КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 432463 томов
Объем библиотеки - 595 Гб.
Всего авторов - 204639
Пользователей - 97082
«Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики

Впечатления

Олег про Нэнс: Заговор с целью взлома Америки (Политика)

Осталось лишь дополнить, как Россия напала на Ирак, Ливию и Югославию...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Елена: Хелл. Замужем не просто (Любовная фантастика)

довольно интересно, как и первые книги про Хэлл

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
SubMarinka про Марш: Смерть в экстазе. Убийство в стиле винтаж (сборник) (Классический детектив)

Цитата из аннотации:
«В маленькой деревенской церкви происходит убийство. Погибает юная Кара Куэйн…»
Кто, интересно писал эту аннотацию?! «юная Кара Куэйн» не так уж юна, ей 35 лет, а действие происходит в Лондоне ─ согласитесь, как-то неприлично этот город назвать деревней!
***
Два неторопливых традиционных английских детектива. Как всегда у Найо Марш, элегантный инспектор Аллейн против толпы подозреваемых, которые связаны с жертвой и между собой множеством разнообразных запутанных отношений…
Прекрасная книга для отдыха.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Любопытная про Карова: Бедная невеста для дракона (Любовная фантастика)

Пролистнула. Скудноватый язык, слабовато.. Первая часть явно напоминает сплагиаченную Золушку, герои какие-то картонные и поверхностные.
ГГ служанка, а гонору то ..То в герцогини не хочу, то не могу , хочу, люблю..
Полностью согласна с отзывом кирилл789
Аффтор не пиши больше , это не твое..

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Митюшин: Хронос. Гость из будущего (СИ) (Альтернативная история)

как-то маловато, завязка вроде, а основная часть не написана

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Любопытная про Ратникова: Проданная (Любовная фантастика)

ГГ- юная нежная дева, ее купили ( продали , навязали, отдали ) старому или с дефектами, шрамами мужу –и полюбила на всю жизнь. Ан нет , тут же находится злодей, жаждущий поиметь именно ГГ. Ее конечно же спасают и очень любит муж.
Свадьба , УРА!!
Это сюжет практически каждой книги этого автора, с чуть разбавленным фэнтезийным антуражем.
Очень убогонько и примитивненько.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
poruchik_xyz про Кузина: Эдуард Стрельцов. Честная биография (Биографии и Мемуары)

И кино сняли, и телесериал, теперь вот книга. Прямо герой, а не насильник! Пройдет несколько лет, и такую же книгу напишут про Кокорина и Мамаева: мол, жертвы режима, жертвы политического преследования и т.д.
Так идет тихое переписывание истории, чтобы показать, как плохо было талантливым людям при социализме...

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).

Загадочная душа и сумрачный гений (авторская версия) (fb2)

- Загадочная душа и сумрачный гений (авторская версия) (а.с. МВП-2 «Одиссея капитана Балка»-1) 909 Кб, 255с. (скачать fb2) - Александр Борисович Чернов (Борисыч)

Настройки текста:



Александр Чернов Загадочная душа и сумрачный гений

От автора

Уважаемые читатели!

Действие первой книги второго цикла романов по Миру МВП-2[1] «Одиссея капитана Балка» начинается в день, когда пушки смолкли. Война с Японией завершена. В МВП-2, альтернативной, параллельной нашему Миру реальности, она закончилась с совершенно иными результатами, чем известны вам из учебников истории. Россия, ее флот, и с ними крейсер «Варяг» и наши главные герои, вышли из схватки с империей «Божественного Тэнно» не побежденными и униженными, но победителями. Впереди у них новые вызовы и новые испытания, порожденные столь неожиданной для многих, решительной победой русского оружия.

О том, как, благодаря чему, кому и какой ценой она была достигнута, вы сможете узнать из семи книг первого цикла романов по Миру МВП-2 «Одиссея крейсера „Варяг“»:

«Чемульпо — Владивосток», «Флагман владивостокских крейсеров», «Из западни», «Владивосток — Порт-Артур», «Флот Тихого океана», «Огненная купель Шантунга», «Порт-Артур — Токио»[2].

* * *

Итак, Япония повержена. Но если кто-то думает, что дальше будет проще и легче, он серьезно ошибается. Локальный выигрыш России лишь в одной из партий Большой игры, Игры за право доминировать в Мире, не поменял ни состава ее главных участников, ни их цели. Зато настроение некоторым игрокам подпортил очень серьезно: победа России резко подняла ставки в этой геополитической мега-игре.

В реальном мире, к началу 1908-го года, фактически утратив внешнеполитический суверенитет, наша страна, повязанная парижскими займами, покорно плелась в фарватере англо-французской политики. Вернее, ее целенаправлено вели. Куда? На бойню, конечно. У господ-цивилизаторов успешно получилось стравить между собой двух своих главных геополитических конкурентов. Русских и немцев. Причем, дважды.

Нынешний Pax Americanа на ¾ оплачен русской и немецкой кровью. Его творцам и апологетам выгодно и привычно списывать десятки миллионов смертей на роль и вину в жутком, человеконенавистническом шабаше отдельных личностей в Германии и России. Историческая правда для них крайне неудобна. Кукловодам всегда комфортнее работать за ширмой: марионетки не должны догадываться, кто дергает их за ниточки…

Но здесь, в Мире МВП-2, оказавшись в самом начале XX-го века, четверо наших с вами современников знают тайные «родимые пятна» тех, кто скрывается в тени.

Станет ли новый Мир, благодаря их пришествию, лучше для нашей Родины? Даст ли шансы избежать фатальных ошибок и сохранить миллионы бесценных жизней ее сыновей и дочерей, столь прискорбно и безвозвратно загубленных в реальной истории?

Я не знаю. Но — надеюсь.

Чистая Правда со временем восторжествует.
Если проделает то же, что грязная Ложь.
В. Высоцкий

Пролог

Царское Село, 22 февраля 1905-го года

— Спасибо! Спасибо, господа. Я всех вас также сердечно поздравляю. Да, мир! Слава Богу, все завершилось. С Победой нас всех!

Да, Петр Павлович, попрошу Вас… Я сейчас пойду немножко подышать. Погуляю по парку. Один. Будьте добры, постарайтесь сделать так, чтобы никто не мелькал вокруг. Я не дальше Фотографического.

— Слушаюсь, Ваше Величество!

— Спасибо… Александр Иванович, Вы что-то хотели мне сказать? Слушаю Вас.

— Ваше Величество, извините, но вдруг подумал, что если Вы решили на променад… Просто, Дик с Касей у нас еще не гулянные, со всей этой суматохой.

— Ясно. Хорошо, прихвачу их с собой. Поводки длинные в павильоне приготовлены? И не волнуйтесь, рукавицы я взял…

Тугая, февральская метель захватила в плен сразу. Прямо с порога овладев всем его существом. И русский царь остановился перед ней, оглушающей, бескрайней, всесильной, затопившей все вокруг. Он стоял один. Словно тот маленький мальчик, из прочитанной в детстве сказки, перед входом в ледяные чертоги Снежной Королевы.

Он не любил тепло одеваться даже в лютую стужу. Но в этот раз все-таки уступил настояниям жены. И правильно сделал. Снег забивался всюду, где мог найти хоть малую щелку. Слепил глаза, выбивая слезу. Николай глубже надвинул на лоб любимую кубанку — подарок отца, поправил шарф и поднял воротник пальто.

«Тонко Спиридович мне хвостатых провожатых навесил. Молодец!

Кстати, действительно, Гессе наш совсем неважно выглядит. Хорошо, что Михаил загодя меня предупредил о его нездоровье. Надо будет обязательно Петру Павловичу дать отдохнуть. А Александр Иванович хоть молод еще, но и без него справится вполне. В курс дел и обязанностей дворцового коменданта вошел, так что, пожалуй, завтра решим этот вопрос окончательно. Крым, Италия или на воды, пусть Боткин со товарищи определят. Хоть на целый год, если необходимо…

И все-таки хорошо, что Алике[3] убедила одеть валенки, — подумалось, когда буквально через два-три шага высокие двери царского подъезда растворились в белой, клубящейся пелене за спиной, — Пожалуй, первая такая пурга в этом году. Да и не пурга вовсе! Буран, почитай, настоящий. В чистом поле на тройке в этаком снегу дорогу потерять — ерундовое дело… Но, Господи, какая же первобытная красота»!

Он закрыл глаза. И с минуту постоял, подставив разгоряченные переживаниями дня и шампанским щеки освежающему покалыванию снежинок, несущихся в бесконечном, волшебном хороводе.

«Господи, иже еси на Небеси, всемогущий и всепрощающий… Слава Тебе! Господи, прости мне грехи мои тяжкие и страхи мои, не отринь, не отступись и впредь. Направь и укрепи разум мой, десницу мою. Спаси-сохрани рабов твоих и матушку нашу Россию…»

Император Всероссийский молился. Это была не разученная с детства молитва. ТАК он говорил с Богом только несколько раз в жизни. И это были мгновенья без времени. Или просто время остановилось? Возможно. Ведь если чопорной, своевольной госпоже Европе пристало скромно подождать, пока русский царь удит рыбу, то уж, когда он молится…

Великая Российская вьюга окружила его во всем блеске и великолепии ее снежной вечности. Оглушила многоголосым хоралом ветров, с вплетенными нотами отдаленных стонов крон вековых лип. Беззащитных, нагих, покорно раскачивающихся под яростными порывами. Приворожила тайным колдовством взгляд к калейдоскопу блесток, мечущихся прозрачными вихрями в текущих, причудливо змеящихся под ногами струях поземки.

Бледные пятна двойных электрических фонарей вдоль пруда и парковых аллей едва проглядывали в стремительно летящей, вьющейся круговерти. Лишь два ближних светили достаточно, чтобы он смог увидеть занесенные гранитные ступени крыльца и девственно чистую белизну внизу, всего лишь за пару вечерних часов совершенно скрывшую под собой расчищенные за день дорожки…

Наконец, очнувшись, Николай снял рукавицу, отер льдинки с бровей и усов, провел ладонью по влажному лицу. С облегчением вздохнул, точно сбросив с плеч тяжкую ношу, и шагнул в снег. Шагнул спокойно, уверенно, как в штормящий балтийский прибой на бьёркском пляже во время летней грозы.

Кружащийся возле угла дворца мощный вихрь попробовал на прочность бросившего ему вызов одинокого человека. Налетел. С яростным порывом ветра чуть не сорвал с его головы кубанку, швырнул в лицо пригоршню сверкающих, ледяных стрелок. Отступил на мгновенье и накинулся вновь, пытаясь остановить, свалить с ног. Но не тут-то было: человек устоял и решительно продолжил путь, по колено зарываясь в свежие, горбящиеся, как текучие дюны балтийского взморья, снежные наносы…

* * *

«Не зря говорят на Руси: в такую погоду хороший хозяин собак из дому не выгоняет, — подумал Николай с улыбкой, — Но это ничего. Во-первых, они у меня не изнеженные, а во-вторых, в парке наверняка потише будет. А мохнатым по свежему снежку поноситься — только в радость.

Здоровые псы вымахали. Дика, так и вообще издали с волком матерым перепутать запросто. Хороши немцы! Умные. Надо обязательно заставить разводить у нас эту породу. Не для охоты, конечно: в армии, в полиции пусть послужат».

Среди деревьев буйство пурги ощутимо пошло на спад, и ступать по освещаемой призрачным светом электрических фонарей снежной целине, под покровом которой едва угадывались контуры дорожки к псовому павильону, стало значительно легче. Павильон этот по его указанию выстроили прямо над тепловыми трубами от главной котельной, возведенной в дальнем углу парка и запущенной впервые в октябре прошлого года. «Песий домик» с внутренними помещениями был утеплен, однако собаки сами могли выходить в открытый внутренний вольер. Разыгравшаяся не на шутку непогода их не особо донимала, и они как обычно сидели там, в ожидании хозяина. Николай, любивший их выгуливать, уже за сотню метров до павильона понял, что его ждут…

До Дика с Каськой у него была лишь одна любимая собака. Небольшой, поджарый пес средней лохматости, по имени Иман. Ирландской, охотничьей породы. Когда сеттер, не прожив и половины обычной собачьей жизни, умер от остановки сердца около трех лет назад, Николай больше ни к кому из «придворных» псов не привязывался. Но зато разных заблудших дворняг отстреливал в парке не редко.

С одной стороны, понятно, — охотничий азарт, с другой — суровая профилактическая мера, ибо бешенство или псовая чума были в те времена довольно серьезной опасностью. Укушенному бешеным зверем человеку грозила тяжелая, мучительная болезнь. С почти неотвратимым летальным исходом. Даже вакцина Пастера не была панацеей.

А беспокоиться Государю было за кого. И как главу многочисленного семейства, его вполне можно было понять. Тем более, что и дворцовой охране, и полиции, стрелять на территории дворцового комплекса разрешалось только в самых исключительных случаях. Пуля, как говорится, дура. Потому, что порой не известно, в кого она соизволит попасть. Кроме того, Николай вообще не любил появления чужих на своей личной территории. И не только четвероногих, крылатых или ползающих.

«Жаль, что нельзя вот так запросто разрешать проблемы с некоторыми из двуногих. Прости мне, Господи, греховные мысли!.. Нет, не нельзя, конечно, — самодержец пока. Не подобает. Так будет вернее. Как человеку чести и долга, верующему, воспитанному и высокородному. Но признайся, „пока самодержец“, велик соблазн столь просто решать самые сложные проблемы? Как Рюриковичи, Петр Алексеевич или властьпредержащие в том чудовищном будущем, о котором тебе поведал Михаил? И которого ты поклялся не допустить. Как же много ты от НИХ уже понабрался, за этот год. Самого оторопь берет…

И… прости, милый Иман. Прости, друг, я долго хранил верность твоей памяти. Но эта мохнатая парочка! Ох, как же они быстро залезли в сердце всеми своими восемью лапами? С самого первого дня, когда два лохматых „квадратных“ увальня со смешными, любопытными мордами и непропорционально большими, тяжеловесными „ходульками“, устроили уморительные скачки на новом, скользком для них паркете Александровского дворца, натертом до зеркального блеска.

Как же все смеялись тогда над их неуклюжестью! Во время обеда они и отомстили главным насмешницам — безжалостно сгрызли ножки венского комода в комнате Ольги с Татьяной. А когда барон Фредерикс вознамерился за это их наказать… Ух, что тут было!» — Николай хмыкнул, вспоминая, как две юных фурии с гневными, сверкающими глазами напали на несчастного министра двора, который просто любил порядок. И одной из форм поддержания его, почитал воздаяние по заслугам.

Первым подал голос Дик. И тут же, более высоко и тонко завизжала Каська, без ума влюбленная в хозяина. «Ну и слух у них. Сейчас точно всего в снегу изваляют. Силушкой-то господь не обделил. Не щенки уже. И все-таки, какой Миша молодец: настоял именно на этой породе. Я бы сам предпочел сибирскую лайку. Ведь про немецкую овчарку у нас ничего особого не писали. Так, вскользь, что, в Германии культивируют пастушью собаку. Даже не ожидал увидеть такое чудо. Да! А в каком восторге от них девочки…

Но сегодня в дом не впущу. Набегаются, наваляются по снегу, опять все их псиной провоняет. А Алике с маленьким. Не хочу нервировать по пустякам. День и так в полном сумбуре прошел».

Появлением своим в семье Государя — именно в семье, а не при дворце — эта парочка мохнатых-зубастых была обязана Банщикову. Еще прошлой весной Ширинкин, Дедюлин, Гессе, Спиридович и Герарди[4] подготовили новое Положение «Об охране Императорских резиденций, мест пребывания ЕИВ и на пути следования». И одним из его пунктов было приобретение для царской семьи охранных собак. Поначалу Николай воспротивился. Он считал, что из-за предполагаемой болезни наследника близкое соседство с животными, которых, фактически, можно рассматривать как оружие, небезопасно. Мало ли что?

Но тут Михаил Лаврентьевич подсказал, что в Германии окончательно, в нескольких поколениях уже, сформирована порода немецкой овчарки. По отношению к детям эти псы в подавляющем большинстве весьма благодушны и дружелюбны, зато при необходимости всегда смогут защитить и их, и старших членов семьи, от внезапной опасности. На том и порешили.

В Вюртемберг немедленно откомандировали начальника канцелярии Министерства Императорского Двора Мосолова. Миссию его телеграммой сопроводил сам кайзер. Там, у Макса фон Штефаница, он и взял двоих трехмесячных кутешат с длинными немецкими именами, которые в Царском селе были немедленно трансформированы дочерьми в Дика и Касю. Почему именно так? А никто Государя в известность об этом не ставил. Кстати, Вильгельм же и оплатил их покупку, заявив, что это его подарок дорогому кузену в честь утопления первого японского броненосца…

— Ну, привет! Привет, зверюги лохматые. Ай! Каська, не лижись же! Холодно! Ой! Ах ты ж, лохма зубачая, карман оторвешь! Фу! Дик! Сидеть! Ну-ка, успокаивайтесь оба. Так, давайте-ка сюда свои загривки… Ошейники. Поводки возьму сейчас… Все! Гулять!

Кубарем выкатившись в дверь и едва не сбив при этом самодержца с ног, взвизгивая и звонко гавкая от радости, взрывая сугробы тучами снежной пыли, как два миноносца, идущие в атаку сквозь штормовые волны, овчарки растворились во вьюжной круговерти.

* * *

Итак, вопреки большинству предсказаний и пророчеств, эта навязанная России война завершилась для нее и ее Государя, победоносно. Телеграмма с подтверждением текста заключенного братом мирного договора, отбитая сегодня днем в Токио, подвела черту под более чем годичным кровопролитием на Дальнем Востоке. Значит такой, как рассказывал Банщиков, наша история точно не будет… И словно упала вдруг мрачная, мутная пелена впереди. Раздвинулись горизонты. Можно и нужно идти дальше…

Но тут нежданно-негаданно подкралось и властно нахлынуло тревожное ощущение звенящей, гулкой пустоты внутри. И еще чувство иррационального, почти граничащего с физической болью, душевного изнеможения, явившееся на смену тяжкому грузу забот и печалей, немилосердно давившему на плечи до сегодняшнего дня.

Наверное, он просто устал. Устал ломать себя «через колено». Выдерживать изо дня в день тот бешеный темп, который они с Михаилом задали себе и всем окружающим.

А еще планы на будущее. Которые уже нужно начинать воплощать в жизнь. Но что главное? За что хвататься немедля, а с чем можно и повременить? Манифест, подготовку которого пока удавалось держать в тайне даже от Алике? Объяснение с МамА? Для нее и конституция, и немцы, все это одинаково ужасно. Письма во Владивосток? Телеграммы Вилли и Рузвельту? Дядюшки? Перевод офицеров к Зубатову? Фон Витте и иже с ним? Демобилизация? Договор с Китаем? Переселенческая программа? Новые полки Гвардии?

Мысли путаются… Да. Действительно, — он, в самом деле, страшно устал…

Николай неторопливо шел, вдыхая свежий, морозный воздух. Снежинки таяли на лице, освежая. Господи, как хорошо! Как же почти аморально хорошо, что можно просто расслабиться. Постараться хоть часок ни о чем не думать…

Но упрямица память, внезапно пробившись сквозь блаженную истому прогулки под музыку пурги, властно вернула его в прошлое. Такое недавнее. И уже такое далекое…

Он хорошо помнил тот прошлогодний мартовский вечер. Даже слишком хорошо. Уже затемно Александр Михайлович вернулся из Дивеева и тотчас, не навестив даже Ксению, поднялся к нему. Измученный долгой дорогой и от того не особо разговорчивый, он протянул ему запечатанный монастырской печатью длинный, узкий конверт.

— Спасибо, Сандро. А на словах?

— Нет, Ники. Она меня в этот раз даже в келью не позвала. Буркнула, чтобы ждал. И с час ее не было. Потом черницы побежали к матушке-игуменье, а вернулись от нее уже с запечатанным письмом. И на прощание посмотрела на меня так…

И говорит: «Только ЕМУ. Чтобы САМ прочел. И чтоб САМ РЕШАЛ!» Повернулась, и дверь за ней хлопнула. Словно уличила в том, будто я могу читать твои письма.

— Не обижайся на Параскеву Ивановну, милый Сандро. Ты же знаешь, что у Божьих людей свои промыслы. Не нам их за то осуждать. Может, о тебе она действительно и не думала в этот раз вовсе. Благодарю за труд, друг мой. Спасибо, что сразу поехал и так быстро оборотился. Как раз к завтрашнему заседанию по флотским делам с Дубасовым и остальными успел. Отдохни пока. А утром переговорим, хорошо?

— Хорошо, Ники. Тогда я к себе. Аликс не покажешь?

— Нет…

Когда дверь кабинета закрылась за спиной Великого князя, Николай быстро подошел к абажуру на столе, и так и не присев в кресло, вскрыл конверт. На маленьком листочке дешевой писчей бумаги корявым, крупным почерком старицы было написано:

«Спрашиваешь, кто пришел, что теперь будет? Зачем? Что делать?

Кто, когда и как, — то мне не ведомо. Но уж недалек он от тебя. И будет подле тебя. Путем дальним придет, таким, что обычному мирскому не дается. Будет сыночку помощь от него. И будет Божья Воля тебе через него. Что делать тебе? О том не ведаю. Но вижу: будет выбор тебе дан. Две дороги. Одну ты узнаешь. Какой пойдешь, то сам решай.

Но вторая легче не будет, только короче. САМ РЕШАЙ».

«Только короче… Господи, дай сил, направь, укрепи. Вторая дорога будет короче. И нельзя ошибиться! Нельзя…

Значит, Банщиков? Или кто-то из тех троих? Кто? Не тот ли, кто уже трижды спасал жизнь брату, — русский воин, прошедший горнило страшных будущих войн? Второй путь короче?.. Но что случится раньше? Наша Голгофа и гибель России? Или же очищение, излечение, величие ее? И ни намека, ни подсказки. Значит, сама не знает, иначе написала бы…

САМ РЕШАЙ, — Государь с тяжким вздохом опустился в кресло, вперив невидящий взгляд в выхваченный абажуром круг света на темнозеленом сукне с ответом дивеевской Старицы посредине, — Сам решай. Но как!? Может так, как твердили все предсказатели: укрепив сердце готовиться к искупительной жертве, как повелел святой отче Серафим? И ничего не предпринимая ко спасению Державы, нести свой Крест до конца? Или отринув прочь смирение, вступить на путь, к которому призывает Михаил?..

Только, в сущности, есть ли теперь у меня выбор? То, что он ниспослан Свыше, а не глаголит через него глас нечистого, блаженная подтвердила. И получается, что за нашей гибелью и смутой последует столетие, еще более страшное и кровавое для России. Ее постыдное бессилие, братоубийство, развал, отпадение окраин, балансирование на краю новой, последней смуты и окончательной гибели. ЭТО все вполне реально? Но разве ради ЭТОГО я был готов смиренно принести себя и… ВСЕХ моих в жертву?

Ради того, чтобы за грядущее столетие англо-американские купцы и их подельники жиды-банкиры стали хозяевами Мира? А русские и немцы превратились в вымирающие народы? Хочу ли я остаться простым статистом, допустить до безумной, двойной русско-германской бойни, ведущей лишь к всемирному возвышению англосаксов? И ими же и их подпевалами сконструированной?

Нет… Тогда, возможно, что предсказания Авеля и послание Серафима Саровского кто-то подменил? Возможно ли такое? Или это тоже были испытания, ниспосланные мне свыше? На стойкость в вере. На преданность Державе и ее народу…

Никто не подскажет. Таков он — мой Крест. РЕШАЙ САМ…»

И Император решил. Вернее — решился. А потом был этот год. Год, принесший ему мешки под глазами, боли в сердце, кучу седых волос, десятки бессонных ночей и трудных решений. Когда приходилось, переступая через собственное «Я», делать то, что должно, а не то, что хочется. Год, давший ему долгожданного сына, нежданного друга и Победу…

* * *

И то сказать: «что хочется»! Каким откровением стало для Банщикова то, что вовсе не ветреные «хотения» двигали Государем в те непонятные для человека из будущего века моменты, когда царь проявлял совершенно необъяснимую непоследовательность, меняя мнение по нескольку раз на дню. Или хуже того: уже оглашенное им в узком кругу решение. И как можно было предположить, в соответствии с желанием или интересом последнего выходящего от него докладчика. Зачастую в ущерб логике решения, ранее уже самодержцем «окончательно» принятого!

Вадик не собирался таскать эту непонятку в себе. И однажды на прогулке, после приснопамятной безвременной кончины хрустальной пепельницы, спросил венценосца о причинах таких его метаний из края в край, как говорится, прямо в лоб. На что и получил доброжелательный, откровенный, но от этого не менее шокирующий ответ. Из которого следовало, что Николай признает лишь двух авторитетов, стоящих в его глазах безусловно выше, чем собственный. Первый, это Господь Бог. Второй — покойный отцец, к которому он и сегодня относится с величайшим благоговением, а заветы его чтит, как догматы. Незыблемый авторитет родителя и побуждал царя «твердо стоять на страже основ самодержавия», как «единственной и естественной» базы российского миропорядка. Это было главным в духовном завещании Александра Александровича сыну.

К тому же всегда призывал его учитель и наставник юных лет, а ныне обер-прокурор Синода, Константин Петрович Победоносцев, с которым Государь и поныне регулярно «сверял часы» по серьезным внутригосударственным вопросам. Да, и не он один…

Авторитет Всевышнего понимался Николаем в том смысле, что наиболее важные и окончательные решения, должно принимать исключительно в согласии со своей совестью, являющейся для него естественным проявлением божественной воли. При этом любая дополнительная информация для размышлений и «совета с совестью» могла запросто привести к смене решения на прямо противоположное. И возникающая от этого чехарда мнений, могла продолжаться до того момента, пока воля Императора не будет утверждена подписью «Николай».

Это решение становилось окончательным. И, естественно (!), …верным! Ибо, «что написано пером, того не вырубить топором» и «так Господу было угодно». Вдобавок, при таком, своеобразном процессе принятия решений: до кучи внутреняя неконфликтность Николая и инстинктивное желание сделать хорошо ВСЕМ! Или хотя бы попытаться. Но с этим было сложновато под вопли и топанье ногами «дяди Володи» или «дяди Алеши».

Вадиму было от чего взвыть волком и схватиться за голову. До осознания того, что вся их высокопатриотичная миссия прогрессоров может лопнуть, как мыльный пузырь, в такой, с позволения сказать, занятной «системе координат», оставался буквально шаг. Давлением, логикой, страшилками и историческими примерами эту броню убежденности быстро проломить было почти невозможно. Николай парил в облаках между Богом и грешной русской землей, с не менее грешным народом, на ней живущим. И он искренне считал ВСЕ свои решения одобренными свыше. А если в итоге что-то «получалось не очень», значит на то была воля Божья…

И, вдобавок, для понимания царского «потенциала пугливости»: Государь отличался удивительной способностью напрочь игнорировать любую опасность, едва та отдалялась от порога его кабинета. Ведь «в будущем — все во власти Господа». Такой вот нюансик…

Во время подготовки к выходу на Дальний Восток двух черноморских броненосцев наступил час, когда Вадик, в очередной раз столкнувшись с упертостью царя, запаниковал и почти опустил руки. Но ощутив проблему женским чутьем, или уяснив ясным, цепким умом, положение спасла сестра Николая. Его дорогая, обожаемая Оленька.

Оставшись после вечерних дебатов с братом с глазу на глаз, она выдала ему:

— Ники! Разве ты не понял, что Миша и его друзья ниспосланы нам всем свыше, на помощь стране и народу? Нам! Всем русским людям. А не тебе одному, исключительно? Веришь в это? Значит, ты должен с пониманием и уважением относиться к тому, что тебе через них подсказывает Всевышний. И не о том ли говорил тебе преподобный отец Иоанн? Или ты в его пастырском слове сомневаешься?

Нет? Раз так, то каждое их предложение и просьба, должны рассматриваться тобой, как направленные к общему благу и пользе! В данном случае, с черноморцами, это тоже не «тактические мелочи». Идет война, брат. Я хоть и женщина, но понимаю, что победа дается только напряжением всех возможных сил. Кроме того, разве на войне бывают мелочи? Нет. Вот и Миша, и те, кто пришли вместе с ним, это очень хорошо понимают. Так что причины их настойчивости вполне объяснимы.

Вспомни, как ты уверял всех нас, что «макаки не посмеют»? И итогом этой ТВОЕЙ уверенности стала наша вполне очевидная неподготовленность к схватке с ними. А уж не тебе ли было знать все про их коварство и вероломство? Вспомни, каким шоком для нас с тобой стал Мишин рассказ о том, чем бы закончилась, и к чему бы в итоге привела эта война, при естественном течении событий?

Спустись. Поскорее спустись на грешную землю, брат! Ибо место Государя, вождя, во главе своего народа. Ведь долг суверена — вести его, беречь, а не «пострадать за него» в будущем. Или пытаться «телеграфировать» всем волю Всевышнего. Да и можно ли о ней утверждать с такой чистосердечной уверенностью, если в конечном результате нас ждут миллионы смертей? Я не уверена в этом. Но одно знаю точно, я лично всегда готова быть для тебя опорой. И буду ею в самую трудную годину. Выше голову, братишка…

И, кстати, не о сегодняшнем частном вопросе говоря: да, я понимаю, что наш милый папА не согласился бы с чем-то из того, что Миша предлагает. А кое-что тотчас гневно отверг бы. Но, во-первых, он не знал ничего из того, что сейчас открылось тебе, нам. А во-вторых, вспомни: разве он хоть раз сказал, или хоть намекнул, что его решения — не его личные? Или, что ответственность за них лежит не на нем, ибо они есть результат некоего «промысла высших сил»?

Так что, мой дорогой, возлюбленный братик, или найди в себе силы делать то, что повелевает долг Государя великой державы, и что подсказывает тебе чудесным образом дарованная свыше помощь, или… ну, я даже не знаю, право. Возможно, что та твоя идея с патриаршеством, не такая уж фантастическая?

* * *

Снег. Мягкий, пушистый, податливый. Но как же устают ноги в тяжелых валенках, тонущие в твоей тягучей, вязко сопротивляющейся движению вперед, глубине. Один шаг сам по себе не труден. Ну, а сотни? А многие тысячи таких шагов?

На ум Николаю невольно пришло такое живое сравнение, когда он, в который уже раз, мысленно окинул взглядом прожитый год. И вновь вынужден был согласиться, что если бы не чудесная, предопределенная свыше, встреча с Банщиковым, не удивительная настойчивость и убежденность сестры, то во многом, слишком во многом, к сожалению, он поступал бы иначе, чем делает это сейчас. Не пошли ему Господь поддержку в тяжкую годину в лице Михаила и его друзей, он, скорее всего, действительно привел бы и себя, и свою семью, и всю Россию, к тому ужасному 17-му году, о котором Банщиков поведал им с сестрой в леденящих душу подробностях.

Сказать, что он сразу, с первой встречи, поверил в слова внезапно свалившегося, аки снег на его голову, лекаря с «Варяга», значит изрядно погрешить против истины. Слава Богу, что первое удивление и интерес, подкрепленный затем объясненными или прямо предсказанными Банщиковым фактами, подтолкнули Николая удержать его подле себя.

Памятный взрыв бешенства Михаила, заставивший его рассказать все, поколебал в голове царя не только устоявшееся мировосприятие, но и понимание собственной роли в системе координат «Бог-Государь-Народ». Он впервые задумался об истинной ценности людей, искренне готовых служить России и ему, не просчитав сперва собственного с того навара. Причем, именно в таком порядке: сначала — служить России, и лишь затем ему — Императору и самодержцу. Когда Помазанник Божий осознал, что для Михаила он лишь обычный человек, пусть, волею судеб, и самый главный начальник, ему стоило большого труда не дать внешне проявиться неприятному удивлению от такого алогизма.

Ибо тогда, в собственном сознании Николая, место Государя находилось не во главе народа, а где-то там, гораздо выше, — между народом и Богом. В этом Ники был уверен с младых ногтей. И за десять лет на троне, чем дольше он царствовал, тем самоувереннее чувствовал себя все ближе и ближе к Небу.

К началу войны он был уже не тем робким молодым человеком, после кончины отца страшащимся престола. Ищущим поддержки друзей и невесты, по-человечески пока мало знакомой девушки. Ведь влечение страсти, пылкая влюбленность, туманят разум идеалом, но не заменяют прожитых вместе лет, пройденных дорог и выстраданных бед…

Но чем выше возлетишь, тем жестче падать. Когда «хозяин земли Русской» осознал весь ужас мрачной бездны, разверзшейся перед ним благодаря его собственной гордыне, Николая обуяла паника куда большая, чем тогда, в Ливадии, у гроба почившего родителя. Проводя в поисках выхода ночи в молитвах и смятенных думах, он то цеплялся за мысли о новой деспотии, то готовился искупать ошибки отречением и монашеством. Но, в конце концов, сумел-таки взять себя в руки, и свыкся с неизбежностью упорной и кропотливой работы на пути, предложенном ему Вадиком с его друзьями.

Господь наставил его на путь истинный? Но и тугодумом Николай не был. Отринув мистику, разум также стоял за то, что путь выживания России и его семьи, предложенный иновремянами, вполне реализуем. Теоретически. Если бы не одна малая малость…

Их логика и знания беспощадно убеждали, что догмат незыблемости самодержавных порядков сыплется карточным домиком из-за невозможности промышленного подъема при малограмотном народе. Без всеобщего начального, а затем и среднего образования, двигать страну вперед немыслимо. Только вот правление грамотными людьми по лекалам средневековья, это путь революций и бунтов. А из эволюционного тупика есть лишь один выход: власть, по форме и методам соответствующая состоянию общества…

С огромным трудом смирившись с необходимостью «революции сверху», Николай понял, что его ждет бешеное сопротивление со стороны российских элит. Дворянства, Двора, Фамилии. И в первую очередь, со стороны многочисленных дядюшек. Отдельная песня — Сенат. А еще генералитет, Победоносцев, Синод и церковные иерархи. С кем-то он предполагал управиться быстро, но кто-то вполне может встать на путь составления заговоров с покушением на цареубийство. И не в 18-м году, а гораздо раньше.

Да, игра предстояла рискованная. Но при раздаче карты легли вполне пристойно. Ведь кроме знаний о будущем и команды верных, толковых помощников, у него было и еще одно серьезное преимущество — фора первого хода.

* * *

Дик внезапно вырвался из снежной пелены откуда-то сбоку. Он мчался на Николая неотвратимо, словно торпеда, от которой кораблю не увернуться, и всем на его мостике остается лишь вцепиться в поручни и отрешенно следить за тем, как ее стремительный, пенный след приближается к борту.

«Все. Быть мне в сугробе. Подловил-таки, хитрый волчище, — пронеслось в голове Николая, — Ух! А ты откуда, шельма!» Каська темной молнией взвилась из-за ближайшего белого бархана, сшибла на лету Дика, уводя в сторону от любимого хозяина. И тут же псы с притворным рычанием и клацаньем, играя, укатились куда-то в снежную пыль…

«Умница, девочка… А вот японскую мину от „Николая“ в Токийском заливе никто не отвел. Сколько жизней потеряно! И это в самый последний день войны. Какое горе…

И какое счастье, что кровавое безумие на Дальнем Востоке наконец-то закончилось. Но сколь многозначительное и грозное предупреждение о том, что Руднев прав в выводах своей записки: в будущем роль подводных миноносцев возрастет не просто многократно, но приведет к революции во всем военно-морском деле…

Только бы наши на обратном пути во Владивосток никого не растеряли. Алексеев доложил, что там у них сейчас штормит изрядно…

И телеграмму в Потсдам нужно будет послать сегодня. Как обещал. Так что, пора готовиться к приему гостей. Вильгельм собирался чем-то удивить. Только я, наверное, знаю, чем, — Николай улыбнулся, вспоминая доклад Фредерикса об очевидном сердечном влечении некой юной особы к отважному Принцу на белом коне, поражающему толпы азиатских варваров… из германского Маузера.

Вот она вам, во всей красе, — оборотная сторона нашей с Банщиковым затеи с фото- и кинорепортажами из Маньчжурии и с Квантуна. Благодаря которым, весь мир смаковал отъезд Михаила на передовую из артурского госпиталя вопреки охам-ахам Стесселя и запретам эскулапов. Похоже, доскачется скоро братец. Ох, доскачется! Но, судя по всему, Мишкин и сам не против.

Худого в этом ничего не вижу. С немцами у нас пока все складывается правильно. Главное, чтобы мамА раньше времени не прознала. Вильгельм, слава Богу, умудряется про наши общие дела крепко держать язык за зубами. Понимает, сколь высоко подняты ставки. А как он вытаращивал на меня свои гневные глазищи тогда, у Готланда! Когда я ему про „эпическую битву с сарматами“ напомнил, о которой он изволил распинаться в Мариенбурге перед толстобрюхими братьями-меченосцами.

Так, поди, и не дознался до сих пор, кто об этих его пассажах проболтался. На графа Остен-Сакена думает, естественно. Но наш старик посол мне его не выдал. Зато в том, что тогда, в августе, у Готланда все без сучка и без задоринки прошло, огромная его заслуга. Ну, и Михаила Лаврентьевича, конечно. И Дубасов наш, надо отдать должное бывалому морскому волку, был великолепен…»

И вновь нахлынули воспоминания. Летняя Балтика. Могучие корабли. Трепещущие на тугом ветру флаги и ленточки бескозырок. Дымные шапки, грохот салютов. Вильгельм в нашей адмиральской форме, идущий вдоль строя русских моряков…

Глава 1 За кулисами победы: землетрясение в Сферах

Царское село, Санкт-Петербург. 28 февраля — 02 марта 1905-го года

В тот памятный день произошли два события, вызвавшие нешуточный переполох в августейшем семействе. Все началось утром, когда во время умывания внезапно упала в обморок, до крови разбив себе затылок об ручку шкафа, камер-фрейлина царицы княжна Софико Орбелиани. Сонечка, как звали ее в окружении Государыни.

Откровенно говоря, совсем неожиданным приключившееся несчастье назвать было нельзя. Молодая женщина тяжко болела. По мнению врачей, в том числе и лейб-медика Гирша, — уже неизлечимо. Об этом при Дворе знали, и при переезде царской семьи в Александровский дворец Царского Села, даже предлагали царице оставить ее в Зимнем. Так, например, порекомендовала поступить обер-гофмейстерина Нарышкина, считавшая, что дочерям Императора не следует расти в присутствии умирающей.

Однако, Александра была непреклонна, и для Сони была выделена «квартирка» из трех комнат на втором этаже свитской половины дворца. Царица ежедневно заходила к ней поболтать, обсудить последние новости, а иногда приводила с собой старших дочек. Конечно, понимание безнадежности состояния любимой подруги, радостных мгновений в жизни супруги Николая не добавляло. Тем более, что болезнь прогрессировала.

О ней стало известно примерно год назад, когда после падения с лошади, у девушки неожиданно обнаружилась опухоль позвоночника. Несколько дней она металась в жару, и в итоге консилиумов, врачебные светила пришли к выводу об обреченности пациентки. Время неумолимо подтверждало их правоту: состояние любимой фрейлины Государыни постепенно ухудшалось.

В жизни много вопиющих несправедливостей. Но, подумайте только: ей неполных двадцать восемь, веселушка, «живчик», мечущийся между седлом и теннисным кортом. Неотразимая на бальном паркете, восхитительно-чувственная за фортепьяно. Красавица, по которой воздыхает один из самых блестящих офицеров-кавалергардов лейб-гвардии — барон Густав Карлович Маннергейм. И вот… Такое горе… Беда. Что тут еще скажешь.

Только ее подушка знает, сколько слез уже выплакано над письмами любимого из далекой Маньчжурии. И лишь самые близкие люди до конца осознают весь трагизм ее отчаянной радости и болезненного азарта в играх с дочерьми Александры и Николая в те, нечастые уже дни, когда болезнь ослабляет хватку, и Сонечка может сама доковылять на царскую половину… Очень страшно знать свой приговор. А в те времена рак и был им. Окончательным и неотвратимым. И даже сегодня, несмотря на все успехи медицины за прошедшее столетие, эта безжалостная сила мало кого выпускает из своих когтей.

А пока, ей оставалось — только жить. Жить из последних сил, где-то там, в самой глубине истерзанной души, еще уповая на Бога. На чудо. Которого, с точки зрения врачей, не могло произойти. Увы, но и эти последние надежды таяли подобно воску догорающей свечки вместе с молитвами духовника царской семьи и самого Иоанна Кронштадского…

Когда суета на свитской половине докатилась до покоев Императора, оказалось, что из медиков здесь и сейчас под рукой оказался только доктор с «Варяга». И пришлось Вадиму, прервав «дозволенные речи Шахерезады» и едва не грохнувшись на натертом паркете, нестись в правое крыло дворца. Там его ожидали взволнованная Императрица, лежащая в отключке с головой на кровавой подушке бедная девушка, Спиридович с «тревожным чемоданчиком» Гирша, камердинер, несколько человек свитских и прислуга. Последние, в качестве мешающей делу спорадическими охами-вздохами, массовки.

Ситуация была понятна. Рефлексы Банщикова — безошибочны. «Лед! Быстрее!» — рявкнул Вадим, едва взглянув на состояние пациентки. Нашатырь, вата, бинт и все прочее врачебное хозяйство нашлись в пузатой сумочке лейб-медика. Лед тотчас притащили из продуктового погреба. И через четверть часа все было позади. Кровь остановлена, два шва наложены, больная приведена в чувство и оказалась даже в силах виновато улыбнуться Императрице и пользовавшему ее молодому эскулапу, которого Сонечка иногда видела в обществе Государя, а пару раз даже у кроватки маленького Алексея.

Поймав удивленный взгляд Вадима, упавший на инвалидное кресло в углу комнаты, Александра Федоровна, оставив с княжной новую фрейлину, юную баронессу Буксгевден, которую пару месяцев назад взяли принимать у Сонечки дела, кивком головы пригласила Банщикова сопроводить ее. Когда дверь в коридор закрылась за ними, царица, порой так бесконечно далекая и холодно-высокомерная, как Снежная Королева, неожиданно крепко взяла Банщикова под локоть и выдохнула прямо в ухо:

— Спасибо, Михаил Лаврентьевич. Спасибо, мой дорогой… Ах, бедная девочка, — во вздохе и взгляде ее внезапно всколыхнулось столько боли и тоски, что Вадим опешил:

— Но, Ваше Величество, нет нужды так волноваться. Все будет в порядке. Только ей нужно перевязки вовремя делать. А послезавтра снять швы.

— Нет, Михаил Лаврентьевич. Никогда… В порядке — уже никогда…

— Как так? Но почему?

— Сонечка умрет. Ее умереть опухоль. Большая. Тут… — и Александра Федоровна, до сих пор не слишком хорошо говорившая по-русски, предпочла показать рукой, где именно больное место у несчастной девушки, — Врачи, все… и в Германия. И здесь. И милый наш Гирш… все говорят: пять лет. И конец. Но, наверное, меньше, чем пять лет…

Боже, я ее так люблю. Такая хорошая! И так плохо. Так ПЛОХО…

Казалось, что этот взгляд прожжет Вадима до каблуков.

— Государыня, Вы позволите, если и я посмотрю ее? — неожиданно для самого себя предложил Вадим.

— Я спрошу. Если она не возразит. Конечно, посмотрите. Я прошу Господа о милости каждый день. Но все говорят одно: много — пять лет.

И Вы же, Вы… военный доктор. Рана, кровь, скальпель. Это ваше дело. Но и Гирш, и Боткин сказали, что делать резекцию уже нет никакой возможности. Конечно, то, что Вы нашли такой удивительный способ помощи нашему Алешеньке — это чудо Господне. И я верю Вам, и во всем уповаю на Ваше искусство. Но здесь — другое. Ее уже поздно резать. Для нее это — сразу смерть.

— И все-таки, я должен убедиться…

Вадика пригласили к княжне Орбелиани после полудня. Девушка, хоть и смущалась, но стойко и безропотно позволила себя осмотреть. Увиденное удручало. Явная опухоль, здоровенная, уже захватившая два позвонка в нижнем отделе позвоночника. Несомненно, прогрессирующая. Бедняжке было трудно лежать на спине, а без костылей она не могла даже выйти из комнаты.

Но… было что-то в облике врага такое, что заставило Банщикова-врача внутренне напрячься. Его чутье, шестое чувство, подсказывали: что-то тут не так. Пальцы не верили! Его пальцы прирожденного диагноста упорно не соглашались, что под ними — онкология. Почему? Если бы знать? Хотя… да! Температура. Эта дрянь явно теплее, чем тело вокруг.

Тогда, что дальше? А дальше доктор Вадик просто впал в ступор. Когда узнал, что все началось с жара. Что скачки небольшой температуры у нее иногда случаются, и что КРОВЬ НА ИССЛЕДОВАНИЕ у Сонечки никто не брал.

Через час все было ясно. Хвала микроскопу и доктору Коху. Сомнений никаких — у девушки костный туберкулез. Очаговая форма. С одной стороны — если быстро получится завершить со стрептомицином — не только спасем, не только ходить и на лошади скакать будет, но и детей рожать. С другой стороны — скрытый бациллоноситель в царской семье! Час от часу! Только Гиршу пока не говорить, иначе удар хватит старика лейб-медика: тут чахотка — пока та же смерть, только еще и заразная. А он не досмотрел…

Значит, остается одно: переговорив с Николаем, срочно забирать бедняжку к нам, в Институт. Палату соорудим. Сначала — на витамины. И как наши «плесеньщики» будут готовы к клиническим испытаниям, — начнем вытаскивать пассию Густава Карловича с того света. Так что, господин «может быть будущий фельдмаршал», любимую женщину я тебе спасу. Но вот в Карелии «Линию Маннергейма» фиг ты у нас построишь…

* * *

Беды и проблемы обычно поодиночке не ходят. Вадик в очередной раз убедился в этом в тот же вечер. В который уже раз. Едва схлынуло напряжение по поводу состояния здоровья княжны Орбелиани, и Банщиков отпросился подышать свежим воздухом вместе с Ольгой Александровной, как случилось второе ЧП. Только в этот раз совершенно иного масштаба…

Сумерки уже вступили в свои права, когда к дворцу резво подкатил и остановился перед царским подъездом парноконный возок, из которого тотчас выскочили две дамы в шикарных собольих шубках. Не отвечая на приветствия слуг и дворцовых гренадер, они, суматошно поскальзываясь, взбежали вверх по лестнице, едва не столкнувшись в дверях. Со стороны это их внезапное явление выглядело несколько комичным. Однако смутное предчувствие неприятностей, не позволило Вадику улыбнуться. Не просто так «галки» прилетели. Ольга, досмотрев сценку на крыльце, с интересом протянула:

— Уж и не ждали мы никого, на ночь глядя. А смотри-ка: Стана с Милицей[5] приехали. И несутся, как будто на пожар.

— Угу. Слава Богу, сегодня одни, без Николаши. Оба Николаевича еще вчера должны были выехать в Гельсингфорс с генерал-адмиралом и его моряками. Я, вообще-то думал, что эти дамы прокатятся с ними, зря что ли Государь им свой поезд выделил?

— Как видишь, Вадюш, не поехали. И я не удивляюсь. Им нет никакого дела до всех этих фортификаций, батарей, доков и прочих мужских военных затей.

— Да, вижу я. Ясное дело, что столы крутить да спиритов заезжих приваживать — им интереснее. Чтобы потом Государыне, да сестре твоей, головы этим оккультным бредом морочить. Не иначе, какого-нибудь очередного медиума-целителя возле богадельни или юродивого пророка на паперти подцепили. Но, скорее всего, свежие салонные сплетни прибыли от Мирской или Богданович. Малыша только опять зря потревожат…

— Не будь злым букой. Они узнали про беду с бедняжкой Сонечкой, скорее всего.

— Может, и так. Только мне все равно не спокойно. Манифест завтра утром начнут печатать. Хоть Дурново с Зубатовым и уверяют в один голос, что в столицах у них все под контролем, а кому не надо — те не узнают, но кошки скребут. Михень[6] им обоим фору дать может.

— Дорогой, ну, не накручивай себя. И не поминай Марию Павловну всуе, пожалуйста. Хочешь и мне настроение испортить? Ники справадил из города всех самых голосистых, дядюшки никак не помешают. Бал у Алексея Александровича послезавтра вечером. Он и Николаевичи из Финляндии 2-го числа утром вернутся, а раньше — вряд ли. Матушка с Ксенией у Сергея Александровича и Эллы сейчас в Москве, осматривают два своих новых госпиталя и приют. Сергей Михайлович в Перми с англичанами Захарова. А наш главный ловец бабочек, первый болтун и самый прожженный интриган Яхт-клуба[7] уже месяц, как скачет с сачком по Мадагаскару. Владимир Александрович с адъютантами два дня как в Грузии. А с теткой Михень, если что, брат и разговаривать не станет. И уж тем более, на тему политики. Вообще-то, ее дело тюки-чемоданы паковать. И надеяться, что муженек выберет Варшаву, а не Тифлис. Пусть теперь там воду мутит и сплетни распускает. Так что, как ты сам сказал вчера вечером, у нас «все прихвачено».

— Так-то оно так, умница моя. Теоретически. Но все равно, давай-ка далеко в парк не пойдем. Мало ли что…

* * *

Предчувствие не обмануло. Не прошло и четверти часа, как появление на крыльце местного заменителя мобильного телефона — фигуры скорохода с фонарем, убедило их, что нужно срочно возвращаться.

Поднявшись по ступенькам, Банщиков и Ольга нос к носу столкнулись у дверей с возбужденными и раскрасневшимися черногорками. Увидев Великую княгиню, сестры после формального книксена на несколько секунд увлекли ее прочь от подъезда, что-то возбужденно тараторя. Но много времени торопившаяся к брату Ольга им не дала, быстро обняв обеих и дав этим понять, что разговор окончен. Лишь последняя звонкая реплика Станы долетела до уха Банщикова: «И представляешь! ОН нас прогнал! Выгнал!!!»

— Что случилось, Оленька? — шепнул Вадим на ухо любимой.

— Эти две мерзавки привезли Аликс «конституционный» Манифест. Кто же подослал их, идиоток!? Она прочла. Рухнула в обморок. Тут же примчался Ники, и началось…

— Бли-ин… Эпик фэйл. Не просчитали! Ладно, потом разберемся, откуда ноги растут, душа моя. А сейчас бежим к ним скорее. Чуяло мое сердце, денек задается веселый.

В Сиреневом будуаре Императрицы они застали немую сцену. У окна, повернувшись спиной к сидящей на диване супруге, стоял Николай, отрешенно глядя сквозь стекло на подкрашенные лучами угасающего заката облака, едва различимые на темном, иссиня-фиолетовом фоне неба. Последняя зимняя ночь вступала в свои права. Придав всей сцене налет вагнеровского драматизма, желтоватый свет электричества неровно подрагивал, подчеркивая мертвенную бледность неподвижной, будто каменное изваяние, Александры. На ковре, позади Императора, белели мелкие, смятые клочки бумаги.

«Похоже, что это Манифест. Был…» — промелькнуло в голове у Вадика.

Первой тягостное молчание нарушила Александра Федоровна. Голос ее, тихий, чуть с хрипотцой, казалось, был лишен всяческих эмоций:

— Михаил Лаврентьевич… Государь только что пояснил мне, что Ваша поразительная медицинская гениальность имеет за собою промысел Небесный. И обстоятельства Вашего появления здесь поистине чудесны…

Я не вправе и на секунду усомниться в правдивости слов Николая Александровича, моего царственного супруга. Но, согласитесь, следовало бы мне, как матери Наследника-Цесаревича, знать о причинах, побудивших Вас столь долго оставлять меня в неведении как о самих этих обстоятельствах, так и об известных Вам, грядущих для нас и державы нашей, ужасах. И желанием предупредить таковые, объясняется нынешнее отвращение Государя от трехвековой Российской самодержавности, осененной благодатью Божией…

Прошу Вас объясниться. Только не надо спешить, пожалуйста. Я должна все понять совершенно точно. Если что-то не будет ясно, я буду Вас тотчас переспрашивать.

Терять Вадику было нечего, ситуация определилась: Николай, не выдержав истерики Императрицы, не стал таиться, вилять. И просто откровенно рассказал ей все. Ясное дело, для Александры Федоровны, это стало шоком не меньшим, чем первоначальный эффект от прочтения привезенного черногорками Манифеста.

Конечно, она знала, что ее Ники мог что-то сделать под чужим влиянием, мог даже насамодурничать по мелочи. Однако, ни сам текст этого, явно тщательно продуманного и подготовленного в тайне от нее документа, ни краткое изложение супругом первопричин его появления, для простых объяснений места не оставляли.

