартиру. Там переодевался в небогатого горожанина и через черный ход уже направлялся к месту боев. Дороговато, но конспирация — наше все, не дай Бог де Безье узнает. Мне-то ничего не будет, а его и удар хватить может.

А в благодарность, да и в свое удовольствие, стал я со своим поручителем два раза в неделю на полянке около замка рукопашкой заниматься. Его, кстати, Гримо звали — везет мне на персонажей «Трех мушкетеров», осталось с д’Артаньяном познакомиться.

А второе дело — стал прежнюю профессию вспоминать. Местные не то что о дактилоскопии — о словесном портрете понятия не имели. Вот я и стал методику словесного портрета расписывать; что помнил, а что додумывал. Дело это не быстрое, много времени заняло. Как и попытка освоить здесь дактилоскопию.

В том, что отпечатки пальцев и здесь строго индивидуальны, я еще в Безье убедился. А дальше дело техники — сажа, кисточка из беличьего хвоста, ну и практика — мало ли когда пригодится.

Прежде чем начать рассказ о воскресенье, во многом определившем всю мою дальнейшую жизнь, я должен повторить, что в Академии не только учились, но и работали одни мужчины. Преподаватели, охрана, обслуживающий персонал — все мужчины. И только одна особа женского пола — совершенно очаровательная дочь начальника школы виконтесса Сусанна де Ри девяти лет от роду. Зеленоглазая черноволосая непоседа, естественно всеобщая любимица. Сам де Ри был вдовцом, близких родственников не имел, поэтому Сусанна проживала в его апартаментах в замке. Сюда к ней приезжали учителя всех наук, которые должна знать девушка из высокого рода — этикета, музыки, иностранных языков. Довольно странно было во время занятий по строевой подготовке слышать из окна надвратного донжона звуки клавесина или гитары.

Но к делу. В это воскресенье около полудня я, совершенно измотанный, возвращался в замок после тренировки с Гримо. Загонял он меня в этот раз настолько, что сил осталось только ноги переставлять, думать мог только об одном — добраться до кровати и завалиться спать.

А навстречу мне — сам виконт де Ри, явно в изрядном подпитии. Ну, я ему честь и отдал. Не так, как здесь принято, — на манер римских легионеров прикладывая руку к сердцу и выбрасывая вперед, а по-русски — ладонь к головному убору. А маршал тоже взял под козырек, да еще лихо так, с оттяжкой, в лучших традициях Советской Армии. Что это означает, я понял только после того, как в казарму вошел. С меня всю усталость как рукой сняло. Так я здесь не один? Есть еще замененный, да наш, русский?! Так, надо проверить, но аккуратно — а как?

К счастью, барон довольно быстро вернулся с покупками, а на улицу вышла Сусанна с гитарой. Села на скамейку во дворе и стала наигрывать что-то бесконечно заунывное. А что — день теплый, солнечный, вот и решила девочка на воздухе позаниматься, благо выходной и в замке пусто.

— После Победы?

— Нет, в феврале, еще война шла. А как все закончилось?

— Девятого мая, того самого, сорок пятого, полная и безоговорочная капитуляция.

— Обидно, немного не дожил.

— Я не понял — ты на судьбу жалуешься?

— Типун тебе на язык! И вообще, потомок, давай за Победу! Девятого мая говоришь? Ну, готовь к этой дате печень!

— С удовольствием, господин полевой маршал! За Победу!

Мы выпили, и я продолжил.

— Подожди, Литву же вроде в сорок четвертом освободили.

— А я уже после этого, из МХАТа, — мой собеседник горько усмехнулся, а я вспомнил.

— Послушай, а тебе фамилия Мирковский ничего не говорит?

— Точно! — удивленно воскликнул… ну не де Ри же, Иван. — Я с Евгением Ивановичем с сорок первого. Всю войну без единой царапины, а в Литве разинул варежку. А ты о нем откуда знаешь? Вроде он не артист, не певец. О нас фильмы снимать и книги писать не принято.

Перейдя на русский язык, мы сразу стали «на ты». Что, впрочем, естественно — двое русских в чужом мире — что может быть ближе.

— Операцию легендированной группы «МХАТ»[17] мы проходили на курсе истории органов госбезопасности. Об ОМСБОНе[18] и отряде «Ходоки»[19] нам тоже рассказывали, но вкратце — все же это не наш профиль — из нас не диверсантов, а контрразведчиков готовили.

— Так на твоих погонах просветы тоже были васильковые?

— Формально — да, а по жизни всегда в штатском ходил.

— Ну, тогда за ЧК!

— Вздрогнули!

Эх, сейчас бы не вина, а водочки, только где ж ее взять…

— Значит, помнят нас в Союзе — это хорошо.

— Ну, не всех конечно, но Судоплатова, Медведева, Ботяна[20], а Ботян, кстати, жив был, когда я сюда того…

— Ну, тогда за них!

— За них! — выпили. — А Судоплатов потом пятнадцать лет отсидел как враг народа.

— Врешь! — Иван грохнул кулаком по столу.

— Если бы. Потом реабилитировали, ордена, звание вернули. Здоровье, правда, не смогли. Да, Союз тоже того… В девяносто первом, на пятнадцать осколков.

— Да что ж вы за чекисты такие, мать вашу, куда смотрели — такую страну просрали! — мой собеседник побагровел, лицо перекосилось. — А я-то здесь каждое седьмое ноября отмечаю — оказывается зря!

— Ну что ты на меня кричишь? — я тоже повысил голос. — Я тогда майором был, старшим опером. Много от меня зависело? Агентуру свою прикрыл, и то слава Богу. Я так думаю, что спецслужбы не способны бороться с предательством руководителя страны. А у нас именно это и произошло. В последний момент несколько человек попыталось спасти страну силовыми методами, но им решительности не хватило, замараться, видите ли, побоялись. А то, что потом во внутренних конфликтах десятки тысяч погибли, — так это не они же виноваты. А потом собрались на даче три коммуниста-руководителя России, Украины и Белоруссии, нажрались, как свиньи. Первый россиянин ночью вышел на балкон, поссал на природу и перед лесом речь на час толкнул. А утром с бодуна встали и подписали то, что их помощники ночью состряпали. И все, нет страны.[21]

— А что же вы?

— А нам приказали соблюдать дисциплину и сидеть по норам тихо. А что, ты пошел бы без приказа празднующую толпу расстреливать? Я же говорю, народ вначале к этому подвели, убедили, что идем в светлое будущее. Потом люди поняли, как их кинули, но это лишь потом. Только в России и только в конце девяностых возрождение началось, но сколько времени на него потребуется, я даже предположить не могу. Белорусы, казахи, многие вроде тоже в себя пришли, делом занимаются. Но много, слишком много дерьма всплыло, о чем и говорить не хочу. Не сегодня. У меня радость, земляка встретил, можно сказать однополчанина! Не хочу! Давай за встречу!

Мы выпили еще, и я продолжил.

— Ваня, а ты здесь как оказался?

— Да тридцать лет назад во время войны с Кастилией кавалерийская рота, тогда еще эскадронов не было, попала в засаду. Лейтенант, молоденький мальчишка, упал с лошади, треснулся головой о камень. А что такое рота без командира, да еще попавшая в такую передрягу — набор покойников и только. Но с ними был сильнейший маг, я так понял — на него засада и была выставлена. Вот он в момент ритуал и провел. И объяснить сумел ситуацию — а выкручиваться мне не привыкать.

— Да какой не привыкать? Это ж другая эпоха. Кони, оружие, тактика — все другое!

— Это для тебя может быть другое, а я кавалерист, закончил кавалерийскую школу в Тамбове. Потом взводом, эскадроном командовал. В ЧК меня перевели уже перед самой войной, в начале сорок первого, направили на учебу, но мы только полгода отучились, а дальше — кого куда. Я кавалерист, в своей Карелии на лыжах ходить начал раньше, чем пешком — так на стадионе «Динамо» и оказался, где ОМСБОН формировали. Не знает здесь обо мне никто, потому что в горячке драки бойцам было не до наблюдений. А маг тот все же погиб. Представляешь, уже оторвались от погони, вот тут его лошадь и споткнулась. Упал и шею свернул. Ну, у меня же голова тоже была разбита, я потерю памяти и сымитировал. Год делал вид, что лечусь, вникал в обстановку. Потом опять война с кастильцами. Успехи лучше всех, потери меньше всех, плюс я все же виконтом оказался, возможным наследником виконтства. Так что дальше у меня жизнь наладилась. А ты здесь давно?

— Позапрошлым летом попал. Из мирной жизни прямиком во времена барокко. Слушай, а мы получается ровесники. Смотри — ты тридцать два там и тридцать здесь, а я шестьдесят там и два здесь.

— Верно, только ты здесь моложе, есть шанс, что проживешь дольше. Хотя с нашей специальностью… Ты хоть понял, кого из вас готовят?

— Теперь да — диверсантов и войсковых разведчиков, чему еще «ходок» будет учить? Только почему обучение здесь уникально? Разве любой твой ученик не способен повторить курс, хотя бы в основных чертах? Тогда такие специалисты должны появиться во всех странах.

— А вот это дудки. Ты что думаешь — Тайна Академии — пустой звук, типа рыцарского слова, которым здесь во всю благородные торгуют? Здесь заклятие наложено — тому, чему человек научился в замке и километре от него, он научить других не может. Вернее может, но только здесь. Хочешь — сам попробуй, а хочешь — предложи поучительствовать тому мужику, которому ты рукопашный бой преподаешь. Вы же рядом со стенами занимаетесь. Кстати, а зачем?

— Мало ли — вдруг пригодится, не хочу, чтобы навык пропадал. Да и нравится мне это дело.

— Ага, и сабельный бой и стрельба из лука. Сабля — это я, как кавалерист, понимаю. Практически шашка — лучшее оружие для реального боя в наше время, но лук-то зачем?!

— Скорострельность. Я на сто метров прицельно в воздухе две стрелы могу держать. В армейском бою, согласен, это лишнее, а в какой другой ситуации может и пригодиться.

— Ладно, чем бы дитя не тешилось… Если интересно, я тебя лично погоняю — меня самого шашечному бою старые казаки учили, были у них свои секреты.

— Кто же от такого откажется, только ведь шашка не сабля, впрочем, тебе виднее, я не специалист.

— Есть, конечно, различия, но не принципиальные, да ты сам все поймешь. Значит, ты у нас специалист шпионов ловить?

— Только в теории, сам ни одного не поймал и даже не пытался. Я преступников ловил, особо опасных. Бандитов, расхитителей.

— Но этим вроде милиция у нас занималась?

— Разумеется, но в особо опасных случаях, или когда рядом с преступниками серьезные иностранцы крутились — тогда мы в дело вступали. Так что я по опыту скорее полицейский.

— Ты здесь с этим словом поаккуратнее — уважать перестанут. Местная полиция работает как гестапо — ищет, кто чего не так сказал, не о том подумал. Ну и взятки выжимает при любой возможности. А преступников ловить — если только на горячем бдительные граждане кого схватят — тогда да, в суд передадут. А самим искать — такого нет, не умеют и не хотят. Видок[22] и сыщик Путилин[23] здесь не скоро появятся.

— Тогда о другом. Ваня, у нас через неделю будет коррекция магической силы. Поделись опытом, к чему обычно она приводит?

— Э нет. Здесь только сам. Я за тебя жизнь не проживу. У нас мальчишки сами эти решения принимают, а уж тебе с твоим опытом за советом обращаться просто грешно.

— Но я-то не все! Хорошо, не хочешь советовать — не надо, но хоть опытом поделись. Вот лично у тебя как с магией сложилось?

— А ты знаешь — спокойно, как будто я с ней и родился. Вот хочешь верь, хочешь нет — у меня все само собой получаться стало, причем сразу. Талант, наверное. Единственный совет — хорошо подумай. Ты помнишь, вас на шаре силы проверяли?

Очень интересный вопрос, я ведь так про себя ничего и не понял.

— Помню, но я так и не въехал, что это вообще такое было?

— Да ничего сложного. Шар цветом показывает уровень силы. Чем дальше от красного и ближе к фиолетовому, тем ее больше.

— Тогда все правильно, у де Бомона и безо всякого шара ясно, что ее больше всех.

— Ошибаешься, больше всех ее у тебя — на испытании шар просто ушел в ультрафиолетовый спектр. Строго говоря, тебя наши маги еще в детстве должны были на учебу в магическую академию направить, странно, почему этого не сделали?

Ну, это мне как раз понятно. Судя по тому, что мне обо мне же рассказывали, юного барона должны были не в школу, а в изолятор забирать, для социально опасных. Наверняка барон с баронессой его старались держать от окружающих подальше и о способностях не распространяться. Но мне интересно другое.

— Так почему я ничего не могу? Если я уникальный маг — почему у меня ничего не поучается?

Де Ри усмехнулся:

— Умеешь ты вопросы задавать… Чтобы ты знал, по тебе мы с преподавателями специальный научный семинар провели, с приглашением столичных знаменитостей. Единственную реальную гипотезу предложил виконт Транкавель. Он считает, что в управлении магией важна интуиция, когда человек не знает, а чувствует, что надо делать. И чем интуиция лучше развита, тем управление лучше. Например, весь смысл многолетнего обучения в магической академии — именно развитие интуиции. А ты ярко выраженный логик. Да это мы и на занятиях видим. Пока знания через мозг не пропустишь — правильного ответа не даешь, даже не пытаешься. Хотя и с дефицитом информации работать умеешь, но всегда через версии и гипотезы, строго, как ученый.

— Ничего себе, ты меня по полочкам разложил! — я на самом деле был поражен, оказывается, учителя не только знания вколачивали, но и нас изучали буквально под микроскопом! Целый научный семинар по мне провели!

— А ты как хотел? После Клиссона вы все на королевскую службу пойдете, надо очень хорошо понимать, где каждого использовать.

Сегодня точно день открытий:

— Как все? Да некоторые уже сейчас говорят, что служить не собираются! А кто-то ведь и за границу поедет — разве нет?

— Это я сказал «все»? — Де Ри даже протрезвел, хотя и ненадолго. — Забудь немедленно и навсегда. Приказываю! Не говорил я такого никогда, ясно?

— Понял я, понял, не говорил ты ничего и ни о чем, — успокоил я собеседника. — Но хоть о Транкавеле можешь рассказать? Он вроде мой родственник и придворный врач?

— Так, для начала выпьем. Чтобы всякая чушь в голову не лезла! — мы выпили, и де Ри продолжил.

— Шарль Батист Транкавель, виконт, личный врач, кстати, прекрасный врач, регентствующей королевы-матери, глава попечительского совета Военной академии Клиссона. Возглавляет приемную комиссию, я в ней всего лишь его заместитель. Допущен к самым сокровенным секретам двора, причем нашел подход как к королеве-матери, так и к юному королю. Официальных должностей не занимает, кроме врачебной, но прочно входит в десятку, если не пятерку, самых влиятельных вельмож страны. Так что при случае очень советую воспользоваться родственными связями.

Вот за таким разговором мы с полевым маршалом виконтом де Ри и просидели до вечерней зари. В начале разговора я еще помнил, что мне завтра с утра кросс бежать, но затем русская натура взяла свое, так что о том, что со мной было следующим утром на зарядке, можно было фильм снимать. Ужасов. В назидание молодёжи.

Но ничего, с трудом, но пережил похмелье и пошли занятия дальше по накатанной. Только суббота неумолимо приближалась, и надо было принять решение о коррекции магической силы. Разумеется, этот вопрос волновал всех моих однокурсников. Споры по этому поводу велись на каждой перемене, в любое свободное время. Молодежь горячилась, и только драконовский запрет на дуэли уберег наш курс от потерь.

Мне же нужно было принять решение в совершенно нестандартной, по меркам этого мира, ситуации, когда силы много, а толку от нее нет и не предвидится. Собственно, само решение пришло быстро, но одно дело решить, а другое — решиться. Поэтому хотя я в споры курсантов и не встревал, но волновался не меньше них.

И вот настал тот грозный час — субботний урок боевой магии. Де Мертен вновь встал за кафедру, нарочито неторопливо разложил список курса и объявил.

— Господа курсанты! Как я и предупреждал неделю назад, сегодня каждый из вас должен доложить о принятом решении по коррекции магической силы. Итак, в том порядке, в котором вы сидите в аудитории, каждый встает, называет себя и докладывает. Напоминаю, что принятое каждым из вас решение является Тайной Академии. Уважайте друг друга и сохраните ее навсегда! Начали!

Поскольку на занятиях по боевой магии я, как всякий нормальный двоечник, старался держаться подальше от преподавателя, в этой очереди я оказался последним. И успел понять, кто из моих однокашников планирует продолжить армейскую службу, а кто намерен уйти на гражданку. Те, кто хотел служить, решили увеличить свою магическую силу на десять-пятнадцать процентов, будущие гражданские — не более, чем на пять. Для одних было важно нанести максимальный урон противнику, для других — защититься от чужого колдовства.

Всех удивил Филипп Шарль де Бомон сюр Уаз граф Амьенский, решивший уменьшить силу на целых пять процентов. Не думаю, что его привлекает стезя магического врача, но, при таких талантах, принятое решение, вероятно, позволит ему засечь любое вредоносное заклинание.

Бомба взорвалась, когда пришла моя очередь.

— Курсант де Безье. Полный отказ от силы.

Комедия «Ревизор», немая сцена. Все пораженно уставились на меня, а лицо де Мертена вытянулось и побледнело.

— Курсант, объяснитесь.

— Господин полковник, ни разу в жизни, включая время, проведенное на Ваших занятиях, мне не удалось совершить ни одного магического воздействия, кроме кидания камней и зажигания огня. Вероятно, это связано с перенесенной два года назад травмой. Я уже не верю, что когда-либо в будущем смогу освоить другие заклинания. Одновременно я убежден, что отказавшись от силы полностью, я смогу лучше понять суть магии и, возможно, сдвинуть с мертвой точки изучение ее законов. Кроме этого, я убежден, что смогу удержаться от помешательства и самоубийства, поскольку, фактически, и так живу без возможности использования магической силы. Мое решение является осознанным, прошу его утвердить.

После долгой паузы де Мертен внезапно осипшим голосом объявил:

— Занятия окончены, все свободны, кроме курсанта де Безье. Курсант де Безье, оставайтесь в учебном зале, ждите вызова к начальнику школы.

Разговор с де Ри состоялся уже через полчаса и проходил с глазу на глаз, причем на галльском языке — видимо маршал был убежден, что каждый преподаватель и курсант приложит все силы, чтобы нас услышать. Собственно, разговором это можно было назвать с трудом. Де Ри гремел, метал молнии, вероятно, вероятно таким древние греки представляли разъяренного Зевса-громовержца. У желающих не было проблем с подслушиванием — голос маршала, безусловно, было слышно во всем замке.

— Курсант де Безье, как прикажете понимать Ваш демарш — я не могу подобрать другого названия Вашему поступку. В какое положение Вы ставите Академию — если в результате исполнения Вашего решения Вы потеряете над собой контроль, вся ответственность ляжет не на Вас, а на меня и всех преподавателей. Именно нас обвинят, что к учебе был допущен безответственный мальчишка, которому желание прослыть оригинальным и неповторимым важнее, чем получить знания и добиться лейтенантского патента Бретонской военной академии. О чем Вы думали, когда объявляли это бредовое решение — отказаться от магической силы? Вы что, вспомнили притчу об Отказнике? Так заявляю Вам, что Отказник действительно был святым! Он после отказа ушел в монастырь и посвятил свою жизнь молитвам за страждущих и болящих. Но Вы в монастырь явно не собираетесь, а собираетесь по любовницам бегать! Так не будет у Вас любовниц! Кому Вы без магии будете нужны? Желаете идти в помощники золотаря? И туда не возьмут — там нужны ответственные люди. А Ваше место — просить подаяние на паперти, нищенствовать! Но даже для этого я не могу Вас отпустить — Вы слишком хорошо научились владеть оружием. С Вашим желанием быть оригинальным и стремлением к славе, Вы запросто можете оказаться в разбойничьей шайке — это же так романтично — не понятый барон вместо лейтенанта стал благородным разбойником! А уж отец-то как будет рад!

Так, товарищ перешел на родителей, явно катится к оскорблениям, пора его обрывать, пока границ не перешел. Необходимо, во-вторых, сгладить углы, а вот во-первых — воспользоваться случаем и действительно успокоить страсти в Академии, чтобы никто больше не вздумал идти по моему пути. На самом деле де Ри абсолютно прав — любой другой дворянин в этом мире, который решится отказаться от магии, просто не сможет выжить.

— Господин полевой маршал, разрешите объясниться.

— Попробуйте.

— Я понимаю, все то, что Вы сказали, продиктовано заботой обо мне. Но я также понимаю, что сегодня мне предоставлен шанс изменить свою судьбу. Я уже сказал господину де Мертену, и он, безусловно, подтвердит мою правоту в том, что я не способен управлять имеющейся у меня магической силой. Я не только бесполезен в качестве атакующего мага, я бесполезен как маг вообще. И это при том, что, по мнению господина де Мертена, мой потенциал весьма высок. Можно уменьшить мою силу процентов на десять — но с оставшейся я что буду делать? Своей неуклюжестью людей смешить? Так не лучше ли мне отказаться от нее полностью? Вы только представьте, что я получу взамен — способность видеть магию во всех проявлениях, во всем ее разнообразии! Господин полевой маршал, поверьте, я действительно уникален, но это не уникальность зазнавшегося оригинала. Она обусловлена многолетней привычкой жить, не применяя магию. Я уверен, что в мире просто нет другого человека, умудрившегося так повредить голову, чтобы, не потеряв силы, практически полностью потерять возможность ею управлять. Мое решение обусловлено принципом, которому я научился именно в Вашей Академии — ищи свою силу в своей слабости. А слабость моя безмерна.

Вот на такой дикой смеси принципа дзю-до и цитаты из Шекспира[24] я и закончил представление для обитателей замка Клиссон.

Дальнейший разговор прошел в спокойных тонах и потому был недоступен для посторонних.

— Да, Боря, ну ты и дал дрозда. Клянусь, что ничего подобного раньше не было. Если бы не Тайна Академии, уже завтра ты стал бы самым известным человеком в мире! Полный отказ — это же полный… забыл, как по-русски это слово?

— Ничего ты не забыл, не ври. А популярность мне на фиг не нужна — я не Козловский и не Шульженко, слава Богу. Наоборот, чем меньше людей будут об этом знать — тем для меня лучше, как мне кажется. В любом случае — жил я без магии шестьдесят лет — проживу и дальше, не рассыплюсь. А вот к чему отказ приведет — согласись, интересно!

— Еще как интересно! Может, действительно удастся понять — что же такое магия?

— Ну, не понять, а только начать понимание. Я же до ЧК физиком был. Забыл, правда, почти все, ну да тем честнее будет. Неправильно, когда знания от таких как мы с тобой приходят.

— Физик, говоришь? Тогда понятно, почему у тебя логика магию блокирует, видимо прав твой родственник. Ну что же, с Богом. Давай посмотрим, что из этого получится. Только теперь будь втройне осторожнее с дуэлями. Помни, что, хотя формально использовать в них магию и запрещено, но есть бесконечное количество приемов, как усилить руку и удлинить клинок, которые внешне не видны и применяются всегда. Ты не сможешь ответить тем же, а значит, всегда будешь проигрывать.

— А я и так не могу эти приемы использовать, придется что-то придумывать. Вот в чем я однозначно убежден — хуже не будет. Будет ли лучше? Надеюсь, очень надеюсь.

— Что ж, мужчина решил — мужчина сделал. С Богом! Передай де Мертену, что я твое решение утвердил, но только в силу традиции самостоятельного выбора курсантов. Хотя и был против, — при этих словах де Ри хитро ухмыльнулся и подмигнул мне.


В следующий понедельник состоялась процедура коррекции для курсантов нашего курса. В общем, ничего торжественного в ней не было.

Нас расположили во дворе замка и по одному вызывали в тренировочный зал боевой магии, где трио в составе де Ри, де Мертена и де Фонтэна в унисон читало какое-то мудреное заклинание. После чего курсанты возвращались во двор в различной степени обалдения.

Последним вызвали меня.

Посмотреть на мое возвращение собрались не только все преподаватели и курсанты, но и все охранники и обслуживающий персонал замка Клиссон. Впервые за всю историю Бретонской военной академии не только были сорваны занятия, чего никогда не бывало, но и оказалась полностью парализованной вся жизнь замка, включая его охрану. Все ждали моего возвращения!

А зря.

Я из зала не вышел — меня вынесли. Спящим. И проспал я, как мне потом сказали, ровно двое суток, минута в минуту.

А проснувшись, понял, что сорвал джек-пот на колесе Фортуны! Хотя и проблемы получил — куда же без них.

Я понял, что такое видеть магию во всем ее великолепии! Вы помните, я рассказывал, что видел желтый туман между собой и Транкавелем и красный мутный шар, слетевший с рук местной ниндзя? Так вот это то же самое, что описать Джоконду словами «ничего так бабенка», а Биг-Бен — «башня с часами». Кто видел — меня поймет. Такой сложности, красоты и информативности магического мира я и вообразить себе не мог! Все вокруг буквально расцвело! Не красками, а чем-то, что описать я даже не смогу. Нет в русском языке таких слов, как нет в нем и магии. Да, я не понимал того, что вижу, не понимал, что к чему относится и что означает. Было лишь ощущение причастности к тому прекрасному и великому, что поймут только мои праправнуки, но впервые увидел — я.

А проблемы, как обычно, — продолжение удачи. Прежде всего, как отделить магическое зрение от обычного. Ну и хрен с ним. Как там Скарлетт О’Хара[25] говорила: «Я сегодня об этом думать не буду. Я подумаю об этом завтра». Великая женщина!

Глава X

Две недели после Коррекции я привыкал к новым возможностям. Бегал кроссы, ходил на занятия, дежурил в нарядах, но постоянно стремился воспользоваться новыми способностями, как ребенок, едва научившийся читать, читает все подряд, радуясь самой возможности использовать новое умение.

Во-первых, оказалось, что магия каждого человека индивидуальна и, сотворяя волшебство, маг оставляет свою строго индивидуальную метку не только на самом внешнем проявлении воздействия, но и на его результате. То есть, глядя на результат, я, теоретически, могу определить, кто и каким заклятием его достиг. Впоследствии индивидуальная метка исчезает, но далеко не сразу.

Более того, у каждого мага есть своя… ну, я для себя назвал ее аурой, хотя это и явно неправильный термин, поскольку видна она не глазами, но для меня совершенно четко различима и определяема. Более того, аура носит явно выраженные семейные черты. Например, есть совершенно схожие участки аур де Ри и его дочери. Да, оказывается, Сусанна тоже имела ауру, хотя, как всякая женщина — не дочь Хранителя, колдовать не могла.

Кстати, я сразу сделал открытие, правда, пока только для себя. Выяснилось, маг не оказывает прямого магического воздействия на реальный мир. Он создает некую силовую конструкцию, и уже эта конструкция формирует нечто, воздействующее на материю. Именно это нечто, и только его, маги видят и считают внешним проявлением волшебства.

В общем, есть что изучать и систематизировать. Только оглашать свои открытия рано. Как учил меня мой начальник в прошлом: «Получил информацию — затаись! Посмотри, как будут развиваться события. И только потом…!».

Через две недели я привык к новым способностям. В том смысле, что опять смог сосредотачиваться на чем-то другом, кроме наблюдений за магическими процессами.

Мои однокурсники также полностью возвратились в учебную колею и это событие решено было отметить грандиозным воскресным загулом. В этот раз моим мнением никто не интересовался — меня просто поставили в известность, что в воскресенье пьем и пьем много. Ибо традиция Академии — а это не обсуждается.

Таким образом, в районе десяти часов утра курс Военной академии Бретони набора 1617 года провел успешную операцию по оккупации лучшего трактира Клиссона — «Трезвый сержант», имея целью его удержание до 10 часов вечера, после чего курсантам надлежало возвратиться в Академию на вечернюю поверку.

В ходе последующих боевых действий по уничтожению винных и съестных припасов побежденных, я узнал много нового и интересного об однокурсниках. Нет, разумеется, я знал их имена и статус, учебные пристрастия и физические кондиции. Но все наши разговоры крутились исключительно вокруг образовательного процесса. Внезапно оказалось, что к моей кличке «Черный барон» уже добавлена менее благозвучная «Зубрила», употребляемая, правда, строго в мое отсутствие. Что же, спасибо что не Гермиона Грейнджер — этого бы я точно не перенес. А так ладно — чем бы дети не тешились…

Кроме того, мне по секрету Полишинеля поведали, что у ребят в Клиссоне богатая личная жизнь. Конечно, врожденный дворянский цинизм помогал курсантам побеждать романтические порывы и оставаться в рамках удовлетворения естественных потребностей, но не всегда. Все-таки молодость склонна к идеализму. Или идиотизму — кому как нравится. И главным пострадавшим неожиданно оказался наш граф Филипп. Вот ведь и мозги у парня есть, и выдержка, и умение разбираться в людях. А запал этот истинный ариец, характер нордический, твердый, на племянницу нашего каптенармуса, как Ромео на Джульетту.

После часа пьянки он мог говорить только о ней, причем состав аудитории его не сильно волновал. Видимо всем остальным он с этими разговорами успел изрядно надоесть, потому что вцепился в меня как клещ. И красавица она, и умница, и добрая, и ласковая. И как он благодарен судьбе и каптенармусу (нормальное сочетание?) за это знакомство. А уж когда стал жаловаться на ее тяжелую жизнь и своих жестокосердных родственников, мне совсем нехорошо стало. А как же — его сестра сбежала с каким-то мелким шевалье непонятного происхождения, вышла замуж и счастлива! А он чем хуже?! Где-то после часа этой пытки мое терпение лопнуло, и я посоветовал этому несчастному идти искать свою любовь, пока какой-нибудь ловелас не увел.

В ответ прозвучало нечто по-телячьи невразумительное, после чего потомок древнего рода попросил прикрыть его на поверке и растворился в трактирном сумраке. Как сказали ребята, жила эта пассия в соседнем доме, так что заблудиться нашему другу явно не грозило.

Затем пьянка вошла в нормальную колею и закончилась вполне мирно. Трактир не разгромили, если не считать сломанной стойки — а нечего хозяину криво смотреть на дворян, и не важно, что у него от рождения косоглазие. Да даже морду никому не набили! Все-таки вежливый народ в Клиссоне. И умный — знает, что не следует соваться в трактир, когда в нем курсанты гуляют.

Вечером графа действительно пришлось прикрывать. Появился он только на утреннем кроссе. Донельзя довольный и измотанный, словно всю ночь грузчиком работал. Так что с этого момента и до второй пары мне пришлось эту белокурую бестию буквально под руку держать, чтобы не упал. Неважно, из стоячего или сидячего положения.

А в начале второй пары в аудиторию вошел де Фонтэн и передал мне приказ де Ри срочно явиться пред его светлые очи. Только пошли мы не в кабинет шефа, а во двор, где стояли два солдата роты охраны и сам де Ри, который отвел меня в сторону, так чтобы наш разговор никто не мог услышать.

— У нас, кажется, беда. С утра не вышел на службу каптенармус, из-за чего сорвался урок фехтования у второго курса. Послали к нему домой посыльного. Тот вернулся и доложил, что на стук никто не ответил, а из-под двери натекла лужа крови. Надо идти разбираться. Я хочу, чтобы ты, как специалист, пошел с нами.

— Прямо лужа? Размером, видимо, с озеро? Где этот посыльный?

Де Ри знаком подозвал одного из солдат, который подбежал и в соответствии с Уставом вытянулся во фрунт. На полголовы выше любого из нас, широкоплечий, с могучими кулаками, похожий на медведя, он двигался также легко и пластично.

— Солдат, ответьте на вопросы курсанта.

Служивый лихо повернулся ко мне.

— Уважаемый, что Вы видели около квартиры каптенармуса?

— Пятно крови, вытекшей из-под двери, — шаляпинским басом ответил солдат.

— Как определили, что это кровь — на вкус, на цвет? Может, это вино?

— Господин курсант, я в армии пятнадцать лет, прошел войны и с кастильцами, и с островитянами. Кровь я всегда отличу.

— И все же, как? Мы не ставим под сомнение Ваш опыт, но очень важно знать, на что именно Вы обратили внимание, что увидели, что почувствовали. Иначе ошибку можем допустить мы.

— Ну, я, конечно, ее не лизал, но на палец попробовал и да, понюхал. Она почти засохла, но не до конца. Нет, ошибиться я не мог.

— Спасибо, Вы нам очень помогли, — и уже к де Ри: — Действительно, это серьезно. А где врач?

— Как назло, взял отпуск на неделю, будет в Клиссоне только послезавтра.

— Есть в городе другие врачи?

— Нет, только пара знахарей, да травницы с повитухами в окрестных деревнях.

— Плохо. Кто пойдет с нами?

— Я думаю, пары солдат будет достаточно.

В общем, де Ри был прав, и в любом другом случае я бы с ним согласился. Но вот в данном конкретном… Я же знал о связи племянницы каптенармуса с неким графом и о его отсутствии в казарме ночью. И очень мне такое совпадение не нравилось, а, следовательно, подстраховаться не грех. От самого де Бомона сейчас толку как от козла молока, пока не проспится. Да и его присутствие на возможном месте преступления, как заинтересованного лица, нежелательно. Значит…

— Я прошу направить с нами курсанта д’Оффуа в качестве секретаря. На всякий случай, помимо бумаги, чернил и пера, пусть возьмет шпагу. Я, с Вашего разрешения, тоже вооружусь. Выступаем по готовности д’Оффуа.

— Действуйте, только с оружием ничего не выйдет — оружейка-то заперта.

— Тогда подготовьте нам шпаги либо преподавателей, либо солдат охраны. И не забудьте лом прихватить или что-то еще, чем дверь ломать.

С этими словами я умчался в казарму за сажей, беличьей кисточкой, лупой и куском мела, оставив де Ри решать вопрос с оружием и вызовом д’Оффуа.

О последнем надо сказать отдельно. Сей юноша являл собой классический пример дворянина шпаги. Ниже среднего роста, плотный и ловкий, как обезьяна, с круглым добродушным лицом, он меньше всего походил на будущего офицера.

Этот младший сын разорившегося дворянина не имел за душой ни динария. Отец где-то наскреб денег на учебу и на этом счел свой родительский долг исчерпанным. За все время, проведенное в Клиссоне, шевалье д’Оффуа не получил из дома ничего. Зато у него была светлая голова и редкое упорство. По результатам тестов и контрольных работ он прочно удерживал второе место, а поскольку граф Амьенский отказался от стипендии лучшего ученика, она и досталась д’Оффуа. Посему молодой человек мог себе позволить расслабиться в воскресенье не только с бутылкой вина, но и с какой-нибудь не слишком скромной горожанкой.

А еще д’Оффуа был влюблен в графа Филиппа. Не поймите превратно — педерастии в Академии не могло быть даже в мыслях. Д’Оффуа им восторгался, брал с него пример, можно сказать — считал ориентиром, которого никогда не достигнуть, но к которому надо стремиться. И при этом был его ближайшим, может быть единственным другом. У де Бомона, как я говорил, были прекрасные отношения со всеми, но только с д’Оффуа он мог вести длительные беседы в стороне от других курсантов на какие-то только им известные темы. О чем они говорили, никто не знал, но было видно, что это разговор уважающих друг друга людей, не придающих значения разделяющей их социальной пропасти.

И именно д’Оффуа был единственным известным мне человеком, который не только знал пассию графа, но и знал, где она живет и где они встречаются. Конечно, эти подробности он никогда бы не рассказал никому, но в крайней для графа ситуации помочь мог только он, точнее — имеющаяся у него информация. Потому я и попросил де Ри привлечь шевалье к нашему мероприятию.

Обо всем этом де Ри не знал и ввел д’Оффуа в курс дела так же, как и меня. В результате, вернувшись из казармы, я застал однокурсника в состоянии полного обалдения. Все-таки для шестнадцатилетнего мальчишки, даже одаренного воина, мысль, что рядом с его ближайшим другом произошло убийство, кажется невозможной дикостью.

Но, в конце концов, шпаги и кинжалы для нас нашлись, и группа в составе начальника Академии, начальника курса, двух курсантов и двух солдат выдвинулась в город.

По дороге договорились с де Ри, что в любом случае в квартиру каптенармуса войдем только вдвоем под предолгом необходимости начальнику все осмотреть, а мне — записать результаты его осмотра. Остальные пусть ждут за закрытой дверью — нечего им смотреть за моими действиями — слишком много неприятных вопросов у них может возникнуть.

На место прибыли в одиннадцать часов. Как выяснилось, каптенармус жил на втором этаже двухэтажного каменного дома. Поднявшись по темной лестнице, мы оказались перед закрытой на врезной замок аккуратной дверью, из-под которой действительно вытекла жидкость, похожая на кровь. К нашему приходу она уже засохла. Не лужа, конечно, так, пятно, но все-таки…

По команде де Ри солдаты взломали дверь, мы вдвоем вошли и, как и договаривались, эту дверь прикрыли.

Пришло привычное спокойствие, как в старые времена перед серьезной работой. И пусть я находился не на той службе, но земляк рассчитывал на помощь, а значит надо собраться и вспомнить былое.

Прямо около входа на спине, ногами к двери лежал каптенармус. Из его груди торчала рукоять кинжала. Крови из раны вытекло немного, однако пол оказался наклонен, потому она и оказалась в коридоре.

Жил каптенармус в комнате примерно пять на пять метров. Ни кухни, ни туалета не было. Видимо, питался в трактире и в столовой Академии, а удобства были на улице. Узкое окно в правой стене по поздней осени было закрыто ставнями, в мелкие щели которых едва пробивались тонкие солнечные лучи. Для детального осмотра комнаты их пришлось открыть.

Ну что же, обстановка небогатая, типично холостяцкая — платяной шкаф, комод, стол с придвинутыми тремя стульями и аккуратно убранная широкая двуспальная кровать. У стены напротив окна камин, около которого сложена небольшая горка наколотых поленьев. К камину прислонена кованая кочерга. В углу — пустой ночной горшок. На столе тарелка с нарезанными кусками сыра, наполовину пустая бутылка неожиданно очень дорогого вина, кремень и кресало. На комоде бритвенные принадлежности и три бокала — два чистых, на дне третьего подсохшие остатки вина. Над комодом висит маленькое зеркало. В комнате идеальный казарменный порядок — полы чистые, пыли нигде нет. Только на подоконнике несколько красных пятнышек, похожих на винные. А ведь каптенармус — человек не из бедных, лейтенант все же. Мог бы жить и побогаче, тем более в Клиссоне — чай не столица, цены здесь пониже. Впрочем, это не мое дело.

Далее, что можно сказать об орудии убийства? К сожалению, много. Кинжал, полированная нефритовая рукоять которого украшена большим турмалином, мне знаком — это кинжал моего однокурсника — графа Амьенского. Вероятность ошибки исключена — на гарде царапина, которую граф нанес при мне, когда неловко провел точильным бруском. Я ее запомнил потому, что расстроился он тогда сильно. Как же, фамильную вещь попортил, теперь ее надо в ремонт отдавать. Ага, из-за царапины на гарде, у богатых действительно свои причуды.

И главное — осмотр трупа. В правой руке покойника зажат кусок кружевной ткани, точнее был зажат, потому что сейчас кисть раскрыта. Нетрудно догадаться, что ткань оторвана от одежды, в которой вчера был одет граф. Около левой руки лежит подсвечник, чуть дальше — погашенная свеча.

Каптенармус одет в штаны и легкую нижнюю рубашку навыпуск. На ногах шерстяные носки и теплые меховые тапочки.

Еще приметный момент — пострадавший лыс, как бильярдный шар. На затылке, в месте соприкосновения с полом, гематома, именно гематома, а не трупное пятно.

Теперь попытаемся установить время смерти. Конечно, я не врач, но кое-что помню, воспользуюсь хотя бы этим. Градусников здесь нет, поэтому точное время не определить, но примерное — попробуем. По ощущениям температура в Клиссоне чуть больше десяти градусов, запоминаем, очерчиваем мелом контур вокруг тела и, помолясь, приступаем.

Крови вытекло относительно немного, значит, смотрим трупные пятна. Они явно выражены, при надавливании не исчезают, но бледнеют и медленно восстанавливаются. Положение тела пока не меняем — ждем представителей закона. Теперь трупное окоченение. Явно выражено, поза трупа фиксирована, но для очистки совести проверяем все группы мышц. Да, все фиксировано… Стоп! Пальцы левой руки скрючены и разгибаются тяжелее, чем пальцы правой. Явно тяжелее! Ой, как интересно! Не отвлекаемся, смотрим дальше.

Глаза открыты, пятна Лярше[26] отсутствуют, белки грязно-желтые.

Одежда не нарушена, следов борьбы не видно. Следы крови с позой трупа и характером ранений совпадают, следы волочения тела отсутствуют.

Ну что же, будем «радовать» начальство.

— Ваня, у нас не проблема — мы просто в дерьме. Этот кинжал принадлежит нашему курсанту де Бомону графу Амьенскому или, по крайней мере, является его точной копией, вплоть до царапины на гарде. Убийство произошло примерно в то же время, когда граф был в городе, и никого из наших курсантов не было рядом с ним. Как тебе новость?

Все-таки выдержка у де Ри железная. Сказанное мной в лучшем случае означало его безусловную и позорную отставку. Это если не признают виновным в халатности. А мужик лишь слегка побледнел, но ответил совершенно спокойным голосом.

— Это серьезное обвинение. Ты уверен? Я теперь должен арестовать этого графа?

— В том, что сказал, — уверен. Как уверен и в том, что это провокация, надо признать, довольно грамотная. И, чтобы выбраться из дерьма, нам надо поработать, и поработать безошибочно. Безусловно, графа надо немедленно арестовать — потом извинимся, а сейчас преступники должны быть убеждены в том, что их план удался. Далее, поскольку врача у нас нет, необходимо доставить сюда пару авторитетных горожан, чьи показания будут приняты судом. Для чего — потом объясню. Также необходимо вызвать полицейских, чтобы нас не обвинили в попытке покрыть преступника. Однако нельзя допустить, чтобы они к чему-либо прикасались до моего прихода. Сможешь обеспечить?

— Конечно, смогу! Арест графа поручу де Фонтэну — он начальник вашего курса, он справится. За прево[27] и субделегатом[28] пошлю одного из солдат, их порядочное поведение здесь обеспечу лично. Полиция перебьется — убит мой подчиненный, имею право оставить дело в своей юрисдикции. Слушай, а может по-тихому заменим кинжал, а с графом потом разберемся, без огласки? Здесь все свои, болтать никто не будет, я уверен. Объявим тайной академии и все.

— Даже не думай в эту сторону. Во-первых, я никогда такими делами не занимался и начинать не собираюсь. Во-вторых, ты что, всерьез думаешь, что мастер, который эту аферу организовал, такой твой ход не предусмотрел? Представляешь, что будет, когда твой подлог раскроется? Забудь и никогда не вспоминай. Если мне веришь — делай, что говорю. И еще, нам с д’Оффуа нужно уйти — попробуем предотвратить смерть еще одного человека, которую скорее всего тоже постараются повесить на графа. До нашего возвращения ничего не предпринимать. И хорошо бы нам взять с собой того ветерана, что первым ходил сюда — он явно мужчина тертый, его опыт может пригодиться. Один здесь справишься? Злоумышленники не должны появиться — ведь мы вроде как попались на их удочку.

После получения четких… скорее указаний, чем рекомендаций, де Ри явно приободрился — всегда приятно знать, что есть кто-то, имеющий план твоего спасения и реализующий его.

— Думаю, именно здесь проблем не будет, так что бери солдата смело.

— Тогда командуйте, виконт! Перед нашей с д’Оффуа группой поставьте задачу найти племянницу каптенармуса и доставить ее в Клиссон обязательно живой и здоровой — есть подозрение, что именно ее могут убить и попытаться свалить это опять на графа.

— Господи, еще и племянница — она-то тут при чем?

— Увы, мой друг, но это не моя тайна. Впрочем, я надеюсь, впоследствии заинтересованное лицо позволит мне раскрыть хотя бы часть ее.

— Заинтересованное лицо — это граф что ли? Конечно, разрешит рассказать и не часть, а все! Куда он денется.

— Однако мы увлеклись. Приступим к делу!

И мы приступили. Де Ри, видимо, вспомнил боевую молодость и раздал указания тоном, каким, наверное, посылал в бой полки и эскадроны. Четко, лихо, с полной уверенностью в победе. Даже то, что увлекшийся полевой маршал назначил старшим меня, не вызвало возражений. Все бы ничего, но д’Оффуа, увидев торчащий из груди покойника кинжал своего друга, впал в легкий ступор. Де Ри пришлось обматерить его в лучших красноармейских традициях, чтобы вернуть к действительности. Помогло.

Таким образом, из дома, где жил каптенармус, мы вышли единой бодрой вооруженной группой. Я под плащом нес маленький ломик, которым мы взламывали дверь злополучной квартиры. Один солдат сразу направился искать указанных де Ри понятых, а наша команда пошла вместе с де Фонтэном — за домом могли наблюдать преступники — пусть думают, что мы все идем арестовывать графа. Отделиться от капитана я решил только на выходе из города.

По дороге д’Оффуа рассказал о пресловутой племяннице. Девицу звали Николетта, или Колетт, как называл ее граф. Была она действительно мила, остроумна, в разговоре умела съязвить, но не обидно и в меру. Жила в соседнем доме с трактиром «Трезвый сержант», как и дядя, занимала комнату на втором этаже двухэтажного дома. Была ли эта комната съемной или Колетт ее выкупила, шевалье не знал, как не знал он и источников ее дохода. Молодым людям просто в голову не приходило думать о столь прозаичных вещах, общаясь с этой нимфой.

Основной вход в ее дом прекрасно просматривался из трактира, поэтому я решил им не пользоваться — мог ведь организатор этой эскапады устроить в обеденном зале наблюдательный пункт. Ясно, что в деле замешаны двое, а если есть и третий? Нет, береженого Бог бережет, а наглость города берет. Или там не наглость? Неважно — главное, что она наше все! Благо курсантов в городе любят, как источник дохода, и боятся, как источника неприятностей.

В подъезде, где жила Николетта, был черный ход, выходящий на узкий, сильно загаженный переулок. Вот им-то мы и решили воспользоваться.

Распределил обязанности в группе. Заходим через черный ход и укрываемся под лестницей — по словам д’Оффуа, была там нужная ниша. Затем я поднимаюсь к двери, на слух пытаюсь понять — что там происходит. Если принимаю решение на заход, работаем мы с солдатом. Цель — захватить живыми находящихся в комнате людей. С девчонкой может находиться мужчина, а то и не один, поэтому расчет на внезапность. Как ее достичь — решим на месте.

Задача д’Оффуа — перехватить человека, который может выпрыгнуть из окна. Брать не обязательно здоровым, но обязательно живым. А также подобрать вещи, которые могут выбросить из окна.

К дому подходили, сняв и скатав плащи — все-же желтый цвет издалека заметен. Наверное, его для того и выбрали для курсантов, чтобы хоть это их озорство сдерживало.

С дверью черного хода пришлось повозиться — кто-то ее гвоздями забил, хорошо, что ломик прихватили. А ведь д’Оффуа сказал, что еще недавно она свободно открывалась — может, друзья Колетт озаботились? Но ничего, все удалось сделать быстро и тихо.

Поднявшись к нужной двери, осмотрелся. Дверь закрыта на внутренний замок и, возможно, на внутреннюю щеколду. Так что даже вдвоем быстро можем не управиться. Из-за двери слышны тихие голоса — мужской и женский. Слов не разобрать, но разговор явно спокойный, даже смех женский слышен — негромкий, но мелодичный.

Ситуация ясна, осталось шёпотом дать указания подчиненным и грамотно сработать.

— Служивый, тебя как зовут-то? Только не говори, что Портос.

— Шутить изволите, господин курсант, — также шепотом пробасил солдат, — никаких таких Портосов мы не знаем. Жаком меня матушка с папой назвали. Жак Парто, и не нравится мне, когда нашу фамилию коверкают.

Обалдеть! Точно я здесь д’Артаньяна встречу!

— Извини, не хотел обидеть, о Портосе потом расскажу, а сейчас все от тебя зависеть будет. Д’Оффуа, берешь ломик и тихонечко отжимаешь дверь, а мы с мэтром Парто ее выбиваем. С разбега, одновременно, плечами. Я займусь женщиной, а на Вас мэтр, мужики. Один там точно есть, но может быть и больше. Причем кого-то можно сразу и не заметить. Будьте к этому готовы — не подставьте спину. Шевалье, Вы сразу после нашего захода бегом возвращаетесь к двери подъезда и действуйте, как ранее договорились. И помните, господа — нам нужны языки, а не трупы. Не подведите. С Богом, начали.

Д’Оффуа ломиком сработал как надо, а державшую дверь щеколду я даже и не заметил — Парто влетел в комнату как крупнокалиберный снаряд. Дальнейшее было делом техники. Девчонка сразу все поняла, забилась в угол и пищала, как мышка. А крепкий мужик средних лет, по виду типичный горожанин среднего достатка, ничего не понял — не успел. Огромный солдатский кулак отправил его в глубокий нокаут. Больше в комнате никого не было — виктория! Но только промежуточная.

Обыскал обоих, оружия у ребят не оказалось. Не по-джентельменски, зато грамотно. Теперь, по заветам СМЕРШа, следует экстренное потрошение. Грубо, примитивно — сказывается долгое отсутствие практики, но уж как могу. Делаем ласковое лицо, достаем кинжал, приставляем его к девичьему глазу и начинаем.

— Жить хочешь?

— Д-да… — голос еле слышен, дрожит, чувствую — проняло подругу.

— А как хочешь жить — целой или у тебя чего лишнее есть, глазик, например?

Резко меняю лицо на зверское и уже с надрывом, но все еще негромко:

— Кого ждете, кто еще должен прийти?! Говори, стерва, на куски порежу!

— Филипп…

— Зачем?

— Не знаю. Крис сказал просто встретить его и пригласить в комнату.

— Крис — этот? — я указал на нокаутированного.

— Нет, это Люк, а Крис пошел за Филиппом, сказал, что придут вместе.

— Кому ты передала кусок кружев Филиппа?

— Крису.

— Когда?

— Этой ночью.

— Точнее.

— Не знаю. Далеко за полночь. Он пришел пьяный, удивился, что Филипп у меня, и потребовал, чтобы я принесла его рубашку, оторвал кусок кружев с рукава и ушел. Вернулся утром, часов в девять, вместе с Люком, сказал, чтобы мы ждали его с Филиппом и опять ушел.

— Почему оконные ставни лишь чуть-чуть приоткрыты — темно же в комнате.

— Это Люк их прикрыл, сказал, чтобы я к ним не подходила.

— Кто тебе приказал соблазнить Филиппа?

— Крис, он вообще здесь главный.

Так, тактическая информация получена. Видимо, Крис намерен под каким-то благовидным предлогом заманить сюда Филиппа. Зачем? Вербовка — не логично, слишком активно ребята его топили, он, по их раскладам, уже арестант. С такого агента толку — ноль. Значит — убить, чтобы гарантированно уже никогда не оправдался. Но ведь тогда и ее… Она что, действительно дура? Хотя… об убийстве своего «дяди» она не знает, может еще и не понимать, чем дело пахнет. Попробуем смягчиться, заодно и узнаем, как подруга думать умеет.

— Николетта — твое настоящее имя?

— Да.

— Ну что же, девочка, ты крупно влипла — сегодня ночью твоего дядюшку убили, причем кинжалом Филиппа. Тебе объяснить, что это значит?

Подруга думать явно умела. Глаза расширились, лицо посерело. Заорала бы от ужаса, но я деликатно показал ей кулак — смогла взять себя в руки. По крайней мере, промолчала, а вот задрожала точно как осиновый лист. Но расслабляться не будем — мало ли какие у нее театральные таланты имеются? Нет, таким верить себе дороже. Приказал Парто связать обоих, а Люку еще и рот заткнуть. Сам вызвал д’Оффуа.

— Господа, поздравляю вас с успешным началом операции. Теперь надо довести ее до конца. Сейчас сюда придут граф и организатор сегодняшнего убийства. Конечно, де Фонтэн имеет приказ об аресте графа, но, боюсь, выполнить его он не смог. Задача — задержать обоих. Я не знаю, что наплели графу, поэтому предсказать его реакцию на наше появление здесь не берусь. Ожидаем худшего и работаем жестко — конечно, не калеча, но от него ждем любой пакости.

В прошлой жизни приходилось организовывать такие засады, поэтому и не требовалось много времени на раздумья — надо было всего лишь приспособить прежний опыт к этой конкретной ситуации. Однако для окружающих происходящее выглядело явно неожиданно. Ну и ладно, главное — чтобы не спорили. И продолжил:

— Второй однозначно желает графа убить. Сделать это он планирует здесь, в комнате, но когда увидит нас, скорее всего, передумает и ударит сразу. Шевалье, Вы блокируете преступнику отход. Прячетесь на лестнице и в момент входа в квартиру будете у него за спиной. Если почувствуете опасность — действуйте немедленно, но постарайтесь клиента не убивать. Он еще о многом рассказать должен.

Теперь указания Парто:

— При заходе в квартиру, скорее всего, де Бомон будет стоять впереди, второй сзади. Мэтр, Ваша задача схватить графа за шиворот, ну или за что придется, и забросить в комнату, оторвав от возможного удара ножом в спину. Я постараюсь заблокировать этот удар и скрутить негодяя. Дальше действуем по обстановке. Возможно, конечно, что граф будет стоять сзади. Тогда мэтр поступает со вторым обычным образом — я показал на еще не вполне пришедшего в себя Люка — ну а с графом решим по обстоятельствам. Но на такой вариант особо не рассчитываем и не расслабляемся.

И дальше к обоим:

— Ну и, дай Бог, де Фонтэн исполнил приказ. Тогда организатор придет сюда в гордом одиночестве, мы его спеленаем и поздравим себя с окончательной победой. По местам. Шевалье, постараюсь Вас предупредить о подходе клиентов, хлопнув дверью, но могу и не успеть, так что прошу о максимальной бдительности.

По мере моего монолога глаза д’Оффуа все более расширялись, так что к концу грозились вылезти из орбит.

— Жан, ты что — ясновидящий?

— Нет, дружище, я яснодумающий. И сейчас мы это проверим. Кстати, плащ оставь здесь — будешь менее заметным в подъезде. По местам!

Далее к Колетт.

— А скажи-ка мне, красавица, оговорили ли вы с Крисом какой условный стук или слова, когда он придет?

В этот момент глаза у девчонки стали такими же, как до этого у д’Оффуа, только на лице было не удивление, а ужас.

— Да, если все в порядке, я должна сказать: «Филипп, это ты?», если нет — «Кто там?».

— Ну, ты ведь умная девочка, ты же знаешь, что сказать? Ты ведь хочешь живой остаться?

— Да, да, да, — затараторила она.

— Вот и молодец, вот и умница. Тогда живи. Только дышать будешь, как я скажу. А если что — не обижайся, Колетт. Если вздумаешь крутить, тогда не обижайся — это будут последние минуты твоей жизни. Правильно?

— П-п-правильно.

А вот интересно — цитировать «Момент истины»[29] во время момента истины — это плагиат или заимствование?

Д’Оффуа занял пост в подъезде, Парто у пришедшего в себя Люка, я — у чуть приоткрытого окна и едва не проморгал гостей. Они пришли не улицей — они вышли из трактира «Трезвый сержант»! И сразу вошли в подъезд — ни о каком предупреждении шевалье не могло быть и речи — я просто не успевал.

Впереди широкой уверенной походкой спешащего человека шел граф, за ним невысокий худощавый вертлявый человечек — типичная дворовая шпана времен моего детства. Господи, только бы д’Оффуа не сплоховал! Шаги уже звучали на лестнице, я едва успел подвести Колетт ко входу, поставил не напротив двери, а сбоку, со стороны дверных петель. Погладил по волосам, чтобы успокоилась. Шепнул «Филипп, это ты?» — чтобы не перепутала. А сам вместе с Парто занял позицию у другого косяка.

И мы не оплошали. Колетта правильно спросила, Парто буквально вбросил графа в комнату, а я левой рукой заблокировал руку шпаненка с ножом, коленом в пах, локтем в рыло, передняя подножка, залом руки за спину, обезоруживание — пеленай готовенького. Классическая связка, которую нам вдолбили в Минске, многократно повторенная перед зачетами по рукопашке и на тренировках с Гримо. Хрен бы я ее использовал, если бы противник ожидал нападения — здесь не спортзал, здесь убивают всерьез.

А так у нас трое повязанных преступников и один граф в состоянии полной непонятки. Боже, что мы услышали! После того, как ему объявили приказ де Ри об аресте, мы с д’Оффуа узнали о себе столько нового и интересного, что даже Парто восхитился. Самое обидное, что под рукой не было пера и чернил — за пятнадцать минут, пока этот аристократ отводил душу, я узнал не только новые слова, но и такие их комбинации… Интересно, сам де Бомон этому в каких салонах учился?

Так что нашей доблестной группе захвата пришлось терпеливо ждать, пока арестованный успокоится и согласится отложить объявление вендетты до прихода в замок. Силу к нему применять глупо, а объяснять что-либо тоже не с руки — незачем преступников снабжать информацией.

Для полноценного обыска времени не было, но даже беглый осмотр комнаты дал интересный результат. В углу стояла сумка, а в ней — очень интересная записка: «Тому, кто меня найдет. Я любила графа де Бомона, но сегодня узнала, что этот мерзавец убил моего любимого дядю. Он хвастался убийством и даже посмел подарить мне дядин перстень. Я опозорена навек. Я не могу больше жить. Прощайте!» Ну и перстень в той сумке тоже присутствовал.

Показал записку Колетт — она в обморок упала, пришлось пошлепать по щекам, побрызгать водой. Оказалось, почерк ее, но она такого никогда не писала. Но это уже не мои проблемы. Главное, никто из задержанных не дергается и не шумит. Так в гордом молчании их в замок и отконвоировали, сдали на попечение командиру роты охраны, именем де Ри предупредив о бдительности и недопустимости их общения с кем-либо и между собой.

А Крис оказался интересной личностью. Если всю дорогу от дома Колетт я видел испуганно дрожащую мразь, то в замке на меня смотрел спокойный, уверенный в себе человек. Такой взгляд бывает у по-настоящему сильных мужчин, принявших жизненно важное решение. И это решение было явно далеко от капитуляции.

К удивлению присутствующих, я откатал отпечатки пальцев графа, Криса и Люка и только после этого вместе с де Фонтэном и д’Оффуа вернулся на место преступления. По дороге договорился с шевалье, что он аккуратно опишет все, на что я буду указывать в квартире жертвы, потом дадим это подписать всем, кто будет на месте преступления.

Однако все наше приключение заняло около четырех часов. Как все это время голодный полевой маршал при поддержке одного солдата сдерживал активность не менее голодных прево и субделегата, я даже предположить не могу. Воистину Железный рыцарь! Правда, на нас он бросил взгляд, обещающий много, и явно не пряников.

Ладно, начинаем спасать положение. Оттираю д’Оффуа и обалдевшего от такой наглости де Фонтэна и начинаю.

— Господа, только что нами задержана группа лиц, подозреваемых в совершении убийства. Позвольте ознакомить вас с собранными доказательствами. Прошу пройти на место преступления, однако прошу ни до чего не дотрагиваться. Нарушивший это требование может быть обвинен в уничтожении доказательств и пособничестве преступникам. (Ага, обвинен — как бы меня самого не обвинили в самоуправстве. Блефую внаглую.)

Но все вошли в дверь, тихонечко, как пионеры, встали у стены.

— Обратите внимание, господа. Труп лежит на спине. Одежда пострадавшего не нарушена, следы борьбы на теле отсутствуют. Левая кисть сжата в кулак, а правая разжата, в ней лежит кусок кружевной ткани. Во время предварительного осмотра, проведенного около одиннадцати часов, я позволил себе пошевелить мизинцы. Я явно почувствовал, что палец правой руки сгибается много легче, чем палец левой. Прошу Вас, господа, засвидетельствовать, что это верно и для остальных пальцев.

Прево, субделегат, де Фонтэн и де Ри пошевелили каждый по два пальца и каждый согласился со мной. Правда, субделегата едва не вырвало, но эту подробность д’Оффуа в протокол вносить не стал.

— Далее, при изменении положения тела трупные пятна до конца не исчезают. В местах соприкосновения с полом — спина и ягодицы (пришлось задрать рубаху покойника и приспустить штаны), они отсутствуют. При этом на затылке, точно в месте контакта с полом, имеется багровое пятно. Вероятно, это прижизненный след от удара — поверхность выпуклая и при надавливании синева не проходит. Для сравнения — при надавливании на трупное пятно оно бледнеет, потом цвет медленно восстанавливается.

— Теперь, господа, я прошу вас внимательно посмотреть на свои руки. Вы видите характерные линии как на ладонях, так и на подушечках пальцев. В течение последних двух лет я осмотрел эти узоры на руках множества людей и не нашел ни одного похожего. (Вру, но кто проверит. Хотя в общих чертах в применимости дактилоскопии и в этом мире я действительно убедился.) Итак, посмотрим, не остались ли следы рук на рукояти кинжала.

С этими словами я аккуратно за гарду вынул кинжал из раны, положил на стол, на лист бумаги и обработал сажей и беличьей кисточкой, благо от нечего делать в выходные руку набил. В результате, на рукояти проступили четкие отпечатки пальцев — убийца держал кинжал крепко.

— Как видите, господа, следы действительно есть. Предлагаю сравнить их с отпечатками пальцев подозреваемых, сделанных нами на листах бумаги. При желании, впоследствии вы сможете убедиться в их подлинности.

Что же, даже сравнение, проведенное полными дилетантами, выявило абсолютную идентичность с пальцами Люка. Затем я проявил отпечатки на винном бокале с засохшими остатками вина. На нем оказались отпечатки Криса.

Вот это все и оказалось записано в протокол, составленный д’Оффуа и подписанный прево, субделегатом, де Фонтэном и де Ри. Хеппи энд, графа Амьенского можно отпускать на свободу. Судьбу преступников решат закон и иные заинтересованные лица. Думаю, отец Филиппа сыграет здесь не последнюю роль.

На этом, собственно, дело и было закончено. Арестованных на время следствия было решено оставить под охраной в замке, о чем де Ри немедленно и пожалел. Крис той же ночью сбежал. Из подземного каземата, будучи прикованным к стене, из-под надежной охраны, способом, о котором я читал, но всегда считал невозможным — зубами перекусил себе вены на руках и умер от потери крови. Он сидел на полу со спокойным лицом человека, честно сделавшего свою работу. В правой руке держал раскрытый дешевый медный медальон с вензелем из букв S и P, внутри которого находился миниатюрный портрет молодой улыбающейся женщины. Что означал этот вензель, кто эта женщина и что она значила в жизни Криса — надолго осталось тайной.

Глядя на труп, я вспоминал вихляющую походку, не очень сильные руки, испуганные глаза шпиона и думал — откуда в таком, казалось бы, ничтожном человечке такая железная воля и безграничная преданность своему делу или своему господину? Кем этот профессионал высочайшего класса был на самом деле? Разработать блестящую для своего времени операцию, подобрать исполнителей и так страшно покончить с собой после провала, обрубив, таким образом, единственную нить к заказчику. Это заслуживает уважения. Он проиграл не потому, что я умнее. Просто за мной стоит опыт и знания поколений, в том числе и таких Крисов.

А дальнейшее — дело графов Амьенских. Я своего земляка и своего однокурсника прикрыл, и ладно. Влезать в драки сильных мира сего — себе дороже. Как на Руси говорят — паны дерутся, а у холопов чубы трещат? Побережем свои волосы.

Вечером следующего дня, сразу после занятий меня вызвали в кабинет начальника Академии. К моему удивлению, в кабинете находились все участники вчерашнего приключения, включая господина Парто. Сей достойный муж, впервые попав в общество полевого маршала, забился в угол и постарался слиться с окружающим пейзажем, что при его габаритах смотрелось довольно забавно. А что вы хотите, такое приглашение — это неслыханная честь, возможно, такого не знала вся история галлийской армии. К сожалению, отсутствовал второй солдат. Как мне сказали — подвернул ногу во время боевой учебы и теперь в лазарете дожидался возвращения врача.

Слово взял хозяин кабинета.

— Господа! Вчера все мы оказались замешаны в неприятную историю, из которой, тем не менее, смогли выйти достойно, не посрамив чести и славы Военной академии Бретони. Предлагаю за это выпить!

Де Ри открыл две бутылки вина, наполнил шесть бокалов и пригласил присутствующих к столу. Вконец обалдевший Парто подскочил к столу, жахнул свой бокал залпом, закашлялся и опрометью бросился в спасительный угол. Остальные выпили спокойно, смакуя прекрасный напиток, и начальник Академии продолжил уже официальным тоном.

— Как выяснилось, случившееся преступление имело государственное значение. В этой связи я объявляю любую информацию, касающуюся убийства нашего каптенармуса и связанных с ним событий, Тайной Академии. Отсутствующий солдат об этом уже осведомлен. Солдат, можете идти, остальных прошу задержаться.

После того как мэтр Парто вылетел за дверь, едва не сорвав ее с петель, де Ри заговорил о том, что, по-видимому, интересовало его более всего.

— Господин де Безье. Я прожил долгую жизнь солдата, бывал в тяжелых боях и крутых переделках, но ни разу не чувствовал себя так глупо, как вчера. Думаю, то же самое может сказать о себе каждый из присутствующих. Поэтому я требую, чтобы Вы разъяснили нам, что же на самом деле произошло и как Вы это узнали. Можете рассказывать без утайки — о грубейшем нарушении распорядка, допущенном курсантом де Бомоном, я уже знаю и соответствующее дисциплинарное взыскание наложил. А на его амурные похождения вне стен Академии мне плевать. Пусть с ним отец разбирается.

Ну что же, побыть в роли Шерлока Холмса, вещающего перед четырьмя докторами Ватсонами, это заманчиво, еще бы антураж соблюсти. А что, где наша не пропадала!

— Господин полевой маршал, безусловно, я все объясню, но мне кажется, что с бокалом вина это будет легче.

Де Ри наглость явно оценил, но решил мне подыграть. Видимо, русская дурашливость взыграла. Он открыл еще две бутылки и жестом предложил угощаться. Гости взяли по бокалу и расположились на стульях вокруг стола. Ну что же, мизансцена явно соответствует моменту, можно начинать.

— Итак, господа, вероятность провокации в отношении графа Анжуйского я допускал с того момента, как узнал, что возможным пострадавшим является наш бравый каптенармус. В тот момент, как вы помните, мы могли только предполагать само событие преступления, но совпадение по времени случившегося и допущенного графом нарушения распорядка, связанного с якобы родственницей каптенармуса, не могло не настораживать. Именно поэтому я попросил господина маршала привлечь к делу курсанта д’Оффуа, как близкого друга курсанта де Бомона.

— Хорош друг — арестовал меня как проштрафившегося солдата, — ворчливо сказал граф.

— Ваше Сиятельство, у Вас еще будет возможность убедиться, что шевалье действовал исключительно в Ваших интересах, — заметил я и продолжил:

— Напомню, что осмотр проводился примерно в одиннадцать часов утра. Для начала скажу, что основные выводы сделаны мною на основании случайно подслушанного еще в Безье разговора двух пьяных теток, которые зарабатывали подготовкой покойников к похоронам. (Боже, что я несу! Но ведь как-то объяснить мои знания надо.) Они в трактире взялись обсуждать развитие трупных изменений во времени. И, пока разгневанный народ их не выкинул на улицу, я успел узнать, что, например, если повернуть труп после двенадцати часов с момента смерти, трупные пятна полностью не исчезнут. При быстрой смерти, как в нашем случае, если при надавливании на трупное пятно, оно лишь бледнеет и восстанавливает цвет одну — две минуты, значит, смерть наступила двенадцать — пятнадцать часов назад. Труп полностью окоченел, а в комнате было прохладно. Следовательно, с момента смерти прошло более чем двенадцать часов. Глаза жертвы, как вы помните, были открыты и белки уже имели грязно-желтый цвет. Такое бывает, по словам теток, также спустя двенадцать часов после смерти.

— Какие разговорчивые были тетки, — саркастически усмехнулся де Ри.

— Да, народ в трактире их долго терпел. Но далее. Кто видел трупы, а здесь это, видимо, относится ко всем, знает, что кисти мертвого человека после смерти скрючиваются в неплотный кулак, а у нас правая кисть с куском кружев была разжата. Кроме того, пальцы левой руки были зафиксированы посмертным окоченением, а правой разжимались практически свободно.

Я отпил вина, посмаковал его и продолжил:

— В результате получаем, что смерть наступила между восемью и одиннадцатью часами вечера от сильного и точного удара ножом в грудь. Сильного настолько, что каптенармус упал на спину и ударился головой о пол, возможно, потеряв сознание.

Сразу отметим, что кинжал хранился в оружейке и каптенармус был единственным человеком, кроме графа, кто мог его взять. Как вы знаете, оружие можно получить только в его личном присутствии.

Отсутствие следов борьбы, легкое разгибание пальцев правой руки и их раскрытое положение на момент начала осмотра свидетельствуют о том, что кусок кружевной ткани был вложен в руку пострадавшего через несколько часов после убийства.

Получается, что днем де Бомон прожужжал мне все уши о своей приязни к каптенармусу, потом пошел к его племяннице, пропустил вечернюю поверку, но затем ушел от нее, убил каптенармуса, вернулся к подруге, через несколько часов опять ушел, пришел на место преступления, оторвал кусок своих кружев и вложил в руку трупа, еще раз вернулся и миловался с племянницей жертвы до утра. Да еще убил фамильным кинжалом и оставил его в теле жертвы! Ну и кто в этот бред поверит?!

А ведь эта подстава могла сработать. Правда, исключая вложенный кусок кружев, но если честно — а обратил бы врач внимание на неравномерность трупного окоченения? Не уверен. Так что не отвертелся бы господин граф от приговора.

Я, конечно, мог напутать с определением времени смерти — все-таки я не врач, но не сильно. Но вот то, что пальцы трупа разгибали много позже того, как произошло убийство, — факт неоспоримый.

А дальше еще интереснее. Ведь племянница с дядей явно не жила — ну не спала же она в его постели. Да и следов постоянного присутствия женщины в его комнате никаких. Ни рюшечек, ни финтиклюшечек, ни женского белья. Чем же она зарабатывала на отдельное жилье? Явно не проститутка — об этом бы все давно знали. Швея или повариха? В ее возрасте можно быть лишь младшим подмастерьем, заработка которого на комнату не хватит, они жилье только в складчину снимают.

И оторвать кусок кружев ночью незаметно для графа могла, пожалуй, только она — остальные варианты кажутся чересчур заумными.

Так что она обязательно была связана с убийцей. И сбежать после преступления она не могла — люди Вашего отца, граф, перевернули бы всю Галлию, но выяснили, что никакой племянницы у убитого не было. В этом случае у суда появилось бы много ненужных преступникам вопросов. Так что прекрасная Колетт должна была умереть и, лучше всего, опять от Вашей руки, Филипп. А для этого Вас должны были к ней привести.

Поэтому и было принято решение о Вашем аресте. Только чтобы не дать Вам возможности покинуть замок. Кстати, как Вас заманили на ее квартиру?

— Этот, как его, Крис передал мне записку от Колетт с просьбой о немедленной помощи. Какая-то беда у нее случилась, а какая — она не написала.

— А почему вы с ним пошли не сразу к ней домой, а в трактир?

— Крис сказал, что Колетт просила подождать ее там. Трактир в этот день был закрыт, но хозяин пустил нас в зал.

— Вот как? И хозяин был один в трактире?

— Да, вся прислуга была распущена, даже вышибала. А что?

— А то, что Вам крупно повезло. Крис, видимо, специально забил черный ход, чтобы подняться к Колетт можно было только со стороны трактира. Если бы у нас не было ломика или мы бы попросту ломанулись в дом с главного входа, он убил бы Вас прямо в трактире.

А дальше, господа, все было просто. После того как под дверью Колетт я услышал еще один мужской голос, состав преступной группы стал ясен и все дальнейшие действия представляются очевидными.

По моему мнению, дело было так.

Перед Крисом была поставлена задача убить графа. Но не просто убить, а еще и скомпрометировать.

Для этого Крис завербовал каптенармуса, через которого подвел к Вам, Ваше Сиятельство, свою якобы племянницу — особу, безусловно, умную, хваткую и умеющую управлять мужчинами.

Зная через каптенармуса, что в воскресенье состоится традиционная пьянка курса, с которой Вы непременно сбежите к Колетт, он приказал ему принести Ваш кинжал, разумеется, не сказав зачем. Примерно в девять часов вечера, когда Вы должны были возвращаться в замок, Люк пришел за кинжалом и им же убил предателя. Таким образом, первая часть операции, казалось, была завершена — Ваше обвинение в убийстве подготовлено.

Но ночью Крис пришел к Колетт, возможно, чтобы сразу ее убить, а может, чтобы подготовиться к завтрашнему дню — не знаю, но он обнаружил у нее Вас и решил усилить доказательства вины. Он оторвал кусок кружев от Вашей рубашки, отнес его на квартиру жертвы и вложил в руку. И на этом прокололся. Так что преступника подвело отсутствие чувства меры — качества, необходимого истинному художнику (А это я уже за Шерлоком Холмсом повторил[30] и де Ри, судя по ехидной улыбке, понял.)

Затем Крис взял с комода бокал и выпил вина из стоявшей на столе бутылки, но не учел патологической страсти каптенармуса к чистоте. Прокол на самом деле небольшой, который вряд ли мог привести к провалу операции. Пил медленно, смакуя — иначе я не могу объяснить, откуда взялись капли вина на подоконнике. Оцените его выдержку, господа!

А наутро ему осталось только заманить графа на квартиру Колетт и убить обоих, представив дело так, что якобы граф убил племянницу вслед за дядей, а случайный прохожий убил его, пытаясь задержать. Как вам мои объяснения?

— А если бы меня арестовали до того, как Крис передал мне записку, или я отказался бы идти с ним? — спросил граф.

— Думаю, что в его плане было учтено все, в том числе и время, необходимое для обнаружения каптенармуса, осмотра места преступления и уже после этого для ареста. Не забывайте, что это я опознал кинжал, а ни меня, ни д’Оффуа там не должно было быть. Сколько времени искали бы хозяина без нас? Да и Вас он прекрасно изучил — не отказались бы Вы бежать на помощь прекрасной даме. Но и этот вариант Крис предусмотрел! Помните ту записку, якобы написанную Колетт? Он был готов просто организовать ее самоубийство, после чего приговор суда был очевиден.

— Вы страшный человек, барон, — де Фонтэн подошел и внимательно посмотрел мне в глаза. — Если вы способны распутать такой заговор, то какую же интригу можете закрутить сами?

— Не беспокойтесь, господин капитан. Любой литератор скажет Вам, что не всякий критик может быть писателем. А на что я способен — жизнь покажет. Вчера все кончилось хорошо, и слава Богу. Есть повод допить это прекрасное вино. Доклад закончил! Кстати, скоро и вечерняя поверка. Разрешите идти, господин полевой маршал?

— Идите, господа. А Вы, де Безье, задержитесь.

Когда за де Фонтэном и курсантами закрылась дверь, де Ри подошел ко мне и пожал руку.

— Спасибо, Боря. Вчера ты меня спас — убийства офицера Академии самым родовитым курсантом мне бы не простили.

— Всегда пожалуйста. Кстати, записка Колетт выглядит очень убедительно, такое на коленке не состряпаешь. И еще, к хозяину «Трезвого сержанта» надо присмотреться повнимательней — он явно работал на Криса. А учитывая, что именно у него любят гулять курсанты, все становится совсем интересно.

— Я тоже так думаю, сообщу кому надо, но, по большому счету, это уже не наше дело.

— Вань, а когда будут отпевать и хоронить Криса? Я хочу присутствовать. Таких противников надо уважать.

— Ты шутишь? Какое отпевание — он же самоубийца.

— А Александр Матросов — тоже самоубийца? Он погиб не потому, что не хотел жить, а потому что исполнял свой долг. Я не верю, что он просто бандит.

— Но и доказать это не можешь, а священника наши догадки не убедят. Кто он, каким именем крещен и крещен ли вообще — ты можешь ответить на эти вопросы? Нательный крест у шпиона ни о чем не говорит, ты же и сам знаешь. Если надо — он бы под любую веру перекрасился, обрезание бы себе запросто сделал. Выбирая профессию, мы выбираем не только жизнь, но и смерть, и похороны, и даже посмертие. Завтра в час дня его закопают за оградой кладбища. Придешь?

— Обязательно. И еще — отдай мне его медальон. Ну тот, ты знаешь.

— Бери, — де Ри пожал плечами, вынул его из ящика стола и протянул мне, — только зачем? Узнать по нему что-либо невозможно, мы уже пытались.

— Я и не собираюсь. Наверное, на память… Жизнь покажет. Ну, раз нельзя помолиться, давай не чокаясь. Он был враг, но враг достойный. Дай нам Бог таких друзей.

А через неделю в Академию в сопровождении личной охраны прибыл владетельный граф Амьенский — отец Филиппа.

В тот же день военный трибунал под председательством де Ри принял решение о передаче дела Люка и Николетты для дальнейшего расследования и вынесения приговора в юрисдикцию суда Амьенского графства. Как приватно сообщил мне де Ри, этот вопрос был согласован в Париже. Чего стоило это согласование графу — история умалчивает.

Перед отъездом владетельный граф Амьенский удостоил меня приватной аудиенции.

— Господин де Безье, — торжественно начал вельможа, — от своего имени и от имени семьи я благодарю Вас за помощь, оказанную моему сыну. Вы не позволили негодяям замарать честь нашего рода, такие услуги не забываются. В благодарность я прошу принять эту тысячу экю. Также я заверяю Вас, как бы ни повернулась Ваша жизнь, что бы ни случилось, — у Вас всегда в Амьене будут друзья, на любую помощь которых Вы можете твердо рассчитывать!

А вот это уже серьезно. Не деньги — хотя и не маленькие, а предложение не просто покровительства — дружбы. Здесь такими словами не разбрасываются. Если сказано друзья — значит действительно друзья. Не панибратство, не возможность тыкать человеку, стоящему значительно выше в сословной иерархии, а именно уверенность, что в любой беде ты сможешь опереться на его плечо.

А значит, надо и ответить достойно.

— Ваше Сиятельство! Благодарю Вас за столь высокую оценку. Со своей стороны обещаю, что, если только моя служба королю не будет препятствием, я предоставлю свои знания и способности в Ваше распоряжение в любой момент, когда они будут Вам нужны!

Вот и весь разговор. Одна — две минуты, крепкое рукопожатие и все. А сказано много. Меня ведь тоже за язык никто не тянул, так что к славному городу Амьен надо с этой минуты присматриваться ну о-очень внимательно.

И еще одно интересное событие произошло в связи с этой историей. Нас де Ри Тайной Академии связал, а вот прево и субделегата — нет. А выпить эти два кислых друга любили, а выпив — поболтать, да еще приврать с три короба. А выпивали они в кабаках, где их слушали не только местные забулдыги, но и заезжие представители искусства — проще говоря, менестрели, у которых фантазия бьет фонтаном, в том числе, как оказалось, и по мне.

Короче, как-то субботним вечером подходят ко мне де Бомон и д’Оффуа и от имени курса требуют, чтобы завтра я пошел на общую пьянку в «Трезвый сержант», где выступает некий заезжий артист с новыми парижскими песнями.

По тону и хитрым рожам вижу, что готовят каверзу, но не колются, заразы.

Ладно, хрен с вами, пойду, но смотрите, если что!

Ну и пошли. Пришли. Сели. Заказали. Выпили. Выходит менестрель и объявляет: «Господа! Свое выступление я начну с самой популярной на сегодня парижской песни! «Баллада о Черном бароне и прекрасной горожанке»!»

Я аж вином подавился! Действительно баллада обо мне. Только, оказывается, спасал я не графа Амьенского, а прекрасную девицу, естественно от мерзких разбойников! И работал я не головой, а как положено — шпагой. А потом передал ее, в смысле — девицу, в надежные руки своего влюбленного друга.

Я представил пылко влюбленным владетельного графа, в чьи надежные руки передал прекрасную Николетту, и не смог сдержать смех, который с удовольствием поддержал весь курс. О том, что было на самом деле, знали только мы трое, но и другие курсанты покатились со смеху, представив меня в роли благородного идиота.

А бедный менестрель потом долго гадал — что в его выступлении вызвало такую безусловно бурную, но все же совершенно нестандартную реакцию.


Разговор, которого Жан не слышал.


— Ваша Светлость — у меня плохие новости. Зоркий сообщает, что Маэстро и его группа схвачены, задание провалено.

После долгой паузы.

— Что, по-твоему, нам ждать в ответ и когда?

— Думаю, что ничего. Он умер в застенках, но, зная его, я уверен, молчал до конца.

— Действительно уверен?

— Судя по всему, он провел в неволе не дольше одной ночи. Палачи не дали бы ему умереть за это время, значит — самоубийство. До того, как потерял над собой контроль. Тем более, что хоронили без священника и за оградой кладбища. Да. Я уверен — виконт не сказал ничего.

— Дай то Бог… Известно, на чем он прокололся?

— Нет. К Зоркому поступили только слухи, более похожие на бред пьяного менестреля. Какой-то провинциальный барончик, с какого-то бодуна влюбился в агентессу Маэстро, защитил ее, передал нашему щенку. Да Вы сами можете сходить в ближайшую таверну и послушать менестрельские стоны про Черного барона — это как раз о нашем случае. Зоркий может заняться расследованием провала, но просит не ввязывать его в эту историю и вообще на пару месяцев прервать связь. Ничего конкретного, просто его интуиция… но Вы же знаете интуицию Зоркого. Она его не раз спасала. По-моему, стоит прислушаться.

— Вот я еще по тавернам буду ходить — зачем мне тогда свой повар? Но послушать песенку интересно. Придумайте что-нибудь — не часто наши люди в баллады попадают. А по сути я с Вами согласен. Мы сделали все, что могли, даже потеряли блестящего резидента. Наша совесть чиста, а дальнейшие потери будут не оправданы категорически. Пусть Идальго решает свои проблемы сам — в конце концов, платим мы ему более чем достаточно. Передайте Зоркому, чтобы сосредоточился на курсантах. Их характеры, успехи и неудачи, обиды, взаимоотношения. Это наш стратегический резерв — мы не можем потерять еще и его. Так что пусть работает спокойно. И на всякий случай на пару месяцев прервите связь — успокойте человека.

— Будет исполнено. А что с семьей Маэстро? У него жена и девятилетний сын.

— Да уж, жена… Вот как такой мастер, как Маэстро, умудрился отрастить столь раскидистые рога? Нет, не понимаю.

— Любовь слепа. А виконтесса… может, не простила его особенности?

— Нет таких особенностей, которые оправдывают неверность супруга!

— Однако, Ваше Сиятельство, не во всех станах так думают. В Галлии традиционно дворянские жены становятся королевскими любовницами, не скрываясь, даже гордясь этим. Если можно изменять с королем, почему нельзя с другими?

— Да, это так. И именно поэтому мы сильнее! Честью, верностью Божьим заветам! Кроме того, галлийцы все же могут выяснить личность Маэстро и выйти на семью. Нельзя допустить, чтобы от семьи они пришли к нам. Это правила игры. Виконт сам их соблюдал — за это ему и платили. Ну и за результаты, конечно. Поэтому прервите все связи — ни одна ниточка не должна протянуться сюда.

— Как прикажете, Ваша Светлость.

Глава XI

И дальнейшая жизнь покатилась по накатанной, в строгом соответствии с Уставом Академии и расписанием занятий. Учеба, зимняя сессия, рождественские каникулы, опять учеба. По выходным жесткие тренировки с Гримо и изредка — поездки на заработки в Нант. Худо — бедно, но я там в фавориты выбился, народ на мои выступления стал специально приходить. Соответственно и гонорары получал солидные — порядка пятидесяти экю в день, и это после оплаты услуг врача. Куда деваться — я дрался с самыми сильными бойцами и по морде, ребрам и другим частям тела получал за милую душу. И все это надо было лечить экстренно, чтобы в Академию возвращаться аккуратным, чистым, с целыми зубами, максимум сильно уставшим — типа любовница укатала.

И только одна отдушина — юная виконтесса Сусанна де Ри. Я и сказки ей рассказывал, и на конные прогулки с ней ездил. Мы даже с ней мелодии подбирали — я напевал, она раскладывала по нотам. В основном песни, которые когда-то мои дочери любили. Стихи я переводил, нагло выдавая за свои. А что вы хотите, у меня о жене, детях, родителях и друзьях всей памяти осталось — песни да стихи. Только их я смог взять с собой. Все-таки душа по детям скучала до боли — был бы жив в своем мире — сейчас внуков бы нянчил. Наверное, я был бы хорошим дедом…

Хитом этого увлечения стало «На сопках Маньчжурии». И странно было здесь, в средневековом галлийском замке, слышать клавесин, играющий этот старинный русский вальс.

С самим виконтом поболтать удавалось редко — не по чину ему с курсантом якшаться. Хотя три раза набрались мы от души — на двадцатое декабря, девятое мая и разок без повода — просто под настроение.

Народ в замке от этих нарушений субординации прибалдел, но тихо. Видимо, все решили, что нас та история с убийством сблизила. И то сказать — де Ри с моей помощью избежал не просто неприятностей — краха всей карьеры.

Ну и информацию о графстве Амьен я понемногу собрал. Оказывается, здесь это фактически фронтир, граничащий на востоке с кастильской Фландрией. А поскольку через Амьен проходит кратчайший путь между Парижем и Кале — крупнейшим портом, только недавно отвоеванным у Островной Империи и до сих пор являющимся объектом ее притязаний, графство имеет стратегическое значение для страны.

На Амьен, в свою очередь, точит зубы Кастилия. Если бы кастильцам удалось его захватить — золото за проезд через графство к ним рекой бы полилось. А так эта река льется в казну Короля Галлии и графа Амьенского в пропорции шестьдесят на сорок. Правда, часть этих доходов, и не маленькая, у обоих уходит на оборону. Граф за свой счет содержит городской гарнизон — амьенский полк, входящий в состав пикардийского корпуса, и поддерживает боеспособность крепости и городских укреплений. Так что корона на его владения не претендует — свою долю казна и так получает, а все проблемы с кастильцами переложены на графа, являющегося прямым вассалом Его Величества и его же не очень дальним родственником.

В таких условиях предложение графом дружбы будущему выпускнику Академии одновременно являлось и приглашением на службу, а наша служба стоила дорого. Мало нас — всего двадцать-двадцать пять человек в год Клиссон выпускает, да из них треть сразу в придворные идет. А за остальными открыта настоящая охота и не только галлийских вербовщиков. Где только выпускники не служат. Говорят, кого-то и на Русь занесло, но это скорее легенда — нечего нам пока там делать. В нашем мире на Руси в это время только-только Смута закончилась, Михаил Романов на царство сел. Что здесь — толком не знаю, но им явно сейчас не время галлийских военных разведчиков на службу звать.

А вот Османскому султану двое наших точно служат. Говорят, даже свой гарем завели, хотя веры и не меняли — чего в жизни не бывает!

Так что заполучить меня на службу Амьенскому графу — за счастье, но это я не в упрек. Служить действительно надо, так почему не там?

Однако всерьез об этом думать рано — только вчера экзамены за первый курс закончились. Я везде, кроме выездки, отличник. На коне тоже хорош, но таких чудес вольтижировки, что мои однокурсники вытворяют, мне никогда не показать. Для этого надо родиться на лошади.

И по боевой магии у меня «отлично»! Только здесь другое. Я учусь не просто вместе со всеми — я учусь с каждым, да еще де Мертен со мной дополнительно занимается. Задача — научиться определять заклинания других до того, как они сработают. А ведь у каждого свой стиль, свои индивидуальные особенности и почерк. В конце концов, скорости разные — пока один только готовит свое воздействие, дугой две-три пакости уже устроит.

Плюс мне де Мертен показывает такое, о чем остальным курсантам только рассказывает, да и то мельком. Есть огромные пласты магии, которые не то что использовать — о них знать не положено. Например, некромантия — управление мертвыми. К этому разделу клиссонцев близко не подпускают — не та подготовка. Но де Мертен — великий маг — им владеет и только мне показывает. Специально водит в местную больницу и демонстрирует на трупах. Использовать эту гадость у меня все равно не получится, а вот различить ее — запросто. Зачем — жизнь покажет, но Академия меня этими знаниями вооружила.

А некромантов, да и магов других уникальных специальностей, готовят сравнительно недалеко — близ портового городка Марле в Магической академии Бретони. Только в эту Академию на экзамены приезжать вообще не принято. В нее приглашают. В Галлии таких гениев находят человек десять-пятнадцать в год, по всей стране одна из задач священников — выявлять в детях магов уникальной силы. Это действительно алмазы чистой воды, которые необходимо огранить под бдительным присмотром лучших специалистов. Вероятно, священник Безье в свое время просто утаил информацию о юном бароне. И правильно сделал — мне страшно подумать, что этот гений мог наворотить. Был бы у этого мира свой Волан-де-Морт, а кому бы от этого хорошо стало? Молодец отец Гюстав, взял на себя ответственность, по-мужски поступил.

Обучение в Магической академии начинается с восьмилетнего возраста и длится десять лет. При этом, поскольку такое длительное обучение всего нескольких человек в год никак не рентабельно, в Марле обучаются дети со всего мира. И это не скромный замок Клиссон. Там, по слухам, создан огромный учебный комплекс. Он и Галлии-то принадлежит не полностью. Магической академией управляет Совет попечителей, куда входят представители правителей всех заинтересованных стран. И только ректора назначает Король Галлии. Как они там до сих пор не передрались при таких-то политических разногласиях — не знаю, но работает это заведение уже больше двухсот лет. Владели этими землями и кастильцы, и островитяне — и никаких проблем не было. Только ректоры менялись, и то после окончания срока контракта. Например, когда Галлия отбила Бретонь у островитян, островной ректор командовал еще лет десять.