Однако, удивительное дело! Со сверхъестественной природой талантов Банщикова, и по-видимому стоящим за этим Божьим промыслом, она смирилась практически сразу. В понимании Императрицы сам факт рождения сына стал плодом ее многолетнего поиска помощи у высших сил. И ее истовую веру в заступничество свыше, чудесное явление ко Двору избавителя малыша Алексея от мук «королевской болезни» только укрепило.

Однако то, что ее, царицу, целый год продержали обо всем этом в полном неведении, вызвало жгучую обиду у Государыни. Очень хотелось понять: почему же Ники молчал? За что ей, преданной и любящей жене, самоотверженной матери его детей, выказано такое унизительное недоверие? Ведь даже сестра Николая, Ольга, как оказалось, была в курсе! Пожалуй, супружескую измену она восприняла бы менее болезненно…

Секрет того, почему муж старался охранить ее от откровений Вадима про будущее, окончательно прояснился, когда несчастная женщина во всей полноте картины осознала, наконец, мрачную глубину той, кишевшей кровожадными монстрами пропасти, на краю которой балансировала глыба императорской России. Глыба, на самой вершине которой она дерзко отважилась свить уютное семейное гнездышко.

Когда долгий рассказ Банщикова перешел от низкого предательства кузена Жоржи к описанию кровавой развязки в подвале Ипатьевского дома, Александра не выдержала. И сотрясаемая рыданиями, безвольно ткнулась в плечо Николая, тихонько подсевшего к ней, дабы поддержать в последние, самые страшные минуты вадиковой исповеди о событиях, пока не свершившихся, но еще способных явиться, чтобы обрушить их мир.

— Миша! Довольно… это выше всяких сил, — чуть слышно пролепетала она, отчаянно прижимаясь к мужу, — Ники! О, прости меня… прости, Христа ради. Я не смела кричать и говорить тебе все те мерзкие гадости. Ты же просто щадил меня, глупую. Но как!? Как ты мог носить все это в душе столько времени? Господи, как же я виновата…

— Дорогая, верь мне: все будет хорошо. Все уже теперь будет не так. Я знаю, в чем ошибался и кому напрасно доверял. Мы понимаем, в чем выход…

Прошу тебя: поверь, счастье мое, когда я впервые осознал весь этот кошмар, я сам не представлял, как этому противостоять. Можно ли справиться с ним? И я просто не имел права взвалить на тебя это все. Тем более, что твоя главная забота была связана с нашим Алешенькой. Прости мне это вынужденное молчание.

— Я верю тебе. Я верю в тебя! И я верю, — Господь нас не покинет. Ты все сможешь! И я молю Господа, чтобы он укрепил твои душу, руку и сердце… Ты ведь не позволишь ИМ совершить этого с нами?

— Сегодня я знаю, что нужно делать. И знаю на кого могу всецело положиться.

— Ники… Я клянусь тебе, что всем своим существом без остатка принадлежу тебе и люблю тебя! Я люблю ТВОЮ страну! Она ныне и моя, всецело в моем сердце и в душе. И если кто-то в Англии и постарался использовать меня в своих целях против России, то с моей стороны это было лишь доверчивостью и непониманием, но никак не…

— Дорогая, не волнуйся на этот счет. Твое сердце и помыслы — чисты. И они выше любых подозрений. Мне ли этого не знать…

— Михаил Лаврентьевич, Вы и Ваши друзья, вы ведь не отступитесь? Не бросите нас всех перед этим… перед… — Александра просто не могла подобрать слов, чтобы хоть как-то назвать подлинный ужас того, что обычно описывается коротким, пугающим русским словом «бунт», или вычурно-оптимистичным, европейским — «революция».

Потрясений от событий этого вечера хватило Императрице с избытком: она слегла в постель на три дня. По просьбе Николая, Банщиков и Ольга Александровна первые сутки недомогания Государыни провели подле нее неотлучно.

Это было время трудных вопросов. И не простых ответов…

* * *

Парадный фасад Алексеевского дворца, выходящий на набережную Мойки, сиял всеми окнами своих двух этажей, мансард и башенок. Их световые каскады гармонично дополнялись праздничной иллюминацией в парке, а на колоннах парадных ворот кованой ограды — предмета особой гордости архитектора Месмахера — по особому случаю зажгли цветные фонари, подобные ютовым огням парусных линкоров петровской эпохи.

Причина светового шоу для светского Петербурга была вполне очевидна: владелец роскошного объекта столичной недвижимости генерал-адмирал Великий князь Алексей Александрович давал бал в честь победы русского флота в войне с Японией. ЕГО флота. От главноуправления которым он был отставлен в критический момент боевых действий на Дальнем Востоке. Отстранен почти на полгода! Несправедливо, беспричинно…

И в своей обиде он был не одинок. Безвинной жертвой несчастного мгновения не раз публично называла Алексея Александровича вдовствующая Императрица. Сочувствовали ему, в подавляющем большинстве, и приглашенные гости. За исключением, пожалуй, лишь самого творца вопиющей несправедливости — Императора Николая Александровича, Великой княгини Ольги Александровны, свежеиспеченного морского министра Дубасова с его карманной «морской фрондой», да нескольких персон из ближайшего окружения Николая, не пригласить которых для генерал-адмирала было бы моветоном. Тем паче, что и сам он страстно желал их непременного присутствия! Восстановление справедливости требует пусть не формально-явного, но публичного и понятного всем покаяния Дубасова и его лизоблюдов.

«Если Федор хочет остаться в министерском кресле, а его протеже — при погонах и должностях… на какое-то время, то за свои геройства по части „попинать раненого льва“, эта компашка сегодня сторицей заплатит. Как и за травлю Авелана, Старка и бедняги Верховского. Будут каяться и сапоги целовать! А дрянного щенка-лейтенанта, что орал в Мариинке с галерки „это не прима, это эскадра! На ней камней на два броненосца!“ я уж непременно найду, как показательно отблагодарить. За каждую слезку моей маленькой шалуньи. Молокосос паршивый! — Алексей Александрович в сердцах сплюнул, — Без меня распустили языки флотские. Ну, погодите! Выдам я вам, по первое число. И ренегатам Нилову с Кузьмичем напомню кое-что. Qui cesse d‘être ami ne l‘a jamais été[8]

И еще — молодой да ранний. Господин фаворит Банщиков. Этот фрукт должен раз и навсегда зарубить себе на носу, что здесь кабинетной системы, как у немцев, я не допущу никогда! Тем более с таким смазливым выскочкой-сопляком за конторкой. Отныне роль „военно-морского секретаря“ при особе Императора — регистрация моих и министерских бумаг на Высочайшее имя. И мы еще посмотрим, как он будет с этим справляться.

Жаль, конечно, что на сегодняшнем балу не будет старшего брата и его супруги: Владимир Александрович в Тифлисе, а прямо оттуда, как он телеграфировал, выезжает в Варшаву. Что уж именно они с Николаем не поделили, он не говорит. Но, надеюсь, все это понемногу образуется. Понял же, в конце концов, племянник, что я был прав тогда. Будем ждать, что Владимир со временем также будет возвращен. Пока же, к сожалению, Мария Федоровна подтвердила: ее отпрыск и слышать об этом не желает. Сашкино упрямство проклюнулось в нем. Но папаша был поотходчивее, пожалуй.

Да, Ники крепко „забрал власть“. Нынче он еще и победитель. Матушка у сына и так не особо в авторитете, судя по финским делам. Что для нас очень печально. Давно такой расстроенной ее не видел. Похоже, время наших родственных наставлений окончательно прошло. Мальчик вырос. Теперь — только советы. Дружеские. Autres temps, autres mœurs[9].

Наивно с моей стороны списывать ту нашу ссору на „Полярной“, после вывода через проливы Чухнина, на его возбужденные нервы. Похоже, Ники специально про встречу с Вильгельмом мне рассказал, чтобы спровоцировать на грубость, а затем удалить от дел на эти критически важные месяцы. Или я ошибаюсь? Откуда в нем такое коварство?

Но как отвратить его от явных симпатий к германцу? Если бы он только представлял себе, какое впечатление эти его заигрывания с тевтонами производят на обоих берегах Ламанша! Что только не выговаривали мне в Париже. А „наш дурачок Ники“ улыбается себе в усы и, знай, гнет одно и то же. Про „все яйца в одну корзину не кладут“.

Ладно, — англичане. И, Бог с ними, даже американцы. Это я еще понимаю. Но немцы! Они уже добились у него неслыханных преференций для их капиталов. И, судя по составу будущих гостей, Вильгельм не собирается останавливаться на достигнутом. Я поражаюсь французскому долготерпению! Конечно, если быть откровенным, пруссаки сейчас многое научились делать лучше галлов. Особенно железки. Только, вот незадача: La belle cage ne nourrit pas.Красивая клетка соловья не накормит…

Про дружбу царева наперсника Банщикова с фон Гинце, мне только ленивые уши не прожужжали. Но этот молодой человек, конечно, лишь виньетка чего-то более серьезного. Я не сомневаюсь, что Ники через Ольгу Александровну и ее любимчика повел с кузеном Вилли свою игру. Что делать: если лев отнял добычу, волкам достаются объедки. Самое умное, не лезть пока в его дела с тевтонами. Не удивлюсь, если моя временная опала была задумана любимым племянником специально. Пока они с Вилли обстряпывали дельце. И тут, как говорится, ловить нечего. Но, разве бы я его не понял? Сказал бы откровенно! Я бы не стал мешать. Главное — определить границы интереса. Не задумал же он отобрать ВСЕ? Нет, Ники слишком тактичен и разумен для столь бестактной пошлости…

Или я сам себя утешаю? Как тогда понимать мутные, непонятные телодвижения, что начинаются вокруг каспийских нефтепромыслов? Разве Николай не боится остаться без кредитов Ротшильда? И только ли в своих интересах зачастил ко Двору мистер Крамп, которого кое-кто здесь уже прозвал за глаза „Дальневосточным Бёрдом“. Говорят, и слухи эти не беспочвенны, что за спиной пронырливого филадельфийца маячит сам Рокфеллер. И еще это изгнание Витте…

Я предупреждал парижан, что без помощи филигранной логики Сергея Юльевича, Ламсдорф — вне игры. И даже моего политического веса мало, чтобы перебить немецкую карту. Заход со стороны вдовствующей Императрицы сегодня — не слишком силен. Что и подтвердилось. Николаша? Этот явно трусит. Чем-то его Ники пугнул. Владимир? Тот и вовсе в форменной опале. Сергей же после памятного летнего скандала вокруг земцев и обещания „представительства“, до сих пор строит из себя оскорбленного. Глупец! За свои интересы нужно бороться! Иначе немцы и американцы отхватят все. С пальцами. А есть еще и Захаров, обхаживающий генерала-инспектора. С Сандро он давно на короткой ноге.

Может статься, что сегодня — наш последний шанс. Мы должны попытаться отыграть партию. Тем более, идти на слом союза с Парижем — форменное политическое безумие. Это наш главный козырь. Мсье Бомпар[10] должен дать в руку. Пусть вспыльчив лотарингец и не столь приятен для Ники, как его предшественник граф Монтебелло, но я надеюсь, что ставка француза сыграет…»

Возможно, рассудив на холодную голову, генерал-адмирал решил бы повременить с пышным праздничным мероприятием. Например, до возвращения в столицу адмиралов и офицеров ТОФа — подлинных героев баталий, отгремевших в дальних морях.

Но, во-первых, это была реальная возможность для разговора по душам с Ники до неизбежного теперь прибытия в Питер кайзера. Причем, Николай Николаевич, и Мария Федоровна, также примут в этом разговоре участие. Французское влияние при Дворе явно дало трещину. И со столь вопиющей и пугающей несправедливостью пропарижская часть камарильи мириться не желала. А кому, спрашивается, понравится резкое сокращение его «кормовой базы»? Рука, того и гляди, сама потянется к табакерке…[11]

А, во-вторых, приветственные адреса и телеграммы от Алексеева, Гриппенберга, Макарова, Безобразова, Руднева и великих князей Михаила Александровича, Александра Михайловича и Кирилла Владимировича разбередили его чувственную душу. Отказать себе в удовольствии поскорее вкусить публичный елей хора льстивых дифирамбов в свой адрес, еще и в присутствии главного гонителя-обидчика, Алексей Александрович просто не мог.

Как, увы, не мог и Николай отказаться от приглашения своего дяди…

* * *

Генерал-адмирал прибыл домой за пару часов до им же самим назначенного времени начала бала. В ожидании хозяина, все к сему действу причастные, от церемониймейстера до привратника, успели известись, пребывая в смущении из-за его отсутствия. Увы, поезд из Гельсинкфорса опоздал на четыре часа: охрана заподозрила финских радикалов в закладке под пути адской машинки. Которую, в итоге, так и не нашли. Как и авторов подозрительных следов возле железнодорожного полотна.

Угодив, что называется, с корабля на бал, первым делом Алексей Александрович приказал выяснить, вернулась ли из Первопрестольной вдовствующая Императрица. Ведь ей, по их договоренности, предстояло стать хозяйкой и Первой дамой ЕГО бала. Однако оказалось, что страхи напрасны. Мария Федоровна не только сама уже была в столице, но и уговорила приехать с ней Великого князя Сергея Александровича с супругой.

Брат, хоть и пытался сперва отговориться, манкируя нежеланием встречаться с Ники, перед натиском «крошки Минни», способной в одну секунду превратиться в «Гневную», не устоял. Это стало приятной новостю, так как поддержка Сергея в неизбежном большом разговоре с Николаем была очень кстати. Авторитет его в глазах племянника был высок, вдобавок, их жены — сестры.

Следующая новость тоже порадовала: Ники приедет на бал без супруги: Александра Федоровна приболела. Но, поскольку Государь обещал дяде разделить с ним его триумф, сам он прибудет обязательно. И значит, увернуться от серьезного разговора у него никак не получится. Единственно, нужно предупредить церемониймейстера, что Император попросил учесть изменение в росписи пар к полонезу: в первой надлежит встать Алексею Александровичу с Марией Федоровной, а Николай Александрович с его сестрой Ольгой встанут вторыми.

Узнав о такой диспозиции, генерал-адмирал удовлетворенно хмыкнул: неожиданно, но, черт побери, весьма приятно! Bien danse à quila fortune chante![12] Подарок в самом деле был царский. И что это — как не признание заслуг первого моряка России? И своей перед ним вины? Вечер обещал быть незабываемым…

А время летело. Не как птица даже, как снаряд из скорострельной пушки. Едва успев принять ванну и слегка перекусить — «снять пробу» закускам от Кюба, что будут поданы этим вечером, облачившись в подобающий моменту мундир со всеми регалиями, Алексей Алексеевич поспешил к дверям: доложили, что приехала хозяйка бала.

То, что Государыня вдовствующая Императрица явно пребывает не в духе, он понял сразу, как только вышел навстречу августейшей гостье из малого, собственного, подъезда дворца. Минни покидала карету или возок не спеша, по-царственному величественно и сдержанно, но неизменно любезно, раскланиваясь с встречающими. Сегодня все было не так. Резкие движения, плохо сдерживаемая агрессивная грация, колкие быстрые взгляды, тонко сжатые губы, едва заметный кивок в ответ на поклон. Ему явилась Гневная…

«Что-то опять стряслось, не иначе», — тоскливо екнуло в сердце у Великого князя. Хмурый, сосредоточенный вид прибывшего вместе с Марией Федоровной Сергея, и растерянный взгляд Эллы, только укрепил в недобрых ожиданиях.

— Алексей, дорогой мой, веди же нас скорее! Нам нужно обсудить один деликатный момент не теряя ни минуты. И — только мы вчетвером.

— Прошу Вас, Ваше величество. Сергей, Эллочка, пойдемте! Я безумно счастлив вас всех видеть, мои дорогие. Но… что-то случилось? Неприятности?

— Не без этого, дорогой братец, не без этого, — генерал-губернатор Первопрестольной на мгновенье сделал откровенно брезгливую мину, — Все сам сейчас увидишь…

Поднявшись по застеленным ковровой дорожкой мраморным ступеням широкой лестницы, вдоль стоящих на ее площадках скульптур, кадок с роскошными пальмами и замерших, подобно изваяниям с винтовками «на караул», матросов гвардейского экипажа, хозяин и его гости, прошли знаменную, библиотеку и, миновав коротенький коридорчик, оказались в рабочем кабинете генерал-адмирала…

Отделанные светлыми, тщательно подогнанными друг к другу дубовыми панелями стены. Переплетение массивных балок-бимсов под потолком. Камин из инкерманского камня, выдержанный в формах кормовой проекции корпуса парусного линкора эпохи Грейга и Рюйтера. Массивный стол, кресла, шкафы с картами и справочниками. Все здесь напоминало адмиральский салон красавца трехдечника, флагмана флота ушедшей эпохи великих морских сражений. Лишь пропорции помещения были немного иными. Но гостям было явно не до созерцания гармонии интерьеров от гениального Месмахера.

— Алексей, а догадываешься ли ты, что завтра нас всех ожидает? По глазам вижу — не знаешь… Сергей, покажи же ему, скорее! — возбужденная Мария Федоровна не собиралась тратить время на банальность обычных любезностей.

Сергей Александрович молча протянул генерал-адмиралу несколько отпечатанных на «Ундервуде» листков писчей бумаги. Алексей Александрович углубился в чтение. И пока он читал, никто из присутствующих не проронил ни слова. Наконец, он закончил…

— Великолепно… Уже завтра? — хрипло выдавил из себя хозяин дворца.

— Завтра, — мрачно ответствовал брат, — Ну, что скажешь?

— Тиражи газетчики уже печатают?

— Уже. Полагаю, что к вечеру все будет готово.

— Да-с… Немецкий или финский вопросы на этом фоне — безделица. А что в Москве?

— И в Москве печатают. Мы ЭТО получили только сегодня. Уже здесь. Если бы хоть на день-другой пораньше… Я попытался все остановить, по телеграфу. Ты не поверишь, его «черные» пригрозили Трепову арестом. Они там пасут все типографии.

— Значит, и здесь. Значит, ЭТО произойдет… — Алексей Александрович тихо вздохнул и чуть заметно ссутулился, — похоже, наш тихоня Ники все-таки всех переиграл…

— Алексей! Не смей так говорить. Что за пошлые и унылые глупости! Неужели ты испугался? — Мария Федоровна была великолепна в своем праведном гневе, — Нам повезло, что мы тут все вместе. Очень повезло! Мы знаем, что он задумал. И он скоро будет здесь. И вместе с Аликс. Уверена, наша умница Элла найдет, что сказать родной сестре. Нет, мои дорогие! Он не выйдет отсюда, пока не обещает нам прекратить всю эту гадость! Он не посмеет перечить священной памяти его отца и вашего брата. Ибо это — безумие!

— Александра Федоровна не приедет. Сказалась больной.

— Да!? Может быть, это и к лучшему, Алексей? Значит, поговорим без обиняков. И спрятаться ему будет не за кого. Но имейте в виду, мои дорогие, это наш единственный шанс. Если не убедим его отказаться от этого безумства, с завтрашнего дня мы все будем жить в другой стране. И нам останется пенять на самих себя, что не видели того, что Ники вытворял у нас под носом. В Европе нас засмеют! — сверкнула очами Гневная.

— Надеюсь, все понимают, что нужно ему сказать? — так и не сняв с лица каменно-отрешенной маски, осведомился Сергей Александрович, — Алексей, твой заход — внешняя политика. Ты должен убедить Ники, что внутренняя нестабильность, которая за этим его Манифестом неизбежно воспоследует, может запросто разрушить наши военные успехи. Мир увидит, что Российский Император не может удержать в подчинении собственный народ. Нам тут же навяжут новый Берлинский конгресс. И итоги его будут унизительны. Как считаешь, на кого мы можем рассчитывать из посланников?

— Думаю, ты удивишься. Но — на француза, — усмехнулся генерал-адмирал, — Я с ним говорил на тему зависимости нашего внутреннего покоя и немецкой торговой экспансии в Россию. Он сознает, что любой выборный элемент предпочтет качественную германскую дешевку. Про весь прочий плебс — и гадать не стоит. А за их капиталом придет и политес. Так что мсье Бомпар будет ратовать за самодержавие. Деваться нашему республиканцу-санкюлоту некуда. Noblesse oblige.[13] Он здесь лучше многих понимает, что только сила сторонников дружбы с Парижем в Семье является залогом нашего договора.

* * *

Николай с сестрами и свитой чуть-чуть припозднился. В самом деле: разве Государь может опоздать на званый бал у любимого дяди, на целый час? Нет, конечно! Но Государь может слегка задержаться. Всего лишь на часок. И никаких обид: неотложные семейные хлопоты, важные государственные заботы…

Но вот он прибыл. Он, конечно, понимает, что любимой матушке и дорогим дядьям что-то важное нужно с ним обсудить. И срочно. Но с этим позже. Сейчас, скорее к гостям!

А там, на парадной половине, гул и смутное томление. Дамы, наметанным взглядом оценив наряды и драгоценности соперниц, вдосталь нашептались в Китайской гостиной. Кавалеры во Фламандской воздали должное орденским лентам и эполетам друг друга, а у многих они — весьма свежие. Попутно обсудив последние новости, они уже едва скрывают нетерпение улыбками и сдержанным гоготом над дежурными анекдотами.

Бесплотными, цветными тенями, отражаясь в натертых до блеска паркетах, плавно скользят вышколенные слуги, обнося желающих конфетами, мороженым, Голицинским шампанским, легкими кавказскими и крымскими винами из знаменитых великокняжеских погребов. Сияют каскадами хрусталя многоярусные люстры и настенные светильники. И, как в Мариинке в вечер большой премьеры, сливаются с аурой предвкушения чуда шорох вееров, приглушенные смешки, восклицания, поклоны, книксены, реверансы…

Высшее светское общество столицы Российской империи с нетерпением ожидает начала первого послевоенного бала Санкт-Петербурга — Бала Победы. Ожидает своего державного Вождя, Государя — Победителя!

Да, было время, когда Николай казался многим нерешительным и излишне мягким. Особенно тем, кто хорошо помнил правление его отца. Но внешность и манеры бывают обманчивыми. Особенно, если их обладатель может при необходимости опереться на стальную стену бронированных корабельных бортов, и заслониться от любого недруга лесом граненых штыков православного воинства… Слава Победителю!

Обер-гофмаршал Бенкендорф привычно пунктуален и точен: первая запряжная пара экипажа царя еще не миновала парадных ворот, как гости приглашены в Английский зал. Оркестранты негромко подстраивают инструменты, дирижер в последний раз придирчиво просматривает ноты, нервно постукивая по краю пульта длинной черной палочкой. А вдоль стен плавно, словно медленными водоворотами, кружит и ширится поток фраков, мундиров, дамских бальных платьев, ярко блистающих подобранными соответственно вкусам их обладательниц, драгоценными гарнитурами.

В облачении кавалеров преобладает строгий черный: большинство военных здесь — моряки. В цветах туалетов дам вне конкуренции белый и голубой. Сияние сапфиров, бриллиантов, загадочный блеск жемчужных нитей, только подчеркивают благородную изысканность двухцветной палитры Андреевского флага.

У высоких арочных дверей, собираются, разбившись по парам, те, кому предстоит в первом туре дефиле к полонезу за хозяевами бала — Императрицей Марией Федоровной и Алексеем Александровичем. За ними, во второй паре, выступят сам Государь-Император и Ольга Александровна, чей супруг, князь Петр Ольденбургский, отправленный братом в Иркутск, якобы «на помощь» к Безобразову, пока еще не возвратился в столицу.

Третью пару, по неожиданному желанию царя, составят его сестра Ксения и морской министр, генерал-адъютант свиты Его величества, адмирал Дубасов. Шестидесятилетний Федор Васильевич будет сегодня дебютировать в новой для себя светской роли: накануне он был возведен Императором в графское достоинство. И, похоже, дело тут не столько в признании его бесспорных заслуг в этой войне. Тем самым Государь дал понять всем, и дяде Алексею, генерал-адмиралу, в первую голову, что Дубасов пользуется его особым благоволением. Так что всяким пересудам о скорой отставке министра — грош цена.

Сие означает и то, что недавнюю речь министра на Адмиралтейств-коллегии можно рассматривать, как будущую программу действий. А сказал он крепко: «Сонное царство цензовой рутины на якорях в мирное время, кабинетная канцелярщина до сибаритства, для флота есть яд. Медленный, но смертельный. Лишь в море мы — дома. Прав Степан Осипович: экономить на учебе, стрельбах, ремонтах сломанного и износившегося в нашей практической работе, на снарядах и минах для этих стрельб, на угле — преступление.

Числом килей, пушек и тысячами тонн брони можно застращать лишь слабого и нерешительного врага. А смелому и дерзкому мы обязаны противопоставить свое умение и военный навык во всех областях морского дела: точнее стрелять, лучше маневрировать, толковее командовать. Иметь лучшие снаряды и мины. Лучшее, чем у него, береговое обеспечение. Мощности судоремонта должны быть заведомо выше видимых насущных потребностей флота. И тогда можно смело строить два линкора вместо трех, три крейсера вместо пяти, и достигнуть меньшим числом кораблей нужного нам результата. Как в мирное время, так и в военное. Так должна пониматься разумная экономия, господа»!

Хорошего настроения хозяину бала все это не добавляло…

Следом за Ксенией и Дубасовым, должны будут выступить на паркет Великий князь Сергей Александрович, «князь-кесарь Московский» — как его полушутя, полусерьезно именовали в сферах, с его блистательной супругой, первой красавицей Двора, Великой княгиней Елизаветой Федоровной. А за ними, после очередных трех великокняжеских пар, — ее подруга и главная соперница по части женского очарования, утонченности вкуса и «калибра» драгоценностей, — несравненная Зинаида, княгиня Юсупова с ее достойным супругом, бравым полковником кавалергардом, графом Сумароковым-Эльстоном…

И вот — наконец! Три тяжелых удара жезлом. В зале — тишина. Медленно начинают отворяться массивные, резные двери. И в ту же секунду высокий, зычный голос главного церемониймейстера торжественно возвещает:

— Его Величество! Государь-Император!

* * *

Обычно случается, что главная интрига бального вечера в Высочайшем присутствии вскрывается лишь после мазурки, когда приглашенные узнают: кто же именно удостоен чести отужинать в кругу Государя, а кому, и таковых подавляющее большинство, остается надеяться на «следующий раз». Которого вполне может и не быть. Однако этот памятный бал в Алексеевском дворце был щедр на неожиданности.

Первая приключилась уже в дебютном туре вальса, когда Великая княгиня Ольга Александровна решительно вышла в круг в паре с Михаилом Банщиковым. Не где-то там, ближе к концу танцевальной программы, что было бы вполне манерно с точки зрения и понятий высшего света. А во втором танце вечера, который был, фактически, чуть ли не протокольным мероприятием! Естественно, все ожидали увидеть в партнерах любимой сестренки Государя или хозяина бала — Алексея Александровича, или кого-нибудь из нескольких присутствующих великих князей. Ну, или хоть германского посланника, в конце концов. Но чтобы — вот так! Да еще и под одобряющую улыбку Николая.

Вторая интрига воспоследовала тотчас: комкая весь заведенный регламент, явно по желанию вдовствующей Императрицы, Алексей Александрович, его брат Сергей и она сама, удалились в малую гостиную вместе с Государем, а оттуда в кабинет генерал-адмирала. Очередной круг вальса повел Константин Константинович с супругой. Скорее всего, вознегодовав, Мария Федоровна и Алексей Александрович с братом вознамерились высказать Николаю за дерзость Ольги, которая явно произошла с его попущения.

И только от очень внимательных глаз, а таковыми, безусловно, обладали посланники Британской и Германской империй, не укрылось, что буквально через минуту-другую обер-гофмаршал неожиданно пригласил пройти за ним их французского коллегу…

Третья интрига вечера стала сенсацией дня. Завершив свои кулуарные семейные объяснения, Николай вновь вышел в бальный зал. Бледный и сосредоточенный, он прошел один единственный круг танца с Александрой Сергеевной, супругой адмирала Дубасова, о чем-то накоротке переговорил с самим морским министром и его офицерами, после чего неожиданно покинул бал, перед этим явно прохладно простившись с матерью и дядей. Монаршье неблаговоление генерал-адмиралу в час его триумфа! Это нечто…

От уже упомянутых ранее очень внимательных глаз не укрылся маленький нюанс: Императора на выходе из зала встретили и проводили к его экипажу возникшие невесть откуда «люди в черном». Офицеры Секретного приказа. Вот как? И что тогда это было? Просто семейная разборка, или?.. Сэр Чарльз Гардинг не долго терзался этим каверзным вопросом. Переданная ему записка оказалась краткой и лаконичной: «Срочно приезжайте в нашу миссию. Вопрос чрезвычайный! Искренне Ваш, Бомпар».

Последней интригой бала, ставшей прямым следствием первой, и второй главной его сенсацией, стал скандал. Раздосадованный отъездом Государя и афронтом ЕГО вечеру со стороны Ольги Александровны, Алексей Александрович в кругу близких ему адмиралов и офицеров, после очередного опорожненного бокала, выдал, что «наверняка, Вильгельм II платит Банщикову больше, чем этот выскочка получает от Царя, продажи новомодных пилюль и всех своих биржевых афер вместе взятых». Кто-то шепнул об этом фон Гинце. Дипломатичный Пауль — Вадику. А Вадик, изрядно взвинченный всеми происшествиями сегодняшнего вечера и ожиданиями завтрашних событий, поведал Ольге.

Вообще-то, рассказал, чтобы посмеяться с ней вместе. Только вот или в женской психологии он что-то не учел, или так и не познал за год особенностей реакции на наезды титулованных особ. Итогом ее искрометного объяснения с дядей стал демонстративный отъезд Великой княгини с бала. В сопровождении Банщикова, естественно…

Глава 2 Утро нового Мира

Владивосток. 03 марта 1905-го года

Над будущей столицей Тихоокеанского края, а именно так через пару десятков лет будет называться административно-территориальная единица Российской империи, куда кроме Дальнего Востока, войдут еще Маньчжурия с Кореей, вставало Солнце. Огромный золотой диск светила еще не полностью поднялся из-за вершин заснеженных сопок, но уже наполнил своим победным сиянием бархатную синеву бездонного мартовского неба и город, раскинувшийся под ним. Лишь в складках лощин, да меж сугробов у западных стен домов на сбегающих к заливу улицах, настороженно затаилась стылая, предутренняя мгла.

С ночи подморозило. И с труб домов, мастерских, а также множества кораблей и судов, заполнивших Золотой Рог, к небесам тянулись струи белого, сизого, бурого дыма. В самом заливе яблоку было негде упасть. Такого столпотворения на своем рейде здесь не видели никогда. Ведь кроме шести черноморских броненосцев, нескольких заслуженных балтийских «пенсионеров», да отряда контр-адмирала Веницкого, ведущего сейчас во Владивосток из Вэй-Хайвея интернированные там после Шантунгской битвы корабли, тут собрался едва ли не весь остальной российский военный флот.

Возвышаясь над темно-синей водой, покрытой белыми оспинами ледяного крошева, выстроившись в три линии, гордо стояли, приковывая к себе восторженные взгляды с берега, вернувшиеся с войны корабли-победители. Их выкрашенные в темно-серый, боевой цвет борта кое-где пестрели оспинами свежей краски на местах временно заделанных деревом пробоин. У ватерлиний проглядывала ржавчина и темно-кровавые полосы там, где льдины содрали все до сурика. На расчехленных хоботах многих орудий темнел пороховой нагар. Время наведения всеобщего, тотального марафета пока еще не пришло. Как самим кораблям, так и их людям, нужен был отдых…

Лениво покачивались на бочках, и дополнительно заведенных с юта якорях, могучие эскадренные броненосцы с флагманскими «Потемкиным» и «Цесаревичем». По приказу Алексеева их поставили прямо напротив Адмиральской пристани. Сразу за ними дымили четырехтрубные громады уже родных для всех владивостокцев «больших фрегатов». По поводу прибытия из Мукдена фельдмаршала Гриппенберга, «Громобоя» с «Россией» отвели от заводской стенки, где им латали рваные шантунгские раны. Ведь командующий Маньчжурской армии вознамерился посетить самые героические корабли флота.

Броненосные крейсеры стояли в компании с привлекавшими всеобщее любопытство трофеями — бывшими «чилийцами» «О’Хиггинсом» и «Эсмеральдой». А позади них, во второй линии, расположились изящные «летучие», — бронепалубники Грамматчикова во главе с «Варягом», «Аскольдом» и «Богатырем». Чуть дальше — трехтрубные «Память Азова» и «Светлана» под великокняжескими штандартами, а за ними — герои Осаки и Сасебо: ББОшки и «Егорьевские рысаки». В третьей, самой дальней линии, затмевая всех своими размерами, многопалубной стеной возвышались огромные корпуса крейсеров-лайнеров Гвардейского конвоя. А у набережной, перед всем этим великолепием парада больших кораблей, аккуратно разобравшись по отделениям, теснились, стоя кормой к берегу, многочисленные миноносцы и истребители.

Лишь броненосец «Орел» и минный заградитель «Амур» встречали торжества «вне строя». Первый был введен в сухой док через сутки после возвращения флота, — от сотрясений при стрельбе под Урагой открылась течь в носу от наскоро заделанной минной пробоины. Похожая беда была и у минзага. Шторм или некачественный ремонт в Артуре дыры от случайного камня привели к тому, что он «привез» во Владик 180 тонн воды в отсеках двойного дна. Узнав об этом, Руднев приказал немедленно приступить к починке «Амура» в плавучем доке…

И не было сегодня во Владивостоке ни одного русского человека, чья душа не пела бы и не ликовала, чей взгляд не туманили бы слезы радости, при взгляде на свою бухту. Ибо там реально, зримо и осязаемо стояла та русская сила, та мощь, которая только что доказала всему миру, что свое гордое имя их город носит по праву.

Третий флот мира… Флот, победоносно прошедший горнило суровой войны. Флот, чьи моряки испытали в ее сражениях и заслуженную радость побед, и горечь утрат своих боевых товарищей, друзей. Флот, вышедший победителем в величайшей морской баталии новейшей истории, с легкой руки германского кайзера, неофициально именуемой теперь «Тихоокеанским Трафальгаром», в Шантунгской битве.

Флот, сполна выполнивший и свою военную, и политическую миссии. Последним, яростным усилием по понуждению к миру неприятеля под Токио доказавший, что Россия вполне способна осуществлять «проекцию силы» там, тогда и так, как того потребуют ее геополитические интересы. Флот, убедительно продемонстрировавший как друзьям, так и недругам, что унизительный «крымский» синдром неполноценности преодолен Россией окончательно и бесповоротно.

Станет ли он со временем вторым или даже первым в мировом табеле о рангах? Или удовольствуется более скромным местом? Наступят ли тот день и час, когда в некоторых европейских столицах задумаются над тем, что называть бульвары и площади именем Севастополя в честь победы над Россией полвека назад было… несколько опрометчиво?

Теперь это будет зависеть не только и не столько от геополитических раскладов, или сиюминутных выгод власть предержащих. Вспомните извечное: «Зачем России, державе сухопутной, океанский флот?» Это будет зависеть и от тех, кто принял огненную купель на его мостиках, палубах, в башнях и казематах, в машинных отделениях и кочегарках.

* * *

Двое суток после возвращения флота во Владик пролетели в полном сумасшествия и радости круговороте застолий, балов, приемов, молебнов, попоек, азартных и телесных утех. И, возможно, многие из возвратившихся от Токио героев по неистребимой русской традиции, не удержавшись, вошли бы в неуправляемое пике алкогольного, игорного или развратного угара. Ибо слаб до этих дел русский человек, когда повод очевиден, а вожжи ослаблены.

Но как раз с ослаблением вожжей и было «не очень». Еще в день возвращения флота Алексеев на утро 3-го марта назначил общий сбор флотского и армейского офицерского состава, свободного от вахт и караулов. А поскольку ни одно из зданий Владивостока всех поименованных особ вместить не могло, место общего офицерского собрания назначили возле арки, напротив Адмиральской пристани. На том самом месте, где Руднев встречал экипаж «Корейца». Форма одежды — парадная. Неявка, невзирая на причины, десять суток ареста. По-доброму, так…

За три часа до полудня подле высокого помоста, обитого тремя полосами ситца в цвета русского имперского триколора, толпилось больше тысячи человек. Трибуна была украшена флагами. Большим Андреевским посредине и двумя поменьше — комфлота и великокняжеским — по краям. Цвет офицерского корпуса флота и армии сдержанно гудел, перетаптываясь на морозце в своих перетянутых ремнями черных и светлосерых шинелях, кавалерийских накидках и кавказских бурках на плечах. С папахами, фуражками и даже треуголками на головах.

Общество, в подавляющем большинстве страдающее жестокой болью в тех частях тел, на которые фуражки, треуголки и папахи были надеты, блистало орденами, погонами, галунами, аксельбантами, темляками и прочей атрибутикой офицерской красы. Благоухая одеколоном, поскрипывая портупеями и сапогами, звякая шпорами и густо выдыхая перегаром, оно вполголоса обсуждало мировые и крепостные новости. А еще попутно сплетничало, травило байки, анекдоты, над чем-то посмеивалось или поругивалось. И при этом почти единодушно, со стенаниями, проклинало в голос судьбу-злодейку, да втихаря костерило бессердечное начальство. И попенять ему было за что.

Во-первых, Руднев, вопреки затаенным желаниям большинства своих подчиненных, фантастически быстро, оставив лишь небольшой временный гарнизон в Йокосуке, целью которого была охрана «Нахимова» во время ремонта, организовал возвращение от Токио флота и гвардии. Кто-то хотел гульнуть там, кто-то надеялся на приезд во Владик друзей, родственников, любимых или просто знакомых дам полусвета из столицы, пока их герои пакуют японские сувениры, но… Облом-с вышел и с тем, и с этим. Вдобавок, ведомство князя Хилкова, по требованию того же Руднева, наотрез отказывалось увеличить число курьерских пар до Владивостока со дня получения в Питере известия о перемирии.

Во-вторых, драконовские порядки, по приказу Безобразова заведенные во Владике военной жандармерией по образу и подобию маньчжурских, совсем не способствовали гульбе и вседозволенности. Обидная и, конечно, несправедливая доля свежих постояльцев крепостной гауптвахты была одной из главных тем офицерских толковищ «за жизнь». Тем более актуальных в свете уже известной всем суровости наместника. Все, кто туда влетел, сидели свое без исключений и поблажек…

Однако, с появлением в поле зрения почтенного собрания этого самого начальства, и, конкретно, ехавших в первых каретах Алексеева, Макарова, Гриппенберга, Руднева, Щербачева, Безобразова, Сухомлинова и Великих князей Михаила Александровича и Александра Михайловича, все разноголосое подспудное бурчание мгновенным шквалом переросло в стихийное, дружное «Ура!» и бурную овацию.

Все понимали, что последняя точка в этой войне будет поставлена именно сейчас, и именно здесь. И вряд ли когда-нибудь еще им, победителям, суждено будет собраться вот так вот, всем вместе. Вместе празднуя и поминая тех, кто не дожил до этого радостного дня. Вместе верша историю.

* * *

Справедливости ради, нужно отметить, что историю в этот мартовский день творили не только здесь. В типографиях мирно спавших в тысячах километров отсюда Петербурга, Москвы, Киева, Нижнего Новгорода, Варшавы, Казани и прочих губернских и уездных городов, уже сохли, ожидая утра и читателей, свежие номера центральных и губернских газет. В заголовках передовиц которых, тридцать шестым кегелем, было жирно набрано: «Высочайший Манифест».

Но здесь, во Владике, о предстоящем стране эпохальном событии, открывающем новую главу российской истории, знали только семь человек: Великий князь Михаил Александрович, которому накануне вечером была вручена личная секретная телеграмма Государя, шифровальщик штаба гвардейского корпуса, начальствующий над этим самым корпусом генерал Щербачев, оба «свеженьких» российских генерал-адмирала — наместник Алексеев и командующий ТОФа Макаров, а также адмирал Руднев и капитан гвардии Василий Балк. Последний — на правах друга Великого князя.

Николай повелел брату лично провозгласить «непреклонную волю Императора» по введению в России основ парламентаризма, и объявить о грядущем даровании подданным Конституции общему офицерскому собранию. Дабы господа офицеры сразу уяснили себе положения Манифеста и могли скоординировать действия с целью недопущения каких-либо волнений на кораблях, в частях и подразделениях. Ибо свобода слова, собраний и совести не подразумевают вседозволенность и анархию. Но, к сожалению, обязательно найдутся и те индивиды, кто этой аксиомы не сможет или не захочет понять…

Впечатление от такой новости у них было различным. Балк и Руднев, по понятным причинам, восприняли судьбоносное известие из Питера с одобрением и энтузиазмом. Тем более, что хотя массовое ликование и общественный подъем в стране отмечались всеми газетами, а здесь, во Владике, были видны им невооруженным глазом, ни Василий, ни Петрович, так до конца и не верили, что при сложившихся вследствие военной победы благоприятных обстоятельствах, удастся быстро пропереть Николая на созыв Думы. А вот: поди ж, ты! Царь сказал — царь сделал.

В то же время впечатления от сногсшибательного известия у остальных пятерых были не столь однозначны. За исключением Михаила, пожалуй. Первая реакция Великого князя напоминала памятную Василию с детства сценку из мультика про Карлсона, когда Малыш задается вопросом: «А что про это скажет мама?» И, развивая мысль, приходит к следующему: «А что теперь скажет папа?»

Правда, вместо папы в данном случае был упомянут дядя Сергей, но… «поскольку, все это ерунда, дело-то житейское» и «кричать им сильно больше, чем после Земского съезда, смысла особого уже нет», младший брат царя, бывший Наследник Цесаревич и новоиспеченный полковник синих кирасир в целом тоже разделял оптимизм обоих гостей из будущего по поводу грядущего дарования Конституции и введения демократических институтов. Как верно подмечено: с кем поведешься, от того и наберешься. Закончив обсуждение текста манифеста, и как бы подытоживая их разговор, Мишкин предложил «слегка вспрыснуть» это дело, весело брякнув: «Ай да Вадик, ай да сукин сын!»

Непосредственный начальник Михаила, генерал Щербачев, отнесся к неординарной новости на удивление по-философски. Очевидно, будучи служакой до мозга костей, он не имел обыкновения обсуждать решения вышестоящего начальства. Немного подумав, он сухо подметил пару-тройку связанных с нею моментов: «В гвардии, не здесь, конечно, а в Петербурге, вряд ли этому порадуется. Но, поскольку ответственных министерств не будет, то и проблем с деньгами на армейскую реформу, даст Бог, тоже не предвидится больших. На мой взгляд, гвардейским офицерам карьеру это политическое нововведение порушить не должно. Что ж, может, как раз вовремя. Чтобы на будущее глупости, вроде гапоновской, в зародыше пресечь».

Макаров же, напротив, хоть и не возражал против принятого Императором решения принципиально, но явно опасался негативного влияния парламентских процедур, даже совещательных, как на финансирование флота, так и на будущую кораблестроительную программу. Над ней он работал в госпитале.

Будучи человеком глубоко эрудированным, он понимал, что в системе управления страной в целом, и флотом в частности, появляется некая новая, пока ему не известная величина. А как влияли парламентские деятели на морское строительство во Франции, к примеру, он знал хорошо. Не зря последнее десятилетие 19-го века в истории флота Второй республики величали «военно-морской бестолковщиной».

Петрович, правда, указал ему на противоположный пример — на работу Рейхстага по принятию германского Закона о флоте, где усилиями кайзера, Бюлова и Тирпица, он был облечен в такую форму, что препятствовать резкому удорожанию линкоров при замене броненосцев дредноутами парламентарии фактически не смогут.

* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *

и прочая, и прочая, и прочая…

Посему, повелели мы министру внутренних дел выработать и представить нам к утверждению положение об избирательном цензе и правила о приведении в действие положения о выборах в Государственную Думу. С таким расчетом, чтобы члены от всех дозволенных отныне политических партий и от всех сословий 50-и губерний и области Войска Донского, могли явиться в Думу не позднее апреля 1906-го года.

В Манифесте нашем, данном 26-го февраля 1903-го года, призывали мы к тесному единению всех верных сынов Отечества для усовершенствования государственного порядка установлением прочного строя в местной жизни. И тогда озабочивала нас мысль о согласовании выборных общественных учреждений с правительственными властями, об искоренении разлада между ними, пагубно отражающегося на государственной жизни.

Питаем уверенность, что избранные доверием всего населения люди, призываемые к совместной законодательной работе с правительством, покажут себя перед всей Россией достойными царского доверия, коим они призваются к сему великому делу. И в полном согласии с прочими государственными установлениями, властями, от нас поставленными, окажут нам полезное и ревностное содействие в трудах наших на благо общей нашей матери России, к утверждению единства, безопасности и величия государства и народного порядка и благоденствия.

Сегодня, в час торжества российского оружия и народной гордости, настало время, следуя благим начинаниям предшественников наших, призвать выборных людей от всей земли Русской к постоянному и деятельному участию в составлении законов, включив в состав высших государственных учреждений особое законосовещательное установление, коему будет предоставлена предварительная разработка и обсуждение законодательных предположений и рассмотрение росписи государственных доходов и расходов.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ от 3-го марта 1905-го года.


ВСЕРОССИЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ

В сих видах, сохраняя основной закон Империи о существе самодержавной власти, признали мы за благо учредить Государственную Думу. Перед созывом которой, должно разработать положение о выборах в оную Думу и положение о политических партиях. Распространив силу сих законов на все пространство Империи, с теми лишь изменениями, кои будут признаны нужными для некоторых, находящихся в особых условиях, ее окраин.


Собранной в данный срок Думе надлежит обсудить законодательные предложения в течение полугода. После чего мы намерены даровать народу Империи Конституцию и общее равенство его перед Законом, провозгласив сие не позднее осени 1907-го года. Мы сохраняем всецело за собой заботу о дальнейшем усовершенствовании Учреждения Государственной думы, и когда жизнь укажет необходимость изменений в ее учреждении, кои удовлетворяли бы потребностям времени и благу государственному, не преминем дать по сему предмету соответственные в свое время указания.

Держава Российская созидалась и крепла неразрывным единением царя с народом и народа с царем. Согласие и единение царя и всего народа — великая нравственная сила, строившая Россию в течение веков, отстоявшая ее от всяких бед и напастей, является и доныне залогом ее единства, независимости и целости материального благосостояния и развития духовного, в настоящем и будущем.

О сем не переставали мыслить все самодержавные цари, наши предшественники.

На обязанность Правительства возлагаем мы также выполнение непреклонной нашей воли: даровать народу Империи незыблемые основы гражданской свободы на началах неприкосновенности личности, равно как свободы совести, слова, собраний и союзов. Правительству должно решительно способствовать созданию профессиональных союзов в деятельности промышленной и сельскохозяйственной…

Объявляем всем нашим верноподданным:

* * *

Особенно важно это для крепких, молодых крестьянских мужиков, уже увидевших могучую плодородную силу этих земель и знающих, что дома, за Уралом, их и их семьи ждут чересполосица, диктат и самодурство общинных стариков, перспективы голодовки в случае недорода-неурожая, и кулак-ростовщик. Да, и когда еще в центральной России или Малороссии реформу доведут до ума? Зато здесь, с опорой на уже обновленное уложение законов о крестьянстве, жить по ним можно начать хоть завтра. А еще царевы подарки…

Но, дайте только срок, мои дорогие: вот силенок поднаберусь, и мы с вами флот наш российский поставим так, что англичане и американцы все от досады усохнут! Прочие же — завидовать будут. Да и про армию не забудем, не сомневайтесь. И впредь, учтите — мы, моряки и армейцы, одному царю, одному народу служим. И Бог над нами один. Так что и в мирное время гоните прочь все ведомственные усобицы, в единстве — сила наша!

Ведь это еще Суворовские аксиомы: «тяжело в учении, легко в бою», «солдат должен быть ВСЕГДА сыт, обут и одет». Нет смысла их доказывать спустя сто с лишним лет. А что было у нас в начале минувшей кампании? Помните?..

— От себя было бы проще. Однако, я обязан выполнить высочайшую волю Государя и зачитать Вам Императорский Манифест от сегодняшнего числа. Мы здесь первые во всей России, кто его прослушает.

Никто воистину великих об этом не расспросил. Ясно одно — самим себе такие люди уже не принадлежат…

И Николай прекрасно понимал и степень личного риска, и монструозность того воза проблем, который придется разгребать после дачи «конституционного манифеста». Но здраво рассудив, признался самому себе в главном: три революции и расстрельный подвал в Екатеринбурге, как финал, куда страшнее…

Ответное «Урра-а-а!!!», исторгнутое снизу тысячами глоток, мгновенно подавило мощь всей лейковской электроники. Которая, кстати говоря, до этого путешествовала к Токио и обратно на борту рудневского флагмана, на случай если бы пришлось заниматься массовой информацией и пропагандой при вступлении в японскую столицу. Но там, слава Богу, обошлось. Не пригодилась…

Ведь по любому лучше, если на новых землях Империи, а в том, что Китаю они уже не вернутся, никто не сомневался, право первенства при выборе мест для проживания и земледелия получат те, кто за них сражался. Те, кто уже знает этот край «в лицо», а не по лубочным картинкам и рекламным листкам.

А то, что сейчас мозги в них думали совсем не в том направлении, можно было попробовать исправить, заняв эти головы серьезной и важной работой. Да еще и с ярким патриотическим подтекстом. Для такой работы реформирование местных органов власти с наделением земств новыми полномочиями и ответственностью, становилось просто бескрайним, непаханым полем. С теми же, кто намеревается упорствовать и продолжить раскачивать лодку, позже можно будет поговорить и по-другому.

Возможно, все дело во вспыхивающем в ответ чувстве ВЕЛИКОЙ любви к твоим соратникам, отождествляемым трепетной душой с понятием Родина? Кто знает…

Скажут — удача всегда на стороне храбрых…

Однако, вскоре он с облегчением понял, что общество внемлет ему с вниманием ничуть не меньшим, чем до этого обоим командующим, а, возможно, даже с большим: слишком животрепещущих он тем касался.

Петрович говорил долго. Первые фразы давались ему с трудом. После Гриппенберга и Макарова, сумевших завести аудиторию почти до точки кипения, спускать людей на грешную землю для работы над ошибками и уяснения будущих трудовых планов, было тяжко. Тяжко, грешно, но надо…

Но, слава Богу, не я один это увидел и понял. И мои слова уже часов десять как не крамола и вольтерьянство. Сейчас вы в этом убедитесь. Пришла пора серьезных перемен в России. Государь наш, мой дорогой брат, хоть и не был лично здесь, на театре войны, но проблемы ею вскрытые, усмотрел прекрасно.

Увы, в нашем мире его талант и выдающиеся способности остались практически невостребованными. Сначала смерь покровительствовавшего ему Плеве, а затем мелочная ревность Столыпина, банально опасавшегося подсиживания со стороны молодого и напористого заместителя, погубили не только его карьеру. Ведь останься он во власти, возможно, пробуксовки с земельной реформой и ее постепенного сворачивания, удалось бы избежать.

— ТОВАРИЩИ!

Все-таки, сначала, раз настаиваете, несколько слов скажу от себя.

Поэтому, я должен это ответственно заявить, японцы заслуживают нашего с вами уважения. И как противник, побежденный в честной, тяжелой, кровопролитной борьбе. И как народ, который достоин серьезного и равного к себе отношения. Честно скажу: мне не хотелось бы вновь встретиться с ними на поле брани…

Но именно память о тех, чьи жизни были положены на алтарь победы, заставляет думать сегодня об упущениях, допущенных нами ошибках, которые могли или стоить нам ее, или отдалить, увеличив многократно число погибших русских воинов — наших друзей и соратников.

И все-таки, первым, кого собравшиеся не только провожали громовым «Ура», но им же встречали, был Руднев. Выйдя к микрофонам, он, казалось, поначалу никак не мог собраться с мыслями, или просто сознательно наслаждался мгновениями своего триумфа. Молча, с достоинством, пережидая устроенную ему овацию.

Может быть не все из вас знают, но четверть выпущенных нами при Токио снарядов были снарядами черноморских кораблей. На сегодняшний день флот имеет менее трети от довоенных запасов двенадцатидюймовых снарядов. Четверть, если не треть, прошедших войну корабельных артиллерийских стволов нуждается в ремонте, ещё четверть подлежит списанию из-за негодности к дальнейшей службе. Почти все истребители, миноносцы и половина остальных судов нуждаются в крупном заводском ремонте, все прочие в течение двух-трех лет.

На неизбежный вопрос делегатов относительно реформ госустройства, Император ответил, что как он не раз заявлял ранее, вопросы введения Конституции и институтов парламентаризма встанут в повестку дня после победы над Японией, и сейчас публично говорить на эту тему он не намерен. К чести собравшихся, большинство из них сделали верный вывод из ударения, сделанного Николаем на слове «публично».