Сам де Мертен как раз и окончил в свое время Магическую академию по курсу боевой магии. А какая у него библиотека! Он к ней только меня подпускал, да еще и конспектировать разрешал. Так что о своем решении отказаться от магии я не пожалел ни на минуту — за такие знания — не жалко!

И еще один бонус я с этим отказом получил. На меня перестала действовать сама магия. Не полностью, а лишь в той части, в которой сила мага не превышала мою. Но у меня-то изначально сила была огромная, я ее только использовать не мог. Так что если меня теперь какое заклинание и достанет, то уж очень ослабленное. Это на самом де Мертене проверено — спровоцировал я его на шутливое заклятие, а потом показушно страдал! А я ведь любое заклятие теперь могу увидеть на стадии формирования конструкта и отчасти уклониться, особенно если оно направленного действия.

Но об этом, как и о возможности индивидуализировать магию, я никому не сказал. Это то оружие, которое не следует выставлять напоказ.

Однако весенняя сессия окончилась, и ребром встал вопрос — чем заняться в каникулы. После зимней я остался встречать Рождество в Клиссоне вместе с самыми бедными из курсантов, кому и податься было некуда. Только в отличие от них не ударился в загул, а вместе с де Мортеном посвятил каникулы изучению магии. Поскольку теории не существовало от слова вообще, мы решили пойти путем Фарадея, то есть накопления информации через огромное число произвольных экспериментов.

А что будет, если на пути заклинания поставить доску? А если стекло? А если кирпич? А если его направить под углом к стеклу? А если к зеркалу? И так далее, выдумывая и проверяя на практике самые неожиданные и невероятные «а если». Результатом этого веселья стала пробитая насквозь полуметровая стена учебного корпуса, паника среди жителей Клиссона, не обрадовавшихся вылезшему из могилы скелету, зашедшему к своим потомкам, чтобы опрокинуть стаканчик вина, и большая статья, направленная в столичный журнал «Основание», выпускавшийся под патронажем Магической академии.

Статья вызвала бурную реакцию в научной среде, поскольку при ее написании были использованы методы подачи и оценки материала, элементарные для меня, но новые для местных ученых. Основной идеей статьи стала гипотеза о сотворении заклятий через создание магами силовых конструктов. Естественно, ее автором был де Мортен, которому ассистировал молодой лаборант де Безье.

И, конечно, выяснил, что такое заклятие ласточки. Оказалось — вещь мерзкая и страшная, действующая только на детей и подростков — вызывает у них стремление к суициду. Если его действительно против сына барона применили — он с лошади не упал, он с нее сам головой на камень бросился. Наводится оно через амулет — видимо кто-то из взрослых дал ему какую-то заколдованную вещь. Но это расследование сам барон проводит, и о результатах он мне пока ничего не сообщил.

Еще я научился описывать ауры. Пусть не очень подробно и пока не совсем научно, но все же… Сразу после коррекции силы, я выписал из Безье стрелу, которую «лейтенант» из себя вынул, и аура на ней осталась! Точнее, на следах крови. Так что теперь, если его встречу — узнаю, никуда не денется.

Однако это было зимой, а летние каникулы хотелось провести с большей пользой.

Месяц в Безье меня не привлекал категорически — из писем следовало, что там все спокойно, а бездельничать и тосковать — увольте.

Де Бомон пригласил провести каникулы в Амьене, но я отказался по тем же причинам. Рано мне там светиться. Одно дело свои услуги предложить, другое — вертеться в качестве надоедливого гостя. Нет уж, когда решу служить, тогда и приеду. Офицером, а не туристом.

Но вот проехаться по тем местам инкогнито совсем не грех. А если еще и денег заработать, и местной военной практики хлебнуть — так просто здорово. Где это возможно, всего за месяц — полтора? Может и много таких вариантов, но мне в голову пришел лишь один — охрана купеческих караванов.

Крупнейший рынок охранников находится около Парижа, в районе Сен-Дени. Если там наняться на маршрут до Кале и обратно — как раз нужный срок и получится, главное — чтобы никто об этой эскападе не узнал — для клиссонского курсанта это не комильфо.

Так что, по отработанной схеме, оставил лошадь в знакомом трактире в Нанте, заплатив за уход, переоделся на съемной квартире и, вуаля, превратился в юного искателя приключений. Затем трое суток на дилижансе, и я на месте. Отоспался под открытым небом, благо сухо и тепло, и вперед к найму.


Из оружия взял две сабли, которые замотал в дорожный баул. Я же сейчас не дворянин и не военный — мне с оружием на виду расхаживать нельзя. Вот подпишу договор на охрану — тогда пожалуйста, а до этого ни-ни, в лучшем случае оштрафуют.

Честно говоря, идя на ярмарку наемников, я ожидал действительно ярмарки — шумной, пестрой, с толпами кандидатов на службу и криками вербовщиков, а на деле все оказалось организовано спокойно, можно сказать чинно. Купцы нанимали не охранников, а только командиров охраны. Этот процесс проходил в двухэтажном здании гильдии наемников, за закрытыми дверями. Там оговаривались все условия, включая состав охраны, режим службы и размеры оплаты. Поскольку, как правило, командиры уже имели в своем распоряжении сложившиеся отряды, на этом процедура и заканчивалась. Исключение составляли случаи, когда отряду требовалось усиление. Тогда командир и шел на ярмарку, где выставлял плакат с указанием требуемой специальности, маршрута движения и предлагаемой оплаты. Кандидаты подходили, подробнее оговаривали условия, иногда торговались и, если приходили к согласию, сделка заключалась.

Я ни к какому отряду не принадлежал, поэтому сразу пошел выбирать маршрут. К удивлению, все маршруты в Кале и даже в Булонь проходили не через Амьен, а через кастильский Аррас. Конечно, расстояние до Кале практически такое же — но зачем две границы пересекать? А до Булони так и вовсе дальше.

Так что предложение на маршрут Париж-Амьен-Булонь было только одно, и найм проводил не командир отряда, а сам купец! Ему требовалось четырнадцать бойцов, в том числе два лучника. Да, оказывается, лучники в Галлии были и даже пользовались спросом! Это только я считал себя уникальным и неповторимым, а зря.

Около купца стояла крепкая молодая русоволосая женщина высокого роста, с развитыми плечами, тонкой талией и крепкими пальцами. В руках два распрямленных тисовых лука типа лонгбоу[31], на лице маска. Несмотря на молодецкие пропорции воительницы, мужеподобно она не выглядела. А еще у нее была аура! Дворянка в поисках приключений? Вряд ли — многие проходившие мимо наемники с ней здоровались, хотя никто не останавливался поговорить.

Очень интересно. Надо наниматься.

— Мэтр, мне интересно Ваше предложение, но Вы не указали размер оплаты.

Купец скептически посмотрел на меня — молодой парень в недорогой одежде, явно без опыта, да он, может, и оружия в руках не держал. Что от такого проку? Но скрепя сердце спросил:

— Ты хоть знаешь, с какой стороны за шпагу держаться, герой?

— Знаю, но предпочитаю сабли. Мой батюшка долго на востоке наемничал, пока в Галлии не осел. И меня научил. Я и двуручный сабельный бой знаю, а сабли у меня с собой. Так что не переживайте, не дай Бог кто на караван нападет, об меня многие зубы обломают.

— А не врешь?

— Желаете проверить лично? А смотрите!

Беру в руки сабли и демонстрирую фланкировку — по сути лишь упражнение на силу и гибкость кистей, но смотрится круто! Да и любому ясно — такому, да еще чтобы сабли в круги сливались и в воздухе свистели, за месяц не научишься, нужны действительно годы тренировок — в общем, убедил заказчика. За весь контракт купец предложил триста либр, что для новичка являлось весьма и весьма приличным окладом. Причину этой невиданной щедрости я понял позже, но, честно говоря, и заранее зная о подвохе, от этого контракта не отказался бы. А если бы мог предвидеть последствия более отдаленные — согласился бы и на меньшие деньги.

Изощряться не стал, представился Жаном Каттани, семнадцати лет. А что — отец якобы итальянец, а сериал «Спрут» здесь гарантированно никто не смотрел. После подписания контракта подошел к будущей… нет, теперь уже просто к товарищу по оружию.

— Привет, меня Жан зовут.

— Марта. Страшная Марта — слышал?

— Нет, я здесь первый день. И знаешь, давай я тебя просто Мартой буду называть, хорошо? А тебя, я смотрю, тут многие знают.

— Через пяток лет и тебя здесь многие знать будут, если работу не поменяешь. Ну и если доживешь, разумеется.

— Надеюсь, что доживу. А насчет работы — посмотрим, это мой первый найм, так что не загадываю.

— Я вижу, что не второй, иначе бы ты этот контракт не взял.

— Так плохо? А почему?

— Потому что последние год-полтора Амьен, считай, блокирован разбойными бандами. Грабят купцов нещадно. Сейчас в этот город ходят только большие караваны минимум с полуротой охраны, и то без нападений не обходится. А у доблестного мэтра Фурнье груза всего три телеги, да десяток слуг, да охраны он хочет всего ничего. С одной стороны, правильно — наймет большую охрану — привлечет внимание, а от деревенских увальней мы отобьемся. Но вот если нападут серьезные люди — будет нам кисло. Потому никто из командиров к нему и не подписался. Видишь — сам отряд нанимает.

— А ты как же?

— А у меня с ним контракт на пять маршрутов. Этот последний. До этого все нормально было, Фурнье человек осторожный. С какого перепоя он решил ввязаться в эту дурь — я и представить себе не могу, но уперся как баран. И главное — везет-то ткани, кружева — ну что им сделается? Подождал бы пару недель, когда соберется караван, и вперед, без шума и риска. Нет, надо ему срочно — корабль подойти должен из Канады. Это когда корабли оттуда вовремя приходили?

Ну да мне деваться некуда — контракт уже подписан, надо выполнять. Значит, как дисциплинированный слуга, сажусь рядом и впадаю в дремотное состояние. Жду других простаков.

Вдруг, примерно через полчаса, к мэтру подошел огромный, шумный человек лет тридцати с длинными нечесаными волосами и длинными вислыми на венгерский манер усами. Одет в небогатый костюм из толстой кожи, на боку боевая шпага, вроде как дворянин. Выглядит небогато, но на среднем пальце правой руки перстень с огромным зеленым камнем, возможно изумрудом. Перстнем человек явно гордится — старается держать его на виду.

При виде подошедшего Марта скривила губы.

— Здорово, мэтр! Поздравляю — твои проблемы решены. Я, шевалье де Куэрон, имею свой отряд и готов взяться за охрану Вашего обоза. Этих можно прогнать — у меня достаточно своих людей!

Фурнье искренне обрадовался, но, к его чести, от подписанных с нами контрактов отказываться не стал.

— Шевалье, я рад Вашему предложению, но этих молодых людей я уже нанял и не собираюсь платить неустойку. Если у Вас есть лучник, я готов нанять Вас и двенадцать бойцов, если нет — одиннадцать.

Наемник смерил нас презрительным взглядом.

— А, Страшная Марта — саркастически ухмыльнулся де Куэрон — опять влезла в мои дела. Черт с тобой, оставайся. Может, не сильно нам помешаешь.

Лица Марты я под маской не видел, но было заметно, как она напряглась. Однако ответила спокойно.

— Я тоже рада тебя видеть, Симон. Извини, конечно, шевалье де Куэрон.

Похоже, Марте каким-то образом удалось его задеть — слишком демонстративно тот отвернулся и теперь уставился на меня.

Как воспитанный юноша, я встал, однако в глаза этому «рыцарю» смотреть не стал — еще посчитает за вызов, а зачем сразу обострять отношения? Подождем. Я не кровожаден, но будущие конфликты сразу чувствую, а в том, что с этим типом мы еще схлестнемся — ни минуты не сомневался. Как и в том, что он ни разу не шевалье — не было у него ауры. Мог, конечно, и купить себе титул, ну да мне какая разница?

А де Куэрон, видимо, уверился в своем превосходстве.

— Запомни, я командир, все мои люди — для тебя командиры. Не исполнишь приказ — вылетишь из отряда за срыв контракта. Понял?

— Так точно, господин командир!

— Ладно, мэтр, пойдем оформлять контракт. А вы ждите здесь.

Когда мы остались вдвоем, Марта присела на свой баул и стала демонстративно меня разглядывать.

— На мне что, нарисовано чего? Вначале Фурнье на меня пялился, потом этот герой, теперь ты.

— Рисунков лично я не вижу. Может, конечно, Симон их углядел, но точно не я. А вот я вижу дворянина, который за каким-то дьяволом полез в наше дерьмо и даже поджал лапки, когда ему нахамили.

— От дворянки слышу — проворчал я в ответ. Однако глазастая дамочка. И умница — интересно с ней будет пообщаться.

А Марта рассмеялась искренним, заливистым смехом:

— Ну уж нет, мои родители к дворянам никакого отношения не имели. Фламандские крестьяне в зачуханной деревушке среди болот.

— И каким же ветром тебя в наемники занесло?

— А Вы, Ваша Милость, для такого вопроса оделись неправильно!

— ?!

— Сутану где забыли? Вначале оденьтесь по форме, службу отслужите, а потом чад божьих на исповедь и созывайте.

— Ну извини, был не прав, погорячился. А что — из меня действительно дворянство прет?

— Да нет, не особо, ты и спину гнешь и в глаза не глядишь, так что действительно за потомственного наемника сойдешь. Это у меня глаз наметан — как смотришь, как рукой эфес ищешь, как пытаешься воротник поправить, которого у тебя сейчас нет. Да ты не бойся, у нас в эти дела лезть не принято — мало ли от чего человек в наемники подался — с деньгами у всех проблемы бывают.

— Угу. Самая глубокая пропасть в мире — финансовая. В нее можно падать всю жизнь. — К месту процитировал я великого комбинатора. И тут же был вознагражден — смех у Марты просто очаровательный.

— Ладно, благородный господин, годится, сработаемся!

— Конечно! Только ты меня больше по-дворянски не зови. От тебя согласен, а от других этого слышать не хочу. Жан я, просто Жан. В крайнем случае, Каттани. Договорились?

— Договорились, не беспокойся. Это я так, пока мы вдвоем, вредничаю. А в походе такие шутки — последнее дело. Не дай Бог кто из-за мелкой обиды службу забудет хоть на мгновение — всем может быть плохо.

— Ну и договорились. Я смотрю у тебя один лук новый, успела к нему пристреляться?

— Увидел, что место хвата не отполировано? Молодец. Сам умеешь стрелять?

— Не из таких. У меня дома восточный, кавалерийский. А с этим от меня толку будет мало. Но хоть посмотрю, как ты стреляешь. Люблю я луки.

— Я тоже. Да и в охране от них толку больше, чем от пистолетов и мушкетов. Расстояния короткие, нападающие или вовсе без брони, или, в худшем случае, в легкой кирасе, которую мой лук с тридцати шагов пробивает. А пока человек эти тридцать шагов пробежит, я в него два раза выстрелить успею.

— Сколько? Да я такую скорострельность даже представить не могу!

— А ты по лесу ходить умеешь? — неожиданно изменила тему разговора Марта.

— Да вроде не падаю.

— Э нет. Здесь тебе не армия — тут нас мало, а в охранение двойками ходят. Одна в головном дозоре, две по бокам. Места на маршруте лесистые, возможностей для засады полно. Если дозорный подшумит — злодеи успеют от него спрятаться и организуют внезапное нападение.

Давай-давай, поучи курсанта Клиссона тактике организации засад и борьбы с ними — подумал я, однако вслух только заверил, что по лесам ходить умею, ибо батюшка подрабатывал ловлей браконьеров и меня с собой в лес брал не раз — а что, нормальная легенда.

Вообще Марта оказалась приятным собеседником и за разговором мы и не заметили, как подошло время обеда. Тут и появились наши наниматель и командир. Выглядели они весьма довольными, но нас результаты их переговоров не интересовали — мы на отдельных контрактах. С ними подошли еще одиннадцать человек. Таким образом, в составе отряда охраны, помимо командира, было двенадцать бойцов и только один лучник. Фурнье спешил и ждать, когда найдется второй, не стал.

Вечер ушел на сбор каравана, приобретение и укладку дорожных запасов, распределение обязанностей. А с рассветом мы двинулись в путь.

Колонна состояла из шести подвод. Три полностью груженные товаром и одна с припасами шли посредине, две, отданные в распоряжение охраны и слуг, шли в голове и хвосте колонны. Ночевали на постоялых дворах, выставляя, тем не менее, пост охраны из четырех человек, сменявшихся каждые три часа. Нам и слугам снимали комнаты на четыре человека, Фурнье и де Куэрон — на двоих, Марта спала в комнатах, предназначенных для женской прислуги.

Однако, к моему и Марты удивлению, во время движения никакого походного охранения де Куэрон не выставлял. На недоуменный вопрос Фурнье он ответил, что за безопасный проход каравана отвечает перед лигой наемников, абсолютно уверен в боеспособности своих людей, ну кроме двоих, разумеется, и вообще просит не указывать ему, как организовывать охрану. Так что эта самая охрана спокойно ехала в повозках, тихо наслаждаясь бездельем.

От безделья бойцы в лучших традициях сплетников перемывали косточки общим знакомым, от них я и узнал, что Марта действительно родилась в семье фламандских крестьян в какой-то дикой глуши (ну не могло такого быть, просто по законам генетики). Кто-то там научил ее виртуозно владеть луком (ну разумеется, все крестьяне просто мастера этого дела, кто бы сомневался!). Однако, когда девчонке было примерно пятнадцать лет, деревня попала под рейд кастильского карательного отряда. Как раз в то время в тех краях прошли крестьянские бунты, и войска получили приказ объяснить быдлу, кто в доме хозяин.

Убивать никого каратели не стали — кто работать будет? Но повеселились знатно, от души. Марте страшно изуродовали лицо. Что с ней делали еще, наши воины обсуждали особенно подробно, в деталях, явно зная это дело не понаслышке.

Вот после этой истории Марта из деревни и сбежала. Изуродованное лицо намертво закрыло для нее возможность найти достойную женскую работу. Прибилась к охране какого-то сеньора ну там постирать, пошить, еще чем обслужить (искренний разудалый смех!), но как-то и свое умение стрелять показала, за что была переведена в статус дружинника. А потом тот сеньор дружину распустил, и Марта подалась в охрану караванов. Дело она свое знала, неоднократно спасала караваны от нападения — никогда не паниковала, стреляла невероятно быстро и убийственно метко, за что ее и ценили.

Единственная беда — мужиков к себе не подпускала. А вот темной ночкой, да поворотить бы ее к себе спинкой, да наклонить, да юбчонку задрать… Ну, дальше как обычно — такие разговоры одним заканчиваются. Мне они уже на второй день приелись, потому я и стал стараться как можно больше времени с Мартой проводить. Нет, о сексе там речь не шла даже в перспективе. Она женщина разумная, самостоятельная, а главное мечтала о нормальной семье, чтобы дом, муж, дети. Понимала, что с ее лицом это невозможно, но мечту прогнать не могла, да и не хотела. Такие на дорожные приключения никогда не разменяются. Зато она много видела, о многом могла рассказать, а рассказчик была удивительный! Речь яркая, образная — слушаешь ее, и перед глазами все как вживую происходит. Жила бы в моем мире — точно великим писателем стала или режиссером. А что там за нашими спинами шипят — ну ни разу не волновало.

Вот в такой мирной атмосфере мы и добрались до Пикардии. Я уже уверовал в счастливую звезду де Куэрона, ведь до Амьена оставалось всего два перехода.

Все изменилось, когда караван остановился на постоялом дворе близ аббатства Нотр-Дам-де-Бретёй. Как принято, после ужина все, кроме поста охраны, завалились спать, но мои соседи устроили такой храповый хор, что я твердо понял — уснуть мне сегодня не судьба. Через час заступать на пост, так что отосплюсь днем в повозке, благо службой нас не нагружают. А пока решил выйти прогуляться, подышать свежим воздухом. Было полнолуние, тепло, на небе ни облачка, извилистая тропинка вела к тихой речке, от аромата некошеной травы кружилась голова, кузнечики сходили с ума — благодать!

И только я отошел от постоялого двора, как услышал негромкий разговор де Куэрона с неизвестным.

— Завтра выезжаем на рассвете. Со мной четыре человека, остальные — чужие. Перед лесом я выставлю своих людей в три двойных дозора, сам буду в правом. Возьму с собой одного щенка — он кажется опасным. По крайней мере, купец говорит, что никогда не видел такой работы с оружием, так что его я убью сам, чтобы все получилось наверняка. Лучник всего один и тот — баба. Стреляет, правда, хорошо, и к ней в бою не подобраться. Попробую подлить ей сонного в питье, надеюсь, поможет. Она обычно не едет, идет пешком около третьей повозки, там же держит лук и стрелы.

— Так яду ей и все дела — потом прирежем, на тебя никто не подумает.

— Нельзя. Если уснет — народ только посмеется, типа не вовремя у бабы кровь пошла. А вот если помирать начнет — тут уже другая реакция будет. Так что только сонное и то только слабое, чтобы замедлилась, — де Куэрон прокашлялся и продолжил: — Как захватите обоз — купца и слуг хоть огнем жгите, но чтобы живые были — мы же их спасти должны. Если меня заподозрят — конец нашему делу, больше ни одного барана привести не смогу. Напоминаю — на грабеж у вас десять минут, не больше. И еще — уводите только повозки с товаром — не хочу до Амьена пешком идти, да и у купца должно хоть что-то остаться. Все-таки охранник я или кто?

— Или кто — или кто, — с тихим смехом ответил собеседник. — Ладно, девицу мы из арбалета приголубим. Да не волнуйся ты, не впервой!

— Вот то-то, что не впервой — не расслабляйтесь. Ладно, удачи!

Весь разговор я пролежал, вжавшись в землю, не шевелясь, в лучших традициях ирокезов. Вымок в росе, продрог, но себя не выдал.

Вот уж действительно повезло, так повезло! На самом деле я этому типу изначально на грош не верил и, если бы он пошел со мной в дозор, следил бы за ним в оба глаза. Ну не должен командир сам идти в охранение — его дело — командовать, так что хрен бы он меня врасплох застал. Но вот с остальными что делать? Предупредить? А кто мне поверит? Да тот же Фурнье на смех поднимет — тоже мне — щенок на матерого пса хвост поднял! И от остальных другой реакции ждать не приходится.

Кроме того, а кто те четверо, на чью помощь наш бравый командир рассчитывает?

Так что поговорить я могу только с Мартой. Но когда? В какой момент и куда де Куэрон снотворное сунет?

Делать нечего, придется идти в спальню, на радость окружающим — благо сегодня она одна в комнате. Вот ведь повод для сплетен будет! Но по-другому нельзя, жизнь дороже.

Моя смена закончилась в три часа и, под одобрительные смешки старших товарищей, я направился в комнату Марты, расположенную на втором этаже. А поскольку дверь изнутри была закрыта на задвижку, я, как истинный кабальеро, полез в окно. Нашел во дворе лестницу, приставил к стене, тихонько поднялся, ножом аккуратно снял крючок, державший ставни, открыл их и тут же получил каким-то тазом по морде! Громко, больно, обидно, понимаешь, да? Из соседних окон грохнул здоровый мужской хохот — видимо народ давно ждал от меня решительного поступка, а от Марты подобной реакции.

Вот и совершай рыцарские подвиги во славу прекрасных … хм… гм… да, прекрасных дам, а какие они еще бывают?!

Тем не менее, я твердо решил, что битая морда — не повод отказываться от своих планов и, кряхтя как старый дед, таки влез в то окно.

И уже Марта испуганно прижала руки к лицу — маски на ней не было. Но в ярком лунном свете я успел все рассмотреть. Вот клянусь — тех мерзавцев, что сотворили такое с женщиной, казнить надо, причем в лучших местных традициях, как за святотатство. Лица не было вообще. Глаза, губы и страшное переплетение шрамов. Господи, как же она это пережила? Как она вообще после этого человеком смогла остаться? Да за один ее смех ее к лику святых при жизни причислить надо. Или это я святотатствую? Но и ладно.

Наверное, Марта что-то такое прочитала на моем лице, потому что, отвернувшись, надела маску, снова повернулась и тихим спокойным голосом, каким матери говорят с глупыми расшалившимися детьми, спросила:

— Зачем ты пришел?

— Завтра нас будут убивать.

— Кто? — голос по-прежнему спокоен.

— Бандиты с помощью Куэрона, — и я пересказал содержание подслушанного разговора.

— Ты правильно сделал, что пришел. Сегодня я не буду ни пить, ни есть. Один лук у меня всегда снаряжен, утром в повозке снаряжу и второй. Спасибо. Только уходить тебе прямо сейчас нельзя — ты должен был или уйти немедленно, или задержаться надолго. Что же, пусть думают, что ты добился своего. Тогда у нас будет шанс. А репутация… я ведь знаю, что обо мне говорят. Но когда-нибудь я вырвусь из этого болота, и у меня будет семья. Будет, будет, будет… — и Марта заплакала. Так не плачут взрослые люди. Так плачут только дети. Чисто, светло и безнадежно. Профессиональный солдат, лично убивший множество людей, которого завтра самого будут убивать. Она плакала, а я утешал ее, как ребенка, которому безразличны доводы разума, которому просто надо, чтобы кто-то близкий повторял и повторял, что все будет хорошо, страхи пройдут, а утреннее солнце обязательно улыбнется и вернет потерянное счастье…

Я ушел затемно. Соседи по комнате деликатно притворились спящими. А утром народ, глядя на мою побитую физиономию и красные глаза Марты, сделал логичный вывод, втихомолку ухмылялся, но помалкивал. Простые, милые люди. Кто же из них те четверо, что сегодня наведут на караван убийц и спокойно будут слушать наши предсмертные крики? Что же, скоро узнаем.

Примерно через час после начала пути караван подъехал к лесу.

Куэрон (ну не мог я его даже мысленно признавать дворянином) дал команду остановиться и подозвал охрану. Марта подошла, всем своим видом показывая, что борется со сном из последних сил.

— Мне не нравится этот лес, выдвигаем охранение. Я иду лично, будьте внимательны.

В левый и головной дозоры он назначил четырех человек, от которых, в общем, я никак не ждал предательства. Нормальные, компанейские мужики, всегда готовые подставить плечо, чтобы вытолкать увязшую повозку, собрать дрова для костра на привале, смастрячить немудреную походную снедь. Сейчас они уходили, обрекая нас на смерть. По крайней мере, они так думали.

Себе в напарники Куэрон выбрал меня. И слава Богу — не придется красться за ним в попытке предотвратить убийство. Теперь сам его убью, не зря я обе сабли взял. Ну, если, конечно, он не одумается.

Через десять минут пути по лесу Куэрон пристроился ко мне за спину и послышался шелест доставаемой из ножен шпаги. Когда обернулся, шпага еще не обнажилась, а на губах мерзавца сверкала улыбка победителя — пока я еще оружие достану, а пистолета у меня нет и отскочить некуда — кругом в сплошную стену слились густые кусты. Да, господин Куэрон, за измену надо платить. И за невнимательность тоже — не обратили Вы внимание, что левую саблю я прицепил обратным подвесом, на шашечный манер — меня этому де Ри лично учил. Самый быстрый удар — никакие японские катаны рядом не лежали.

Он еще продолжал улыбаться, когда к его ногам упала его же правая кисть. Улыбка сошла только когда я обратным восходящим ударом перерубил ему горло. Предатель попытался закричать, но воздух к связкам уже не поступал. Все как учили — быстро и тихо. Только мне погано — первый человек, убитый мною в схватке. Не стрелой на расстоянии, а вот так, лицом к лицу, глаза в глаза. А ведь дай я ему возможность обнажить шпагу, и неизвестно, чем бы дело кончилось. Все-таки опыта реального боя у меня до этой минуты не было.

Но и возможности порефлексировать нет — надо возвращаться. Уже буквально на подходе со стороны каравана раздались выстрелы, и я рванул на помощь. Спина взмокла, во рту сухо, но бежать надо — там наших убивают. Когда подбежал к дороге, увидел, что бой ведется уже у самых повозок.

Нападающих человек тридцать, из них уже шестеро раненных или убиты — корчатся на земле. Наши потери пока не понять, но Марта жива, стреляет с невероятной скоростью. А прямо передо мною мужик поднимает мушкет. Ну, это ты зря. Пока раскинь мозгами на дороге, а мне в драку надо. Эх, посмотрим, чему я научился!

Реальный бой скоротечен. Несколько отработанных до автоматизма защит и ударов и все. Вот только начали — и уже конец. И народ на меня во все глаза смотрит, кто жив. И ужас в этих глазах, а я вообще мало чего понимаю. Только что жив, что победил и что Марта жива.

А потом схватил ее за руку и рванул в ближайшую повозку. И случилось. Это не было любовью, это не было ни страстью, ни похотью. В этом вообще не было ничего человеческого. Наверное, так насилует женщину в захваченном штурмом городе победивший солдат — стремясь не получить удовольствие, а перелить в женское тело переполняющие душу ярость и животный страх. Изнасилование — это про людей, а мы не были людьми. Нам неведом был стыд, нам было плевать, что нас слышат, что еще не убраны трупы убитых — нам на все было наплевать. Мы просто делали то, что хотели, здесь и сейчас.

И когда все кончилось, мы, выйдя из кибитки в пропитанных кровью и потом одеждах, не прятали взгляды — их отводили все остальные.

Как оказалось, охране удалось убить восьмерых бандитов. Еще на земле осталось двое раненых, один из них — атаман. Остальные ушли. Кто-то из них наверняка тоже ранен, но преследовать нельзя. Главное — безопасность каравана. Наши потери — один убитый и один раненый. Спасло то, что банда состояла из вчерашних крестьян, не научившихся даже толком держать оружие. Они рассчитывали на предателей, внезапность и численное преимущество, а столкнувшись с профессиональной обороной, бежали, бросив раненного командира.

До Амьена километров двадцать, но населенные пригороды гораздо ближе, надо спешить. Только вначале оказать помощь раненым — промыть раны вином, ленты ткани, как заменитель бинтов, с собой — раны закрыть, наложить жгуты, обязательно запомнить время — ибо жгут нельзя держать более двух часов. Что в наших силах — сделали, остальное в руках Божьих и лекарей, если успеем довезти.

А тех четверых, что в охранение ушли, мы больше не видели. То ли они сбежали, то ли их свои убили, а то ли сами в разбойники подались. Не знаю, да и знать не хочу.

Но вот атамана допросили. Мужик не хотел на дыбу и на кол, потому пел соловьем. Правда, недолго — только и успел о Куэроне и его сообщниках рассказать, да и помер. Так что полиции Амьена в качестве языка достался только один живой бандит, но много ли от него толку? Свою банду он сдаст, но кто сказал, что она в этих краях единственная? Не могли же три десятка немытых обормотов целому графству дорогу перерезать. Не по силам им это. Нет, думаю здесь работы — край непочатый. Зато местным не скучно — агентурой в деревнях обрастай, связь налаживай, тактику егерских подразделений осваивай. Расти, в профессиональном отношении.

А мы дальше, на Булонь. Только в Амьене на пару дней задержались — ой не зря, чувствую, Фурнье спешил. Был, был у него здесь отдельный интерес. Но это уже точно не наше дело. А наше дело — без приключений добраться до Булони и вернуться в стольный град Париж. А как это сделать с половиной охранного отряда? Да просто — нанять в Амьене недостающих бойцов. Ну да здесь уже купеческая гильдия постаралась — дали нам людей проверенных. И командира подобрали с репутацией, умелого. Так что я сразу понял — халява кончилась, началась служба. Ну и правильно — для того в охранники и пошел.

В результате, дорога до Булони и назад пролетела как один день. Об отдыхе не было и речи, даже пока разгружались — грузились в порту, а забрали мы заморские пряности да кленовый сахар, командир нас гонял в хвост и гриву — отражение нападения пехоты, отражение нападения кавалерии, действия в рукопашной, подстраховка и взаимозаменяемость. Я раньше об этих вещах только на лекциях слышал, в теме о защите обозов от нападения диверсантов. Да и то мельком — нас больше готовили на другой стороне играть — захватывать эти самые обозы.

За все это время с Мартой словом не удалось перекинуться. И она меня явно избегала — все-таки то, что между нами произошло… ну не по-человечески это. А я ведь у нее первый был — представляете?! Я всегда знал, что мужицкая болтовня о бабах слова доброго не стоит. Но чтобы настолько! Девчонка через такое прошла, себя для мужа хранила, а споткнулась об меня. Мачо, блин, самому противно. И как к ней теперь подойти — не знаю. Жениться-то я на ней никак не смогу, а извиняться или прощения просить — это уже просто ни в какие ворота не лезет. Даст в морду и будет права.

Так что вернулся я в Амьен вооруженным новыми знаниями, вымотанным до предела и злым на себя и на весь белый свет. Зато за всю дорогу ни одного инцидента с бандитами, что здорово. Я не восторженный пацан, меня кровавые драки не влекут.

В Амьене отдыхали три дня. Наконец появилось свободное время, и я смог осмотреть город.

А посмотреть действительно было на что. Прежде всего, огромный храм — поистине великолепное строение.

Представьте, путник долго ехал по пыльной дороге, через опостылевшие леса, поля, убогие деревни. Он устал, окружающий пейзаж не просто надоел, а опротивел. И вдруг вдали, над кронами перелесков человек видит взметнувшийся к небу шпиль. Долгожданный конец путешествия и красота храма сливаются и дарят ту самую радость, которой так не хватает в этом жестоком мире.

Потом, по мере приближения к городу, путешественник видит грязь и нищету окраин, типичные для этого времени. Он проезжает мимо покосившихся хибар, около которых никто даже не пытается убирать мусор и нечистоты, кварталов, приютивших воров и грабителей, нищих и проституток — всю грязь этого города. Но чем ближе к храму, тем меньше становится мерзости и в конце пути лежат чистые улицы, вдоль которых стоят красивые дома. И огромная центральная площадь, по которой ходят нарядно одетые люди. И в центре — величественный храм, красоту отделки которого невозможно описать словами.

Но самое главное поджидает путешественника внутри. Пространство взрывается, ошеломляя высотой сводов, светом, льющимся через расцвеченные витражами окна, ярким даже в пасмурную погоду. И прямо перед ним — огромная икона Спасителя, от которой невозможно отвести взгляда. Что это — просчитанная умелым архитектором реакция среднестатистического прихожанина? Возможно, но Боже, как же это прекрасно!

Два дня я просто ходил по Амьену. Дитя двадцатого века, меня поражали не размеры построек, а то, с каким упорством люди при любых обстоятельствах стремились к красоте. Даже небогатые дома окраины, если не брать во внимание откровенное дно, были украшены цветочными кашпо, стоящими на подоконниках и висящими на окнах. А уж те, что побогаче, буквально соревновались в оригинальности и красочности отделки. Иногда в ущерб вкусу, но никогда в ущерб хорошему настроению.

А вот на третий день Фурнье передал мне и Марте приглашение на ужин от главы купеческой гильдии графства Амьен господина Ренарда.

Надо сказать, что в Галлии приглашение на ужин к дворянину означало приглашение на торжественное мероприятие, обычно с музыкой и танцами.

А у простых людей, в том числе купцов, приглашенного ждала неспешная беседа в спокойной домашней обстановке, с бутылочкой-другой лучшего вина, которое может себе позволить хозяин.

Но пришлось и нам с Мартой потратиться, поскольку у нас с собой были только те вещи, которые необходимы в пути. Не пойдешь же в богатый дом в потертой кожаной куртке, таких же штанах и шляпе, в которую намертво въелась пыль всех пройденных дорог. А Марте и вовсе беда — в ее платьях удобно стрелять, шпагой орудовать. Но в гости? Да к уважаемым людям?!

В общем, весь день мы, позабыв о проблемах, вместе бегали по магазинам. Вначале, как ни странно, купили одежду мне. Причем выбирала Марта, заявив, что от моего выбора за версту веет дворянским происхождением и мужланским воспитанием, поэтому, если я хочу сохранить в тайне свой статус и полное отсутствие вкуса, должен делать то, что говорит умная женщина.

Так что, подходя вечером к дому мэтра Ренарда, мы выглядели как мелкие буржуа, старшая сестра с братом. Люди не слишком богатые, но и не бедные, каких не стыдно принимать в любом приличном доме. И уж точно мы не были похожи на тех головорезов, что околачиваются на рынке наемников в Сен-Дени.

Месье Ренард встретил нас лично. Был он невысок ростом, худощав и подвижен, умные глаза смотрели с хитрым прищуром. А поскольку о его железной деловой хватке и жесткости в бизнесе по городу ходили легенды, можно с уверенностью сказать, что свою фамилию он оправдывал полностью[32].

Проживал месье Ренард с семьей. К нам вышли его жена, сын с невесткой и два очаровательных внука, по-видимому близнецы лет пяти-шести. Немного позже присоединилась младшая дочь хозяина — сухощавый невзрачный подросток неопределенного возраста, державшаяся необычайно тихо, даже робко.

Небольшая трапезная располагалась на первом этаже двухэтажного дома. Места за столом едва хватило всем присутствующим — значит, гостей здесь принимают не часто и нам оказана большая честь. Приятно, черт возьми.

За ужином завязалась чинная беседа о новых романах известных писателей, новинках театральной жизни Парижа. Причем Марта легко поддерживала разговор, а я чувствовал себя эдаким типичным солдафоном, так и подмывало ляпнуть какую-нибудь скабрезность из арсенала поручика Ржевского. И это фламандская деревенщина?! А я тогда кто? Идиот круглый, одна штука? Думаю — да.

Действительно, Марта путалась в приборах, не знала, как обращаться к слугам, так что было видно, что куртуазного воспитания она не получила. Но эти же ошибки совершенно спокойно совершали и хозяева. При этом врожденный такт позволял моей спутнице вести себя настолько естественно, что все огрехи казались просто милыми капризами. Так что к концу ужина она очаровала всех присутствующих. Даже дочь хозяина оттаяла и с жаром вступила в спор о каком-то романтическом персонаже какого-то рыцарского романа.

А когда все было съедено, семья месье Ренарда, попрощавшись, удалилась, и мы остались втроем для действительно нужного хозяину разговора.

— Господа, месье Фурнье рассказал мне о приключении, случившемся с вами по дороге в Амьен, и о вашей роли в его спасении. Не скрою, приход каравана в определенные сроки был важен и для города, и для меня лично. Но и это не главное. Караван Фурнье — первый за полтора года, который смог отбиться от разбойного нападения без серьезных потерь. Для меня, да и для всего Амьена необходимо понять, как вам это удалось, и как мы можем использовать ваш опыт для борьбы с этим злом.

Марта, как умная девочка, немедленно перевела стрелки:

— Это заслуга Жана. Он предупредил, где и когда будет нападение, осталось только подготовить оружие и предупредить остальных. Так что вопрос не ко мне.

— Господин Каттани?

— Боюсь, и я не смогу Вам помочь. Мне тупо повезло, что я смог подслушать разговор командира охраны с атаманом разбойников. Если бы не это — нам было бы намного труднее.

— Труднее не значит невозможно — немедленно среагировал Ренард.

Молодец, четко отмечает недосказанное.

— Да, но и здесь, к сожалению, приходится говорить о везении. Командир охраны откровенно манкировал своими обязанностями и совершенно распустил подчиненных, а ведь знал, что участвует в опасном предприятии. Разумеется, это насторожило Марту, как опытного охранника, а уже она указала на эту нестыковку мне. Так что к чему-то такому мы в принципе были готовы. А стрелять из лука и размахивать саблей мы с Мартой действительно умеем. Так что, если бы я не услышал разговор, все равно были бы готовы. А уж то, что командир решил лично пойти в дозор — такое нарушение порядка охраны пропустить никак невозможно. Но вот если бы мерзавец с самого начала организовал службу как положено, у него могло получиться. И не пили бы мы сейчас это прекрасное вино.

— Манкировал, нестыковка, принцип… Вы уверены, что Вы простой наемник и сын наемника, месье Каттани? — лукаво улыбнувшись, спросил хозяин.

А вот это надо пресекать немедленно, тоже мне, детектив из местной лавки.

— Вы пригласили нас, чтобы изучить мою родословную, мэтр Ренард?

— Разумеется, нет, просто стало интересно, не более, — сразу отыграл назад хозяин. — Не обращайте внимания, пожалуйста. И еще я пытаюсь понять, почему повезло именно вам? Что такого есть в вас обоих, что именно вам улыбнулась удача? Поверьте, это не пустое любопытство — мы не просто несем убытки — гибнут люди. Только в этом году разбойники убили пятьдесят два человека, не мальчишек, а опытных воинов, у которых, к тому же, были семьи. Родители, жены, дети. И я не знаю, сколько погибнет еще. А все известные потери бандитов — те трупы и пленник, которых привезли вы. Вы обиделись на меня, месье Каттани? Я приношу свои извинения. И прошу помочь защититься от этой беды.

— Помочь — разумеется. Но почему Вам? При всем уважении, мэтр, не дело купца ловить преступников. Дело купца получать прибыль, с налогов на которую должны содержаться полицейские. И, на мой сторонний взгляд, эти вопросы должны задавать они. Поймите, я не отказываюсь отвечать, но не Вы же будете использовать то, что я скажу. Зачем играть в испорченную почту?

— Испорченную почту?

— Детская игра, когда несколько раз пересказанное послание меняет свой смысл.

— Никогда не играл. Однако если Вам интересны наши полицейские, можете зайти в участок, полюбоваться на этот сброд. Нет, свою работу они как-то делают — патрулируют улицы, рынок. Но за пределы города не суются — это дело сеньоров. А те верят только в военных, тем более что формально безопасность на главной дороге обязан обеспечивать их маршальский суд. А от армии толку нет. Пробовали. И леса патрулировать, и дороги. Вот никакого результата. Только пройдет патруль — через пару часов на этом месте ограбление.

— Сочувствую, но мы с Мартой при всем желании проблему не решим. Да, я могу обратить Ваше внимание на то, что наш караван атаковала только одна шайка. Или она здесь единственная, что вряд ли, или их действия согласованны. Я могу отметить, что атака готовилась через командира охраны, внедренного аж в самом Париже. Значит, схема у преступников рабочая и надо анализировать предыдущие нападения именно с этой точки зрения. Я даже могу посоветовать сопоставить места нападений — возможно, выявится, где надо готовить контрзасады, но Вам-то что с того? Кто эти контрзасады умеет готовить, кто будет анализировать? Кто будет работать с осведомителями в деревнях? Ну не купцы же, честное слово.

— Вообще-то я пригласил вас, чтобы предложить остаться в Амьене. Именно для того, чтобы помочь решить эту проблему. У членов гильдии родилась мысль за свой счет создать отряд для борьбы с разбойниками. Обещаю, что таких денег вам нигде не предложат.

Ну конечно, кто бы сомневался — сейчас семнадцатилетний пацан и изуродованная девица напрягутся, раз-два — и у купцов нет проблем. Интересно, он сам-то в это верит? Скорее всего, опять создадут синекуру для кого-то из своих, тот наберет отряд, погоняет его по лесам, на том дело и успокоится.

Опыт борьбы с организованными лесными бандами, а здесь банды явно организованны, показывает, что результат достигается только системной работой, чётким взаимодействием между оперативными службами, спецназом и армией. Армия имеется, спецназ, в общем, тоже, но другой направленности — диверсионно-разведывательной. И тех специалистов единицы, а для контрпартизанской войны и подготовка должна быть иной.

А вот оперативных подразделений нет в природе. Разведка есть, видимо есть и контрразведка — без них государства не существуют. Но насколько сильна в этом полиция — не знаю, просто не сталкивался ни разу, а, по общим отзывам, они агентурной работой не занимаются в принципе — только патрулирование городов, фиксация преступлений и гласное дознание. Может быть, и используют информаторов, но тогда делают это в глубочайшей тайне, раз никто об этом даже не догадывается. Вот пытки и доносы — это да, это всегда пожалуйста! Только для правдивого доноса правдивый доносчик нужен, а где его взять, если преступник не дурак и о своих подвигах в кабаках не кричит? Хотя бывает, конечно, но редко, редко. А про пытки я вообще молчу — с ними виноватым оказывается не тот, кто виноват, а тот, кто боль хуже переносит. Вот здесь простор фантазии у допрашивающих ничем не ограничен! Как говорил в том моем мире один судейский тип, кстати, друг кардинала Ришелье, «Покажите мне самую безобидную линию на руке человека, и я найду, за что его повесить».

Только сплоченные и организованные банды таким путем не победить. Вот и в нашем случае, привезли мы полицейским раненого разбойника, они на дыбе из него фарш сделали, а толку ноль. Пока поняли, где стоянка шайки, пока туда добрались, там уже никого. Только куча говна посреди поляны — в качестве пламенного привета. Ну назвал он пятерых сообщников, даже нашли таких, только разбойничать по крайней мере трое из них уж точно не могли — степенные семейные люди, работали на землях аббатства, каждый день на виду, утром и вечером в церкви.

Их, правда, тоже на дыбу определили в служебном рвении, и даже признание получили, но тут уже местный кюре вмешался, до аббата дошел — не дело это, чтобы хороших работников без разбора хватали, да приход прибыли лишали. Даже про такое слово как «алиби» полицейским рассказали. Пришлось отпустить, причем всех пятерых.

В общем, низкая эффективность европейской полиции начала 17 века отмечалась и в моем мире. В это время в той же Франции она находилась в ведении муниципалитетов, соответственно ими финансировалась и перед ними отчитывалась. И никакого заметного влияния на криминогенную обстановку не оказывала в силу малочисленности и низкой квалификации.

В самом Париже существовал знаменитый Двор чудес — на самом деле несколько кварталов на окраинах города, куда полиция просто не заходила. Кварталов, где спокойно жили преступники всех мастей, профессиональные нищие, дешевые проститутки. В них сложилась своя субкультура, свои законы и моральные нормы. Жители Двора чудес являлись ночными хозяевами города, грабившими и убивавшими добрых парижан, причем слишком часто — безнаказанно. И это в столице, что же говорить о провинции.

Юмор ситуации в том, что я действительно знаю, что надо делать, но кто же мои слова всерьез воспримет? А уж Марту в эту драку втягивать — это просто свинство. Хватит с нее, девчонка и так лиха хлебнула. Нет, приезжаю в Париж, нахожу Транкавеля и занимаюсь Мартой вплотную. Женой она мне не будет, любовницы не хочу, но такими друзьями не разбрасываются, даже если они в юбке.

Однако из вербовочной беседы, а мэтр нас явно вербует, надо выходить плавно, без махания шашкой. Мало ли как жизнь сложится? В будущем знакомство с ним может пригодиться очень даже.

— К сожалению, месье Ренард, у меня имеются обязательства, исполнение которых займет какое-то время. Но я благодарен за предложение и, с Вашего позволения, воспользуюсь им при первой же возможности. Марта?

— В ближайшее время я тоже буду занята, — как-то излишне торопливо ответила моя спутница. Ну вот что бы мне тогда на это внимание обратить? Скольких проблем бы избежал! Не, как был мужлан шестьдесят лет, так и не поумнел.

Но это к слову. А так, уважаемый мэтр выглядел весьма расстроенным. И чего он от нас хотел на самом деле? Вот не верю, что всерьез видел в нас спасителей амьенского купечества. Или артист великий? Показал амьенцам, что вовсю радеет за их безопасность? Типа: я сделал все что мог, приглашал даже заезжих специалистов и теперь совесть моя чиста? Вроде нет, хотя…

Как выяснилось много позже, Фурнье был поражен нашими с Мартой умениями убивать себе подобных, о чем и рассказал Ренарду, а тот захотел полюбоваться лично и заполучить в коллекцию слуг города. Так что никакой особой интриги за этим разговором не стояло.

— Очень жаль, господа, я действительно рассчитывал на вашу помощь и буду молиться, чтобы вы передумали. Но в любом случае, от имени купеческой гильдии Амьена я благодарю за спасение каравана нашего коллеги и прошу принять вот эти памятные медали. Если в будущем захотите обратиться к гильдии, будет достаточно предъявить их, и двери всех наших купцов будут перед вами открыты.

Хорошо сказал и поступил хорошо — медали явно золотые. На реверсе выбит год — 1618, на аверсе — надпись «За спасение каравана» и ниже — «Купеческая гильдия Амьена». Достойно, ничего не скажешь.

Затем мы с Мартой еще немного, чисто для протокола, посидели, поболтали о пустяках, откланялись и пошли на постоялый двор. Жаль, но по дороге разговор не клеился, словно что-то сломалось в наших отношениях. Вроде и не ругаемся, а словно стекло между нами. Прозрачное, тонкое, но не разбить его никакими силами.

На обратном пути обоз охраняли оставшиеся шесть человек. Раненый боец остался лечиться в Амьене, с ним Фурнье рассчитался в соответствии с контрактом.

Причем как-то само собой получилось, что обязанности командира охраны перешли ко мне. Благо опыт организации службы у меня уже был, так что все прошло, что называется, в штатном режиме. Ну и до границы с Пикардией обоз сопровождал полуэскадрон Амьенского полка, поэтому ни о каких нападениях не могло быть и речи.

Разгрузились в пакгаузах на окраине Парижа, Фурнье расплатился по контракту и, надо отдать ему должное, выплатил деньги, причитавшиеся предателям, а также передал те, что должны были пойти в гильдию наемников. Но тут уж фигушки — за эту сумму они гарантировали квалификацию и порядочность командира, а нам что досталось? Тем не менее, контракт Куэрона закрыть надо. Не мне — Жан Каттани уже завтра исчезнет из этого мира, превратившись в барона де Безье. Но мои товарищи останутся, а без закрытого прежнего контракта никто им новой работы не предложит. Так что пришлось идти в гильдию, потому что меня считали командиром и потому, что кроме меня и Марты никто из наших читать и писать не умел.

Увидев, что закрывать контракт пришел мальчишка, секретарь главы гильдии скучным голосом сообщил:

— Касса гильдии на первом этаже справа от входа. Отнеси деньги, получи там отметку на контракте и принеси его мне, потом — свободен.

Ага, побежал я. После всего случившегося. Ладно, поставим господина на место.

— Господин секретарь, я, Жан Каттани, представляю интересы членов гильдии, сопровождавших караван господина Фурнье в Булонь. На основании указанных в контракте условий об ответственности гильдии за неисполнение взятых на себя обязательств, прошу внести вопрос о рассмотрении нашего контракта на заседание Большого Совета.

В приемной, где шел этот разговор, было достаточно много народа — командиры отрядов, купцы, сотрудники самой гильдии. Уважаемые, серьезные люди негромко обсуждали какие-то свои дела или просто болтали в ожидании приема. Но после этих слов умолкли и удивленно уставились на меня. Видимо, заявление о нарушении гильдией условий контракта, тем более высказанное мальчишкой — такого история еще не знала.

Секретарь даже паузу взял, чтобы отдышаться.

— Ты кто такой, чтобы серьезных людей от дела отрывать? Щенок, будет мне еще указывать, кого вносить в график Совета? А ну вон отсюда, и чтобы я больше тебя не видел! А тем кретинам, что тебя послали, передай, что это был их последний контракт, больше их не наймет никто и никогда, это я тебе обещаю!

— Как скажете, господин секретарь, но именно я замещаю погибшего командира отряда Куэрона, и если наш вопрос не будет рассмотрен на заседании Совета, то я прямо сейчас направлюсь в муниципальный суд с иском уже к самой гильдии. Суд мы безусловно выиграем, а кого назначат виновным за убыток и позор… ну, в конце концов это действительно не наше дело. Кстати, оскорбление мне и моим людям было нанесено публично. Мы не дворяне, поэтому думаю, что сотня либр в качестве моральной компенсации меня устроят.

Народ вокруг откровенно развлекался, кажется, уже всем стало интересно, чем дело кончится.

— Ну смотри, ты сам напросился — даже не проговорил, а прошипел возмущенный секретарь, после чего зашел в кабинет главы гильдии.

Через пару минут он вышел и нарочито официальным тоном сообщил:

— Господин Каттани, Вас просят пройти.

В кабинете мирно беседовали трое здоровенных мужиков лет около сорока пяти, одетых как богатые горожане.

Когда я вошел, они прервали разговор и посмотрели на меня как на какую-то диковинку, интересную, но совершенно не опасную. Один из них обратился ко мне тоном, каким терпеливые родители говорят с расшалившимся ребенком — подчеркнуто вежливо, со снисходительной иронией.

— Господин Каттани, позвольте представиться, глава гильдии наемников Богарэ. Здесь находятся мои заместители, — он жестом указал на своих собеседников, — если Вы не возражаете, мы готовы рассмотреть Ваш вопрос в этом узком кругу.

Поскольку присесть мне никто не предложил, я скромно подошел к столу и нейтральным голосом доложил:

— Господа, в настоящее время я командую отрядом, ранее возглавлявшимся командиром де Куэроном. Во время сопровождения каравана господина Фурнье, де Куэрон вступил в сговор с бандой разбойников и организовал их нападение на охраняемый караван. В ходе боя предатель был убит, по решению оставшихся в живых членов отряда, новым командиром был избран я.

От былой расслабленности руководителей гильдии не осталось и следа. Теперь я видел перед собой матерых хищников, защищавших свою территорию. Собранные лица, пронзительные взгляды.

— То есть ты утверждаешь, что твой командир навел на вас разбойников и ты до сих пор жив? Кому ты рассказываешь сказки, мальчик? Да я немедленно посылаю за полицией! Сами просрали караван, трусливо сбежали, наниматель отказался платить, и ты решил срубить денег с гильдии? — Богарэ со злостью ударил кулаком по столу. Громко так, наверняка в приемной услышали — вот секретарю радость-то.

— Никто никуда не бежал, караван дошел до Булони и вернулся без потерь, а наниматель расплатился полностью, — я твердо решил не реагировать на хамство. В конце концов, моя задача — отстоять деньги, а не скандал устроить.

— Тогда какого черта ты приперся? Плати взнос в гильдию и убирайся! Не видишь, мы делом занимаемся.

— Так, господин Богарэ, я ж потому к Вам и пришел — за что платить то?

Было очень интересно наблюдать, как менялись выражения лиц собеседников. Причем менялись синхронно, словно все было заранее отрепетировано. Теперь эти лица стали удивленными.

— Как за что? Читай контракт, пункт седьмой, там прямо написано — двадцать процентов контракта выплачивается гильдии. — Коллеги Богарэ кивнули головами, опять синхронно — точно тренировались, интересно только когда?

Ну что же, делать удивленное лицо и я умею, наверное, забавно наш разговор со стороны смотрится.

— Действительно, — я положил на стол контракт, — в седьмом пункте написано «За исполнение своих обязательств гильдия получает двадцать процентов оплаты, выплаченной нанимателем».

— Ну, так в чем дело? Решил поумничать? Так я тебя умничать отучу на всю жизнь. Набью морду в воспитательных целях, потом спасибо скажешь. Уйди с глаз долой, не доводи до греха.

— Ну как же, господа, читайте сами, пункт шесть контракта «Гильдия обязуется предоставить членам отряда квалифицированного и благонадежного командира». А разве вы его предоставили?

— Ты что, намекаешь, что мы организовали нападение? — опять грозный вид. А ведь действительно, будь мне и в самом деле семнадцать лет — бежал бы от этих страшных дядек, не оглядываясь. Но это если бы да кабы…

— Ни в коем случае, господа. Но согласитесь, что обязательства гильдия не выполнила.

— Значит так, мальчик, или ты немедленно, я подчеркиваю, немедленно платишь деньги и исчезаешь из моей жизни навсегда, — Богарэ говорил очень тихо и даже почти вежливо, но его покрасневшее лицо реально пугало, человек явно едва сдерживался — либо я подаю на вас в суд за клевету на уважаемого командира, которого здесь все знают и не просто так на должность поставили.

— Разумеется, господин Богарэ, подавайте в суд, но сначала ознакомьтесь с этой бумагой.

И я передал ему заверенную нотариусом копию показаний Фурнье в суде Амьена.

Богарэ схватил бумагу, прочитал, а потом демонстративно разорвал.

— Мне плевать, что наплел этот купчишка, чтобы не платить за сопровождение!

— Осмелюсь обратить Ваше внимание, что Вы в присутствии троих свидетелей разорвали документ, заверенный королевским нотариусом, — я позволил себе улыбнуться.

Ситуация поменялась. Демонстративно разорвать такой документ — значит высказать публичное недоверие к представителю короля. Это, конечно, не оскорбление величия, но очень, очень близко. И это понял не только Богарэ. Его заместители оказались в очень щекотливой ситуации. Если я заявлю о произошедшем официально, им придется либо свидетельствовать против своего начальника и, вероятно, друга, либо стать лжесвидетелями по коронному процессу. А это будет именно коронный процесс, с ним шутки плохи.

Ладно, успокоим господ, я не зверствовать сюда пришел.

— Но, слава Богу, у меня есть еще одна копия, — теперь все трое дружно выдохнули. Да что же это за синхронное переживание, в конце концов! — Кроме этого, у меня есть заверенные показания атамана разбойников и копия показаний одного из нападавших, заверенная одним из судей Амьена и городским палачом. Если будет необходимо, я получу в Амьене еще много доказательных документов. Вы действительно хотите продолжить разговор в суде?

Мои собеседники переглянулись, и решение было принято. Действительно, слаженная у них команда.

— Черт с тобой, давай контракт.

И Богарэ сделал на нем отметку об отмене взноса в гильдию в связи с особыми обстоятельствами, остальные поставили заверительные подписи.

— Ты откуда такой взялся?

— Издалека, мэтр, из Прованса.

— Слушай, Жан Каттани, я тебя как человека прошу, вали отсюда. Наемники в Лионе больше наших зарабатывают, если хочешь, я тебе даже рекомендацию напишу, только сделай милость, исчезни из Парижа, пожалуйста. Не вводи в искушение, еще раз тебя увижу — не обижайся, но вот этими руками в порошок сотру. Хорошо?

Ну а мне что — жалко? Да ради Бога, я больше наемничать точно не собирался, так что пообещал вполне искренне.

Зато из кабинета вышел гордый и красивый! А народ в приемной смотрел разочарованно — не удалось им увидеть, как меня Богарэ за шиворот выкидывает и пинком проважает.

Что же, спасибо мэтру Ренарду, не затаил видать обиду, ну или запрятал ее далеко. Только без этих бумаг туго бы мне пришлось, а так еще более восьмисот либр в общий котел упали.

Пришел к товарищам, честь по чести со всеми рассчитался, пожал каждому руку, а в конце хотел с Мартой поговорить. Ну, о своих мыслях о ее лечении. И не смог. Эта коза куда-то исчезла, причем ловко так. Вот только что сидела напротив, но только я отвлекся — и все, нет ее, даже деньги ей передать не успел.

Я не просто весь рынок обежал, я всю лигу наемников на уши поставил, я землю рыл, ну, в конце концов, я что, искать не умею? И Марта же не мышка серенькая! С ее ростом, фигурой, да с маской на лице в толпе при всем желании не затеряешься. А вот ничего. Не смог ее найти. И задуматься бы тогда мне, дураку, с чего бы женщина так прятаться стала — нашел бы запросто. Ан нет — злость и обида, видите ли, мозги затуманили. Профессионал, прости Господи, пальцем деланный, тридцать лет стажа. Как мальчишка в эмоции ударился. И ведь не любовь какая, близко нет — обида, как же, я же как лучше хотел! А меня, всего из себя благородного, не поняли. Дурак он и есть дурак. В смысле я.

Глава XII

Вот в таком образе непонятого рыцаря я и возвратился в Клиссон. До начала занятий оставалась неделя, и я провел ее в обществе прекрасной Сусанны, которая за лето заметно вытянулась, но все еще оставалась девчонкой — нескладной, наивной и задорной. Надо сказать, что эта маленькая егоза действовала на меня как ластик, прекрасно стирающий с души все горести и тревоги. В ее изумрудных глазах плескалась такая радость жизни и бесконечное доверие! Неужели всего через несколько лет этот черноволосый ангел превратится в расчетливую интриганку, может быть даже королевскую фаворитку? Не хочу, но от меня-то что зависит… Однако это потом, а сейчас мне хорошо — на душе светло и жива надежда, что в мире есть не только грязь.

И именно Сусанна указала на недопустимый пробел в моем образовании. Как-то на прогулке она похвасталась:

— А мадам Жанетт сказала, что я повзрослела и теперь меня надо учить взрослым делам!

Представляете, какие мысли пронеслись в моей голове? Чему такому взрослому можно учить десятилетнего ребенка?

— Это чему же тебя собираются учить?

— Танцам! — гордо сообщила Сусанна. — Вот ты сколько танцев знаешь?

Сразу вспомнились брейк-данс, рок-н-ролл, и эта, как ее… ламбада. Вот только их при королевском дворе не хватало. Хотя вальс — почему нет?

— Я знаю только вальс, но его танцуют, по-моему, очень мало и только простые люди.

— А, я его знаю, только он называется вольс.

— Нет, вольс я видел — это немножко не то, — точно, есть здесь такой, видел, но повторить естественно не смогу, помню только, что там дам постоянно на руки поднимают и по воздуху кружат. — А вальс — совсем другой, по-моему, очень красивый. Вот только никаких других танцев я не знаю, не учил, — и я расстроенно развел руками.

— Бедненький, как же ты с дамами знакомиться собираешься? Мадам Жанетт говорит, что танцы для того и нужны, чтобы кавалеры с дамами знакомились. Жан, а давай я тебя учить буду, — тут же с энтузиазмом предложила Сусанна — видимо очень захотелось ей поиграть в учительницу. Впрочем, дело действительно хорошее и лично мне необходимое — один я здесь такой пентюх, что танцевать не умею.

— А ты сможешь? У тебя время найдется?

— Конечно, я еще и папу уговорю, скажу, что мне самой для учебы кавалер нужен. Только и ты меня вальсу научи, иначе нечестно будет. Вот под какую музыку его танцуют? — и Сусанна протянула руку, как подают ее приглашенные на танец дамы.

Я аккуратно подал свою, но дальше просто поклонился — ну не сейчас же танцевать! — и ответил:

— А ты ее знаешь, та самая, которую ты подобрала, на три четверти.

— Отлично, когда-нибудь мы станцуем этот вальс на зависть всему Клиссону!

— Ну, зачем же мелочиться? Мы станцуем его на зависть всей Галлии. Иди, договаривайся с папой.

Таким образом, наши встречи с Сусанной приобрели и хореографическую составляющую. По выходным она учила меня всяким придворным танцам — скука смертная, но знать надо — мало ли как жизнь сложится.

А де Ри всерьез заинтересовался моими летними приключениями. Я даже сделал устный доклад о поездке, после чего он подробно разобрал мои действия, нашел в них несколько тактических ошибок — все же как боевик он выше меня на голову. По его просьбе я, на основании полученного опыта, написал краткий обзор по тактике охраны обозов и действиям бойцов в различных ситуациях. Де Ри хотел использовать мой опыт в лекциях по тыловому обеспечению.

А через несколько дней стали съезжаться однокурсники.

С иронией и чувством превосходства смотрели мы на новое пополнение. А вот на старший курс — с завистью. Фактически занятия на третьем курсе представляли собой службу в войсках на сержантских должностях. Только в реально воюющих подразделениях, благо в то время в Галлии всегда можно было найти, где помахать шпагой во славу короля. А раз в две недели курсанты-старшекурсники встречались с начальником курса, вручали ему письменные отчеты о своих действиях и действиях подразделений за этот период, после чего проводился их разбор. Таким образом достигалось приобретение практического опыта одновременно с повышением теоретической подготовки.

И в конце обучения — выпускные экзамены и защита диплома по заданной теме. Это мог быть обзор какого-либо уже состоявшегося сражения или теоретическая оценка возможности боевых действий в условно заданных обстоятельствах. В любом случае основой диплома являлся анализ возможностей использования тактики диверсионно-разведывательных подразделений.

Нам до этого счастья предстояло пахать еще год, а пока последний день каникул, мы с графом и д’Оффуа сидим в «Трезвом сержанте» и я выслушиваю восторженный рассказ шевалье о прелестях Амьена.

— Жан, ты не представляешь, что ты потерял! Я клянусь, это лучший город Галлии. Ты только представь, огромный замок, рядом буквально дворцы знати! Правда, там же живут и буржуа, но только богатые, так что картины сильно не портят. В городе чистота. Может, и не такая, как в Клиссоне, но правитель за этим смотрит строго.

Тут де Бомон демонстративно подбоченился, мол, такие мы, графы Амьенские, молодцы. Я так понял, что дальше богатых кварталов д’Оффуа не ходил, иначе бы от его восторженности следа не осталось. Мне же в той клоаке пришлось побывать — зрелище жуткое, страшный коктейль из грязи, злобы, боли и страданий. Без этого кошмара, к сожалению, не обходится ни один город. Пока, но вот изменится все только через века, а мы сейчас живем.

— А девушки, Жан, девушки! Да я теперь на местных девиц и не взгляну! (Ну-ну, посмотрю я на тебя через пару недель, половозрелый ты мой.) А одна! Она мне писать обещала! А какие у нее подруги! А охота — как в древних легендах. Я лично копьем такого секача завалил! Не веришь? На вот, посмотри! Мне из его зубов ожерелье сделали.

Клыки действительно впечатляли — трофейный был зверь.

— А народ там какой вежливый! И мирно все, если бы не кастильцы под боком — был бы рай на земле!

Ну конечно рай, только вокруг этого рая целая партизанская война ведется. Мы живем в период крестьянских восстаний и городских бунтов. Галлия постоянно воюет, на войну требуются деньги, которые брать можно только с тех самых мирных горожан и крестьян. А подавлять эти бунты кто будет? Да мы же и будем, огнем и мечом, между прочим.

Так что краткую политбеседу с моими собутыльниками провести явно стоит. В разумных пределах, конечно, чтобы не побили.

— Шевалье, а чем Вам не понравились дома буржуа в Амьене?

— При чем здесь дома? Дома как дома — богатые, красивые. Но вот сами буржуа… нет, все-таки не должны они жить рядом с дворянами. Не зря же говорить в присутствии короля они могут только стоя на коленях, а он же из нас! Первый, но из дворян. А тут эти на каретах ездят, прогуливаются с таким видом, словно имеют на это право.

М-да, классический случай. Действительно, богатые простолюдины тянутся за дворянством, покупают имения, дающие права на титулы. В последнее время королевская казна стала пополняться за счет продажи дворянства. Заплатил по таксе, кстати, весьма высокой, и пожалуйста, ты уже шевалье, правда ненаследный. Но вот если еще и прикупил имение, дающее право на титул, то можешь стать и бароном и виконтом. К графам, маркизам и герцогам это не относится, там уже другая история, но и это вопрос решаемый, через брак, например.

В нашем мире такое тоже было. Яркий пример — д’Артаньян, настоящий, не книжный, — граф по матери, а его отец — буржуа, выкупивший дворянский титул.

Но здесь старое дворянство выскочек в упор не признавало и основания для этого были. На бумаге получить титул легко, но вот магические способности — никак. Королевским эдиктом законы генетики не изменишь, хотя здесь само это слово неизвестно, а начнешь рассказывать — пожалуйте греться, у нас народ на веселый костерок полюбоваться завсегда рад, ибо магия от Бога. Что-что? Клетки, ДНК? А покажи. Не можешь? Тогда на костер, на костер — нечего честных людей с пути истинного сбивать. А то сегодня генетика, завтра все люди братья, а потом бунты и кровь. И ведь не поспоришь.

— Господа, вот вы историю своих родов хорошо знаете?

— А как Вы думаете, барон? — Естественно, знание своей родословной — святая обязанность каждого дворянина.

— Я в этом уверен, не сомневайтесь. Вот, например, Вы, граф, скажите, кто в Вашем роду был первым рыцарем?

— О, более девятисот лет назад мой предок, Казаорнаг по прозвищу Длинный, при штурме Вероны первым ворвался на крепостные стены и удерживал подход к штурмовой лестнице, пока по ней взбирались его товарищи. Был ранен, но выжил. За этот подвиг Густав Великий лично опоясал Казаорнага мечом, принял вассальную клятву и передал во владение землю в обмен на обязательство моего предка и его потомков воевать в королевской коннице.

— Отлично, Филипп, вот прекрасный пример появления славного рыцарского рода! Но ответь мне, чем достойный Казаорнаг, опоясанный мечом, отличался от того же Казаорнага двумя днями ранее? Разве тот, прежний Казаорнаг, был менее достойным человеком?

— Конечно, он же не был еще опоясан мечом, — так, здесь дворянская логика непробиваема, попробуем зайти с другой стороны.

— Логично, а почему, помимо меча, Густав Великий дал твоему предку и землю? Он же воин, ему воевать надо, а не землю пахать.

— Жан, я тебе удивляюсь, ты во время каникул ни с какого дуба не падал? Потому что конь и оружие денег стоят, деньги нужны. Так пусть лучше он их со своих земель получает — казна не для этого существует.

— А сейчас королю, да и твоему отцу, деньги на войну тоже нужны. А с кого их брать? С крестьян и так дерут без счета. Больше просто нельзя — с голоду перемрут, совсем платить перестанут. А вот у буржуа деньги есть. Ведь и налоги с них идут, и займы берете — так? А если им в Амьене не понравится — что будет? Уедут к соседям и платить там станут. Так что смиритесь, друзья, в нашем мире от этой публики никуда не деться. Более того, чем богатых простолюдинов будет больше, и чем они будут ближе, тем больше денег мы, военные, сможем заработать!

Де Бомон как-то очень внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Жан, почему, когда я разговариваю с тобой, мне иногда кажется, что я говорю со стариком, который жизнь прожил?

— Да брось, я же ничего нового не сказал. Ты все это и сам знаешь прекрасно. Лучше расскажите, что еще интересного произошло за каникулы. Сезар, ты говорил о прекрасной девице и ее подругах…


Письмо, которого Жан не читал.

«Дорогой друг!

С сожалением должен сообщить, что мои возможности получать сведения о нашем общем знакомом оказались сильно урезанными.

Каким-то непонятным образом вся информация о нем попала под действие Тайны Академии, и для ее обхода даже мне нужно время. А пока мой человек просто физически не может ничего рассказать, кроме того, что учится наш знакомый успешно, близких друзей не завел, хотя чаще других общается со своим однокурсником юным графом Амьенским. В городе появляется редко, образ жизни ведет достаточно замкнутый. Ходят слухи, что у него есть любовница в Нанте, но кто она — никто из моих людей узнать так и не смог.

В то же время, наш друг оказался втянут в непонятную историю. В ноябре прошлого года некая группа, в составе двух мужчин и одной женщины, организовала провокацию с целью дискредитации и убийства юного графа. И это почти получилось, но по случайности в дело вмешался наш знакомый. В результате удалось графа не только спасти, но и от всех подозрений очистить. А злоумышленников арестовали.

К сожалению, кто являлся заказчиком этого преступления, узнать так и не удалось. Представляешь, главарь шайки перегрыз себе вены на руках! Остальных забрали люди из Амьена, хотят попробовать что-то у них узнать. Но я думаю, что ничего не получится, по крайней мере, у наших ничего не вышло.

Зато об этой истории новая песенка появилась, у парижан очень популярная, возможно ее уже и в Безье поют. Если услышишь «Балладу о Черном бароне и Прекрасной незнакомке», то это она и есть.

И главное, когда он приедет, постарайся узнать не только о том, что случилось в Клиссоне, но и о том, где он провел летние каникулы. Я знаю только, что он приехал в Нант, а затем исчез, как исчезает каждый раз, когда там появляется. Не думаю, что за этими исчезновениями стоит что-то плохое, скорее просто прячет свою любовницу, но все равно интересно.

За сим прощаюсь. Передай баронессе мои наилучшие пожелания!

Ее преданный слуга и твой друг виконт Транкавель.»


И первого сентября мы вышли на традиционное построение.

Приветственная речь де Ри оказалась абсолютным клоном той, что он произнес год назад. До строчки, до слова, до интонации. Пришлось потерпеть.

Только если в прошлом году этот день мы могли потратить на себя, то теперь — дудки. Сразу зубодробительные лекции с максимальной информативной нагрузкой. Единственное послабление сделали себе сами — повторили шутку наших предшественников — от имени начальника первого курса послали гонца в «Трезвый сержант», чтобы не дать новичкам напиться в доску.

А так — с места в карьер. Однако количество предметов осталось прежним. Общая нагрузка возросла, но не критично. Только если в первый год нас учили в основном общевойсковой премудрости, то сейчас сосредоточились на специальных вопросах.

Примерно в октябре в Академию прибыла комиссия попечительского совета, желавшая оценить качество подготовки будущих лейтенантов. Помимо стандартных кросса, вольтижировки, конкура и фехтования, проверяющие пожелали увидеть нас в обстановке, как говорится, максимально приближенной к боевой. А потому была поставлена учебная задача — ликвидировать конкретного человека, двигающегося в составе подразделения конной охраны.

За два дня до этого курс разбили на пятерки, каждой из которых было указано свое время и маршрут следования колонны. В середине колонны ехала телега с металлическим щитом. Задача считалась выполненной, если курсанты смогут поразить щит любым, выбранным ими способом, а их группа сможет уйти от преследования «охраны». Во избежание жертв курсантам выдали магические пули, которые попадание обозначат, но никого не убьют.

Сутки давались на рекогносцировку и разработку операции, сутки на ее подготовку и проведение.

Я попал в одну команду с де Бомоном и д’Оффуа. Граф привычно взял командование в свои руки (а мне надо возражать?) и под его чутким руководством мы выдвинулись на место. Отведенный для проведения операции кусок дороги проходил по скошенному полю и пересекал небольшой, метров пятьсот, перелесок. Место ровное, ни холмов, ни впадин — кошмар диверсанта. Да, за полем начинался густой лес, в котором в принципе можно спрятаться. Время проезда — между восемью и девятью часами утра.

По дороге с рекогносцировки заехали перекусить в «Трезвый Сержант», все-таки готовили там намного лучше, чем в Академии, а позволить себе обед нам было вполне по карману. Заодно рассчитывали погонять мысли о предстоящем приключении. Однако выяснилось, что шевалье Сезар д’Оффуа в данный момент для мозгового штурма явно непригоден. Мечтательное лицо и идиотская улыбка пробудили во мне страшное подозрение — и этот влюбился. Мало нам было графа, теперь и от этого надо ждать внеочередной глупости. А чего еще можно ждать от влюбленного мальчишки?

Первым среагировал де Бомон.

— Сезар, ты с нами или в меланхолии?

— А? Что? Где? Извините, отвлекся. Вы тут о чем?

— О тебе, наш друг, о тебе. Ты в каких эмпиреях сейчас витаешь? — нарочито участливо поинтересовался граф.

— Друзья мои, что я вам расскажу… Подслушал я тут разговор проверяющих, — понизив голос, как о великой тайне поведал шевалье. — Оказывается они все — приближенные военного министра!

— Ну и что?

— Вы дослушайте. Они уже сейчас приглядывают курсантов для работы в его канцелярии! — Д’Оффуа даже перешел на восторженный шепот.

Мы переглянулись между собой. Что же, все правильно. Из нашей пятерки один д’Оффуа мог рассчитывать только на собственное везение. За всеми другими стояли небедные семьи. Пусть не все графы, но все при деньгах.

Однако на шевалье явно строит планы юный граф, и, видимо, его владетельный отец. Они такому повороту точно не обрадуются. Оказалось — наоборот. Де Бомон сразу включился в разговор:

— Господа, поможем человеку! Я предлагаю дать возможность д’Оффуа произвести решающий выстрел! Сделаем все лучше всех, и его точно заметят!

Никто не возразил, даже энтузиазм проявили — молодежь, что с них взять.

— Прекрасно, граф, только как Вы это представляете?

— В перелеске высокая трава. Заляжем в ней, расстреляем мишень и охрану, и скроемся в лесу.

Пришлось спускать его на землю:

— Кто будет стрелять по мишени?

— Естественно д’Оффуа, а что?

— Да в общем ничего, но вдруг промахнется или порох отсыреет — утром и роса может выпасть.

— Тогда магией — у него точно сил хватит.

— Против магии могут стоять щиты — клиент считается охраняемым.

— Щиты могут и пулю отбить, так что, его теперь вообще шпагой колоть?

— Можно и шпагой, а можно той пулей, что нам выдали, ибо по условиям учений объект уязвим именно для выстрела. Только вот надежность этого выстрела и точность как обеспечить? А то уедет телега, а нам ручкой помашут.

Вижу, мои однокурсники уже злиться начинают — мол, критиковать все мастера, ты сам решение предложи.

А мы ведь на партизанских фильмах и книгах воспитаны, у нас такие задачи дети на раз решают, когда в войну играют.

— Прежде всего, делать засаду в этом перелеске нельзя — деревья в нем редкие, кустарника почти нет, лошадей рядом не поставишь. А охрана на конях — зажмут нас там и порубят в капусту.

— Почему в капусту?

— Потому что мелко, не отвлекай. Дальше, подходить к месту засады можно только с вечера, иначе на утренней росе следы будут видны издалека, опять же, что с лошадьми делать? Их на ночь не привяжешь, им ночью кушать надо. Да и всю ночь на сырой траве валяться лично мне лень. Поэтому предлагаю. На самом въезде в перелесок растет тополь, высокий, но не очень толстый. Если его поперек дороги уронить, отряд задержится — телегу быстро не перекинешь и по раскисшей стерне быстро не объедешь. Мы завтра тот тополь подрубим, а перед подъездом отряда один из вас его повалит, можно топором, но лучше магией, чтобы издалека. Сможет кто?

— Ну, если дерево заранее подрубить, то я его с двухсот метров повалю запросто, — усмехнулся граф, — только почему ты решил, что оно именно поперек дороги упадет?

Ну что же, видимо Его Сиятельство не только сам деревья не рубил, но и не видел, как другие это делают. И то правда, не графское это дело — топором махать.

— Не волнуйся, покажу, как надо. Главное, чтобы оно перед самым отрядом упало. А дальше они остановятся, мы прямо с опушки даем два залпа, попадем или нет — не важно, и галопом в лес, ибо там нас догнать уже никак не успеют.

— Интересно, мы, а он? Он-то что делать будет?

— Он, друзья мои, завтра с нашей помощью, конечно, выкопает ямку на месте того пригорка, что в десяти метрах от дороги. Сделаем там, извините, туалет, замаскируем, и оставим бравого шевалье ночевать со всеми удобствами. А утречком, под шумок наших выстрелов, д’Оффуа этот щит и расстреляет. Здесь промахнуться никак невозможно, особенно если мы стрелять двумя залпами будем. Ну как вам мысль? Готовы помахать топорами и лопатами во славу Академии?

И они согласились. А для пущего интереса я у нового каптенармуса из оружейки два отличных арбалета выпросил, и шевалье даже пристрелять их успел.

В общем, засаду подготовили в лучших традициях российских сериалов про спецназ. Выкопанную землю увезли на арендованной подводе, схрон замаскировали дерном и опавшей листвой так, что его невозможно было увидеть, даже встав на него. Д’Оффуа залез туда днем, так что мелкий дождь и утренняя роса окончательно скрыли все следы.

И прошло все по плану, как в кино. На подходе отряда поперек дороги упало дерево. Мы выскочили из-за перелеска и двумя залпами из огромных неподъемных мушкетов выстрелили в сторону мишени, после чего, в соответствии с заранее утвержденным планом, рванули в лес, а преподаватели и солдаты роты охраны, изображавшие эскорт мишени, рванули за нами.

Ну не удержался я, показал, как заманить преследователей на мины — в нашем случае в тупиковый овраг, где мы поставили муляж пороховой бочки. Так что полтора десятка преследователей, упершись в отвесную стену, были крайне удивлены, когда исчезнувшие курсанты внезапно возникли наверху оврага и показали зажжённые факела и стоящую рядом бочку с надписью «Порох».

Куда бы погоня делась, если следы, ведущие в тот овраг, мы проложили днем ранее и укрыли лапником от дождя. Перед началом авантюры лапник убрали, а убегающая группа ушла в сторону по толстому слою опавшей листвы, напрочь скрывшей этот маневр.

Д’Оффуа также четко сделал свое дело, дважды выстрелив в мишень, благо она оказалась не закреплена и болты после удара спокойно улетали в чисто поле. Поскольку стрелял он из арбалетов одновременно с нашими выстрелами, преподаватели решили, что в цель попали мушкетные пули и курсантам тупо повезло. После чего расположились на завтрак, ожидая возвращения погони.

Впоследствии д’Оффуа рассказал, что, по словам членов комиссии, высокая оценка за эту авантюру нам не грозила ни в каком случае. Обидевшись, он перезарядился и еще дважды поразил мишень, а потом с удовольствием наблюдал за суетливым бегом проверяющих вплоть до бесславного возвращения погони. Из вредности из схрона не вышел.

На последовавшем разборе наша группа получила высшую оценку, д’Оффуа — персональную благодарность за находчивость и ходил довольный и важный, как объевшийся индюк.

А затем, уже после отъезда комиссии, де Ри за десять минут объяснил, почему так нельзя делать. И был прав. То, что сделали мы, называется дурью и годится для театра, для приключенческого романа, но ни в коем случае не для боевого применения. Если бы в составе отряда действительно было охраняемое лицо, его бы охрана закрыла сразу, как только упало дерево. А дальше все бы кончилось пшиком — если объект охраны цел, то захват нападающих принимает второстепенное значение, более того, такой демонстративный отход, как в нашем случае, будет расценен именно как отвлекающий маневр.

Так что расходились мы окрыленные успехом, но и изрядно осаженные выступлением начальника школы.

В ближайший выходной де Ри лично в доступных любому красноармейцу выражениях объяснил мне, что не надо учить курсантов авантюрным методам работы — у них и без этого будет достаточно возможностей шею свернуть. Все верно, но что делать, если у меня и правда ребячливость стала проявляться? Гормоны действуют, что ли?

Через несколько дней, когда мы с де Бомоном остались с глазу на глаз, я поинтересовался, зачем он помог д’Оффуа засветиться перед высокой комиссией, если графы Амьенские явно хотят видеть его на своей службе? Ответ оказался интересным.

— Жан, извини за откровенность — сам напросился, но ты смотришь в будущее с дальновидностью крота. Вот Сезар что — великий фехтовальщик или гений стрельбы?

— Нет, конечно, зато голова у парня какая!

— Правильно, а так ли в Амьене необходимо десять прекрасных голов? Не думаю. Зато в канцелярии министра он, да еще и с нашей помощью, в гору пойдет как хороший першерон[33]. Боевиков мы всегда наймем, а вот иметь друга на хорошей должности в Париже — этого за деньги не купишь. Так что все просто отлично сложилось, а тебе отец просил отдельное спасибо сказать и напомнить о вашем разговоре. Кстати, а о чем разговор был?

— Вот как раз он меня в Амьен и звал, видимо считает, что я прекрасный фехтовальщик, на худой конец — стрелок, — мне даже обидно стало — вроде и отношения у нас с юным графом почти дружеские сложились, а оказывается, в мое будущее никто и не верит совсем.

Но выяснилось, что здесь все еще интереснее.

— Э нет, я отца знаю — если он кого лично приглашает — то точно не для махания шпагой. Так что ты обязательно к нам приезжай. Отказаться никогда не поздно, только я не припомню, чтобы кто-то по своему желанию от нас уезжал.

— Понятно, сделает предложение, от которого я не смогу отказаться. Звучит круто! Ладно, давай вернемся к разговору, когда патенты получим.

Глава XIII

И понеслась курсантская жизнь дальше. Но вот от неожиданных приключений, типа того, с Крисом и Колеттой, Господь нас хранил.

За занятиями, к моему стыду, мысли о Марте исчезли. В конце концов, жила же она без меня, и дальше проживет, чай не принцесса, чтобы я ее по всему белому свету искал. Так что на Рождество я с чистой совестью поехал в Безье, где в кругу семьи был обласкан всей ее женской частью и радушно встречен мужчинами.

В замке практически ничего не изменилось. Барон все так же крепок, баронесса прекрасна, близняшки подросли, но о замужестве им еще думать рано, а потому по-прежнему беззаботны.

Только Гастон заметно вытянулся, превратившись в нескладного, но на редкость серьезного юношу. К моей радости, от его былой жажды подвигов не осталось и следа. Все его разговоры, кроме баб, конечно, сводились к урожаям, скачкам цен на вино и оливковое масло и к стоимости современного сельскохозяйственного оборудования. Я в этом ничего не понимал, да и не хотел разбираться. Себе уяснил только то, что по мере вхождения Гастона в семейный бизнес, дела баронства пошли в гору.

Фехтованием Гастон, разумеется, занимался, но за все мое отсутствие косого взгляда на себе не видел. Во-первых, потому что местный феодал, а во-вторых — брат самого Черного Барона!

— А ну-ка, с этого места поподробнее. При чем здесь Черный Барон?

— Как же, Жан! Балладу о Черном Бароне и Прекрасной горожанке поют во всех тавернах, да ее вообще везде поют, сам услышишь. А про то, что Черный барон — это ты, знает вся Окситания! Да ты же местный герой!

Ой, мама, роди меня обратно! Мне же теперь с бароном объясняться, а ему романтика до факела! Конечно, даже по версии менестреля, я честь рода не уронил, но разговор все равно предстоит непростой. Правда, встретил де Безье меня радушно, поэтому, может быть, убьет не сразу.

И тем же вечером после ужина барон попросил меня задержаться в трапезной.

— Итак, полковник, я хотел бы услышать Вашу версию баллады о Черном Бароне.

— Что же, слышал я такую, но клянусь, это только фантазия заезжего менестреля. Я вообще-то в Клиссоне учусь, мне дышать порой некогда, не то что по девкам бегать.

— Вот только не надо рассказывать сказки, на это дело в твоем возрасте силы и время всегда найдутся.

— Вы, господин барон, про какой возраст говорите?

— А… ну… да… тебя что, вообще женщины не интересуют?

— У меня все в порядке, просто бегать по шлюхам интереса действительно нет, а те женщины, которые меня интересуют, в Клиссоне не водятся. Извините, так получилось.

— Ты кого имеешь в виду?

— Порядочных женщин, из которых барон де Безье может себе жену выбирать.

— То есть в этой балладе все ложь?

— Ну… — и вот тут я на своей шкуре понял, что такое Тайна Академии. А ведь всего-то хотел сказать, что помог поймать трех бандитов, одна из которых — женщина. И стою, как дурак, рот открыл, но сказать ничего не могу. Даже пальцы судорогой скрючило. Думаю, если бы решил ногой написать — тоже ничего бы не вышло. Попробовал через силу что-то сказать — так все тело болью свело. Все колдуны проклятые предусмотрели! Тайну Академии невозможно вырвать даже под пыткой. Человек просто ничего ни сказать, ни написать не сможет. А если будет совсем упорствовать — умрет, наверное. Во всяком случае, желания проверить эту версию у меня не возникло.

И барон испугался, побледнел, суетливо сунул мне в руки бокал вина — здесь это считается универсальным лекарством. Кстати, реально помогло.

— Ладно, ладно, барон, закрыли тему. Я же так, из любопытства спросил. Не ожидал, что тебя так… А что это было?

— Господин барон, давайте закончим с вопросами, уверяю, мне одного вполне хватило. Лучше расскажите, что здесь происходит.

— Ничего не происходит. Все тихо, спокойно. Если бы Его Величество налоги не поднимал — вообще бы рай земной был. А так соседи ворчат. И то сказать — раньше вассал на сорок дней сеньору дружину выставил, десятину заплатил и живи в свое удовольствие. А сейчас мало что не каждые полгода налоги повышаются. Но ничего, слава Богу, урожай в этом году собрали знатный, цены на вино и оливковое масло растут, так что, в общем, все в порядке.

Соседи ворчат? На дворе семнадцатый век — век дворянских заговоров, не ввяжется ли мой «отец» в один из них? В моем мире это было чревато. И для заговорщиков, и для их семей.

— Надеюсь, Вы к ворчунам не относитесь? По моим ощущениям, в ближайшее время королевская власть будет укрепляться. И становиться у нее на пути опасно. Это я по опыту своего мира говорю.

— Я королю присягу дал более двадцати лет назад и никогда от нее не отказывался!

— Ну и хорошо. Есть какие новости из Монпелье?

— Никаких, их и раньше-то не было. Торгуем, но особо друг с другом не общаемся. Так что вроде бы пакостей от них не ждем, а там кто знает, что у реформистов на уме? Дружину я на всякий случай до пятидесяти человек увеличил, гоняю их каждый день, караулы лично проверяю. Теперь нас голыми руками не возьмешь. И еще раз спасибо тебе — если бы не ты, нас бы никого не было.

— А если бы не Вы — меня бы не было. Так что на мою помощь можете всегда рассчитывать.

— Решил, чем после окончания Академии будешь заниматься?

— Пока нет, буду думать после практики в войсках. Меня усиленно в Амьен зовут, но я пока решения не принял.

— Почему тогда не на королевскую службу?

— Да кто меня там ждет? Хотя может и так получиться, я же говорю — позже буду решать.

— Летом почему не приезжал?

— Я же писал, что хочу попутешествовать, страну посмотреть. Для меня здесь все новое, незнакомое. А так с людьми пообщался, города посмотрел. Заезжал и в Париж, в королевский дворец, конечно, не ходил, но вокруг прошелся — впечатляющее зрелище.

В общем, из всех разговоров с домашними я сделал вывод, что мое возвращение в Безье в ближайшее время не требуется, так что можно с чистой совестью сосредоточиться на своих делах.