Итак, то, что вчера многим казалось сказкой, фантастикой, некоторым — единственно достижением возможной грядущей революции, а кому-то страшным сном, свершилось. Россия порывала со средневековьем, и устами Императора признавала самого темного, самого забитого, самого бессловесного, самого последнего своего человека ЛИЧНОСТЬЮ и ГРАЖДАНИНОМ. Только была ли страна к этому готова? Несомненно. Три революции в нашем мире — тому непререкаемые свидетельства. Была ли к этому готова на тот момент государственная элита? Безусловно, нет.

Кроме министров и титулованных особ на этом совещании присутствовали Петр Аркадьевич Столыпин, видные земцы Дмитрий Николаевич Шипов, Федор Измайлович Родичев, Михаил Александрович Стахович и Павел Иванович Новогородцев, ученые Дмитрий Иванович Менделеев и Владимир Владимирович Вернадский, издатели Суворин, Сытин и публицист Шарапов. Также были приглашены недавно попросивший отставки с должности начальника корпуса жандармов Виктор Вильгельмович фон Валь и вышеупомянутый чиновник аппарата МВД Владимир Иосифович Гурко.

Да, что я все про железо, да про железо? Вам и так вполне ясно, что отставали мы от японцев в начале войны почти по всем статьям. Кроме храбрости и Веры, конечно. Вы о другом лучше подумайте: почему молодые крестьянские парни признаются, что первый раз в жизни мяса досыта поели только от армейского или флотского котла?

А разве японцы показали себя трусами? Нет. И еще раз нет! Вспомните историю трех атак их брандеров на проход в Порт-Артуре или последний бой «Фудзи». Я сам видел многочисленные примеры их стойкости и самоотверженного героизма в боях. Но главное — ни один их корабль не спустил флага, в какой бы безвыходной ситуации не находился.

Прошу простить, господа, говорить с трибун я вовсе не мастер. Так что, не шумите так, будьте добры. Мне нужно сообщить вам одно очень важное… Вот так… — он наконец оставил тщетные попытки справиться с папкой и, вытащив из нее несколько листков приблизился к микрофонам. Порывистый ветер упрямо загибал бумагу, не давая Михаилу начать чтение. Со стороны это выглядело несколько комично.

Земцам было предложено срочно подготовить предложения для готовящейся новой редакции закона «О земском самоуправлении». В соответствии с ним будет выработано новое положение о выборах в земские органы, и введен новый цензовый регламент. Как для выборщиков, так и для избираемых.

Плюс, к каждой такой 20-десятинной доле полагается бесплатно: верховая лошадь, винтовка-драгунка, 100 патронов к ней, тесак и новый комплект обмундирования. В него входят: шапка-ушанка, ватник, стеганые брюки, рукавицы, валенки с калошами, сапоги, отрезы сукна, ситца и фланели, летние брюки, по три гимнастерки и комплекта исподнего, ремень, фляга и лопатка. Государство брало на себя половину расходов по перевозу с семьей демобилизанта, будущего хуторянина, ее скарба, одной-двух голов крупного рогатого скота и до шести голов мелкой живности и птицы, не считая кошек и собак. Предоставляло скотине дорожный кормовой фураж.

Все оказалось много проще. На нем лежала ответственность за огромный край. Где пока ни один градоначальник, ни один полицмейстер, ни один начальник гарнизона или войсковой атаман не были проинструктированы о том, как должно воспринимать царское решение, и как себя вести, применительно к таким обстоятельствам.

Коснувшись проблемы предстоящей демобилизации, он подробно остановился на предполагаемых сроках отдачи приказов и общем порядке отправки отслуживших свое воинов в Россию. И при этом сделал акцент на запущенной в западных и центральных губерниях переселенческой программе и разнообразных льготах, которые по решению Государя получат демобилизованные из армии и с флота военнослужащие, изъявившие желание остаться жить на Дальнем Востоке и в Маньчжурии.

В краткой преамбуле Император будничным, спокойным тоном завил собравшимся, что его слова о модернизации политической системы страны после окончания войны, сказанные в Кронштадте рабочим Морзавода, были не репликой на злобу дня, а вполне твердым решением, чтобы об этом ни судачили на раутах и в салонах. После заключения мира будет введено законосовещательное всесословное народное представительство при вполне разумном избирательном цензе, а затем будет дарована народу Конституция, что гарантирует всеобщее равенство перед законом…

Но не успели еще господа-земцы оценить камушек, прилетевший в их огород, как Николай подсластил пилюлю, обратившись непосредственно к Долгорукову со словами благодарности за «зимнее решение известной группы уважаемых земцев, постановивших на время войны воздержаться от политических демаршей». Выслушав ответные восторги и охи-ахи: а земским либералам действительно было чему радоваться, ведь обещанные Конституцию и Парламент, пускай сперва и не законотворческий, они, естественно, считали СВОЕЙ победой, и выдержав мрачные взгляды Плеве и Валя, Николай приступил к главному:

Пока Степан Осипович при помощи флаг-офицеров спускался с трибуны и неспешно шел к карете, раскатистое, гулкое «Ура!», подобно волнам бурного прибоя, катилось над набережной и рейдом. Флот боготворил своего командующего.

Почувствовав общий настрой, и случайно поймав на себе восторженный взгляд каперанга Рейна, Петрович продолжил свою речь, хоть и обращаясь ко всем собравшимся, но конкретно — как будто только к нему. Напряжение куда-то ушло, и мысль полилась свободно и широко:

Может, скажет кто, что, мол, не велика честь и слава для нас, азиатов побить? Пусть он этими словами и подавится! Или уже не помнит матушка-Россия иго монгольское? Да крымчаков набеги? Азиат в бою стоек и неистов. В достижении цели упорен, находчив и хитер. Так что противостоял нам противник вполне достойный. Нам ли об этом не знать, и этого не помнить?

В целях успешной реализации переселенческой программы, а также планов развития сельского хозяйства и промышленности, изменят закон 1887-го года о паспортизации, которая становится всеобщей и обязательной для взрослого населения Империи. При этом для выдачи паспортов дееспособным членам крестьянских семей ни согласия хозяина двора, ни мужа (для замужних женщин) не требуется. Всеобщая паспортизация должна быть проведена к весенней посевной 1907-го года, совместно с переписью населения и Последним переделом — переразверсткой семейных наделов в крестьянских общинах с целью ликвидации чересполосицы, под контролем земских органов…

И после некоторого «брожения умов», земские лидеры этот жест и доверие царя оценили. Возможно также, что определенную роль тут сыграло и обещание Государя выделить в их распоряжение серьезные суммы под неотложные меры по предотвращению возможных крестьянских бунтов в конце лета — начале осени…

Вокруг стихло. И только отдаленные визгливые голоса чаек с залива, да какой-то железный стук, шипение стравливаемого пара за спиной в порту…

После чего, еще раз поздравив всех с победой, командующий армией уступил место у микрофонов комфлоту.

Он пристально всматривался в лица людей внизу, перед собой. В лица знакомые и неизвестные, а в голове билась сумасшедшая мысль: «Господи! А ведь если бы не мы… Если бы не Вадим с его папашкой и их олигархом с погонялом Анатом, благодаря чьей фантастической жадности весь этот не менее фантастический пападос и произошел, то каждый третий из стоящих перед ним офицеров был обречен не пережить этой войны!»

Но за столь масштабным процессом нужен был неусыпный контроль и действенное управление им. Достичь этого наличными силами уездных и губернских администраций было попросту невозможно. Даже при условии обеспечения должного финансирования. Управленческий штат их был не велик, а профессиональный уровень для столь сложной, многоуровневой задачи — в массе своей явно слаб.

— Я понимаю, что в такой день хочется говорить только о содеянном. О тех славных делах, в которых мы участвовали. Поминать добрым словом и полным бокалом наших дорогих товарищей, не доживших до победы. Все так…

Почему патриарх семьи Романовых поддержал этот «реформаторский зуд» Николая, никто так и не узнал. Эту тайну он через четыре года унес с собой в склеп. Возможно, дело было в том, что он с пониманием относился ко многому, что в свое время делал, но не успел довести до ума, Александр II? Кто знает…

Из субъективных моментов, поспособствовавших его твердости на избранном пути, кроме «Вадик-фактора», необходимо отметить неожиданную поддержку царя со стороны Великого князя Сергея Александровича. Узнав о мятеже, замышлявшемся Владимиром Александровичем и Николашей, он пребывал в Москве в расстроенных чувствах, а после конституционного Манифеста и очередной ссоры с Ники, закончившейся прошением об отставке, уехал в Дармштадт вместе с супругой. К его удивлению, вскоре туда с дочерью заявился сам кайзер. Они пробеседовали о судьбах России, Германии и Европы почти до утра. А через три дня в Санкт-Петербурге произошло окончательное примирение дяди с племянником, после чего Сергей Александрович принял шефство над гвардией.

Чересполосица, в свою очередь, исключала внедрение любых форм коллективного землепользования и достижений агрокультуры, тормозя интенсификацию сельского труда и этим увеличивая опасность голода и бунтов.

В частях и подразделениях вовсю шло брожение. Мужики-сослуживцы, решившие для себя немедленно воспользоваться негаданной царевой милостью, сбивались в ватаги, «переселенческие артели». Ведь миром, оно, и дома сподручнее ставить, и стражу вести, а если почитать присланные специально из столицы умные книжки, то получается, что и поля обрабатывать. И жить рядом с соседом-товарищем, с которым ты делил и армейскую кашу, и японскую пулю или осколок, которого ты знаешь, в которого веришь, — «этот не выдаст», разве не правильно? Налицо было зарождение новой формы сельской общины, связанной не общей собственностью, а общим интересом. Житейским и экономическим.

Наговорившись вдрызг, дядя Сергей покинул кабинет племянника строевым шагом, громыхнул дверью, и даже не появившись в Аничковом, отбыл в Москву. После чего с Николаем не общался три месяца. Следующими получили окорот Сандро и Николаша. Первый — вежливо и корректно, без шума, крика и прочего гама. А второй — громко и суетно, с тремя уходами-приходами, с угрозой немедленно застрелиться и тому подобной визгливой ерундой. На следующее утро страшно не выспавшийся и потому злой, Николай прибыл на званый завтрак, или, правильнее сказать «на стрелку», во дворец Владимира Александровича. Там, кроме хозяина с супругой, его ждала засада в лице вдовствующей Императрицы и Великого князя Михаила Николаевича.

И дабы нам сразу исключить возможные трения: я счел необходимым вывести весь нынешний земский отдел из штата МВД и перевести его в штат Вашего министерства, Алексей Сергеевич. Владимир Иосифович Гурко при этом получит должность вашего Товарища и право прямого личного доклада мне. Все-таки, не министерство внутренних дел и не министерство финансов должны стоять во главе нашего движения на этом направлении, а именно министерство земледелия.

Не сразу, но Николай согласился с тем, что без решительного привлечения к этой работе органов местного самоуправления — земств — не обойтись. Более того, они могли бы стать важнейшим элементом всей системы проведения реформы, ее главным тягловым механизмом, оставляя местным администрациям функции учета, контроля, отслеживания финансовой дисциплины и обратной связи.

— Спасибо… Спасибо, мои дорогие… Дело сделаное — славно! Царствие Небесное и память вечная всем братьям нашим — русским воинам во брани почившим. Слава и почет живым! А деяния ваши ратные и доблесть — потомкам в пример!

Сделка, предложенная Николаем земцам, была честной. Рост их самостоятельности, снятие надуманных финансовых ограничений и серьезное участие в законотворчестве через квоты в будущей верхней палате парламента и свою фракцию в Думе, шли в обмен на масштабную работу по ревизии социальных отношений на селе, в буквальном смысле, по подъему сельского хозяйства. От сохи, телеги и амбара предстояло переходить к плугу, трактору и элеватору. От обособленных крестьянских общин к всесословной волости. Впереди у них открывались перспективы на многие годы.

Конечно, хвала Заступнице Небесной и Николаю Угоднику — победа наша. Не в чем упрекнуть себя тем, кто честно долг перед Государем и Отечеством исполнил. Кто пролил здесь кровь и товарищей боевых схоронил. Только я вот, что-то сильно бурно не радуюсь. И со всем согласен, что Всеволод Федорович нам изложил. Только сказал он, пожалуй, слишком мягко.

Вот так… Подобной щедрости верховного вождя не помнит, пожалуй, не одна лишь российская история, но и общемировая…

По инициативе Императора, Земский Съезд собрался в Таврическом дворце 11-го июня. В его работе приняли участие 264 делегата от всех земских губерний России и специально приглашенные представители, атаманы казачьих войск. Из выступлений царя, министров финансов и земледелия, председателя Особого комитета по реформированию сельского хозяйства саратовского губернатора Столыпина, стало ясно, что Россия встает на путь глубоких преобразований, в которых территориальному самоуправлению дана значительная роль.

Сказать, что столичное, да и не только, общество было изрядно возбуждено итогами Земского съезда, значит — ничего не сказать. При этом главными критиками его решений были в первую очередь крайне правые и крайне левые. Но ничего поделать с тем, что маховик реформы российского села был запущен, они не могли. Первые лишь дали Плеве возможность пополнить свою коллекцию «жемчужин перлюстрации», а вторые — повод к закрытию нескольких, особо критиканствующих газет. Типа «Вестника знания» Битнера, «Руси» с ее «Сельскохозяйственным листком», «Нашей жизни» и «Сына отечества». Едва избежали этого и «Биржевые ведомости» Проппера, вынужденного сменить главреда.

Я собрал вас сегодня, для того, чтобы мы могли вместе приступить к разрешению безотлагательного на сегодняшний день вопроса. Самого важного для страны, пожалуй.

Голоса вокруг разом смолкли.

Все точки над «И» были поставлены 17-го мая, когда Император принял в Зимнем возвращенного им из ссылки князя Леонида Дмитриевича Вяземского. Вместе с ним были приглашены министр внутренних дел Плеве, министр земледелия и госимуществ Алексей Сергеевич Ермолов, князья Павел Дмитриевич Долгоруков, Александр Григорьевич Щербатов, Алексей Дмитриевич Оболенский и граф Петр Александрович Гейден.

Прошу Вас, уважаемый князь Александр Дмитриевич, все статистические данные и предложения, как центральной комиссии, так и губернских, уездных комитетов, передать в Особый Комитет по проведению реформы сельского хозяйства. Сформировать его и возглавить надлежит Вам, уважаемый Петр Аркадьевич, включив в него для начала всех, кто сегодня собрался здесь. На него ляжет основная тяжесть работы по обеспечению согласованных усилий государственных и земских органов во время проведения реформ.

Списание выкупных платежей станет возможным благодаря контрибуции с Японии. Будут списаны с крестьян податные недоимки, имеющиеся на январь сего года, а их долги помещикам перейдут на казну, она будет погашать их в течение пяти лет в равных долях. Передача и разверстка общинам дополнительной земли будет организована губернскими властями при участии Минисельхоза, МВД, Госконтроля и земств.

Нет, речь у нас пойдет не о военных или финансовых делах. Не о промышленных проектах и даже не об общей внутренней стабильности, которой, как представляется ныне, трудно достичь без посильного участия наших земских органов в деле внутреннего управления государством. Речь пойдет о том, что поможет нам в возможно короткий срок ослабить гнет тех самых, уже упомянутых мною, трех главных народных врагов, давящих на плечи каждым восьми из десяти подданных Российской короны.

Кстати, итоги вышеупомянутого Михаилом Земского Съезда, действительно можно было смело считать прологом к этому Манифесту. Говоря образно, если сегодня воля Императора возвещала о наступлении утра новой жизни России, то съезд этот был его рассветной зарей. И сделать здесь небольшое отступление от темы для краткого описания его предыстории и решений вполне уместно.

Государство планировало оказывать хуторянам активную помощь. Но это не была спешная, приказная ломка общины, несмотря на ее очевидную деструктивную роль. После отмены круговой поруки и определенного ею фискального смысла, община представляла собой ничем не оправданный нагнетатель социальной напряженности. Выделение надела «на едока» провоцировало рождение массы детей, переделы усугубляли чересполосицу, а растущий земельный дефицит и недовольство молодежи диктатом стариков плодило малоимущий городской люмпен, падкий на анархистскую агитацию.

Итак, попрошу вашего внимания, господа:

Во время обсуждения с Николаем всех «деревенских» проблем, Вадик был сражен наповал одним документом, который царь предложил ему «почитать на сон грядущий». Это была родившаяся в недрах МВД Записка, содержавшая предложения по реформе законодательства о крестьянах. В бумаге, вышедшей из-под пера сотрудников ведомства «наиконсеративнейшего из русских консерваторов» — Плеве, были черным по белому прописаны главные постулаты столыпинской реформы, авторство которой потом умные книжки из «мира Вадика» приписывали «прозорливости финансового гения Витте».

Где это видано, что флот наш вступает в войну с невзрывающимися снарядами, а у армейской артиллерии в ящиках — одна только шрапнель? Почему наша пехота в первых боях шла в атаку колоннами, да в белых гимнастерках, тогда как англичане уже в бурскую войну в хаки и рассыпным строем? Если бы не германские гаубицы да Максим-Виккерсы, разве выиграли бы мы Ляоянский бой? Если бы не германский тротил в снарядах, да их Телефункены, победил бы наш флот у Шантунга? Если бы не германские угольщики, да острова, удивили бы Мир под Осакой адмирал Беклемишев да бесстрашный Коломейцов? Если бы не американские моторы, сотворили бы чудо в Сасебо наши герои-катерники?

— Документ совершенно особенного государственного значения, господа. И я прочту его полностью. Позже вы получите текст на бумаге из газет. Но…

Позволить теплой компании земцев-конституционалистов, этих либеральствующих помещиков из кружка князей Долгоруковых, и демократическо-интеллигентской тусовке господ Струве и Вернадского сотоварищи, гордо, с претензией, именующей себя «Союзом освобождения», слиться в протестном экстазе друг с другом, додуматься до «банкетных кампаний», и обратив этим на себя внимание крупного капитала, стать на его прикорме главной подрывной силой в Империи, царь не хотел. Так что партии конституционных демократов — кадетов — родиться в том виде, о котором Петрович и трое его товарищей по несчастью читали в нашей истории, было не суждено.

Несколько секунд бравый фельдмаршал, нахмурив густые брови и всем своим видом давая собравшимся прочувствовать вкус момента, пристально всматривался в лица офицеров, стоящих перед ним. И вдруг, слегка искаженный несовершенством усилителя, громовыми раскатами загудел на всю набережную через четыре громкоговорителя его зычный голос: «С Победой Вас, Русские Воины! Войне — конец! Ура!»

Не забывайте: разрядка международной напряженности, которая неизбежна, сама одержанная нами победа, не значат вовсе, что службе — конец. Для нас наступает время собирать камни. Мир ждет от нас послевоенной расслабленности, мы же должны усилить подготовку новобранцев, увеличить число сверхсрочников: вы знаете, что на хорошем унтере держится и армия, и флот. И на любом рейде демонстрировать флаг и силу России.

Итак, первый шаг на пути реализации громадья планов был определен: начинать нужно было с перевода земства с уже накатанной дорожки хронической оппозиционности правительству на тесное с ним сотрудничество.

Строго говоря, это было первое крупное внутриполитическое деяние самодержца, предпринятое им благодаря осмыслению той убийственной информации о будущем, что безжалостно вылил на его несчастную голову доктор Вадик. Ничего не поделаешь, врачам «часто приходится делать людям больно, чтобы потом им жилось хорошо». Увы, но более образно и конкретно, чем крылатая фраза из «Иронии судьбы», суть призвания хирурга определяло бессмертное: «Резать! Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонита!» От Риммы Марковой…

Обдумав услышанное, Николай твердо решил как можно скорее запустить маховик земельной реформы, способной повысить уровень сельскохозяйственного производства и параллельно решить ряд сопутствующих проблем: обеспечить подпор людского потока к заводским проходным, переселенческим поездам и пароходам, одновременно повышая уровень жизни остающихся на селе.

— Товарищи генералы, адмиралы, офицеры. Все, кто сейчас меня слышит…

Война кончена для обывателей. Но не для дипломатов, и не для нас, людей военных. Нам нужно поминутно восстановить всю историю ее. Собрать, обработать предложения по улучшению службы. Отремонтировать флот до уровня, позволяющего встретить любой новый вызов, и при этом без сожаления расстаться со всеми кораблями, к следующей войне не пригодными, сколь бы геройские имена они при этом не носили.

Последним узнал про Манифест царя наместник Алексеев. И, как рассказал позже Василию Михаил, после прочтения его текста на новоявленного генерал-адмирала было страшно смотреть. Евгений Иванович был ошарашен и взбешен одновременно. Но, как выяснилось, не потому, что из-за своего истового монархизма органически не переносил демократических общественных институтов, в принципе не желая видеть и слышать ни о чем ином, кроме как о неограниченной монархии — самодержавии.

Василий резоны наместника понимал. Получилось, что необходимость сохранения секретности из-за опасения беспорядков в столице, перекладывала после опубликования Манифеста всю ответственность и заботу о недопущении эксцессов и разгула стихийной вольницы в городах и весях, на местные власти. Совершенно не готовые к такой новой вводной…

Правительство выступало гарантом по выдаваемой демобилизуемому долгосрочной низкопроцентной ссуде в Крестьянском банке, для строительства дома и надворных построек, приобретения сельхозинвентаря и семенного материала на первый посевной год. А также беспроцентных «подъемных» в Русско-Китайском банке на семь лет в сумме 100 рублей для поселенца-единоличника и 350 для ветерана, перевезшего в Маньчжурию свою семью. Особое внимание проявил Государь к тем, кто сражался храбро и доблестно: Георгиевским кавалерам подъемные увеличивались на 25 %, а заслужившим два ЗОВО и более — вдвое!

…Но! Ни о каком «ответственном министерстве» никому инсинуаций строить не следует, тем более прессе. Время для таких решений пока не пришло, для начала нужно победить трех главных народных врагов — голод, безграмотность и бескультурие. Бытовое и нравственное. К «прискорбным проявлениям» последнего царь отнес и «потуги вполне патриотичных, интеллигентных и образованных людей раскачивать государственный корабль, прокладывающий свой путь в штормовом, военном море».

Весь этот процесс поручалось организовать и координировать генерал-лейтенанту Флугу с его оперативным штабом. Исполнение воли царя по заселению дальневосточных рубежей России достойным, надежным русским людом: вот главный итог победы в войне. И Гриппенберг призвал армейских и флотских офицеров немедленно включиться в работу по разъяснению готовящемуся к демобилизации рядовому и унтер-офицерскому составу положений царского Указа, выпущенного по данному поводу.

Мною выбор сделан — земельная и крестьянская реформы будут вестись на основе этого документа. Вам, Владимир Иосифович, предстоит работать над их законодательной частью далее. Работу комиссии князя Оболенского считаю исчерпанной, как и два года назад созванного Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности.

Много добрых слов хочу сказать всем вам. Морякам, гвардейцам, армейским героям нашим, славным казакам. Но, простите, дорогие мои, не сегодня, — эскулапы столичные пять минут только дали. Вон, ручками машут, боятся, что простужусь. Я пока их пленник, — рассмеялся Макаров, — И их иго медицинское стоически терпеть обязан.

Что толку в наших кораблях, если для них не будет хватать топлива или негде будет чинить их пробоины? Что толку в пушках без снарядов, или в пулеметах без патронов для них? Что толку в сотнях тысяч призванных запасных, если их негде и некому обучать, нет в достатке оружия и экипировки? Если перебои со снабжением хронические, и упираются в пропускную способность единственной железной дороги?

Но на самом деле, в душе Петровича в тот момент бушевала настоящая буря: сколько всего нужно было пройти, испытать и претерпеть ради вот этого, одного момента! Ради заслуженного им права обращаться к элите наших флота и армии. Причем обращаться, зная, что каждое твое слово будут буквально ловить. Что все, что ты скажешь, — поймут. И поймут правильно…

Кто-то из них должен был погибнуть вместе с Макаровым и Верещагиным на «Петропавловске». Кого-то нашли бы осколок, пуля или штык во время четырех штурмов Артура. Кому-то предстояло взойти на Цусимскую Голгофу. Кого-то ждали безвестные могилы на склонах маньчжурских сопок. Чьи-то кости грызли бы одичалые псы в гаоляне вдоль мандаринской дороги…

А сейчас самое важное, то, что на сегодня осталось, Всеволод Федорович и Михаил Александрович скажут. Спасибо! С Победой, чудо-богатыри! Ура!

После их трехчасовой беседы во время прогулки по набережным Невы и Мойки, для Банщикова было ясно, что судьба вовремя посылала России человека, способного отвести от нее страшную беду — грозящее взрывом, накапливающееся недовольство в среде 80-и процентов населения. А до кучи, попутно, решить и одну из важнейших задач экономики — интенсификацию сельского хозяйства.

— Товарищи…

— Не стоит удивляться, господа. Война многое заставила переосмыслить. В том числе и избавиться от некоторых «бессмысленных мечтаний»[15], — сделав небольшую паузу, царь убедился, что земцы юмор оценили, — И сегодня приходит время решений, которые еще вчера казались не столь срочными, не столь животрепещущими.

По мнению оппонировавшего «господам толстовцам» князя Вяземского, «община — не религиозный догмат, и крестьяне должны иметь возможность выбора, не отягощенного ни давлением сверху, ни гирей древних традиций на ногах снизу». Они должны иметь возможность сравнить эффективность индивидуального фермерства на хуторах и отрубах, коллективного землепользования и хозяйствования в рамках их общины, с учетом опыта многопольного севооборота крупных российских и зарубежных хозяйств. Задача земства тут в том, чтобы дать им вполне богатую пищу для такого сравнения.

Раздача и разверстка земель для ветеранов будет начата не позже трех месяцев после выхода приказов о демобилизации. Размер бесплатного надела определен в 20 хуторских десятин. Причем, как самому демобилизуемому, так и членам его семьи мужеского пола, при условии переезда на Дальний Восток для постоянного проживания. Оплата проезда членов семьи поездом или пароходом, — полностью за царев кошт!

Немая сцена. «Ревизор» Гоголя отдыхает.

Степан Осипович выглядел неважно после ранения. И, похоже, что чувствовал себя тоже не ахти, поэтому на всякий случай его слегка страховали штабные флаг-офицеры Дукельский и Щеглов, вставшие рядом и чуть позади него. Отдышавшись после подъема на трибуну, Макаров окинул взглядом притихшее людское море внизу. И негромко, но вполне отчетливо, произнес:

Первым к микрофонам, установленным на перилах трибуны возле Адмиральской пристани Владивостокского порта, подошел командующий Маньчжурской армией генерал-адъютант Оскар Казимирович Гриппенберг.

Мнение же обо всем этом штабс-капитана Красовского, старшего шифровальщика штаба Гвардейского экспедиционного корпуса, самым первым во Владивостоке узнавшего подробности Царского Манифеста, история для нас, увы, не сохранила.

Мы должны обсудить назревшие изменения в крестьянском законодательстве, учтя дополнительные права и обязанности земского самоуправления, введение всесословного его волостного звена. Поговорить о неизбежном, но не скоропалительном замещении крестьянской общины современными формами бытовых и хозяйственных отношений на селе. Рассмотреть проблему ликвидации волостного суда и перехода крестьян под общую юрисдикцию. Наметить пути интенсификации сельского труда, наконец.

И что греха таить, японцы имели основания считать их честь попранной: не желали мы относиться к ним, как к ровне, воспринимать их интересы всерьез. Даст Бог, впредь наша дипломатия на Дальнем Востоке станет более гибкой. И не допустит до подобного несчастного развития событий. Только на Певческий мост надейся, да сам не плошай. Посему: флот наш и армия — господам дипломатам в помощь!

Подробностей этой «августейшей корриды» Вадик так и не узнал. Николаю говорить об этом было неприятно, а самого его царь предусмотрительно попросил несколько дней не высовываться из химлаборатории. Лишь Ольга Александровна потом обмолвилась, что брат сказал ей о том разговоре: «Многое висело на волоске, и если бы не неожиданные слова Михаила Николаевича про то, что „мир меняется, и, возможно, не все новое дурно, только не всем сие видимо“, я мог бы дать слабину». Мать и Владимир Александрович с тетушкой Михень едва не уломали его на «задний ход».

Самой важной задачей текущего момента для Земств, признано предотвращение волнений крестьян в случае недорода зерна уже этим летом. Для чего при Поземельном и Крестьянском Банках организуются особые хлебные фонды в 5 и 10 миллионов рублей соответственно, для беспроцентных целевых хлебных ссуд на пять лет, для распределения зерна среди малоимущих крестьян. Организация выдачи и справедливого распределения его, возлагается в первую очередь на Земства.

В Императорском Манифесте было также декларировано, что в скором времени, как только правительство отработает механизм, произойдет списание выкупных платежей крестьянам, и передача общинам части министерских и удельных (по 25 %), а также части помещичьих земель. Последние изымаются за непогашенные срочные ссуды и кредиты в размере половины заложенных площадей. С 1-го марта на прием земель в залог вводится пятилетний мораторий с недопустимостью перезаклада. Остальная часть просроченных помещичьих долгов казначейству подлежит списанию по убыткам, у частных банков она выкупается государством за четверть стоимости с рассрочкой в пять лет.

Склока же в самом благородном семействе России была страшная. Матушка и дядья сперва вызвали Николая «на ковер» в Аничков. Однако он, сославшись на нездоровье, туда не поехал. Отправляться всем вместе к нему без приглашения, было не положено. Да и не комильфо. Поэтому Мария Федоровна первым послала для выяснения отношений с венценосным «блудным сыном» наиболее близкого к нему из дядюшек — Великого князя Сергея Александровича, примчавшегося по такому случаю из Первопрестольной.

Но настроения Степану Осиповичу не подняло даже это: «Эх, мой дорогой, там — Германия, немцы. А то — наши! Балаболок, да выскочек разномастных понавыбирают, вот уж и надумают они нам в этой Думе. А то, что нет пока ответственного министерства — так, лиха беда начало! Выклянчат. Помянете мои слова: взвоем мы еще от их „склок с совещательным голосом“! Но, не дай нам Бог, чтоб кабинетная система или сменяемое по выборам правительство как в Парижах. Вот тут и запляшем мы танцы святого Витта. Все давешние делишки господина Витте как бы нам цветочками не показались! Я то думал, что в Питере попробуем порядок навести — а тут… Какое там! Задумали Дубасова на меня менять. А зачем? Нет уж. Пусть он дальше с этим всем разбирается в министерстве. А я, если Государь позволит, с палубы в кабинет не уйду».

Великий князь Михаил пережидал овацию в свой адрес минут пять. И было видно, что при этом изрядно стушевался. Огонь, вода — это уже стало привычным и обыденным. Но с медными трубами, причем не в театрально-партикулярном варианте официальных церемоний, заседаний и парадов, а вот так вот, — во всю ширь, от сердца, от души. С этим он столкнулся впервые. Да сразу так, что до самых потаенных глубин сознания дошло: они тебя любят не за то, что ты чей-то сын, брат или наследник какой-то там короны. А любят за то, что ты — воин, как и они. И победитель, как и они. Что ты видел костлявую в лицо не раз, как и они. И заставил ее уйти восвояси ни с чем. И не только с твоей дороги. Теперь ты — по праву вожак их стаи, вождь их клана. И по одному твоему слову они…

Но при этом было ясно, что добиться от земцев искреннего желания сотрудничать с правительством в проведении земельной реформы при руководстве всем процессом из МВД, было проблематично. Для большинства склонных к либерализму земских деятелей Плеве представлялся пугалом, «душителем всего прогрессивного» и «без пяти минут» диктатором, этаким «деятельным Победоносцевым». Такому его образу способствовала и «передовая» пресса, подогреваемая Витте, его главным конкурентом не столько в борьбе консервативных и либеральных воззрений, сколько в схватке честолюбий за «влияние на Государя». Увы, работать с издателями и журналистами Плеве не умел и не желал.

Однако, Николай не пожелал и простого решения, типа, «повязать, подкинуть в карман гашиш, эсэровскую прокламацию или ворованный кошелек (нужное подчеркнуть) и загнать за Можай», хотя Дурново поначалу рекомендовал оперативно устранить возникшую проблему именно в таком ключе. Самодержец не имел намерения рубить с плеча и разбрасываться патриотичными и думающими головами.

Вот ведь, странная штука. Многие у нас любят порассуждать о культе личности. О ее роли, месте в истории. Но самое главное, фундаментальное в нем, в культе этом самом, — зарождение массовой энергетики любви и обожествления Вождя, — рождается отнюдь не сразу. Не единичным щелчком некоего таинственного тумблера.

Я тщательно ознакомился с Запиской по крестьянскому вопросу, подготовленной министерством уважаемого Вячеслава Константиновича. Полагаю, что все вы, господа, тоже ее внимательно прочли, как я просил. Считаю, что ключевые ее положения более чем логичны, своевременны, а главное — реально осуществимы. Значение этого документа для будущего Российской империи огромно, и я поздравляю Вячеслава Константиновича Плеве и Владимира Иосифовича Гурко кавалерами Ордена святого равноапостольного князя Владимира первой и третьей степеней соответственно.

Быть пророком — неблагодарная работа. Мирным новый век вряд ли будет. Не эту ли горькую истину мы вместе усвоили на собственном опыте? И, значит, не должно впредь допустить такого, чтобы наша Россия встречала войну, не будучи к ней готовой. Многие говорят, пишут, что, мол, Япония просто не выдержала долгой войны. По-видимому, так и есть. Ну, а мы? Мы выдержали бы ее, еще хоть полгода?

Но здесь и сейчас этого уже не будет! Здесь и сейчас, карты судьбы легли совсем по-другому. История России идет по иному, неизведанному пути. Каким он будет для нее — во многом теперь зависит и от них. От них, от всех. Ныне — живущих…

К сожалению, его председатель Сергей Юльевич Витте в настоящее время крайне занят вопросами получения иностранных заимствований для нужд ведения войны. Свои предложения по данной теме, как он мне сообщил, он сможет подготовить не ранее, чем через три месяца. У нас нет такого долгого времени. К окончанию года реформы должны быть начаты. И вестись по утвержденному мной плану. Завтрашним моим Указом отмена круговой поруки будет распространена на все края и губернии за Уралом, дабы крестьяне, решившие переселиться на Дальний Восток, в Маньчжурию или киргиз-кайсакские степи, понимали: архаичные общинные пережитки на новом месте их не встретят.

На Земства ложилась огромная нагрузка по выполнению важнейших госпрограмм в области медицины и образования, создания современной транспортной инфраструктуры и интенсификации сельскохозяйственного производства, в том числе в деле создания сети МТС и элеваторов. В краткосрочной перспективе должна быть устранена чересполосица — главная беда для крестьянства. Должен быть упорядочен и проведен в кратчайшие сроки выкуп пустующих, неэффективно использующихся помещичьих земель, а также ускорено судопроизводство по проблемным закладам.

Высокий, но уже не долговязый, как это было с год назад — тренировки по методике Балка, это вам не конкур да фехтование, и в плечах он заметно раздался, — Михаил нервно пытался пристроить у микрофонов темно-бордовую, коленкоровую папку так, чтобы было и читать удобно, и при этом не пришлось слишком нагибаться. О регулировке установки микрофонов по высоте никто до этого момента не подумал.

А как армия? Положение там сложнее, чем у нас на флоте. Еще одно сражение, вроде Ляоянского, и чтобы было, чем стрелять, придется полностью очистить склады западных округов. Наши заводы сумели за год сделать меньше половины от заказанного количества трехлинейных патронов, и треть заказанных боеприпасов для полевой артиллерии. Если бы не германские поставки осенью-зимой, смогла бы наша Маньчжурская армия одержать убедительную победу под Ляояном? Подумайте об этом всем…

В заключении, я хочу сказать еще и о том, что при всей бесспорности наших побед, каждый из нас должен, не кривя душой, сказать себе: на нашей стороне была и удача.

Вспомните, как в последний час схватки у Шантунга до последнего снаряда дрался против пяти наших крейсеров герой «Якумо». Как сражался против шести броненосцев обреченный «Адзума». Как кинулись в самоубийственную атаку на мои крейсера их малые миноносцы… Днем! При видимости миллион на миллион! Все они погибли, но и «Корейца» с собой унесли. Мы уже знаем, что роковой для японцев разворот Камимуры был вызван не попыткой бегства покойного адмирала, а двенадцатидюймовым снарядом с «Ретвизана», разбившим управление у «Конго». На таких подвигах надо молодежь учить!

Вот и получается, товарищи, что одолели мы японцев в первую очередь благодаря заступничеству Небесному. Прямо скажу — чудом одолели. И, поверьте мне, имею право именно так думать. И говорить. Представьте сейчас, что не японцы бы на нас напали, а стравили бы нас англичане да французы с немцами? Вот и я тоже помолчу, чтоб беды не накликать, прости Господи, — Михаил сплюнул через левое плечо, — Вывод из всего этого у меня один. В корне косности нашей замшелой и явного отставания от передовых стран, лежат наши внутренние порядки… Так дальше жить нам нельзя!

А то, что за спинами у японцев прятались и всячески помогали им англичане и американцы — про то отдельный сказ. Вы с холодной головой и без лишнего азарта на то смотрите. Но сам факт бесспорен, и победу вашу только лишь возвеличивает…

Прогресс в военном деле не остановить. Разве вы сами на себе не прочувствовали, что значат лишних два-три узла скорости в сравнении с неприятелем? Поэтому переход на нефтяные котлы и турбины вместо паровых машин неизбежен. Как и появление новых, мощных и дальнобойных орудий. И рациональных схем их размещения. При этом нужно противопоставить подобным орудиям противника новые типы и системы бронирования, а минам и торпедам — подводную защиту. Только приспособить к этому всему броненосцы и крейсера ушедшего века физически невозможно. Так не лучше ли нам передать славные имена новым кораблям, способным приумножить их ратную славу, чем поддерживать искру жизни в небоеспособных блокшивах и брандвахтах?

А Вас, Виктор Вильгельмович, я прошу его организовать и возглавить. Это крайне ответственное поручение, я на Вас ОЧЕНЬ надеюсь. Полагаю, что все прежние размолвки ваши с Вячеславом Константиновичем будут преданы забвению. Ваш сегодняшний труд в одной упряжке крайне важен. Как лично для меня, так и для всей страны.

Забавно: есть много биографий Наполеона, Сталина, Гитлера, Цезаря или Токугавы. Но почему там так мало правды о том, когда же именно у них это ВСЕ начиналось? И как? Не по хронологии, а по сердцу. Что творилось в ИХ душах? Как же легко и гладенько все списать на непомерную гордыню или жажду власти. Но ведь это — бесстыдная подмена высшей математики арифметикой. Чересчур просто, пошло и примитивно в отношении фигур, личностей, такого калибра и масштаба.

В соответствии с предложенным Столыпиным планом земельной реформы, от привычного, архаичного общинного землевладения наиболее активной части крестьянства предстоял постепенный переход к частно-фермерскому: хутора, отруба. С перспективой его дальнейшего укрупнения по мере развития земельного рынка. Создание условий для этого, начиная с общественной и правовой поддержки, и заканчивая подготовкой нужных для этого специалистов, в частности землемеров, счетоводов-бухгалтеров и агрономов, — становилось первейшей задачей земских органов.

Мы, люди военные, на собственной шкуре познавшие, что такое нехватка снарядов и угля, должны не убеждать, но требовать от правительства всемерного наращивания нашей промышленной мощи. Без нее война долгая, война «на прочность», России категорически противопоказана. Сегодня ее главный фронт — экономический.

Как выяснилось, фактическим инициатором и главным автором его был Владимир Иосифович Гурко[14], занимавший в МВД должность управляющего земским отделом. Пару раз перечитав Записку, на словах декларирующую сохранение крестьянской общины, а на деле подготавливающую ее неизбежный, но постепенный развал и сход со сцены, Вадим решил лично познакомиться со столь незаурядным человеком.

Поселенцам-ветеранам были даны невиданные в истории России льготы. Манифест царя «К доблестным Героям нашим, воинам русской армии и флота» от 26-го февраля, гарантировал первоочередное наделение бесплатной хуторской землей демобилизуемых бойцов Маньчжурской армии, ТОФа и казаков — участников боевых действий, решивших остаться здесь жить и вести личное крестьянское хозяйство. Лица крестьянского сословия из их числа, а также все члены их семей, получали гарантию беспрепятственного выхода из «домашней» общины. И право на немедленную и полную денежную компенсацию за надельную землю и недвижимое имущество, оставляемые общине.

Общество снизу слегка заурчало, как довольный кот. Слышались реплики вроде: «Михал Александрыч, не томи!» «Зачем по бумажке! Давай от себя, товарищ Великий!» «Ну, ее, речь эту, не Госсовет! От себя говорите! Просим!»

При этом, как следствие, неизбежно вставал вопрос о привлечении к этому самому самоуправлению лиц крестьянского сословия, дабы избежать пресловутого «без меня меня женили». Для этого самым логичным решением было создание третьего — низового — уровня в структуре земских организаций. Всесословного волостного земского собрания, имеющего право делегировать своих председателей и выборных гласных в состав уездных и губернских земских органов.

Не любитель цветистых фраз, Оскар Казимирович, говорил четко и размеренно. Как команды рубя короткие фразы. Вначале он поблагодарил моряков за боевую работу, без которой успехи армии, как под Артуром, так и под Токио, просто были немыслимы. Затем воздал хвалу офицерам и солдатам Щербачева. И это понятно: сам гвардейский офицер и генерал «со стажем», он пристально следил за боевыми успехами гвардейцев. После чего озвучил решение царя: из воинов, особо отличившихся в боях на Квантуне, в Маньчжурии и Японии, будет сформирован ряд новых гвардейских частей. Причем, списки кандидатов в гвардию, с дозволения Императора, Гриппенберг собирался рассматривать лично.

Полномочия земских начальников и мировых посредников в новых условиях нам предстоит пересмотреть. С земств снять всю не свойственную им нагрузку: этапирование, конвой и временное содержание под стражей арестантов. Для этого в штате МВД будет образовано отдельное Управление территориальной полиции, отвечающее также за общее обеспечение порядка и спокойствия на земских территориях.

В налаживании фермерского хозяйствования, коллективной кооперации, крестьянам будет предоставлена господдержка. А первыми шагами станут полное списание выкупных платежей и отмена законодательных ограничений на выход крестьян из общины. Вопреки патриархальному укладу, даже для «молодых» семей. Также хуторяне получат гарантии госзащиты от «завистливых действий». И это будет сделано сразу же по окончании войны с Японией.

Сегодня мы не можем себе позволить роскошь ещё одной войны. И поэтому, прошу вас, молодежь, уймите излишний алармизм. Не нужно высказываться столь вызывающе по отношению к британцам или янки. Да, мы знаем и помним, кто маячил за японскими спинами. Но разве стране сейчас нужны новые военные потрясения? Вести себя сегодня вызывающе и дерзко — не стоит. Тем более, что сами они, я не сомневаюсь в этом, скоро начнут искать сближения с Россией. Наша победа серьезно изменила мировые расклады.

По мере того, как Михаил читал, на лицах офицеров можно было увидеть всплески самых разных эмоций. От безмерного удивления и немого потрясения, до сумасшедшего восторга. Кто-то, сорвав с головы папаху или фуражку, истово крестился, кто-то, ошалело пихая в бок остолбеневшего соседа, переспрашивал: «Что это он говорит? Конституция? Это как понимать? Или революция там у них, в Питере, а нам и не говорили?» Кто-то, потупив взгляд, бурчал под нос: «Ох-ё… не было печали. Сейчас в деревне черт-те что начнется. Опять палить бы не начали…» А кто-то, просто обнажив голову, как это сделал каперанг Юнг, шептал одними губами, как молитву: «Господи, милостливый, свершилось! Дождались… Слава Тебе…»

Земское самоуправление будет введено на всей территории страны, включая Казачьи края, области и земли, за исключением ряда юго-азиатских областей, Привисленского края и Финляндии. Председателем Всероссийского Земского совета, согласно пожеланию Государя, был избран князь Вяземский. Дмитрий Николаевич Шипов стал Секретарем исполкома ВЗС, а его товарищем — граф Петр Александрович Гейден.

Встречи под Тверью Глава 3

Станция Редкино. 15 марта 1905-го года

— Нет, господа, не беспокойтесь об охране. Я приглашаю Василия Александровича прогуляться со мной вдвоем. Далеко мы вряд-ли уйдем и от вас не скроемся, — Николай задумчиво усмехнулся, — Вокруг, как видите, только ели, да сосны. Тем более, судя по его славным боевым делам, за безопасность моей персоны волноваться не стоит. В обществе капитана Балка я под надежной защитой.

* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *

— Перестанем делать глуп… ошибки. Для начала.

И начался сумасшедший дом. Погоны, аксельбанты, шнуры, папахи, германские шишаки-пикельхельмы, треуголки, плюмажи, кавалергардские орлы, фуражки, ордена… Звон шпор, суета, команды на русском и немецком… Выход императоров. Высочайшее посещение наших раненых адмиралов — Небогатов и Трусов пока лежачие…

— Что это такое?

— Ясно. Только это все цветочки, мужики. На днях вскрылись факты его секретной переписки с Абазой. Дурново кое-что очень занятное там нашел, с аглицким душком.

— Васенька, любимый…

— Да. Все логично, Василий Александрович. Уже не стоило свеч, — Николай невесело усмехнулся, явно не оценив шутку Балка, — Но понимаете, меня гнетет даже не сам факт цареубийства. Все мы ходим под Богом. Я видел, как умирал мой дед. Теперь, поговорив о многом с Мишей, уверен, что и моему отцу могли «помочь».

— Довольно… — Николай с тяжким вздохом опустился в кресло у стола, — Что же мы теперь будем делать, Василий Александрович?

— Я понимаю.

— Я понимаю Вас. Но совсем не хочу для нашей страны такого будущего.

— И третий список. В нем важнейшие месторождения полезных ископаемых, частью с координатами приблизительными, частью с общим указанием мест их залегания. Те, что на данный момент здесь пока еще не открыты. Золото, алмазы, руды черных и цветных металлов, нефть, природный газ. Этого стране хватит больше, чем на солетие усиленного экономического развития. И еще больше на продажу останется.

— На «Варяге» во Владивостоке. Я предположил вероятность подобного развития событий сразу после того, как Михаил Александрович радостно сообщил мне, что Вы телеграфировали ему о твердом решении посетить армию и флот на Дальнем Востоке ПОСЛЕ оглашения конституционного Манифеста, а мое назначение в контору Зубатова окончательно решено. Тогда же я попросил Михаила организовать отправку в Петербург отобранных мною бойцов, лучше всех показавших себя под Артуром и Токио, вместе со мной. А также нескольких отличившихся офицеров из полков Щербачева. Соломку стлать приходилось быстро, чтобы не так больно было падать, если что…

— Хм… Всеволодыч. Как считаешь, может пора вздуть его? Разочек. ПРАВИЛЬНО. Чтоб понял, перед кем хвост поднимает.

— Ой! Василий Александрович! Так Вас и ищу… Придушите же!

— Спасибо! Но все-таки, знайте, Василий Александрович, что самый главный секрет нашей Империи, это Вы, — Николай улыбнулся в усы, — С ума сойти можно! Вот так вот: взять, и походя подарить царю пол царства, если не больше.

Ну, и чего тут страшного-то, Господи? Не кусается же он.

— Вы сегодня назначаете регентом Михаила Александровича.

— Именно, что мерзость. И выходит, что наш народ русский на такое способен. Хотя, наверное, версию о деньгах, мы тоже не можем отметать. Мне Михаил говорил об этом. Значит, так и не были найдены документы, впрямую изобличающие господина Ульянова в этом деле?

Упс… Не иначе что-то приватное решил мне сказать сам. И прямо при всех. Слава те Господи, что у нас тут не 37-й год…»

«Не, так я сегодня точно возгоржусь. „Голубой Макс“… И ведь каких-то еще он мне родственничков приплел. И у кого спросить? Блин, а Вильгельм вблизи, пожалуй, даже более карикатурен, чем его изображали газетчики. Светлые глазки-буравчики, слегка на выкате, подстриженные безупречным торчком знаменитые усы, зычный, грубый голос, резкие движения. Левая, ущербная рука, словно атрофированная передняя лапка ящера-тираннозавра, пристроена на эфесе палаша, рефлекторно мелко подрагивает…

— Да, дела веселые в вашем гадючнике…

И такой у нас с ним интересный диалог вышел… типа, «сам с собою я веду беседу», что дальше все было так, как было. Спасибо тебе, Петрович, что коньяку вовремя плеснул. Крыша уехать могла. Или моя, или его. А совсем едины мы стали в Артуре. Веруньчику за то спасибо скажите. После ее камулятивного взгляда вы оба и получили окончательную амнистию. А не отсрочку. Ясно я выражаюсь? Хотя именно сейчас, если рассуждать «по-коловски», самое милое дело — мне вас всех валить и рвать когти.

С тобой-то, Петрович, все ясно и просто. Как с котелком без ручки. Тебе только дай «Микасу» утопить по принципу «Д квадрат ПиЭр»: «Давай-давай! Потом разберемся!» Да и с тобой Вадик — не сильно сложнее: свалить из этого дерьма самому, но сперва к нам подлизаться, да папаню потом сюда вытащить. Я представляю, как ты прифигел, когда ясно стало, что четвертый — это Фридлендер.

— Василий Александрович, тут по поводу дяди Фрида, я еще кое-что хотел…

«Блин! Вот только не заржать… почти как в незабвенном „Иване Васильевиче“: „Царь! Очень приятно, Царь“. Так-с-с?.. А не слишком ли долго мы ее рассматриваем? Ревновать к помазаннику Божьему тут не принято, или как? Василий, спокойно. Фух!.. Пронесло, кажется. Так, о чем это там перед ней Величество распинается»?

— Типа? Чучело ты, а не кандидат на Нобелевку, — Петрович заржал, — Ладно. Слушай инструктаж, герой-любовник. Краткий.

Далее — второе. С Ольгой веди себя уважительно, но твердо. Нежно, любя. Но до истерик не допускай. Готовь к длительной компании. То, что ты знаешь, как Николай не сумел противостоять бракам Михаила и Кирилла, не означает, что он не смог их примерно и жестко наказать. Не забывай об этом, и не вздумай Ольге рассказать про их амурные делишки. Нам подобное нужно, когда мировая драчка в перспективе? Не трепанул еще?

— Нет, Ваше Величество.

— МолодцА, однако. Четверка. Твердая. И по всем твоим питерским житиям главный вопрос у нас к тебе будет: Как ты, в принципе, умудрился Николая охмурить? Я, честно говоря, на ваш с ним консенсус и не надеялся. Тем более, на столь скорый.

— Вот как? Интересно… — Николай вновь коротко взглянул Балку прямо в глаза, — И в чем же тогда, любезный Василий Александрович, Вы бы меня обвиняли? И за что судили?

— Василий, а чему удивляться? Сейчас «безобразовцы» постараются нашу победу «отжать» по-полной. Тем более, что «Семь пудов» снова при делах. И он свято, искренне уверен, что победы русского флота — его неоспоримая заслуга. Макарову и мне он точно кровушки попьет. Короче, жить становится интересней, жить становится веселей.

Достаточно, не?

— Конечно. Я в этом не сомневаюсь.

— Вась! Ты с ума сошел! Я боюсь…

Так что, если Вы со мной не согласны, Государь, брать на себя ответственность за данное направление работы я не готов. Прошу простить! Вы можете располагать мной на любом другом участке, но…

Перегарчиком прет слегонца. Вчерашний вечер удался явно. Но, все равно — хорош! Энергетика какая! Император, ничего не попишешь. Тестюшка у Мишани наклевывается тот еще, мама не горюй. Только употреблять его желательно в гомеопатических дозах, иначе вынос мозга обеспечен.

Если мы станем ему неудобными, будут четыре одиночки в Петропавловке, долгое и педантичное «потрошение», на завершающем этапе очень и очень болезненное. Которое, полюбас, закончится 9-ю граммами свинца. Либо уже для сумасшедших — кто до конца не выдержал, и это их счастье. Либо для все еще вменяемых. И им же хуже.

А Вильгельм мешкает. Ясно, зацепился рукавом. Щас точно «Георгия» мне оторвет. Наверно, у него без перчатки рука замерзла. Я же в самом конце шеренги. Вот, кажется, и готово, наконец. И сам соизволил воротник поправить. Усы дыбом, фейса довольная… Слава тебе, Господи!

— Русский народ.

— Здорово, Вадик. Пять баллов. Умница, не облажался. А то бы точно — придушил.

— Секунда. Максимум две-три, если он готов к атаке и вооружен, Ваше величество.