Только вечером, уже собираясь лечь спать, решил пересмотреть безделушки, лежавшие в верхнем ящике комода — разные брошки, висюльки, которые любят здесь надевать мужчины. И обратил внимание на… не свет, а ту ауру, что остается на вещах, подвергшихся магическому воздействию. Исходила она из вычурной золотой… ну или позолоченной брошки, один в один похожей на ту, что сегодня носил мой брат. Аура показалась знакомой, но очень хотелось спать, поэтому воспоминания решил отложить до утра. Только ночью все само вспомнилось, да так, что я с кровати вскочил, зачем-то оделся и больше не ложился. Заклятие ласточки! Вот что было на этой брошке! Уже слабое, за три с половиной года потерявшее, наверняка, свою силу — но то самое, которым юного барона убили. И у Гастона такая же! Сперва решил бежать к нему, потом одумался — на брошке брата никакого заклятия не было, значит, нечего панику поднимать, утром спокойно во всем разберусь.

Однако молодость взяла свое, и я все-таки заснул сидя в кресле, так что к завтраку вышел хоть и слегка помятым, но выспавшимся и с ясной головой.

После трапезы задержал Гастона, ткнул пальцем в ту брошку и спросил, что это и откуда. Брат неожиданно покраснел.

— Жан, а разве у тебя такой нет? Сесиль говорила, что есть.

— Слушай, ты же знаешь, что у меня была потеря памяти. Так вот, вспомнил не все, так что рассказывай, при чем здесь наша красавица?

И он рассказал. Оказывается, эта плутовка подарила ему брошку в знак любви и просила не снимать. Нет, ни о каком замужестве Сесиль и близко не помышляла, более того, уже успела сама выйти замуж за солидного горожанина, родила, слегка располнела, но осталась такой же зажигалочкой, от старых привычек избавиться не смогла и не хотела. Поэтому провести часок-другой наедине с Гастоном для нее было естественно, как пообедать. Она искренне это даже за супружескую измену не считала.

И однажды Сесиль похвасталась брату, что когда-то также встречалась со мной, в смысле со старшим сыном барона, и даже подарила Жану такую же брошь, которую он носил до того рокового падения с лошади.

И вот здесь у меня случился когнитивный диссонанс, попросту говоря, я обалдел. Ну невозможно представить эту добрую любвеобильную простушку в роли хладнокровного убийцы. И уж если пыталась убить — зачем об этом брату жертвы рассказывать, да не просто рассказывать — хвастать?!

Однако эти вопросы надо было выяснять не у Гастона. Вопрос — где? И вот тут я совершил ошибку, слава Богу, не ставшую роковой. Я встретил Сесиль во дворе и, без всякой задней мысли, попросил зайти ко мне в комнату. И на что я надеялся? Естественно, она пришла и, естественно, пару часов мне было не до разговоров. Все-таки одно дело избегать женщин и совсем другое — отказаться, когда тебя так обняли…

Но все же в какой-то момент силы у нас иссякли, и появилась возможность просто поговорить.

— Сесиль, а почему я вижу на Гастоне такую же брошь, какую ты подарила мне?

— Ваша Милость, какое счастье — Вы начали ревновать! Я о таком и мечтать не могла!

— Да, ревную страшно и намерен наказать! Только потом, когда силы вернутся. А пока кайся, неверная!

— Ой, конечно, но только если Вы меня потом два раза накажете!

— Придется, но если все как на духу расскажешь.

— Как прикажете, господин барон, — она с лукавой скромностью потупила глазки. — Я когда-то решила, что буду любить всех баронов Безье, а поскольку вас трое, то купила три таких брошки. Кстати, у Вашего папы такая же есть, только он ее от жены прячет.

— Да ты что? И давно она у него?

— Давно, господин барон, однако стоит ли нам об этом говорить? Неудобно, честное слово.

— И то правда, давай лучше обо мне. Ты знаешь, что я когда-то память потерял, даже забыл, что у нас с тобой было, представляешь, чего лишился. Расскажи, как мне брошь дарила.

— Ой, Ваша Милость, даже вспоминать жутко. Вы тогда такой были… Вас тут все боялись. Вот и хотела я Вас, и подойти было страшно. Не решилась я сама дарить, попросила Вашу няню, Абель, передать и брошь, и мое приглашение… Только Вы ведь один раз со мной и были, а потом та беда случилась.

— Абель? Не помню. Кто это?

— Она за Вами лет с пяти ухаживала, а потом в монастырь ушла, сейчас монахиня, сестра Джиннайн, в ближайшем монастыре, что рядом с Безье.

— И когда она ушла?

— А вот как мою просьбу выполнила, так и ушла.

— Понятно… Ладно, хватит болтать, иди сюда, красавица, наказывать буду…

Да… Оторвался я за все годы пребывания в этом мире. Но вот потом… То ли здорова Сесиль, то ли нет… Хорошо, что обошлось, но после такой встречи думать, не подхватил ли заразу, — все удовольствие насмарку.

Однако цель, как ни цинично звучит, достигнута. Заклятье могли наложить только в тот краткий период, когда брошь была у доброй Абель, или теперь уже — сестры Джиннайн. Ну не могли же злодеи заранее просчитать, когда и какую брошь купит эта плутовка. Поэтому следующим утром поехал я в тот монастырь.

Приехал, но ведь это монастырь, притом женский, так что ни к какой сестре Джиннайн меня не пустили. Вообще бы никуда не пустили, но я же барон де Безье, грубо говоря — представитель главного спонсора, потому был принят лично настоятельницей, матерью Филиппой. Пожилая женщина с властными чертами лица смотрела на меня сурово, словно осуждала за какой-то только ей известный грех.

— Господин барон, я благодарна Вашей семье за поддержку нашей обители, но должна напомнить, что, когда женщина приходит в монастырь, она порывает мирские связи. И я не желаю, чтобы прошлое нашей сестры отвлекало ее от мыслей о Боге. Не скрою, особенно я не желаю ее встречи с Вами — слишком дорого ей обошлось ваше знакомство.

— Досточтимая матушка, я клянусь, что мои помыслы чисты. Разговор с сестрой Джиннайн необходим мне, чтобы я смог покаяться в грехах. Несколько лет назад я потерял память. Многое вспомнил, но не все. Я действительно много грешил, за что сейчас раскаиваюсь, но если не смогу вспомнить свои грехи и отречься от них — как предстану перед Всевышним? Умоляю Вас о милости. И, пожалуйста, прочтите письмо отца Гюстава.

Хорошо, что я догадался обратиться к нему прежде, чем ехать сюда. Думаю, что без этого письма не смог бы ничего добиться от матери-настоятельницы. Не знаю, что отец Гюстав написал — он передал мне его уже запечатанным, но именно оно помогло узнать правду.

— Хорошо, Вам разрешается говорить с сестрой, но только в моем присутствии. Можете не волноваться, ничего нового для себя я не узнаю, и все, что будет здесь сказано, останется тайной исповеди.

В келью вошла женщина средних лет с добрым лицом и ясным взором, какой бывает только у искренне верующих людей. Взгляд у нее поменялся, только когда она посмотрела на меня. На мгновение, но в нем сверкнула такая ненависть…

— Матушка, Вы звали меня?

— Да, сестра. Я прошу тебя ответить на вопросы господина барона. Я знаю, насколько это будет тяжело, но прошу о смирении и послушании. Твои ответы очень важны. Считай этот разговор искупительной епитимьей.

Сестра Джиннайн повернулась ко мне.

— Что Вам угодно знать, господин барон? — видно было, как тяжело ей со мной разговаривать.

— Три с половиной года назад Вы передали мне брошь. Расскажите, пожалуйста, от кого Вы ее получили и что с ней делали до того, как отдали мне.

Монахиня вздрогнула, словно от пощечины. Господи, что же там произошло, если простой разговор она воспринимает как изощренную пытку!

— Я получила ее от служанки замка по имени Сессиль. Она попросила передать Вам брошь и передать просьбу о встречи для любовных утех. Сесиль хотела, чтобы Вы постоянно носили брошь. — Подчеркнуто ровным голосом ответила бывшая няня.

— До вручения мне броши кто-то другой мог ее взять?

— Да, я передала ее одному священнику из Монпелье, чтобы он наложил на нее заклятие мужского бессилия. Однако, судя по рассказам Сесиль, заклятие не сработало.

Вот это да! Всякого ожидал, но такого!

— Что это за священник и как Вы познакомились?

— Отец… прошу прощения, матушка, но он так представился, отец Жабер. Он занимает какой-то важный пост в церкви реформистов. Я часто ездила в Монпелье к сестре, она теперь тоже реформистка, и мы ходили смотреть на казни. Там отец Жабер всегда был главным, — увы, смотреть на казни — вполне благочестивое времяпрепровождение даже для добрых людей. Такие вот нравы.

— Так как же Вы познакомились?

— Нас познакомила сестра. Он зашел к ней, когда я гостила. Он очень добрый, с ним приятно разговаривать. И никогда ни слова плохого не сказал о нашей матери-церкви.

— Вы встречались только в Монпелье?

— Нет, отец Жабер часто приезжал в Безье, только не в церковном облачении, а в простой городской одежде, и всегда останавливался у нас. Но Вы не подумайте, он никогда не добивался меня, мы просто беседовали о жизни. А когда Сесиль передала мне брошь, он попросил ее на три дня, чтобы наложить то заклятие. Я сказалась на это время больной, а потом, когда отец Жабер привез брошь, передала ее Вам.

— За что же Вы так меня ненавидите?

— Монахиня не может ненавидеть, Ваша Милость, монахиня может только прощать. А тогда… Мой муж давно умер, у меня был только сын Матис, ему было десять лет. Вы изнасиловали его, заставляли делать всякие гадости. Он повесился, — все было сказано ровным голосом, совершенно лишенным хоть каких-либо эмоций. И именно от этого мне стало страшно.

— Благодарю Вас за разговор. О прощении не прошу — такое нельзя простить. Клянусь до конца дней своих молиться за упокой Матиса. Знаю, что самоубийство — грех, но верю, что у ребенка есть надежда на милость Божью. Она всегда есть, у него — особенно.

— Ваша Милость, Вы простите меня?

— Вы ни в чем не виноваты, сестра. Господь не допустил Вас до греха. Прощайте!

Возвращаясь в Клиссон, я не мог отделаться от мысли, что не сделал все, что был должен. Вроде бы раскрыл убийство юного барона, нашел виновного — видимо этот «отец» являлся резидентом реформистской разведки в Безье, использовал мою няню втемную как агента и содержателя конспиративной квартиры. Наверняка для устранения Жана был подготовлен другой план, но тут вовремя возник вариант с брошью. Что же, теперь с этим Жабером будет разбираться сам барон, у которого достаточно ума и возможностей. Я ему все подробно рассказал, кроме, разумеется, некоторых подробностей, касающихся Сесиль, — нечего добропорядочной женщине жизнь портить.

И все же, что я не доделал? Только подъезжая к Клиссону понял — надо было сходить на могилу Матиса. Что же, сделаю это в следующий приезд. Если бы я только знал, когда снова увижу ставший родным Безье…

Глава XIV

Весенний семестр прошел, как и предыдущий — без особых хлопот, а вот сразу после его окончания произошло важное событие. В вялотекущую галло-кастильскую войну вмешался савойский герцог, причем не на нашей стороне.

Его войска внезапным ударом разгромили приграничные гарнизоны и бодрым маршем двинулись на север в обход Альп. Поскольку никаких крупных соединений в этом районе у Галлии не было, над страной нависла реальная угроза потери восточных провинций. Это обстоятельство вынудило галлийское командование бросить навстречу противнику все имеющиеся силы, не задействованные в войне с Кастилией. В понятие «все имеющиеся силы» попала и наша Академия.

В теплый июньский день, когда были сданы все экзамены и курсанты готовились разъехаться на каникулы, объявили общее построение.

После того как полсотни человек замерли на плацу, вышел начальник Академии и сообщил:

— Господа курсанты! На Родину напал жестокий враг! Воспользовавшись доверием, савойская армия коварным ударом разгромила пограничные гарнизоны и вторглась в Дофине. Несмотря на героическое сопротивление, противнику удалось захватить Гренобль. Его Величество король Галлии приказал собрать армию, которая разобьет врага и выкинет его с нашей священной земли! И мы его выкинем! Я говорю мы, потому что Академии приказано прибыть к месту сбора войск вблизи столицы. Я уверен, что каждый из вас будет биться с врагом не жалея жизни! Не посрамим чести Клиссона!

Каждое предложение сопровождалось энергичным взмахом правой руки. При этом с каждым разом сила и амплитуда взмахов возрастали, так что концу этой эпической речи мы стали всерьез беспокоиться за ее сохранность, но, к счастью, де Ри вовремя перешел на деловой тон.

— Приказываю! Завтра в шесть часов утра курсантам под командованием начальников курсов конной походной колонной выдвинуться к пункту сбора армии. На месте первый курс поступит в распоряжение начальника тыла. Второй будет распределен по боевым подразделениям на должности сержантов — командиров взводов. Участие в боевых действиях будет зачтено как армейская практика, после которой вас будут ждать кратковременный отдых и выпускные экзамены.

Закончил полевой маршал в привычной для себя бравурной манере:

— Господа курсанты, я уверен, что вы не зря все это время кормили мух в наших аудиториях и не позволите врагу лишить отцов ваших будущих детей! И помните, Клиссон ждет Вашего возвращения! Не только здоровыми, но и обязательно живыми! Академия, строем разойдись!

А ведь хорошо сказал! Настоящий отец курсантам. Но задержки в сборах не простит, благо порядок действий многократно отработан и доведен до автоматизма.

Подготовить оружие, коней, проверить снаряжение. Взять необходимые деньги, вещи.

На следующий день курсанты были готовы к выходу. Две походные колонны по трое. Обоз следовал отдельно и сопровождался подразделением из роты охраны замка.

Двигаясь форсированным маршем, мы достигли столицы на пятый день. Такая скорость была необходима, чтобы штаб армии успел распределить старшекурсников по подразделениям.

И тут мое «везение» явило себя во всей красе. Из всего курса только я был назначен не сержантом, а унтер-офицером роты, но роты, существующей лишь на бумаге. Ее только предстояло набрать, причем из тех самых наемников, основным занятием которых была охрана купеческих обозов.

Это нестандартное решение объяснялось просто — в будущее генеральное сражение планировалось бросить все боеспособные войска, в том числе и части тылового охранения. Таким образом, назначенному командиру новой роты лейтенанту де Фронсаку были выделены деньги для найма и поставлена задача в течение недели создать боеспособное подразделение общей численностью сто семьдесят человек, сведенных в четыре взвода, для охраны армейского обоза. Командовать взводами должны были командиры наемников, которым на период кампании присваивался чин сержантов.

Столь высокому назначению молодой лейтенант, между прочим, маркиз, был обязан с одной стороны своим прекрасным внешним данным — высок, статен, черноволос, галантен, а с другой — неумению или нежеланию, как вам больше нравится, скрывать свои амурные похождения. В результате весь парижский свет узнал о его небезгрешной связи с любимой племянницей командира коронного полка, бывшей одновременно женой командира батальона, в котором служил этот ловелас.

Поскольку де Фронсак был прекрасным фехтовальщиком, разгневанные офицеры решили дело до дуэли не доводить, они просто упекли жаждущего воинской славы лихого маркиза, в обозную стражу. Ниже — только золотарями командовать. Особый шарм интриге придавало то, что де Фронсака не допустили до выделенных денег. Ему было поручено лишь провести предварительные переговоры с командирами, а все финансовые вопросы должен был решать тыловой казначей.

Вот этими обстоятельствами и определялся мой первый и, пожалуй, единственный служебный разговор с непосредственным начальником.

После официального представления по поводу вступления в должность унтер-офицера, состоявшегося в штабе армии, де Фронсак предложил выйти на улицу.

— Курсант, я Вам искренне завидую. Поступить в Академию Клиссона — когда-то это было моей заветной юношеской мечтой. Я даже попал в число ста и был отчислен только в последний момент. Как же я тогда расстроился!

Не знаю, не знаю, маркиз, что-то на нашем наборе я расстроившихся среди отчисленных не припомню — все сияли, как только что отлитые экю, — подумал я, но вслух, естественно, ничего не сказал, изобразив сочувствие и полное понимание.

— Сейчас у нас с Вами (как интересно — у нас, а не у меня) первая и, по счастью, не самая сложная задача — подобрать командиров, способных выставить каждый по сорок бойцов. Охраняться будет только обоз армии, выдвигающейся из Парижа. У артиллеристов и тех войск, что присоединятся к нам впоследствии, свои обозы, нас они не интересуют. К сожалению, мне необходимо задержаться здесь. Мой дядя, начальник штаба армии, приказал срочно прибыть к нему для обсуждения каких-то важных вопросов. Я Вас прошу, барон, подыщите мне до вечера кандидатов в командиры, чтобы я мог уже сегодня познакомиться с ними и решить — можно ли на них рассчитывать. Думаю, для курсанта Клиссона это пустяковое дело.

Вот интересно — он за кого меня держит? Переложить на мальчишку свои обязанности с таким видом, будто делает одолжение — это как называется? Герцог Савойский уже показал себя решительным и грамотным командиром, организовать удар по обозу противника для него задача не то что посильная. Она просто органично вписывается в его тактику быстрых, точных и жестоких ударов. А этому мажору все равно кем командовать? У него что, запасная жизнь где-то припасена, или он просто дурак?

С другой стороны — куда деваться. Откажешься — обвинит в неисполнении приказа. Благо, где расположена гильдия наемников, я помню. Вооружился необходимыми бумагами и направился к главе этих солдат удачи — господину Богарэ. Год назад мы с ним успели познакомиться, когда он безрезультатно пытался отжать у меня более восьмисот либр в казну гильдии. Расстались мы тогда, мягко говоря, не друзьями. Богарэ громогласно обещал лично оборвать мне уши, если я еще раз посмею предстать пред его светлые очи.

Каково же было удивление мэтра, когда я вошел к нему в желтом плаще курсанта Академии Клиссона! Без доклада, естественно, — наша форма удивительным образом помогает открывать почти любые двери.

Огромный покрасневший Богарэ, беззвучно хватающий ртом воздух, больше всего напоминал выброшенного на берег кита. Даже страшно стало. Пришлось налить ему из стоявшей на столе бутылки бокал вина. Такая наглость, по-видимому, добила главного наемника. Он рухнул в кресло, жестом выпроводил из кабинета всех присутствующих, на автомате залпом выпил вино и уставился на меня.

— Ты кто? — через минуту, показавшуюся вечностью, прозвучал, в общем-то, логичный вопрос.

— Разрешите представиться, унтер-офицер роты охраны обоза галлийской армии барон де Безье.

— Да что ты говоришь, настоящий барон? А кто тогда некий Каттани? — надо отдать должное — Богарэ сумел взять себя в руки и даже вернуть присущую ему наглость.

— Вот мои документы, я уполномочен провести предварительные переговоры о найме четырех взводов по сорок человек. Условия найма изложены в официальном предложении, подписанным начальником штаба армии. Отобранные мною командиры должны вечером прибыть для подписания контрактов, — вот так, сначала дело, все остальное потом, если время найдется. И Богарэ со мной согласился.

— Ладно, давайте Ваши бумаги. Барон, говоришь? С ума сойти, — усмехнулся мэтр.

Затем тщательно изучил документы и вызвал в кабинет четырех командиров. Всем около сорока лет, собранные, немногословные, они производили впечатление опытных вояк и разительно отличались от недоброй памяти командира Куэрона. Если судить по первому впечатлению, в бою таких хорошо иметь рядом.

— Господа, — обратился к ним Богарэ, — галлийской армии требуется наша помощь. Необходимо обеспечить охрану военного обоза. Я предложил ваши кандидатуры в качестве командиров взводов. Прошу ознакомиться с официальным предложением и сообщить Ваше решение.

Прочитав документы, все четверо выразили свое согласие, впрочем отметив, что размер оплаты надо обсудить дополнительно.

— Отлично, господа. В таком случае вам следует пройти с этим молодым господином в штаб армии. Там вы сможете согласовать все вопросы и подписать контракты. В свою очередь, как верноподданный Его Величества, я от имени Совета гильдии снижаю размер ваших взносов в нашу казну до пяти процентов.

Однако, уменьшить доход организации в четыре раза — поступок действительно патриотический. Зуб даю — он под это дело льготы отожмет в разы большие. И правильно, патриотов надо поощрять, и лучше финансово.

Затем мэтр предложил командирам подождать нас в коридоре «для обсуждения неких нюансов», как он выразился. Когда они вышли, Богаре достал второй бокал, наполнил оба и предложил мне садиться.

— Нет, серьезно, как я должен понимать это преображение?

Я пригубил вино, кстати, превосходное, и ответил:

— Как необходимую мне практику в воинском ремесле. Согласитесь, удачно получилось. По крайней мере, с Вашими людьми я буду говорить на одном языке.

— Давно учитесь, Ваша милость?

— Второй курс закончил.

— То есть в качестве простого наемника в охране каравана служил мало того, что барон, так еще и курсант клиссонской Академии? Кто бы мне такое рассказал — не поверил! И что, так торговаться тебя в академии научили? Я до сих пор наш спор вспоминаю, как страшный сон. Выторговать у меня восемьсот двадцать либров — да никогда такого никому не удавалось! — мэтр снова усмехнулся, на этот раз добродушно.

— А часто бывало, чтобы командир охраны вступал в сговор с разбойниками? Нет, правда, вот как получилось, что такая сволочь и раздолбай, как де Куэрон, стал командиром? Ведь мало того, что подлец, так еще и лентяй — за всю дорогу пальцем не пошевелил, чтобы службу организовать. Если бы нам в Амьене не поставили нового, я бы до сих пор считал охранников бездельниками.

— Да какой он «де»! Этот тип стал называться дворянином незадолго до Вашего знакомства. И ведь я честно предупреждал того купца, что не советую связываться с этим выскочкой. Ну не было у него опыта командования, да и по опасным маршрутам он раньше не работал. Но, видно, никто не хочет сопровождать мелкие обозы по амьенской дороге.

— Что, и до сих пор так плохо?

— Чем дальше, тем хуже. Только в этом году разграблено два охраняемых нами каравана, в том числе один действительно большой. Пикардия превращается в разбойничий рай. Так что вам тогда крупно повезло. Если предателей не считать — только одного человека потеряли, остальные живы-здоровы, до сих пор караваны сопровождают.

— И Марта? — воспользовался я случаем. Ведь никакой информации о ней получить так и не удалось, правда, если честно, не очень и старался.

Однако Богарэ неожиданно смутился и опустил взгляд — вы можете себе представить смущенного медведя? — Нет, Марта — нет. Она из гильдии вышла.

— Мэтр, в чем дело? Что с ней?

Богарэ спокойно допил вино и рассказал.

— Родила она недавно, пару месяцев назад. И как-то не просто там все было, пришлось большие деньги врачам платить. Все потратила, влезла в долги… С ребенком же в охране не поездишь. В общем, ростовщик ее в бордель продал.

Вот от этой новости счастье и ужас накатили одновременно. Ребенок-то, скорее всего, мой! Господи, я теперь не один в этом мире! Но его мать в борделе! И кто в этом виноват? А главное — что теперь делать? Барон, блин, благородный.

— Кого? Куда? Она что теперь, проститутка??

Вероятно, что-то в моем лице изменилось, потому что Богарэ заговорил очень быстро.

— Нет, конечно, нет. Убирается она там. Полы моет, стирает. Нет, шлюхой она не стала, но все же в публичном доме работает, а народ же, сами знаете, Ваша Милость, разбираться не будет. Так что на улице ее часто шлюхой называют, тут уже никуда не деться.

И Богарэ назвал мне адрес борделя, находившегося, по иронии судьбы, недалеко от места расположения штаба армии.

Вот зуб даю — знает он о том, что у нас произошло на подъезде к Амьену. Знает, но вслух об этом никогда не скажет, ибо феодальная иерархия незыблема, а даже намекнуть барону на неподобающее поведение, со стороны простого человека — потрясение основ. За это простолюдину можно не то что в рыло — кинжалом в брюхо получить. Конечно, на дворе просвещённый век, можно сказать демократия, барона даже пожурят или вообще на трое суток под домашний арест посадят, но покойнику-то от этого легче никак не будет.

Вот и не хочет Богарэ проблем, в дипломата играет.

Но ситуацию он мне объяснил подробно, а дальше мое дело, как ее разруливать.

— Мэтр, от имени командования я благодарю Вас за содействие. С Вашего разрешения я немедленно откланиваюсь и вместе с рекомендованными Вами командирами направляюсь в расположение штаба армии.

— До встречи, господин барон. И еще — она ван Ставеле.

— Простите?

— Марта ван Ставеле. У фламандцев приставка ван не признак дворянства. Еще раз до свидания, — дипломат, однако. Но мне действительно пора идти.

По дороге познакомился с будущими командирами взводов, рассказал о своей прошлогодней эскападе, без интимных подробностей, конечно. А что скрывать — от Богарэ они эту историю уже завтра узнают, зато сразу договорились о порядке и дисциплине, и это хорошо. Не дай бог драться придется — там меряться должностями и опытом некогда будет, там без субординации не выжить.

В штабе армии найти лейтенанта де Фронсака оказалось непросто. Сей великий воин, видимо, с молоком матери впитал солдатский завет — подальше от начальства, поближе к кухне. Поэтому вместе с тремя такими же лейтенантами сидел в трактире напротив штаба и, как я понял, разрабатывал стратегию грядущей компании на манер знаменитой лекции Чапаева. Только вместо картошки использовались бутылки вина. Поскольку заседание началось недавно, де Фронсак был относительно трезв и на ногах стоял довольно устойчиво.

Выслушав мой доклад, сказал, что будущие командиры взводов его устраивают заранее, поскольку их подбором занимался курсант Клиссона, после чего послал меня по двум адресам. Первый был мне хорошо известен еще по российской жизни, а второй — к казначею тылового обеспечения. Таким образом, вся работа по комплектованию роты легла полностью на мои плечи. Выступить посредником в жестоком торге с армейским казначеем, организовать подписание контрактов с командирами, лично проинспектировать будущих бойцов, отсеять тех, кто казался неспособным к строгой армейской службе, наладить занятия по боевому слаживанию во взводах и между взводами.

Кроме того, у казначея сержанты выторговали приобретение за счет казны «чеснока» — страшного оружия, состоящего их четырех скрепленных штырей, каждый сантиметров по десять. Участок, на котором он разбросан, становится непроходим для кавалерии — один шип всегда смотрит вверх и наносит ногам, копытам лошадей неизлечимые раны.

Нет в этом мире булл и эдиктов о запрете этого оружия, все решается проще — тех, кто использует «чеснок», просто не берут в плен. Но нам без него нельзя. Силами роты удар кавалерии не отразить. Да и не собирались мы использовать его в бою, мы обозники, наше дело сидеть в тылу и защищаться от мародеров. А чтобы не оставлять эту гадость после себя, колючки связали веревками метров по тридцать. Встали на стоянку — растянули на опасных направлениях, собрались в поход — смотали и уложили на телегу.

Только договариваться с кузнецами, отвечать за оплату и принимать работу — все на моей ответственности, казначей за каждый динарий отчитаться заставил.

За все это время де Фронсака я видел раза три-четыре, причем привлекать его к служебной деятельности мне показалось нецелесообразным — пусть пока так полежит. Пять дней крутился как белка в колесе и только на шестой смог перепоручить основную работу командирам взводов и позволить себе заняться личными делами.

Задержка объяснялась не моим наплевательским отношением к Марте и нашему ребенку, ведь я еще даже не знал его пола, а ясным осознанием того, что обеспечить их будущее смогу лишь безупречной службой.

Глава XV

Утром свободного дня я отправился в королевский замок в надежде найти виконта Транкавеля. Наивный.

С грехом пополам удалось выцепить какого-то гвардейского сержанта, который, за небольшую мзду, сообщил, что личный врач королевы-матери раньше шести часов вечера во дворце не появляется.

Примерно через час у него начнется сортирный прием в его собственном доме, но попасть туда без предварительной записи невозможно. На мой вопрос, что значит сортирный прием, опытный царедворец посмотрел на меня с сожалением и, как маленькому, объяснил, что по утрам благородные господа восседают на специальные стулья для оправления естественных физиологических потребностей и используют это время для приема желающих.

Длительность приема определяется длительностью процесса, после чего господин виконт изволит завтракать в тесном кругу семьи и уже только после этого едет с запланированными визитами к другим знатным господам или в казенные учреждения. Поскольку пропуска во дворец у меня нет, я, как благородный дворянин, могу попытать счастья увидеть господина виконта в любом месте, которое мне понравится.

Вот так вот, а Вы что хотели, барон? Чтобы Вас ждали как дорогого гостя? А на хрена Вы кому сдались с Вашими проблемами?

В другой ситуации я бы попросту махнул на все рукой. Поправка — в другой ситуации я сам бы к виконту не сунулся — я по нему не соскучился. Но сейчас… Она та, какая есть, а значит добиться своего необходимо. Что же, приобретаем в ближайшей лавке конверт уставного образца, делаем его похожим на пакет из штаба армии (только близко никому не показывать!) и нагло шагаем к дому Транкавеля. Риск? Ну да, присутствует, но, как говорил папа: «Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут». А я по-любому в боевых порядках буду недели через две-три, так что вперед!

У решетчатой ограды построенного буквой «П» роскошного двухэтажного дома, скорее дворца, богато украшенного лепниной, с огромной мансардой и большими застекленными окнами, стало понятно, какое высокое положение занимал мой «крестный отец».

У ворот стояла пара вооруженных лакеев, которым я представился курьером.

— Господа, прошу доложить благородному господину, что барон де Безье прибыл с пакетом из штаба армии. Приказано вручить лично.

Лакеи не двинулись с места, но один из них позвонил в висевший на входе колокольчик. На звон вышел их коллега, которому я повторно представился и сообщил о цели визита. Пускаясь в эту авантюру, я рассчитывал, что виконт примет меня в своих покоях, на «специальном стуле» и уже там предоставит возможность рассказать о возникшей проблеме.

Однако буквально через минуту ко мне вышел сам Транкавель, в шикарном атласном халате в легкомысленный цветочек. Он обнял меня как давно потерянного и внезапно обретенного сына и лично проводил в кабинет. Именно в рабочий кабинет, а не в зал для специфических утренних приемов.

Таких комнат я в этом мире еще не видел. Широкое стеклянное окно, огромное зеркало в позолоченной раме, лепнина на белоснежном потолке, бледно-салатовые стены и мебель из светлого дерева, покрытая искуснейшей резьбой, тонкие изогнутые ножки стульев и кресел, обитых бледно-розовым атласом — создавали радостное, даже легкомысленное настроение. Все в кабинете располагало к принятию решений изящных и точных, как удар рапирой.

Проходя мимо ожидающих своей очереди просителей, я чувствовал, как в спину упираются взгляды, полные зависти и недоумения. Действительно, что эти юные клиссонцы себе позволяют — оттеснять взрослых людей, пришедших по серьезным делам. Извините господа, вы в следующий раз. А я — сейчас.

— Дорогой друг, как же я рад Вас видеть! — виконт буквально лучился от счастья. — Как жаль, как жаль, что дела службы не позволили Вам посетить мой дом раньше! Давайте же сюда эту благословенную депешу. Поскорее покончим с делами, и Вы подробно расскажете, как прожили эти два года. Признаюсь, я интересовался у барона, но он, кажется, тоже не в курсе Ваших дел.

А о своем участии в посвященном мне семинаре в Академии умолчал. Интересно, почему?

Однако, если Транкавель сразу заговорил о письме, пришлось сдаваться на его милость.

— Приношу свои извинения, господин виконт, но мне пришлось обмануть Ваших слуг. Никакого письма у меня нет. Я придумал его, чтобы иметь возможность прорваться к Вам на прием.

На это хозяин кабинета рассмеялся искренне и по-юношески задорно.

— Узнаю клиссонский стиль! Любая выдумка хороша, если позволяет достичь цели. Вот что с вами делает де Ри, если за два с половиной года из порядочных, скромных и воспитанных молодых людей получаются прожжённые авантюристы, ни во что не ставящие порядок и правила?

— Порядочных, скромных, воспитанных… Это Вы сейчас о ком, Ваша Милость? — улыбнулся я.

— Туше, полковник, один — ноль в Вашу пользу! Но дуэль еще не закончена, и я намерен отыграться! — с этими словами виконт достал из секретера открытую бутылку красного вина и два бокала. — Как Вы относитесь к винам Окситании? Между прочим, это изготовлено в Браме. Рекомендую, прекрасный букет. И присаживайтесь, дорогой друг, присаживайтесь.

— Я прекрасно отношусь к окситанским винам, — сказал я, опускаясь в гостевое кресло, — но именно сегодня мне нужна трезвая голова, поэтому, с Вашего разрешения, только немного, чтобы оценить его достоинства. Но что-то мне подсказывает, что Вы не случайно достали именно брамское. Я не прав?

— Помилуйте, конечно, случайно. Вы же видите, что оно уже было открыто до нашего прихода. Ну что, за встречу! Я хочу, чтобы мы с Вами встречались чаще. Два умных человека всегда найдут интересную тему для разговора, — с этими словами мы подняли бокалы в традиционном приветствии и отпили по глотку.

— Но все же, полковник, как Вы жили эти два года?

— Даже не знаю, что сказать, — пожал я плечами. — Вы же знаете, все, что происходит в замке Клиссон, является Тайной Академии, а это серьезно. Не далее как на Рождество в разговоре с бароном я попытался только упомянуть о ней — поверьте, охота повторять опыт у меня пропала на всю жизнь.

Однако виконт не выглядел расстроенным.

— Не беда, попробуем обхитрить запрет. Если Вам нельзя говорить о некоторых вещах, это не значит, что Вам нельзя о них слушать. Я, в свою очередь, ничем не ограничен в своем праве делиться парижскими сплетнями. Итак, что нам известно?

Барон энергично потер руки и начал загибать пальцы по мере перечисления.

— Во-первых, некая группа преступников в количестве трех человек совершила убийство офицера, служащего Военной Академии Бретони. Во-вторых, та же группа подстроила это убийство так, чтобы подозрение пало на сына одного из влиятельнейших вельмож нашего славного королевства. В-третьих, те же негодяи пытались обвинить этого сына в совершении еще одного, готовившегося ими убийства. В-четвертых, они же пытались убить этого несчастного юношу. В-пятых, была выявлена их связь с неким человеком, нити от которого ведут в одну из соседних с Галлией стран. — Пальцы Транкавеля оказались сжаты в кулак, который он мне и продемонстрировал.

— Но самое интересное, что во все это, разумеется, совершенно случайно, оказался втянут некий полицейский полковник. Вот скажите, Вы сами поверили бы в такую случайность?

Еще в молодости я придумал способ выигрывать время в неудобных разговорах — надо негромко, но искренне рассмеяться. С одной стороны, это позволяет взять паузу, с другой — сбивает с толку собеседника. Очень сложно давить на смеющегося человека.

— Господин виконт, господин виконт, неужели Вы меня в чем-то обвиняете? И на основании чего — пустых парижских слухов. Право же, есть еще один прекрасный источник информации — песни менестрелей. «Баллада о Черном бароне и Прекрасной горожанке» — искренне рекомендую. И главное — неужели Вы хотя бы в мыслях допускаете, что я могу сделать хоть что-то в ущерб Вам и барону? Да и в силу сложившихся обстоятельств, Галлия давно перестала быть мне чужой. Я, между прочим, в ближайшие дни на войну отправляюсь.

— Да знаю я, знаю, — в голосе Транкавеля появились ворчливые примиряющие нотки. — Поэтому и рад, что Вы зашли. Просто мне пришлось разговаривать с некоторыми людьми, которые не понаслышке осведомлены и о событиях в Клиссоне, и о некоем происшествии в Безье и Браме. И этих, поверьте, очень уважаемых людей интересует, чем молодой барон де Безье намерен заняться по окончании учебы.

— Не скрою, Ваша Милость, я сам неоднократно об этом думал и, честно говоря, пока ни к какому решению не пришел. Собственно строевая военная служба меня не привлекает. Вероятно, возьмусь за дело, мне привычное, но вот в качестве кого? Полиция — не уверен. Я ни разу не пытал людей и не собираюсь делать этого в будущем, а здесь это вместо здравствуй.

Услышав такое, виконт только руками развел.

— Да Вы к нам никак из рая попали! Кто-то мудрый отделяет овец от козлищ, а последние немедленно идут каяться! Вы всерьез считаете, что я Вам поверю? Кстати, кто Прекрасной горожанке грозил глаз вынуть?

Ну вот, началось, я что — на святое покусился?

— Конечно не поверите и правильно сделаете. В плане человеколюбия в моем мире действительно идиллия — мой отец участвовал в войне, в которой погибло более сорока миллионов человек — больше, чем сейчас живет в Галлии и Кастилии. — Делавший в это время глоток Транкавель поперхнулся, пришлось ждать, пока он прокашляется. — А на войне все бывает, в том числе и такое, о чем и говорить страшно. Но это на войне. А в мирное время — иначе. Есть методы, если уметь, конечно. То, о чем Вы говорите, — просто сказалось отсутствие практики, иначе нашел бы другое решение. До сих пор самому стыдно. И да, я никогда бы не вырвал человеку глаз. Ни при каких обстоятельствах. А насчет будущей службы — давайте все же обсудим это после окончания учебы или, по крайней мере, после войны. Что-то мне подсказывает, что интересы Ваших осведомленных людей не следует игнорировать.

— Я рад, что мы поняли друг друга. Но ведь не ради этого разговора Вы пришли? Я могу Вам чем-нибудь помочь, друг мой? — с неподражаемой интонацией артиста Ливанова в роли Шерлока Холмса поинтересовался хозяин кабинета.

— Да, господин виконт. Я пришел к Вам, как к единственному знакомому врачу, которому могу довериться.

— Вы больны? Надеюсь, не дурной болезнью? — с искренней озабоченностью спросил виконт.


— Я, слава Богу, здоров. Помощь нужна моему знакомому, у которого обезображено лицо. Можете ли Вы помочь? Или порекомендовать кого-либо?

Транкавель взял паузу, при этом став похожим на компьютер, работающий в турборежиме. Затем ответил:

— Видите ли, дорогой барон. В мире магии очень мало невозможных вещей, вопрос в цене — в самых обычных золотых и серебряных монетах. Понимаете, в нашей стране все врачи заинтересованы в оплате своих услуг и очень косо смотрят на коллег, работающих бесплатно. При этом, становясь врачами, мы связываем себя заклятием, которое помимо нашей воли сообщает коллегам, какие услуги мы оказываем и сколько за это получаем. Единственное исключение, пожалуй, — замена, и то потому, что является заклятием не лечащим, а убивающим. Та услуга, о которой Вы просите, стоит дорого, очень дорого. Помочь могу и готов я, но можете обратиться к любому моему коллеге. Поверьте, все они назовут одну сумму. Насколько повреждено лицо этого несчастного?

— Лица вообще нет. Оно сплошь состоит из шрамов, нос сломан настолько, что стал плоским, как у сифилитика. В то же время глаза, губы, зубы и лицевые кости кажутся целыми, хотя про лицевые кости точно не скажу — мог и не увидеть переломов.

— Господи, — виконт резко встал со стула — кто же его так?

— Не его, а ее. Не хочу сейчас вдаваться в подробности. Поверьте, Вы все узнаете, но, пожалуйста, не сейчас — это действительно длинная история. Сейчас просто скажите — сколько будет стоить лечение?

— Полторы тысячи экю, — сказал Транкавель и выжидающе посмотрел на меня?

Думал, я от этой суммы в обморок хлопнусь? А вот фигушки. Скромная жизнь, собственные заработки, деньги барона де Безье и графа Амьенского превратили меня в достаточно состоятельного человека. Так что все в порядке, Марте еще и на жизнь останется.

— Чек военного банка примете?

На лице виконта явно отразилось разочарование. На крючок меня хотел подсадить? Смешно — я ему и так на всю жизнь должен. Или он так не считает? С барона наверняка не три копейки слупил. Но проблемы индейцев шерифа не волнуют. Хотел сделку — получи.

— Разумеется.

Я достал чековую книжку и тут же выписал чек на тысячу шестьсот экю.

— Ваша Милость, вот чек, и у меня просьба: сто экю передайте этой женщине и поручите кому-нибудь найти ей жилье на время выздоровления. На обратном пути я хотел бы ее увидеть. Я не слишком наглею?

— Наглый клиссонец — это тавтология, так что не волнуйтесь. Конечно, я помогу. А поселится она в этом доме, поверьте — здесь достаточно свободных комнат. До Вашего возвращения она в любом случае будет нуждаться во врачебном присмотре.

— Они, господин виконт, они. У нее грудной ребенок.

— О, кажется, я буду ждать Вашего возвращения с двойным нетерпением.

— Обещаю прийти сразу по возвращении. А сейчас разрешите откланяться.

— До встречи, друг мой. Желаю вам воинской удачи и помните — в этом доме Вас всегда ждут. А своей знакомой передайте, пусть на воротах представится…

— Мартой. Мартой ван Ставеле. У нее очень простое имя. До свидания, господин виконт.

Что же, одно дело сделано. Осталось второе, но главное — вытащить Марту и моего, МОЕГО! ребенка. Порву мерзавцев, как Тузик грелку! Да я их всех…

К этому времени власти страны уже поняли опасность проституции для нравственного и физического здоровья нации, были изданы королевские эдикты о запрете публичных домов, но верткие бандерши сумели найти покровителей, кормившихся с этих клоак.

Я не ханжа и не святой, но в то время в стране свирепствовала эпидемия сифилиса, уносившая здоровье и жизни людей не хуже чумы. Просто не так быстро. Никаких презервативов и антибиотиков не было и в помине. Клиенты заражали проституток, те — других клиентов, те своих жен, а больные женщины рожали искалеченных страшной болезнью детей. Можно с умным видом бывалого общечеловека говорить о ханжестве попов, но именно церковь, настойчиво проповедуя евангельские ценности оглушенной страстями пастве, через плевки в спину, через презрение «демократического света», обеспечивает здоровье и, в конечном счете, само существование общества.

К сожалению, армия готовилась к боевым действиям, и публичные дома были выгодны, поскольку позволяли снимать напряжение, часто возникающее среди военных, большинство из которых все равно долго не проживет. Поэтому бордели в тот момент пользовались негласным покровительством командования.

Вот с такими бодрыми мыслями я и подошел к шикарному двухэтажному дому, в котором более пристало жить приличной семье, чем ходячим рассадникам сифилиса. На крыльце, на свою беду, торчали двое неразумных с дубинками в руках. Один из них встал перед дверью и уперся ладонью в мою грудь.

— Это заведение для солидных людей. Молокососов пускать не велено.

Я из последних сил попытался быть вежливым.

— Господа, прошу вас пригласить хозяина заведения.

Не помогло.

— Сказано тебе, иди отсюда — детинушка попытался ладонью столкнуть меня с крыльца.

Зря он это. Я же в Нанте никому не проигрывал, на тренировках с Гримо тоже не просто так пот проливал. И вообще, я сюда не с курсов кройки и шитья пришел. Академия есть Академия. Короче, сломал я ему пальчики, а второму, когда он дубинкой решил помахать, мошонку отбил. Толерантнее надо быть, ребята, мягше.

Внутри заведения торчали еще двое здоровяков. Только кто же вас, дурачки, учил, что надо в разных концах зала стоять и ко мне бежать по одному? Может, если бы разом навалились — толк бы и был, а так — только для врачей приработок. Ну, там кость вправить или нос выправить. К силе умение должно прилагаться, а если нету его — кто же виноват?

Успокоив агрессивных туземцев, посмотрел на персонал. Что сказать, я с такими — только по приговору суда, и то кассацию бы написал. Вот вроде все при них, но какое-то мятое, потасканное… Противно, одно слово.

О, а вот это явно бордель-маман. Старше всех, одета поприличнее. И чует, что сейчас будут бить. Ну что же, подруга, не дай Бог, конечно, имеешь шанс легко отделаться.

— Марта где? — спрашиваю.

Ответить ей уже страх не дает. Только на дверь в углу показывает.

Ладно, пойду, посмотрю.

Постучался — ничего. Открываю — Господи, да что же это! Комнатушка два на три метра, без окон. Единственная кровать, на которой лежит ребенок, я вижу его ауру, пусть и едва заметную, но ауру, как у всех истинно дворянских детей. Вокруг на протянутых веревках висят сохнущие тряпки, видимо пеленки, но почему они дырявые? Марта сидит на этой же кровати, одетая в чистое, но до невозможности изношенное, многократно штопаное платье. Запах мочи и немытых тел. А самое страшное — взгляд. Женщина, которая не пасовала в кровавых схватках, не сломалась после издевательств садистов, изуродовавших ее лицо, смотрела на меня жалкими глазами побитой собаки. Она явно узнала меня, но спросила равнодушным и жалким голосом.

— Что угодно благородному господину?

Я многое пережил в двух жизнях. Я видел предательство, страх и смерть. Но здесь в скотских условиях жил мой ребенок и его мать. Пусть не любимая — но мать, давшая ему жизнь.

— Как назвала? — я с трудом задал вопрос — горло словно схватил спазм.

— Жан, если Вы не против, Милостивый господин.

Сын! Мое продолжение, которому я передам все, что знаю и умею! В том мире у меня остались дочери — самые лучшие девчонки во вселенной, которых я буду любить всегда, а теперь у меня есть сын! Я самый счастливый человек на свете! И горе всякому, кто только попытается нас разлучить — зубами горло перегрызу.

— Бери его, мы уходим. Потом я отвечу на все вопросы, потом ты расскажешь мне все, что захочешь, все потом. Но сейчас мы уходим. Не надо ничего с собой брать — забудь навсегда об этом доме.

— Благородному господину угодно, чтобы мы переехали? Но мы не можем, мы много должны и пока я не отработаю долг…

— Марта, о чем ты?! — я поднял ее и обнял. — Это — мой сын, ты — его мать. Какие долги, какая работа? Забудь, ты не можешь и не будешь здесь находиться. Для вас все готово, надо только взять сына и выйти из этого дома. Я виноват, что вы оказались здесь, но больше вас здесь не будет. Дальше все будет хорошо, — я говорил и гладил Марту по волосам. Я чувствовал, как эта несчастная женщина отогревается в моих объятиях, как уходят страх и отчаяние, как рождается надежда.

— Кто ты, Жан?

— Потом, Марта, все потом. Бери сына — нас ждут.

Когда мы вышли в зал, никто не посмел помешать. Побитые охранники прикинулись ветошью, проститутки смотрели на нас с восторгом, как на сбывшуюся мечту — найти своего принца, которого не будет волновать грязь, в которой она жила. А вот бордель-маман была похожа на загнанную в угол змею. Смотрела с ненавистью, мечтала убить, но от страха могла только шипеть.

А на улице нас ждал военный патруль. Офицер и двое солдат, вида весьма разухабистого, глядели насмешливо и вызывающе. И рядом с ними, правда чуть в стороне, стоял лейтенант де Фронсак, трезвый и злой, как обнаженная шпага. Просто стоял, наблюдая за развитием событий.

— Я смотрю, в Бретонской академии строгие нравы, раз курсантов потянуло шлюх из борделей вытаскивать, — с этими словами офицер отвесил мне издевательский поклон.

— Нравы Академии хорошо известны всем, кто имел честь в ней учиться, сударь. Обсуждать их с посторонними у нас не принято, — а вот это уже пощечина с моей стороны — мол поступали многие, а поступил я. И ты, друг ситный, в этот элитный клуб не попал.

— Курсант, сдайте шпагу и следуйте за нами под арест. Вы обвиняетесь в неподобающем поведении, — однако, проняло господина, решил отыграться за счет служебного положения, надеется на солдат? Напрасно.

— Я, барон де Безье, готов прибыть в гарнизонную гауптвахту самостоятельно. Немедленно, после того как провожу эту даму до ее жилья.

— Даму?! Эта шлюха живет в этом борделе — офицер ткнул пальцем в здание за моей спиной, — и будет жить там со своим ублюдком, пока ее не вышвырнут на помойку! А Вашу судьбу решит трибунал!


Так, значит, он защищает интересы содержательницы этого притона. Что же, дружище, ты сам напросился.

— Представьтесь, сударь!

— Лейтенант комендатуры де Фавье.

— Де Фавье кто? Я знаю о линии баронов де Фавье, Вы имеете к ним отношение?

— Да, по праву своего отца я ношу именно этот титул, — офицер принял горделивую позу, только что щеки не надул.

— Итак, господин барон, правильно ли я понял, что Вы назвали шлюхой мать барона де Безье и предложили ей вместе с бароном проживать в борделе, пока их не выкинут … напомните, куда?

А вот это финиш. Если он скажет «Да», я убью его с полным правом, и никто меня не осудит. Такое не прощают, а в Академии посредственных фехтовальщиков не бывает. И солдаты не помогут — простолюдины не смеют вмешиваться в вопросы дворянской чести. Между прочим, сказав это, я публично признал свое отцовство, но об этом позже. Сейчас главное — что ответит мой собеседник, а тот явно завис. Одно дело утихомирить юного выскочку и получить за это несколько монет, а совсем другое — задеть родовую честь дворянина, да еще в присутствии черни. Если в бордель можно определить мать одного барона, то почему нельзя других? Даже если я де Фавье не убью — другие дворяне не простят сословного унижения, более того — в своей семье не поймут. Так что пришлось ему отыгрывать назад.

— Господин барон, правильно ли я понял, что этот ребенок — признанный Вами сын?

— Да, — я не стал разворачивать ответ. И так все ясно — акт публичного признания состоялся, остались некие процедуры, но они уже формальны — отказаться от такого слова дворянин не может, если он, конечно, дворянин.

— В таком случае, я прошу Вас через три часа быть в комендатуре Парижа для рассмотрения поступившей на Вас жалобы.

Однако быстро бандерша подсуетилась. Я здесь минут двадцать провел, а жалоба уже принята к рассмотрению. Плевать, главное, я сделал все, что был должен и сделал это хорошо.

— Разумеется, буду. Вас же, господин барон, я прошу озаботиться секундантом. Вы понимаете, что оставить произошедшее без последствий я не могу.

И в этот момент в разговор вмешался де Фронсак.

— Господин унтер-офицер, как Ваш командир, я запрещаю Вам участвовать в любых дуэлях и по любому поводу до окончания боевых действий. Напоминаю, что в настоящее время Вы находитесь на военной службе и себе не принадлежите. Извольте проводить даму, я буду ожидать Вас в указанное время у комендатуры. Господин лейтенант, надеюсь, инцидент исчерпан, разрешите нам откланяться.

После этого де Фронсак взял меня за локоть и решительно отвел в сторону.

— Отлично, курсант, кажется, все закончилось хорошо, и давайте не будем обострять ситуацию. Только что ко мне пришли командиры взводов и рассказали Вашу историю. Ненавижу, когда унижают женщин. У меня самого младшая сестренка, я представить не могу, что ее кто-то может обидеть! — затем спросил с мальчишеским блеском в глазах: — Это правда, что Вы тот самый Черный барон, о котором распевают все менестрели Галлии?

— Правда, — уныло ответил я, надоело честное слово. — Только нет в этой балладе ни слова правды.

— Это уже не важно! — с энтузиазмом воскликнул маркиз. — Главное — что Вы знамениты. И что-то мне подсказывает, что в ближайшее время появится новая баллада. Что-то вроде «О Черном бароне и прекрасной наемнице».

— Надеюсь, Вы не будете соавтором текста?

— Ни в коем случае, за кого Вы меня принимаете! Но знаете, — хитро прищурился де Фронсак, — я был бы не прочь стать одним из персонажей этой баллады. Каким-нибудь скромным приятелем главного героя. Действуйте, господин Черный барон, через три часа я жду Вас у комендатуры.

Расставшись с маркизом, я первым делом вкратце разъяснил полностью обалдевшей Марте сложившуюся ситуацию. Действительно, столь резкие перемены от беспросветной судьбы матери-одиночки незаконнорожденного ребенка и уборщицы в борделе до надежды на достойную жизнь под покровительством знатного дворянина, ввергли бедную женщину в ступор. Она делала, что я говорил, но механически, как робот в моем мире. Кроме того, требовалось срочно помыть и перепеленать ребенка. Какой бы хорошей матерью Марта не была, но духота ее комнаты и отсутствие элементарных предметов гигиены были явно не полезны мальчишке.

Поэтому я привел ее в ближайший трактир, где снял комнату и заказал в номер обед. Кроме того, поручил служанке срочно принести бадью для купания, мыло и новые детские пеленки.

Сам вымыл и перепеленал сына, благо опыт был, а затем, после того как Марта его покормила и уложила спать, пригласил ее к уже накрытому столу. Но разговор начал только после того, как она поела и выпила сильно разбавленного вина. Я посмотрел ей в глаза и начал.

— Марта, ты можешь меня выслушать спокойно?

— Да, благородный господин, — голос еще робкий, но, по крайней мере, не дрожит, уже хорошо.

— Давай знакомиться заново. Я барон Жан-Огюст де Безье, курсант Военной академии Бретони.

Ну вот, только женщина стала успокаиваться, и пожалуйста. Побледнела, глаза расширились, рот открылся — только что в обморок не падает. Ну что ты будешь делать!

— Марта, Марта, успокойся. Это я, Жан. Для тебя я тот же самый Жан. Это же мой сын, правильно?

— Да, благородный господин, но я никому не скажу, не бойтесь. Не надо нас убивать, пожалуйста.

Господи, ну какая же сволочь ее так запугала? Ведь бой-баба, таким ни кони на скаку, ни горящие избы не страшны. Ну как ее в чувство привести? И напоить нельзя — на ребенке скажется.

— Ты меня вообще понимаешь?

— Да, благородный господин.

— Я не собираюсь никого убивать, я хочу, чтобы ты и мой сын были счастливы. И прекрати называть меня благородным господином. Это понятно?

— Да, господин барон.

— В прошлом году, когда мы познакомились, я выполнял просьбу одного вельможи. Ни сути просьбы, ни имени вельможи тебе знать не обязательно, но, в любом случае, я никогда не брошу своего ребенка. Куда ты тогда исчезла? Я весь город обегал, но найти не смог. И как тебя занесло в эту грязь?

— Когда мы вернулись, я уже знала, что беременна. Не спрашивайте откуда — я и сама не понимала, но знала абсолютно точно, — конечно, знала. Женщины-маги сами колдовать не могут, но магия у них есть — наверняка она и подсказала.

— Ну знала, а мне почему не сказала?

— Испугалась, господин барон. Ты… ой, простите, Вы такой молодой, красивый, зачем Вам ребенок от такой, как я? Нет, такая, как я, должна благодарить Бога уже за то, что он дал ей ребенка. Я так мечтала о нем. Я ушла молиться в монастырь Святой Урсулы. Не монашенкой, нет. Добрые сестры дали мне возможность жить и молиться. Еще я помогала им, работала на кухне. Я научилась очень хорошо готовить, им нравилась, мою еду все хвалили.

— Это хорошо, но потом что случилось?

— А после рождения у меня заболели грудки, и я не могла кормить. Пришлось платить врачу и кормилице, на это ушли все деньги. Пришлось занять еще, и я не смогла расплатиться. А потом ростовщик сказал, что теперь я буду отдавать долг мадам Берте, а та велела мне убираться у нее в доме и готовить еду.

— И сколько же ты должна?

— По долгу ростовщику — пятьдесят либр. С процентами это шестьдесят либр, — черт возьми, это же меньше той суммы, что я не смог ей передать! Ее доля из того, что я не заплатил в лигу, — как раз шестьдесят пять либр. — А мадам Берта мне платила пятнадцать су в день и из них десять вычитала за жилье. И на долг проценты считала.

Все ясно. Молодая мама попала в вечную кабалу на пустом месте. С грудным младенцем, да с ее внешностью, сама она вырваться не смогла бы никогда.

— Марта, послушай, во-первых, у тебя есть деньги. Свои. Сто либр (ну приврал, увеличил сумму), я не смог тебе передать, это то, что нам дополнительно заплатил мэтр Фурнье. Ты никому и ничего не должна, все свои долги ты погасишь из собственных, тобою заработанных средств. — Было очень важно, чтобы она почувствовала себя не содержанкой и нищенкой, а человеком, который способен сам отвечать по своим обязательствам.

Разумеется, я смог бы тупо взять ее на содержание, только кому бы от этого было хорошо? Ребенку, знающему, что его мать приживалка? Ей, отказавшейся от самой себя и постоянно заискивающей, чтобы выклянчить очередной кусок? Нет, для этого я слишком ее уважал.

— Во-вторых, это, — я указал на мальчика, — мой сын. Сегодня же мы все оформим официально. Ты умная женщина, ты понимаешь, что жениться я на тебе не смогу. — Марта утвердительно кивнула, но уже не заискивающе. У нее распрямилась спина, расправились плечи. К ней явно возвращалось чувство собственного достоинства.

— Но мы, я в этом убежден, можем вместе зарабатывать деньги. Как — оговорим потом, когда я вернусь. Пока что я, как дворянин и барон, просто обязан сделать тебе подарок в благодарность за рождение сына. Это традиция и отказы не принимаются. Понятно?

— Да, — нарочито кротким голосом ответила Марта. Господи, да у нее в глазах улыбка!

— Я оплатил тебе восстановление лица, — надо понимать, что для обычного человека не было принципиальной разницы — оплатить эту операцию или купить королевский дворец. И то, и другое недоступно. Только представьте — полторы тысячи экю — это более пяти килограммов золота. Если бы не щедрость барона де Безье и графа Амьенского, я бы за всю жизнь такой суммы мог не накопить. Поэтому для описания чувств Марты я просто не нахожу слов. Детская сказка, спустившаяся в этот не самый лучший из миров, Божье чудо, посланное несчастной как плата за муки и крепость в вере? А может, так и было, а я лишь жалкий инструмент провидения? Хорошо бы. Значит, мы не забыты в нашей суете и грязи, значит, счастье возможно, а беды — лишь испытания, посылаемые свыше.

Затем мы пошли в церковь. Предварительно я выяснил у Марты — прошел ли Жан обряд приобщения. Здесь он прямо соответствует христианскому обряду крещения и только после него ребенок становится полноправным гражданином Галлии, там же ему дается одно или, по желанию родителей, несколько имен. Как правило, одно дает отец, а второе — мать. В быту мальчиков называют по первому имени, девочек — по второму.

Если приобщается ребенок, его приносят в церковь родители, и кто на церемонии назвался отцом — тот и отец, оспорить это уже невозможно. А рожден ребенок в браке или нет — уже вопрос гражданского права, имеющий значение только при вступлении в наследство. В моем случае, для приобретения наследственных прав на долю в имуществе, принадлежащем сейчас владетельному барону де Безье, надо получить его официальное согласие. А я, по известным причинам, даже поднимать этот вопрос не собирался.

Поэтому в церкви мой сын получил сразу Божье покровительство, гражданские права, баронский титул и первое имя — Леон, в честь моего отца. После окончания церемонии я отвел Марту к дому Транкавеля.

— Марта, иди в этот дом, на воротах представишься, тебя ждут. Как только решу вопрос в комендатуре, пришлю тебе письмо с указанием, кому и как передать деньги для расчета по долгам. Жди здесь моего возвращения, с хозяином я договорился. Если не вернусь — война все-таки, переезжай с Леоном в Безье, это на побережье Окситании. Денег на дорогу хватит, а там у тебя будет и работа, и достойная жизнь. Отцу все необходимое я напишу. Все, до встречи.

Я постоял, посмотрел, как Марту впустили в дом, и направился в комендатуру Парижа.

А там уже ждал маркиз де Фронсак собственной персоной, как ни странно, все еще абсолютно трезвый. Рядом с ним — низенький толстенький горожанин, одетый довольно богато.

Маркиз подошел ко мне уставным шагом и подчеркнуто четким движением отдал честь. Обратился он, впрочем, вполне дружеским тоном.

— Дорогой барон, вы точны, но поверьте, здесь Вас уже заждались. Этот дурак де Фавье умудрился растрезвонить о сегодняшнем происшествии на всю комендатуру, так что не удивляйтесь, но Вы теперь личность весьма популярная. Клянусь, я к этому не имею ни малейшего отношения.

Затем широким жестом указал на своего спутника:

— Знакомьтесь, адвокат нашей семьи мэтр Бертран. Если он возьмется за Ваше дело, то, уверяю, оно решится к Вашей пользе и в кратчайший строк.

— Весьма признателен. Мэтр, сколько стоят Ваши услуги?

— О, не беспокойтесь! Такие дела стоят дешево. Уже завтра о нем будет говорить весь Париж, а значит, люди узнают и обо мне. Новые клиенты заплатят гораздо больше, чем я сэкономлю сегодня. Думаю, тридцати либр будет достаточно.

Однако! За месяц работы охранником, причем с реальным риском для жизни, мне заплатили триста. А этот получит тридцать за час работы и еще говорит о сделанной скидке — ох, чувствую, ошибся я с выбором профессии. Но соглашаться надо — самому мне сутяжничать просто некогда — надо к войне готовиться. Проинструктировал человека, заплатил деньги, выдал доверенность, написал соответствующее письмо Марте и действительно забыл об этом происшествии.

Только через три дня месье Бертран нашел меня и сообщил, что все вопросы закрыты. Марта погасила долг, причем со значительной скидкой, поскольку бордель-маман признала себя виновной в обмане. Эта стерва в бухгалтерию записывала зарплату Марты не пятнадцать су в день, а две либры, как квалифицированному повару, а вычеты за жилье вообще не указывала. Побитые охранники также претензий не имели, поскольку признали, что напали на меня первыми. Молодец мужик, профессионал.

А еще через четыре дня французская армия выдвинулась в Дофинэ, навстречу ратным подвигам и славе.

Вечером перед походом де Фронсак, которого на службе я так и не увидел, нашел меня и потребовал немедленно пройти в один кабачок, где он с друзьями отмечал начало боевых действий. Никакие мои ссылки на усталость и трудности завтрашнего дня не были приняты во внимание и я, припоминая в уме все идиоматические обороты великого и могучего, поперся на эту пьянку.

Сразу по прибытии маркиз, нетрезво подмигнув друзьям, заказал у местного менестреля исполнение новой песни. Ну что сказать, называлась она «Баллада о Черном бароне и таинственной девице». И в ней действительно упоминался друг барона, вовремя помогший ему отбиться от двух десятков негодяев.

И спорить бесполезно — сила искусства, блин. Раз люди поют, значит, так и было, а мои возражения никого не интересуют.

Бедный барон де Безье, слава Богу, я успел написать ему письмо, в котором рассказал о событиях последних дней. Надеюсь, переживет.

Да, еще одно, важнейшее для страны событие. Его Величество стал совершеннолетним и решил отметить свое вступление во власть, приняв непосредственное участие в победоносной (ну разумеется!) войне. В должность командующего армией он не вступил, но насколько сможет удерживаться в рамках наблюдателя — сказать не могу. Примерно такое же положение занял Александр I под Аустерлицем, за что Наполеон был ему отдельно признателен.

Собственно, когда я говорил о том, что в Париже формировалась армия для предстоящей войны, я был не точен. В Париже формировался штаб, тыловые структуры и собиралась лишь небольшая часть армии. Основным местом сбора войск был определен пригород Лиона. И только оттуда планировалось начать боевые действия.

Глава XVI

There's no discharge in the war! (Ecclesiastes, J.R. Kipling)[34]
День — ночь — день — ночь — мы идём по Африке,
День — ночь — день — ночь — всё по той же Африке.
Пыль — пыль — пыль — пыль — от шагающих сапог.
Отпуска нет на войне.

Бессмертные строки Киплинга. В сорок первом они зазвучали на фронтах той войны. С ними папа шел к ржевским окопам. С ними я иду на войну с Савойей. В свободное время сделал перевод, спел, солдатам понравилось. Сейчас песня звучит в походных колоннах Галлии, при этом никого не интересует автор, что правильно. И здесь, как на любой войне…

Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог, а также башмаков, копыт и колес — армия идет в бой! В сердце каждого живет мечта. О смерти и увечьях не думает никто. Генералы мечтают о будущем величии и памяти потомков, офицеры — о славе, карьере и деньгах. Рейтары, мушкетеры, артиллеристы и даже обозники — о деньгах, выпивке и бабах. Даже ушлые маркитантки, и те мечтают — о деньгах и, повезет же кому-то, об удачливом и небедном сержанте, который согласится променять лихую походную жизнь на тепло семейного очага.

И только я мечтаю, чтобы этот кошмар под названием «Героический поход против подлого агрессора» скорее закончился. Унтер-офицеру роты охраны обоза слава и трофеи не светят по определению, мне здесь вообще не хрена не светит. Но армейская практика должна быть пройдена, так что служу в полном соответствии с Уставом.

А обоз… Думаете это порох, шпаги, седла, наконец? Ничего подобного! Все, что нужно для войны, едет в полках и артиллерийском обозе. Наше дело — медицина и снабжение штаба армии. Кто не понял — спирт и вино. И восемь тысяч обормотов вокруг, мечтающих до них добраться.

Так что верчусь, как веретено у хорошей пряхи. По счастью, в походе де Фронсак службу несет исправно, иначе я бы просто рухнул под тяжестью навалившихся проблем, тем более что рота была усилена двумя пехотными взводами численностью также по сорок человек. Однако при каждом удобном случае он уезжает в штаб армии, скинув на меня всю боевую учебу.

Поэтому для подчиненных я не просто враг — они меня ненавидят. Занятия у них ежедневно, перерыв только на караул, еду и сон. Слаживание во взводах, между взводами, тактика отражения атаки пехоты, кавалерии, действия по тревоге. Мало того что выматываются, так еще над ними народ смеется. Не принято это. Только я твердо знаю — хорошо смеется тот, кто живой. На амьенской дороге была возможность убедиться.

А нам без жесткой учебы нельзя. В бою офицер держит магическую связь со взводными и капралами. Без этого рота — стадо овец. Только наш пастырь далеко и, в случае чего, может не успеть, а у меня магии нет. Потому в нашей роте каждый должен знать свой маневр, уметь принимать решения и действовать самостоятельно.

Расстояние от Парижа до Лиона армия преодолела за месяц. Затем еще три недели ушло на решение организационных вопросов, разведку, заготовку продовольствия и боеприпасов и только в середине августа мы выдвинулись навстречу войскам герцога Савойского. И за все это время удалость не допустить ни одной кражи до того славного дня, когда противники наконец встретились вблизи деревеньки Фадж в предгорьях Альп.

Галлийская армия наступала с юга, рассчитывая отрезать савойцев от баз снабжения и оттеснить к северу, либо заставить повернуть в горы. Любой из этих результатов вел к обескровливанию противника и его неминуемому разгрому.

Почему командование решило, что ударов с тыла и флангов можно не опасаться, мне сообщить забыли. Как забыли и выдать карту местности. Сверху просто приказали обозу расположиться в тылу у скал, прикрывавших наш правый фланг, и не мешать великим воинам стяжать великую славу.

Ну что же, нас толкнули — мы упали, нас подняли — мы пошли. Сказано стоять здесь и не отсвечивать, значит стоим.

Де Фронсак же, убедившись, что обоз встал на указанной позиции и охрана заняла свои места, отозвал меня в сторону.

— Барон, здесь все налажено и мое участие не требуется. Сегодня я вызван в штаб армии и, вероятно, задержусь там до окончания сражения. Ваша задача — обеспечить порядок. Под охрану роты на время сражения поступили хозяйственные и продовольственные обозы полков, но Вы службу знаете, не подведете. До встречи после победы!

И умчался. Лихой и красивый, как на батальном полотне.

С этого момента вся ответственность за безопасность обоза легла на меня. Первым делом — осмотр местности. И окружающий пейзаж меня откровенно не порадовал.

Бывал я в восьмидесятых в Афганистане. Занимались мы тогда пресечением одного наркоканала, который несколько подлецов в погонах организовали. Недолго там был, пару месяцев, и от участия в боях Господь уберег, хотя поездить по той стране пришлось изрядно. Но вот нелюбовь к подобным местам во мне с тех пор сидит намертво.

Горы с востока на запад прорезает быстрая река шириной метров десять, пробившая глубокое ущелье. Левый берег — высокие отвесные скалы, а вот правый, на котором и расположился обоз, выходит на ровную полку шириной пятьдесят-сто метров, вполне пригодную для прохода не только пехоты, но и кавалерии.

Дозоры, посланные по горным маршрутам, порадовали — обойти нас с флангов на расстоянии до пятнадцати километров рельеф местности не позволял. По крутым, густо заросшим лесом горам могли передвигаться только мобильные пешие группы. В этом мире они большой опасности не представляли — не то вооружение. Так что опасаться надо было только разведчиков.

А разведка у противника была. В первую же ночь пропал один обозник. Отошел по нужде и исчез. Утром обнаружили следы, ведущие в горы, нашли место допроса. Труп был полностью раздет, за руки и ноги привязан к деревьям. На теле следы пыток — вырваны ногти, многочисленные ожоги. Судя по еще теплым углям костра, разведчики снялись за два — три часа до нашего прихода.

Преследование решили не вести — противник действовал грамотно и мог устроить засаду. А у нас более важные дела — надо организовать оборону.

И перекрыть горные тропы. Больше вражескую разведку пропускать нельзя.

О происшествии направил донесение по команде. В ответ приказ: «Перекройте дорогу своими силами». Какую дорогу? Они вообще поняли, о чем я сообщил? Докладывал-то я как положено, своему непосредственному начальству, то есть службе тыла. Они что, дальше не сообщили, решили на своем уровне? Или штабные так свой просчет прикрывают? И в обход начальства с докладом не побежишь, кто перед боем обозника слушать будет?

Таким образом, двести сорок человек роты должны были не допустить возможного прорыва противника в тыл галлийцам. С другой стороны, триста спартанцев в сходной обстановке целую армию три дня держали. А значит, организуем оборону. Благо обоз под рукой, шанцевый инструмент, топоры и гвозди имеются.

Построил роту и выступил с речью, как учили.

— Солдаты! Сейчас наша армия готовится к сражению, которое определит исход этой войны. Перед нами поставлена задача — не дать врагу пройти через это ущелье в тыл нашим войскам. Все, что будет происходить на поле боя, окажется бессмысленным, если мы не удержимся здесь. А для этого одной храбрости мало. От вас требуется труд. Простой труд, но именно он спасет ваши жизни. Рота, слушай боевой приказ! Первый, второй, третий и четвертый взводы получают лопаты и строят земляной вал. Пятый взвод получает топоры, гвозди и веревки и делает рогатки. За шестым взводом — охрана и наблюдение за местностью. Будет трудно, но если справимся — победим! Враг здесь не пройдет!

Хорошо сказал, прочувствованно, самому понравилось. Только в том ущелье копать нельзя. Скалы, слой земли сантиметров десять, из него никакой фортеции не построишь. А земля нужна — она хорошо от заклятий спасает, это мы с де Мертеном точно выяснили.

Пришлось привлекать обозников.

Старшина обоза попытался потребовать от меня отдельное разрешение на использование телег и инвентаря. Что же, отвел его к ущелью, объяснил, что будет с обозом и с ним лично в случае вражеской атаки, показал изуродованный труп его подчиненного, в общем, договорились. Он еще и людей для земляных работ выделил — жить все хотят.

Пустые мешки из-под продуктов в обозе были, вот их землей набивали и телегами отвозили к рубежу обороны.

Подготовка армии к генеральному сражению в XVII веке — это тема отдельного разговора. Боевые действия при Бородино начались на четвертый день после прибытия французской и русской армий на место. Конечно, войск в том сражении участвовало больше, но и организация не шла ни в какое сравнение с тем, что было в данном случае. Дисциплина, управление, боевое построение войск — все находилось в переходном состоянии от лихих, но неподготовленных ударов рыцарской конницы к линейной тактике батальонов и эскадронов, вооруженных огнестрельным оружием.

Даже кавалерия в наше время утратила свое значение. Ушли в прошлое знаменитые конные атаки, сплоченные боевые построения. Богатые рыцари уже не жаждали ратных подвигов, а рейтарам, набранным из разорившихся дворян, негде и не на что было учиться правильному бою.

Не существовали уже орденские и королевские конные школы, в которых учили атаковать клином. Между тем движение «стремя к стремени» галопом и конная рубка требуют хорошей подготовки не только всадников, но и лошадей.

Не существовало даже оружия, которым можно пользоваться в движении. Кавалерийская шпага, конечно, длиннее и тяжелее пехотной, но разрубить шлем ею нельзя. Попытка же колоть противника на скаку чревата не просто потерей клинка. Не зря в России палаш называли кистеломом. Так что в атаку конница устремлялась шагом, в лучшем случае рысью.

Находясь в стороне от основных событий, я не мог вполне оценить степень штабной бестолковости галлийской армии, но был уверен, что и у противника проблем не меньше. Пять дней стороны готовились к бою. И за эту задержку я каждый день благодарил Бога.

Бойцы смотрели на меня с ненавистью, но старую истину о том, что два солдата из стройбата заменяют экскаватор, подтвердили. Пятидесятиметровая по фронту земляная стена высотой в человеческий рост, полностью перекрывавшая ущелье, была построена. Оборудованы высокие позиции на флангах, позволявшие лучникам стрелять через наши головы при непосредственном столкновении с врагом.

В составе роты было сорок мушкетеров и двадцать лучников. Кроме этого, наемники имели пистолеты, пригодные, правда, только для ближнего боя. Но в случае атаки противника плотным строем, они эффективны и на больших дистанциях. Задержка начала боевых действий дала нам возможность отработать действия стрелков на занятой позиции.

Над тесниной, выбранной для обороны, удачно нависал скальный выступ. На него вела узкая горная тропа, пройти по которой, и то с большим риском сорваться, мог только один человек. Расположив там пять лучников и защитив их от обстрела со стороны гор, получили идеальную стрелковую точку, прикрывшую нас сверху.

Таким образом, к началу сражения рота подготовилась как могла, большего сделать было невозможно и нам осталось только ждать. А еще отсыпаться, отъедаться и отдыхать. Ибо усталый и голодный солдат — плохой боец.

С рассветом донеслись мушкетные и артиллерийские залпы, битва началась. Наши бойцы надели боевое снаряжение, подготовили оружие, вышли на позиции и завалились дальше хари плющить. Только посты бодрствовали. А что — здесь тихо, спокойно, даже мухи не кусают.

И продолжалась эта идиллия часов до десяти. А затем меня вызвали к головному дозору, находившемуся вне прямой видимости от рубежа обороны.

Оказалось, в нашу сторону шла женщина с детьми. Одета в черное, видно на похороны спешит, а для крестьян это событие важное, пропустить которое никак нельзя. Двое мальчишек лет восьми при виде моих головорезов ухватились за мамкин подол. Третьего, грудного, она держала на руках.

— Здорово, мамаша! Куда тебя нелегкая несет? Не слышишь, стреляют рядом.

— Ой, слышу, Ваша Милость, только очень нам пройти надо. В деревне-то, в Фадже, мой папа умер, надо похоронить, а то не по-божески это, чтобы дочь на похороны не пришла.

— А детей зачем взяла?

— Ну как же я их оставлю. Маленькую-то кормить надо, а старшие большие, на похороны дедушки прийти должны, а то что же люди скажут — отбились мы от своей родни? Муж-то мой на заработки в город подался, так что ж теперь, папу без нас хоронить? Нельзя это, неправильно.

Крестьянка смотрела на меня простодушно-доверчиво, старшие дети робко, ну а грудной малыш, как и положено, улыбался. А что ему — солнышко сияет, лес на горах шумит, мама рядом.

— Ну что же, проходите, только идите по обочине, здесь военные скачут, не ровен час затопчут, — сказал я, отходя в сторону. И, как только они оказались ко мне спиной, отрубил им головы. Вначале матери, потом одним восходящим движением — сыновьям, и последним — грудничку, который перед смертью посмотрел на меня очень внимательным взглядом.

Солдаты замерли, не веря своим глазам. Вот только что я разговаривал с этой женщиной, улыбался ее детям, и вот они лежат с отрубленными головами. Всё-таки одно дело подчиняться пусть юнцу, но благородному и при должности, другое дело — зверю, убивающему женщин и детей. Просто так, от скуки.

Мы живем в жестокий век. Человеческая жизнь стоит дешево, но даже у нас есть границы, переступая которые, человек перестает быть человеком. А с нелюдем разговор короткий и руки бойцов легли на оружие.

— Я не вижу крови, — поспешил я обратить их внимание на главное.

Действительно, из перерубленных шей натекли лишь небольшие пятнышки крови, а не лужи, как это должно было произойти. Спасибо де Мертену. Как-то на индивидуальном занятии в клиссонской больнице он показал мне одно из высших заклятий некромантии, доступное только магам исключительной силы. Оно позволяет не просто поднять мертвеца, а сделать его почти живым. Сохраняется походка, мимика, манера говорить. Но вот говорит и делает он только то, что приказывает некромант. А некромант видит и слышит все, что видит и слышит зомби. Причем на животных такого сотворить не получалось — видимо сказывалось отсутствие разума. Только на людях.

Демаскирующие признаки для меня — характерное свечение вокруг головы и тонкая коричневая линия, уходящая от головы зомби к магу. Причем видеть их могу только я, даже маг-создатель на это не способен. Среди некромантов такое заклятие считается неопределяемым.

Сволочи! Зомбирование вызывает быстрое разложение трупа, значит, их убили минут пятнадцать-двадцать назад. Что, женщина с детьми действительно магам случайно подвернулась именно сейчас, когда началось сражение? Да не могло того быть, наверняка привели их с собой. Обещали деньги или просто угрожали убить детей? Какая разница, главное — хладнокровно убили, даже младенца не пощадили, чтобы использовать их мертвые тела как шпионов. Живые разведчики не справились — можно и так, лишь бы узнать, как организована оборона. Благородные, мать их! А мне по-другому поступить было нельзя, не я их убил, но теперь эта семья до смерти сниться будет!

И еще. Один маг контролирует только одно тело, а их было четверо. Господи, что нас ждет!

— Они уже не были людьми, их убили и мертвыми послали на разведку. Где-то недалеко сидят боевые маги, которые пытались рассмотреть наши позиции. Пост снимается. Тела оттащить в кусты и бегом к насыпи. Сейчас начнется атака!

Если до этого я просто делал что должен, заботы начисто заблокировали чувства, то с этого момента начался мой первый настоящий бой. Сердце заколотилось, рукам стало холодно, а по спине потек пот. Но бояться некогда, надо бежать на позицию. Нельзя оставить людей без командования.

Рота едва успела подготовиться, как укрепление на полном скаку атаковала конница. Савойцы применили забытую тактику — удар плотной массы кавалерии, вооруженной пиками, на галопе — такого не было давно, со времен рыцарских походов. Могучие всадники на огромных конях, грохот, азартные крики, свист и грохот заклятий — это было страшно. В мире не существовало построения, способного выдержать столь мощный удар. И наш вал для них — не великая помеха. На скорости и с магией — преодолеют.


Если бы во время подготовки мы позволили себе хоть каплю лени, нас бы смяли, размазали по земле.

Но охрана обоза — не регулярная армия, нам наплевать на общепринятые стандарты. Поэтому преимущества атакующих превратились в их слабость.

Еще сильны рыцарские традиции, в частности — культ боевых коней. Их стараются беречь. Убей всадника — но коня сбереги. Слишком редки они и дороги.

А стрельба велась именно по лошадям, благо обычай защищать их доспехами ушел в прошлое. Сначала из мушкетов, потом из луков и пистолетов.

Лошади калечились «чесноком», нарывались на рогатки. Задние ряды, не видя, что происходит с передними, продолжили напирать. Тяжеловооруженные всадники падали с летящих во весь опор коней, ломали шеи, руки, ноги. Кто мог подняться — того расстреливали в упор — никакая кираса не спасала от бронебойных наконечников. В теснине не было возможности для маневра, никто не успел остановиться и повернуть назад. Атака была отбита без потерь, удалось разгромить кавалерийский эскадрон, даже не вступив ни с кем в поединок.

После боя раненых противников добили. Их можно было спасти, они молили о пощаде, обещали выкуп, но, когда неизвестны силы врага, нельзя играть в благородство. Эти кавалеристы — дворяне. Даже связанные, они способны послать в спину заклятия, от которых у нас просто нет защиты. Грязно, мерзко, но по другому — не выжить.

В самом начале атаки был отправлен гонец с докладом. Но пока еще пришлют помощь, сейчас все надежды только на себя.

Видимо, противник сделал вывод из результатов первой схватки и решил пойти с козырей. Из-за поворота ущелья неспешно вышли четыре человека в длинных зеленых плащах и спокойно встали напротив земляного вала — боевые маги, выпускники Академии Марле. Их прикрывают полтора десятка пехотинцев в коротких зеленых накидках — личная охрана.

Собрать в одном месте такую команду — это огромные деньги. Но если маги пройдут в тыл галльской армии, сражение будет проиграно. Без вариантов.

И только одна возможность спастись.

— Всем укрыться, лечь на землю! — В армии нет такой команды. Никто и никогда не приказывал солдатам лечь, ибо это — утрата боеспособности. Кавалеристы изрубят залегшую часть в фарш.

Но сейчас страшна не конница, только маги, потому — лежать.

И началась слаженная атака боевых магов. Земляной вал накрыло бешеным ураганом. Изогнуло, сдвинуло. Вокруг грохот, жар, невероятно резкий запах грозы. Словно оторванные куски плоти в небо взлетели мешки с песком! Еще, еще! Удар следует за ударом. Ни человек, ни природа не могут противиться такой мощи. Сейчас вал будет пробит и все кончится! Слишком неравные силы. Бывалые бойцы молятся. Пытаясь зарыться в землю, крича, плача, молят о чуде — больше надеяться не на что.

Роту спасли две ошибки магов.

Во-первых, они увлеклись и продвинулись вперед, выйдя на открытую площадку в зоне уверенного поражения засевших наверху лучников. И те не подвели. Находясь под надежной защитой скалы, они обрушили на врага кинжальный обстрел, от которого не могла спасти охрана. Пущенные вниз стрелы пробивают любую защиту не хуже пуль.

Во-вторых, у магов не выдержали нервы. Они всегда атаковали из-под защиты армии, никогда не подставляясь под выстрелы. Здесь, под внезапным прицельным обстрелом сверху, они просто растерялись и закрыли себя магическим куполом, причем самым надежным — стационарным! Я отчетливо видел его, как радужную полусферу, перегородившую большую часть ущелья.

Таким образом, атаковать наши позиции могла только пехота, которой тот же купол мешал организовать правильное построение.

Зато ее было много, очень много. Три роты мушкетеров и пикинеров. У мушкетеров только один выстрел, но сделанный в нужный момент, залпом и по скученному противнику, он может решить исход боя. Только это если залп, а залпом стрелять не по кому, да и невозможно. Трупы лошадей и кавалеристов, рогатки, протыкающий подошвы «чеснок» не позволяют держать строй, вынуждают к стрельбе беглой, а значит неопасной.

— Всем укрыться за валом, приготовиться к отражению атаки. Мушкетеры — залп! Лучники — стрельба по готовности!

Лучники появляются над валом на мгновение и исчезают. Ответный мушкетный выстрел долог и малоэффективен, савойцы просто не попадают. В сложившейся ситуации удалось использовать все недостатки этого оружия. Нас и так меньше, много меньше, надо беречь людей.

До подхода савойцев лучники успели сделать по три выстрела и переместились на фланг. На врага обрушился кинжальный фланкирующий обстрел. Доспехи защищают, но далеко не всегда. А ведь мы выше, перед земляным валом пехота скучивается, что еще больше повышает вероятность поражения. Противник понес потери, но сказалось его численное превосходство, и началась рукопашная.

Животный страх обороняющихся перерос в дикую ярость. После убийства кавалеристов галлийцы не ждали пощады. Израненные, обессиленные, они рубились с безумной отвагой людей, которые должны или победить, или погибнуть. Умирали, но не отступали.

Савойцами командуют три офицера. Даже в этой неразберихе они пытаются прорвать оборону. Собравшись вместе, организуют вокруг себя ударную группу, помогают ей боевыми заклятиями. Если получится — бой будет проигран. Нас зажмут на флангах и уничтожат по частям. Значит, главная цель — офицеры, надо использовать чрезмерную зависимость рот от магических команд командиров.

В этой ситуации командовать бессмысленно, надо просто драться, и я повел в бой резервное капральство, лучших. Вот когда сказалось преимущество сабель. В сутолоке, лицом к лицу, тяжелые пики и снабженные багинетами мушкеты неповоротливы, а рубящий удар эффективнее укола.

Не бить в кирасы и шлемы. Рубить руки и пальцы, с изуродованными разберемся потом. Уход, удар, защита. Защита, уход, удар. Раз-два-три, раз-два-три — не остановить этот вальс смерти. Больно! Достали, но это потом, вперед, вперед!

И получилось! Офицеры не ожидали моей невосприимчивости к заклятиям, отвлеклись и пропустили смертельные выстрелы.

Лишенная руководства савойская пехота, хотя и обладавшая еще численным превосходством, утратила единство, рассыпалась на отдельные группы, защищавшие только самих себя, и, в конце концов, побежала.

Отступающие уперлись в защитный купол, все еще удерживаемый магами. Внутрь пехотинцев не пустили, и противник скучился, окончательно потерял управление. Теперь каждый думал только о себе и потому сам становился легкой добычей. Савойцы, бросая мушкеты и пики, стали уходить в горы. Преследовать бессмысленно — организовать хоть сколько-нибудь опасную атаку с этих склонов у них теперь никак не получится.

В результате остатки нашей роты встали перед куполом.

Уйти не можем — на открытой площадке четыре боевых мага нас в порошок сотрут. Маги уйти или вступить в бой также не могут. Для этого надо снять купол, а лучники и мушкетеры встали на убийственные позиции. Остальные подготовили пистолеты. Пат.

Но у нас в рукаве козырь — мои способности ослаблять магию. Магов больше, они сильнее, но их силы размыты по всей поверхности полусферы. Они не ждут моей точечной атаки. Вот именно в этом месте, на узком конкретном участке я — сильнее.

Возможно, если бы я применил заклинание, они и знали бы, чем ответить, а я просто вошел.

Замкнутое пространство, никого своих — только враги, я на службе короля. Значит — старкад!

Время знакомо замедлилось, мысли и чувства обострились. Впереди не люди — цели, я вижу только их. Нет никаких эмоций. Сейчас не до них, сейчас — вперед. Добежать в центр, где стоят некроманты, убившие женщину и детей. Ненавижу!!

Кто-то из охраны успел бросить в меня заклятие, в другом случае это было бы спасением, но не со мной — я даже не замедлился.

В старкаде не нужны фехтовальные изыски — сила и скорость ударов таковы, что обычный человек не в состоянии защититься. А сами войти в это состояние савойцы не могут — тогда всех подряд будут убивать несколько отморозков.

Удар боевого мага не выдержит никто. Но чтобы ударить, надо ослабить купол и подставиться под выстрелы.

Они решались слишком долго. Четыре последних удара, всего четыре, а потом я потерял сознание.

Очнулся на земле, мышцы и связки болят, голова раскалывается, бок болит и кровоточит, но еще ничего не закончено.

— Командиры взводов, ко мне! — сил хватило только чтобы прохрипеть.

Подошли только двое.

— Отойти на позиции, наших раненых туда же. Савойцев не трогать — они не маги, а в случае чего своих задержат на оказание помощи. Помогите встать.

Вот они, боевые маги, главная ударная сила армии. Вроде обычные люди. Даже безоружные — полностью полагались на мощь заклятий. На груди круглые медальоны, вокруг которых яркое свечение. Как поступать в таких случаях, меня учили. Головы отрубить, взять с собой. Амулеты тоже с собой. Кроваво, но безопасно. Некромант, даже мертвый, может преподнести сюрпризы, а нас и так осталось мало.

Вернувшись на позицию, пересчитал личный состав. Рота еще не уничтожена, но цена заплачена непомерная. Из двухсот сорока человек в строю сорок восемь, фактически только взвод. Остальные ранены или убиты. Стрел почти не осталось. Еще одной атаки мы не выдержим, но отступить нельзя. Главное — задержать врага, любой ценой дать лишний шанс остальным.

И тут подошло подкрепление — две роты мушкетеров. Полные сил, со сверкающим на солнце оружием, как же они отличались от нас — грязных, мокрых от своей и чужой крови. Вперед вышел командир.

— Я лейтенант де Вилль. Кто здесь командует?

Подхожу, отдаю честь.

— Унтер-офицер де Безье, к Вашим услугам, — говорю и вижу, как он от меня шарахнуться хочет. Удерживается только волевым усилием — я весь в крови, от каблуков до макушки — сабля раны наносит кровавые, это не укол рапиры, а я сегодня намахался — руки поднять не могу. Но все равно, не дело офицеру так реагировать.

— Оставайтесь на позиции, унтер-офицер, мы пройдем до конца ущелья — посмотрим что там.

— Слушаюсь, господин лейтенант! — пусть прогуляется, две роты мушкетеров в этой теснине полк удержат. У них подготовка правильная, не как у нас. Если бы мы пытались так воевать, нас бы в блин раскатали. А эти могут, потому что умеют.

А раз де Вилль ущелье запер, надо делами заняться.

Прежде всего, раненых в обоз к врачам.

Второе — убитые. Их надо расположить в одном месте для отпевания.

Третье — деньги. Амуниция и оружие пленных и убитых врагов — наша законная добыча и делить ее со всякими де Виллями никто не собирается.

Договорился с обозниками — за долю малую помогли помародерствовать, в том числе и недобитков раздеть.

И только в последнюю очередь раненые враги — ну этих, уже без лат и оружия, мы на возвратившегося де Вилля скинули. Он зубами поскрипел, но согласился.

А я сам в обоз. Бок пробит, но по мягким тканям, не опасно, если бы не кровь. Странно, в бою ее почти не было, а сейчас пошла. А все врачи около передовой, да и не помогут они — не действует на меня магия. В обозе только медицинский инвентарь, спирт и пара фельдшеров. Полстакана внутрь, полстакана на рану и заштопали хоть как-то. Больно до крика, но жить буду, а на пляжах здесь красоваться все равно не принято.