А вот что дальше делать с «дядей Фридом», Вадим, теперь предоставь решать мне. Я ясно выразился, надеюсь?

— Да, конечно, гражданская война… Но что в итоге?

Я вовсе не отметаю, что среди дворян есть и вполне разумные, дальновидные люди, понимающие не хуже нас, что так дальше жить нельзя. Если на горящие усадьбы отвечать лишь «столыпинскими галстуками», нагайками и залпами в упор, катастрофа неизбежна. Не сомневаюсь я и в том, что среди здешних российских буржуев есть вменяемые и даже патриотичные люди. И раз мы выбрали консервативную сторону баррикад, путь реформ, то и на тех, и на других, нам и нужно будет опираться.

— Работа такая. Ладно, рассказывай по-быстрому: кто тут есть ху?

— Верок, ты, что это у меня?

А для затравки изобрази нам в лицах, как и почему твой дорогой Ники слил инфу о нашем «пришествии» Императрице. И как помешанная на мистике неврастеничка такую новость переварила? Хочу знать твое мнение и как свидетеля, и как медика. Откровенно говоря, хотя я и ждал от царя-батюшки чего-то подобного, рано или поздно, но попозже — было бы лучше. С какой точки зрения на это не посмотреть.

— Договорились, Василий Александрович…

Я это понимаю. Как и понимаю, что со стороны государственной власти, дворянства было наделано много ужасных ошибок, приведших народ к озлоблению. Но скажите, вот когда возводят на эшафот человека действительно виновного, осужденного судьей, это — правильно? Вы же сами сказали — «судить»?

— Нет, Государь. Я узнал о случившемся менее час назад. Так что Михаил данное Вам обещание ничего не сообщать мне письменно, выполнил. К большому сожалению. Вы согласны с тем, что это письмо повезу я?

— Я?!

— Не у меня, Государь, а у Ваших близких Вам стоит попросить прощения. Которых Вы сейчас оставили в Царском Селе фактически в роли заложников.

Все, пока народ, я побежал за Верочкой. К царю не опаздывают. Его просьба — сиречь приказ. Подарком еще каким-то грозился…

— НЕТ. Теперь, больше не вправе. И если Вы хотите, чтобы я занимался проблемами обеспечения внутренней и внешней безопасности Российской империи с учетом опыта спецслужб моего времени и, следовательно, в первую очередь Вашей безопасностью, Николай Александрович, как главы государства, я должен своевременно, то есть сразу, получать исчерпывающую информацию обо всех событиях, потенциально опасных для Вас и Вашией семьи. О выявленных событиях. Равно, как и о людях или организациях, ко всем этим событиям имеющих прямое, либо косвенное отношение. В противном случае я не смогу эффективно анализировать ситуацию и предлагать способы реагирования на возникающие угрозы! В итоге, все закончится очень и очень плохо.

— Вах! Михал Лавреньтич, дорогой! Своих не узнаешь? Зазнался, да?

— Вадим. Человек в разных обстоятельствах способен на различные поступки. Тем более, человек внушаемый и болезненно самолюбивый одновременно. И даже просто способный испугаться. За свою семью, например. Понимаешь, о чем это я? Уверен ты на 101 %, что нет такой ситуации — оговора, провокации, доноса — при которой он не решит отделаться от нас, как от лишнего фактора риска?

На ухо:

Василий Александрович, а Вы понимаете, хорошо ли осознаете, что вот сейчас я, главный виновник многих бед российских, возможно, даже гибели в будущем миллионов наших соплеменников, и среди них даже кого-то из Ваших родственников, от Вас всего лишь на расстоянии вытянутой руки?

Притянул к себе, и на ухо. Уже по-немецки: «Мой дорогой! Ты — молодчина. Ты воистину достоин крови великого магистра ордена Меченосцев, текущей в твоих жилах. Майоров генерального штаба у меня много. И князей. А вот брат у моего дорогого кузена один. И мне он не менее дорог, чем ему. Охранив Михаила, ты сделал громадную услугу и России, и Германии. И Родина этого не забудет!»

— И эти мини-войны шли в мирной стране? В мирное время?

Николай нетерпеливо стянул перчатку, сдернул с усов намерзшие льдинки и досадливо поморщился. Было понятно, что затронутый момент ему не просто неприятен. Он его гнетет… Но через пару секунд взял себя в руки.

— Но Вы, как я понял, сами уже не стреляли, а именно думали там, да?

— И это — правильный ответ, — улыбнулся одними губами Балк, при этом взгляд его оставался спокойным и холодным, — Только, до кучи, на десерт — третье тебе, Вадим. Если ты плохо понимаешь ситуацию, я тебе ее проясню. Ты — не в том положении, когда, ежели что, можно хлопнуть дверью и выйти с гордым видом. Опалы ни для тебя, ни для нас, не будет. Мы здесь — не герои-спасители отечества. Таковой здесь имеется в единственном числе. Звать его — Николай Александрович Романов.

— Если коротко. Сладкая парочка, дядя Вова и Николаша, собралась произвести маленький, аккуратненький дворцовый переворотик. Руками гвардии, естественно. А меня перед этим разобрать на запчасти до самой говорящей головы. Дурново и Зубатов, не без помощи кой-каких ноу-хау дяди Фрида, гнойник обнаружили. А Николай лично вскрыл и выдавил. Оба деятеля каялись, целовали туфлю и клялись в вечной верности. Письменно.

«Ну, ребята, коль не успели вы на войну, что поделать? Теперь эскортом царевым поработайте. Куда деваться? А путиловцы, конечно, сработали лучше, чем наша шарашка во Владике. Броня с виду надежная, и подогнана как по лекалам. Да еще эти гаубицы-стодвадцатимиллиметровки во вращающихся полубашнях… Машина!»

— Пипец, господа… Вокзал уехал, клоуны остались. С дамами Николаевичей что-то надо делать. Страшнее дурака — только дурак с инициативой. А страшнее его — такая же инициативная дура. А уж если пара таких идут дуплетом…

— Верунчик, заинька, успокойся, прошу тебя, счастье мое… Он — человек. И вполне себе нормальный, а не упырь какой-нибудь. А царь, не царь… Работа такая. Давай, пудри носик, поправь глазки, и — пошли. Даже к соседу на званый ужин опаздывать не хорошо…

— Очень рад за вас, мои дорогие. А и правда, молва народная не врет: действительно самая красивая пара Артура. Да и не только Артура, я полагаю…

— Ну, только не преувеличивайте, пожалуйста. Ведь Зубатов, Плеве и Дурново вполне контролируют положение в столице.

От Вильгельма — кому что, но, в основном, Красные Орлы. Всем, кроме…

А рушник этот Императрица и дочки вышивали. И Ольга Александровна. На долгую, добрую память и в благодарность. Мы никогда не забудем, как Василий Александрович трижды в огне войны спас от гибели нашего любимого брата.

— Об «особых отношениях» с особой царствующего дома, мать твою, а не каламбур!

— Не забыл, конечно. И, что простил — это тоже вряд ли. Но, скажем так, — извинил. Во всяком случае, пока что высылка в Тьмутаракань ни Николаше, ни его черногорской пассии не грозит. Думаю, из-за большой политики он его не унасекомил. Никола Негош лично к нам в гости собирается, а у него еще одна из дочек — итальянская королева.

— Зато все это давало шанс отставным военным и офицерам спецслужб еще какое-то время пожить безбедно. Если получалось пожить, конечно.

— Холодное слово. Неприятное. Лишенное всяких эмоций. Профессиональное, как… как стук гильотины, — Николай тяжко вздохнул, — Рубикон этот нам перейти было трудно, Василий Александрович. По-христиански, тяжело. Это, как правильно подметил Михаил, сродни трагедии врача-терапевта, осознавшего вдруг, что все его пилюли и микстуры уже бессильны, и последняя надежда пациента — скальпель хирурга.

— Да, за отречение Ваше, в первую очередь. За то, что фронт, армию бросили. Такое не прощается, Ваше Величество. Никому! И за вступление в войну с неподготовленной армией и флотом. Ни Сербия, ни все Балканы целиком, ни проливы эти несчастные, таких жертв не стоили. Да еще против германцев. Что нам с ними делить? Польшу? Да она для нас только гиря на ногах и геморрой со столетним стажем!

— Наверное. Но за что умерщвлять его детей, жену, друзей? Всех родственников, до которых удалось дотянуться? Конечно, на все есть воля Всевышнего, — Николай коротко перекрестился, — Но у меня такое дремучее зверство просто не укладывается в голове! И кинуть невинноубиенных в яму в тайге. Как такое возможно, Василий Александрович?

— Да уж. Приятного только в этом всем мало. Но, что выросло, то выросло… Ты же, Вадик, ему кучу бабосов с откатов за заказы на постройку «добровольцев» порушил! Да еще и в поход с ГЭКом его Николай от сексуальной женушки, детушек и кормушки имени «Торгового мореплавства» сплавил. А лепших корешей, Безобразова с Абазой, аж в самый Иркутск упек. ВК АМ считает, что это все — с вашей с Дубасовым подачи.

Значит, достойны Вы, Василий Александрович, чтобы настоящая красавица на Вас глаз свой положила! — Николай не преминул подметить мгновенного сумбура эмоций, промелькнувшего в глазах Балка, и жизнерадостно рассмеялся. Поскольку списал его на удивление Василия, вызванное, судя по всему, монаршим внешним видом. И дабы не мучить гостя разными догадками, сразу объяснил в чем дело:

— Вот как? Да, конечно…

— Вадик! Ну, здравствуй, дорогуша. Заходи! Спасибо Фредериксу, свои апартаменты уступил, пока императоры с ранеными общаться направились. Минут сорок на интим у нас есть. Дверь только прикрой поплотнее, — Руднев плотоядно ухмыльнулся, — Видишь, незадачка: хотел пристебаться к чему-нибудь, да для порядка в торец тебе двинуть, а не выходит, блин. «Сделано хорошо», пришлось на фалах вывесить.

— Извините, Государь, но я дерзну попросить Вашего разрешения уделить мне еще минут десять-пятнадцать. В свете полномочий, данных Вами мне утром. К сожалению, уже успел возникнуть вопрос, требующий Вашего решения. Причем безотлагательного.

Медленно тянутся минуты, но вот, наконец, по главному ходу Великого Сибирского пути, обдав снежным вихрем замерших «на караул» гвардейцев, на пристанционный путь втянулся второй состав — близнец первого, плавно замедлился и встал, немного протянув вперед, напротив владивостокского курьерского. А следом за ним, почти без интервала, подошел «Пройсен», знаменитый семивагонный «Бело-синий экспресс» кайзера. Вернее, его «восточный» вариант, сделанный четыре месяца назад специально, с возможностью перевода на российскую, более широкую колею. Его блестящий хромом и белой медью шварцкопфовский паровоз едва не ткнулся в буфера последнего вагона царского поезда и со скрипом замер, протяжно дыхнув тучей перегретого пара…

— Погоди, Петрович… Вадим, почему не доложил?

— Ну, пошли, пошли. Веди к своему Величеству, гвардеец…

— Боже упаси, Петрович. Пока просто расставляю акценты.

Василий почувствовал, что Вера тянет его за рукав. «Ах, ну да! Надо же встать на колени»…

— Ясно, Ваше величество. В ответ могу лишь процитировать Вам слова англичанина Конан-Дойла из его книжки про сыщика Шерлока Холмса: «последние несколько месяцев Вы ходили по краю бездны».

— Понятно. И в том, что Вы на войну с ними не решились, тоже я виноват?

Слава Богу, это уже дела прошлые. Страна катится по другим рельсам, хоть кто-то этого и не понимает пока…

Николай остановился. Резко повернулся к замершему Балку. Лицо Императора было спокойно. Но глаза!

— Понятно. По вашим озабоченным фейсам, коллеги, делаю вывод, что серьезность момента и принимаемого решения осознана. А теперь, внимание! Тот самый Вопрос:

Ага, а вон и ОНА. От вагона не отходит. Шубка, высокая шляпка. Носик — в папу. Но не портит, совсем не портит. Любопытина. Ан, нет, вовсе и не мы ей интересны. Абыдна. Мужики-то стоят, как на подбор.

Персонально к тебе, Вадим, у меня больше вопросов нет. Поскольку, просто слов нет. Детский сад! Хотя, если Николай пока с дядюшками и своей маман в контрах — это не так уж и плохо. Но, всвязи с вновь открывшимися обстоятельствами, у меня к вам обоим вопросик возник. И серьезный. Поэтому, прежде чем думать, как жить дальше, давайте-ка придем по нему к общему знаменателю. Нет возражений?

И царь, повернувшись к адъютантам, Фредериксу и Спиридовичу спиной, коротко глянул в глаза, поманил кивком.

— Это такая маленькая, но профессиональная армия. Со своими разными охранными подразделениями, штабными аналитиками и бойцами спецназа для «горячих» дел. Только армия не государства, а отдельного бизнесмена. Да-да, не удивляйтесь. Концентрация капитала и монополизация неизбежно к такому приводят. И когда у тебя много заводов и пароходов, а еще много-много денег и несколько дерзких и упорных конкурентов, ты начинаешь думать не только о рыночных методах борьбы, но и…

Щелчок каблуками, руку к козырьку. Ха! Или я начинаю входить во вкус, или в этом времени действительно есть нечто такое, что мы там потеряли? И немцы, и русские. Но французский-то у тебя не ахти…

— Это мерзость, конечно. Но ведь и гражданская война после революции, Николай Александрович, явление само по себе страшное, вынуждающее творить жуткие вещи. Там в смертельной схватке за власть побеждают не мораль и честь, а лишь беспощадность и решительность. Если уничтожить бывшего властителя и всех его близких, то пресекается вероятность реставрации династии. Вы помните пример французов. А, кроме того, после их гибели некому будет потребовать деньги правившей семьи, вложенные в иностранные банки…

Да! Знаете, есть еще любопытство некоторое. Ведь, хотя Михаил Лаврентьевич и с Вами прибыл оттуда, но он много Вас моложе. Ту страну, ваш великий Союз Республик, он «вживую» не помнит, практически…

— Василий Александрович, спасибо за откровенность. Но я бы выбрал второй.

А вдруг я, таки, да и не справлюсь? Как там, у вас, так и здесь, возьму я, да и опять «наворочаю дел», как Михаил Лаврентьевич как-то высказался. Не боитесь? Что Вы тогда со мной будете делать? — на губах Николая играла легкая усмешка, но глаза оставались серьезными, изучающими. Казалось, что он старается проникнуть не только в мысли собеседника, а в самую его душу…

А с Зубатовым — второй список…

— Тоже. Хоть, конечно, первый и безопаснее…

— Угу. Ну, да… Я со слов Михаила примерно так и предполагал.

И что, душка Ники, дядюшкам на самом деле поверил?

— Типа того…

Предполагал, думал. А почему сейчас башка пустая? Нежто это „золотокрестовый“ дождик так тебя из колеи выбивает, Вася? Хотя, честно говоря, чертовски приятно. У НАС так не было…

— Простил!?

— Вот, о том и речь, мой дорогой. Так что: обиду проглотить. Принять предложенные Николаем правила игры и терпеть. Оставаться для него верным товарищем, лекарем сына, а теперь, как я понимаю, еще и жены, и, вообще, незаменимым помощником. И при этом помнить, что тебя терпеть не может его дядюшка Алексей Александрович. Да вдобавок еще, бешено ревнует к Николаю Александр Михайлович. Его «милый Сандро».

Если все с этим согласны, тогда продолжу.

— Да и я тоже, откровенно говоря, ностальгией не страдаю.

— Да, Ваше Величество. Так я и считаю. Так — правильно.

Такого взгляда от царя, чей интеллект Василий изначально склонен был считать не шибко великим, он не ожидал. Как и такого первого вопроса в лоб. И, черт возьми, такого бесстрашия! Или безрассудства? Нет, тут, похоже, что-то совсем другое. То ли фатализм, то ли жертвенность? Или что-то еще… Но, может быть, это и есть то самое, осязаемое «Величество»? Порода? Кто-ж его знает…

А сейчас давайте-ка возвращаться, а то что-то в сапогах ноги начали мерзнуть, не простыть бы. В Петербурге у нас с Вами будет время о многом перетолковать, когда Вы обустроитесь и войдете в курс дел. По проживанию все вопросы уже решены, Сергей Васильевич Вам расскажет.

Кстати, по ходу своего спича, Вадим, постарайся максимально подробно доложить про последнюю изюминку на торте: как и почему твоя благоверная умудрилась публично закатить скандал дяде Алеше из-за твоей скромной персоны. И еще. Как нам понимать его отсутствие в свите? Мы то, грешные, посчитали, что он опять в фавор к Николаю входит. Подробненько расскажи, ибо чуйка подсказывает, что сейчас эта склока самый скользкий наш оселочек и есть.

Невысокий. Ладный. Крепкое, сухое рукопожатие. Задумчивый, изучающий взгляд огромных серо-голубых глаз…

Николай притворил ее поплотнее, и быстро повернулся к Балку:

Петрович, по ходу к тебе просьба: больше так генерал-адмирала не величай. «Семь пудов», «семь пудов»… Боже упаси, ляпнешь где-нить прилюдно. Да и негоже грешить против истины. Он за время своей крайней парижской «командировки», чисто на глазок, если по последней фотографии в «Ниве» судить, не меньше чем полпуда еще нажрал. И, как пить дать, на достигнутом не успокоится. Как же — «герой-победитель»! Не главный архитектор Цусимы, как в нашем мирке было.

Царь взял короткую паузу, задумчиво, вскользь посматривая не в лицо, а куда-то ниже, на украшенную ярко блестевшими на солнце орденами грудь Василия. Наконец, коротко, но уверенно, глянул прямо в глаза:

Так что перспектива на дальнейшее рисовалась вполне логичная. Петровича — за борт без мозжечка. Знал вьюнш дофига, как много. Самому — на «Варяге» до первого порта. А оттуда — на Гудзон. С моими-то знаниями, умениями и молоденькой-то тушкой, а я знал уже перед переносом, кого они тут зацепили… О-го-го, робяты!

«Ясно, первый поезд-дублер. Ребята Спиридовича. Работают быстро и четко, любо дорого посмотреть. А где же САМ»?

— Нет.

— Ты у меня адмирала не обижай, смотри. Или забыл, что мне по его милости «минус лысина и отягчение в виде двадцти годков» перепали. Каков красавчег! Роман ему с нами, видишь-ли, надоел! Слыхал, Всеволодыч? — подмигнул Рудневу Василий, — Полно врать, господин военно-морской секретарь. Соскучился он…

— Василий Александрович, ну зачем опять под…вать! Я тут из кожи вон лез, чтобы все ваши задумки сработали. Да и от себя кое-что добавил, кстати.

После того, как тебя несколько раз видели в обществе Гинце, некоторым горячим головам не нужно было много времени для того, чтобы решить, что ты, мелкий прыщ, пытаешься сесть на «интерес» от заказов германцам. Да еще и Ольга в доле, само собой.

— Это все, логично, конечно. Но, Василий Александрович, поверьте, я с ним общаюсь уже год. Николай не такой, как вы привыкли его воспринимать. Вернее, не совсем такой.

— Все. Давайте пока не будем больше о грустном, Василий Александрович, если не возражаете…

И спасибо Вам огромное за нашего Мишкина. Я сегодня с первого взгляда на него понял, что он вернулся оттуда совсем другим человеком. Хотя по корреспонденциям от него было понятно, но лучше один раз увидеть, как говорится. Он чем-то даже напомнил мне нашего отца. Слава Богу, что так все обернулось…

— О чем, Петрович?

Да, такого в история еще не видывала… Короткая шеренга русских воинов. Два императора. От нашего — каждому Георгий. Кроме…

— Ник… Государь, я надеюсь… очень надеюсь, что это уже не так. И тех катастроф страна сможет избежать.

— Вот тут три списка, — Василий достал из кармана запечатанный конверт, — в первом перечислены фамилии и род занятий людей, которые, как показала наша история, были если не гениями, то великими талантами в своих областях. Но по тем или иным причинам эти люди не смогли полностью реализовать своих дарований. Некоторых нужно спасать, прямо сейчас. Это интеллектуальный золотой фонд, люди, которые окажут колоссальное влияние на успех задуманной Вами модернизации страны.

Так почему, скажите, почему все у вас вдруг рухнуло? Только ли из-за того, что как Миша говорит, у руководства пошел «бардак в головах»? Что система «стала проигрывать в конкуренции»? Что самое главное вы просмотрели?

— Хоть и многое, но не все, к сожалению. Может, вследствие процесса переноса, или годы сказались. Там я был уже далеко не молод. Досадно, что все списки восстановить не смог. Ведь нас, офицеров главного разведывательного управления Генерального штаба, специально этому учили. Запоминать информацию. Кроме того, о ком-то и о чем-то, знал из книг, учебных программ. Было время на подготовку, и была структурно подобранная, систематизированная информация, это упрощало задачу.

— Ваши предложения?

— Вы подпишите и передадите ему письмо на имя командиров преданых Вам полков Гвардии, шефами которых являетесь Вы, Михаил, Цесаревич и Ваши дочери. Письмо о прямом их подчинении в случае особых обстоятельств Михаилу, а если его нейтрализуют, то — Зубатову. И такие же письма на имя Дурново и Плеве. На имя Зубатова Вы подпишете и отдельное письмо. Вот такого содержания. Если что-то нужно поправить — зачеркните или впишите пером, — с этими словами Василий положил перед Императором небольшой листок с машинописным текстом.

Убирать их от царицы надо. И срочно. Иначе, кроме прочих нежданчиков могут и Распутина подогнать.

Следующий список, это наши очевидные противники. Доморощенные и зарубежные. Враги России, проще говоря. Причем враги — весьма успешные. По этим персоналиям, как я понимаю, нам предстоит весьма кропотливая, системная работа. Кого-то нужно будет скомпрометировать, кого-то пасти до поры, до времени. А кого-то, простите, будет лучше убрать сразу. Поймите, это индивиды, о себе все уже доказавшие, и…

— Благодарю Вас, Государь, — с этими словами Василий быстро выглянул в коридор, шепнул Верочке «Беги к себе, счастье мое, я задержусь», и плотно прикрыл за собой дверь императорского купе-кабинета.

— Хорошо…

— Я не получил от Вадима, то есть от Миши, доклада о задуманном Вашими дядьями Владимиром и Николаем госперевороте. Своевременно не получил.

— Странно. По логике вещей их могли хотя бы сфабриковать.

Я бы так устроился, что любому Арику Шварцу и не снилось! Но когда я прочухался тут, все это благое намерение сдулось. Потому как Вася Балк… он оказался не просто молодым. И не просто храбрым парнишкой. Он еще и только что побывал в первом своем бою. И кроме присяги, Родины, прочих звонких словесов, которые в его черепушке были не просто звуком, он теперь еще и ОБОЖАЛ своего героя-командира.

— Спасибо, моя дорогая. Мы вот с Александрой Федоровной и девочками решили… — с этими словами Николай обернулся к шкафу и извлек оттуда на свет сначала вышитый рушник, а затем небольшую, но очень красивую икону в искусной раме и золотом окладе, — Что заменять отеческого благословения нам не должно. Но и не напутствовать Вас мы пока тоже не можем. Поэтому и Неопалимая.

Понимаете теперь, на какой мы скользкой дорожке? А если сюда добавить еще, что обуревший германец этим своим набегом на Петербург и нашими с ним целованиями, де факто поставил мир на грань всеобщей войны? Да. Не через десять лет, а уже завтра! Вы озадачились хоть на минутку тем, что думают обо всем этом в Париже и Лондоне?..

— Он — ЦАРЬ!!!

— Приказ, Василий Александрович. Он приказал. Причем сказал, что, в принципе, не возражает, когда я докладываю Вам обо всех наших делах, но это — особый случай, дело семейное. И настоятельно ПРОСИТ меня на эту тему письменно не распространяться…

«Странно, но сердечко-то колотится. Вот оно. Момент истины. Он и я. Только двое нас. Я и Царь. „Николашка-кровавый“. Ситуевина, аднака…

— Василий, а ты что, лично революционный процесс возглавить хочешь?

Кстати, Михаил Лаврентьевич уже рассказал Вам о том, чем будете заниматься?

— Тогда, Николай Александрович, Вас придется судить.

В царской свите куча непонятного народа, спасибо Вадиму, по ходу подсказывает шепотом нюансы. Немцы: ну, кузена Вилли не узнать невозможно. Тирпитц, Шлиффен, Бюлов, Маккензен, Шён. Серьезные ребята. Из наших Сахаров, Дубасов, Великие князья Сергей Михайлович и Петр Николаевич. Фредерикс, Нилов. А вот и сам — Николай…

— Фу, какой педантичный стал! Вот уж от кого занудного скрипа не ожидал.

— Допустим. Но Ваши дядья планировали поднять против Вас четыре гвардейских полка. Позвольте полюбопытствовать, все ли замешанные в этом несостоявшемся действе офицеры из их рядов уже убраны?

Да еще круг посвященных — шестеро со стороны. Это непозволительно много. И двое из них — женщины. Это сегодня все славно, Вадик. Поскольку любовь. А вдруг — возьмет твоя, да и разлюбит? Или хуже того: ты дуриком залезешь на кого-нить, и донесут? А от любви до ненависти сколько? А Императрица? Да, скрытная. Да, себе на уме. Но ведь психованая же! Ладно, Мишкин и Макаров, за них почти не беспокоюсь — у первого своя любоФФ на носу, а второй слишком мудр для глупостей. Но уже имеем два заведомо слабых звена, плюс батюшка — вещь в себе. И непрогнозируемый Фрилансер, мать его…

Про остальное отдельно поговорим. Главное, пока я не познакомлюсь с Зубатовым и не влезу в курс питерских дел, всем сидеть тихо, как мышатам под веником. И никакой самодеятельности, блин! Нам, Петрович, — на ближайшее время систематизировать итоги войны. Тебе, Вадим, — как можно теснее сойтись со Столыпиным и Дурново, подталкивать по мере сил индустриализацию и реформу на селе, начиная с переселенческой программы. В остальном, ребята, помнить главное: «кадры решают все». Кто это сказал, не забыли?

А вот как мне все это!? Страны — нет. Всех, кого знал, с кем вместе под пулями на брюхе ползал, на караван ходил или к козлопасам на огонек, тоже нет. Прикончил их всех твой папик. Одним щелчком тумблера. Вопросик наводящий: я ему что-то должен?

— Государь, а наша докладная, что мы с Михаилом Александровичем…

— Если мое мнение хотите знать, Ваше Величество, коль я бы был судьей над Вами там, в моем мире, то судил бы Вас не за это. С мятежом правитель бороться, как ни крути, а обязан. Ведь среди толпы были и вооруженные люди. И цели у них были…

— Давайте-ка без титулов, хорошо? Когда мы одни.

— Стоп! Так чего такого главного мы не знаем? — прервал Василий вадиков экскурс в новейшую историю Финляндии. По тому, как он заметно напрягся, было понятно, что новые вводные относительно активности родни Императора воспринимаются им весьма серьезно. Тем более, если речь идет о фигурах такого калибра.

— Народ? Русский? Занятно. А в вашей истории, что получилось? Если мне Михаил Лаврентьевич все изложил верно, то ни суда не было, ни следствия. Только сговор кучки иудеев, поляков, латышей, австрияков и разных прочих инородцев, которых наш русский народ с рабской смиренностью слушал. И которым безропотно подчинился.

Как и я, кстати. Ведь только он раскрыл мне глаза на роль и место пролетариата…

Тогда излагаю пропозицию.

— Не вопрос, Василий. Будет вам в лицах. Тем более, что главной «изюминки» вы все равно пока не знаете, хотя про «дядю Влада» и Николашу — «бешеного кобеля» уже сами упомянули. А что смешного, Петрович? Так Николая Николаевича горячие финские парни величают. Кстати, отдать ему должное надо. После убийства генерала Бобрикова, он с чухонцами разобрался решительно, и не церемонясь. Сходу ввел военное положение, и — понеслось по кочкам. Одних висельников под восемь десятков по приговорам полевых судов. Лепшая подруга финской аристократии Мария Федоровна до сих пор с ним не разговаривает. Однако генерал-губернаторство замирено, причем конкретно. Они там…

Прости, но правда, нехорошо получиться может. Пойдем.

— Увы.

— Стучали. Даже туфлей…

— Это как!? Что еще за… Ладно, почти пришли. Потом обязательно расскажете про туфлю, — царь улыбнулся, — А сейчас ступайте, Василий Александрович, своих поздравьте. Вижу же, стоят, мерзнут. Вас ждут.

— В самых общих чертах. Но, по большому счету, он очертил ряд задач, которые мне именно, что «по профилю».

Василий, быстро нагнав самодержца, пошел рядом, на полшага сзади, почти по-уставному.

— Да, это логично. Согласен. Но как Вы сумели все запомнить?

— Тю… вот тебе раз. Счастье мое! Ни японцев, ни Стесселя с его стессельшей, ни кровищи гангренозной не боялась, а тут?.. Ну, кисенок-мысенок, ты чего это, вдруг? Да он такой же человек, как и я. Только росточком пониже, да усами погуще!

— Заходите, заходите, любезный Василий Александрович! Сами будущую супругу представите?

— Ясно, Вадик… Петрович?

Длиннополые шинели, фуражки, погоны на плечах. Русские офицеры, не торопясь прогуливаются, обсуждая свои военные или домашние дела…

Выслушав до конца рассказ Банщикова о вынужденном «посвящении» Императрицы в тайну их пришествия, а также о засекреченной Николаем попытке госпереворота, Балк несколько минут хранил мрачное молчание. После чего, хмуро взглянув на «компаньонов по несчастью», тяжко вздохнул, и пробарабанив пальцами по столу, многозначительно изрек:

— Николай Александрович, увы. Не смогли. Кишка тонка оказалась. Хотя были и глупость, и элемент предательства, но… Во всем этом виноваты опять-таки лично Вы! — Василий не удержался, чтоб не рассмеяться.

Снег резко похрустывал под сапогами, бросая в глаза искорки солнечных зайчиков. На память Василию невольно пришло бессмертное пушкинское: «Мороз и солнце, день чудесный». Пока, кстати, день, и впрямь, был замечательный. И запоминающийся во всех отношениях. Но для двух мужчин, неторопливо идущих по плохо утоптанной тропинке, уводящей их от главного хода Транссиба, его главные минуты наступали только сейчас.

— Тю… Василий! Дывись: богатые тоже плачут! Почему не докладывал?

— Господи! Ну, с чего Вы взяли такое, Василий Александрович!?

И Петрович заключил улыбающегося Банщикова в объятия.

Теперь про заботы насущные. Они не успокоились, наши недруги, знаете ли. Как доморощенные, так и особенно, заграничные. Шарады нам новые подбрасывают. Вот и сейчас, похоже, попытаются, как в 78-ом, вытащить наш победный мирный договор на европейский Конгресс. Испытания нам впереди предстоят не легче военных.

— Ваше Величество, Вам любая форма к лицу. Военная… — Вера смущенно зарделась, потупив взгляд. То ли от собственной неожиданной смелости, то ли от недавних царских комплиментов.

— Василий Александрович, Вы, извините, конечно, но, во-первых, делу общему от этого только польза. А во-вторых, повторяю: это моя личная проблема. И я, то есть мы…

— Семья Ваша была в заложниках. Не доглядели Вы. Да и что бы это была за победа, когда Россия должна была своим союзникам больше десятка годовых бюджетов? Сие и близко не победа, простите. А форменное рабство.

— Что?! Прелестно… Твою-ж ма-а-ать…

Про господина Витте я вообще молчу, ты сам понимаешь откуда ветер, если парни Азефа тебя грохнуть попытались. Но если ты вдруг не разобрался до конца в том, что у тебя под носом творится, знай: за Юличем стоят не только евреи-банкиры доморощенные, но и парижский Ротшильд. И не сам по себе Витте с ними закорешился, а благодаря своим покровителям из Священной дружины — обожателям французской кухни, красот Ниццы и франков в ассигнациях — генерал-адмиралу и Великому князю Владимиру. И НикНик по твоему адресу тоже не стесняется. По калибру врагов нашел, короче. Расклад понятен?

— Далеко не безропотно, Ваше Величество.

— Вась!.. Я не пойду. Можно, а?

Следом за «Святогором» подошел темно-голубой царский поезд. Но он, не встав у платформы, отстучал по стыкам дальше, почти до выходного семафора. Из его вагонов как горох посыпались стрелки и казаки караула, подгоняемые зычными окриками команд их офицеров. Привычно и быстро заняли предписанные места, замерли на расчищенных дорожках возле низенького дебаркадера, у дверей и даже у окон нескольких маленьких строений станции, у водокачки и складского пакгауза, а также возле площадок вагонов и паровоза их литерного «владивостокца».

— Что, но? Видеть, что явно проигрываете, и не пойти ва-банк? Не стукнуть по столу кулаком?

— Что-то случилось, Василий Александрович?

Но безвинные души за что, Господи!? Я понимаю, Михаил Лаврентьевич искренне рассказал мне все, что знал. Но надежда, что все-таки это не так, теплилась. Значит, так все и было? Боже мой, как я хотел обмануться…

Сомнения в том, что парадом командую я, у кого-то возникли? Нет? Это хорошо.

— Понятен…

— В Москве я планирую огласить Манифест, о наделении Императрицы Александры Федоровны регентскими полномочиями на время моего отсутствия.

Адъютант аккуратно, хоть и с небольшим акцентом, переводит:

Но в том, что удалось удержать страну от братоубийства — огромная ваша заслуга. За что лично Вас с Всеволодом Федоровичем и Михаилом Лаврентьевичем, как и господина Лейкова, я искренне благодарю. То, что вы сделали для России, для меня, для моих детей, вряд ли можно оценить простыми наградами. Так что все мы — ваши должники теперь, — Николай улыбнулся, — Откровенно говоря, я до сих пор поражаюсь, как это вам удалось разворошить наше сонное царство. Ведь еще год назад я совершенно искренне считал, что все в России налажено, все идет правильно, а если есть отдельные досадные моменты, то они не портят общей картины.

— Спасибо, капитан. Армия Рейха у Вас в долгу. А значит — я тоже Ваш должник. Жду Вас в Германии. Когда соберетесь — дайте знать.

— Спасибо Вам, Василий Александрович. За правду от сердца. Я Вам — верю. За честную и храбрую службу, спасибо. И… за справедливость. Поверьте, и Вы: для меня рассказ Михаила Лаврентьевича стал страшным шоком. Отречение на пороге победы! Что же они со мной такое смогли сделать? Я, кстати, не исключаю, что был какой-то грязный шантаж…

И хоть погоны у Вас пока останутся капитанские, должность Вам предстоит принять полковничью. А по ответственности, правам и содержанию — генеральскую. Этот момент мы с братом оговорили. С учетом Вашего мнения, естественно. Наверное, это правильно. Не стоит Вам пока блистать. Пусть лучше о капитане Балке судачат, как о любимчике и протеже Михаила Александровича, чем понимают Ваш истинный уровень. Я надеюсь, что Ваша будущая супруга не обидится на меня за то, что генеральшей станет еще не скоро.

И уже на пороге:

— Ну, так уж получилось, — усмехнулся Василий, — Это длинный рассказ, Государь, и я точно не уложусь в испрошенные пятнадцать минут.

— Угу. Вот так. Судить Императора. Замечательно. И кто же этим займется, позвольте полюбопытствовать?

«Ага. Один разок, правда, подстрелить его самолично пришлось, но зная Мишкина, думаю, что ты, Твое Величество, об этом никогда не услышишь…»

— Есть! Но… простите, еще один небольшой момент, Ваше величество…

— Капитан Василий фон Балк! За невиданный героизм и отвагу в бою, проявленные перед лицом неприятеля, при спасении жизни майора генерального штаба германской армии фон Зекта, именем восхищенных этим и другими вашими ратными делами немцев, вручаю Вам высшую воинскую награду германского Рейха. И, да видит наш всемогущий Господь, Вы ее более чем достойны. Тем более, что Ваши подвиги лишь подтверждают воинскую доблесть древнего, славного рыцарского рода фон Балков! Отныне Вы, капитан, — всегда желанный гость при Дворе Гогенцоллернов!

— Так не честно, Василий Александрович! — Николай всплеснул руками, — И это: «Небольшой момент»! За такое, чем я смогу Вам отплатить? Это же…

А про Ольгу, я тебя очень прошу, — не надо так. Да и сам я не знаю, как оно дальше будет. На брак Николай разрешения не дает. Так, мол, — живите, ваше дело. Пока сквозь пальцы смотрю, будьте довольны. А с бредовыми морганатическими идеями — лучше и не подкатывайтесь. Оленька уже извелась вся, а я… ну, что я могу сделать? Для нее ведь без венчания, грех это все…

Идет себе, снежком похрустывает. Или уже нет, не „кровавый“? В конце декабря, а не 9-го января, как у нас, обошлось тихо, слава Богу. Этот „верноподданнический адрес“ не „выстрелил“, как ультиматум попа Гапона из нашей истории. Да еще Шантунг — так вовремя, так в жилу! „Столыпинскими галстуками“ пока даже не пахнет…»

Пока не задерживаю Вас долее, капитан Балк.

— Василий Александрович, я попрошу Вас — через двадцать минут постройте Ваших людей возле «Святогора». А Вы сами будьте без сабли, пожалуйста.

— Предположим, Вы погибаете в ходе поездки. Гвардия беременна мятежом. ИССП по численности и вооружению с ней не сравнится. Про полицию и жандармов я скромно умалчиваю. Лица из Вашего семейства, в мятеже заинтересованные, в наличии. Известные и уважаемые. Их отношение к Вашему «думскому» манифесту известно. Ваш малолетний сын — гемофилик. Жена петербургским высшим светом не любима и никаким авторитетом в сферах не пользуется. От слова совсем. Ваша матушка, Вдовствующая Императрица, ее не поддержит, ибо Александра — немка. Мне продолжать?

— На 101 %?.. Нет. Не уверен…

Ишь, ты! Мишкин ему дорог. Еще бы! И не одному тебе, похоже, Ваше германское Величество. Но о какой именно Родине речь?

— А вот с этим, Вы теперь уж сами разбирайтесь, Василий Александрович. Сами, мой дорогой. Вы нынче же отправляетесь в Петербург. В распоряжение Сергея Васильевича Зубатова. Того самого, за которого Вы меня особо просили. С зачислением к нему в штат ИССП. Если война для кого-то и закончилась в Токио, то только не для нас с Вами.

— За Мишкиным нашим Вы присмотрите, Василий Александрович?

— Типа того…

Но у меня к Вам будет еще много вопросов, Василий Александрович. Очень много вопросов. Как, не сомневаюсь, и у Вас ко мне…

— Уй… Верок!.. Аж голова закружилась…

— Пойдемте, любезный Василий Александрович, подышим. Подальше от всех этих паровозов, а то уже дымом пропахли…

— Нет, конечно.

— Конечно. Кто же еще? Довели страну до двух революций, проиграли две войны, итогом второй стала гражданская. Да еще немцы остались во врагах с воспоследовавшим вторым раундом. Самым разрушительным и кровавым. А тем временем янки развивались за океаном, уходили вперед, получая с наших войн дикие барыши. В итоге фора стала слишком велика. И в лоб эта задача решалась лишь на уровне взаимного уничтожения.

— Ну, дорогой, мы-то на флоте. Там такое не утаишь. Да и брата Николая в друзьях не мешает иметь. Мишкин сам в интриганстве не силен, но память у него фотографическая, в папашу. Я же пока кой-какие пазлы складывать не разучился. Согласен, Петрович?

— Василий Александрович, для начала я хотел у Вас спросить, кое о чем. Еще когда мы с Императором германским Вам и вашим людям награды жаловали. Однако, потом мне подумалось, что тет-а-тет будет, наверное, правильнее…

— А Ваши друзья? Им об этом всем тоже не нужно знать? Или что-то можно?

— Честь имею, Ваше Величество!

— Петрович! Ну, хватит. И ты туда же. Это же личное…

— Добрый… Спасибо на теплом слове. Мы тут старались. Но и вы там дали дрозда!

Капитан Балк. Станьте смирно! Клянетесь ли Вы верно, не лицемерно и бескорыстно служить Империи Российской, Престолу, Нам? Так же честно и самоотверженно исполняя торжественную клятву присяги, что дали Вы нашей Родине в вашем времени?

Это, ребятки, безумно много для того, чтобы считать ситуацию контролируемой.

— Конечно, Государь, — пискнула Верочка, присев в реверансе, и выскочила за дверь.

— С тротилом к Кадзиме вы не успели? А у меня из-за этого «Якумо» с «Токивой» живыми отползли. Срок ухода Беклемишева с Балтики сорвали? Вот тебе и «минус балл». С минометами затянули? Ага? Что, трояк корячится? Но я сегодня добрый, студент. Плюс — за КЛки. Так что, четверочка Вам, любезный, — добродушно погрозил пальцем Петрович.

— Да, конечно, конечно…

Первое. Нытьем, уговорами и т. п. вы нифига не добьетесь. Ситуация сама должна созреть. Но не по типу сбежать и где-нить обвенчаться, или деток нарожать, чтоб потом этим шантажировать. Это фигня полная. Только отягчающие обстоятельства, не более.

«Сдал меня Мишаня. С потрохами сдал… Ну, погоди, ужо товарищ Великий…»

— Капитан Балк. За взятие форта, обеспечившее общий выдающийся успех операции Тихоокеанского флота и Гвардейского корпуса в Токийском заливе, примите…

Во-вторых. Петрович, как ты думаешь, какая последняя мысль у меня крутилась в башке, когда проф с Фрилансером, меня к саркофагу подключали? Не в курсе? А я вот прекрасно ее помню: сразу тебе мозги вышибить, или сперва — в тушку, а уж потом — контролечку. А чему удивляться, Вадик? И «задача, которую папа озвучил» тут совсем ни при чем. Вы себя хоть на минуту в моей шкуре представляли?

Ну, вроде все. Теперь ступайте. С Богом!

Вторая часть списка, та, что синим карандашом отчеркнута, — это светлые головы за рубежом. Те, кого нужно постараться любой ценой сманить к нам. Или, в крайнем случае, всячески осложнить их деятельность за границей. Тут уж, либо-либо.

Ты сам-то понимаешь, что этим взвалил на нас еще одну нехилую проблему? Не токмо на себя, любимого. А на нас, на всех. Ибо Николай нас на индивидов не разделяет. Понимаешь?

Но отвечать надо. А раз нужно отвечать царю, значит — отвечать правду. Как на духу.

— Клянусь, мой Государь!

— Вадик, потом это обсудим… хотя, нет. Проводи-ка ты меня до вагона. А потом ждите меня и не пропадайте никуда.

— Петрович, здорово! Я тоже соскучился по вам с Василием Александровичем, ей Богу! Жутко надоел этот роман в шифротелеграммах и секретных письмах.

Вы уже отплатили. Тем, что нам поверили.

— Николай Александрович, увы, так. Но ведь сейчас ключевые точки мы проскочили почти без потерь. Самое главное на данный момент сделано, — восточная политика России сохранена. Конфронтации с немцами Вы уже не допустите. И, в общем, сделан мощный задел на будущее. В народ стрелять гвардии не пришлось, а отщепенцев и провокаторов люди теперь сами загоняют по подворотням.

— Все, что Вы предлагаете по реформированию нашей армии, мной принято. Военное министерство уже верстает план мероприятий и роспись расходов. Документы готовит полковник Генерального штаба Петр Константинович Кондзеровский. Он Вас ожидает, и о полномочиях Ваших проинформирован. Над изменениями в Уставы работа завершается. Примерно через месяц мы все это рассмотрим.

— Во время существования Советского Союза это было очень рискованно. А после — какой смысл? Посчитали напрасным трудом. Да, и кто мог предположить, что Вы об этом узнаете?

До нас ли ему, шаркуну паркетному, было? О твоем-то романе вся Расея наслышана. Это только до нас, до последних, все всегда доходило: на мостиках, да в окопах не до пикантных столичных новостей. Там вокруг, по большей части, пошлые анекдоты, кровь, дерьмо и гайки в равномерном шимозном замесе. А ты у нас здесь, оказывается, не только фаворит царя-батюшки, но и без пяти минут зятек, панимаишь — коверкая и растягивая произношение последнего слова «под Ельцина», — расхохотался Балк.

— Предположим. Поскольку, как я понимаю, многое уже действительно поменялось. И, даст Бог, в лучшую для России сторону. Особенно если учесть такую «мелочь», как победа в этой войне. Повода нашим внутренним врагам для начала вооруженной смуты мы также сумели не дать. Об этом Вы знаете, конечно. А кое-кого и нейтрализовали уже. Так ведь у Вас там ЭТО называют?

— Спасибо, Николай Александрович.

— А Николаша, Петрович, в отличие от Владимира Александровича, включил дурака. Приехал к Николаю со Станой, пали на колени. Икону с собой привез, на которой клялся, что ни сном, ни духом! Пьян был, бес попутал и прочее… Это при том, что подробные стенограммы его изречений Ники читал. Ну, и что ты думаешь?

Что там дальше, какая еще польза ему от нас? А может, наоборот, вред? Ведь и Балк, и Руднев, и Лейков, вернее, те, кто в них сейчас сидят, выросли где? В социалистической республике. Без царя. И республика эта прекрасно себе развивалась после его убийства. Что там они еще задумают? Вадик тоже не далеко от них ушел. И брать на себя, не много ли стал? Может, ну их, в огород, эти риски? И так много чего нагородили. Зачем мне эти нервотрепки с родней, эта чертова конституция? Армия и флот со мной…

— Василий Александрович, все потом, кроме вот этого: я просмотрел списки. Сделал себе небольшую выписку. Но время! Мы отправляемся в Артур и Владивосток, поездка долгая. А терять не хочется ни дня. Так что, пока забирайте-ка это все обратно.

Поэтому, с учетом того, что вариант «по-коловски», с душевной мукой и сознанием того, что сам себе усложняю жизнь, мною отставлен, ставлю на обсуждение два варианта. Первый. Резко нам отсюда рвать. Попутно отправив в Обводной канал тушку бедалаги Фридлендера, по совокупности содеянного. И второй. Продолжать наши игры «во славу России», но с трезвым пониманием того, в какой глубокой заднице мы сейчас находимся.

Ладно. Для наивных поясняю. И это будет, как раз, в-третьих: войну мы Николаю выиграли, революцию в зародыше притушили. До фига чего ценного на тему кто, что, где и как — слили. Молодцы!

— Личное? Какое, нафиг, личное, когда за подобные штучки у менее демократичного государя знаешь, что случается? Любофф у него, прости господи.

— Это вряд ли. Но, во-первых, он категорически не желает выносить сор из избы. А во-вторых, как я понимаю, он решил познакомиться с тобой и обсудить это тонкое дело. Владимира Александровича и его супругу Марию Павловну, а она-то, похоже, как раз и есть «главное мутило» в этой семейке, он из Питера уже справадил. Тот долго выбирал — Варшавское или Тифлисское генерал-губернаторство принять, но похоже, остановится на Варшаве.

— Василий Александрович, прошу, только не горячитесь, пожалуйста. Я все понял и должен тотчас извиниться перед Вами за то, что еще утром не поставил Вас в известность об этом, но…

— Да, Ваше величество.

Два часа назад бронепоезд «Святогор», слегка увеличенная копия маньчжурского «Муромца», извергая клубы дыма из топочных труб двух своих тяжелых, германских паровозов, величественно замедляя бег, прогромыхал по входным стрелкам. С протяжным шипеньем стравливаемого пара, скрипнул тормозными колодками, лязгнул буферами и разгорячено отфыркиваясь, остановился на боковом пути. В предложенной Василием зимней «камуфляжке» из двух светло-серых оттенков, с двуглавым орлом на борту штабного, радийного броневагона и Андреевскими флагами, изображенными на рубках локомотивов, смотрелся он для 1905-го года внушительно и грозно.

— А Николашу «чухонского», Или «черногорского»? Как его теперь правильно?

Мишкин, вот только не делай умное лицо. Все равно ничего не получится. Пить боржом тебе уже поздно.

Ага? Теперь оба вылупились…

— Замечательно. Это — окончательная катастрофа…

— Но…

Вот Вам четыре записки от меня. К Столыпину, Коковцову, Дурново и Менделееву. Сначала пойдите к Дмитрию Ивановичу. Можете сослаться на данные военной разведки, или сами придумаете, что надо. Нужно начинать действовать немедленно. И по геологии, и по людям. И экспедиции спешно организовывать. Деньги на первые срочные траты Минфин выдаст под подпись Менделеева, об этом, собственно, я и написал Коковцову. Так что, как любит говаривать Михаил Лаврентьевич: инициатива наказуема. Впрягайтесь и в это тоже. Заодно и с людьми из «первой шеренги» познакомитесь.

— Типа того. Прав был товарищ Сталин. Почивать на лаврах нам точно не придется, хоть «крыши» у нас и не самые худые: у тебя Алексеев, у меня Мишкин, ну, а у Вадика — сам самодержец. Но. Если шибко захотят грохнуть, — вальнут. Так что, господа-товарищи, мы теперь, как саперы перед минным полем. Значит, самое время нам «сверить часы» на ближайшее время. И первым для отчета слово получит наш главный царедворец…

Только что-то мне подсказывает, что с Вашими талантами, Вы сможете сделать для России много такого, без чего все эти списки нам не очень-то и помогут. Особенно в свете того противостояния, которое нам предстоит в ближайшие годы…

Да! Василий Александрович! Через час, будьте добры, явитесь ко мне в вагон, Вас встретят. Но только не один приходите, а с Вашей невестой. У Нас для вас двоих подарок имеется, — Николай усмехнулся в усы, глядя на обалдевшую физиономию Балка, — кстати, можете ей сообщить: по поводу ее брата подтвердилось главное. Он жив. Находится на излечении в японском госпитале. Поправляется после ранений. Не слишком тяжелых, к счастью. А чтобы не возникало желания подержать в гостях наших молодцов-катерников подольше, Мы вчера отправили нашему брату, Божественному Тенно, соответствующее послание.

— Дорогие мои. От души и сердца благословляю ваш союз. Любите друг друга верно и искренне. Дай Бог вам пройти весь путь земной вместе, в согласии и в счастии. Себе и ближним на радость, а Родине нашей, Матушке-России, во благо. Мы же вниманием и участием своим вас отныне не оставим. НИКОГДА. Будьте счастливы!

— Вера Георгиевна, Вы простите нас, если мы с Василием Александровичем еще минутку-другую переговорим наедине? Благодарю. Подождите, я его Вам скоро верну.

Теперь ставим себя на его место.

«Так вот ЧТО у нас тут называется Золотым Георгиевским оружием?! Мать честна! Прелесть-то какая…»

А ты, Вадим, не ной. Что за пацанство? Любите друг друга? И — слава Богу! Этим и дорожите. А что там, и как дальше вывернет, сейчас не узнаешь. Я так понимаю, что вертят тобой, дорогуша. Причем не хитрости или капризов ради, а просто потому, что у твоей принцессы хреново личная жизнь с ее настройками православными укладывается. Можно понять. И даже посочувствовать. Но изменить что-то быстро — нельзя.

— Да. И как мне представляется, ситуация весьма серьезна, Ваше величество.

— Та-ак… давно чувствовал, что мы под колпаком. Порадовал. Хотя я не удивляюсь, Дурново и Плеве — не дураки.

— Информация про Александра Михайловича тебя не удивляет, как я погляжу?

— И неужели мы… Вы… не смогли разобраться с этими янки? И с их жидовскими заправилами — банкирами?

Но Вильгельм Фридрихыч дает! Типа, он меня всерьез, что ли немцем считает? Хотя, будь иначе, вот это вот, точно бы сейчас у меня на груди не висело. Маленький голубой крестик на черно-серебристой ленточке, по форме напоминающий мальтийский. «Пур ле Мерит»…

— Каких «особых», Ваше величество?

— Да, «Кровавое воскресенье». Страшно даже предположить, что такое должно было случиться. Грех… Смертный грех… Неудивительно, что ОН так покарал.

— Какая мрачная картина будущего стоит за Вашими словами…

Ну, вот мы и вернулись, господа.

— Алексеев предупредил через Буша. А Вы откуда узнали?

«Так. Ну вот! Началось…»

— Но я посчитал, что я в праве не…

Ну, а четверка-то почему? Может, хоть с плюсом?

— Василий. Перестань, пожалуйста. Не задирай. Сам хорош: видишь же, наша «особа, приближенная» в растрепанных чувствах.

— Чудеса какие-то. Честное слово, вот теперь Вы меня уже по-настоящему пугаете.

— Нет. Но все они дали слово…

— Главный секрет Империи, Ваше Величество. То главное, что я реально смог сделать для нашего народа, когда понял, где и когда мне предстоит оказаться. И с кем есть шанс встретиться. Но об этих списках должны знать только Вы и я. Что же до отплатить…

Кстати, как обеспечивается устойчивость власти на время Вашего вояжа на Дальний Восток?

Если вдруг почувствуете какой-то нездоровый интерес к себе с чьей-либо стороны, можете поставить в известность Петра Николаевича, он предупрежден. А паче чаяния понадобится отдельное мое вмешательство — немедля телеграфируйте.

— Каждому в его сфере. И не потому вовсе, что я не доверяю Рудневу или Банщикову. Просто против нас будут играть очень серьезные силы. Мало ли что? Да ведь Вы и сами все прекрасно понимаете.

— Скажите, капитан, сколько времени Вам потребуется, чтобы умертвить идущего рядом с Вами человека? Если он не ожидает?

— Откуда знаешь? — прищурился Василий.

Хотя, собственно говоря, может, Вы и правы. Особенно рассуждая с высот лежащего между нами столетия и вашего образования. Ведь Вас учили, что революция это хорошо и правильно, что отжившее должно освобождать дорогу новому. А если не уходит само, то сметать, выжигать, как скверну, каленым железом.

— Рад стараться, Ваше Величество! Почту за честь. Когда Его Величеству Государю Императору будет угодно мне это дозволить — немедля доложу!

— Еще один подследственный из тени выполз? Не сиделось ему с Безобразовым у Байкала. А ты, Петрович, еще говорил, что у него высокое чувство самосохранения…

Но никогда не было на Земле пары людей, одновременно столь похожих, и столь же бесконечно удаленных друг от друга. Ибо один из них был вполне реальным и осязаемым Императором и самодержцем необъятной, раскинувшейся от Варшавы до Владивостока Российской империи. А другой — бывшим майором спецназа ГРУ Генштаба Российской Федерации, «по пачпорту» суверенного, но трагически зависимого от Запада по факту, и им же изрядно обгрызенного, как в Европе, так и в Азии, останка от некогда могучего и грозного СССР.

— Итак? Я весь внимание…

Причем, этот второй, в душе так и остался бывшим полевым групером, по жизни ностальгирующим по временам величия упомянутого Советского Союза. И вышвырнутым в отставку в начале 21-го столетия за рецидив непонятного, с точки зрения многих из тамошнего начальства, патриотизма. И хотя «бывших» в Системе не бывает, но…

— Конечно. Только когда Вы успели его составить и где напечатали?

— Вольно, капитан… Отныне Вы — офицер Российской Императорской армии. Нашей Гвардии. И мой флигель-адъютант. И, кроме того, имеете право персонального доклада своему Государю в случае возникновения любых особых ситуаций. В любое время. Но об этом — никому. Будут знать только министр Двора, Мосолов, Дедюлин, Спиридович и я.

— Нет тут никаких чудес, Николай Александрович. Просто считать комбинации по устранению выявленных и вскрытию потенциальных угроз, это тоже моя работа… была. После окончания военной службы в спецназе Главного разведывательного управления Генштаба, я зарабатывал свой хлеб в частной охранной структуре.

— Нет возражений, Василий Александрович, — Николай пробежал бумагу глазами, — Но, получается, Банщиков все-таки проинформировал Вас по ситуации заранее?

Во-первых. Согласны ли вы с тем, что хотя за этот год напряга мы помогли матушке России отползти от края братоубийственной мясорубки, в довесок мы поспособствовали дворянству вообще, и господам Романовым в частности, усидеть на верхушке пищевой пирамиды? При этом наступив на горло не только революционерам-отморозкам и прочим бунтарям-экспорприаторам, но также вполне вменяемым, умным и патриотичным людям. Понимающим не хуже нашего, что жить под господством зажравшегося, паразитического класса, народу уже невмоготу.

Думаю, Вадюшь, насмотревшись на нравы столичного дворянства и буржуазии, ты понял, что наш общий знакомый «успешный предприниматель и эффективный менеджер» Анатом и здешние существа типа Рябушинских — духовно-ментальные братья?

Господи, Вер… какая же ты у меня красавица…

— Бардак? Это было, конечно. Но не только, Ваше величество. Вернее, не столько. Плановое хозяйство — это, по моему мнению, колоссальный плюс для экономического развития. Но у нас был очень умный, дальновидный и могучий враг — американцы.

— На этот маскарад внимания не обращайте. Это мой кузен, Император германский, обожает всякие переодевания. И поскольку он пожелал явиться к нашим раненым героям Шантунга в форме русского адмирала, этим званием, как Вы знаете, он был недавно нами пожалован, мне, в свою очередь, пришлось переоблачиться в германский мундир.

Атас! Немцы в городе! Глава 4

Станция Редкино, Балтийское море, Санкт-Петербург. 04–15 марта 1905-го года

— Ну что же, наши мелкие делишки мы с Государем, с грехом пополам, обсудили. И вас еще не хватились. Не удивительно: вечер у их Величеств сегодня насыщенный. Как я разумею, сейчас у Мишкина смотрины. И пока будущий тесть выклевывает ему мозг, часок-другой у нас есть. Но не надейся, Вадик, что теперь мы с господином адмиралом кинемся рассказывать тебе байки Мюнгаузена про то, как «мы были на войне, на вороном своем коне». Давай-ка, дружок, промочи горлышко, и поведай про приезд их германского Величества в стольный град Санкт-Петербург.

В речи, посвященной знаменательному событию, Его величество кайзер выразил пожелание, чтобы известная Голубая лента Атлантики отныне принадлежала только немецким судам, а значит — инженерам и морякам, несмотря на все отчаянные усилия их конкурентов.

„Наши промышленники, финансисты, инженеры, ученые, рабочие и моряки обязаны отныне помнить, что удержание нашими судами Голубой ленты Атлантики есть не только предмет законной национальной гордости для всей германской нации. Это и самая лучшая реклама для наших очевидных промышленных успехов!“ — заявил в своем эмоциональном обращении к собравшимся в гамбургской ратуше германский монарх».

Трем крупнейшим частным кораблестроительным фирмам — „Вулкан“, „Блом унд Фосс“ и „Германия Верфт“ — были обещаны дополнительные (к уровню закона 1888-го года) государственные субсидии для постройки новых стапелей под трансатлантические лайнеры. Причем эти суда должны непременно иметь способность вместить не менее двух с половиной тысяч пассажиров и пересечь Атлантический океан за время меньшее, чем четверо суток и двенадцать часов.

«Германия. В Гамбурге 3 марта германский Император Вильгельм II торжественно учредил так называемый „Клуб Атлантического Кубка“ — особый элитарный клуб для промышленников, финансистов, политиков и морских офицеров (как военной, так и гражданской службы). Клубный фонд целиком составлен из пожертвований частных лиц. В тот же день Клуб учредил две поощрительных награды: Кубок Атлантики (см. фото) и с нею денежный приз, вручаемые ежегодно той судостроительной фирме Германии, чей лайнер несет Голубую ленту. Вторая награда — Крест Кубка Атлантики (и денежный приз) так же вручаемый ежегодно. Причем в двух экземплярах — главным конструкторам этого корабля и его силовой установки. Сам кубок выполнен из чистого серебра, имеет весу более 30-и фунтов и является наградой переходящей. В отличие от медалей Креста Кубка Атлантики. Они остаются в полной собственности награждаемых лиц, с правом ношения при мундире, вицмундире и фраке.

* * *
* * *
* * *
* * *
* * *

«На стапеле Общества „Путилов-Крупп“ (директор-распорядитель И. С. Каннегисер) 14-го марта с.г. в Высочайшем присутствии Императоров Российского и Германского со свитами, заложен крейсер-яхта 2-го ранга „Штандарт“ в 6000 тонн, (проект инженера А. И. Гаврилова). Корабль должен заменить своего геройски погибшего в бою у мыса Шантунг предшественника. Турбинные двигатели для нового крейсера, конструкции американца Кертиса, будут поставлены из САСШ по контракту с фирмой „Дженерал Электрик“.

В тот же день на верфи были заложены два минных крейсера типа „Доброволец“. Поскольку германский Император еще не вполне здоров, на стапелях возвели огромные шатровые палатки, в которых прошла церемония закладок. Кайзер произнес одну из своих замечательных речей, осветив перспективы сотрудничества капитала Германии и России, в частности, в деле обеспечения российского флота судами лучших мировых типов. Он отметил, что наше Морское министерство намерено заказывать корабли и в Германии.

Это подтвердил Император Николай II в ответной речи, но при этом указал, что такие заказы не пойдут в ущерб загрузке отечественных верфей. После чего отклонился в сферу внутренних дел России, призвав граждан к спокойствию и недопущению самосудов над лицами, замешенными в террористической и революционной деятельности, напомнил о том, что виновность кого-либо определяет суд. Со своей стороны, отвечая народным чаяниям о спокойной и мирной жизни, Государь и новое Правительство предпримут меры по повышению качества работы министерства юстиции, МВД, органов судопроизводства, а возможно, и к их серьезному реформированию».

«Кайзеровский десант», вернее авральная подготовка к нему, стала тем самым форс-мажором, на котором сдавала экзамен, «отрихтованная» Николаем при помощи «гостей из будущего» система госуправления в высшем звене. Сдавала, как воинская часть, внезапно поднятая по тревоге, и в условиях, приближенных к боевым, проходящая проверку на прочность. В смысле адекватности и стрессоустойчивости, быстроты профессиональной реакции и готовности личного состава к командной работе на заданный результат.

Но разве способен в трезвом рассудке и душевном здравии на такое святотатство миропомазанный монарх? Если бы я знал это сегодня утром, то вместо вас — военных и дельцов — загрузил бы мои корабли лучшими психиатрами Рейха! О! Как мне сейчас не хватает здесь моего славного Гинце, Пауль то должен точно знать, что там у них на самом деле случилось…

— Но не до власти же своих недавних непримиримых противников допускать!?

— Да? А рассмотрение и утверждение госбюджета?

— Ну, какой, скажите мне, может быть парламент в России?! И как нам теперь иметь с ними дело? — Вильгельм вопрошающе пожал плечами, — Ведь русские записные трепачи-интеллигенты, это даже не их замшелое допетровское боярство. Теперь мерзавцы станут заволынивать в этой их Думе все и вся! Представляете, какие взятки придется на каждом шагу платить им нашим промышленникам? За каждую закорючку! Вместо помощников кузен наплодит толпу голодных, беспринципных кровососов. И все наши планы пойдут кошке под хвост. Предательство и шантаж будут караулить нас на каждом шагу!

— Если ослабшая гайка и резьба изрядно заржавели, то сначала, перед новым затягом, ее действительно нужно слегка отпустить. Ведь очевидно, мой Император, что русское столоначальство уже не вполне отвечает требованиям нового века, — нашелся начальник Генмора, ловко отпарировав августейший выпад.

Именно эти опасения толкнули его на скоропалительный визит в русскую столицу «со всем цыганским табором», как позже с юмором напишет в мемуарах Тирпиц. Визит, который кроме определенных надежд, нес в себе и элементы риска. Хотя бы в том, что Николай мог усмотреть за всей этой спешкой и навалом недоверие к себе, к царскому слову, прозвучавшему в августе у Готланда, в салоне броненосца, носящего имя его отца.

— Авантюрист ты по жизни, Вадюша. Но не конченый, а законченный, — юморнул с изяществом гиппопотама Балк, — Мало того, что дерзнул под пеньюар к сестренке царя залезть, так еще и передо мной хвост поднимаешь. Но уж, коли, не твоя идея была в отношении кайзера, ладно, прощаю. В смысле — поверю тебе. Но, проверю.

Нет. Тут кроется что-то другое. И, похоже, я начинаю догадываться…»

— Ты и тут без немца никак не мог обойтись?

Только вчера поставленный Императором во главе попечительского совета Клуба «Атлантического кубка», убежденный пангерманист Гольман периодически пребывал с Тирпицем «на ножах» из-за своего пристрастия к идеям крейсерской войны в океанах, коим он увлекал и Вильгельма. А поскольку постройка больших крейсеров автоматом сокращала количество «линейных килей», это Тирпица изрядно бесило. Однако Гольман слыл другом русского морского министра адмирала Дубасова, поэтому Экселенц решил, что его пребывание в Санкт-Петербурге может оказаться небесполезным…

Ну, а в случае несогласия царя с предложениями как министра, так и Премьера, для принятия окончательного решения по докладу — «вызов на ковер» в Царское село…

— Наоборот. Считаю, что в этих условиях решение Вашего величества о немедленном посещении Петербурга для демонстрации царю Николаю Вашей решительной поддержки — чрезвычайно своевременный, воистину мудрый и важнейший для будущего Германской империи политический шаг.

Кроме них присутствовали вице-адмирал Хённинг фон Гольцендорф и начальник пресс-отдела, а фактически, службы аналитической разведки в ведомстве Тирпица, контр-адмирал Август фон Гёринген. Были также приглашены командир отряда броненосцев эскорта кайзера контр-адмирал Генрих Рольман и недавно вышедший в отставку, но специально позванный кайзером в этот вояж в Россию, адмирал Фридрих фон Гольман.

Несмотря на необходимость тщательной подготовки к приезду германцев, Николай не отменил ни одного важного государственного мероприятия, намеченного им на эту неделю. А гостей мало было встретить, разместить, обласкать, да потешить парадами, балами, театральными постановками и светскими приемами.

Понятное дело, что кто-то возопит о диктаторских полномочиях Столыпина и его канцелярии, об ущемлении прав царской власти. Но, по сути своей, этот ропот будет ничем иным, как следствием личной уязвленности у определенной группы «товарищей», резко отодвинутых от кухни принятия важнейших государственных решений.

Сдается мне, что наш Экселенц желает, чтобы „его уговорили“, а ответственность за принятое решение хочет изящно переложить на Бюлова, дабы генералитет и Гольштейн слишком шибко не верещали от обиды, — усмехнулся своей внезапной догадке Тирпиц, — Красиво! Его величество опять в своем драматическом амплуа…»

Крепость загрохотала. Немцы команды по леерам поставили. Флаги, иллюминация, колокола на соборе гудят, народу тьма. Шапки в воздух летят, все такое…

— Согласен. Глупость, конечно. Но сегодня сие совершенно не принципиально. Вот если герр Тирпиц с его разлюбезным доктором Бюркнером десяток дредноутов-«гаек» с 11-дюймовками понаплодят, это будет — самая полная ерунда.

И все-таки, на этот счет у меня имеется вполне определенное суждение. У военных летчиков и моряков есть понятие: „точка невозврата“. Это момент, когда запаса топлива в полете или походе перестает хватать для возвращения самолета на аэродром взлета или корабля в порт, откуда он вышел. В моем понимании, свою „точку невозврата“ Империя германского народа прошла вечером 4-го марта 1905-го года.

— Значит, Вы думаете, что Ники затеял контригру против своих зарвавшихся старших дядюшек? Из элементарного опасения потерять трон?

— Так… получается, Вы не усматриваете явных угроз от всего этого шапито нашим планам относительно стратегического сближения с Россией?

Качало. Той пологой, нудной, выматывающей душу болтанкой, которую не любят даже бывалые мореходы, а не только от случая к случаю путешествующие по крыше Посейдонова царства обитатели земной тверди. Ему, на своем веку повидавшему много морей и три океана, это ритмичное, медленное переваливание корабля с борта на борт, никакого удовольствия не доставляло. Хорошо, что не мешало жить и работать.

— И я про то, Василий. Надо будет нашему «дедо Альфредо» как-то все разжевывать. Тактично. А деятель с большим гонором, судя по оценкам историков из нашего времени, да и по личному его мемуару. И перестраховщик, к тому же, тот еще.

Альфреду фон Тирпицу волею судеб довелось достичь в своей жизни таких высот, о которых ни его родители, ни он сам в молодые годы, не могли даже мечтать. После себя Имперский Канцлер оставил потомкам Великую Германскую Империю, мощнейший флот в мире, Русско-германскую союзную Хартию и два тома мемуаров, которые окруженный всеобщим почетом и уважением, Второй Великий немец писал долгих восемь лет.

— Ага! Все-таки наш дорогой Бернгард хочет выступить первым.

Все «красные лампасы» были размещены на большом крейсере «Принц Генрих», который имел дополнительные, комфортабельные каюты для штаб-офицеров, так как проектировался с учетом возможности длительной службы в отдаленных водах в качестве флагманского. Но можно ли говорить о том, что нынешним обитателям этих апартаментов повезло, глядя на единственного выходца из их касты, некогда бравого гусара, страдальца Бюлова? На него, вообще-то, лучше было вовсе не смотреть: морская болезнь корчила его сухопутный организм нешуточно. По морю ходить, — не по полю на лошадке скакать…

— Какого еще кубка? Это ты про что сейчас, Вадим?

— Сам я узнал о том, что кузен Вилли к нам намылился вечером того же безумного денечка, когда по всей России громыхнуло Манифестом о будущем созыве Думы и до кучи — Указом о польской автономии. Знаю, Петрович, что ты был против него. И, скорее всего, в итоге, от поляков неприятностей меньше не будет. Но царь и Дурново, принимая это решение, даже с мнением фон Плеве не посчитались. И, знаешь, мне думается, что они правы. Пусть паны попробуют ответить «презлым за предоброе». В этом случае у России будут развязаны руки для соответствующего воздаяния. И у нас внутри страны тявкнуть никто не посмеет.

В просторном кормовом салоне броненосца вместе с кайзером находились его брат Принц Генрих Прусский и Имперский канцлер Бернгард фон Бюлов. А с учетом только что вошедшего Тирпица, здесь, практически в полном составе, собралось и все флотское начальство. Включая командующего Флотом метрополии[17] адмирала Ханса фон Кёстера, его младшего флагмана вице-адмирала Августа фон Томсена, начальника Амиральштаба вице-адмирала Вильгельма Бюкселя и начальника морского кабинета кайзера адмирала Густава фон Зенден-Бирбана с его энергичным помощником контр-адмиралом Георгом фон Мюллером.

— Даже так, мой любезный Альфред!? Вы и в самом деле полагаете, что все было столь серьезно для Николая, — Вильгельм слегка нахмурился, пристально глядя Тирпицу прямо в глаза, — И гвардия бы это допустила?

Вильгельм был чем-то взволнован. Причем весьма. Об этом можно было судить по излишней резкости его движений, возбужденному огоньку в глазах, но главное, по тому, как он часто сжимал в кулак ладонь правой, здоровой руки.

— И какой смысл мне врать? Я едва на ногах устоял, когда Николай, вернувшись из покоев Вильгельма, спокойно так, с милой, задумчивой улыбкой, осведомился: «Сколько уколов антибиотика необходимо, чтобы кайзера поставить на ноги, и как можно скорее?»

Для снятия этой проблемы необходимо было сделать три вещи: стандартизовать объем и форму этих докладов, отделив от статистики и славословий результативную часть с конкретными выводами и предложениями, и занимающую при этом не более одной машинописной страницы; поручить Премьеру первичное рассмотрение этих докладов и внесение по ним его замечаний; для обеспечения чего непосредственно при Кабинете министров создать рабочий статистическо-канцелярский орган, из специалистов которого со временем можно будет вырастить сотрудников полноценных Госплана и Госстата.

— Я пятнадцать лет бьюсь с невменяемыми придурками из Рейхстага… Я давно готов разогнать к чертям собачьим все это стадо безмозглых, упрямых, тупых ослов… А эту мерзость, доставшуюся нам в наследство из-под Бисмарка, эту никчемную, порожденную торгашескими интригами бумажонку — Конституцию, спалить в камине! И если бы не кое-кто, из здесь сидящих, уже сто раз бы так и сделал!

«Рихтовка» эта, внешне почти не заметная, однако качественно изменившая систему принятия важнейших государственных решений, стала следствием долгих бесед Государя с Банщиковым. Пытливо вникая в историю мира будущего, а затем, уже в одиночестве, размышляя над рассказами и пояснениями собеседника, Николай уяснил для себя четыре истины. Весьма неприятные для него, но их мало было «прочитать, понять и выучить». Хозяину земли русской пришлось немедленно применять их к практике своей трудовой деятельности, сиречь — царствования. Рискуя при этом яростными склоками с большей половиной Фамилии, если не встречей с «апоплексической табакеркой».

Во-вторых, покрутившись год совсем в ином ритме, чем предыдущие десять лет, он вынужден был согласиться с тем, что одному человеку с должным вниманием и качеством одновременно рассматривать вопросы типа «объявления войны Англии» и «назначения пенсии вдове погибшего на пожаре урюпинского брандмейстера», невозможно физически. Вдобавок, при том, что абсолютно вся входящая переписка, без предварительного разбора или сортировки, сразу ложилась ему на стол. Но так было до появления Банщикова, который начал разбирать для него входящие документы флотской тематики, отделяя зерна от плевел.

— Осмелюсь предположить, что не только это, Ваше величество. Тут, на мой взгляд, просматривается некая более сложная, преследующая несколько целей, многоходовка. Но, конечно, декларировал равенство всех перед законом он неспроста.

Сон подкрался исподволь, мягко и не слышно. Как любимая рыжая кошка, которой с ним нет уже пятнадцать лет. Или, как когда-то по утрам внучка, тихонько, на цыпочках пробираясь к нему в комнату, чтобы чмокнуть любимого деда в щеку. Увы, дети быстро взрослеют. И уходят в свою жизнь. А кошки… Кошки просто быстро живут.

Но о чем это говорит еще? Да о том, что Вилли всерьез начинает разворачивать еще больше средств и сил на морское строительство. Слава Богу! Боюсь сглазить, но, похоже, расчет наш начал оправдываться. Перед соблазном надрать задницу бабушкиному флоту, Экселенц не устоял. Блесна заглочена по самые гланды.

Росту германского интереса должны были поспособствовать и «смотрины» нового Кабинета министров Российской империи, Указ о составе и полномочиях которого был подписан за два дня до прибытия в Санкт-Петербург Вильгельма «со товарищи». Хотя эназначение Премьером бывшего саратовского губернатора Столыпина, сумевшего не только удержать губернию от серьезных волнений в 1903-м, но публично признававшего значение для России передового опыты ведения сельского хозяйства и развития местной промышленности поволжскими немцами-колонистами, сенсацией не стало.

— Хватит с меня этой дурацкой пикировки и медико-процедурных подробностей. Если Шустова хотите, так уж и скажите. А ты, Вадик, рассказывай, давай, как вы беднягу Вильгельма чуть не уморили.

— Ты цену себе не набивай, Вадюша, — поддержал Балка Петрович, — Газеты это одно, у меня от одного списка этих фонов и цу в глазах зарябило, а ты там крутился в самом эпицентре. Сейчас мне с немцами почти две недели общаться. Вводи, давай, в курс дела про все, что у вас за закрытыми дверями обсуждалось. Я перед толковищем с Тирпицем[16] тет-а-тет, а может, и с самим Вилли, должен быть подкованным на все сто.

Нет?! Потрясающе! Кроме умницы Георга, который примчался ко мне с ЭТИМ как ошпаренный, никто? Просто прелестно…

— Угу. А про то, что без новокаина пациентов перед каждым уколом антибиотика к койке привязывать придется и деревяшку меж челюстей пихать, наш доктор Пилюлькин и не подумал.

Экселенц, хотя и переносил качку вполне бодро, при этом тоже никоим образом не являлся почитателем свежей погоды. Поэтому звук зуммера и появление тотчас за ним вестового, застали Тирпица несколько врасплох. В итоге, для участия в срочно созванном Императором совещании, он прибыл последним из приглашенных.

— Нам, возможно и очевидно. Но как на это посмотрит русский народ, привыкший к сложившейся системе? Желает ли он столь кардинальных перемен?

Идем в Санкт-Петербург! — Вильгельм многозначительно подмигнул Тирпицу, — Это очень хорошо. Когда тебя ПРАВИЛЬНО понимают.

— Пожалуйста, позвольте покинуть вас на несколько минут…

Три дня. Вернее, трое суток. Много это, или мало, когда в ворох запланированных и расписанных по часам дел, внезапно вклинивается некая сверхзадача, которую, кровь из носу, а выполнить нужно? Наверное, у многих из нас случались подобные моменты. На таких неожиданных вводных, жизнь и проверяет на способность держать удар отдельные личности и целые коллективы. А случается, — даже народы…

Но кайзера выручил Баллин, его яхта была в Гамбурге, причем стояла под парами — главный немецкий пароходчик собирался на ней куда-то на юга сплавать, после того, как Кайзер закончит представление с парадами и речами по поводу этого их нового Кубка. За ночь они прошли канал, и с корабельным эскортом — к нам…

Вы лучше скажите, мужики, какой я умничка, что вовремя проплатил Эйкхорну за первую, опытную партию его новокаина еще в сентябре. А в ноябре он уже прислал нам первых двести ампул. Как чувствовал, что понадобится. Сам-то представляешь, Василий, как без него нашу плесень колоть? Не хочешь попробовать?

И какое все-таки, счастье осознавать, что все в жизни было сделано правильно. Ну, кроме нескольких досадных мелочей. И то по молодости, по глупости…»

А вечером, во время «Лебединого озера» в Мариинке, торжественно предворенного «Песнью немцев» и «Вещим Олегом», кайзеру поплохело окончательно. Но, скажу я вам, — мужик. Дотерпел до конца. Итог же всех этих геройств — рецидив хронического отита с сильнейшими головными болями и температурой под 39 градусов.

Короче, нормальная у него задница. Холеная, жирненькая. Как с пациентом с ним — никаких проблем. Через два дня Их прусское величество уверенно шло на поправку. А тем временем Петр Аркадьевич с Баллином, чиновниками и прочим буржуинством заседали, ездили всей толпой по заводам и бизнес-тусовкам. И вся эта вкусность просквозила мимо вашего покорного слуги, так-как объект приложения моих усилий, возлежал на перинах с подушками, нежась под пуховым одеялом, и донимал меня разговорами обо всем на свете, но больше всего — о флотских делах. А в особенности, о торпедных катерах и моторах. Так что, наш августейший союзничек далеко не так прост, и откуда ветерком потянуло, смекнул. О чем он меня еще расспрашивал, в письменном виде памятку составлю. Пока в разных записках, нужно в порядок привести. Полагаю, что для общего дела это будет не бесполезно.

Бедолага слег. Вокруг — суета, метания. Со слов немцев я понял — проблемка недели на две, минимум. С хандрой, паникой и ночными страхами, до кучи. Картина Репина «Не ждали», короче. Но у меня и в мыслях не было его нашими антибиотиками пользовать. Тут, Василий Александрович, ты прав совершенно. Я не конченый авантюрист по жизни, понимаю, они «сырые». Когда речь шла о раневых гнойных инфекциях с перспективой гангрены у наших офицеров и адмиралов, там просто деваться было некуда. Или рискуем, или гарантировано бабушка с косой…

— Мой Император, прошу прощения, но, возможно, Вам также стоит выслушать и мнения представителей армии? И деловых кругов? Тем более, что такая возможность у нас имеется, — подал голос рассудительный Гольман, чья карьера на действительной службе была уже завершена, и в критические моменты, когда Экселенц «на взводе», можно было не взвешивать каждое слово или помалкивать в тряпочку.

— Короче, с «Ермака» нам телеграфировали, что там к чему, и повел он немцев в Кронштадт. Причем, их оказался целый отряд. И кроме баллиновской яхты, еще два новейших броненосца, «Принц Генрих», да большой бронепалубный крейсер до кучи.

Конечно, мы с вами понимаем, господа, что у наших генералов непременно будет особое мнение. Если не по существу, то хотя бы из-за их духа противоречия морякам. Но решать-то нужно было быстро, не так ли? И с этим ничего не поделаешь…

— Да? А на подвал?

— Всему свое время. Кстати, насчет бизнесменов, Вы попали в самое яблочко, мой дорогой Фридрих. Я семафором запросил у Баллина, знают ли они о русских новостях, и стоит ли нам продолжать поход? На оба вопроса был дан утвердительный ответ. После чего я и собрал вас. А мои любезные генералы… пусть генералы пока подождут, — заявил удивительным образом совершенно успокоившийся Вильгельм, выдержав в своем ответе парочку театральных пауз.

Конечно, всех проблем это не решило. А поскольку опыт работы по флотским делам, с Банщиковым в роли секретаря-референта, Николай оценил положительно, уже к августу он дозрел до того, чтобы его «расширить и углубить». Для своевременной подачи на рассмотрение Государю действительно важных документов, подготовки к принятию по ним оперативных решений с привлечением членов Кабмина и экспертов, контроля их исполнения и ведения закрытого делопроизводства, им было решено собрать небольшую группу самых близких и доверенных помощников. Говоря точнее — секретариат. А еще точнее — Собственный Кабинет ЕИВ.

— Так об этом, как мне представляется, речи не идет вовсе. Никакого ответственного министерства. Парламент предполагается создать только как законосовещательный орган.

Этим кайзер признавал: будоражившие его опасения, что «опарижаневшаяся» родня Николая и вхожие в Александровский дворец агенты франко-британского влияния смогут, в свете блистательной победы русского оружия на Востоке, отвратить Государя от идеи сближения с Германией, оказались беспочвенными.

— Ну? И что ты на меня так смотришь, Петрович? Может, мне немцам еще и Гестапу подсказать, как организовывать? Хотя, согласен, опасения твои не беспочвенны. Совсем даже. А усатый нам еще нужен. Ладно. Убедил. Будем посмотреть, что на германском фронте предпринять можно. Есть тут пара забавных мыслишек. Но с этим — потом. Давай, Вадик, продолжай.

— Посмеют, не сомневайся.

Германцы должны убедиться в готовности своих будущих российских партнеров по бизнесу к работе в общей упряжке, ведь царь в первую очередь настаивает на вхождении немецкого капитала в российскую промышленность в форме совместных предприятий. Пусть даже, поначалу, к готовности из-под царевой палки и со скрежетом зубовным.

И, наконец, в-четвертых. Если он действительно желает блага своей стране, своему народу и своей семье… А он желает! То он просто обязан обеспечить последовательность и преемственность политики, как внутренней, так и внешней. А для этого нет ничего более страшного, чем министерская чехарда и смена высших госчиновников по принципу «разлюбил — надоел — чемодан — вокзал».

Нужно было организовать для деловой команды кайзера соответствующую бизнес-программу, причем не только с общими словесами о «светлых перспективах». Капитанам германского бизнеса нужно было сразу дать понять: два «потерянных десятилетия» эпохи таможенных войн и жесткого профранцузского протекционизма «по-Витте» окончательно осталась за кормой корабля русско-германских отношений.

— Ох, балбес ты, все-таки, — прищурился Василий, — Мы не защитники Родины. Мы ее центральные нападающие. И впредь, заруби себе на носу, если вдруг в политес поиграться надумал: большинство обращений за помощью к хирургу — это итог действий бездарного терапевта. Понял, к чему это я, светило медицинское… Не отвлекайся, дальше излагай.

Генрих[19], брат мой, ты согласен с этим?

На несколько томительно долгих минут в салоне воцарилась почти полная тишина, нарушаемая только легким поскрипыванием кожи белоснежных лакированных туфель кайзера, нетерпеливо прохаживающегося по ковру, и приглушенным гулом механизмов в корабельных низах. И когда Вильгельм убедился, что со сногсшибательной новостью из русской столицы собравшиеся ознакомились, но высказываться первым никто не спешит, он, резко остановившись позади своего кресла, неожиданно визгливым, высоким голосом, местами едва не срываясь на крик, разразился гневно-сумбурной тирадой:

— Спасибо, Вадим. Да, момент и в самом деле очень интересный. В особенности, на счет стапелей. На них ведь не только лайнеры можно будет строить, — многозначительно поднял бровь Петрович, — Вот вам, джентльмены, и кое-что о значении инсайдерской информации. В нашем-то мире ничего подобного не было.

А наутро весь город смаковал передовицу в «Ведомостях». Там один борзый шутник выдал: «К нам в гости прибыл германский кайзер и с ним все три его Виктории Луизы». И ведь — не подкопаешься: дочка, крейсер и яхта Баллина. Действительно — три!

А вы когда-нибудь слышали, господа хорошие, о том, как корабли входят на рейд гавани, в сопровождении гвардейского кавалерийского эскорта? Смотрелось это, я вам скажу… Вау! Вилли был в полном восторге. У него чуть треуголка не улетела, которой он Николаю махал с мостика флагмана. Вырядился, понятно, в нашу адмиральскую форму. Шинель нараспашку, усы торчком…

В тот день, направляясь с историческим визитом в русскую столицу, наш Император получил информацию о начале в России конституционных реформ, инициатором которых выступил царь. Шла речь об отмене визита, но перед принятием окончательного решения, Экселенц решил обсудить вопрос с канцлером и командованием флота. Мне довелось присутствовать на этом совещании в роли деятельного участника.

Возможно, что окажись сейчас на «Брауншвейге» начальник армейского Большого генерального штаба Альфред фон Шлиффен, начальник военного кабинета Императора Дитрих фон Хюльзен-Хезелер с его помощником Эрнстом фон Застровым и прочими их генералами, Вильгельм пригласил бы на этот внезапный «большой сбор» и армейцев. Но капризная госпожа Фортуна, в лице гофмаршала Двора Эйленбурга, адмирала Зендан-Бирбана и штормящей Балтики, распорядилась иначе.

— Полагаю, что гвардия, вернее Великие князья и их офицеры, не только допустили бы смуту и кровопролитие в столице. Они их, несомненно, желали, Экселенц. Если даже не более того. И дело тут не только в том, что реформы бьют по дворянству в целом. Если мы с Вами знаем кое-что относительно здоровья одного из членов понятного семейства, что можно подумать об осведомленности князя Владимира? Мы знаем, как начал царь последнее время прижимать родственников. Знаем о подрывной деятельности обиженного на него господина Витте и его друзей из профранцузской партии…

— Вадюша, а как ты находишь августейшую задницу? — цыкнув зубом, прищурился Василий, — И как вы вообще додумались стрептомицин колоть кайзеру до того, как он хотя бы на наших кроликах, сиречь адмиралах, проверку не прошел? Григорович жалуется, что у него слух подсел. Не от вашей ли плесени, часом?

— Уговорил. Но не тяни время. Слушаем, тебя.

Но главное, — им должны быть предложены конкретные проекты. Сразу. Вроде тех контрактов с Круппом, которые уже успели взбудоражить весь деловой бомонд Рейха.

«Интересный оборот! Нам-то, по большому счету, какое дело до того, как русские собираются реформировать свою систему государственного управления? Одно то, что они на это все-таки решились, уже замечательно. А если царь Николай заодно покончит и с безответственными великокняжескими синекурами, подмазанными парижскими взятками под соусом из трюфелей и лобстеров, нам за это с него нужно будет пылинки сдувать. Так что, по-моему, сейчас вести речь об отмене визита, как минимум — не логично.

— Декабрьские события об этом свидетельствуют со всей очевидностью. На мой взгляд, лишь известная ловкость царя и столь своевременные, громкие военные победы отвратили Россию от бунта.

С такими отныне предстоит поступать жестко. Но как именно, и кто будет этим заниматься, Николай намеревался решить, обсудив тему с Василием Балком.

— Тьфу ты! Конечно. Ступай, ступай скорее! — Вильгельм проводил сострадательным взглядом Бюлова, с низкого старта рванувшего к дверям, — Ну-с мои, господа адмиралы, поскольку главный дипломат предпочел тактично отправиться блевать, может быть пока — по чашечке кофе? Правильно ли будет принимать серьезное решение, обсудив все только в нашем узком, флотском кругу?

У нас уже начали побаиваться, выдержит ли лед. Но, слава Богу, обошлось без ЧП. Гостям подали тройки с бубенцами прямо к трапам, горячий кофе на дорожку, и — с корабля на бал! По Неве, да с ветерком! Красота: снег только в обед подсыпал, все белым-бело вокруг. Вдоль пути — линейные: городовые с фонарями и двухметровые гренадеры-гвардейцы с примкнутыми штыками. Сплошная экзотика в стиле «а-ля рюс», короче.

— Но, может быть все вовсе не столь уж и печально? Ведь мы не раз отмечали, Ваше величество, что нынешний уровень компетенции у российского чиновничества уже не соответствует потребностям современного промышленного развития государства? И то, что царь Николай, похоже, задумал привлечь к местному управлению светлые головы, до этого только раскачивавшие державный корабль, по-моему, совсем не плохо, — осторожно обозначил свою позицию Зендан-Бирбан, — В конце концов, царю приходится работать с тем человеческим материалом, который имеется у него в наличии.

В-третьих, ему предстояло кардинально поменять саму форму работы с Кабмином. Регулярные личные доклады министров, — по сути своей совершенно не нужное, даже вредное занятие. Отнимающее лишнее время, силы и нервы как у него самого, так и у руководителей ведомств. И приводящее, порой, к итоговым ошибочным решениям.

Я, Король Пруссии и германский Император, до сего дня вынужден был просто-напросто завидовать свободе рук и решений, которыми обладает самодержец России! А он… этот!.. Может, у него просто Nicht alle Tassen im Schrank![18] Не нахожу других слов! Он что делает, этот царек несчастный? Может, и в правду не ведает, что творит? Или это происки кого-то из его семейки и камарильи? Вы только подумайте: взять и самолично отречься от божественной сути и предназначения самодержавного государя, от полноты власти, от бремени ответственности, дарованных единственно Всевышним!

В предисловии к капитальному автобиографическому труду, местами читающемуся как авантюрный роман, есть такие строки:

— Не, ну так не честно, мужики! Все я, да я… Вы что, прессу по дороге не читали, что ли? Охрипну с вами, а мало ли что, вдруг понадоблюсь?

Бедняга Николай, уже замученный и уставший, чуть мимо стула не сел. Пришлось поднимать всех в ружье, на ночь глядя. Слава Богу, повезло, и «Ермак» как раз оказался в Либаве, там очередной караван торговых судов формировали. А телеграф на нем исправно действовал. Встретил он их у самой кромки льдов, как будто специально репетировали: немцы из дымки выходят, а он их поджидает у Даргерортского маяка. Причем, думали-то мы, что Вилли, как всегда, заявится на своем «Гогенцоллерне». Но в этот раз оказалось, что его личное транспортное средство пребывает в текущем зимнем ремонте.

Все ли тогда было решено и сделано безупречно? Не совершена ли была при этом роковая ошибка? Судить о том придется истории и нашим потомкам. Со своей стороны, я принимаю на себя всю полноту солидарной ответственности за решение, принятое в тот день Императором Вильгельмом II в кругу высших офицеров военно-морского флота, предопределившее дальнейшую судьбу Германского Рейха…»

— Понятно все с вами, Петрович. Ну-ка, стопку вон ту мне дайте. Смотрим. Ага… «Ведомости». За 4-е число тоже есть. Открываем и читаем:

Ситуация сложилась щекотливая, требующая немедленного решения. Довожу до вашего сведения, господа, что в России, куда мы так спешим, события разворачиваются столь стремительно, неожиданно и даже, я не побоюсь этого слова, — непредсказуемо, что сейчас мне просто затруднительно сказать, а в ту ли мы с вами страну прибудем.

«Брауншвейги», конечно, хороши. Красавцы. Честно: я тащусь от этих корабликов. Вот только их одноорудийные башни среднего калибра на каземате — на мой предвзятый взгляд, полнейшая ерунда. Согласен, Петрович?

Если уж ставишь человека на ответственное место, нацелив на определенную задачу, то терпи его рабочие возражения и давай ему возможность довести ее до исполнения. Если с чем-то не согласен — спорь и настаивай на своей правоте открыто. И только если видишь, что ошибся с выбором, и поставленной цели этой конкретный индивид достичь объективно не способен, — убирай быстро, спокойно, не мучая и не унижая.

Так что же вы молчите, мои любимые, обожаемые господа адмиралы!? Притаились, словно жирные караси под корягой? Ну, скажите же мне, что нам теперь делать?

Для себя он определился с персоналиями сотрудников своего «Аппарата» к осени. Но для оформления задуманого де юре, хотелось дождаться возвращения с войны брата. Пока их будет трое. Глава Кабинета — исполнительный секретарь: Великая княгиня Ольга. «Доступ к телу» Императора и его рабочий график — исключительно в ее компетенции. Плюс, два человека — «по направлениям». Военный секретарь: Великий князь Михаил. И, конечно, военно-морской секретарь. Выскочка, царев фаворит, божественный посланец, еще чей-то там любовник и прочая, прочая, прочая. Михаил Лаврентьевич Банщиков. При этом Николай понимал, что, скорее всего, число секретарей-направленцев со временем придется увеличивать. Ведь есть же еще наука, экономика, внешняя политика, внутренняя политика и «социалка», «спецура» — все словечки из лексикона Банщикова…

Взгляды Тирпица и всех присутствующих обратились в сторону командующего Кильской базы, чей характерный, гогенцоллерновский профиль четко рисовался в абрисе иллюминатора на фоне темно-серого неба, словно портрет в круглой раме.

Однако, даже этот пассаж с прямым вопросом в финале, остался гласом вопиющего в пустыне. Все слишком хорошо знали: если попасть Вильгельму под горячую руку, то «на раздаче» можно услышать о себе столько занятного, что человеку с совестью и честью будет трудно смотреть в глаза тем, кто при этом его унижении присутствовал. Причем, как правило, при унижении, вовсе не заслуженном. Случай на «Гогенцоллерне», когда на хамскую выходку кайзера, молодой лейтенант ответил оскорблением действием, ничему его не научил. Офицера вынудили застрелиться. Мелкая неприятность забылась…

Но кардинально ситуацию это не улучшило, особенно с учетом отъезда в Иркутск секретариата Особого комитета по делам Дальнего Востока. Война и внутриполитические проблемы породили резкое увеличение потока документов на Высочайшее имя. И в июне пришлось расширить полномочия его Собственной Канцелярии под управлением Танеева, сделав ее отдаленно похожей на «Администрацию главы государства», как это называлось в мире Вадима. Теперь не только награждения и благотворительность, но и ворох мелких дел, типа ответов на приветственные адреса и личные прошения, начали «закрывать» ее чиновники, подавая «наверх» недельную сводку-доклад о текущей работе. Похожая схема работы была введена Канцелярией министерства Двора при ведении рутинной «переписки вежливости» с его коллегами монархами.

«Вот и все. Отныне, только розы, пчелы и мои домашние. А еще грибы в лесу. И — никакой охоты. Все!.. Свободен. Совершенно, абсолютно свободен! И больше никому ничего не должен. Странное ощущение. Как будто пришедшее из далекой юности. Эх, если бы еще ноги были так же резвы, а рука тверда. Но, мне ли роптать на судьбу?

— Петрович, вот те Святой истинный крест, пациент во всем виноват сам. И еще его разлюбезный лейб-медик герр Лейтхольд. Знал ведь, что у Вильгельма с ухом проблема застарелая, и даже не пискнул, когда его подопечный выперся в Кронштадте на мостик «Брауншвейга» в парадной треуголке. А потом скакал без головного убора вовсе. Добавил он и по дороге, возки-то им подали открытые. В итоге, Экселенца продуло капитально. На приеме и торжественном ужине все было нормально, кукситься он начал на следующий день к обеду, после парада Гвардии на Сенатской.

— Все уже в сборе? Прекрасно. Значит — к делу! Господа, перед выходом из Киля нам передали свежие газеты. Лично я до «Локаланцайгер» добрался только часа два назад, и то, лишь благодаря молодчине Мюллеру. И теперь корю себя за лень и нерасторопность. Кто-нибудь из вас прочел последние новости кроме нас двоих?

В конце концов, любому всегда можно найти занятие по силам на другом, менее ответственном уровне. Не стоит терять исполнителей в команде, а вместо них плодить недругов, полагая, что окончательный расчет произведен в форме выходного пособия. Другое дело, если имеет место предательство, осознанный саботаж или «крысятничанье». Кстати, это словечко «от Вадика», ему тоже почему-то понравилось…

— Готовы ли вы поспорить с этим мнением, господа адмиралы?.. Нет?

— Начинается… Петрович, я в непонятках. Дядя Фрид, таки, был прав? В отношении условных рефлексов профессионального потрошителя? Лучше подумай, как я заманался с этими стерилизаторами, лопающимися стекляшками шприцов и тупыми иглами. Это вам не лазерный контроль и алмазная заточка.

— Ваше величество… позвольте…

Завернув колпачок ручки, он еще раз пробежал глазами текст. После чего снял очки, хрустнул костяшками пальцев и расслабленно откинулся на спинку кресла.

Но русский самодержец оказался выше мелочности и был серьезно настроен на разворот политики Империи в сторону Берлина. Пускай это и поймут в Париже, Лондоне и Вашингтоне. Главное, что он сам никому и ничего не забыл: в его новом правительстве число явных представителей профранцузской партии сократилось до трех человек из двадцати одного. А всего год назад в Кабинете Сергея Юльевича фон Витте таковых было больше половины.

Предисловие дописано. Последним. Как и положено. Сначала пусть хватаются за предисловия все те, кому нечего сказать или нечего вспомнить. Теперь можно позвонить издателю, пусть присылает своего редактора, познакомимся. Или сперва, еще разочек на свежую голову пролистать? Завтра с этим решу. Ведь утро вечера мудренее, как любил приговаривать один мой старый друг.

Кроме Петра Аркадьевича в обновленный Кабинет вошли министры: финансов — Коковцов В.Н., иностранных дел — граф Остен-Сакен Н.Д., внутренних дел — Плеве В.К., юстиции — граф Игнатьев А.П., промышленности и торговли — барон Врангель Н.Е., энергетики — Классон Р.Э., сельского хозяйства и госимуществ — Кривошеин А.В., путей сообщения — князь Хилков М.И., просвещения — граф Игнатьев П.Н., информации и пропаганды — Меньшиков М.О., здравоохранения — Эрисман Ф.Ф., физической культуры и спорта — граф Рибопьер Г.И., труда и социального развития — Струве П.Б., по делам национальностей — князь Ухтомский Э.Э., по чрезвычайным ситуациям — Шошин А.П., президент ИАН — Менделеев Д.И., председатель ИССП — Зубатов С.В., военный министр — Сахаров В.В., морской министр — Дубасов Ф.В., министр Двора — граф Фредерикс В.Б. При этом не многим сразу бросилось в глаза появление в конце списка министров новой должности — Полномочным секретарем Канцелярии Кабмина был назначен Варзар В.Е.

Во-первых, царь — он тоже человек, с присущими ему слабостями и недостатками, и упрямая убежденность самодержца в божественной сущности его интуиции и душевных порывов, может стать причиной катастроф как для него лично, так и для всей державы. И ему, как и любому смертному, свойственно ошибаться. Тем более, что нерешительность при рассмотрении серьезных вопросов, он за собой замечал и сам.

Увы, относительно узкий и высокий корпус «Принца Генриха» был подвержен качке даже больше, чем корпуса новейших броненосцев.

— Короче, за суматохой и суетой, телеграмму кайзера Николай только перед ужином прочел. Вилли оказался парень не промах. Слова Николая, в августе еще ему сказанные, о том, что как только дело с японцами завершится, он сразу ждет его в Питере, хитрый тевтон предпочел истолковать буквально. И отстучал кузену следующее: «Дорогой Ники! Не имею сил выразить тебе все счастье и весь свой восторг от твоего выдающегося успеха на Востоке письменно. Спешу к тебе, как договорились. Отплываем из Гамбурга. Прибуду в Кронштадт через три дня. Пришли ледокол к Даго. Твой навеки, IR…»

Представляю, как скрежещут жвалами господа-юнкеры и их боевой авангард в лице Шлиффена и генералов. Эти-то тоже поняли, в чьи паруса подул ветер. Не грохнули бы парни в фельдграу нашего Вилли.

«Я много раз задавал себе вопрос о том, какое событие стало краеугольным камнем в мировом успехе германской нации и Империи? У большинства ученых-историков до сих пор нет на этот счет устоявшегося мнения. Это не удивительно: только за два десятилетия с момента занятия Циндао, в жизни Германии произошли десятки важных событий.

Да! Так мы с вами далеко можем заплыть, мои дорогие адмиралы. Бернгарда я еще извиняю. Ясно почему. Но уж вы то, морские волки! — Вильгельм укоризненно покачал головой, слегка оттопырив нижнюю губу и грозно хмуря брови, — Жаль, что отругать вас как следует некогда. Хотя стоило бы…

Отсюда проистекал и подмеченный потомками «эффект крайней аудиенции», когда Николаю случалось внезапно менять принятое решение под влиянием доводов чиновника или родственника, последним высказывающего ему свои аргументы наедине. Именно так он, согласно Вадиму, пришел к отправке эскадры Рожественского на Цусимскую бойню, к отказу от договора с кайзером у Бьерке, и к всеобщей мобилизации из-за кризиса вокруг Сербии, спровоцировавшей Вильгельма на начало войны против России.

— Ну, а ты у нас на что? Растолкуешь товарищам генеральную линию партии.

— Газеты не читаете, мужики? Про «Атлантический Кубок» не слышали?

Против нас выступили поистине титанические силы мирового масштаба. Наш народ вплотную подвели к пропасти гражданской смуты и братоубийства. Нам довелось пройти Великую войну, беспримерную по своей кровавости и тотальному напряжению всех сил государства и его граждан.

Через день ему этот форс боком вышел, когда он с ухом слег с температурищей. У него, оказывается, отит хронический. Но, — отдельно об этом расскажу…

— Василий Александрович, я бы попросил без казарменного юмора, хорошо? Что до чистоты самого антибиотика, не трави душу. Осложнения пока возможны, что по слуху, что по зрению. Тут сугубо индивидуально. Поэтому — трясусь как осиновый лист. У Ивана Константиновича, безусловно, оно самое и есть. Но, слава Богу, не в ярко выраженной форме и без отрицательной динамики. Надеюсь, ухудшений не будет. Но без гарантий.

Удивились? Замечательно. А уж как мне пришлось удивиться, после прочтения вот этого… — Экселенц ткнул пальцем в газетную полосу, — Ну-ка, сначала возьмите все по экземплярчику, да прочтите передовицу. От первой и до последней буквы. Возможно, вы после этого меня поправите, и речь там вовсе не идет о том, что царь Николай решил ввести в его империи Парламент, собственными руками сокрушая основы самодержавия. И это, — после блистательно выигранной им дальневосточной военной кампании! Надеюсь, что кто-нибудь из вас сможет объяснить мне логику подобных действий…

«Ну, что же, наш выход. Пора Экселенцу подыграть», — усмехнулся про себя Тирпиц, и вслух сухо, с твердой убежденностью в голосе, заявил:

Николай от таких известий едва не впал в прострацию. Было ясно, что от приема такой немецкой делегации в Санкт-Петербурге, у французов и англичан начисто посносит крыши. Там никто, никогда и ни за что не поверит, что этот «десант капитала» спонтанно затеян хитроумным германцем. Что это не загодя обговоренное и распротоколированное совместное действо. Несчастный Ламсдорф, как узнал, так тут же за пузырек с нашатырем и схватился. Я думал, что он у царя прямо в кабинете рухнет, настолько наш «мадам» был бледен, если не сказать сер личиком.

Немцам нужно было дать возможность собственными руками пощупать крепость дружбы, связавшей их кайзера и царя. Своими глазами рассмотреть, оценить перспективы ведения дел в России, носом учуять запах будущих прибылей, ушами услышать стенания и шипение опальных лоббистов франко-бельгийского капитала. Прочувствовать взаимные выгоды нового Торгового договора[20] и гарантии юридической защиты инвестиций.

Истины эти были следующими:

— Василий, хватит издеваться. Вот тебе, персонально, обещаю — при случае точно только с одним физраствором пенициллинчику засажу…

Не совещательный «кружок друзей по интересам», а именно, — рабочий орган. По своему весу и значению стоящий лично для него выше, чем Премьер со всем Кабмином. Выше даже, чем для Вильгельма II его система из нескольких Кабинетов, дублирующих собой министерские структуры, созданная им в Германии. Кузен пошел на это не от хорошей жизни, он вынужден был таким образом искать рычаги влияния более надежные, чем подотчетные Рейхстагу по конституции статс-секретариаты. Но в России никакого «ответственного министерства» Николай допускать не собирался.

Господа с громадным уровнем амбиций или интересов, типа Плеве, Победоносцева, Витте, Мещерского, дядюшек Александровичей и Николаши, конечно, будут обижены. С мамА тоже предстоит очередное объяснение на повышенных тонах. Но весь этот гвалт придется вытерпеть. Ради исполнения задуманого. Ради сына, в конечном счете…

Мужики, я честно бился как лев. И про риск осложнений, и даже про вероятность летального исхода говорил. Как об стенку горох! «Это наше общее решение. Кайзер ждет. Приступайте немедленно». И что оставалось делать?

Но, ничего не поделаешь, как говорится, назвался груздем, лезь в короб. Короче, все подготовить мы успели. В лучшем виде. Да еще и пришли они на полсуток позже, чем мы прикидывали. Лед был плотный на всем протяжении залива, и «Ермак» по дороге немцев несколько раз обкалывал. В Кронштадт он привел их только к вечеру 7-го числа.