К трем часам залпы с поля боя стали удаляться, видимо, мы победили. Ну и хорошо, на эмоции сил уже не осталось. Как не осталось их на то, чтобы привести себя в порядок. Помыться, переодеться — потом, чуть погодя, вот только посижу немного.

В этот момент подошел солдат из роты де Вилля.

— Здорово, братишка! — это он мне. А что, я весь в крови, значок унтер-офицера в кармане, возрастом он явно старше. Так что правильно обратился.

— Здорово. Чего вид невеселый? Мы ж вроде победили, — а парень явно расстроен.

— Да не везет мне. Я в армии уже девять лет, а ни в одном бою не был. В сражениях вроде участвовал, а в бой не попадал. Вот как сейчас — спешили к вам на помощь, а вы сами справились.

— Но вы пришли. А то, что к драке не успели… Знаешь, вон там, за палатками, лежат девяносто семь человек, которые уже никогда и никуда не опоздают. И я клянусь, каждый из них был бы рад поменяться с тобой своим счастьем. Ты считаешь, что я не прав?

— Прав, но вот будут у меня дети, внуки, и что я им расскажу? Как строем ходил?

— А что, хороший рассказ может получиться, правильный. Еще никто ни одну битву не выиграл, не придя на поле сражения, — главное, чтобы дети и внуки были — красивые и веселые!

В это время собеседника окликнул де Вилль.

— Солдат Тома, ко мне!

Тот подбежал, отдал честь и вытянулся.

— В первой роте выбило весь капральский состав. Вы переводитесь туда в звании капрала, поздравляю с повышением!

— Благодарю, господин лейтенант!

— Приказываю, немедленно представиться командиру первой роты и приступить к выполнению обязанностей.

— Слушаюсь, господин лейтенант!

Де Вилль резко развернулся и ушел.

Тома, уже капрал, вернулся ко мне.

— Ну и как я теперь? Буду командовать солдатами, прошедшими через мясорубку, в которой все капралы погибли? — он недоуменно развел руками.

— Будешь. И ты будешь хорошим, нет, лучшим капралом, потому что чем лучше ты будешь командовать, тем реже их будут убивать. Поздравляю с повышением, капрал! Удачи! А мне, извини, пора, а то уже мой капрал мне праздник труда устроит.

Вот ведь как бывает, ты мечтаешь о мирной и спокойной жизни, а она тебя вечно в драки бросает. А кто-то и рад повоевать — да командиры не велят. Судьба…

Но раскисать действительно некогда. Вначале — привести себя в достойный вид, благо запасной комплект одежды имелся, клиссонский плащ чист и аккуратно висит в палатке. И здоровым бойцам приказать помыться, переодеться и приступить к охране. Ну… по крайней мере создать видимость охраны. И не показывать, что ранен, иначе дисциплину у измотанных людей можно не удержать…

На базе обоза развернули госпиталь. Впервые я увидел, как умирали дворяне. Вначале у них истончалась аура, если в это время врач успевал оказать помощь, они шли на поправку. Если аура исчезала — человек умирал. Не сразу, он мог прожить еще несколько часов, даже находясь в сознании, но уже был обречен. А ведь врачи ауры не видят, пытаются человека спасти и не понимают, почему ничего не выходит. На это было тяжело смотреть, но пришлось — обеспечение порядка в госпитале входило в мои обязанности. Там ведь и раненые савойцы лежали, надо было обеспечить и их безопасность.

А на закате к нам прибыли Его Величество в сопровождении командующего армией маршала де Комона и огромной свиты. Что заставило юного короля взглянуть на обоз, я уже никогда не узнаю. Возможно, он просто знакомился с устройством армии и решил расширить свой кругозор, но еще засветло он изволил въехать в наше расположение.

Одетый в легкую, надраенную до зеркального блеска броню, легкий металлический шлем с ярко-красным пером, на прекрасном гнедом скакуне, король выглядел эпическим воином. Особый шик этому образу придавала, видимая, правда, только мне, аура — четкая, яркая, она явно показывала, что магом Его Величество был незаурядным. А в сочетании с титулом — я ее на всю жизнь запомнил.

Ну что же, порядок в расположении мы навели, все одеты подобающе, оружие вычищено — не стыдно и пред государевы очи предстать. А что в таких случаях делать — про то в Уставе написано.

— Ваше Величество, отдельная рота тыловой охраны выполняет поставленную задачу по охране обоза. Списочного состава — двести сорок человек, в строю — сорок восемь, раненых — девяносто пять, убитых — девяносто семь. Докладывает исполняющий обязанности командира роты унтер-офицер де Безье.

— Унтер-офицер? — Его Величество изволил вопросительно изогнуть бровь. — А где же офицер?

Не успел я ответить, как к королевскому уху наклонился де Комон и что-то прошептал. Эдмонд IV утвердительно кивнул и тут же изменил вопрос.

— Где Вы умудрились получить такие потери? Телеги переставляя?

— Никак нет, Ваше Величество. Потери получены при отражении атаки противника через ущелье, примыкающее к месту стоянки обоза. В ходе боя убито сто тридцать пять пехотинцев, в том числе три офицера, сто восемьдесят четыре кавалериста, в том числе один офицер, охраны боевых магов — шестнадцать человек, боевых магов — четыре человека. Сто девяносто восемь раненых пехотинцев взяты в плен.

После доклада повисла пауза. Нарушил ее сопровождавший короля боевой маг, одетый, как и наши недавние противники, в длинный зеленый плащ.

— Не может быть! Четыре боевых мага — это почти армия. Вы выжить после встречи с ними не могли, не то что их убить. Я знаю о возможностях курсантов Академии, но есть вещи, которых просто быть не может.

Поворачиваюсь к королю:

— Ваше величество, разрешите отлучиться — принести доказательства.

Эдмонд IV милостиво кивнул, я быстро добежал до своей палатки, взял окровавленный мешок и вернулся. Затем просто вывалил отрубленные головы на траву.

Маг коршуном бросился к ним, подержал каждую в руках и с изумленным видом повернулся к королю.

— Сир, направление главного удара противника было здесь. Я знал всех этих людей. Трое из них учились вместе со мной. На разных курсах, но их возможности мне известны. Они были лучшими. А четвертый — Верховный маг герцогства Савойя граф Нагарола. Вероятно, он был сильнейшим боевым магом современности. Я не понимаю, как этот юноша мог его убить. Граф был способен без проблем уничтожить мушкетерский полк.

— Мне повезло, господин маг. Они, — я кивнул на лежавшие головы, — держали защитный купол и видимо кто-то дал сбой — я смог попасть внутрь. А дальше — вошел в старкад. Они просто растерялись, как я полагаю.

— Сбой, растерялись… все бывает, Сир, но я никогда бы не поверил, что эти слова относятся к нам — боевым магам. Но ведь вот, — он показал на головы, — лежат. В любом случае, если бы эти четверо оказались в нашем тылу, нас бы не просто победили — разгромили. — С этими словами маг собрал отрубленные головы в мешок и приторочил его к своему седлу.

— Теперь становятся понятными многие несуразности, — вступил в разговор маршал де Комон. — Герцог ждал их атаки, а, не дождавшись, не смог ничего противопоставить нашим действиям. Видимо, он успех всей компании поставил на этот маневр и проиграл.

— Однако, маршал, я правильно понимаю, что этот молодой человек на службе королю продемонстрировал личную храбрость, умелое руководство войсками, что обеспечило перелом в ходе сражения и конечную победу армии?

У меня от этих слов Эдмонда IV глаза на лоб полезли! Это же статусный вопрос! А де Комон подчеркнуто официальным тоном ответил:

— Вы совершенно правы, Сир. Я полностью согласен с каждым Вашим словом.

— Что же, господин маршал, час назад Вы стали Кавалером Голубой Звезды, приняв на себя не только великую честь, но и некие обязанности. И вот я, Король Галлии, вношу предложение о награждении этого юноши… — король замялся, но придворные тут же подсказали нужные слова — да, барона де Безье, Голубой Звездой. И я спрашиваю Вас, Кавалер де Комон, готовы ли Вы поручиться, что совершенное им соответствует статусу награды?

— Да, Сир, я, Кавалер де Комон, свидетельствую и ручаюсь, что, совершая сегодня на поле боя свое деяние, барон де Безье, находясь на службе Короля Галлии, проявил личную храбрость и умелое руководство войсками, что обеспечило перелом в ходе сражения и конечную победу галлийской армии.

Король ловко соскочил с коня и подошел ко мне. Я опустился на колено.

— Барон де Безье, я, Король Галлии Эдмонд IV, по поручительству Кавалера де Комона посвящаю Вас в Кавалеры Голубой Звезды. Служите честно во славу страны.

— Ваше Величество, я клянусь, что с этой минуты и до самой смерти все мои действия будут направлены к величию Галлии, ее Короля и королевской семьи!

— Встаньте, Кавалер де Безье. Я поздравляю Вас. Саму награду и наградной лист Вы получите до конца дня. Удачи, Кавалер! Господа, поехали дальше, — король вскочил на своего гнедого, и кавалькада умчалась.

А я остался приходить в себя. Шутки шутками, но сегодня я превратился в одного из первых вельмож королевства. Не стал знатнее и богаче, а просто вступил в клуб избранных, которых на всю страну сейчас человек тридцать, не более. И все занимают или занимали ведущие государственные должности. Тот же де Комон — маршал Галлии, ему более пятидесяти лет, за плечами множество побед, а удостоился награды только сегодня. Кто я рядом с ним?

С другой стороны, король ладно, по молодости и из желания попользоваться только что обретенной властью, мог размахнуться. Но его поддержал де Комон, о чьей сварливости и принципиальности по стране легенды ходят — были, однако, случаи. Так что награда, наверное, заслуженная, но, для очистки совести, буду считать ее авансом.

В Галлии на самом деле три таких Звезды — Голубая, Алая и Желтая. Голубой награждаются дворяне, Алой — военные не дворяне, а Желтой — штатские не дворяне. Каждой положен небольшой пенсион, в моем случае — триста экю в год. Кавалеры этих наград ни при каких условиях не могут быть подвергнуты пыткам и телесным наказаниям. Казнить можно, а вот выпороть — нет. А еще этих наград невозможно лишить. Даже на эшафот Кавалеры поднимались с ними. И награждали ими только один раз — никаких дважды кавалеров Голубой звезды не было и быть не могло.

А все, что Эдмонд IV, де Комон и я друг другу говорили, это четко регламентированная процедура, которая была соблюдена полностью.

И, как и было приказано, до полуночи из секретариата Его Величества курьер доставил мне Звезду — средних размеров топаз в скромной золотой оправе. Только топаз непростой — кроме меня, никто не может до него дотронуться безнаказанно, и я всегда буду знать, где он находится. Так что снять его с меня или украсть невозможно.

У курьера же я узнал, почему Эдмонд IV снял вопрос о командире роты. Де Фронсак погиб. Находясь при штабе армии, был послан с пакетом в полк, защищавший фланговый редут. Пока ехал — полк побежал. Де Фронсак остановил бегущих, организовал и лично возглавил контратаку. Редут отбили, спасли армию от флангового охвата и разгрома, а де Фронсак был убит. Разгильдяй и бабник. Храбрый офицер. Шальным выстрелом отступающего противника. Точное попадание в сердце.

По сути, он сделал то же, что и я, — проявил храбрость, умело командовал, не допустил разгрома и обеспечил победу. Но его везут в родовое поместье, чтобы похоронить, а я сижу в палатке с наградой в руке. И вспоминаю. Все, что случилось в том проклятом ущелье. Каждый эпизод, каждое мгновенье. Свой ужас, свою ненависть. Не хочу, не желаю, но вспоминаю.

И погибших. Всех. Каждого. Кто как смеялся, кто как ругался, кто как умер.

Пытаюсь отвлечься, переключить мысли, но не получается. Ущелье снова и снова встает передо мной.

Смогу ли забыть? Выкинуть из памяти этот бой, эти горы, эти лица? Не знаю. Не думаю. Как там у Экклезиаста: «И нет избавления от этой войны».


Разговор, которого Жан не слышал


— Ваше Высочество, рад приветствовать Вас!

— Здравствуйте маркиз, я рад, что Вы нашли время навестить меня в это тяжелое время.

— О чем Вы, Светлейший государь? Разве я заслужил Ваше недоверие? Как может вассал не прибыть на вызов сюзерена?

— Увы, маркиз, увы. После нашего поражения многие подданные, даже те, кого я считал друзьями, внезапно заболели, либо у них нашлись иные, более важные дела, чем приезд по вызову побежденного герцога. Так что я действительно рад Вашему приезду. Вы успели отдохнуть после нашего столь неудачного похода?

— Какой может быть отдых, Ваше Высочество? Я, как начальник штаба армии, не мог позволить себе бездарно тратить время. Как бы тяжело не было поражение, оно должно быть проанализировано. Потери от навязанного нам мира должны пусть и частично, но компенсироваться приобретенным опытом. Независимо от того, кому Вы поручите восстановление Вашей армии, он должен знать, в чем была ошибка.

— Да, опыт — единственная награда проигравшего. Так что же произошло? Почему провалился план, изначально выглядевший безупречным?

— Позвольте напомнить, что мы рассчитывали на выход в тыл противника группы из четырех боевых магов и их одновременный удар по ставке и резервам противника. В заданный район заранее была направлена группа разведки.

Маги и сводный отряд сопровождения прошли горными тропами и вышли на исходный рубеж непосредственно перед сражением.

— Это я знаю, как знаю и то, что доклад разведчиков оказался ложью. Кстати, они понесли наказание?

— Пока нет. Следствие по их делу еще не закончено, но главное уже известно. Разведка за пять дней до сражения захватила пленного. Тот сообщил, что на выходе из ущелья, по которому планировался рейд в тыл противнику, расположился обоз и рота охраны. Охрана состояла из четырех взводов наемников, ранее в регулярных войсках не служивших, и двух пехотных взводов. Поскольку в группу прорыва помимо магов входили три роты пехоты и эскадрон тяжелой кавалерии, командир группы был убежден в успешном решении своей задачи. Более того, пленный сообщил, что командир роты противника, убежденный в безопасности обоза, отбыл в штаб армии и не намерен возвращаться до конца сражения. Командование принял унтер-офицер, высокородный мальчишка без опыта боевых действий.

— То есть все было прекрасно? И никто не виноват? И даже пленный не солгал?

— Я этого не говорил, Ваше Высочество. Пленный действительно не солгал, хотя и смог утаить небольшой, но очень важный кусок информации. А вот остальные допустили роковые ошибки. Причем все. И первыми ошиблись разведчики.

— ?!

— Они не спрятали труп пленного. Все равно, что повесили плакат «Здесь будет атака!». В результате, уже на следующий день галлийцы намертво перекрыли горные тропы, и пешая разведка стала бесполезной.

— То есть мальчишка оказался не прост?

— Более чем, государь. Он курсант Академии Клиссона. И это та информация, о которой умолчал пленный.

— Вы хотите сказать, что нас победил щенок?! Вам не кажется, что это оскорбление?!

— Боже упаси, Ваше Высочество, таких мыслей у меня не было. На самом деле, этот щенок просто не упустил те подарки, которые ему сделали конкретные наши идиоты.

— И много было этих конкретных идиотов?

— Увы, да. О разведчиках я уже сказал. Дальше, когда командир отряда все-таки понял, что не владеет информацией об обороне обоза, он дал команду провести разведку магам, которые перед атакой направили в сторону обоза четыре умертвия. Те дошли только до поста охранения, где встретили нашего щенка, поговорили с ним, после чего связь оборвалась.

— Как это возможно?

— Только в одном случае — всем четверым отрубили головы. Как вы думаете кто?

— Ясно, дальше.

— А дальше начался парад глупости. Командир отряда то ли от гнева, то ли от зазнайства, но он послал кавалерию в атаку по ущелью, где не было возможности для маневра. Конечно, кавалеристы были дворянами, снабженными необходимыми заклятиями. Построенный галлийцами земляной вал не смог бы их удержать, если бы он не оказался прикрыт рогатками. Кроме того, перед ними обороняющиеся густо разбросали в траве чеснок.

— В смысле…

— Да, Ваше Высочество, чеснок, каракули, триболы… У этой гадости много названий, но суть одна. Изувеченные лошади просто не смогли добраться до противника, а тот в упор расстреливал наших кавалеристов из мушкетов, пистолетов и даже из луков. Раненых хладнокровно добили, как животных.

— А ведь конная атака плотной массой и на галопе — Ваша идея.

— Да, и она прекрасно сработала в ходе основного сражения, но не здесь. Конница была брошена в бой без разведки, не имея возможности маневра. Никто просто не ожидал такого варварства.

— К сожалению, время рыцарства уходит безвозвратно. К этому надо быть готовым. С другой стороны, и мы можем теперь позволить себе многое, Вы не находите, маркиз?

— Как Вам будет угодно, Сир. Думаю, мы можем себе позволить многое и без этой истории. К сожалению, на этом ошибки не закончились. Отличились маги. Им была поставлена простая задача — разбить укрепления галлийцев, проделать проход для пехоты. Вначале эти гении работали с дистанции и все было хорошо. С какого перепоя они решили подойти поближе к противнику? И попали под кинжальный обстрел лучников сверху. Мальчишка выбрал им прекрасную позицию на скале. А дальше эти умники действовали по Уставу — накрыли защитным куполом себя и свою охрану, но куполом стационарным! И перекрыли подход нашей пехоте.

— Но у пехоты вроде было трехкратное преимущество.

— А толку? Купол был менее чем в ста метрах от позиции галлийцев. Между противниками поле, усеянное триболами и покрытое трупами кавалеристов и лошадей. Ни выстроить линию, ни организовать залп, даже дружной атаки не организовать. Плюс неразбитый вал, прикрытый рогатками, плюс кинжальный обстрел. Плюс наших ротных вывели из строя. Вы же знаете, что происходит с ротой после гибели командира. В общем, разбили их наголову. А дальше просто чудеса — мальчишка проник внутрь купола и вошел с старкад. И это был конец.

— Внутрь стационарного купола? Но это невозможно!

— Тем не менее, Ваше Сиятельство, это подтверждают десятки оставшихся в живых пехотинцев. Возможности сговориться у них не было, а показания совпадают в мельчайших деталях.

— Какой интересный мальчик. Я желаю с ним познакомиться. Здесь, в этом зале. И мне не важно, как он сюда прибудет — в кандалах или с почетным эскортом! Кстати, второе, наверное, лучше. В любом случае дайте указание нашей агентуре установить его и войти в контакт.

— Мы его и так знаем — барон де Безье, старший сын владетельного барона. В день сражения стал кавалером Голубой Звезды. Проблема в другом — в агентуре. Мы начали войну на основании их данных…

— Не только, барон, не только. Были, однако, еще аргументы. И вот совпадение этих аргументов с данными разведки меня настораживает.

— Желаете, чтобы я этим занялся?

— Нет, Вам хватит работы в армии. А вот кто бы справился с этим делом?…

— Если позволите, государь…

Глава XVII

Через два месяца победоносная галлийская армия возвратилась в Париж. Большая ее часть сразу после сражения направилась к местам постоянной дислокации. Но те, кто пришел в Париж, были встречены как герои. Да, в общем, они и были героями. Ведь в результате одной короткой, хотя и жестокой, компании, на юго-востоке страны был установлен мир на выгодных для Галлии условиях. Причем агрессор получил столь впечатляющий ответ, что ему еще долго придется зализывать раны.

Однако ко мне эти восторги не относились никаким образом. Командир роты обозных наемников не вписывался в облик благородного рыцаря без страха и упрека, а хвастать перед толпой полученной наградой мне показалось неправильным. Не прельщали меня эти всеобщие восторги — скромнее надо быть.

А вот финансовые результаты эпопеи грели мою душу очень даже. Экипировка одного кавалериста стоила примерно четыреста экю, а мы их накрошили от души, экипировка пехотинца — сто пятьдесят. Без учета интереса маркитантов, разумеется. Да и конская амуниция не дешевая. В общем, когда все продали и поделили, мне, как командиру роты, досталось полторы тысячи экю! А что — так воевать можно, если конечно жив и здоров останешься.

Вот в таком приподнятом настроении я и направился к Транкавелю. Лично меня больше всего волновала встреча с Мартой, но предпочесть виконту простолюдинку — это если и не оскорбление, то обида точно. А он ее не заслужил.

Визит я подгадал ко времени «сортирного» приема вельможи, но стоило представиться, как меня провели в уже знакомый рабочий кабинет. Транкавель влетел бурный, как горная река, и яркий, как золотая осень. Красные, желтые, белые и черные цвета его костюма сплетались в ослепительную палитру и создавали удивительно радостное настроение.

— Как я рад Вас видеть, полковник! Вы не представляете, с каким вниманием я следил за этой кампанией! А результат! Я уже знаю о Вашей награде и позволил себе сообщить о ней барону! Он прислал мне довольно сухое письмо в ответ, я даже расстроился, но знаете, положение спасла баронесса. Она лично написала, что барон был счастлив и даже прослезился! За это надо непременно выпить. Во дворец пойду позже, а пока… Эй, кто-нибудь, принесите вина!

Высокая русоволосая миловидная женщина принесла открытую бутылку и два бокала и тихо ушла — все-таки вышколенная у него прислуга. И красивая. Вот что значит влиятельный вельможа.

Транкавель приветственно поднял бокал, но выпить не спешил — смотрел на меня взглядом выжидающим и лукавым.

— Виконт, я Вас правильно понял?! Это была…

И он расцвел окончательно. Действительно, любой мастер — артист. Сколько бы он ни зарабатывал, главным для него остается признание публики, восторг от результатов его труда.

— Вы добрый гений! Я пришел сюда из мира, обогнавшего этот на сотни лет, там можно летать по небу и опускаться на километры под воду, можно спокойно разговаривать с собеседником, находящимся на другом конце Земли, но там никто не способен повторить то, что сделали Вы! Я знаю, что Вы не единственный врач в этом мире, но я уверен, что никто из них не способен Вас превзойти! Я хочу выпить за Вас, за Ваше умение и за Ваш гений. Умению можно научить, гением надо родиться, ибо это от Бога! За вас виконт!

И мы выпили. По-русски, залпом и до дна. Конечно, я льстил ему грубо и напропалую, люди здесь удивительно падки именно на такую лесть. Но ведь говорил-то я правду! Лицо Марты не просто преобразилось — на нем не осталось и следа шрамов и переломов. Никаких шрамиков, перекосов, неровной натяжки кожи, ничего из того, что остается от работы самого лучшего пластического хирурга.

А потом выпили еще и еще и еще. За мою награду, за мои успехи, за хозяина дома — да мало ли поводов найдется у двух мужчин, чтобы выразить свою приязнь и поднять себе настроение.

А затем Транкавель вдруг резко погрустнел.

— Вы знаете, полковник, что в Вашей речи меня расстроило?

— ?!

— Вы ни разу не назвали меня другом. А ведь и у меня есть имя.

— ?!

— Шарль. Меня зовут Шарль.

— Принято. Тогда и я прошу называть меня по имени. Но по имени местному — Жан. Во избежание — и я с пьяной многозначительностью поднял вверх указательный палец.

За это уже грех было не выпить. Короче, ни в какой дворец Шарль не пошел — куда ему было идти. И разошлись только затемно. Так что утром у моей кровати стояла сияющая Марта с огромной тарелкой горячего лукового супа. В ответ попробовал улыбнуться, оказалось зря — не по силам мне это. И тут в комнату как вихрь влетел абсолютно здоровый и до омерзения свежий виконт.

— Шарль, я понял, почему ты богат.

— Потому что я веселый и добрый человек!

— Нет, ты хитрый и жестокий человек. Вначале напаиваешь своих гостей, а потом дерешь деньги за опохмел. Это жестоко, вот.

— Ну, друг мой, не было бы горя хуже, а этой беде я помогу бесплатно, всего за десять экю.

— Хрен тебе, мироед. Так справлюсь. (Плохо мне, но к магии я невосприимчив, а вот этого моему «другу» знать не следует. Умен, зараза, слишком много у него вопросов возникнет.)

— Жаден ты непомерно, Жан, а это грех.

— Я не жадный, я хозяйственный. Уйди, будь человеком, дай помереть спокойно. Я пока Марте исповедуюсь.

— Ну-ну, грешная душа, супом не забудь причаститься. Как в себя придешь — спускайся в кабинет, я ждать буду, — ответил виконт и тихо закрыл за собой дверь. Если бы громко — моя голова точно бы треснула.

— Здравствуй, Марта, я рад тебя видеть. Вчера даже не узнал, ловко вы с виконтом меня разыграли. Помоги одеться, пожалуйста.

— Вы бы полежали, господин барон. Тяжело Вам, я же вижу, — сказала, но руку тем не менее подала. А сильная у нее рука, на такую опереться можно.

— Сам виноват — нечего было вчера пить, тем более столько. Так что если сейчас не помру — впредь умнее буду. А чем Транкавелево лечение терпеть, я лучше на тебя полюбуюсь. Ох, ну и красавица ты! По улицам ходишь — мужики, небось, головы сворачивают да в обморок валятся?

— Головы сворачивают, а в обморок — нет, не видела. Но ничего, куплю себе платье красивое, духи, научусь ходить как знатная дама и краситься, как они, — тогда да, точно на ногах не устоят — с лукавой улыбкой парировала плутовка.

Ожила девчонка! Вот ей-Богу ожила! Ну теперь все, теперь впереди только удача!

— Платье и ходить — ладно, согласен. А вот духи и краски не спеши покупать, это дело тонкое, может наоборот всех кавалеров распугать, если переборщишь. Как Леон?

Ой, зря я задал этот вопрос! Вообще-то Марта девушка не болтливая, но здесь ее прорвало, как плотину на Енисее. Закатила рассказ и остановить ее никакой возможности не было. А я же страдаю! Мне покой нужен! Главное понял — здоров и весел. А вот сколько раз он вчера описался — мне точно по барабану. В который голова превратилась.

С грехом пополам оделся и сел на стоявший у кровати стул. На кровать или диван нельзя — лечь захочу.

Знаком пригласил Марту тоже садиться.

— Чем думаешь заняться?

— Чем прикажите, господин барон.

Вот как у нее это получается? Вот вроде и скромница-недотрога, но это движение плеча, этот взгляд, эта полуулыбка… Да будь мне действительно восемнадцать лет — уже бы ее в кровать тащил, ну или хотя бы пытался. Черт, да я и так готов, даже несмотря на похмелье! Только ведь не выйдет ни хрена. На мне сейчас как на собаке Павлова опыт ставят на предмет слюноотделения.

Марта и раньше только о семье мечтала, а уж теперь, когда красавицей стала… Будет у нее муж, достойный, домовитый. Будет, никуда не денется. А я — вроде младшего брата, которого тоже вроде как любят, у которого даже, может быть, благословения спросят, но все сладкое — мужу.

И это хорошо. Когда я еще смогу с Леоном заниматься, так пусть растет в нормальной семье, без этих пап на неделю. Но что от меня зависит для его будущего, надо сделать уже сейчас, потому…

— Слушай, подруга, мне содержанка не нужна, мне нужна мать для моего сына. И эта мать должна быть достойной, самостоятельной женщиной. А для этого у нее должно быть уважаемое занятие. Благотворительностью я не занимаюсь, но хорошему делу помогу. Повторяю еще раз вопрос — чем хочешь на жизнь зарабатывать?

Марта ответила не задумываясь, как говорят о давней мечте.

— Я всегда хотела трактир открыть. Готовить я люблю и умею, с посетителями управлюсь — в караванах уж таких охламонов на место ставила. Только для начала деньги нужны, но я их быстро отработаю.

— Трактир — дело хорошее, только ведь и разоряются они. Почему ты решила, что справишься? Готовить умеешь, это хорошо, но тут ведь и слуг нанять, и в руках их удержать, и клиентов привлечь — много чего уметь надо.

— Ничего, я справлюсь. Я давно думала об этом, специально со многими трактирщиками разговаривала, расспрашивала что и как. Они, конечно, не все рассказывали, но один одно скажет, другой другое, так понимание и приходит. Я ведь уже много лет этим интересуюсь. А когда в замковой страже служила, меня управляющий учил учетные книги вести, я тогда много ему помогала.

Да, если уж у такой дело не пойдет, то не знаю, кто трактирным бизнесом и занимается. Да и есть в Галлии место, где я ее прикрыть могу, если уж совсем припрет. И у нее самой, в крайнем случае, есть там к кому обратиться.

— Значит так, мы с тобой обсудили и я решил, — от этой фразы Марта слегка обалдела, но я продолжил.

— Выдам тебе полторы тысячи экю. С ними ты поедешь в Амьен, только обязательно с большим караваном и сильной охраной — там на дорогах, по слухам, до сих пор разбойники гуляют. В городе организуешь, а лучше выкупишь трактир. Половину доходов будешь откладывать мне, остальными пользуйся сама. Мои доходы можешь тратить, но только на развитие трактира, ну там помещение прикупить или старое отремонтировать и только пополам со своими. В этом случае истраченные деньги можешь и не возвращать. Устраивает тебя?

Сколько нужно человеку для счастья? А столько, чтобы мечты сбылись. На те деньги, что я ей предложил, можно было не трактир — трактирище построить, причем в самом Париже. Только здесь ее бы конкуренты съели. А в Амьене всегда можно и к мэтру Ренарду обратиться, а если уж совсем плохо будет — к графу Филиппу. А что, он поможет, куда денется. Так что верно я решил, пусть в Амьен едет.

— Ладно, помоги дойти, на Леона хочу взглянуть.

Пришли в ее комнату — все чисто, аккуратно и сразу видно, что здесь женщина живет. В вазочке на столике цветы, какие-то рюшечки, салфеточки — те мелочи, которые делают из мужской казармы уютное жилье. И в колыбели он — Леон Жанович или Леонид Борисович. Спит, сопит в две сопелочки — самый близкий человек в этом мире, мое продолжение. И никакой магии не надо — с меня все болячки как рукой сняло. Ничего, Леня, все у нас будет хорошо, нам с тобой в этом мире точно понравится.

Поцеловал Марте ручку, вогнав в краску, сказал, чтобы ждала — у нас еще дела есть — и бодрым шагом вошел в кабинет Транкавеля.

— Никак ожил, Жан? — поднял на меня взгляд виконт. — Надо будет у Марты секрет того супа узнать — что-то он быстро тебя на ноги поставил, не иначе колдовство в нем какое.

— Узнай, узнай, будешь еще и им торговать — точно богаче короля станешь. О чем поговорить хотел?

— О твоих планах, конечно. Как договаривались.

— Помню я, помню о твоих заинтересованных людях. Хочешь познакомить?

— Сейчас не получится, увы. Но, видишь ли, перед моим… другом поставлена задача, для него непосильная. Он попросил подыскать ему человека, который смог бы ее решить.

— До окончания учебы я вообще ничем заниматься не смогу. А кроме того, ты меня как представишь? Как восемнадцатилетнего щенка, обученного ползать по лесам и резать людей? Или как по-другому?

— В общем, именно так. Мы рассчитываем, что для всех будет работать он, а ты, с позиции, скажем, его помощника…

Так, шутки кончились. Кажется, мне действительно предъявляют к оплате счет. Первый, но явно не последний. То самое предложение, от которого нельзя отказаться, а очень хочется.

— Шарль, тебе не кажется, что это не по-дружески? Иными словами, если задача решится, твой друг герой, но вот если нет — с кого спрос будет? — спросил я, добавив в голос иронии, — все же надеялся уйти от делового разговора.

Не вышло. Транкавель остался предельно серьезен.

— Жан, ты прав, против него интригуют, а раз против него, то и против меня. Но дело не только в этом — поручение выполнить действительно надо. Понимаю, что тебе сейчас не до этого, но не к кому мне больше обратиться, так получилось.

— Ладно, слушаю тебя.

— Спасибо, друг, век буду за твою доброту Бога молить! — язвительно воскликнул виконт. Затем продолжил другим тоном: — Мой друг — руководитель разведки Галлии маркиз де Шутт. В их ведомстве возникли проблемы, и Его Величество, явно по чьей-то рекомендации, потребовал, чтобы маркиз решил их лично, не привлекая своих подчиненных. Якобы они все под подозрением в измене.

— Действительно круто! Так что за проблемы?

— Резко и результативно активизировалась кастильская разведка. Слишком быстро и четко на любые наши действия Кастилия реагирует. Не должно так быть.

— Согласен, это плохо, а я чем могу помочь? Советом? Помощью? Из Клиссона?

— И что дальше? Сидеть и считать поражения, ждать, когда Кавалер изволит учебу закончить? Жан, де Шутт — политик. Хороший политик и хороший царедворец, но не специалист по поиску предателей. Я — врач. Вместе мы — серьезная сила при дворе, которая многих не устраивает.

— Да с чего ты решил, что я вообще смогу помочь? В этом деле чудес не бывает. Что тысячу лет до нас, что тысячу лет после — голову, знания и опыт ничто не заменит.

— Как не бывает? А как же твои манипуляции с трупом? А следы пальцев? Кстати, они правда не повторяются?

— В моем мире — да. Здесь — не знаю. Ради интереса сравнивал отпечатки своих знакомых — ни один не повторился. Но, сам понимаешь, это не гарантия.

— Так что — ничем не поможешь?

— Слушай, ну ты вопросы ставишь, вроде как я отказываюсь? Просто великих откровений не жди, не бывает их в нашей работе. И документы смотреть не буду, не положено. Рассказывай, что происходит, попробуем разобрать ситуацию.

И Транкавель рассказал примерно следующее.

Лет десять назад галлийская разведка завербовала нескольких молодых людей, часто бывающих при кастильском дворе. Со временем эти агенты смогли занять приличные должности, и информация из Мадрида в Париж полилась рекой. На ее основании были сделаны дипломатические шаги, значительно упрочившие положение Галлии в европейском политическом раскладе. А с недавнего времени ситуация круто изменилась. На любые действия Галлии Кастилия не просто отвечала — она их предугадывала, работала на упреждение.

Если Галлия направляла предложение какой-либо стране о политическом союзе, там уже лежало более выгодное от кастильцев. Причем не намного, но выгоднее. В частности, в большой тайне велись активные переговоры с герцогом Савойским. Париж уже считал, что союзнический договор с ним — дело решенное, как вдруг эта война. И перед самым началом военных действий Галлия потеряла еще и савойскую агентуру, не всю, но наиболее ценную.

Действительно, было от чего схватиться за голову. С другой стороны, такое количество провалов — само по себе информация.

— Какие поставлены сроки?

— Сроков нет, просто провалы должны прекратиться.

— Шарль, что могу сказать, массовые разоблачения агентов, из опыта моего мира, бывали в двух случаях. Либо противник нашел слабость в вашей системе связи, либо он приобрел сильный источник информации. Если связь во всех случаях шла по одной схеме — ищи слабость там. Например, общие места встреч, передачи информации, может быть использовались те же связные. Я не знаю и не хочу знать, как вы работаете, просто должно быть что-то общее. Посмотрите — возможно, были провалы связных. Впрочем, эту работу де Шутт наверняка сам сделал?

— Сделал, но не нашел пересечений. С кастильскими и савойскими информаторами работали четыре не связанные между собой группы, каждая из которых самостоятельно организовывала связь.

— Тогда, к сожалению, кастильцы завербовали кого-то очень осведомленного. Много людей под подозрением?

— Если предатель сам получает информацию — шестеро. Но есть же еще жены, любовницы.

— А вот это как раз маловероятно. Любовницам конкретные фамилии не называют. Если только те заклятие подчинения не используют, но это уже из области сказок. А что, привычным методом пользоваться не пробовали? — спросил я ехидно.

— Ты о пытках? А толку? Кто работать будет, если мы вот так запросто своих на дыбу тягать станем?

— Одобряю. Причем уже без шуток. Но тогда надо работать правильно, а это долго. Вы ведь уже пытались?

— Еще как пытались, только не получилось ничего. То ли они мастера слежку выявлять, то ли мы работаем плохо…

— Тогда выход один — всех срочно перевести в другие службы, лучше подальше из столицы, и так, чтобы их обязанности не пересекались. Где утечки пойдут, там прежде всего и ищите. А закончу учебу — тогда и займусь этой проблемой вплотную, если хочешь. Только чтобы потом мне волю дали. Служить готов, но Париж не люблю. Извини, но я здесь долго работать не смогу — слишком грязно, не привык я к такому.

— Да, грязно, но денежно, — Транкавель широким жестом указал на окружающую нас шикарную обстановку.

— Не все деньгами меряется. Впрочем, это уже пустой разговор. Давай его продолжим после окончания академии.

— Договорились, через неделю после получения патента я жду тебя в этом доме.

— Договорились, а сейчас извини, если больше вопросов нет — пойду я, у меня с Мартой неоконченное дело.

— Иди, сына поцелуй от меня.

После этого разговора мы с Мартой пошли к мэтру Бертрану, где документально оформили наши деловые отношения. Потому что денежки счет любят, а письменные обязательства прекрасно мобилизуют на героический труд для пользы моей и моего сына.

И никакой романтики, а как иначе? Дело не только в сословном чванстве. Мы с Мартой из разных эпох, и это не просто слова. Увы, но я вообще не могу представить ни одну из здешних женщин своей женой. Они не то что живут и думаю — они пахнут по-другому! Дикую смесь пота, духов и пудры можно проигнорировать в момент желания, но терпеть ее постоянно?! Болтать, флиртовать, согрешить всячески — все с удовольствием, но жениться — это не только себе, но и ей жизнь испортить.

А Марта — мать моего сына. Я сделаю все возможное для ее счастья, но именно счастья, а не его видимости, которая медленно, но неизбежно будет превращаться в ненависть.

Глава XVIII

А через две недели курс набора 1617 года построился на плацу Военной академии Бретони. Точнее то, что от него осталось. Из двадцати пяти человек в строю стояло шестнадцать. Двое были безнадежно изувечены и навсегда оставили службу. Семь человек погибли.

В этот год традиция была нарушена — на построении первого сентября нас не было — просто не успели вернуться. Младшему курсу повезло — непосредственно в боевых действиях они не участвовали и были отозваны раньше, чтобы успеть к началу занятий.

К строю вышел де Ри.

— Сынки, я рад видеть вас живыми и здоровыми. Спасибо, что вернулись. Как вы знаете, через три месяца у вас выпускные экзамены и защита диплома. Однако, по решению попечительского совета, в качестве благодарности за верную службу вы на месяц направляетесь на стажировку в Магическую академию Бретони, где будете прикомандированы к боевому факультету. Посмотрите на их умения, получите новые знания. Как знать, возможно, когда-нибудь они спасут ваши жизни. Выезд послезавтра. На сегодня вы свободны, курсу разрешен свободный выход в город. Отдохните, сынки.

Курсанты дружной командой направились в таверну «Трезвый сержант», а я задержался поболтать с Сусанной — а как иначе? День моего приезда в Клиссон был отмечен диким воплем этого зеленоглазого каманча и клятвенным заверением, что больше меня не отпустят ни на какую войну. Пришлось срочно пообещать, что теперь мы будем играть и танцевать каждый день, как только у меня появится свободное время. А обещания надо выполнять, так что курсанты подождут — желание Прекрасной Дамы важнее. Да, Сусанне понравилась эта роль и каждый раз, когда она от меня чего-то хотела — новой сказки или новой песенки, она обращалась ко мне со словами «мой верный рыцарь». А разве верный рыцарь может в чем-либо отказать?

Так что около часа мы гуляли около замка, и я рассказывал историю Гарри Поттера, перенесенную в местные реалии. Между прочим, по моему скромному мнению, за адаптацию этой сказки к изначально магическому миру я, безусловно, заслуживаю если и не Пулитцеровской, то точно Букеровской премии.

Таким образом, в таверну я пришел в умиротворенно-романтическом настроении, которое, к сожалению, мгновенно пропало. Мы не первый раз гуляли в этом трактире, но нас было непривычно мало.

— Присоединяйтесь, барон, — до боли знакомой фразой пригласил меня к столу де Бомон. — Мы уже дважды выпили — за победу и за Академию. Третий тост Ваш, господин Кавалер.

Я взял бокал и оглядел ребят. Знакомые, за два года ставшие родными лица. Они пришли в Академию веселыми щенками, на пьянке этой весной выглядели щенками повзрослевшими. Сейчас передо мной сидели мужчины. Каждый из них прошел через животный страх, гибель товарищей и все-таки добыл победу. Они поняли смерть, они узнали цену жизни. Лица остались теми же — люди стали другими. Ушла беззаботность, смешливость по любому поводу… Появилась та серьезность, которая свойственна мужчинам, готовым отвечать за свои поступки по самым высоким счетам.

— Друзья мои. Однажды в библиотеке нашего замка я прочитал о старинном воинском обычае. На любой гулянке, когда наступала пора поднимать кубки в третий раз, воины вставали и молча вспоминали своих погибших товарищей. А затем также молча выпивали вино. Господа, я объявляю третий тост!

Что же, наверное, будет хорошо, если здесь приживется этот рожденный в горах Афганистана обычай русских офицеров. Нельзя жить счастливо, если постоянно вспоминать погибших друзей, но нельзя жить честно, если о них забыть.

Потом были разные тосты — веселые, дурашливые, обязательно за дам-с! И возвращались мы в замок разудалыми и нахальными, как прежде, но все же… Мы все стали другими.


Через день ранним солнечным утром курс под командой его начальника майора! де Фонтена конной колонной выехал в бретонский город Морле. Не желая становиться музейным экспонатом, смотреть на который сбежится вся Магическая академия, я оставил Голубую звезду на хранении у де Ри и договорился с однокашниками, что упоминать о моей награде никто не будет.

Повозки с имуществом двигались отдельно, и можно было позволить себе проехаться по осенней Галлии в удовольствие, без оглядки на неторопливый обоз. Расстояние более трехсот километров мы преодолели за два с половиной дня. Что же, неплохо я ездить научился — такой темп под силу только опытным кавалеристам и только на прекрасных лошадях. За первое спасибо учителям, за второе — барону де Безье и конюхам Клиссона.

Подъехав к Магической Академии, мы поняли, что попали в сказку. Клиссонский замок, уютом соответствовавший солдатской казарме, не шел ни в какое сравнение с этим волшебным городком. Милые домики преподавателей, огромные для своего времени учебные корпуса, двухэтажные общежития, больше похожие на скромные отели для миллионеров, утопали в ярких красках осенних деревьев. Мощеные булыжником дорожки разрезали идеально подстриженные газоны, на которых стояли смешные скульптуры гномов, дракончиков и прочих волшебных персонажей, которые обитали в сказках этого мира.

Дети приезжают сюда в восемь лет, растерянные, оторванные от родителей, от любимых домов. И главная задача преподавателей — помочь пережить эту разлуку, помочь обрести счастье в этих суровых местах. Поэтому на скалистом берегу Ла-Манша был построен райский уголок, радующий глаз в любое время года и в любую погоду.

Нас встретил декан боевого факультета господин Дежан — высокий широкоплечий мужчина лет пятидесяти в длинном изумрудном плаще. Вот так, просто Дежан — по традиции, при обращении к преподавателям Магической академии титулы опускаются.

Он предложил передать лошадей заботам конюхов Академии, а самим пройти в выделенное для нас отдельное общежитие, отдохнуть в заранее приготовленных двухместных комнатах. После общих казарм Клиссона это было счастье. Каждая комната была оборудована ванной с горячей водой! Купайся, сколько хочешь! О состоянии одежды можно было не беспокоиться — бытовая магия работала великолепно. Достаточно было просто бросить грязное в платяной шкаф и через час достать все вычищенным и выглаженным.

Так что на вечерний прием к ректору мы пришли в дорожной одежде — наша еще не успела приехать, но находящейся в идеальном состоянии. Пожилой волшебник, очень похожий на киношного Дамблдора, рассказал о приготовленной для нас программе.

— Господа, по договоренности с руководством Военной академии Клиссона, вы прикомандированы к боевому факультету нашей Академии для ознакомления с боевыми заклинаниями, доступными нашим выпускникам, и тактикой их применения. По моему поручению господин Дежан разработал очень интересную и познавательную программу вашего пребывания в Морле. Нам показалось неправильным ограничить занятия только военным делом, поэтому вас ждут посещения практических занятий и других факультетов — лечебного, природы и искусства.

Ректор говорил неторопливо, хорошо поставленным голосом, вообще производил впечатление доброго, заботливого деда.

— Далее, на последнем курсе наши студенты не узнают новое, а закрепляют и совершенствуют полученные знания, их учеба носит в основном теоретический характер. Поэтому мы решили ознакомить вас с практическими занятиями девятого курса, также для вас будет прочитан краткий курс лекций по тактике действий мага в боевых условиях, ориентированный прежде всего на взаимодействие с воинскими подразделениями при решении различных оперативно-тактических задач. График согласован с господином де Фонтеном и получил его одобрение. Желаю Вам в полной мере насладиться гостеприимством Магической академии. Распорядок дня до вас доведет господин Дежан. Сегодня вы отдыхаете, с утра — за дело. Имеются ли у вас вопросы ко мне?