Вот так, как-то…

— Да, понимаю я все. На шею не давите только, ладно?

Как оказалось, коварный тевтон не только самолично прется, но с собой прихватил брата, двоих сыновей, дочку, а ко всему благородному семейству в качестве бесплатного приложения, почти сотню душ. Военных, конечно, в первую голову, в том числе флотское начальство с Тирпицем, Кёстером, Бюшелем, Гольцендорфом, Зенден-Бирбаном, а еще — толпу промышленников и финансистов. Все сливки делового бомонда, кого он в Гамбурге собрал на эти «кубочные» торжества!

А Экселенца тем временем понесло. Приняв настороженное молчание собравшихся за растерянность, что его выбешивало на уровне рефлексов, или просто не удержавшись от соблазна в очередной раз поизмываться над своим окружением, что было свойственно холеричной натуре эгоцентрика, Вильгельм закусил удила. Голос его яростно грохотал:

— Так что же, любезные мои адмиралы? Может быть, самое время нам разворачивать поводья!? Может быть, царь свихнулся, а мы пытаемся делать дела с больным человеком? — постепенно багровея, кайзер яростно жег присутствующих пылающим взором. Глаза его налились бешенством, а вздернутые кончики усов мелко подрагивали.

— Листаем, конечно, но больше про внутренние наши дела, и что с войной связано. Не все же от первой строчки до последней. Так глаза испортишь. И без этого дел полно.

— Нет, Петрович. Анестетики — не моя стезя. Анестезиолога папаня из меня делать не собирался. Да и нельзя сразу хвататься за все…

Принц Генрих успел глубокомысленно нахмурить августейший лоб и даже набрать в легкие побольше воздуха, как вдруг, с другой стороны стола, раздался прерывающийся, вымученный голос:

Стерпится — слюбится. Ведь получение государственных оборонных заказов великой державы того стоит. В таких случаях Большая политика идет впереди любой экономики. Тот, кто этого не понимает — есть Dumkopf.[21] Кстати, и русские промышленные воротилы должны убедиться, что времена их «брачных игр» с франко-бельгийскими толстосумами прошли, а проплаченые газетные статьи про «порабощение гуннами стоящей перед ними в колено-локтевой позе России» жестко аукнутся и щелкоперам, и их заказчикам…

Ну, если так, то нам остается только подождать беднягу Бюлова. И после того как он признает безупречность логики статс-секретаря, может ползти в койку. Ни Рихтгофену, ни Гольштейну, надобности телеграфировать нет. Через несколько часов мы будем у Даго. Если обещанный Дубасовым «Ермак» встретит вовремя, войдем во льды Финского залива, и качать перестанет. Там наш страдалец-канцлер и получит свое заслуженное избавление.

— Простите, Ваше величество, но разве это можно рассматривать как отрицательный момент? Тем более при склонности власть предержащих в России к бесконтрольному или нецелевому использованию ведомственных финансов? Полагаю, Император Николай учел факт неготовности своего флота к войне на Востоке, при том, что денег было потрачено намного больше, чем у японцев, — добавил свои «пять копеек» явно солидарный с мнением начальника кабинета Бюксель.

«А несколько минут назад здесь было столько лукавого крика, стенаний и громов-молний. Для канцлера все это представление им разыгрывается? А не прозвучавшее пока слово принца — домашняя заготовка в либретто этого спектакля?

— Василий Александрович, а Вы-то, на что? Псы цепные — кровопийцы-опричники? — усмехнулся Вадик, — Вы у нас теперь главные защитники Родины. Нежто, слабо кое-кому язычки говорливые прищипнуть?

Эх, видели бы вы эту хитрую, усатую физиономию в ночном чепце с завязочками под подбородком. Волк из мультика про Красную шапочку в роли бабушки…[22]

— Никогда не слышал, что для того, чтобы закрутить гайки, следует сперва отпускать вожжи! — многозначительно прищурился Вильгельм.

При ознакомлении со списком членов нового российского правительства, Вильгельм не только с удивлением обнаружил введение нескольких новых для России министерских портфелей, пометив их небольшими вопросительными значками, но и поставил на полях доклада три жирных знака восклицания. Фамилии генерала Сахарова, широко известного в узких кругах либерала Струве и графа Рибопьера были подчеркнуты, а рядом появилась размашистая приписка августейшей рукой: «Последние парижские холуи. Сахаров серая лошадка. Но дело сделано. Перед Н придется извиняться».

Или Экселенц что-то задумал? — Тирпиц не преминул отметить, как пытливо кайзер вглядывался в их лица несколько минут назад, — Известно, конечно, как наш Император относится к парламентским процедурам. Но если уж он вынужден мириться с этим в Германии, какое ему дело до того, что царь введет у себя законосовещательную Думу?

Да, какие-то мелкие проблемки у нас могут возникнуть в связи с этим. Но все они — величины микроскопические, не стоящие выеденного яйца на фоне одного только ухода Витте, даже не говоря про наш Договор.

Но уже на шестые сутки, несмотря на мои протесты и угрозы возможным рецидивом и осложнениями, они с Николаем рванули по заводам и верфям. Я там присутствовал исключительно в качестве массовки. Вот вам статья из «Нивы», почитайте.

Не волки позорные, а санитары леса! Глава 5

Санкт-Петербург. Март — апрель 1905-го года

— Добрый вечер, Василий Александрович, проходите!

* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *

— Да уж, постарайтесь, Владимир Игоревич.

Сон подкрался незаметно, когда под утро разгоряченный мозг человека признал, наконец, полное и окончательное свое поражение перед той бездушной машиной, в цепких и безжалостных когтях которой он оказался. И все его возможные предложения, весь этот жалкий, бессмысленный лепет, унизительный торг…

Понравилось? А знали бы Вы, как мне за эту вишенку повоевать пришлось!

— Понятненько. И как величать Вас, простите?

— А что Вы хотите? Он шестой месяц как возглавил охрану Императорской семьи. А тут — нате вам. Подряд: эсэровская каналья Рутенберг под жупелом прохиндея расстриги… Никогда себе не прощу, что поддержал его тогда!.. А после, и двух недель не прошло, — «картечное» водосвятие. И если с первым разобрались, слава Богу, не допустив, то вот с пальбой по Иордани, увы. Фридерикс бедняга две недели в кровати провел. Хорошо хоть его Банщиков своим новым лекарством пользовал. Картечину из ляжки извлекли удачно, так что и не гноилось даже… Понимаю я Спиридовича. Будешь тут на водицу дуть.

Но не профессиональным, конечно, а так, исключительно лишь для души. Общество бойких столичных курсисток и институток, а также их воздыхателей, в большинстве своем юных гвардейских офицеров, и неизбежно сопутствующая такому обществу атмосфера перманентной влюбленности, доставляли 48-летней, не по годам стройной и миловидной даме, подлинное удовольствие…

Или местные? Тогда — кто его знает, фифти-фифти. Но если Кол… Господи, только не это!.. И ведь так все было грамотно продумано! Нет, конечно, я не спец в этих играх, но мозги-то есть. Что и как сообразил же. Да уж… сообразил!.. Так что мозги — ПОКА есть. И где же я лопухнулся? На чем?

Как он сказал? «Не волнуйтесь, по первому разряду устроим. А что не прибрано в коридорах, так ведь недавно только переехали. Но Ваш-то нумерок, он готов вполне…» Значит, скорее всего, пасли давно. Значит, — не поверили. Кто? Вадим? Гаденыш… ну, тогда, может, еще и выкручусь.

— Милая, да как же Вы не напугались-то?

Позже, вручая девушке Георгия, генерал Келлер, в задумчивсти пошевелив своими легендарными усами, вежливо осведомился:

Мало того, Михаил теперь ни перед кем не «сдавал», не тушевался, и мнение свое готов был отстаивать в любых спорах с любыми авторитетами. Спокойно, рассудительно, и без мешающих логике горячных эмоций. Только обычные реакции неглупого человека, не раз и не два смотревшего смерти в глаза, для некоторых из его прежних знакомых оказалось явным откровением. Но привыкать к необходимости воспринимать младшего брата Императора всерьез приходилось всем. И в первую очередь многочисленной родне. Начиная с матери и дядюшек.

Прискакал, вернее сказать. Поскольку по возвращении с Японской войны, Михаил предпочитал передвигаться даже по столице не в экипаже, а верхом! Причем обычно, с эскортом из двух-трех друзей-адъютантов, кавалерийских офицеров, с которыми сошелся достаточно близко во время войны. В этот раз вместе с ним были ротмистры фон Эксе и Маннергейм, а также поручик Плешков. Их благородные, холеные кони, были заботливо укрыты руками больничных служащих теплыми байковыми попонами от холодного весеннего ветерка. Но что-то тут их не устраивало. Нервно косясь друг на друга и прядая ушами, они возбужденно перефыркивались у коновязи.

Прости, Вадик, прости, дорогой. Для папы твоего я все равно сейчас ничего сделать не смогу. И вся эта искрящая электрохрень на полкомнаты в лаборатории, на которую ты чуть не молишься, не более чем липа. Извини. Может быть, если вдруг что-то ТАМ на эту тему всерьез проклюнется. Хотя, — не знаю. По-моему, это уже фантастика. И шансов у профессора Перекошина — ноль. В отличие от его бывшего ассистента…

Коньяк, приятно согревая, растекся по телу.

— Да полно Вам, Сергей Васильевич, вся логика то из схемы этой проистекала.

Совещание у Председателя закончилось в девять, и Батюшин хотел подбросить его домой на моторе, но Василий решил немного пройтись. Вернее — продышаться, поскольку оказалось, что его новое общество нещадно курило, не исключая самого Зубатова.

— Хоть и говорят, что кризис окончательно миновал, и жизни ничего не угрожает, но я обязательно должна ее проведать.

— Да, да… спасибо.

— Что? Увидел, КАК это, и в аут? Ну-ка, попробуй еще чирикни мне, мля, о правах человека и гуманности. Мы на войне, понял. А с волками жить, по-волчьи выть. Знаешь такую поговорку? Ну и умница.

Навстречу Балку из-за массивного двухтумбового письменного стола, в живописном беспорядке заваленного папками и несколькими отдельными стопками документов, порывисто поднялся высокий, худощавый человек в темно-коричневом костюме-тройке, благородный, бархатистый оттенок которого подчеркивала безупречно накрахмаленная белоснежная манишка с аккуратно завязанным узким, черным галстуком и деликатно выглядывающим из нагрудного кармана уголком носового платка.

— На комплимент набиваешься, Васька?

А, вот он и сам заглянул, мы его и попросим сейчас!

— Да вот. Нужно… по делам-с…

Не говоря про ту еще радость — тусоваться в России начала XX-го века на грани революций, мировой войны и тифа. В одном гадючнике с Ульяновыми, Джугашвилями, Залкинд-Бронштейнами, да еще Гришкой с его самодурой-царицей. Мама дорогая! Может быть кому-то другому — по кайфу. А нам оно, таки, сильно вот надо? Эти все «сладости»?

«Логика из схемы»? Ответьте-ка мне, мой дорогой капитан: а схемка эта самая — не Ваших ли рук дело?.. И взгляд. Глубокий. Внимательный. Оценивающий. Глаза в глаза… с такой вот бесподобной, запрятанной в самую глубину, хитринкой матерого хищника, знающего, что добыче уже никуда не улизнуть.

— Дышит. Я побежал доктора искать, Вы побудете с ним?

— Да. Только мы ведь пока не…

— А и не надо ничего говорить. Просто мне, по роду работы, приходилось разных людей видывать, Василий Александрович. По большей части людей неординарных, талантливых. А вот дважды жизнь сводила с людьми гениальными. Теперь, судя по всему, — уже трижды.

— В самом прямом огнестрельном смысле. Дрозды-с! Ни дна бы им, ни покрышки! — улыбнулся Зубатов, — Фунта три дроби извел, а все одно, поклевали изрядно. Умные и нахальные. Дождутся, когда людей нет поблизости, и стаей налетают. Я уж и из засады их стрелял, и пугал разных три штуки поставил. Один черт, треть урожая — им. Хитрющие, холеры, как наши разлюбезные социал-демократы…

— Во-первых, я тебя люблю. Ни фига он не царь, это — во-вторых. А в-третьих, «двое из ларца» и их бойкие женушки на такие случаи специально мной проинструктированы. Так что Мишаню внизу у дверей никто мариновать не будет, не волнуйся, душенька. Чаю с дорожки — точно предложат, — рассмеялся Василий, потянувшись и запахивая халат, — Я сейчас быстренько облачусь и спущусь к нему, а ты, давай-ка, спокойно приводи себя в порядок и приходи, амазоночка моя.

— Простите за беспорядок, сам на столе его не терплю. Но пока не все разгреб, у МВД кое-какие дела принимаем. Устали с дороги, поди?..

— Боишься, что съем?

Между тем, Василий был вовсе не столь благодушен, как можно было подумать.

— Тогда уж, позвольте Сергей Васильевич, правильнее будет — за Императора!

— Очень приятно. Значит мы с Вами в попутчиках?

— Т-с-сс… я тоже. Очень-очень. Но сначала — ужинать. Извини, сама не готовила, до сих пор от ТАКОГО шока коленки и пальцы дрожат. Сегодня у нас все ресторанное.

И вот, наконец, позади угол Сергиевской. И светящиеся впереди окна второго этажа его дома. Василий даже невольно замедлил шаг…

Но вот, неожиданно для собеседника, Зубатов вдруг встал и прошел к большому шкафу в «аппендиксе» кабинета, отгороженном матерчатой ширмой.

— Бабушкин с супружницей своей сходил. Я им записку и денежку дала.

В приемном покое с великокняжеской четой почтительно поздоровались адъютанты Михаила, которые до этого о чем-то оживленно толковали в полголоса. Старшая сестра отделения, по лицу которой можно было прочесть, что после появления в больничных коридорах Обуховки брата Императора, удивить ее может лишь прибытие Папы Римского на ковре-самолете, отвела, оставивших свою верхнюю одежду в вестибюле, Сергея и Эллу в палату к «выздоравливающей девице Десницкой».

— А Вы до самого Гельсинкфорса, или раньше сойдете?

— Странно. Вроде, крепкий мужик. И полвойны на «Варяге», Чемульпо, Кадзима… Жив?

Мало мне того, что сегодня Веру придется огорчать послезавтрашним отъездом в командировку. На целый месяц. А тут, наверняка, какая-нибудь вводная наклевывается. Это в наше время мотнуться в Лондон „туда и обратно“ было делом полутора суток, если со всеми авиационными формальностями, а не спецбортом. Здесь же темпы перемещения тушки в пространстве несколько иные».

— В попутчиках-то, оно, конечно. Только вот не до Гельсинкфорса, молодой человек. А совсем в другую сторону.

Что что-то пошло не так он начал смутно догадываться в ту же секунду, как открыл дверь в купе и увидел на одном из двух диванов солидного господина, читающего «Ведомости». На столике лежал его котелок и черные перчатки под ним. Но пальто будущий попутчик не снял, почему-то. На вид — лет за пятьдесят. Фигура плотная, полная внутренней силы, скорее атлета или борца, чем коммивояжера. Аккуратная стрижка с зачесом, тронутые сединой густые усы, приветливый, добродушный взгляд…

Но человек предпологает, а господь — располагает. Во время Первого Ляоянского чистилища никто в Мукдене не думал, кого и где нужно особенно беречь. Враг наступал и дрался отчаянно, не считаясь с потерями. Наши стояли насмерть. Раненых нужно было вытаскивать из-под пуль, шимоз и шрапнелей. Раненых нужно было вывозить. Раненые шли потоком. И русские и японцы…

Если бы ему самому предоставили возможность подыскивать себе жилье, он вряд-ли смог бы помыслить о чем-то подобном. Но выбирал не он. Выбирал, по просьбе младшего брата, сам Государь. Или барон Фредерикс, что в данном случае почти одно и то же.

— Вот спасибо, Игорь Андреевич! Да, сюда прямо ставьте, в подстаканниках же. Все равно свободного стола не найдем… Переезд — это считай — половина пожара. Могу, кстати, еще варенья вишневого предложить. Из Владимира привез. Из черной вишни. Здесь такая не растет, к сожалению. Сыро для нее слишком. Угощайтесь. Это теща моя ненаглядная варила. Только давайте прямо тут, на подоконнике, а то, не ровен час, на бумаги капнем, не хорошо будет…

— Медников моя фамилия. Евстратий Павлович. Коллежский советник. Вот Вам и удостовереньице. Полюбопытствуйте, если на слово не верите. Это — на счет моих прав. Про «почему» больше нет вопросов?

— Ну, конечно! Настолько замечательный и одаренный, что с готовностью и рвением кинулся служить в опричниках у Зубатова. Даже хуже, чем в жандармы! И ради этого уйти с флота!? С моего победоносного флота! Ради возни в человечьем la merde[23]? А уж какой особнячек ему дружок Мишенька отвалил от братцевых щедрот! Кто другой бы постеснялся такое принять. Глаза бы мои таких молодых, да ранних, не видели, братец. Мишкин про таланты миленка своего тебе понарассказывал? А, может, не надо тебе его слушать, а пораспросить тех, кто знает про них двоих…

А мы только к Катюше съездить собрались. И что они в такую рань, воскресенье же? Господи, а нам и встретить таких гостей нечем. Что делать будем, а Вась?

Если взглянуть на ситуацию без эмоций, лучшего варианта рассорить нас с немцами, чем убийство кайзера в русской столице, трудно было найти. Так что, как вынужденный экспресс-ответ на происходящее со стороны истинных кукловодов нашего радикального подполья, покушение на Экселенца было вполне логичным и более чем вероятным ходом.

— Славно. А вот по конкретике Вашей службы, давайте так: сначала я Вам покажу нашу структуру на бумаге. Объясню, если что нужно по отдельным направлениям. Где уже подобраны люди, где еще нет. И обменяемся мнениями. Может быть, Вы мне что-то подскажите? Или я поясню, если недопонимание какое у Вас возникнет. Кстати, заранее предупреждаю. Моей самодеятельности тут немного. Не удивляйтесь, но, как я понял, на 90 % эта структура отрисована самим Государем. И я, хоть и собаку съел в Москве на этих делах, был поражен насколько логично и разумно видит наши задачи Император.

На следующий день, когда они с Сергеем Александровичем приехали к Катюше уже вдвоем, возле центрального подъезда углового, женского корпуса Обуховской больницы великокняжескую чету ожидал сюрприз: навестить выздоравливающую приехал не кто-нибудь, а лично брат Государя Императора, Михаил Александрович.

— Я все твои компы лучше тебя знал. В той части, которая меня интересовала. Я там хлебушек-то даром не кушал. Даже анатомовский. Да и здесь ничьей дармовщинкой не пробавляюсь. А что сразу тут не завалил… ну, извини, появилась задумка одна на твой счет. Которую ты своей глупостью чуть псу под хвост не пустил.

Ну, и Спиридович, конечно. Он перешел к нам со всем хозяйством, поскольку все множество задач по охране Их Величеств и персон первой величины тоже отнесено к нашей компетенции. Говорят, буйствовал господин министр внутренних дел изрядно. Но Государь остался непреклонен: вся эта работа должна быть сосредоточена в одном месте. В одних руках. И руки эти, Василий Александрович, вот они — наши с Вами. Вас он лично предупредил уже, не так ли?

Но в Вашем лице ожидал увидеть совсем иного человека. Героя — да. Сорвиголову, готового ради Императора в одиночку штурмовать вражескую столицу — да. Гвардейского офицера и друга Великого князя, свысока взирающего на еще недавно опального шпака, которого Императору заблагорассудилось впихнуть в это кресло — да.

За Вас, мой дорогой. Я счастлив, что Николаю Александровичу посчастливилось обратить на Вас внимание.

— Здравствуйте, господа. Прошу извинить, что заставил чуток подождать, Василий Александрович, — навстречу им вышел высокий, плечистый добродушного вида человек, с живым, улыбчивым лицом, обрамленным пышной каштановой шевелюрой и небольшой аккуратно подстриженной бородкой, — Ах! Так это с Вами тот замечательный инженер, о котором Вы давеча говорили? С Вашего крейсера?

Перед расставанием, несмотря на то, что за Чакробоном, как, собственно, и почти за каждым молодым лейб-гвардейским гусарским офицером, давно закрепилась репутация повесы и лавеласа, ждать его писем и отвечать на них, Екатерина не отказалась. Что-то особенное разглядела она в глубине этих темных, раскосых глаз…

После обсуждения различных разъяснительных мероприятий, которые нужно было предпринять на самом высшем уровне, речь зашла и о таких мелочах, как престиж новой службы и уважение к ней. А в уважении важна определенная доля страха. И форма, как фасад личности и офицера, и всей «конторы», играла тут немаловажное значение.

— Василий Александрович, знаете, я честно говоря, даже не предполагал, что смогу встретить столько логики и глубиного понимания сути наших задач в таком молодом человеке, как Вы.

Надеяться на то, что я теперь — равноправный член их с Петровичем команды, мне не приходится. А «кто не с нами, тот…» Хотя, как знать? Может, Вадик с Петровичем его людоедские инстинкты и пересилят, но… но вот в это мы не верим вообще. Ни на йоту. Как бы вообще Кол не скрутил глупышу Вадику голову первому… Поэтому проверять на собственной шкуре поглупел или нет милейший Василий Игнатьевич, — на это у нас нет ни малейшего желания. Шансы после встречи для меня — меньше 0,5-и изначально. А по мере «отжимки» хайтека и идей — плавно к нулю. По оси «жить».

Когда сегодня утром Батюшин привез сюда обалдевшего Василия и онемевшую до столбняка Верочку, бывший хозяин самолично встретил их, напоил чаем и любезно согласился остаться на какое-то время, чтобы провести новую хозяйку по помещениям особняка, рассказывая и показая, что тут к чему. У Балка времени на экскурсию не было, — Председатель на 11 часов назначил «большой сбор» по поводу приемки дел от начальства столичных охранных управлений. Так что очное знакомство со своими новыми стенами, практически официально закрепляющими за ним статус «фаворита Его императорского высочества», предстояло именно сейчас.

Так это, господа, может, мне рассчетик мой по электрике сразу принести? Чтобы Николай Генрихович…

— Побежали! Я оголодал, как волк. Бурноса с Бабушкиным позовем?

Белые стены, сводчатый потолок, укрепленный литыми чугунными дугами… Запах свежей побелки, промозглая сырость. Теплая только одна стена, значит там и подтопок. Выложенный крупным камнем, залитый цементом пол. Земляной, судя по всему. Оконце под самым потолком. Решетка. Массивная дубовая дверь с глазком и окошечком для плошки. Койка, слава богу, у теплой стенки. Хотя, у стенки, наверное, не все ли равно — теплая она или холодная?.. Блин, вот не надо так шутить, не надо…

— Собственная жадность, наверное, — звонко рассмеялась Вера, — Я, когда проводила любезного Александра Федоровича, еще разок решила все тут осмотреть… Вася… но ведь это не флигилек, как ты мне говорил. Это же дворец! А ты хоть представляешь, КТО у нас здесь в соседях? Вась, это ведь не сказка? И когда мы завтра проснемся, золотая карета не превратится в тыкву?

Из зеркальной рамы на нас смотрит пожилой джентльмен с седой шевелюрой и бакенбардами, такими же густыми, но аккуратно постриженными усами и моноклем в глазу. Одет — с иголочки. На взгляд — немного за полтинник. Серьезный деловой человек уезжает по делам. Комивояжор, скорее всего. Да, и саквояж, конечно. В нем главное: бумаги. В них все умно. Без меня все равно ни черта не поймешь…

— На кудыкину гору. Делай, что сказано, а то — ускоритель пропишу. Тут у меня печатки нет. Так что хоть с левой, хоть с правой. Шевелись, кому сказано, муха сонная.

Но главное — хотелось побыть «наедине с собою». Спокойно подумать о последних событиях, отягощенных попыткой побега «дяди Фрида», рискованным, попахивающим опасностью провала, вояжем Вадика в компании кайзера и явно обозначившимся намерением эсэровских отморозков развернуть в стране Большой террор.

— Сережа, а похоже, что вырос и второй наш мальчик. И что-то мне подсказывает, непоседа Мишкин теперь составит с Ники действительно сильный дуэт. Пожалуй, Володе не стоило так перегибать палку.

Теперь так… ты ничего не помнишь и никого не узнаешь. Ни-ко-го. Ясно? Хорошо. И до тех пор, пока я к тебе прямо не обращаюсь наедине, ты эту роль играешь. Это ясно? Еще лучше. Тыкс… слышишь? Похоже, Игорич возвращается.

— Да есть и бинты. Вот держите. Я скоро!

Пойми: это у нас с тобой все было с самого рождения. А ты попробуй, себя на место молодого честолюбивого парня поставь, которому надо делать карьеру. Был ли у него выбор? А про подарки и прочее… и что тут такого? Разве, скажешь, не заслужено?

— Верунчик, не суетись… встаю уже. Который час, кстати?

Тюфяк с соломкой, вроде даже простынь и солдатское одеяло дали. Вау! Даже два! Кувшин с водой, кружка. В углу — сияющая надраенной медью параша. И, правда — по первому разряду. Даже лампочка под потолком, правда, без выключателя. Практически, люкс со всеми удобствами. Может, телевизор еще попросить? Эх, а залетели-то мы по-полной, похоже, Николай Генрихович.

— Хорошо. Конечно, съездим. Подруга у тебя отчаянная девочка.

— Я должен вручить Вам конфиденциальное письмо от Государя. Он передал мне его для Вас позавчера, после напутствия на службу по Вашему ведомству. Вот оно…

Вот видите, ребята, с какими серьезными людьми мы теперь работаем? Это вам не бомбисты-туберкулезники какие, или прочая мутная шушера.

— Приложился ты очень качественно. Почти виском, об угол кафельный. До кости прошиб, шрам-красавец обеспечен, но жить будешь. Кровь я уже практически остановил, вода холодная. Короче, Бог тебя либо шибко любит, либо молился Ты ему очень хорошо, господин несостоявшейся дезертир-перебежчик, но…

Внизу яростно храпит вадиков разлюбезный Оченьков. Хором с напарником из их ветеранской кодлы. Иногда даже в такт. Дворник много тише, интеллигентно так посапывает, по-столичному. Видимо, угощение пришлось кстати, раз было так «на ура» воспринято. И спать вам теперь, голубчики, до завтрашнего обеда. А как прочухается этот дурень, подумает, что я ушел по делам не добудившись, так что даже есть шанс, что тревогу забьют, когда я буду уже в Гельсинкфорсе. А там уже ждут: агент Вестингауза в Германии с билетами на всю дорогу и приглашением на майский конгресс в Вашингтоне. И никаких лишних формальностей. Приятно иметь дело с деловым человеком…

Надежда Андреевна, конечно, расстроится. Но, что поделаешь, дорогая, — утешайся скорее. Доброй, домашней вдовушке давно пора понять: в этой жизни — все мужики сволочи. А незаменимых — нет.

— Васенька… милый мой. Ну, подожди-и… дай хоть я покормлю тебя, сначала.

— И что это ты так разорался-то, а, позор нации? На две жизни насмотрелся ТАМ дерьмократских сериалов? Просыпайся уж, разговор есть.

— Да Вы проходите, что ж в двери-то встали? Вот — присаживайтесь, пожалуйте, — приветливо улыбнулся незнакомец.

— Молчать, сказал. И тупо выполнять что прикажу, если пожить хочешь. Долго и счастливо. Понял меня?

Осушив пару рюмок и не имея никаких задних мыслей, Василий в шутку набросал Михаилу эскизик мундирчика, хорошо знакомого читателю по сериалу «Семнадцать мгновений весны». И… Великий князь внезапно пришел в безумный восторг! Даже замену обычной кокарды на фуражке черепом с перекрещенными костями под имперским орлом на высокой тулье, Мишкин воспринял «на ура».

Екатерина снова проваливалась в сон. Тягучий и ватный сон морфийного дурмана. Трехчасовая операция прошла успешно. Обе пули были извлечены, кровотечение в легком остановлено. Хирурги могли гордиться своей работой. А принц и Великий князь — силой и искренностью своих молитв. Как буддистских, так и православных. Катя будет жить…

— Как на счет логики из схемы, не знаю…

Нет уж, лучше не думать о такой перспективке. Спасибо недотепе Вадику за то, что как я его и просил, он телеграфировал из Москвы. Порт-артурцев в Первопрестольной они ждут сегодня. Так что через двое суток господин Колядин заявится сюда собственной персоной. Юный, румяный, красивый, но от этого вряд ли сильно подуревший. И явится он по мою душу. Или голову.

— Надо думать. Ты бы рискнула за такую глыбу замуж пойти? Девять пудов живого веса ведь…

Судя по всему, и Сергей Васильевич был под впечатлением от глубины восприятия Балком проблем и поразительных по неожиданности вариантов их решения. Зубатов азартно, но безупречно логично спорил, сыпал аргументами и контраргументами, отстаивая свое мнение, увлеченно чертил новые варианты на отдельном листке, заставляя Балка прорисовывать логические связи так, как их видел сам Василий…

— У меня тут диван стоит. Так уж получается, что часто здесь ночую. А первый месяц, так и почти безвылазно тут сидел. Как медведь в берлоге. Ага, вот они…

— Что? Никак очнулся? Замечательно, дорогуша. Не смей трогать повязку! Лежи и не шевелись. Барышня кисейная. Игорич за докторами побежал, так что мы пока тут одни. Молчи, и слушай…

Понятно, что голова пока кружится от успехов. Вполне очевидных для всех, кстати. Опять же, намечается партия — красавица, умница. Гнездышко надо семейное вить. И тут как раз презент от Ники и Мишкина подоспел. Царский. Вовремя, как яичко ко Христову дню, — рассмеялся Сергей Александрович, — Вот ты, мой дорогой братиша, лично жизнь кому-нибудь из них двоих спас?

А он? Он, умный, талантливый, величайший ученый на этой Земле, получается, и не нужен ЕМУ, в общем-то. Наоборот. Ему скорее нужно, чтобы он, с этими знаниями, НИКОГДА не попал ТУДА. К тем, другим… Господи, помилуй! Сделай так, чтобы они придумали, ради чего меня можно не убивать! Господи!..

В тот вечер оба иностранца заявились к гостеприимной графине в цивильном. Безупречно отутюженные костюмы, лакированные туфли, бабочки на крахмальных манишках, тросточки. Но все-же армейская выправка чувствовалась в этих миниатюрных, желтолицых, приветливых молодых людях с первого взгляда.

Менее года назад отстроенный семьей Кельх особняк был выставлен под заклад в январе, когда Варвара Петровна, своевольная и принципиальная наследница хозяина Ленских приисков, бросив уличенного в неверности мужа, а с ним, до кучи, и их детей, укатила на ПМЖ «до городу Парижу». Понимая, что средств на жизнь катастрофически нехватает, Александр Федорович Кельх с легкой душой решил расстаться с только что построенным шикарным строением в стиле французского ренессанса с небольшим дворовым флигелем «под готику». Тем более, никаких теплых воспоминаний, связанных с этим зданием, его душу не отягощало.

«Нет! Все это не важно… черт возьми! Я же купил ОБА билета, и в купе никого не должно было быть. Пойти выяснять сразу? А не привлечет ли это лишнего внимания? Или дождаться когда тронемся, и уж тогда?»

— Угу… ох, счастье мое, с добрым утом. Солнышко мое рыженькое… — Василий начал выбираться из кровати.

— Да-да, господа, слышу! Минуточку. Я сейчас иду, — донесся до вошедших бодрый, жизнерадостный голос из-за одной из внутренних дверей, едва различимый сквозь шум воды, хлещущей в какую-то, явно немаленькую, емкость.

— Игорь Петрович…

— Не превратится, любимая. Честное слово. А завтра… завтра ты у меня скоро не проснешься. Сергей Васильевич ждет только после обеда.

— Понял. Дело было, действительно прескверное. Это Элла тебе рассказала?

— Хм… Игорь Петрович?.. А я, стало быть, Евстратий Павлович.

— Чай минут через десять будет, — дежурный офицер неслышно притворил за спиной Балка высокую дверь кабинета, украшенную литыми медными ручками.

Почувствовав резкие перемены в характере и ментальности уже бывшего Государя Цесаревича, в приватной беседе с братом Сергеем, Великий князь Алексей Александрович высказался так:

А о чем ином могут свидетельствовать два практически одновременных покушения на старика Победоносцева и Великого князя Сергея? А благополучно предотвращенная попытка организовать взрыв в Мариинке, во время прибытия туда царя и кайзера? Хвала Евно Азефу, как говорится. Слава Богу, что программу приема немецкого Императора подкорректировали, а Красина со всей гоп-компанией Зубатов и Дурново решили брать сразу, не дожидаясь возможных осложнений. И то, сказать, — не заболело бы у Вильгельма ухо, что бы еще эти деятели придумали?

— Вась! Васенька. Просыпайся же, скорей!

Во время их третьей встречи Чакробон неожиданно пригласил ее в Мариинку. На балет, где ожидалось присутствие императорской четы. Но Екатерина была вынуждена вежливо отказаться, заявив пораженному воздыхателю, — а в том, что интерес у молодого человека к ней не мимолетный, она уже разобралась, — что послезавтра уезжает на театр военных действий, в Мукден. И поэтому, с сожалением, не может принять столь лестного для себя предложения. По уважительной причине, как она смеет надеяться.

— Заходи не бойся, выходи не плачь, — Балк легонько подтолкнул ссутулившегося Лейкова навстречу яркому электрическому свету, хлынувшему в коридор из-за толстой, по виду явно многослойной двери с тамбуром, — Сейчас увидишь, голубок, что не ты у нас один такой… Ученый.

— Замечательное варенье, Сергей Васильевич. Можно сразу полбанки откушать. Но в каком же смысле, и с кем Вы за него сражались?

То, что Михаил Александрович Романов вернулся с войны другим человеком, в столичном высшем свете осознали достаточно быстро. Вместо излишне самокритичного, страшащегося любых «общественных нагрузок», доверчивого и шалопаистого добряка, в чем-то удивительно похожего на собственного отца в его юные годы, перед родней и свитскими предстал вполне цельный, возмужавший и уверенный в себе человек, имеющий собственное мнение даже по таким вопросам, которые раньше всегда старался обходить в разговорах стороной.

— Знать к чухонцам в гости, барин? — громко откашлявшись, осведомился возница.

Но какая же, все-таки, сучка! Как там, сказали, ее фамилия? Рагозинникова? И ведь говорят, что девушка из хорошей, порядочной семьи. И сама — учится в консерватории. Но не сумасшедшая. Нет. У сумасшедших совсем другие глаза… вот, дрянь…»

«Удивительно! Совсем такой же взгляд…» Только и успела подумать Катя до того момента, как события вокруг вновь понеслись с той же невообразимой, фантастической быстротой, как и тогда, под Ляояном, когда в глазах очнувшегося, замотанного кровавыми бинтами японского офицера, она внезапно прочла, что считать себя раненым и пленным самурай наотрез отказывается…

— Ой! Ты бестыжий! — Верочка кокетливо ойкнула, быстро прикрывая полой халатика полуобнаженную грудь…

— Лейков Николай Генрихович. Инженер-механик, — с трудом выдавил из себя новый знакомый ротмистра, едва не охнув от железной хватки его дружеского рукопожатия.

Ну, пойдемте, мил человек. Пойдемте…

Она не слышала хлопков пистолетных выстрелов, не чувствовала, как пули входят в тело. Только толчки. В висках гудело и ухало много сильнее. Как сквозь вату издалека — крики и шум… небо покачнулось… и последнее, что врезалось в ее память: с каким-то сладострастным, первобытным чувством удовлетворения, изо-всех безумных сил, кулак впечатывается прямо между этих ненавистных глаз!..

И вот, наконец, пришел этот день! Все теперь позади. Война, кровь, слезы. Смерть последних двух воинов в их эшелоне — поручика и флотского кавторанга — тех, кого все-таки, костлявая отняла, кого они не смогли довезти…

Катя не знала еще, как будет упрашивать Государя безутешный принц отпустить его в Маньчжурию с полком гусар Ольги Александровны, какие письма напишет Великому князю Михаилу, умоляя его вызвать к себе, хоть адъютантом, или хотя бы обеспечить санпоезду Екатерины минимальный риск во время боевых операций. Как добьется такого обещания от военного министра Сахарова.

В тот момент, когда в палату вошли новые посетители, Катюша довольно оживленно беседовала с сидящей рядом с ней молодой, изящной дамой, по-видимому, подругой Десницкой. С другой стороны кровати, на стуле сидел принц Чакробон, с благоговением держа в своих руках правую руку Екатерины. Один из больничных столиков украшал огромный букет алых роз. И было без лишних рассуждений понятно, кто именно с ним сюда прибыл. А у окна, о чем-то своем, полушепотом переговаривались трое молодых мужчин. Один в форменном студенческом мундире, второй в форме капитана ИССП, и третий возвышавшийся над обоими своими собеседниками чуть ли не на голову, Государь Регент, Великий князь Михаил Александрович.

— Сережа, а это точно карета принца Чакробона?

— Ну, вот, дорогая, ты говорила, что едем слишком рано, — улыбнулся Великий князь, — Как видишь, тут у Катюши уже почти десяток визитеров набрался. И как минимум один воздыхатель.

— Прекрасно. А зверушки?

А в добавок ко всем этим «радостям» бытия — «аттракцион невиданной щедрости» от Мишкина. Тот, в котором им с Верочкой теперь предстоит жить…

«Сестра милосердия? Она — не из наших. Одна? Никого не встречает? И почему-то муфточка на руках? И этот решительный шаг, прямо к Сергею Александровичу. И к ЕЕ принцу… Браунинг!? Ах ты, СУКА!!!»

И не стоит скромничать. Когда я был переведен в столицу из Первопрестольной, тоже на сходные темы рассуждал. Однако настолько стройной и логичной системы в голову не пришло. И опыт мой и Ваш нечего сравнивать. Но ведь и другим тоже не удалось! А головы светлые думали. Сейчас, на ЭТО глядя, просто диву даюсь: как можно было два и два не сплюсовать. Однако ж, не сложилось…

На Ваше благоустройство будет выделено столько, сколько потребуется. Только меня не благодарите, ради Бога. Это распоряжение Императора. Кстати, домик этот, как я понимаю, поступает в полное Ваше владение. Личный подарок Государя, так сказать. Удивляетесь? А чему, собственно, Василий Александрович? Спасение жизни любимого брата разве того не стоит? Вы ведь уже виделись с Николаем Александровичем?

— Я…

— Конечно, только халат чистый дайте, если бинтов нет еще в хозяйстве, надо скорее кровь остановить.

Решают, как со мной дальше, наверно. Но я… я ведь никого не предавал! Я просто очень испугался. В конце концов, да! Я ошибся, психанул, но ведь каждый имеет право на ошибку. Американцы каждой собаке дают укусить дважды. Я же Вам спас царя! Я еще пригожусь, я же много знаю! Так много, что… или уже СЛИШКОМ много? Или они ЗНАЮТ, кто меня ждал в Хельсинки? Нет… только не это… Господи, СПАСИ!!!

— Слушай! Но если у тебя завтра утро свободное, то, может быть, съездим вместе к бедняжке Катеньке Десницкой, Вась?

Сдвинув бумаги, лежавшие перед Василием на угол стола, Зубатов извлек из сейфа в углу два склеенных листа писчей бумаги, на которых была тщательно разрисована тушью структурная схема Имперской службы секретного приказа. Схема, лишь в мелочах отличающаяся от карандашного наброска, переправленного им в Питер Вадику в секретной почте полгода назад…

— Да. Но, как это я…

— Верок. Я так по тебе соскучился…

Все это Катюша узнала спустя четыре дня. Два из которых, она находилась между жизнью и смертью.

— Ну, как Вам сказать…

— Ах, ну да, конечно, — хозяин кабинета рассмеялся, задорно встопорщив гоголевские усы — Но уж если сам Император вас считает супругами — все. Не отвертитесь! Так что мне простительно. А вот, что решили, не откладывая, сразу приехать, спасибо. Тем более, что сегодня может произойти нечто занятное. В чем Вам, по горячим следам легче будет разобраться. Но, попозже об этом, — Зубатов подмигнул заинтригованному Балку, — Завтра мы вас устроим по первому разряду. Особняк подобрали на Сергиевской. С учетом пожеланий Вашего августейшего друга. Может, для молодой семьи, он и великоват, но как по мне, так очень уютный, со вкусом меблированный. Я думаю, Вам понравится.

Нам ведь, Василий Александрович, неделю назад передали от ведомства Плеве весь политический сыск. И внутренний, и заграничный. По счастью, он не успел разогнать всех тех, с кем я работал. Меньщиков и Медников, например, замечательные специалисты. Я их еще в первое мое пришествие в столицу с собой из Москвы забрал.

— Конечно, слушаю Вас.

— Хорошо. Как тебе Ванюшина супружница, кстати?

— На поцелуй, радость моя…

Стоят вдоль платформы караулом гвардейцы. С примкнутыми, сверкающими на Солнце штыками. Где-то подальше, в стороне вокзала, играет марши духовой оркестр, толпятся почетные гости и встречающие. Брата Мишеньки не видно.

— Стало быть, в княжество путь-дорожку держите?

— Замечательно. Вот вода. Рожу умой, отлей, и пойдем.

Ну, а вот тут будет наше самое хитрое! Моя идея. «Электрический бассейн». Хотели, сперва, совместить с «бочкой». Для экономии места и средств. Но потом я убедил Василия Александровича, что располагать тело в горизонтальной плоскости удобнее.

— Пасюков привезли. Шикарные экземпляры… шикарные, знаете ли! Я таких зверюг даже на сибирских пристанях не видывал. И злющие, аки тигры. Пока их в карантин посадил в Физической, нам ведь зараза не нужна, все должно быть чистенько, чтоб клиент от сепсиса не пошел на быстрый летальный…

Но на Регенте и его офицерах перечень посетителей не исчерпывался. Неподалеку от крыльца ожидали своих хозяев два весьма презентабельного вида парноконных экипажа, принадлежащие людям не среднего достатка.

«Черт! А как он меня бесподобно расколол!.. А я-то, старый дурень…»

— Это как же поним…

— И Вам не болеть, спасибо. Рад! Искренне рад, Василий Александрович, что Вы смогли так быстро оказаться в Питере. Присаживайтесь, прошу — хозяин кабинета, пожав Василию руку, кивнул на кресло у углового стола, примыкавшего буквой «Г» к его собственному. Василий, отметив про себя крепость и энергетику этого рукопожатия, с удовольствием расслабленно облокотился на чуть скрипнувшую кожей спинку.

Едва увидев вошедших, капитан опричников с коротким поклоном в адрес Эллы и Сергея поставил возле изголовья выздоравливающей еще один стул, жестом пригласив Великую княгиню присесть и присоединиться к разговору с Екатериной.

Смотри, как мы серьезно тут обустраиваемся, да на ус себе мотай. С размахом, я бы сказал, устраиваемся. Я вчера сам даже удивился, как Владимир Игоревич тут все разумно спланировал. Талант! Самородок. У НАС — точно бы дисер защитил, а то и все два, не сомневайся. Но пусть он сам тебе все в своем хозяйстве покажет, не хочу хозяина лишать такого удовольствия.

Нет… ну, ты посмотри только! САМ Государь — Регент пожаловал, да не один, а еще и со своими офицерами. Просыпайся, давай! Точно ведь, — по твою душу…

Но, все равно, — пока суета. Нужно передать пациентов на попечение представителей лучших столичных лечебных заведений и родственников раненых, оформить все бумаги. Потом отчитаться перед начальником поезда, получить разрешение, проститься с врачами и девочками, условиться о встрече с подругами — Верочкой Гаршиной и Раечкой Белой, забрать вещи… и на какое-то время — свобода!!! И он — ее маленький принц…

— На часы-то посмотри, скоро половина девятого…

— Чтобы Вам время не терять, Игорь Андреевич Вам вырезки сделал, так что все, что в Питере продается у него на карандаше. Отметьте только…

Но ведь во всем должны быть и свои светлые стороны. В конце концов, даже Вадик сумел здесь прижиться. В таком положении вещей есть и свои плюсы. Какой смысл мне рефлексировать? Главное, что сам Зубатов, и собранные им мужики, производят вполне положительное впечатление. Короче, нужно просто старательно их искать, эти светлые стороны. А не одни только приключения на собственную задницу…»

— Не обманываешь? Честно-честно?

— Что с Вами?! Господи! Василий Александрович, а Вы куда смотрели!? Ведь он же головой ударился!

Итак: выходим. Перчатки не забыть, тросточку. Ну, господи благослови. Смилуйся, Царица небесная… Все! Мосты сожжены. Не дрефьте, господин кандидат технических наук. Академиком ТУТ Вам стать не грозит никак. Поскольку, как только к нам в Питер прибудет господин «Печеное Яблоко», а это по моим расчетам произойдет послезавтра вечером…

— Ну-с… пройдемте, любезнейший, а то минут через пять поезду трогаться надо. Но пока мы с вами с него не сойдем, они стоять будут. Нехорошо людей задерживать. Вы ведь ЕЩЕ глупостей делать не собираетесь?

— И куда Вас с половиною отвезли переночевать? В «Европу», само собой?

За приоткрывшейся дверью Лейков увидел двух крепких, серьезного вида мужчин не слишком приметной наружности, явно ожидавших приказа от его нового знакомого.

— Спасибо.

— Очень приятно. Рад видеть Вас в наших пенатах, так сказать. Так как? Василий Александрович, может, я нашим гостем сразу и займусь? Вы же пока мою китайскую коллекцию гляньте, я ее уже разобрал. Все промыл. Ржавчинку кое-где подчистил. Там просто изумительный шедевр наличествует. Века, так, 16-го — «груша» называется. В 3-м блоке все. Вчера, кстати, со звукоизоляцией закончили.

Тяжелые хлопья мокрого снега, словно соскальзывая с невидимых нитей, валились на город с мутного, низкого неба. Зима в этом году упрямо не желала сдаваться. Уже бессильная днем, она вторые сутки подряд сердито подсыпала под ноги снежно-водяной жижи в сумерках.

— Ясно. Разместили постояльца?

— Чья же еще? Пойдем скорей, иначе господа-гости могут нашу Катеньку утомить. И эскулапы рассердятся. Могут нас с тобой к ней и не пустить. Как опоздавших.

— Ха! Молодчинка, толково решаешь проблемки. Сама заказывала?

Творческая инициатива Василия не осталась безнаказанной: августейший друг и сам тут же возжелал в ней поучаствовать. В результате, на левом плече кителя вместо погона появился фрагмент стальной кольчуги, со спускающимся из под него маленьким треугольником волчьего меха. Чтобы визуально продемонстрировать связь эпох: собачьи и волчьи шкуры у седел опричников памятны многим. Но на этом шутки кончились. Две недели спустя старший брат Михаила широким росчерком утвердил эти художества, практически ничего не поменяв в них…

Два часа обсуждения различных оргвопросов, обеспечения режима и самого понятия гостайны, нюансов работы под прикрытием, печальной необходимости политических устранений как меньшего зла в сравнении с всероссийским бардаком, форм и методов боевой и специальной подготовки офицеров и бойцов, укрепили в Василии чувство внутренней симпатии к Зубатову. Человек явно был на своем месте. Громадный объем предстоящей работы, причем во многом, — на незнакомых ему или попросту «непаханых» в этом мире направлениях, его, очевидно, ничуть не смущал, а только раззадоривал.

— Васенька, милый мой… счастье мое, как же я тебя люблю!.. Я тут без тебя вся извелась и раза три чуть душу Богу не отдала! — оторвавшись, наконец, от перехватившего дыхания поцелуя, выпалила скороговоркой любимая, прижимаясь к его груди.

Как раз здесь Вы мне и понадобитесь, Николай Генрихович. Чтобы сразу не лишить сознания нашего клиента, нужно правильно рассчитать подаваемые напряжения, силу тока и оптимально выбрать места подключения. И регулировок. Вот смотрите, — Павлов склонился над кафельным бортиком емкости, — Идите-ка сюда…

Через десять минут они остановились возле двери, над которой лаково красовалась свеженькая табличка: «Лаборатория 05-П».

— Нет, кого-то привез.

— Так точно. Евстратий Палыч прошел к себе, пальто снять.

— Лады. Как скажете. Ну, давайте вот, хоть, с акваблока и начнем. Заходите.

— Будет исполнено, Сергей Васильевич! Медников со своими орлами выехал с полчаса назад.

— Вот как? А я ведь думал, что это Спиридович сам предложил, — Зубатов бросил на Василия короткий, оценивающий взгляд, после чего, улыбнувшись, продолжил, — Завтра подполковник Батюшин за Вами заедет и поможет разместиться. С ним решите вопросы по прислуге, ординарцу, довольствию и всему прочему, что необходимо.

— Так получается.

Вот, тут у нас, значит, три рабочих места «холодных». И два «горячих». Обратите внимание: сливы, пол — метлахская плитка на цементе. Два слоя, так что нигде не течем-с, аккуратно и культурненько. Первое «холодное», это, так сказать, классический римский «как-кап», — ротмистр весело рассмеялся, глядя на явное смятение чувств, отразившееся на лице его нового знакомого, — Вы как инженер, должны оценить простоту, и я бы сказал даже, гениальность этого устройства более чем тысячелетней давности.

— Сергей Васильевич, пока мы еще вдвоем, еще один момент.

— Алексей, у меня имеется собственная голова с глазами и ушами на плечах, чтобы видеть, слышать, думать и делать выводы. В отличие от некоторых. В конце концов, кто ему виноват, что поддался на уговоры своей вечно недовольной жизнью супруги и взбалмашного Николаши, с его «галками»?

Игорь Андреевич. Попрошу: меня ни для кого сегодня нет. Только если появится Евстратий Палыч с чем-то срочным. И чайку нам цейлонского сделайте. Горяченького…

Вот этими ремнями клиент фиксируется на сиденье так, что шевелиться не может. Тем более головой трясти. Волосы на темени мы ему бреем, как у ксендза католического. На этой стойке, вот тут, крепится десятилитровая водяная емкость. И, заметьте, высота падения капли варьируется, как и, соответственно, сила удара ее. Частота — вот этим вот крантиком. Оптимальные режимы еще предстоит подобрать, но на максимале, полагаю, уровень полной откровенности часов через пять-шесть процедуры — гарантирован. Сутки — полное душевное помешательство. На выходе — пожизненый идиот. Тихий или буйный, это уже вопрос индивидуальности. Но, повторюсь, это теоретически. Требует проверки практикой для набора статистики.

— Вполне. Грешить, так грешить.

— Да с удовольствием. Только тогда и загрызть бы чем.

Владимир Игоревич, это Балк! Мы пришли.

«Как тогда говорил адмирал Руднев на владивостокской пристани: „Война закончена для обывателей, но она не завершена для военных и дипломатов“? Нет, не прав был уважаемый Всеволод Федорович. Ибо забыл он раненых и искалеченных, забыл про нас — врачей и медсестер. Тех, для кого боль и страдания, борьба со смертью и против смерти, продолжаются до сих пор…

Она торопливо проходила мимо великокняжеской свиты обратно в сторону своего вагона — молоденький лейтенант с «Аскольда» в спешке встречи с родителями умудрился забыть не только костыль, но и свой наградной серебряный портсигар, когда внезапно натолкнулась на этот взгляд.

— Но, Серж…

— Не надо никаких «но». Слава Богу, что тебя не угораздило замараться в той дряни, что едва не учинили Владимир с Николашей. А Балк в это время спасал Мишкина. И не один раз. Он сделал это ТРИЖДЫ! Трижды, Алеша. Причем — в бою. Просто задумайся об этом на досуге.

— Не Игн. А Александрович. Не забыл?

Лишенный всякой родовитой надменности или снобизма, начитанный, остроумный и общительный, он сразу ей понравился. Но, правда, поначалу, как интересный собеседник и кладезь информации о Востоке, куда Екатерина уже собиралась: она вскоре заканчивала курсы сестер милосердия, после чего ее ожидали санитарный поезд и дорога в далекую Маньчжурию. Туда, где почти четыре месяца грохотала, отнимая молодые жизни, русско-японская война…

Господи! Да им и не нужно от него ничего этого! Те трое, они… они просто знают историю. Знают врагов Империи, знают ее ошибки. Этого одного им достаточно, чтобы выиграть в «Большой игре». Они-то царю нужны. Один построит ему флот. Второй спасет ему сына от смертельного недуга. Третий — от всего остального, подлого и двуногого…

— Да. Не доезжая Твери пересеклись. Он с Императором германским посетил наших раненых адмиралов и остальных моряков. А я даже имел честь быть удостоенным персональной беседы без свидетелей. От чего бедный Александр Иванович извелся весь.

— Ох, нам конфуз-то такой некстати…

— Здравия желаю, Сергей Васильевич.

Нет, коллеги, это нас категорически не устраивает. Извините, если что было не так, но — не устраивает категорически.

Сегодня он первый раз шел со службы домой. К СЕБЕ домой. Туда, где его ждет единственная и неповторимая, его любимая женщина. Но где все, кроме света ее глаз, тепла ее рук и волшебной музыки ее голоса, пока — совершенно чужое и незнакомое. Все, — в смысле, почти СОВСЕМ все. За исключением их мелких пожиток с Дальнего Востока, целиком помещавшихся в трех чемоданах. «Такая вот, панимаишь, загогулина… — Балк внезапно рассмеялся, непроизвольно сбиваясь с привычного ритма шага, — И именно с теми, памятными ЕБНовскими интонациями и тоном. Или как там еще было, по классике? Хороший дом, хорошая жена! Что еще нужно, чтобы встретить старость?»

— Значит, начинают осваиваються в столице. Это хорошо.

«Умно, ловко и галантно, — отметил про себя Великий князь, покосившись на свою недееспособную руку, покоящуюся на перевязи, — Видимо, это и есть тот самый Василий Александрович Балк. Вот уж, как говориться, где бы было встретиться…»

— Прекрасно, прекрасно… — хозяин заведения неторопливо отер мокрые руки и прорезиненный передник полотенцем, и протянул Лейкову пятерню, — Здравствуйте! Рад знакомству. Павлов Владимир Игоревич. Ротмистр.

— Н-н-нет…

Что же до нашего Мишкина, мне лично его позиция во многом, кроме согласия с конституционными игрищами Николая, импонирует. Пусть начинает ворошить это сонное царство. Наши господа генералы до сих пор в Генштабе живут Шипкой и Плевной. Как будто эта война не поставила по всем направлениям военного дела новых ориентиров. И то, что он предлагает начать реформы сразу с гвардии, меня совершенно не смущает. Как и Щербачева, кстати.

Нет. Не надо!.. Не надо! Пожалуйста… профессор, выключите ЕЕ, ради Бога! Я не хочу ТУДА! Не надо! А-а-а!!! Гражданин следователь, я все… все подпишу, только не бейте. Пожалуйста, НЕ БЕЙТЕ!!!

Явно заинтересовавшись высокой и грациозной девушкой, чья чуть насмешливая, но обоятельная улыбка, ясные, светло-голубые глаза под бровями вразлет и милая ямочка на подбородке, были обрамлены тяжелыми русыми косами, изящно уложенными в высокую прическу, принц ворковал без умолку.

«Вот, туточки располагайтесь, пока, мил человек. Кормежка у нас два раза в день. Прогулка? Не дозволено. Шуметь — не советую. Да и вопросов лишних, тоже лучше не задавать. Спрашивать тута Вас будут. Когда? А я почем знаю? Как время придет. Ну, добренько Вам здравствовать…»

— Ох, голова…

— Или, наоборот, в самую дындочку, — промурлыкал себе под нос Балк, когда дверь за Павловым, опрометью бросившимся за подмогой, захлопнулась, — Ну, а что? Уже вполне играемый вариант вырисовывается, пожалуй. Ладно, займемся медициной, а то течет с него… ну, вот так. Не чалма, но тоже неплохо.

Сергей Васильевич Зубатов. Гений российского политического сыска. Виртуоз провокации и перевербовки. Человек, умевший щадить своих противников и ВСЕГДА старавшийся дать им второй шанс, исключительно из внутренней убежденности: Россия не может разбазаривать свой интеллектуальный фонд, просто не имеет на это права. Один из немногих людей во «властной вертикали» Империи, не только осознавший всю важность для страны бурно нарождающегося пролетариата, но и таящийся в нем исполинский потенциал. Потенциал, способный стать как стержнем, становым хребтом бурного экономического роста державы, так и порохом для чудовищного социального взрыва, если немедленно не дать решительный «укорот» безжалостной эксплуатации рабочих со стороны доморощенных и заграничных промышленников…

— Спасибо, Сергей Васильевич, что мое пожелание учли.

Все остальное: арест лишившейся чувств террористки; ее собственный путь до операционного стола, сначала на руках Чакробона и Великого князя, зажимавшего ей раны в боку и на плече; шок у всех окружающих, когда стало известно, что в корсете покушавшейся были аккуратно зашиты несколько фунтов взрывчатки, способной уложить на месте человек двадцать вокруг, и девица-убийца не смогла привести адскую машину в действие лишь по причине шока и обморока, отягченного переломом носа…

«Так… если наш местоблюститель трона прискакал в воскресенье ни свет, ни заря, значит, что-то стряслось занятное. Не было печали.

— Не подлизывайся, соня. И хватит на меня пялиться уже! Царь у ворот!

Хочу я предложить Вам по рюмочке «Мартеля» за знакомство. Не откажетесь?

Да и как было успеть испугаться в ту одну-единственную секунду? Ведь не выбей она из руки фанатика уже взведенную бомбочку, их бы разнесло на клочья всех: и японца, и пятерых наших раненых пехотных, и ее с возницей, и лошадей их санитарной двуколки. А так — только одной кобылке и досталось, бедняжке…

— Вот и славно, счастьице мое, — Верочка быстро чмокнула его в щеку, — А теперь — пошли ужинать.

Екатерину буквально затащила на один из званых вечеров к Храповицкой ее подружка, Зиночка, дальняя родственница хозяйки. В это время она как раз крутила роман с «экзотическим» гусарским корнетом, адъютантом и другом сиамского принца, тоже гвардейского гусара, который и сам до этого пару раз бывал у графини. В этот раз, вроде бы, он также обещался быть. Посмотреть своими глазами на диковину, светскую личность с Востока, Катюше было интересно.

Так неожиданно приключилось, что к крою и фасону формы «новых опричников» Василий приложил свою руку по полной программе. Толчком к этому стал один из его душевных разговоров с Мишкиным в Дальнем. Тогда они, после краткого ликбеза для Великого князя о роли в истории личностей типа Лоуренса, Рёдля, Николаи и Маты Хари, уже далеко заполночь, обдумывали цели и первоочередные задачи первой правильно организуемой спецслужбы Российской империи.

ЕГО она уже видела, они даже успели обменяться взглядами. Он — в свите Великого князя Сергея Александровича и его супруги Елисаветы Федоровны, которые вместе с высоким и дородным старшим братом генерал-губернатора Первопрестольной, генерал-адмиралом Алексеем Александровичем, ожидали прибывающих на перроне. Государыни вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, под чьим патронажем формировался их санитарный поезд, среди встречающих не оказалось. Похоже, что слухи о ее болезни, находили свое подтверждение…

Не ревнуй и не перегибай, пожалуйста, — подытожил явно неприятный ему момент разговора Сергей Александрович, — Ты же знаешь, что это новое место службы ему предложил Николай, а Мишкин лишь поддержал…

— Сергей Васильевич, простите, но велели сразу доложить. Медников вернулся.

Конечно, соседство с Кочубеями, Барятинскими и еще несколькими знатнейшими фамилиями России, смущало. Но это было сущей безделицей в сравнении с тем конфузом, который он испытал при первом знакомстве с царским подарком — своим новым жильем. Ибо по меркам обычного офицера русской армии, как начала 20-го века, так и начала 21-го, домом ЭТО можно было назвать с очень большой натяжкой. Тем более, что даже Министерство двора при приобретении данного объекта недвижимости оговорило с бывшим его владельцем погашение всей стоимости сделки в течение трех лет.

«Да, отсидеться до поры до времени в теньке, у меня не получилось. Приходится нырять в эту светскую помойку сразу и вниз головой. Не удивлюсь, что про наши с Мишкиным отношения уже завтра в столичном бомонде начнут трепать с пикантным голубым налетом, тем более, что Государь Регент вознамерился немедленно представить меня своей матушке и прочей родне. И самое поганое в этом, что с разными подонками, распускающими подобные слухи, мне придется ручкаться или даже им кланяться. Ибо среди них будут и господа Романовы. Эх, жизнь моя — жестянка…

— Да, кстати, Василий Александрович, простите, чуть не запамятовал. Вам ведь для оборудования гимнастического зала будут нужны спортивные снаряды?

— И все-таки, Владимир Игоревич, чтобы наш любезный Николай Генрихович вошел в курс дела получше, покажите ему, какие возможности у Вашей лаборатории уже есть, и что в планах пока расскажите. Для начала, а?

Катюша выглядела уже довольно сносно, на щеках у нее даже играл легкий румянец. Хотя и не было ясно, что больше способствовало его появлению, — крепкий организм молодой девушки, способный давольно быстро перебороть последствия даже серьезных ранений, или смущение от внимания и участия столь высокопоставленных особ.

— Но! Милая!.. Она у меня умница, барин. Споро домчит. В обиде не будете. А то, знамо, конь железный, он ждать не будет…

Я откровенно доволен Мишкиным: хорошая драка ему явно пошла на пользу. И правильная компания. Я не знаю, как ты, но я намерен непременно лично познакомиться с его новым другом — Василием Балком. По слухам, достойным полного доверия, офицер этот не просто весьма храбр, но и вообще, человек не ординарный…

Не отметая логику Василия, Великий князь скептически заметил, что сразу отобрать под свои знамена «лучших из лучших» Зубатову будет вовсе не просто. Тем более, если речь идет о некоторых офицерах генерального штаба. В том числе и из-за въевшегося на подкорочку «белой кости» армии и флота отношения к службе в полиции и жандармерии, как к чему-то постыдному. Как говорится: душу — Богу, сердце — любимой женщине, долг — Отечеству, честь-никому. Поэтому к сыску, слежке, шпионству, провокации и разному прочему доносительству их благородия в массе своей относились презрительно, как к бесчестному делу, мараться которым офицер не имеет права.

— БоюсЪ…

— По коммерции. Сегодня вот, к чухонцам, завтра к шведам. А послезавтра — где что дешевле, да лучше, — с улыбкой ответствовал седок, начиная входить в роль.

— Как она? Ты узнавала?

— Умничка. И не робкого десятка, я тебе скажу.

Зачем он им? Что такого он может им предложить? Двинуть вперед технологии в радиоэлектронике, создать все эти гидростатические взрыватели или приборы кратности? Приемопередатчики? Заложить базу под производство полупроводников? Триод, радар? Атомную программу начать?

Здорово беспокоил и вопрос охраны Государя во время поездки на Восток. Хоть он и навязал Спиридовичу пятерых своих лучших «волкодавов» — морпехов с тщательно проинструктированным умницей Костей Унковским, еще у Артура демонстрировавшего Василию блестящие задатки будущего матерого групера, на душе было беспокойно.

И это «БоюсЪ», с низким, грудным придыханием… От которого сносит крышу…

— Зови немедленно. Мы его ждем с нетерпением…

— Что ж. Молчание знак согласия, нет?

— «Двое из ларца» уже перекусили, вообще-то. Такие могучие организмы ждать тебя до десяти физически не могли, им натурально угрожала голодная смерть, — Вера тихонько рассмеялась, — Но, что-то мне подсказывает, — они и во второй раз не прочь будут. Сейчас Катюше скажу, она кликнет. Раздевайся пока.

Билет, документы, хронометр. Это все уже по карманам. Вещи: бритва, мыло, тюбик «Дентина»… Ох, и где же ты, мой любимый «Колгейт» с фтором! Зубная щетка… так называемая. До нормальных щеток нам пока тоже еще ох как долго. Как и вообще до вменяемой химии полимеров. Ничего, зато воздух чище. Главное — деньги не забыть. Здесь? На месте. Посидеть на дорожку. Ну-с, как там в зеркале? Нормально. Если что-то готовишь долго и аккуратно, а не в попыхах, да сгоряча, то всегда получается нормально.

— А ты молчи, смотри и слушай. Говорить с хозяином я буду. А потом, когда до тебя очередь дойдет…

А о том, что речь при этом идет о важнейшей охранительной задаче — об обеспечении спокойствия и порядка в государстве, об укреплении самих его основ, многие господа с золотыми погонами на плечах задумываться считали ниже своего дворянского достоинства. При этом зачастую, в тех же головах с понятием о чести вполне комфортно уживалась возможность сечь подневольных людишек на конюшне, насиловать дворовых девок, да мордовать до полусмерти нижних чинов.

Они познакомились в салоне графини Храповицкой. Причем графини, как по мужу, крупному владимирскому землевладельцу, так и по отцу, поскольку Елизавета Ивановна была урожденной графиней Головиной. Хозяйка обожала собирать у себя в особняке на Моховой шумливые молодежные компании, с музыкой и пением, шутками, весельем, настольными играми и безобидным сводничеством.

— Ага. Он самый.

Но отчаянные потуги сварливой старушенции, не желающей уступать место под Солнцем юной красавице, не волновали неторопливо идущего вдоль ограды Летнего сада офицера. Длинный плащ с пелериной и капюшоном поверх шинели, позаимствованный из гардероба морских офицеров для формы ИССП по настоянию Балка, вполне оправдывал свое преднозначение. От базового образца его отличало одно: вместо львиных голов в роли декора застежек, которыми так гордились флотские, у рыцарей плаща и кинжала цепочку держали две оскалившихся волчьих…

— Только со своими?

— Да, Сергей Васильевич. Только не конкретизировал, что именно мне предстоит делать. Кстати, людей моих тоже разместили нормально. А «столичные», те, кто по родным домам да знакомым разъехались, все предупреждены, что завтра в 11–00 сбор по этому адресу. Так что поутру всех Вам представлю. За исключением шестерых моих артурцев — «спецов», которых я оставил Спиридовичу. На всякий пожарный случай.

— Куда?..

— Да грим-то у Вас неважнецкой больно, Николай Генрихович, так вот и понимать, — усмехнулся «попутчик», легонько хлопнув в ладоши, — Ну, а поговорить, успеем еще. Еще наговоримся.

— Стало быть, за знакомство.

— Да знаю я, кто Вы. Ученый. Моряк, инженер-механик. Серьезный и образованный человек. Японца воевали… только вот немного не в ту степь заворачивать стали.

Первым человеком, которого доктора допустили в палату к Кате, была Великая княгиня Елисавета Федоровна. Благодаря девушку за сохранение жизни своего мужа, она разговорилась с его спасительницей. Расстались они без пяти минут подругами. Супруга Сергея Александровича была просто очарована серьезностью и умом девушки, отметив про себя: «Удивительно, как правильно наш милый маленький принц ее описал. Все так: честна, не жеманна, начитана, хороша собой. И восхитительно мила!»

Экспресс с Финляндского отходит ровно в 19 часов. Времени еще более чем, извозчика на Невском взять — не велика проблема, да и здесь, в переулках у кабаков бывает, стоят. Но все равно: лучше выйти заранее. Значит — пора…

И в этот момент за спиной «лектора» раздался грохот.

Пара фраз на тайском, заученная Катей при помощи брата, многих из собравшихся удивила, однако, оказалась совершенно лишней: принц говорил по-русски свободно и практически без акцента. Вскоре выяснилось, что ее хорошее знание английского и французского, чем Катюша вполне обоснованно гордилась, почти не уступает таковому у Чакробона, — так звали ее нового знакомого, — но вот с немецким, китайским и японским. Тут у Кати не было шансов. Молодой отпрыск королевской семьи Сиама и слушатель курсов российской академии Генштаба свободно владел семью языками, если считать вместе со своим родным!

— Безусловно.

— Ва… Василий Иг… Игн…

Теперь еще одну запомни: мы не волкИ позорные, а санитары леса. И заруби себе на носу: это — НАШ лес. И все, что в нем выросло, а это и твой мосх, в частности, тоже наше, российское. Кто нам нужен и полезен ТАМ, с тем, может, и поделимся, но ни Эдисон, ни Вестингауз в их число не входят. Все понял?

И главное, там есть несколько путей, по которым Вы при необходимости сможете его покидать и возвращаться, оставшись не узнанным. Ибо работа нам с Вами совместная предстоит очень и очень интересная.

Внимательный, улыбчивый взгляд карих глаз с лукавой искоркой и прищуром интеллектуала, глубокие залысины чуть тронутой сединой густой темно-каштановой шевелюры, подчеркивающие идеальные линии высокого, благородного лба…

— Но я…

В этот момент дверь открылась, и вошел дежурный офицер с подносом.

— Что за… по какому праву! И кто Вы такие, в самом деле!? И почему…

Верунчик повисла у него на шее, даже не дав Василию скинуть шинель.

— Не знаю… не успела, наверное… — честно призналась она тогда.

— За Императора…

— Что за вздор! Ты же не веришь во всю ту подметную дрянь, которую, например, про меня или про Эллу на каждом углу московские жидки и разные прочие староверы мошнастые полощут? Бога ради, не возводи напраслины на молодого офицера, Алексей. А тем паче, еще и на Михаила. Будем считать, что я ничего не слышал…

Верочка, грациозно соскользнула с постели, на ципочках подбежала к зашторенному окну, и осторожно выглянув в щелочку между между тюлем и бархатом, на пару секунд замерла, округлив глаза от изумления. После чего эмоционально всплеснула руками и возбужденно затараторила:

Где-то ближе к полуночи, дверной глазок неожиданно открылся, прострелив ударом вырвавшегося из под спуда сознания животного ужаса, все существо. Но рассмотреть, кто это там, в коридоре, он не смог. Потом этот черный зрачок закрылся, послышался чей-то приглушенный разговор, но никто так и не вошел. И от этого почему-то стало совсем-совсем тошно. Нехорошо потянуло внизу живота…

Итак, — у нас травматическая амнезия. Типа, сэр Генри после знакомства с собакой Баскервилей. И никаких, чтоб мне глупостей. А я к председателю. Начнем, тебя, кызла самодеятельная, отмазывать. Ох, грехи мои тяжкие… Но чтоб такие совпадения, блин?! Поживешь тут с вами, глядишь, действительно в Бога верить начнешь.

Далее у нас — «бочка». Тут тоже не все столь примитивно, как при царе Горохе. Наш клиент фиксируется ногами на ее дне, после чего мы начинаем заполнение емкости. Температуру настраиваем этими двумя кранами. Водонагреватель на двести литров, этого более, чем достаточно. Скорость залива регулируем вот этим краником. А здесь — слив в нескольких режимах. Так что захлебываться в ней можно часами.

— Есть и закусочка какая-никакая, кроме варенья. Только вот вместо хлеба просвирки одни остались, устроит?

— Что случилось, счастье мое? Кто-то посмел тебя напугать?

— Это был не перегиб, Алексей. А глупость, граничащая с… я не знаю даже, как это назвать!.. Боюсь, что та история ЕЮ теперь не забудется очень долго. Ты понял, конечно, о ком я говорю? — ответствовал экс-генерал-губернатор Первопрестольной.

«Пожилой» господин еще раз мелко перекрестился, подхватил трость, саквояж, и стараясь ступать как можно тише, двинулся по коридору в сторону темной лестницы, даже не заперев за собой дверь лаборатории. Никем не замеченный, миновал проходной двор, вышел в переулок и зашагал в сторону Невского проспекта. Правда, идти долго ему не пришлось: неподалеку, у кабака стояли аж три извозчика. Не торгуясь за копейки, господин еще раз оглянулся на подворотню, откуда вышел. И убедившись, что кроме него, извозчиков и парочки подвыпивших мелких чиновников, с трудом выбравшихся из дыхнувшего теплом, запахами снеди и шумом веселой компании подвала, вокруг никого нет, удобно устроился в возке.

— Понял. Значит, Вы еще там все… И Вы меня сразу не…

Мода на все «оттуда» появилась в России еще со времен Большого путешествия Наследника, ныне ставшего Императором, и замечательного литературного описания этого вояжа князем Эспером Ухтомским. Не обошла она и двух отпрысков почившего в бозе луцкого дворянина, отставного ротмистра Десницкого. Дочь Екатерину со старшим братом Михаилом, после смерти матери — главой семейства. Со времени их переезда в столицу, он прилежно и целеустремленно учился на Восточном факультете Университета, где, постигая китайский, японский и тайский языки, готовился к карьере дипломата.

— Есть немного. Утомился слегка, честно признаюсь. Ведь всю Азию воль…

Глава 6 Добрый вечер, трусишка…

Пролив Зунд, Санкт-Петербург, Лондон, Северное Море. Апрель 1905-го года

Набравши силу к вечерним сумеркам, зюйд-вест тугим потоком прохлады освежал разгоряченное лицо. Головная боль потихоньку отпускала. Не стоило, конечно, принимать на грудь больше той нормы, которую он сам себе определил на рабочий период…

* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
Auf Deck, Kameraden, all auf Deck!
Heraus zur letzten Parade!
Der stolze «Warjag» ergibt sich nicht,
Wir brauchen keine Gnade!
An den Masten die bunten Wimpel empor,
Die klirrenden Anker gelichtet,
In sturmischer Eil` zum Gefechte klar
Die blanken Geschutze gerichtet!
* * *

В первый раз ему было безумно тяжко расставаться с Верой. Нет, раньше, конечно, тоже не «вскочил, зажужжал и улетел». Но все-же полегче. Может быть потому, что тогда вокруг шли бои, а в Питере за пару первых по-настоящему мирных недель, они успели привыкнуть к уюту и теплу семейной жизни? К тому, что тихонько засыпать в объятиях любимого и просыпаться, прислушиваясь к дыханию любимой у твоего плеча — это правильно. Конечно, к простому человеческому счастью, как и ко всему хорошему, легко привыкаешь. Но, увы, счастье людское не властно отменить, изгнать навсегда войну…

Навстречу вахтенному матросу из тумана медленно выдвигалось нечто темное и бесформенное, что при ближайшем рассмотрении оказалось двумя моряками, тащившими болтавшегося между ними, словно мешок с тряпьем, третьего. Еще один морячек, слегка пошатываясь и изредка спотыкаясь, брел чуть поодаль…

Такого насоса, в лице просоленного дыханием восьми морей и двух океанов клада данцигского сального юмора и ганзейских кабацких традиций, узреть перед собой он не ожидал. А поначалу тот был сама деловая респектабельность и учтивый педантизм: «Не соизволите ли разделить с Вашим шкипером чашечку кофе, ровно в 16–30?» А ведь ему еще «собаку» стоять.

По логике вещей, в эти дни и недели Василию надо бы было находиться в Питере. И вовсе не из-за верочкиных прекрасных глаз. Сейчас там, в столице, сдавала экзамен на жизнеспособность, уместно такое выражение, выстроенная им конструкция «влияния на процесс», как любил говаривать один из его бывших отцов-командиров. Который заодно вдолбил на подкорочку своему подчиненному и аксиому о том, что если «где-то, кем-то решается вопрос, тебя лично касающийся, — из кожи вывернись, но на самотек такого дела не пускай; будешь молча стоять в сторонке, в дерьме окажешься».

Как выяснилось, классическое английское воспитание девицы благородных кровей любовь от секса категорически, полностью отделяет. Первая понимается как возвышенная близость душ и сердечная дружба. Это — по-человечески. Приветствуется и принимается. Второй же — низменный инстинкт, аморальное скотство, заложенное в любого мужика исключительно для продолжения рода. Несчастная „жертвенная овечка“ обязана всю эту мерзость стоически терпеть ради счастья материнства. И потому быть снисходительной к временным „помутнениям рассудка“ у любимого, пробуждающим в нем животное.

— Дня два-три они их точно не найдут. Потом, — возможно. Но этот их Лондон и сам так воняет!.. Да чтоб я сюда еще хоть раз…

Наиболее слабым местом в положении Вадика оставались его отношения с Ольгой Александровной. Конечно, пока они не перешли определенной, прочерченной Николаем невидимой черты, все было хорошо. Даже оставался некий шанс на «силовое» решение с царем того или иного критического вопроса, посредством женского фактора. Со слезами и надутыми губками. К нему им уже пришлось разок прибегнуть, когда готовилась отправка в Порт-Артур «Потемкина» и «Трех Святителей». Но, во-первых, это была палочка-выручалочка только на случай явных форс-мажоров, каковых, дай бы Бог, — поменьше. А во-вторых, сам этот «метод» мог потребовать: «Хочу под Венец!» Или собраться рожать. И два к одному, что ничем хорошим сие для Вадика не закончится.

— Был. Поэтому фокус с переодеванием пришлось проделать дважды.

— Когда сообщим Рогге, что возможно пойдем в Ревель вместо Данцига?

Рассказ, о крови и страданиях, об ампутациях, гангрене и стафилококке, о мастерстве и стоицизме хирургов, о мужестве и терпении несущих свой крест израненных русских воинов, о тотальной неготовности к войне и об огромных усилиях, которые приходилось затрачивать всем, снизу доверху, на преодоление вызванных этим трудностей…

Кстати, легенды для Вадика и Петровича также требуется тщательно продумать, ведь и их возьмут в разработку мои коллеги-визави из Лондонов-Парижей. Это неизбежно.

Хотя, если уж быть до конца откровенным, он замечал за собой некие «странные штучки» с детства. Например, еще в октябрятском третьем классе, он впервые удивился тому, что иногда, просто топая куда-то по улице, неожиданно понимал, кто именно, вот сейчас вот, через пару-тройку секунд, появится из-за ближайшего угла.

Аборигены к тому, что их родной город пахнет именно ТАК, естественно, привыкли. Пожалуй, на генетическом уровне. Как привыкли они к утренним умываниям из раковин с заткнутой сливной пробкой. И постепенно, как фронтовики свыкаются с тошнотворным, сладковатым запахом тлена, принюхиваются к навязчивому душку Темзы чужаки, коим приходится бывать здесь достаточно регулярно.

Конструкция эта, при всей важности в ней Петровича и, в особенности, Вадика с его, на первый взгляд, прочным местом «серого кардинала» при Николае, тем не менее, своим стержнем имела Великого князя Михаила. По той простой причине, что Мишкин за этот год действительно сдружился с Василием. И дружбой этой дорожили оба.

Петрович, «наш НельсОн», во всех делах кроме флотских и близлежащих военно-промышленных для Николая «никто и звать его никем». Скорее всего, это и к лучшему. Ибо регулярная «правда-матка в глаза» в отношениях с ЭТИМ царем не приветствуется категорически. Благо сам наш «адмиралиссимус» это тоже понимает. Вроде бы.

Мысленно пробежав еще разок, загодя определенный порядок действий, Василий бережно достал из тайника в своем матросском чемоданчике то, без чего быстрый успех его миссии, точнее, сам ее успех, был бы попросту невозможен.

С мостика его предупредили, что маяк в устье Лиффи уже видно без бинокля, и через час на борт берут лоцмана. Это означает, что самое позднее к 11-и утра, они ошвартуются в Дублинском торговом порту, в разношерстной компании таких же, как и их «Майнц», роботяг-трампов. Господин Литвинов сейчас допивает свою дозу «успокоительного» под тщательным присмотром «ангелов-хранителей», так что никаких проблем с этой стороны ждать не приходится. Тем паче, что снотворного в шнапс подмешали щедро. Конечно, хотелось бы продолжить с ним интересные беседы, но этим можно со спокойной душой заниматься в море. На берегу ждут другие дела.

Что же это такое — шестое чувство? Чувство опасности? Или, если хотите, та самая чуйка про «жареного петуха у задницы» или «незаметно подкрадывающуюся полярную лисичку», про которые толкуют тертые жизнью циники-прагматики? Ну, или, как вариант, для людей более деликатных и набожных, — «шепот Ангела-хранителя»?

Конечно, лучше было бы поручить сие деликатное дельце Вадику, но тут уж — как пойдет. Михаил, слава Богу, сам чопорностью не страдает, значит дичиться подобных тем не должен. Теоретически. Как все сложится на практике, — будем попозже посмотреть. На данном историческом этапе это далеко не самое важное.

Он рассудил, что аналогично тому, как мастерство ремесленника является не столько следствием изначального таланта, сколько итогом N-го количества повторений того или иного действия, предчувствие опасности становится естественным результатом работы подсознания человека, часто оказывающегося по жизни в ситуациях, связанных с риском для нее. Причем, в обстоятельствах не случайных, а в ожидаемых, или даже неизбежных.

Адреналин врать не будет. Василий внутренне подобрался. «Антенны закрутились». Аккуратным, экономным движением он придвинулся к грузовой лебедке и повернулся так, чтобы контролируя мостик и надстройку, одновременно минимизировать вероятность атаки со спины. Но никаких признаков угрозы пока не наблюдалось. Его «горизонт» был девственно чист. Погода замечательная. Пожилой трамп, слегка покачиваясь и вибрируя в такт ходам шатунов в машинном и ударам винта в воде под кормой, неторопливо ползет все дальше и дальше на запад. Здоровенный четырехмачтовый барк под шведским флагом скоро разойдется с ним на встречных курсах не менее, чем в миле. Опасных глубин тут, на самой торной морской дороге в мире, нет. На борту пока все спокойно. По информации Рачковского, кэп проверенный, он уже не раз выполнял наши деликатные поручения «в темную», честно отрабатывая свои рейхсмарки и не задавая при этом лишних вопросов.

Елисафета Федоровна еще до чая, под предлогом того, что «мужчинам, пожалуй, надо позволить немножко переговорить о своих делах», попросила Веру показать ей их с Василием новые пенаты. За этим неспешным занятием женщины разговорились. Великую княгиню интересовало в первую очередь то, что выпало Верочке на долю в Порт-Артуре и Владивостоке, а также история Кати Десницкой. И, похоже, что бесхитростный рассказ собеседницы запал Великой княгине глубоко в душу.

Слава Богу, молодая хозяйка и ее шустрые помощницы, женушки «двоих из ларца» — Бурноса и Бабушкина — в грязь лицом не ударили. По части кулинарии и застольного сервиса все всем остались довольны. Или, во всяком случае, сделали вид. Что подтвердил Василий, шепнув ей во время проводов именитых гостей: «Дважды „Зачет“, дорогая!»

Все-таки, Вася, здесь ты стал другим. По Сеньке ли шапка? Вот скоро и проверим. Нет, конечно, натянул ты ее на себя не только благодаря балковским гормонам, да его молодости. Только, похоже, что и как личность ты, уже немножечко он. Но немножко или множко? Вот в этом-то и вопрос. Интересный. И может статься, что он будет посложнее, чем давно привычная, по понятным причинам, дилемма от шекспировского датского принца. Мимо чьей родины, кстати, мы как раз и проходим в данный момент».

— Да, да! Это… есть мы! Колоссально, Гюнтер! Нас ждали! Слышишь? Это Дитрих. Макс! Очнись, урод. Пьяная скотина-а… Дитрих пришел тебя встречать. Он тебя повезет к мамочке с папочкой! Они подотрут твой мокренький, расквашенный носик, свинья ты, вонючая…

Она может лишь затаиться на время, чтобы потом вновь властно напомнить о себе тому, кто некогда дерзнул сойтись с нею. Тому, кого она не отпустит уже до скончания его дней. И не имеет значения, кто или что привело к ней будущего ЧЕЛОВЕКА ВОЙНЫ. Ей не важно, какие мысли или желания двигали им тогда: патриотизм, юношеский задор, самоутверждение, товарищеский или гражданский долг, поиск риска и приключений, жажда мести, соблазн безответственной наживы или потребность дать выход рвущимся наружу первобытным инстинктам.

Минуты текли. Не начиналось. Но и не отпускало…

— Дитрих! Ну, что у тебя там?

А поскольку всякая война есть „путь обмана“, как учит старый, мудрый Сунь Цзы, придется наводить „тень на лунный день“. Время пока есть, но чуйка не зря напомнила о приоритетах. Значит, начнем подбирать себе подходящую столичную „личину“. Бретер-дуэлянт? Игрок картежный или биржевой? Похотливый лавелас с задатками альфонса? Циничный, расчетливый карьерист и взяточник в одном флаконе? Отмороженый фанат бегов, автогонок, яхт, катеров и прочей новомодной аэронавтики? Или попробовать перемешать все это великолепие в изящной пропорции?.. Да? А, может, туда и светского гомосексуалиста пару капелек для шарму и вящей убедительности добавить?

Ох!.. не нужно было перебирать. Опять лирика из нас понеслась. И перед работой, вдобавок. Давай-ка, бери себя в руки. Живо…

После чего Вадим почесал в затылке и задумчиво добавил: «А вообще-то, Василий, я, слава Богу, начал с полуторачасовой лекции. И доходчиво объяснил ей, что у нас ТАМ можно… э… по-разному. И это все — нормально и не грешно. Ибо доказано наукой, что заниматься любовью необходимо ради душевного и телесного наслаждения, физического здоровья, а двоим любящим в постели Богом дозволено все. Иначе… иначе был бы ППЦ!

— Герр капитан, ничего не поделаешь, огрехи воспитания. Не могу я отказывать любимым женщинам. И Родине.

— Точно. Не задавай дурных вопросов. Пусть Магда твоя потерпит малость. Только горячее будет… О! Тише. Ну-ка, слушай!.. У тебя уши получше, — не наши ли горланят? Может, заплутали в киселе этом? Не бултыхнулись бы. Беги вниз, помоги там, если что…

«Солнышко мое, счастье мое рыженькое, как же я по тебе уже соскучился…

Эта территория плотной городской застройки интересовала его сугубо утилитарно, как человека военного. Для него этот город был цитаделю врага и полем предстоящей длительной и жестокой борьбы с ним.

«Василий, хочешь ты, или нет, но я считаю, что тебе надо ехать в Лондон самолично, — решительно заявил Михаил, — Нет, я не думаю, что Рачковский и его люди провалят там все. Но правильно, если наших ребят поведешь сам. В первый раз. И уже по итогам этого выхода, одного-двух офицеров ты сможешь выдвинуть в групперы, что назрело. Ведь на „склейку“ новых групп нужно время, а сейчас его попросту нет.

Последним, обернувшись на прощание к лондонскому туману и внимательно прислушавшись, на борт поднялся матрос Йохан Шульце, он же — капитан российской гвардии, офицер по особым поручениям при председателе ИССП, друг и фаворит Великого князя Михаила Александровича, а также флигель-адъютант его венценосного брата Государя Императора, Василий Александрович Балк.

Их общий план действий на пару месяцев вперед Балк обсудил с Михаилом по пути с Дальнего Востока. Но когда речь зашла о приоритетах, и Василий коротенько рассказал ему про ближайшие перспективы Большой игры, Мишкин самым решительным образом высказался за то, чтобы Балк лично возглавил две важнейших, из запланированных на данный момент, операций. Первую — по погрому Лондонского съезда РСДРП, и вторую — по раскрутке маховика ирландского национально-освободительного движения на острове.

Зря, все-таки, товарищ Ульянов отказался. Да еще в столь желчно-ехидной форме. Жаль! Но — ладно. Что выросло, то выросло. Сам выбрал. А это уже без нас. Рачковский и его мужики с «закрытием» эсдековского сходняка справятся сами.

Солнце садилось. Небо на западе и облака на нем светились живой, неповторимой палитрой плавно перетекающих друг в друга оттенков, от иссине-фиолетового до нежно-розового и огненно-золотого. Умеет же порадовать глаз морехода северная Атлантика в те редкие весенние вечера, когда ей бывает угодно смирить свой суровый норов и блеснуть благородной, нордической красотой.

— Относительно возможной помощи Государю Наследнику по медицинской части?

Но, да Бог с ними, с генералами. Сейчас, я хочу поговорить о Вас, Вера, — Великая княгиня взглянула Верочке прямо в глаза, и с улыбкой произнесла, — Милая, Вы уже готовы к встрече с Государыней?

По условиям, оговоренным с герром Рогге, для Балка-Шульце должна была быть предусмотрена отдельная каюта. Но, ни метраж, ни ее месторасположение на судне, особо не оговаривались. В результате, Василий был размещен в выгородке для вахтенного механика парохода. Которая, судя по следам от стеллажей и царапинам на полу и стенках, в последнее время использовалась как подсобка машинной команды.

Так что же не так? Откуда ждать «прилета»? И чего?..

Почему именно дважды, догадаться Верочке труда не составило: по ходу разговоров выяснилось, что Великий князь Сергей Александрович и его спутница жизни приехали не только познакомиться поближе с новым другом Михаила Александровича. Они также выполняли просьбу Государыни, относительно желания царя видеть ее, Верочку, в роли одной из камер-фрейлин Александры Федоровны. А фактически, в качестве медицинской сестры и сиделки при Цесаревиче Алексее.

Видавший виды, пошарпанный трудяга «Майнц», чьи трюмы были задраены еще с вечера, поскольку проверка груза, составление коносаментов, равно как и все остальные портовые формальности, его пожилой капитан и владелец Ульрих Рогге закончил еще до захода солнца, был готов к отплытию. Уйти он мог еще вчера. Ведь вечерние туманы в апрельском Лондоне, в сравнении с утреними, кажутся лишь легкой дымкой. Но…

А что не писаный красавец? Ха! У дам свои оценки. И вкусы. А парень-то он очень разворотистый. Отец хочет его в лавку пристроить. Так что он теперь ВСЕ отработает, как миленький, — в глазах молодого моряка на мгновение промелькнул огонек хищной удовлетворенности.

Кстати, Василий здорово переживал от того, что не имел возможности ни помочь, ни предупредить обреченного на падение человека. Ведь его интеллект в тот момент на него не обращал внимания вовсе, лишь бесстрастно принимая к сведению информацию, о том, что «этот персонаж третьего плана сейчас вот-вот грохнется»! Попытка рассказать об этом паре школьных друзей закончилась смехом и шутками-подколками. Но гораздо обиднее Василию было осознавать то, что среди «его» падающих случались и женщины…

— Ой, не каркай, Юрий Андреевич. Портовые? Коносаменты?

Над природой этого явления Василий не задумывался, справедливо полагая, что раз наука бессильна разгадать ее, то ему тем более нет смысла вечно ломать голову над столь каверзным вопросом. Но, поскольку, проявления сего феномена предупреждения, на примере собственной скромной персоны он отмечал не раз и не два, хорошо поразмыслив, Василий пришел к вполне метафизическому выводу.

Вот он… светло-зеленый конверт, три марки «Красный пенни», наклеенных почему-то слева, уступами, одна под другой. Три сургучных кляксы с непонятным орнаментом на оттиске личной печатки. Внешнияя атрибутика явно со смыслом. И все это аккуратно отправляется во внутренний карман куртки, под пуговку. На всякий случай…

Второй «прикольчик» он узнал за собой попозже, будучи старшеклассником. Про себя он окрестил его «предчувствием шлепка». Новый «талант» был еще занятнее. Но включался лишь изредка. Причем, с использованием «бокового» зрения и при отсутствии осознанного интереса к человеку, который сразу после того, как «фоновое» внимание Василия где-то на уровне подсознания концентрировалось на нем, внезапно спотыкался, или падал, как подкошенный!

Ответом ему были лишь крики чаек и плеск воды у форштевня парохода. Вокруг все оставалось по-прежнему мирным и безмятежным. Но… не отпускало!

— Ой, не зарекайтесь, Василий Александрович.

— Все в порядке. Как этот?

В столице Британской империи Василию бывать не приходилось. Ни в колядинские годы, ни сейчас. Сказать, чтобы он ждал от встречи с этим городом чего-то особенного? Нет, пожалуй. Он был совершенно далек от мыслей о сокровищах культуры и истории, которые «Столица Мира» — так англичане без смущения именуют мегаполис на Темзе — на протяжении столетий создавала сама или жадно поглощала, как свою имперскую добычу.

— К чему вопрос? Наша часть здесь выполнена. С «Майнцем» его отсутствие точно не свяжут. Теперь к ирландцам, а потом доставим наше сокровище по адресу. Председатель лично собирается встретить главного казначея РСДРП(б), агента британской разведки и мировой закулисы в одном флаконе. Много интересного эта головка черненькая знает…

Тьфу ты, блин! Фрекен Домомучительница, Ваша земля у нас осталась справа по борту. И вообще, Вас еще не придумали. Кстати, от шведов мы никакой подляны не ждем-с? А с чего бы господам свеям нам гадить? Мы, вообще-то, сейчас немцы по пачпорту. И плюшек мы ничьих чужих не ели. Только верочкины, в Питере еще…»

— Ну, что ты, мой мальчик. Как я могу тебе не верить? Я волновался, не случилось ли чего там с вами. Англичане такие свиньи. Особенно по отношению к нам, немцам. Судя по всему, без потасовки не обошлось?

— Ладно, не хорохорьтесь уже, юноша. Рад, что у Вас все удалось. Ступайте вниз, переоденьтесь, а то простудитесь. Денег у Вашего папаши куры не клюют, вот что я Вам скажу. Снимаемся завтра часов в десять, не раньше. Туман. Спокойной ночи.

— Ну? Что за хрень с нами сегодня творится? — не выдержав, в полголоса высказался Василий, — Травки из кэповского бальзамчика что-ли чудят? Не, это вряд-ли…

«Ну, допустим, я не прав был сегодня. Но и обижать старика не следовало. В конце концов, до начала активной фазы операции у нас еще больше двух суток. Голова и тело в порядок прийти успеют. А дед наш, получив столь неожиданный солидный приварок к планировавшейся им выручке с рейса, похоже, почувствовал себя обязанным. Кстати, вполне так солидно смотрелся кэп. Говорят, что русскому в кайф, то для немца — смерть. Только сие, видимо, не ко всем фрицам относится,» — улыбнулся Василий.

«Тыксс-с. А я сошла с ума… ай-яй-яй, какая досада…

Und speinen Tod und Verderben!

Одобрено им было и предложение Василия по срочному выводу главных идеологов «ирландского сепаратизма» из-под готовящихся по ним ударов британских властей. Этих людей нужно было не только вытащить, но затем практически «подковать», заточив на длительную, вооруженную, подпольную борьбу. Позже, с их помощью, организовать для будущей ИРА каналы получения денег, тола, оружия и литературы. Подготовить «окна» для эвакуации с острова «спалившихся» и раненых. И много чего прочего, необходимого. Время и география обеих операций практически совпадали…

Кстати, мы с Сергеем Александровичем будем очень рады приглашению на Вашу свадьбу, милая. Да! И еще, — Великая княгиня улыбнулась, еще раз внимательно оглядев Верочку с головы до носков туфелек, — Моя сестра обожает лилии. Возьмите белые, они прекрасно будут гармонировать с Вашей прической.

— Далее по плану? Никаких изменений?

— Эй, Шульце! Ну, где же вы?

Aus dem sichern Hafen hinaus in die See,

«Да. Спасибо, старина. Поспать и правда не мешает. Спокойные ночи за последние несколько месяцев можно по пальцам пересчитать. Хотя, на что пенять? Ты же сам, Вася, прекрасно знал, во что впрягался…»

— Добрый вечер, герр Рогге! Дико извиняюсь, но этот пакостник Макс… как только он не выкручивался! Ну, Вы же знаете, как много находится умных отговорок и веских поводов не делать для женщины того, что обещаешь девушке. Но, как Вы помните, по нашему уговору, я оплачу этот день вашего простоя по-средней.

Василий какое-то время пристально вглядывался в легкую дымку слева по борту, где на фоне темнеющего горизонта, играя отблесками вечерней зари, высвечивались шпили соборов и мерцали огоньки собирающегося мирно отходить ко сну Копенгагена.

— Да. Но не только… Вы ведь понимаете, душенька, что нахождение при Дворе, — это масса особых правил и условностей? Оно накладывает на человека множество различных обязанностей, к которым нужно быть готовым. И, пожалуй, главное, для него — понять умом, принять душой и сердцем то, что его личная свобода весьма сильно уменьшится. Вы, моя дорогая, будете в первую очередь принадлежать Императрице, Государю и их семье, а потом лишь — себе и будущему супругу.

«Страшно подумать, как давно это было. Хотя, если быть точным, „давным-давно“ этому на днях стукнуло девяносто лет тому вперед. Но было! А такие решения из числа не отменяемых, — Василий тяжко вздохнул, — Ставим себе на вид. Замечание Вам, любезный. Впредь — потрудитесь исполнять и соответствовать. Зарок, выстраданный в госпитальной палатке Ханкалы в том „далеком далёко“, которое вспоминается все реже, обычно в силу необходимости, жизнь Вам, да и не только Вам, здесь уже пару раз спасал».

— Верочка, душенька, как же все это печально. Как больно и страшно. Если даже на долю простого медицинского персонала выпало столько испытаний. Причем, во многом вызванных даже не деяниями врагов, а нашим внутренним неустройством, неученостью, леностью, нерадивостью, стяжательством. Представляю, каково было видеть это тем, кто сам воевал! А видели они, конечно, побольше Вашего.

Крайний раз шестое чувство близкой опасности спасло его на пару с Великим князем Михаилом Александровичем от больших проблем на окраине Йокогамы. И с тех пор не посещало. До этой самой минуты.

Поскольку Василий и Михаил Александрович уже успели про что-то пошептаться с утра пораньше, Вера на подобное продолжение дня не рассчитывала. Но, форс-мажор есть форс-мажор: надо было разруливать ситуацию не имея времени, ни на размышления, ни на подготовку. Разбираться, как именно по этикету положено принимать к обеду ТАКИХ гостей, было поздно. Оставался единственный доступный вариант действий — «по-русски»: что в печи, все на стол мечи.

Из тумана, со стороны прохода на причальную стенку между двумя огромными портовыми пакгаузами, медленно приближаясь, доносилось нестройное:

— Да, Дитрих! А мы тебя видим… Ха-ха-ха!..

Обычное дело: несколько матросов до сих пор не вернулись на борт из портовых кабаков. Другой шкипер плюнул бы на это и давно снялся. Еще пара заходов здесь, потом до Данцига, домой доползти, — это вам не через Атлантику в ноябре месяце бултыхать. Да и экономия, опять же, какая никакая. Ушел бы и сам Рогге. Но только не в этот раз.

Четыре квадратных метра. Одна дверь. Одна узкая койка. Один светильник. Один столик. И один иллюминатор… в машинное отделение. Выход в надстройку и на палубу — через машину же. Но Василия этот минимум комфорта вполне устраивал. Тепло, светло и мухи не кусают.

Но куда больше, чем знакомство с Лондоном, волновала Балка первая встреча с Петром Ивановичем Рачковским, являющимся ИД начальника управления Заграничной агентуры ИССП. Чисто внешне он мальчишка в сравнении с этим серьезным господином. Да, и по должности их весовые категории совершенно разные. Кто такой для Начупра какой-то офицер по особым поручениям? Пусть даже и с сопроводительным письмом от Председателя в кармане, дающим ему весьма широкие оперативные полномочия.

— Филеры?

И конечно, Вы должны понимать, что официальное представление и назначение Вас ко Двору может состояться не ранее Вашего венчания с Василием Александровичем. Моя сестра весьма щепетильна в вопросах, касающихся общественной морали и духовной чистоты перед Господом. Но это вовсе не чопорное английское ханжество, как имеют бестыдство заявлять некоторые особы, чья гордыня уязвлена нежеланием Государыни видеть их в кругу своего общения. Только, ради Бога, не сочтите мое замечание обидным для Вас лично, пожалуйста.

Другое дело — английские технические достижения. Помимо основных задач, что были определены планами предстоящей операции «Посылка», он планировал посмотреть наметанным глазом на доки и парочку мостов. А еще — неторопливо прогуляться по Сити и возле британского Морского министерства. Рекогнисцировочка на будущее, так сказать. Что еще может позволить себе «Руссотуристообликоморале», работающий под личиной молодого матроса с германского сухогруза?

Первый абордажник флота, морской бронекавалерист-железнодорожник, военно-полевой дружбан и собутыльник непутевого Мишки-сорванца — это одно. А вот фаворит Великого князя, которому брат самодержец соизволил даровать право регентства, плюс флигель-адъютант Государя Императора и, до кучи, — один из приближенных офицеров главного опричника Зубатова, — это нечто совсем иное. Шило в мешке не утаишь. И у этого „совсем иного“ скоро появляется жена, а затем, даст Бог, будет и ребенок…

— Вполне. Все готово. Как туман сойдет хоть немного, сразу уходим. Хвоста не было?

Согласись, Василий, что наше с тобой предложение по значительному и системному увеличению финансирования зарубежной агентуры было поддержано братом с вполне определенными надеждами на ощутимый и скорый эффект.

А опасное потому, что ежели что, у него — не заржавеет. Генерал Фок знает. И как его тактичный старший братец, Мишкин цацкаться ни с кем здесь не намерен. Каких бы расфуфыренных павлинов и грозно-бурчащих индюков дядюшки и иже за их спинами из себя не корчили. И тем паче, не будет он ничьей игрушкой в долгоиграющих замыслах. Скорее, все будет с точностью до наоборот: кое-кому, против собственной воли, придется поучаствовать в реализации его, Михаила, задумок и идей. По реформированию русской армии, начиная с гвардии, в частности. Да, и еще: хотелось бы никого не обидеть, но место лепшего друга возле него уже занято. Причем всерьез и надолго.

— Вот и славно. Пожалуй, на том мы и порешим: не будем откладывать. Послезавтра сюда, к парадному подъезду, прибудет карета. К десяти за Вами заедет Петр Михайлович Попов, главврач Екатерининской больницы. Будьте готовы: Вас будут ждать в Царском.

Слава Богу, со временем этот «фортель разума» стал проявляться реже. Зато вместо него, в Кандагаре, к Василию впервые пришло «чувство прилета». Когда еще до того, как мозг успевал оценить складывающуюся ситуацию, посчитав опасной, подсознание четко выдавало инфу о неизбежном в самые ближайшие мгновения прилете гранаты, мины или снаряда, предназначенного ему. О пулеметной очереди или пуле снайпера, что вот-вот должны заявяться по его душу.

«Итак, впереди короткий заход в Гетеборг, куда назначена часть груза герра Рогге, а утром третьего дня приходим в Лондон. В логово…»

Поэтому идея Балка с похищением «кассира» РСДРП Литвинова и «первопечатника» Гольденберга, для выхода через двух этих деятелей на важнейшие зарубежные источники финансирования российской социал-демократии, а значит, и на заказчиков нашей смуты в военное время, показалась Зубатову вполне здравой и сулящей успех.

Так… подходим. Ну-ка, помогай, мужики подустали. «Беглый, неверный жених моей разлюбимой сестрички» торопится на Родину. Атамегозаждалисьуже. Запевай, ребята!

А самое развеселое, это то, что Оленьке перед замужеством, да и после него, никто на ЭТУ тему так ничего и не объяснил! Даже старшая сестрица. Даже мамуля, которую я искренне считал дамой „о-го-го“, по-женски счастливой не только в браке, но и позже, с этим ее абхазским князьком. И как ты себе все это представляешь?! Такие вот забавные дела на свете белом творятся…»

За тонкой стальной стенкой, покрытой не одним слоем масляной краски за годы трудовой биографии «Майнца», что-то ритмично погромыхивало и шипело, наполняя крохотный мирок Василия вибрацией, влажным теплом и запахом технического масла. Там, всего в нескольких метрах от изголовья его койки, каждую пару секунд проносились в многотонном вальсе кривошипно-шатунные пары…

— А, мелочи, шкипер! Просто поняв, что наши намерения серьезны, Макс попытался поискать поддержки у своих местных знакомых. Ну, и ему малость попало. А потом мы выпили, помирились. И… вот, в результате, я опять попал на деньги, капитан! — «Йохан» беззаботно рассмеялся.

— Конечно, я все это понимаю, Ваше высочество. И по поводу жизни во грехе, Вы бесспорно правы. Как только в Петербург приедет мой старший брат, возвращающийся из японского плена, мы с Василием тотчас обвенчаемся. Но, все-таки, прошу, поймите и Вы меня правильно: для меня Двор, высший Свет и все, что с ними связано, значат совсем не то же самое, что вожделенный майский цвет для пчелки. Главное для меня, это посильно помочь нашему юному будущему Государю. Я уже много говорила об этом с Василием Александровичем и с Михаилом Лаврентьевичем, когда он к нам заезжал, и…

Но для человека, попадающего в Лондон впервые, этот интимный штрих к портрету английской столицы становится полным откровением. Сравнимым по силе морального воздействия лишь с моментом, когда желанная, очаровательная женщина ложится к Вам в постель, не посетив предварительно ванной комнаты…

Главное, чтобы он смог в Питере сразу поставить себя так, чтобы вся «затронная» Романовская родня раз и навсегда себе уяснила: претендовать на эту «табуреточку» из-за того, что малец Алешка серьезно болен, дело не только бесперспективное, но и опасное. Бесперспективное из-за того еще, что у Николая есть младший брат, который наконец-то вырос из коротких штанишек. Для многих — совершенно неожиданно.

Промозглый, густой туман окутывал все вокруг. Его мутная мгла прятала от глаз дежуревшего у сходни сонного матроса частокол фабричных труб, решетчатые хоботы портовых кранов, пакгаузы, трубы и мачты многочисленных судов, ошвартованных рядом с черной тушей пожилого германского сухогруза, или стоящих в доках поодаль. И только булыжники, которыми была вымощена причальная стенка, тускло поблескивали бурыми округлостями в желтом пятне света от газового фонаря.