Поскольку вопросов не возникло, мы покинули кабинет и направились к своему общежитию. По дороге господин Дежан (интересно, какой у него титул или звание?) рассказал о распорядке дня, почти полностью совпадавшем с принятым в Клиссоне. Даже кросс и зарядка присутствовали, так что мечты об отдыхе за казенный счет бы ли развеяны сразу. Только самоподготовку заменили разбором узнанного в течение дня.

И с утра началось. Нам показывали именно практические занятия различных факультетов. Для меня это имело особое значение, поскольку я не только вживую видел конструкты, возникающие у магов при производстве заклятия — большинство из них мне показывал де Мертэн, но и допускаемые студентами ошибки. Соответственно, видел, какая ошибка к чему ведет.

Мой сосед по комнате искренне не мог понять, почему вместо того, чтобы спать, я по полночи делаю какие-то зарисовки в тетради, веду какие-то записи. И ведь не объяснишь, что эту информацию во всем мире только я один могу получить и понять.

А занятия по тактике? Да только благодаря им я понял, что же на самом деле произошло в том бою в ущелье. Оказывается, маги действовали четко по инструкции. Увидев, что мы спрятались за земляным валом, они начали разрушать его мощными заклятиями направленного действия, которые действительно позволяли в кратчайшее время сравнять эту фортецию с землей и уничтожить нашу роту. Им не хватило нескольких минут, когда лучники со скалы начали обстрел.

На этот случай инструкция четко указывала, что боевой маг является основным оружием действующей армии и не может подвергать опасности свою жизнь при столкновении с мелкими подразделениями противника. При невозможности укрыться в безопасном убежище — а там негде было укрыться или безопасно отступить — куда бы они делись из-под обстрела сверху, боевой маг должен установить защиту максимальной надежности на себя и личную охрану, предоставив уничтожение врагов обычным войсковым частям.

Поскольку наша рота была именно мелким подразделением, маги и поступили строго по Уставу. В результате, они укрылись самой надежной в той ситуации защитой — стационарным куполом. Чем перекрыли возможность маневра пехоте, которая была вынуждена атаковать нас не правильным строем, а толпой.

Что же, весь курс обучения в Клиссоне как раз и был рассчитан на то, чтобы выпускники, зная Устав, умели применять его творчески, сообразуясь с конкретной складывающейся боевой обстановкой.

Здесь же царил приоритет Инструкции. Поняв это, уже весь курс вслед за мной не просто конспектировал лекции, но и искал уязвимые места в магическом бою. Так что эта поездка дала нам, как военным, просто бесценный багаж знаний.

И это только по боевому факультету. А будущие врачи, а маги природы? А какие чудеса вытворяли маги искусства! Голливуд рядом не стоял! Безо всяких актеров они создавали волшебные постановки, на голову превосходившие и художественные, и мультипликационные фильмы моего мира. Персонажи двигались вокруг зрителей, декорации и костюмы не просто были похожи — они были реальными! Иллюзии дворцов, парков, скал — в них невозможно было не верить. Если бушевало море — зритель чувствовал соленый морской воздух, если шумел лес — зал утопал в хмельных запахах трав и прелых листьев. А фантастическая игра света, а музыка!

Четыре года находясь в магическом мире, только здесь я понял мощь, красоту и ужас настоящих заклятий!

В общем, встретили нас как родных — рассказывали, показывали, объясняли, но это преподаватели. А разве ученики могли остаться в стороне от такого события — приезда солдафонов в обитель высокой магии? Да ни за что! В первую же субботу, когда мы возвращались после обеда и думали, как провести свободный вечер, нас встретил сюрприз. Вся площадь перед общежитием оказалась завалена мусором, стены и деревья измазаны какой-то краской, в общем, недавно уютное здание теперь выглядело как грязный притон. А в стороне прохаживаются мальчишки лет двенадцати с нарочито безразличным видом. Надо отдать должное этим прохиндеям — нигде пятна краски не располагались выше человеческого роста, так чтобы ее можно было отмыть, не прибегая к помощи лесов и стремянок.

И здесь мои однокурсники зависли. Вроде бить мелюзгу — несолидно, жаловаться — тем более, а убирать самим — долго, скучно и обидно. Одно слово — молодежь бездетная, никакого опыта укрощения ребятни. А ведь мальчишки остаются мальчишками в любой стране и любой эпохе, и угрозы их только раззадоривают. Зато и метод Тома Сойера на них действует безотказно.

Так что мы быстро договорились с обслугой, вооружились метлами, кистями и красками и начали работать. Здания — красить, деревья — белить, двор — мести. Но! Все делали увлеченно, как в любимую игру играли. Если красили — то не просто красили, а творили, придирчиво осматривая результат, постоянно что-то подправляя. Если подметали — то делали это с королевским достоинством! Так что у юных волшебников не было ни одного шанса. Уже через несколько минут наименее стойкие стали клянчить:

— А можно я покрашу! А можно я помету!

— Еще чего! Работа не для малышей, а для мужчин.

— Ну немножко…

— Понимаешь, мы ведь очень слабые маги, а работа должна быть сделана хорошо. Это же ваш дом, мы должны оставить его красивым, а вы только колдовать можете, как вам можно доверять? Вы же руками ничего делать не умеете.

— Неправда!!! Ну, пожалуйста, мы будем очень стараться…

И уже через пятнадцать минут всю работу делали сами проказники, правда, под нашим чутким руководством, чтобы не увлеклись. Именно руками, без всякой магии и, заметьте, абсолютно добровольно.

Однако я не хотел, чтобы на следующий день ребята чувствовали себя обманутыми. Поэтому подговорил своих принести большой котел, хлеб и деревенский сыр и, когда работа была закончена, мы организовали классическое фондю — растопили в котле сыр и макали в него куски хлеба на прутьях. Звездная ночь, костер, сыр с хлебом и разговоры старших о военных приключениях — что еще нужно, чтобы покорить мальчишеские сердца?

Каждый субботний вечер мы устраивали такие встречи, на которые приходило все больше учеников. И мы уже не рассказывали, а слушали. И на этих встречах узнали не меньше чем на занятиях. Не о магии, а о магах. Все-таки десять лет обучения в замкнутом мире при строгой дисциплине и постоянном надзоре воспитателей, накладывали свой отпечаток не только на манеру поведения, но и образ мыслей будущих великих волшебников. С кем-то из этих мальчишек нам придется воевать бок о бок, кто-то станет врагом и тогда или он нас, или… Не желаю об этом думать. Милые, веселые ребята, сердца которых сейчас так открыты, так жаждут самой простой дружбы. Те, кто убил женщину и детей для проведения разведки, были такими же, учились в этой же академии, сидели на этой же поляне, мечтали…

Мир суров. Но здесь и сейчас мы счастливы и будущее кажется безоблачным, как это чистое звездное небо.

Месяц промчался как один сказочный день, когда незадолго до отъезда господин Дижон предложил нам посмотреть на настоящую магическую дуэль. Драться должны были два старшекурсника с боевого факультета, возможность примирения, по словам вызывающей стороны, отсутствовала.

По правилам Академии, дуэли проходили в боевом манеже, накрывавшемся магическим защитным куполом. Было предусмотрено обязательное присутствие двоих преподавателей, призванных не допустить смертельного исхода.

Вначале участники дуэли подошли к Дижону, который произнес стандартные и, по большому счету, бессмысленные слова о примирении противников. Затем им было предоставлено полчаса для подготовки к бою. Имена не назывались или я их прослушал, зато смотрел на дуэлянтов во все глаза.

Вызывающей стороной была девица! Ниже среднего роста, в скромном, но, очевидно, безумно дорогом голубом платье, с длинными светлыми волосами, цвет которых я определил для себя как пергидрольный, хотя воспитанный юноша, видимо, назвал бы их платиновыми. Ясно, что это дочь Хранителя, герцогиня, блин.

А вызвала она на дуэль персонажа не менее колоритного. Шевалье какой-то, среднего роста, средней комплекции, с русыми волосами и одетый в недорогой, хотя и аккуратный костюм, был ничем не примечателен, если бы не аура. Она процентов на девяносто по структуре совпадала с аурой Его Величества Эдмонда IV, короля Галлии! Не столь яркая, но ведь королевская, никаких сомнений! А эта дура понимает, на кого хвост подняла? Хотя… его же шевалье назвали — такой титул королевскому родичу, даже бастарду, не подходит. Все равно герцог, в крайнем случае — маркиз. Значит, об этом никто, возможно даже он сам, не знает, только я.

Ну что же, будем посмотреть, как элита дворянства друг дружку истреблять будет.

Через полчаса дуэлянты прибыли на ристалище. Шевалье пришел в том же, в чем был — видно, не было у него дуэльного костюма, только колет снял.

А вот стерва, а мысленно я ее уже называл только так, она пришла в костюме ниндзя! Только катаны за спиной не хватает! Во-первых, откуда здесь этот маскарад, а, во-вторых, это же она! Та сука, которая пыталась наш замок захватить! Девчонка, рост, а тогда она была моложе, соответствует, цвет волос — тоже, и костюм этот же, гламурный. Она! Ну ладно, дрянь высокородная, будут у меня к тебе вопросы. Не сейчас, но будут. И ты мне подробно на них ответишь. А пока посмотрим, что ты умеешь.

Дуэлянты вошли в манеж, над ними возник прозрачный бледно-зеленый купол и началось.

Стерва сразу бросила в противника уже знакомый мне мутно-красный шар, которым она вдребезги разнесла замковые ворота и сожгла дружинника. Однако противник увел его в сторону, легким, даже изящным движением руки создав защитный конструкт. Очень интересно, такого я еще не видел, запоминаем.

А дальше в парня полетели самые разные заклятия, которые он уводил не просто тем же конструктом, но, меняя всего пару линий, приспосабливал его именно к тому, чем его атаковали. Виртуозная работа!

Но почему же не атакует сам? Девчонка не идеальна, увлекаясь, она выдыхается и вынужденно берет паузы, которыми надо пользоваться. Несколько раз я видел, как в эти моменты парень создавал атакующие конструкты, но сам же их и убирал. Не хочет отвечать за герцогиню? Скорее всего. Но долгая защита без нападения выматывает, и в какой-то момент ему прилетело. Раз, второй, третий, вот он уже не может защищаться! Но почему не вмешиваются преподаватели? Сука же сейчас его убьет, я вижу, как почти исчезла аура! Еще одна атака — и смерть! Неизбежная, я знаю, видел! Не позволю! И я прошел сквозь защитный купол. Стерва не раздумывая бросила в меня заклятье. А вот фигушки. Усталая и ослабевшая, ты мне не страшна. А я если не колдовством, то уж естеством, как тогда в замке… На! Хук справа прекращает дуэль без всяких надежд на продолжение.

Вокруг дуэлянтов суетятся врачи, меня уводят возникшие буквально из воздуха охранники.

Ночь в каземате без окон, без света, под магическим куполом тишины. Это один из видов пытки — человек не может вынести абсолютного отсутствия света и звуков. От этого сходят с ума. Нет времени, нет жизни. Иногда над парашей вспыхивает огонек. Он не дает света, просто обозначает — гадить здесь. Для меня это событие, я жду его и наслаждаюсь каждым мгновением света. Если в момент вспышки смотрю в другую сторону, душу разрывает отчаяние, словно пропустил целую жизнь.

Я знал, что нападение на герцогиню, дочь Хранителя, мне не сойдет с рук. Я только не знал, чего оно мне будет стоить.

Почему все-таки вмешался? Интересный вопрос. Тогда об этом не думал — надо было просто действовать. Теперь время есть. Итак.

Я Кавалер Голубой Звезды, я клялся защищать королевскую семью, я видел, как убивают родственника Короля, я его спас. Так? Так, но только ли так? А если бы он не был королевского рода? Разве бы я остался стоять и спокойно смотрел на убийство?

Когда-то, много лет назад, я надел офицерские погоны. Зачем? Красоваться перед девушками? Даже жена видела меня в форме только на фотографиях. Иметь власть? Быть избранным? Я работал с преступниками, меня что — власть над ними прельщала? Нет, никогда. Тогда что?

В мертвящей темноте мысли ускользают, путаются… Нужен якорь… Жена, дочки! Точно, вспомнил о них, и все встало на свои места! Они всегда верили, что папа не предаст, не бросит в беде. Идеализировали меня? Конечно, но разве я могу их обмануть? И не важно, что они там, а я здесь. Да, неважно…

Что дальше? Выжить! Обязательно выжить, потому что Леону нужен отец. И я поклялся отомстить за убийства в Браме. Будь что будет, а я буду делать, что должно — выживать.

Утром за мной пришли.

Меня вывели в центр главной площади Академии Марле. Вокруг шеренги студентов, две роты солдат, видимо охраны, в парадной форме. Чуть в стороне курсанты Клиссона и де Фонтэн. На ступенях административного корпуса преподаватели во главе с ректором. Он вышел вперед и объявил.

— Вчера курсант Военной академии Бретони де Безье пытался убить герцогиню де ла Герр. (Ну да, кулаком по роже — надежное такое убийство!) Только своевременное вмешательство охраны предотвратило это ужасное преступление. Однако, по просьбе пострадавшей, простившей своего врага, как и положено истинно верующей и высокородной герцогине, виновный не будет подвергнут судебному преследованию! (Еще бы, иначе всплывет попытка убийства, совершенная уже самой высокородной злыдней. Но не верю я в ее благородство…) Однако, за действия, порочащие рыцарское звание, от имени Короля Галлии барон де Безье приговаривается к лишению дворянства. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение немедленно. Господа деканы, прошу провести ритуал. (Гниды! Это же хуже смертной казни — обречь человека на скорое самоубийство, гуманисты, блин!)

Ректор и четверо деканов подошли ко мне и подняли руки.

Я не успел не то что испугаться, я вообще еще не понял, что случилось, когда у каждого над руками возникло по конструкту, которые плавно двинулись навстречу друг другу и соединились. И уже из этого единого переплетения магических линий в меня ударил луч. Боль была страшная, казалось, что у меня дробятся все суставы, из тела крюками тащат все жилы, кровь одновременно кипит и превращается в лед. Их пятеро, этих гениев, разница в силах слишком велика!

А потом из меня стало уходить желание жить. Все страсти, радости и печали стали скручиваться, уплывать по лучу в конструкт и передаваться этой пятерке. Мрази! Они питаются моей жизнью! Из последних сил я создал конструкт того шевалье и направил луч в землю. Рядом с собой, но все же не в меня. Сразу стало легче, но сил даже шевелиться не осталось.

И все кончилось. Палачи от магии решили, что дело сделано, осталось только дождаться, когда я повешусь или еще как-нибудь традицию поддержу. Ну уж нет, мы с вами к этому разговору еще вернемся. Теперь точно — вернемся. Но процедуру доведем до конца, чтобы у вас и мысли не возникло повторить.

Вначале ко мне подошли два офицера, сломали мою шпагу и бросили ее на землю.

Потом на площадь вышел герольд и, показывая на меня пальцем, во всю глотку заорал:

— Кто это?

С другого конца площади другой герольд ответил:

— Это барон де Безье!

— Нет, это не барон де Безье! Это не дворянин, это негодяй, изменивший своему слову, клятве верности!

— Кто это!

— Это барон де Безье! Это не дворянин, это негодяй, изменивший своему слову, клятве верности!

— Нет, это не барон де Безье!

— Кто это!

— Это барон де Безье!

— Нет, это не барон де Безье! Отныне он никогда не сможет назвать себя этим именем! Это не дворянин, это негодяй, изменивший своему слову, клятве верности!

Затем вышел священник и затянул молитву, из которой я запомнил:

«Да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмет другой. Да будут дети сиротами и жена его вдовой… Да не будет сострадающего ему; да не будет милующего сирот его… Да облечется проклятием, как ризой, и да войдет оно, как вода, во внутренности его и, как елей, в кости его». А вот хрен тебе! Мои дети никогда не будут сиротами и никогда они не будут меня стыдиться! Не дождетесь, сволочи.

А затем все студенты и преподаватели Магической академии Бретони разошлись по своим очень важным делам. На плацу остался я и курс Военной академии Бретони набора 1617 года. Кто выжил, конечно. И майор де Фонтэн.

Еще вчера мы болтали, подшучивали друг над другом, а сейчас между нами пролегла непреодолимая стена сословных различий. С этого момента я не имел права начинать с ними разговор. Только отвечать, кратко и по существу.

Да и о чем говорить? Мне сказать нечего, они все видели сами. Так что надо собрать вещи, сесть на коня и возвращаться в Клиссон. Поэтому я повернулся и пошел к общежитию. Меня догнал граф де Бомон, положил руку на плечо.

— Жан, подожди.

— Слушаю Вас, Ваше Сиятельство.

— Какое сиятельство, ты о чем? Так нельзя, неправильно!

— Господин граф, Вы помните разговор о Вашем предке? Что изменилось в достойном Казаорнаге после того, как его опоясали мечом? Согласитесь, жизнь красиво ответила на этот вопрос.

— Жан, ты говоришь о сложных вещах, я не могу сейчас этого понять. Да я вообще ничего не понимаю! Жан, я только прошу тебя — не делай глупости, не торопись с решениями. А лучше езжай в Амьен! Отец помнит тебя, ты всегда можешь рассчитывать на нашу помощь!

— Спасибо, господин граф. Поверьте, я оценил то, что Вы сказали. Но сейчас мне лучше уехать, причем немедленно. А что касается Амьена… Думаю, я там побываю, когда-нибудь. И уж точно тогда, когда Вам потребуется моя помощь. Галантерейщик и кардинал, вместе — это сила! Вы согласны?

— Жан, ты бредишь! Какой галантерейщик? Какой кардинал? Ты о чем?

— Простите, Ваше Сиятельство, я неудачно пошутил, забылся, больше не повторится. И серьезно — спасибо. Мне очень важно было услышать то, что Вы сказали. До свидания, господин граф. И, если это не будет чрезмерной наглостью, передайте курсантам, что я горд, что имел честь с ними учиться и воевать. Еще раз — до свидания. Жизнь длинная, мы обязательно увидимся.

Глава XIX

Что же, лишение дворянства не означает лишения имущества и автоматического изгнания из Академии Клиссона. Формально это должен сделать своим приказом ее начальник. Лейтенантского патента мне теперь не видать, но вернуться надо обязательно, порядок есть порядок.

Вот с такими мыслями я и покинул столь гостеприимный Морле. В дороге самоедством не занимался — что случилось, то случилось, есть вещи поважнее.

Главное — барон де Безье. Тут все получилось сверхудачно. С одной стороны, честь рода я не уронил — Кавалер Голубой Звезды — это слава семьи на века. А что дворянства лишили — так не за гадость какую, да и не верю я, что король имеет к этому какое-то отношение. Просто некогда было с ним согласовывать. Ясно, что это ответка от пергидрольной стервы. Не пожелал ректор с Хранителем ссориться, решил его доченьке угодить. Вот теперь сам пускай и объясняет Его Величеству, как это через месяц после посвящения в Кавалеры человека дворянства лишили.

А перед бароном я свое слово сдержал. Теперь не смогу быть его наследником ни при каких обстоятельствах. Так что ставим себе плюс.

Далее, о магических способностях. Не сработал на мне ритуал. То ли спасло то, что я «отказник», то ли не смогли маги довести его до конца, но я как конструкты и ауры видел, так и продолжаю видеть. Более того, умудрился сам конструкт создать и даже его использовать. Правда повторить этот опыт у меня не получилось, но явно есть над чем думать и к чему стремиться. Так что, в любом случае, ставим себе еще полтора плюса.

Теперь о будущем. После отъезда Марты деньги у меня остались и лапу на них никто наложить не может. Так что с голода не помру и, надеюсь, запасной аэродром Марта мне организует, на худой конец граф обещал помочь. Только обращаться к ним в ближайшее время нельзя — нежелательная я фигура не только для ректора, но и для самого Хранителя — герцога де ла Герр. Как-никак, ему о случившемся тоже королю придется докладывать, и живой я ко времени доклада на фиг не нужен. Мертвые, они ребята покладистые, с любой ложью согласны. Стало быть, в этом вопросе получаем плюс на минус.

А что, ситуация в общем неплохая, только бы вот с этим минусом разобраться. Но здесь я могу рассчитывать на де Ри. Он мужик ушлый, обязательно подскажет что-нибудь дельное. И пока я один — надо подобрать место для самоубийства. Так, чтобы красиво, чтобы настроение создавало, что-нибудь закатное такое… Думаю — лучше штормового побережья ничего не найти. И сия пучина поглотила ея… в смысле его, в один момент — звучит!

Однако в ад я еще не попал, но хвост у меня уже вырос. Только где же его так учили наблюдение вести? Вроде горожанин или селянин за мной тащится. Держится на пределе видимости, в поле моего зрения появляется раз в полчаса, даже плащ то снимет, то наденет, то шляпу поменяет. Родной, но лошадь-то у тебя одна, неужто я ее не запомню? Извини, ничего личного, но ты играешь за чужую команду в игре, где ставка — моя жизнь. А я проиграть не могу, меня сын ждет.

Так что мой нежеланный спутник сам не понял, как умер. Рубящий удар боевой шпаги, нанесенный сзади, сразу сломал шейные позвонки. Коня было жалко, но его тоже будут искать. А прятать трупы с помощью подручных материалов де Ри учил лично. Надежно и, что важно, быстро. Так что не найдут никогда. Ехал человек и не доехал. Бывает — жестокий век, жестокие сердца.

Теперь подготовить будущее приключение — не зря же я душегубствовал — и в Клиссон. По пути, что характерно, второй хвост вырастил, но его уже не рубил, зачем зря грех на душу брать?

Остаться незамеченным мое прибытие не могло — нас ждали только через пять дней. А раз курсант возвратился досрочно, да еще в гордом одиночестве — значит точно ЧП. Поэтому и в кабинет де Ри меня пропустили без вопросов и проволочек.

Начальник Академии сидел за рабочим столом, работал с документами. Он поднял на меня удивленный взгляд:

— Боря, что случилось? Почему ты вернулся раньше срока?

Вопросы по существу, значит, и докладывать надо как положено нижнему чину.

— Ваше Высокопревосходительство, представляюсь по поводу лишения меня дворянства и отчисления из Военной академии Бретони. Назваться не могу, поскольку прежней фамилии также лишен.

Немая сцена. Затем де Ри спокойно встал из-за стола, подошел к шкафу с бумагами, откуда-то из глубин достал открытую бутылку вина и долго пил из горла. Затем так же спокойно вернулся и приказал:

— Докладывайте, курсант. Да, до тех пор, пока я не подписал приказ об отчислении, ты курсант! — для убедительности он грохнул по столу кулаком. — Что случилось?

Ну что же, перейдя на русский, рассказал всю историю, начиная от событий в замке Безье. Только о королевском родственнике умолчал — ни к чему это, не могу просчитать последствия, а тайна эта может оказаться слишком опасной. И о своих возможностях — всегда неплохо иметь в рукаве пару тузов. Но остальное — во всех подробностях. Правда, основным мотивом своих действий назвал желание спасти простого парня и вырваться из семьи де Безье, вот такой я циничный и расчетливый.

— Ну, приятель, ты и попал в переплет. Дочери Хранителя в рыло заехать — таких примеров история не знает. Тебя же теперь по всем дорогам искать будут, чтобы другим неповадно было.

— Раз ищут — должны найти. Меня, или мой труп. Лучше второе. Тогда все естественно — после лишения дворянства ни один пациент больше недели не прожил, так что у меня три дня в запасе. Убью кого-нибудь похожего, переодену и всех делов. А что делать?

— Ты сейчас серьезно?

— Нет, конечно. Это просто нервы — они же не железные, а жить, ты не поверишь, хочется.

— И, похоже, будешь. Повезло тебе, есть, есть у меня для де ла Гера сюрприз. Хороший такой, элегантный. Грех, конечно, так говорить, в общем, слушай. Набедокурил у меня на днях один солдат — трахнул не ту бабу. Притом настолько не ту, что его теперь родственники с фонарями ищут. Рано или поздно найдут, куда денутся, а как найдут — или жениться, или в могилу, причем, как я понял, ему второй вариант больше нравится. Парень твоего возраста, комплекции, и волосы у вас русые. У него посветлее, но кто будет уточнять? Даже говор у него южный!

— Предлагаешь создать двух солдат?

— Нет, ни в коем случае! В документах будет отражено, что был только один человек, который из роты охраны Академии переведен на службу в гарнизон крепости Сен-Беа в Пиренеях. И именно ты туда и поедешь.

— Почему туда?

— Командир гарнизона наш выпускник, он забросал меня просьбами прислать ему хорошего фехтовальщика — плачется, что деградирует. А ты фехтовальщик не из худших.

— А солдат куда денется?

— Не солдат, а сержант! Я неделю назад ему капрала присвоил, а рота охраны Клиссонского замка пользуется правами гвардии, в том числе и правом повышения на звание при переходе на службу в армию. Так вот, сержант Жан Ажан сменит имя и с моим рекомендательным письмом направится в Новый Свет, где наши доблестные колониальные войска расширяют заморские границы страны. В конце концов, над Галлией никогда не должно заходить солнце! — с усмешкой подмигнул мне де Ри.

— Действительно, чем мы хуже островитян! — согласился я. — Тем более Жан, тем более Ажан. Ажанами французы называют своих полицейских. Так что хорошая фамилия, как раз для меня. Но смерть Жана де Безье должна быть официальной.

— Это не самая большая проблема, вполне достаточно, чтобы пара приличных людей ее подтвердила. Я ручаюсь за де Фонтэна. Нужен кто-то еще.

— Вообще никто не нужен, я уже все подготовил.

— Неплохо, и где планируешь умереть?

— Если ехать в Марле через Ренн, дорога проходит через городишко Сен-Бриё. Там на побережье полно мест, чтобы в Гастелло сыграть. А море сейчас штормовое, никакого тела найти в принципе невозможно. Кстати, и выжить в том прыжке — тоже. Я уже все прикинул и подготовил, можно еще свидетелей приводить и никому ничего не рассказывать. Все будет достоверно, как учили.

Де Ри удовлетворенно потер руки:

— Все-таки неплохая смена в ЧК нам пришла, головой работать умеешь, хвалю. Тогда так, курсант, — он перешел на официальный тон — Приказ о Вашем отчислении я пока не подписываю, Вы беретесь под арест и мы, под моим личным командованием, в сопровождении караула выдвигаемся в Марле для определения степени Вашей вины и решения вопроса о передаче дела суду военного трибунала. Сдайте оружие!

А тише добавил:

— Твои деньги и оружие я оставлю в Нанте в военном банке на твое новое имя. Необходимые бумаги передам перед выездом из замка, часть денег сразу возьми с собой. И награду — мне до нее дотрагиваться нельзя, так что забирай сразу.

— Не пройдет. В Нанте мне появляться нельзя — тамошние банкиры могут узнать, была возможность засветиться. И бумаги брать с собой нельзя — могу их водой испортить, а это лишние вопросы. Лучше встретимся лично в Анже. Есть там гостиница «Луара», а остановлюсь я под именем…

— Ну пусть будет д’Артаньян — предложил де Ри — здесь такой род может и есть, но точно не из известных, я узнавал. А я уже никак не перепутаю. И немедленно направляю гонца в Марле, чтобы наши дожидались меня в Сен-Бриё. А ты под арест, мой друг, под арест. Но сначала — в Прощальную комнату!

— Это еще что такое?

— Прощальная комната. Через нее проходят все, покидающие Академию. Выпускники и отчисленные досрочно. Единственное исключение — двое твоих покалеченных однокурсников. К ним мы сами выезжали.

— А зачем, если не секрет?

— Для тех, кто в ней был — не секрет. Там ты примешь присягу на службу Галлии. Нарушить ее труднее, чем предать тайну Академии, практически невозможно.

Вот это да! Уел-таки меня де Ри!

— Так выходит, что все выпускники, даже отказавшиеся от военной службы…

— И даже те двое, с гаремом. И ваши покалеченные, им тоже дело нашлось.

— И за все время — никто не отказался?

А этот вопрос для собеседника оказался неприятным. Замявшись, он ответил:

— Только тебе скажу. Четыре года назад был случай. Сбежал один курсант. Его до сих пор ищут, но все без толку. Шевалье де Крепон, захудалый потомок когда-то великого рода. Талантлив, но… В общем, сразу после защиты диплома, на пьянке, он убил однокурсника. Ты же знаешь, что за это бывает. Так что сбежал он. Мы поиск организовали, но без толку, слишком хорошо его учили. Так что имей в виду — узнаешь что о нем — дай знать.

— А как я его узнаю? Если человека за четыре года не нашли, значит имя он сменил. Особые приметы в этом мире — тоже дело поправимое. Отпечатки пальцев он не оставил.

— Узнать его действительно трудно — особых примет нет в принципе, вообще ничем не выделялся, кроме фехтования — вот здесь действительно мастер, равных которому я никогда не видел. О, отпечатки пальцев! Ты же можешь их снять! Его оружие осталось! Подожди, я сам принесу, — и убежал.

А зачем? За это время любые отпечатки исчезли. Но, тем не менее, де Ри принес мне шпагу и кинжал. Словно великие ценности. Он держал их словно корону Галлии, едва касаясь пальцами. Хотел я над ним посмеяться, но посмотрел повнимательнее… Опа, попался, субчик!

Есть простенькое заклинание, позволяющее посадить искорку в камень. Де Крепон ее и посадил в стеклышко, украшавшее навершие кинжала. И держится оно не просто годами, десятилетиями, так что ауру его описать мне вполне по силам.

— Вот что, Ваня, я этот кинжал с собой в камеру возьму, попробую за ночь что-нибудь у него узнать. Только я с собой свои тетради возьму, разрешишь? И еще, барон — мужчина, тем более знает, кто я такой — переживет. Вот с баронессой проблемы. Ты вот что, ты ей пошли мои переводы стихов, вроде как память осталась, а среди них вот этот положи.

Мой друг внимательно посмотрел на текст и понимающе улыбнулся — Жди меня, и я вернусь… Симонов… Не думал что это так прозвучит на галльском…

— Это хорошо прозвучит на любом языке. Так сделаешь?

— Конечно. Ну, давай обнимемся на прощание — потом такой возможности не будет. Бог знает, когда теперь увидимся.

— Но-но, в Анже обязательно! А вот дальше — как Бог даст, но все равно увидимся. Ты с документами передай эти тетради и адрес для связи. Свои координаты, сам понимаешь, я не сообщу, но навещать адрес буду, — и по-русски, — До свидания, брат.

Мы обнялись, де Ри вызвал конвой, и меня отвели в мрачные казематы замка Клиссон, которые после узилища Марле казались фешенебельной гостиницей.

Уже в камере, описав ауру де Крепона, я обалдел. Она полностью совпала с аурой, оставленной на стреле «лейтенантом», командовавшим захватом Безье! А с учетом сообщенных де Ри примет — не милейший ли это шевалье де Трелан, с которым я по дороге из Безье познакомился? А ведь наверняка он, все сходится! Что же, главных виновных резни в Браме я установил, так что умирать тем более не имею права. Будем жить!

Написал «прощальное» письмо в Безье, в котором и сообщил барону об участниках нападения на его замок и Брам. Он хотел сам разобраться с виновными, так пусть действует, Бог в помощь. Главное — я по своим счетам заплатил, имею право исчезнуть.

К сожалению, не смог помочь Транкавелю, но, надеюсь, у меня еще будет возможность сдержать слово. А пока через де Ри направил ему свои наработки по словестному портрету. Думаю, он сможет их использовать для поднятия авторитета своего друга — все-таки для спецслужб и полиции это действительно нужное дело.

Через день, после отсыпания на год вперед и кормления на убой, мы выезжали из Клиссона. Во внутреннем кармане моего колета была спрятана Голубая Звезда — ее никому не оставишь, только я могу брать ее в руки безопасно для жизни.

Во дворе на шею бросилась заплаканная Сусанна:

— Жан, миленький, не уезжай, я не хочу, чтобы ты уезжал, почему ты опять меня оставляешь?

Я поднял ее, поставил на скамейку так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Прекрасная дама не должна плакать. Виконтесса забыла, чему ее учила мадам Жанетт. После лета наступает зима, после дня ночь, мужчины всегда уезжают по своим мужским делам, а женщины их ждут. И поэтому наш мир живет.

— Я всю жизнь буду ждать тебя! — Сусанна уверенно топнула ножкой.

— Ни в коем случае. Прекрасная Дама должна в положенный срок выйти замуж, воспитывать детей. Но если в ее сердце останется уголок для верного рыцаря, он будет счастлив.

— Ты всегда будешь в моем сердце. До встречи! — и она по-детски крепко обняла меня.

— До встречи, виконтесса. И не надо плакать, надо верить. Помнишь:

Осенью в дождливый серый день, — напел я
Проскакал по городу олень, — все еще всхлипывая подхватила девочка
Он летел по гулкой мостовой
Рыжим лесом, пущенной стрелой,

— с этими словами я вскочил в седло, а голос Сусанны окреп. И сквозь топот копыт я слышал песню, которую когда-то пели мои дочки. А значит, все у меня получится! Не может не получиться!

Вернись, лесной олень,
По моему хотенью,
Умчи меня, олень, в свою страну оленью.
Где сосны рвутся в небо,
Где быль живет и небыль,
Умчи меня туда, лесной олень.

И дальше все действительно прошло, как задумывалось. Всю дорогу из замка у меня развивалась жесточайшая депрессия, караул дважды едва успел предотвратить попытки вскрыть себе вены.

В Сен-Бриё мы встретились с возвращавшимися в Клиссон однокурсниками, которые упросили де Ри разрешить им сопроводить наш отряд в Марле. Такое поведение, строго говоря, идущее вразрез с принципами дворянского чванства, меня растрогало, но депрессия есть депрессия, поговорить с товарищами я не мог.

А вскоре после выезда из Сен-Бриё мой конь резко повернул в сторону и помчался к отвесному обрыву. Коня успели перехватить, но мне удалось соскочить, добежать до края и на глазах де Ри, де Фонтэна, всего курса и солдат охраны броситься с огромной высоты в бушующее море.

Подбежавшие увидели только тонущий в бешеных штормовых волнах желтый форменный плащ и плавающую на поверхности шляпу с красным страусовым пером.

Таким образом, история юного барона де Безье была завершена.

А такие мелочи, как скрытый уступ в месте прыжка, заранее приготовленная страховочная веревка и камень, который был завернут в ярко-желтую дешевую ткань — какое они имеют значение для будущих поколений? За период штормов соленая вода разъест краску, так что даже если кто эту тряпку и найдет — мало ли чего в море находят, со мной ее точно не свяжут. Все, де Безье больше нет, а есть некий безденежный, безработный и беспаспортный господин, который еще только должен превратиться в сержанта Ажана.

Для начала пришлось превратиться в бедного, но гордого дворянина неясного происхождения, каких много шатается по дорогам Галлии. Необходимые для этого дешевая шпага, сотня экю и берет с пером непонятной птицы, видимо вороны, были припрятаны мною заранее, еще при подготовке места для «самоубийства».

Осталось перетерпеть ночь под открытым небом, укрывшись от ветра в скальной расщелине, и с рассветом, обойдя Сен-Бриё стороной, пешком направиться к городишку Монконтур, удачно расположенному в стороне от дороги на Ренн, по которой направились мои однокурсники. Там за пять экю я приобрел некое подобие кобылы, своими статями и мастью навевавшую воспоминания о знаменитом коне д’Артаньяна. А я ведь теперь и есть д’Артаньян!

До Анже добирался, стараясь не выезжать на главные дороги, остановился в «Луаре» и проторчал там две недели, ссылаясь на нездоровье. Заодно был прекрасный повод не выходить в город. Так что до приезда де Ри я превратился в любимого жильца, приносящего хозяину этого отеля небольшой, но стабильный доход. А в один из вечеров, ужиная в гостиничном трактире, я услышал от заезжего менестреля хит сезона — «Балладу о Черном бароне и жестокой Хранительнице»! Пусть я не смог отомстить сам, но за меня все сказало искусство. Отныне в глазах народа никто их Хранителей не безгрешен, а значит, у погибших в Браме есть надежда на справедливый суд.


Разговор с начальником Академии был кратким и сугубо деловым. С этого момента я стал сержантом Жаном Ажаном восемнадцати лет от роду, выходцем из захолустной окситанской деревеньки, в соответствии с предписанием, направлявшимся в Пиренеи для дальнейшего прохождения службы в пограничной крепости Сен-Беа. Свое оружие — боевую шпагу, рапиру, сабли и лук, я взял. Боевая подготовка — Тайна Академии, не проколюсь. А мало ли чему там солдат учат — не зря же я в спарринг-партнеры самому коменданту послан. Деньги есть, целых триста экю, да еще зажиленные амулеты кастильских магов с собой. Будет время — попробую в них разобраться. В соответствии с контрактом сержанта Ажана, мне предстоят два года спокойной службы в тихом захолустном гарнизоне, а дальше что-нибудь придумаю. Погода сухая, солнечная, природа великолепная и вообще жизнь прекрасна!

И на пустынной дороге иномирной Галлии, на русском языке я во все горло запел разухабистую французскую песню:

Хоть мужа моей мамы
И должен звать я папой
Скажу, любви ко мне он не питал.
Однажды добрый дав пинок
Меня он вывел за порог
И сунув мелкую монету заорал.
Проваливай ко всем чертям,
Иди живи как знаешь сам.
Ну что ж, Фанфан, вперед Фанфан
По прозвищу Тюльпан!
Да, черт возьми, вперед Фанфан
По прозвищу Тюльпан!

Post scriptum

Разговор, которого Жан не слышал.

— Приветствую Вас, господин ректор. Мы желаем проконсультироваться по вопросам Высшей Магии. Не могли бы Вы уделить нам несколько минут Вашего драгоценного времени?

— Я к Вашим услугам, Сир.

— Каким заклятием и кто всего за месяц смог сделать из Кавалера Голубой Звезды негодяя, недостойного носить рыцарское звание?

— Сир, направляясь к Вам, я знал, о чем Вы хотите говорить. Уверяю Вас, я лишь выполнил требование герцога де ла Герр, переданное его дочерью.

— Герцог требовал моим именем? Я не ослышался?

— Лишать дворянства может только король, а раз он требовал… Я был убежден, что вопрос с Вами согласован!

— Убеждение — это хорошо. За свои убеждения еретики идут на костер, святые мученики за них шли в клетки с дикими зверями, а ты на что готов за свое убеждение?


— Сир, Вы знаете, я всегда был Вашим преданным слугой!

— А в результате преданным оказался я! Это я теперь не могу выйти к своим солдатам и говорить с ними о славе и наградах, потому что именно я убил своего Кавалера! Да, не ты, а я! И именно мне не верят мои солдаты! Все враги Галлии не смогли вбить клин между мной и армией, это оказалось под силу только тебе!

Король замолчал, видимым усилием воли взял себя в руки и подчеркнуто спокойным голосом продолжил.

— Мы приказываем тебе и четверым твоим подручным, участвовавшим в этом гнусном обряде, в течение недели покинуть Галлию и никогда более не пересекать ее границ. Если мы когда-нибудь, по любому поводу, услышим хотя бы об одном из вашей пятерки изменников, это будет означать ваш смертный приговор. И поверь мне, он будет приведен в исполнение, чего бы это ни стоило нам и нашей стране. Вон отсюда!


Второй разговор, которого Жан не слышал.


— Ваше Сиятельство, он действительно мертв. Было проведено самое тщательное расследование, все подтверждает, что он покончил жизнь самоубийством, как и все до него. Сроки, характер поведения — он до рокового прыжка дважды пытался перерезать себе вены — все полностью вписывается в картину поведения лишенных дворянства. Все свидетели прошли через заклятие правды, их показания совпадают в мельчайших деталях.

— Это хорошо. Плохо, что моя дочь вообще втравила нас в эту историю. Можно ненавидеть Галлию, можно и даже нужно ненавидеть ее короля, не допускающего нас до правления страной, но нельзя давать черни повод презирать нас. А ведь мы с тобой так и не знаем, почему этот клиссонец ее ударил! Кавалер Голубой Звезды, человек, выдержка которого не подлежит сомнению! Что она сделала, чтобы он пошел на такое?

— Не судите ее слишком строго, молодость всегда хочет получить все и сразу.

— Если бы! Я не могу понять, что ей нужно — денег, власти? Лилиан — одна из богатейших невест королевства, власть у нее обязательно будет, все-таки она моя дочь. Но куда она исчезает на каникулы, чем занимается, что это за странные увлечения?

— Ваша дочь — один из сильнейших магов, Ваше Сиятельство, уследить за ней мы не в силах. Возможно, всему виной зеркало, что стоит в подвале замка. Если герцогиня нашла к нему дорогу, то…

— Ты хочешь сказать, что она научилась им пользоваться? Не дай Бог, это была бы плохая новость. Секрет этой семейной реликвии утерян, и я не желаю, чтобы его нашли.

— Может быть, просто уничтожить зеркало?

— Невозможно. Не спрашивай почему, просто этого делать нельзя. Кроме того, само зеркало — всего лишь вещь, все зависит от того, как его используют люди. И зачем. А зачем это Лилиан? А мне уже несколько лет, как мне не удается с ней поговорить. Не о делах и учебе, а о ней самой.

— Девушки ее возраста зависят от мнения авторитетов, Вы не пытались поговорить с ее друзьями, монсеньер?

— Я даже не знаю, кто они! Через неделю я должен быть у короля, речь наверняка пойдет об этом бывшем бароне, а я не знаю, что сказать. То есть, что сказать, знаю, прикрыть герцогиню от монаршего гнева сумею, но…

— А что говорит ее духовник?

— Вот уже пять лет, как она врет на исповеди.


Третий разговор, которого Жан не слышал.


— Сыночка мой! Во всех тавернах поют о гибели твоего папы. Все жалеют о его смерти, но мы с тобой никогда этому не поверим. Мы будем ждать. Я научусь не плакать, я научу не плакать тебя. Он дал нам счастье, и мы будем счастливы! Обязательно будем! Потому что знаем — он вернется. Спи, мой сынок, папа любит тебя, а значит, все у нас будет хорошо.


Четвертый разговор, которого Жан не слышал.


— Папа, я не верю! Это неправда!

— Доченька, поверь, я скорблю вместе с тобой, но все произошло на моих глазах, все это видели.

— Папа, ты не понимаешь. Жан никогда не обманывал. Он обещал вернуться, и он вернется. Надо просто подождать.

— Но нельзя ждать всю жизнь, это неправильно!

— Да, конечно неправильно. И Жан так сказал. Поэтому я не буду ждать всю жизнь. Я просто его дождусь.


Письмо, которого Жан не читал.

«Дорогой друг!

Я внимательно прочел твое письмо, и оно вызвало у меня противоречивые чувства.

В любом случае, наш общий знакомый показал себя человеком чести. Несмотря на позорную процедуру, через которую он прошел, все знакомые дворяне нанесли нам визиты соболезнования. Ты представляешь — все до единого, кто смог к нам приехать! А кто не смог — прислали их письмами! Я никогда не видел такого единодушия!

Да, отец Гюстав сказал, что церковь не приемлет того мерзкого псалма, что был зачитан во время обряда. Священник, по его словам, не смеет читать от имени Святой Церкви те гнусности, что были произнесены. Отец Гюстав не смог отслужить заупокойный молебен по самоубийце, но каждый день молит бога о милости к душе человека, которого он знал и любил.

Я сочувствую тебе, зная, что случившееся расстроило твои планы.

Но знаешь, мой друг, за эти годы я, кажется, неплохо узнал нашего знакомого — он всегда держит свое слово. Если сказал — обязательно сделает, как это и произошло с наследством. А в последнем письме он обещал познакомить меня с внуком! Лично!

И баронесса не верит в его смерть, а ее сердце никогда не ошибается.

Так что не будем спешить, подождем новостей. Подождем.

Твой друг барон де Безье».

Конец

Примечания

1

Аминазин — психотропный препарат, обладающий успокаивающим действием

(обратно)

2

Галоперидол — психотропный аппарат, обладающий антигаллюциногенным действием.

(обратно)

3

Cogito, ergo sum — Мыслю, следовательно существую, — философское утверждение Рене Декарта, фундаментальный элемент западного рационализма Нового времени.

(обратно)

4

Лопе де Вега — испанский драматург, поэт и прозаик, 1562–1635. Наиболее известные в России пьесы — «Учитель танцев», «Собака на сене».

(обратно)

5

Дублет — мужская верхняя одежда, распространенная в Западной Европе в XIV–XVII веках. Это был первый образец одежды, который плотно сидел на теле. Первые дублеты были до середины бедра, позже они стали укорачиваться.

(обратно)

6

Обычай, реально существовавший в Испании и на юге Франции.

(обратно)

7

Торквемада — основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор Испании. Отличался особой жестокостью.

(обратно)

8

Румата Эсторский — герой книги братьев Стругацких «Трудно быть богом».

(обратно)

9

Берсерки — норманские воины, отличались в бою храбростью, граничившей с безумием. Считается, что сражались под воздействием галлюциногенов. Часто в пылу боя убивали своих соратников.

(обратно)

10

Бастард — полутораручный меч.

(обратно)

11

Ниндзя — разведчик, диверсант и наёмный убийца в средневековой Японии.

(обратно)

12

«Шмель» — реактивный пехотный огнемет.

(обратно)