Furs Vaterland zu sterben —

«Итого, в резулятивной части имеем: два пузырька Егермайстера по 0,75 на двоих. Пусть оно и под добрую закуску, но это… ИК… трошечки перебор…»

— Ребята! Шульце? Вилли? Это вы так орете? Где вас черти морские носят, говнюки несчастные?

И, значит, — ему пора. «Смерть легче птичьего пуха. Долг тяжелее горы». И вновь для его женщины пришло горькое время. Время ждать, надеяться и молиться…

Маслянистую, мутную, желто-зеленую воду главной реки Британии рассмотреть в белесом воздушном киселе было невозможно. Ее можно было только слышать. И обонять. Вдыхать этот истинный лондонский аромат, который, один лишь раз коснувшись ваших ноздрей, запоминается сразу и на всю жизнь. В нем, в особых пропорциях изысканного букета, сплелись дивные парфюмы гниющих водорослей и дохлой рыбы, нанесенного приливами из глубин Ламанша ила и неизбывных миазмов уличных нечистот города, считающего себя столицей Мира.

Да, она может дать ему передышку, немного простора и воли. Как сытая кошка дает побегать пойманной мышке. Но наступит час, и она непременно властно напомнит ему о себе. Иногда бесцеремонно и грубо: топотом сапог посыльного, кратким текстом приказа, испуганным голосом диктора. Иногда тихо, исподволь. Например, бесстрастным тиканьем висящих на стене в кабинете Зубатова ходиков, тех самых, что педантично отсчитывают дни, часы и минуты до начала Лондонского съезда РСДРП.

«Спасибо, Астред Лингрен. Или почему плохо быть тупым. Так вот чего мы боимся! И за кого… и правильно трусим: теперь у нас есть слабое место. И в него, если что, будут бить. Со всей силы, наверняка. Если не дураки. Только с дураками мы нынче не играем…


Где-то внизу, между бортом гамбургского трампа и толстыми дубовыми сваями причала, напоминая о своем незримом присутствии, лениво хлюпала Темза…

Со вторым, слава Богу, Вадик пока успешно справлялся. Хотя поначалу давалось это ему нелегко. Как он признался Балку во время приватной беседы, «брильянт попался неограненный, с кучей православных предрассудков и штампов викторианской морали». В ответ на широко раскрытые глаза Василия и закономерный вопрос: «И как ты с этим всем разбирался-то, студент?», нарисовались потупленные глазки и наглая фразочка в русско-мавританском стиле: «И опыт, сын ошибок трудных, и гений, пародоксов друг…»

Леонид Александрович достался конторе «по наследству» от Плеве при передаче от МВД к ИССП политического сыска, и терять такого кадра Председатель не захотел. Несмотря на то даже, что у Рачковского имелись к Ратаеву определенные личные счеты.

На эсэров у спецслужб России пока существовала управа в лице господина Азефа, только поводок его нужно было скорее переложить в правильные, зубатовские руки. С соратниками и наследниками товарища Плеханова все сложнее. Суперагента-провокатора в среде марксистов у Плеве и Ко не было, только мелкие стукачи.


Истолковавший его по-своему, Рогге понимающе хмыкнул, потрепал «Йохана» по плечу, и слегка нахмурившись, что придало его лицу выражение почти бисмарковской суровости, изрек:

Этой тошнотворной вонью Лондон пропитан от подвалов, и до крыш. В разных пропорциях и концентрациях, но так он пахнет везде. Он надменно источает на Вас свое высокородное амбре в Вестминстерском аббатстве и у подножия колонны Нельсона так же, как в банкирском Сити или у дальних старых доков Истэнда.

И тут до него дошло!

Банщиков, когда заезжал к ним вместе с Великой княгиней Ольгой Александровной, пообещал полностью проинструктировать Веру по поводу техники переливаний крови и прочих процедур, которые будут необходимы малышу. В себе она была уверена, так что по медицинской части проблем не должно было возникнуть. Но оставалось самое главное — получить согласие Императрицы. Александра Федоровна никогда не допустила бы до своего сына кого-то, к кому питала хоть малейшее предубеждение. Спешки в «кадровых» вопросах она также не любила, поэтому прислала на предварительные смотрины Верочки человека, чье мнение ценила и кому вполне доверяла, — свою старшую сестру.

Я не думаю, что, находясь здесь, ты сможешь за это время сделать больше. А боевое слаживание первых спецподразделений для тайной боевой работы не только на своей территории, но и за границей, не терпит дня промедления. Слишком большая стартовая фора была у наших врагов. Разве не ты сам сказал: „были бы кости, а мясо нарастет“? Вот и получите вы с Зубатовым уже через несколько недель первооснову будущего костяка нашей машины тайной войны. И это едва ли не более важно, чем оперативная реакция на активизацию социал-демократов, или взятие под крыло героических ирландцев.

Единственное, чего он не знал об этом письме, так это подробностей его появления. А они были прямым следствием его же, Василия Балка, меморандума «Об ирландском вопросе», отправленного Государю летом 1904-го. Ознакомившись с ним и выудив из Вадика все, что тот припомнил о Пасхальном восстании, ИРА и ольстерских событиях, сотрясавших устои Соединенного королевства в 60-х — 80-х годах 20-го века в нашей истории, Николай вызвал к себе Дурново. И «Дублинский экспресс» тронулся…

«Не прост Зубатов. Но ведь систему сдержек и противовесов задолго до Брежнева придумали. Не нахлебаться бы с этими „старыми“ кадрами…» — Василий сплюнул за борт.

Dort lauern die gelben Teufel auf uns

— Тихо пока, капитан. И где их только черти носят? Герр Рогге, а если парни, того… Слиняли?.. Сегодня-то мы точно уйдем?

Для военспеца, не кнопочного, штабного или, тем паче, «паркетного», а полевого, такой расклад является естественным фоном его ремесла. А Василий был в своем деле профессионалом. Причем, профи самой высокой пробы. Так получилось…

Как же сладок этот терпкий, океанский воздух! Как прекрасен этот не загаженный свалками и смогами сгорающей нефти мир. И как прекрасна, и сладка та, которую мир этот подарил ему. Та, цвет чьих дивных волос ослепительно сияет сейчас перед глазами в нижней кромке закатных облаков. Единственная, неповторимая и желанная женщина, от которой волею судеб он сейчас уплывает все дальше, и дальше…

В долгой крепости дружеских чувств Николая к Вадиму, Василий не без оснований сомневался. Ибо из нашей истории знал: Ники не раз и не два отсылал от себя дельных людей, которые уверовав в «дружбу» самодержца, переходили некие незримые границы в отношениях, о которых не догадывались. Или в азарте «влияния на государя» забывали. На их беду царь был памятлив, чрезвычайно самолюбив и прямого давления на себя не выносил. И даже если обстоятельства заставляли его что-то от кого-то стерпеть в силу кризисного момента, со временем он обязательно находил повод «свести счеты».

Что же до меня, — не волнуйся, мой дорогой. В первые дни после моего возвращения в столицу твоя подстраховка была неоценима. А сейчас, возможно, даже к лучшему, что я какое-то время покручусь в сферах один. Чтобы нас не шибко „связывали“, — усмехнулся Михаил, — Когда вернешься, я как раз определюсь, кто, что и к чему здесь. И начну тебя ПРАВИЛЬНО знакомить с народом. Ты не забыл, что тебе кучу официальных визитов-представлений предстоит сделать? А еще, научиться, наконец, ездить верхом. Иначе нам с тобой лучших людей в вашу с Зубатовым контору не перетащить…»

Теперь я совершенно понимаю, почему Михаил Александрович столь категорически, наотрез отказался смягчить формулировки по делу генералов интендантского управления, о чем Сергей задумал снова его просить. Видимо, напрасно это…

Василий не видел содержимого этого конверта. А если бы и видел, вряд-ли смог бы прочесть текст находящегося в нем письма. Во-первых, он не владел ирландским языком. Во-вторых, часть его, а именно, то, кому оно адресовано, и первый абзац, были написаны «фенийским шифром». Возможно, его уже умели разбирать детективы Скотланд-Ярда, но для Балка эта часть текста оказалась бы непосильным ребусом. Однако, он имел перед британским сыщиками одно неоспоримое преимущество, — Василий практически наизусть знал, как само это послание, так и адрес человека, который должен был его прочесть.

— Господа, ну, как все прошло? Почему задержались так, Василий Александрович? — полушепотом осведомился «Дитрих», быстро подскочив к живописной группе.

Известием о том, что он покидает Питер и любимую минимум на месяц, Василий огорошил Верочку вечером, после посещения ими Катюши Десницкой в больнице. И воспоследовавшего за этим неожиданного визита к ним домой Государя-Регента с его не в меру серьезным дядюшкой. На пару с очаровательной супругой. Которая, к тому же, «по совместительству», приходилась родной сестрой Государыне Императрице.

— Сначала — квитанция в Дублине. Может и не придется, если встреча там пройдет без накладок. Уважаемые господа фенеи и иже с ними рискнут отправить в Санкт-Петербург своих представителей. А у нас в столице сочтут, что принцип «время — деньги» в нашей работе не менее важен, чем в бизнесе. Я все-таки надеюсь на вариант с миноносцем в Куксхафене. Но если не получится, предупредим старика, когда будем в Балтике.

В очередной раз поблагодарив судьбу за свое рыжеволосое Сокровище, после откровений Вадика Василий внезапно понял, что со временем ему придется, похоже, и Мишкину кое что растолковывать по части интима. Ибо он приходился сынком той же маман, что и Ольга, а объект его воздыханий происходил из семейки, где верховодила чопорная матушка-ханжа с ухватистыми повадками мелкопоместной прусской юнкерши.

По прогибающейся стальной сходне, моряки быстро проследовали на борт. Причем, один из той парочки, что тащила под руки отключившегося коллегу, пробурчал что-то невнятное, а затем, повинуясь согласному кивку более молодого товарища, легко, как пушинку вскинул на плечо бесчувственное тело, и уже через несколько секунд оказался на палубе вместе со своей ношей.

— Ох, и дерзкий же Вы человек. Так вот взять, поехать в чужую страну, отлавливать беглого жениха сестры? Честно, я бы на Вашем месте убедил ее забыть этого паршивца, и всего-то делов. Да и еще такие расходы. Ну, на кой ляд он ей сдался? Ладно бы, мужчина был видный. А этот Ваш Макс…

Спасибо судьбе и балковским гормонам за наше уютное домашнее счастье. Но, Вася, если ты планируешь и дальше разруливать всероссийские проблемы, включай-ка свои колядинские мозги, чтобы сперва порешать собственные дела. Чтобы нас за это то самое счастье не ухватили. Каленым железом. Все рассуждения о том, что здесь, в этом времени, ТАК не принято, бесчестно и всякую тому подобную влажную галематью, мы оставим наивным идеалистам или дуракам. В невидимой войне приемлемы все средства, если они эффективны и ведут к заданной цели. Для наших врагов это так, во всяком случае.

Кроме того, познакомиться с Рачковским и там, на месте — в Лондоне, наметить с ним шаги по выявлению возможной причастности британцев к финансированию эсэровских и эсдековских террористов, тебе тоже необходимо. Заодно посмотришь его людей, агентов. Поймешь, чего они стоят на деле. Зубатов не зря желает именно от тебя услышать мнение на этот счет.

Там, в Афгане и в Чечне, и здесь, в Манчьжурии и под Токио, эта «чуйка» выручала его уже раз семь. И не только его одного. Возможно, что и по этой причине, а не только благодаря опыту, ответственности и органическому неприятию необдуманного риска, в свое время Василий широко прослыл в узких кругах «бездвухсотным групером».

— Нормально, Юра. Все нормально. Вчера эсдеки на съезде заседали аж до 23–00. Так что, пока товарища Литвинова окучили, пока переодели, угостили, пока то да сё… Старик себя правильно вел? — так же полушепотом ответил тот из моряков, кто шел налегке.

Без разницы ей и то, за правое дело ему предстоит завтра сражаться, или он обнажит клинок в интересах сил зла. Все это рассудит история, которую напишут торжествующие победители. А для него важно знать и помнить, что один раз войдя в его жизнь, война больше никогда не вернет ему полной свободы. Никогда!

— Мы влили в него почти полторы бутылки виски. Пытался брыкаться, как понял, что к чему… секунд пять. А потом стал умничкой и паинькой, сам стал ее родимую кушать. Ибо с яйцами, так вот запросто, расставаться ну, очень не захотелось, и лучше без лишних эксцессов проследовать по протореной три дня назад Лазарем Борисовичем[24] дорожке. Да, у него комфорта побольше на датском пакетботе. Но ведь он и не ломался, как этот…

Этот прожженый интриган, зубр политического сыска и гений провокации в одном флаконе, человек, сумевший «раскрутить» Азефа из рядового стукача-инициативника в супер-крота в стане партии Эсэров, великодушно позволил старому приятелю Зубатову уговорить себя вернуться на цареву службу. Но вводным о том, что ряд его французских друзей из «Великого Востока» — отныне объекты разработки, а вместо любимого Парижа ему надо в пожарном порядке отправляться на берега Туманного Альбиона, он не шибко возрадовался. Тем паче, что на авеню Гренель 79, в кабинете исправляющего должность начальника отдела «Западная Европа» ЕГО Управления, остается сидеть Ратаев.

Ох, жизнь моя, жестянка…»

Английский вопрос? Ирландский ответ! Глава 7

Вашингтон, Филадельфия, Нью-Йорк, Дублин, Октябрь 1904-го года — апрель 1905-го года

В один из дождливых октябрьских вечеров, морской агент России в Вашингтоне, как обычно по дороге к себе на квартиру, зашел в «Виллард». Кухня ресторана при этом отеле ему нравилась. За ужином Бутакову передали визитку незнакомого инженера из Бостона, просившего разрешения подсесть к столику русского офицера.

* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *

— Значит, Джон, Вы уверяете, что они решились на это? Совершенно уверены? Да? — нарушил, наконец, подзатянувшееся молчание младший из собеседников.

— К утру болтанка нам обеспечена, пожалуй, — почесав гладко выбритый подбородок, обнародовал свой метеопрогноз Нунан.

— Пять-шесть дней, самое большее — неделю.

— Подождите, Александр. Я должен все это… переварить. Все так неожиданно, и…

И, все-таки, как Вам Дублин показался? Правда, приятный город? А мосты какие…

— Правда? А я так не подумал бы. В Лондоне Вы прекрасно ориентировались.

Чудо вихрем порхнуло к стойке, и в этот момент Балк успел перехватить короткий, внимательный взгляд хозяина в их сторону.

Колокольчик над дверью паба звонко тренькнул, приветствуя новых посетителей. Ими оказались двое парней в коротких куртках и кепи, надвинутых низко на глаза. Не задерживаясь у входа, как будто не обращая внимания на Балка с Максимовым, молодые люди прошли прямо к стойке, о чем-то вполголоса заговорив с пабликэном.

Один из молодых людей, хохотнув над какой-то шуткой хозяина паба, повернулся к Балку с Максимовым, широко улыбнулся и выдал условленную фразу:

— Но вместо открытого вызова, брошенного британцам, они намереваются разыграть ирландскую карту. Использовать нас в своей игре…

«Кое-что о превратностях судьбы. Или как приятно быть добрым волшебником, — Бутаков внимательно разглядывал замершую на скамье худощавую фигуру в длинном черном пальто с поднятым воротником и надвинутой на глаза шляпе-котелке. Рядом с человеком, возле скамьи, лежали его очки, которые он небрежно положил, или они сами свалились с его носа, когда их владелец заснул, — Пожалуй, Врубель мог с такой натуры написать своего „Поверженного демона“. Хотя, нет. Здесь, скорее, подошло бы: „Человек разгромленный“.

— Хм, почему нет? Помочь можно, — Максимов оценивающе взглянув на незнакомца, доброжелательно хмыкнул, и не спеша достал из кармана еще две таких же монетки, присовокупив их к его серебру. Теперь шесть шиллингов лежали таким же точно крестом, как и стоящие рядом кружки с стаутом.

Я удивил Вас немножко маскарадом, Александр Григорьевич?

Депутаты от Ирландии в британском Парламенте пользуются у вас на острове все большей популярностью. Подавляющее большинство их — гомрулеры. Но это не значит, что вам нужно непримиримо восставать против них и их соглашательской позиции. Патриотической прессе надо как можно скорее освоить инструментарий по проведению политических дискуссий и продвижению в Парламент людей, честных перед своим народом. Но не для того, чтобы они метали бисер перед кем-то в Лондоне. А для того, чтобы у вас в скором времени появились публичные лидеры, национальные вожди.

— Спасибо. Камень с души. Но тогда, какого еще рожна я Вам понадобился?

— Ладно. Потерплю. Ради Вашего нового начальства.

— Макс, вы так действовали против япошек? Возможно. Но азиаты, как и разные там ниггеры или индусы, это все-таки… не то же самое, что белые люди…

— Ваши домашние направили меня в паб. А там сказали, что после пятого стаканчика Вы обычно идете отдыхать в парк.

Или с «Фултоном», то есть с «Сомом», что-нибудь приключилось, Боже упаси? — вдруг возбужденно вскинулся Джон, окончательно выходя из сонного ступора, — Но наши газеты ни о чем таком не писали…

— Кто это?.. Что Вам угодно? — Джон, близоруко щурясь, торопливо нашаривал рукой пропавшие очки, — Спасибо. Мои… О, какая встреча! Капитан Бутаков. Кто мог подумать? Каким ветром Вас занесло в Филадельфию? Да еще сюда, на пленер? Время-то позднее…

— Но сегодня Вы имели все шансы сильно простудиться. Уже не май месяц.

— Принесите, пожалуйста, шесть пинт стаута. И еще орешки, если есть.

Очевидно, что интерес Петербурга — в другом. Он хоть и не был высказан прямо, но понятен. Это тотальный разгром Великобритании. Низведение ее до границ Англии. И мы для них — равноправные союзники в грядущей грандиозной схватке. Подумай! Тридцать лет назад фенеи даже помыслить не могли о чем-либо подобном! Сейчас же крупнейшая мировая держава готова оказывать нам помощь не на словах, на деле.

Странно. Кроме жалости и участия, в душе нет больше, ни обид, ни гнева. За то, что последним деянием Джона Холланда на его фирме, была передача японцам нашего заказа. Тех самых пяти субмарин типа „Фултона“, от постройки которых на Балтийском заводе Государь решил отказаться в марте…»

— Том, я понимаю Ваши сомнения. В конце концов, Вам пришлось повидать на веку всякое. После стольких лет в застенках вообще можно разучиться верить кому-то.

— Спасибо, сэр, — улыбнувшись хозяину, Максимов снял с головы котелок, и вместе с тростью положил его на один из свободных стульев у облюбованного Балком столика в углу зала. После чего, наклонившись к Василию, заговорщески подмигнул, — Похоже, нас не особо-то тут и ждали?

— Были, Джек. И довольно приличные.

— Раве что, граммов сто. За знакомство. Я к вам с другим умыслом заглянул. Пока наши дорогие «буры» вспоминают на юте свое прошлое трансваальское житье бытье, не возражаете, джентльмены, если мы кое-какие, интересующие вас моменты, поподробнее обсудим? Не все сразу, конечно, но у нас до Кильского канала еще есть двое суток с хвостиком…

— Позвольте мне предложить тост, господин капитан! За вашу победу над Микадо! — долговязый младший Маккаллог, наполнив стопки, прочувствованно поднялся со своего места, по ходу этого процесса треснувшись затылком о верхнюю койку, чем немедленно вызвал дружный хохот окружающих.

Вот так, как-то, друзья мои…

— И при всей той массе задач, которая стоит перед вновь организованной русской тайной полицией, у Вас достало желания и времени на то, чтобы заняться проблемами ирландцев?

— Мне понравился. Вот если бы еще речку между набережными убрать, совсем на наш столичный Невский похоже будет.

— Почему именно до канала?

— Именно так. А для конечного успеха вашего правого дела принципиально важно, чтобы природная ирландская горячность никогда впредь в этом вопросе не затмевала холодного рассудка. Насколько нам известно, вы, господа, относитесь к тем людям, которые умеют в критические моменты обуздывать свой темперамент. Но это лишь одна из причин, почему наш выбор пал именно на вас.

— Да. Серьезное и весьма спешное поручение особенной государственной важности. Причем, как по линии моего министерства, так и Вашего. Мы сможем сегодня поговорить без лишних свидетелей?

— Да, Макс. Тебе легко говорить. Сам ведь хвастал, что качка тебя «почти» не берет. К тому же, ты у нас теперь — победитель. Тебе, поди, море-то само нынче по колено, — вздохнул Макбрайд, — Кстати, как ты думаешь, а были у нас шансы побить лаймиз тогда?

— Все люди одинаковые, Джек. Все думают, страдают, мечтают, любят. Кровь тоже у всех одна — красная. Но на войне места для сантиментов быть не должно. Кстати, именно лаймиз, Китченер, нам это продемонстрировали со своими концлагерями. Только мы, дураки, тогда этого понимать не захотели…

Наши силы были априори меньше британских. Следовательно, для нас ценность жизни каждого бойца была неизмеримо выше. Никакой «силы на силу»! Только налеты на гарнизоны, коммуникации, конные рейды, отстрел офицеров и администрации, внезапные обстрелы из кочующих пушек, подрывы фортификаций, поездов, потравы колодцев…

Для кого-то, возможно, — незаметно. Но только не для Балка с Максимовым. Евгений Яковлевич, выразительно взглянув на Василия, невидимым со стороны стойки движением удостоверился, что «Браунинг» в боковом кармане сидит удобно.

Когда подутих вызванный всплеском эмоций старых друзей сумбур, выяснилось, что «комитет по встрече» от боевой организации ИРБ включал в себя бывшего командира Ирландской добровольческой бригады, экс-генерала армии Трансвааля Джона Макбрайда и экс-майора той же бригады Роберта Нунана.

«Все правильно, старина. Как говаривал наш ковбой Винни-Пух, если тут окажутся „неправильные пчелы“, никогда не узнаешь, что у них на уме…»

В обычное время он как все. Веселый, заводной. С шутками-прибаутками, и вообще. Но когда дело доходит до войны, это какой-то совершенно уникальный ум. Как будто, познавший самую ее суть. Не как общественное явление, не как человеческую вражду. Но как науку, скорее. Причем, науку точную. А еще рефлексы…

— Не только здесь, Евгений Яковлевич. Я вообще впервые на Британских островах.

— Мистер Холланд? Проснитесь. Проснитесь, пожалуйста…

— Ночью мы зайдем за английский берег, так что чаша сия нас минует, скорее всего. Не пугай народ раньше времени. Да, и чайки. Вон, сколько их, смотри. К шторму ближе, ни одной тут с нами не было бы, — Максимов умиротворенно зевнул, наслаждаясь сценами птичьего рыболовства на фоне вечерних красот морской и небесной стихий.

Последние теплые деньки стоят в Филадельфии. Листопад, величественно кружа над дорожками парка, роняет на их гравий и ему на плечи золотистые, кленовые листья…

Шум и гам торгового порта остались позади. Весеннее солнце ласково припекало, а где-то слева, в парке, надрывались грачи и радостно гомонили разные прочие птицы…

— Генрих Наваррский?

— Мой дорогой Дэнис, а можно, все-таки я? По праву гостя в вашей замечательной компании, а?.. — Балк подмигнул смутившемуся юноше и тоже встал со своей стопкой, — Кроме того, наша дальневосточная виктория — уже свершившийся факт. А посему:

— Я действительно бывал здесь раньше. Было дельце… — задумчиво кивнул Василию Максимов, — «Ведомости» поспособствовали, в девятьсот втором.

С трудом высвобдившись из тисков крепких рук братьев по южноафриканскому оружию, Евгений Яковлевич, едва переведя дух, кивнул Балку и констатировал:

Самураи лишь подранили меня, джентльмены. Слегка. А лондонские газеты с визгом восторга перепечатали истерику о «гибели морпехов Великого князя Михаила в Дальнем» от безответственного журналиста. Естественно, «смерть» одного из столь ненавистных им офицеров бурских «коммандос», была преподнесена здесь изюминкой на торте. А про опровержение, что вышло пару недель спустя, никто и не вспомнил, как водится…

Англичанам! Виккерсу и его подручному, гнусному пройдохе Захарофу…

Судиться с подлецами Фростом и Райсом он больше не мог. Последняя финансовая подпитка, которую он получил от японцев за консультации по сборке серии подлодок для их флота, уже исчерпана. А прямого заказа лично ему в обход фирмы «Холланд торпедо боутс», в которой мистеру Холланду теперь не принадлежит ни единой акции, от графа Мацукато не будет. Об этом неделю назад телеграфировал японский морской агент. Судя по всему, подонки, которым теперь формально принадлежат патенты Джона, прознали о готовящейся сделке, и пригрозили иском директору арсенала в Кобэ. Или же просто дела у японцев на войне обстоят совсем погано, и обещенные ему денежки ушли на более важные для подданных Микадо цели.

— Не поверите, но именно так, — улыбнулся Бутаков, — Вы позволите присесть?

Кстати, Том, они о нас многое знают. В частности, капитан Бутаков обмолвился, что русские считают систему «девяток» ИРБ излишне громоздкой и весьма опасной, с точки зрения возможного предательства. По мнению офицеров их генштаба, самая оптимальная организационная единица для вооруженного подполья — «пятерки».

— Жаль только тех друзей наших, что в африканскую глину легли.

— Джентльмены не помогут разменять мелочь? — после чего чуть развязной походкой подошел к ним и аккуратно, по одному, выложил на темный, мореный дуб столешницы четыре шиллинга. В линеечку, один под другим.

Сами русские принципиально не собираются внедрять в Ирландии свою агентуру. Как подчеркнул Дубасов, «это борьба ирландского народа за свое освобождение из-под английского гнета. Россия не намерена указывать ирландцам как ее вести, навязывать им свою волю или креатуры. Она готова лишь посильно помочь им завоевать свободу, ничего не требуя от них взамен».

Сначала он передал Бутакову письмо Дубасова. В нем он поздравлял Александра Григорьевича с награждением орденом Владимира третьей степени за приобретение им критически важных для флота технических и технологических новшеств. И в нем же адмирал поручал своему агенту оказать Комиссарову любое посильное содействие в деле, к которому департамент полиции счел нужным привлечь Александра Григорьевича. Мало того: управляющий Морским министерством категорически запрещал Бутакову общаться с кем-либо по вышеозначенному вопросу, кроме сидящего сейчас напротив него офицера. И перед ним же поручал держать отчет.

— Как нам стало известно, процесс «Холланд против Райса» подходит к кульминации. И Вы, к сожалению, имеете очень высокие шансы его проиграть. В результате, хозяева «Холланд торпедо боутс» завладеют Вашими главными патетами окончательно.

— Имею честь представиться, Комиссаров Михаил Степанович, ротмистр. Офицер по особым поручениям департамента полиции…

— Что будут заказывать джентльмены? — скороговоркой выстрелило вылетевшее из боковой дверки бойкое, канопатое чудо с зелеными глазами, в такого же цвета платьице и белоснежном переднике, на бегу торопливо запихивающее под чепец непокорные локоны цвета позолоченного солнцем льна.

Но когда он мне на пальцах объяснил, что война с англосаксами и их марионетками не закончена, что она лишь перешла в иную, «холодную» форму, и нам нет смысла галифе по ресторанам, да игорным залам протирать, я минуты не раздумывая, последовал за ним. И нисколечко не стыжусь того, что мой командир на двадцать лет меня моложе. Служить под его началом почитаю за честь и редкостную удачу.

— Ой, да ладно прибедняться, Евгений Яковлевич! Уж чья бы, пардон-с, мычала. Вы и сейчас, что на штыках, что на лопатках в окопе, любому юнцу пять очков вперед дадите. А про стрельбу скромно умолчу, — Балк задорно подмигнул Максимову, снимая кепку и проводя рукой по влажной шевелюре, — Припекает изрядно, кстати…

Но такого развития событий НАМ желательно не допустить…

— Безусловно. В противном случае силы окажутся неравными.

— Да, Томас. Я получил письмо от их Морского министра. А Дубасов — человек чести.

Вы как предпочтете получить? Наличными? Или же я должен буду положить деньги на указанный Вами счет?

— Вот это честь! Ради каких-то ирландцев Император подает целый крейсер?!

А уж какая у него, камрады, изобретательность по части этой самой «премудрости»! Одни мины-ловушки чего стоят. Об этой военной инженерии вы много чего узнаете. Не буду забегать вперед.

Возражать Александр Григорьевич не стал: на фоне идущей русско-японской войны ему неоднократно приходилось рассматривать предложения по приобретению проектов разнообразного «чудо-оружия» для нашего флота от предприимчивых янки.

Поток таких ходоков не прерывался с того самого дня, как в американских газетах появились статьи про скорый отъезд в Россию инженеров-двигателистов из компании «Стандарт», и о покупке ведомством Великого князя Алексея Александровича всех их новых моторов за какие-то сумасшедшие деньги. А после того, как до читателей здешней прессы дошла информация, что с месяц назад холландовский «Фултон» был замечен в гавани Кронштадта, и недели не проходило, чтобы на стол к Бутакову не ложились два-три очередных коммерческих предложения. Вроде супермины, которую нельзя вытралить ничем и никогда, или «абсолютного» трала, который обезвредит любую мину. Причем, и то и другое — от одного изобретателя…

— Вы в первый раз здесь, Василий Александрович?

Лишь недавно он узнал, что в отличие от истории с Хайрэмом Максимом, здесь была вовсе не частная инициатива «грекоурожденного турецкоподданного». За приобретением Виккерсом 15-и процентов акций «Холланда» стоял интерес британского адмиралтейства и их новоиспеченного первого морского лорда Джека Фишера. Теперь все достижения и труды ирландского патриота Холланда обречены служить врагам его Родины. Его врагам.

— Думаешь, покачает, Роб? — Макбрайд хмуро проводил взглядом в последний путь окурок сигары, нырнувший в пену кильватерного следа, — Угу… По-моему, камрады, в Канале нас ожидает форменная джига. Ветерок-то больно веселый…

Неблагодарный щенок…

Ирландский берег рисовался четкой, черной полосой на фоне угасающего заката и отражающей его краски водной глади. Деловито пыхтя машиной, «Майнц» держал курс к югу, на мыс Лендс-Энд. Море было спокойным, но ветерок с Норда постепенно свежел.

— Партизанская война. Нам нельзя было ни под каким соусом выводить свои силы на «правильные» сражения. Преимущество томмиз в артиллерии было подавляющим. Как и в пулеметах. А в современной полевой войне они практически все решают.

Сейчас у вас примут заказ…

Второе письмо на имя Бутакова было от Начальника департамента полиции МВД. В нем Петр Николаевич Дурново рекомендовал Комиссарова, особо подчеркнув важность секретной миссии, возложенной на Александра Григорьевича с ведома самого Государя. Подробности ее ротмистр должен разъяснить морскому агенту устно. И впредь никаких письменных отчетов или записок по сему вопросу быть не должно. У Комиссарова же, кроме подробных инструкций, Бутаков должен получить наличность, которая обязательно понадобится для успеха предстоящей ему миссии.

Маленькому пабу «Стаутс дек», как по уровню сервиса, так и по числу посетителей, было далеко до «Лонг Холла», «Пэллас Бара» или «Миллиганса». В ряду из пары сотен аналогичных заведений дублинского общепита, — или общепития, тут сразу и не решишь, как именно будет вернее, — сия заурядная забегаловка была обречена занимать довольно скромное место. Но так уж сложилось, что именно ей предстояло вскоре сыграть особую, знаковую роль в истории Ирландии…

— Прошу вас сюда, джентльмены, — шедший впереди молодой человек дружелюбно подмигнул, слегка приоткрывая самую дальнюю из дверей, — Проходите, пожалуйста. Мы останемся здесь, подстрахуем. Можете ни о чем не волноваться.

Если по сути вопроса, то готовить ирландское восстание надо не как вооруженное народное выступление само по себе, происходящее в вакууме, но как одну из операций большой войны. Его время придет тогда, и только тогда, когда Великобритания и Россия с их союзниками сойдутся на полях сражений по всему миру. Это будет тот единственный момент, когда ваши шансы на победу будут реальны. Такое необходимое условие вам понятно, надеюсь, друзья мои?

Его кинули! Причем, не просто кинули. Такое по жизни с ним случалось. Но на этот раз его цинично унизили, растоптали и уничтожили. И не как простого человека, а как инженерного гения, как величайшего конструктора подводных кораблей в этом мире! Из него отжали все, что могли. Все, что породили его ум и талант за пятнадцать лет. А затем вышвырнули, вытерев об него ноги, как об грязную, никому не нужную половую тряпку.

Скромный особнячек в типичном ирландском стиле, с увитыми плющом стенами, остроскатной крышей над главным залом и каминной трубой в торцовой стене. Из окон малой гостиной второго этажа прекрасный вид на нью-йоркскую гавань, каким способен похвастаться, пожалуй, лишь Бей-Ридж в Бруклине. Дивный аромат по-ирландски крепко заваренного черного чая. И двое сухопарых, жилистых мужчин за столом, удивительно похожих друг на друга, словно родные братья. Правда, один выглядит лет на пятнадцать постарше…

При этом его кредо примерно такое: «штык — молодец, только ума у него поменьше, чем у пули. А у пули поменьше, чем у фугаса». Сам он всегда готов выйти против кого угодно. Но бойцов своих в штыки бросить, для него наихудшее из зол. Нам он говорил: «правильно, это когда твой бывший враг так никогда и не поймет, что, откуда и от кого ему прилетело». Выполнить боевую задачу и не потерять своих людей, — вот самая главная премудрость войны в его понимании.

Но еще и эта, твоя… психология.

— Прошу, джентльмены, — пожилой, грузноватый пабликэн едва заметно кивнул вошедшим, не отрываясь от протирки кружек видавшим виды полотенцем, — Мы только открылись. Столиков свободных хватает, присаживайтесь, где вам будет удобно.

Да, я Вас прекрасно понимаю. И знаю, что Вы хотите мне сказать по их поводу. Но позвольте, сначала я изложу то, что мне поручено начальством до Вас донести, а потом уж выскажете все свои возражения в любых непарламентских выражениях? О’кэй?

Здесь же присутствовал их товарищ и соратник по ИРБ, издатель ольстерской газеты Гэльской лиги «Трилистник» Дэниел Маккаллог. Но то была видимая, надводная часть айсберга. Ведь кроме официальной католической малотиражки, добрая треть ирландской подпольной литературы также набиралась в его личной типографии.

— Ну-с, господа журналисты и издатели, в шкурке простого декматрозе не слишком утомительно пока? — с улыбкой поинтересовался Василий, втискиваясь на свободный край нижней полки крохотного кубрика, который ворчливый старик Рогге по его просьбе предоставил ирландским пассажирам, пересекающим пролив Ламанш под видом наемных матросов. Просьбе, естественно, подкрепленной соответствующим чеком.

— Вот как? Неприятная информация, — нахмурился Томас Кларк, — Они это знают?

Только какой теперь у Вас может быть до меня интерес? Я же нынче «технический авантюрист» и понимаю что-то исключительно в сальфеджио, да в игре на фортепьяно. А там, рядом с Вами в Вашингтоне, теперь полным-полно самых настоящих специалистов в области подводного плавания. Дипломированных, между прочим…

— Рад знакомству. Догадываюсь, Вас, любезный Михаил Степанович, привело ко мне нечто значительное, если так интригующе обставлено Ваше появление за океаном?

И вот если бы мы придерживались такой тактики, смело поставлю, да хоть на зеро: британцы не выдержали бы первыми и стали искать мирного решения конфликта. Но… получилось, как получилось. По битым горшкам не плачут.

— Но Вы построите для них свои подводные лодки, Джек. С новейшим вооружением, с торпедами, с динамитными снарядами. Это ведь форменные монстры! В сравнении с ними даже выдуманый Жюлем Верном «Наутилус» представляется детской забавой.

— Вобщем, дело в том, что наш новый Управляющий министерством, вице-адмирал Дубасов, не желает вести дела с господами Райсом, Фростом и их новыми инженерами без Вашего участия. А вопрос о серии «улучшенных» «Сомов» стоит весьма серьезно.

За свободу Ирландии, друзья мои! За ее замечательный, гордый народ. И за ВАШУ будущую, долгожданную победу!..

— Ну, вот! Я же предупреждал тогда, что ляп господина Ножина в «Новом крае», вызвавший ваш с Михаилом Александровичем гомерический гогот, нам еще отрыгнется…

— Балк, Балк… я вот думаю, Макс, а как может такой молодой офицер, во всем этом разбираться? Ну, храбрость, отвага. Везение, наконец. Твердая рука и острый глаз…

Разобравшись с тем, «ху из ху» у хозяев, Максимов вспомнил, наконец, про скромно стоящего в уголке младшего члена российской делегации.

— Конечно, мне хотелось бы его прочесть самому. Но, раз таково было условие, Вы правильно сделали, что сожгли его.

— Что значит «обычно»? Только вторую неделю… — Джон явно смутился. Выглядеть в глазах кого бы то ни было опустившимся, спивающимся субъектом он не хотел.

Простите мой цинизм, господа, но сказанное — вам не в обиду, Ирландия прекрасная и красивая страна…

— Хорошо. Не будем терять времени, мой дорогой Джек. Сколько еще Вы планируете пробыть в Нью-Йорке?

— Терпеть. Стиснуть зубы. И терпеть, Джек! Создавать тайные базы и поселения для гражданских. Выводить их заранее из опасных мест. Организовывать систему снабжения. Защищать такие поселения ловушками, засадами и минами.

Выдержав протокольно-секундную паузу, и позволив Александру Григорьевичу себя как следует рассмотреть, незнакомец обратился к Бутакову на чистейшем русском языке:

— Но так ли критично оно, английское превосходство на море? Кто мешает русским ударить бриттов туда, где им будет больнее всего? Отправить на юг казаков и забрать Индию? Для начала, а?

Как, как же говорил тот болгарин?.. Господи, запамятовал… Ах, ну, конечно же: «На Небе Господь Бог, а на земле — Россия!» Золотые слова. Воистину, золотые!

— Не студитесь понапрасну. Обманчивая погода. Сверху-то тепло, а в спину с моря — тот еще сквознячок подпирает.

Прежде всего, они предлагают нам содействие в развертывании в народных массах пропаганды идей ирландского национализма и освобождения. Разве не очевидно, что мы начали проигрывать борьбу за сердца и умы: три четверти прессы на Родине уже пляшет под дудку гомрулеров. И год от года ситуация ухудшается. Агитация Гэльской лиги явно теряет притягательность для молодежи, чьи горячие сердца жаждут не столько фольклора, сколько открытой схватки с угнетателями.

«Спасибо, парни. Только если что, мы с Яковличем сами подстрахуем кого угодно. Вас в том числе. И до чего же самоуверенный народ эти ирландцы! Может быть, именно поэтому не могут с англичанами совладать до сих пор…»

— Да, мой дорогой! Да, мой друг! Уж теперь-то мы повоюем…

— Смеяться изволите? Я, когда в Маньчжурию ехал, и помыслить не мог, что так все повернется. Что мне оставалось тогда? Японскую пулю или штык найти…

— Кстати, камрады, вот перед Вами еще один человек, «похороненный» шелкоперами во время боев с японцами у Талиенванского залива. Прошу любить и жаловать: капитан гвардии Его величества Государя Императора, Василий Александрович Балк. Тот самый.

«Знал бы ты, мой дорогой, что мы с тобой ровестники, не страдал бы комплексом неполноценности. Воин ты от Бога, Яковлич, не шелкопер. Хоть перо твое тоже далеко не бесталанное».

— Это то, что лежит на поверхности, Роберт. Одно направление, хотя очень важное. Но поле деятельности ИССП много шире. Враги-то у Империи не только доморощенные. Поэтому кто-то в Конторе работает по внутреннему подрывному элементу, кто-то по политэмиграции. Это в большинстве своем бывшие офицеры полиции и жандармского корпуса. Кто-то, вроде нас с Василием Александровичем, занимается ее иностранными противниками. Вы ведь понимаете, что основные финансовые потоки на «дело русской революции» не российского происхождения. А есть еще статистика, агентурная разведка, контрразведка и много чего разного…

В комнате, ярко освещенной солнечным светом из широкого окна, выходящего во внутренний двор, их ожидали три человека. Но Василий не успел как следует рассмотреть присутствующих до того момента, как самый крупный и высокий из сидевшей за чаем троицы, вскочил, и гаркнув «Святым Патриком клянусь! Это наш Семизарядный Макс!», сгреб Максимова в медвежьи объятия. Через мгновение к ним присоединился и второй ирландец, сперва даже повернувший Максимова к свету, словно не веря своим глазам: «Боже, и вправду — Макс! Жив! У нас все считают, что ты сгинул под Порт-Артуром!»

Оживленно о чем-то болтая, пара то ли клерков, то ли подрядчиков, свернула с Вуд Куэй, и оставив позади ее дровяные баржи и плавучий магазин керосина, по трехарочному гранитному мосту О’Донована протопала над искрящейся солнечными зайчиками Лиффи. Неторопливо пройдя вдоль литой ограды монументального комплекса Судебных палат и миновав небольшой сквер, они вышли на Чансери-стрит, где находилась конечная точка их сегодняшнего путешествия.

Вы ведь сами лучше нас видите, как с активизацией агитации гомрулеров, с подачи лондонского кабинета идущей, кстати, из-под ног у подлинных патриотов начала уходить почва? А как устало, беззубо и пресно отвечают ваши католические священнослужители на усиливающийся день ото дня англиканский натиск?

— Но ведь эти ублюдки сгоняли в лагеря баб и детишек! Что же, прикажешь…

— Неожиданным для нас было то, как двое этих, с позволения сказать, бизнесменов, с Вами обошлись. Но Вы ведь не отказались от борьбы, Джек? Вы в силах дать им бой?

— Макс, а ваша ИССП, она ведь специально создавалась, чтобы с революционерами бороться, как в России, так и везде по миру, да? У нас так о вас раструбили газетчики.

— К сожалению, с этим все не так безоблачно. И вовсе не быстро. Я ведь говорил, что вторая цель моего приезда в Нью-Йорк — встречи в адвокатской конторе. Я пока еще над патентами-то своими не властен. Не говоря уж об акциях фирмы.

— Полагаете, молодые люди, что вы у меня единственные подопечные? — рассмеялся Балк в ответ на удивленную реплику младшего Маккаллога, — Кроме того, вы же не думаете, что у меня и моих товарищей дома мало работы? Каждый час на счету, на самом деле. Если я назову вам примерную сумму в фунтах, влитую японскими, английскими и американскими «доброжелателями» России в подрывные партии и оппозиции разных мастей только за один прошедший год, вы будете очень сильно удивлены. И последствия этой их щедрости нам предстоит разгребать долго.

— Это большая политика. Будем реалистами, Том: пока к открытому противостоянию они не готовы. Их флот критически уступает английскому.

Не ведал тогда капитан 2-го ранга Бутаков, что и сам он, благодаря неким добрым волшебникам, не умрет в феврале 17-го на штыках матросов бунтующего Кронштадта. Что его окровавленное тело не рухнет с парапета на кучу тел растерзанных офицеров, и не «сядет» подле них, прислонившись сломаной спиной к гранитной облицовке набережной. Что в тот роковой день не будет забита прикладами мать — вдова «отца тактики русского парового и броненосного флота», а рядом с нею не будет обесчещена и застрелена его, уже контр-адмирала Александра Григорьевича Бутакова, любимая жена…

— Простите? Что Вы сказали?.. Сколько!? Я не ослышался? Двадцать…

Век не забуду Михаилу Александровичу того, что все это писательство в прошлом. И Вам, друг мой, что поверили в старика.

— Есть у меня пара тихих местечек. Но сначала, давайте покушаем. Полагаю, полчаса не столь критичны в Вашем деле, не так ли?..

— За что купил, за то и продаю. Но разве удивительно, что в Петербурге внимательно следят за тем, что на уме у ирландцев? Враг моего врага — мой друг. Не так ли?..

— Ну, и?..

И бить врага там, где это было нам тактически выгодно. И так, чтобы не нести при этом потерь. Ну, или минимизировать их, по крайней мере.

— Тогда так: через три дня, в четверг, в это же время приходите сюда. Вам передадут решение «круга». И если оно будет положительным — рекомендации, адреса и все прочее, что понадобится русским для выхода на наши контакты на Родине.

Ну, и куда теперь? Начинать все с нуля в шестьдесят три? Или взять, и пустить пулю в лоб, разом прекратитв весь этот кошмар? Нервы уже не те, что были четверть века назад, во время краха с «Фенийским тараном». А читать в газетах статьи, проплаченые бывшими компаньонами, повествующие публике про то, что Джек Холланд, всего лишь удачливый изобретатель-самоучка, у которого когда-то, в прошлом веке, случались определенные успехи. Но сегодня он одряхлел и одной ногой стоит в психушке. Что он никогда не и был настоящим инженером. И что его нервный, сугубо гуманитарный интеллект куда больше подходит учителю пения, каковым он всегда и являлся.

— Просто свежий. Я здесь впервые…

— Не жалеете, кстати, что журналистика в прошлом?

Джон Филипп Холланд был зол.

Я побывал с ним в деле не раз. И скажу вам, камрады, это, вообще-то, страшно… Он становится какой-то спокойной, расчетливой машиной. Машиной уничтожения. Конечно, может быть, это только внешне так, под чужой-то череп не залезешь.

— Спасибо, мистер Балк, все нормально. Тем более, что на работы нас никто не выгоняет. Есть время на бридж, на чтение, да и просто на разговоры. «Джемесон» будете?

Проследовав через зал вслед за «пехотинцами» ИРБ, а в том, кто такие эти ребята, Василий не сомневался, Балк с Максимовым были пропущены в ту самую узкую дверку в стенной нише, куда юркнула рыженькая Кэйли. Они оказались в длинном, узком коридоре с четырьмя дверями вдоль одной из стен, и с пятой, в его дальней, торцевой стене.

— Поживем — увидим…

И засады, засады и еще раз засады! Никакого рыцарства, никакого эмоционального выяснения отношений на тему «кто прав, кто не прав», или дуэлей. Только планомерное умерщвление живой силы. Без жалости, без пощады или плена. Но и без демонстративной жестокости, эмоций или казней. О том, что враг твой — человек, можно вспомнить после войны. И тогда, по-человечески, отдать должное его доблести и воинскому искусству…

Наконец, приступ бессильной ярости отпустил. Но и идти домой не было сил. Ему хотелось заснуть, позабыть все, и никогда не просыпаться больше в этом неблагодарном, жестоком мире.

— Там все будет интереснее. Возле Вильгельмсхафена нас должен встретить русский легкий крейсер. Через сам канал и дальше в Петербург мы пойдем на нем.

Предполагая, что сложности с судом у Вас в первую очередь связаны с финансовыми вопросами, в частности, с оплатой адвокатов, мне поручено передать Вам двадцать тысяч долларов. За консультационные услуги при покупке и освоении «Фултона».

— Камрады, Василий Александрович, это человек из особенного теста. Скажу честно: я думаю, что он — гений. Потому, что внутри у него есть нечто особенное.

«Кармашки оттопырены. „Веблей“, похоже. Форма для боевиков стандартная. Судя по всему, эти „кАнкретные пацаны“ — группа наблюдения и огневой поддержки. Молоды для контактеров. А сядут они вон туда — за один из двух столиков сбоку. Чтоб Яковличу не под руку…» — оценил вошедших и их намерения Василий. И ошибся.

— Давайте пока просто Василий, или Базиль, хорошо?

Но настроившийся на критически-юмористический разбор очередного технического бреда под бокал хорошего вина, кавторанг обманулся в своих ожиданиях. Возникший в кресле перед ним худощавый «мистер» с аккуратно подкрученными усиками и цепким взглядом, производил впечатление человека серьезного и знающего себе цену. Новый темно-песочный твидовый костюм-тройка сидел на нем не хуже, чем военная форма, а приветливая улыбка как-то не очень сочеталась с холодком, таящимся в глубине светло-серых глаз.

Только тому, кто оказался у него на пути в бою, фатально не повезло…

— Ровно двадцать тысяч североамериканских долларов.

Борьба за людские умы, а не только за души, штука не столь простая, как может на первый взгляд показаться. Иногда самый честный и прямой посыл может привести к его отторжению у аудитории. Стандартный инструментарий «желтой прессы» отпадает сразу. Достаточно, например, мимоходом задеть честь какой-нибудь знаковой для общества фигуры, или спуститься на уровень огульщины, лжи, откровенной подтасовки фактов, и репутация патриотического издания скатится ниже плинтуса.

— Да, Дэниел. Ваше дело очень важно для нас. Очень!.. Но, конечно же, не только потому, что вы нам симпатичны, а англичане — нет. Хотя и это тоже. В конце концов, ирландцы — единственный народ в Европе, который, как и мы, русские, не подчиняется силе, не признает за ней права.

Придержав так и не успевший звякнуть колокольчик, Василий пропустил Максимова вперед и аккуратно притворил за собой дверь. В помещении царил полумрак — шторы на окнах были приспущены, и лишь за стойкой горела пара светильников, освещавших не только бесстрастно взиравшего на гостей хозяина заведения, но и живописный строй разноцветных бутылок за его спиной. Лоток с парой десятков свежевымытых пинтовых кружек и торцы массивных дубовых бочек с надраенными до блеска бронзовыми кранами дополняли интерьер его рабочего места.

Двое парней, несущих караульную службу за дверью — сын Маккаллога, помощник редактора Дэнис, а также его друг, лучший журналист-интервьюэр «Трилистника» Балмер Хобсон, оказались тертыми калачами. Несмотря на гуманитарность основной профессии и молодость, по утверждениям «старой гвардии», оба были решительными, проверенными в деле бойцами Ирландского революционного братства.

Небольшая, уютная кофейня возле Ботанического сада, как и предполагал Бутаков, в это время была практически пуста. Устроившись со своим новым знакомым в уголке, где никто не мог им помешать, они заказали по чашечке ароматного напитка со сливками, после чего Комиссаров приступил к выполнению поручения.

Мало того. Эти мерзавцы за его спиной, подло, тихушно, продали его наработки, его труд и его идеи. И кому продали!? Именно тем, против кого он работал все эти годы. Тем, кто столетиями грабил и насиловал его Родину. Тем, чьи броненосцы и крейсеры в его потаенных, сладких мечтах, целыми эскадрами топились субмаринами Джона Холланда на просторах всех морей и океанов.

— Политика выше родства. Так, кажется, выразился один из великих умов прошлого.

Внимательно проследив за священнодействием, хозяин заведения вытер последние «гильзы» готового к бою стеклянного арсенала, неуловимо кивнув Кэйли, приставлявшей стулья к столам в дальнем конце зала. По прошествии пары секунд, девушка незаметно скользнула в нишу, которая, по-видимому, таила в себе еще одну дверь.

Лаймиз едва справились с бурами. С учетом того, что пишут журналисты с Дальнего Востока, регулярная царская армия сегодня попросту растопчет колониальное войско Керзона. А броненосцы по суше не плавают. Вот тогда мы бы в дело и вступили. Если англичане будут связаны большой войной, организовать восстание будет гораздо проще. Подавить его — едва ли возможно, и, главное, оно потребует меньших жертв.

Джон Филипп Холланд проиграл войну всей своей жизни…

Нет. Он не просто был зол. Он был вне себя от бессильного, безысходного гнева. До спазмов в горле, до судорог в кулаках и чугунных колоколов в висках…

Как я не люблю всю эту свистопляску. Еще с путешествия в Капштадт. Нас тогда болтало в Бискайском заливе, а потом еще у Африки целую неделю. Вовек не забуду того удовольствия.

Для меня было удивительным, что вместо гвардейской армейской карьеры, Василий вдруг ушел в тайную полицию. Да, многие господа-дворяне у нас считают такую службу делом неблагородным, грязным. Или же безперспективным по карьерным соображениям. В армии он мог со временем и до фельдмаршала дослужиться. Я на полном серьезе. С такими талантами — запросто.

— Джек, не нагоняй тоску. На тебя это не похоже. Ну, покачает. Одолеем, как-нибудь.

— Шесть? Все сразу? — Два изумленных изумруда в обрамлении хлопающих ресниц уставились на Максимова.

— Мы рады приветствовать наших друзей, — молодой ирландец чуть поклонился, сняв, наконец, с головы свою клетчатую «лестрейдскую» кепку, — Пойдемте с нами, вас ждут.

Но самое гадкое, что он совершенно не представлял себе, как теперь выбираться из той ямы, в которую свалился по собственной наивной доверчивости.

О заказах для морского министерства в Вашингтоне лучше даже не мечтать. Сладкая парочка давно подмазала там всех, кого надо, размахивая аки жупелом направо и налево именем «выдающегося создателя» подводных кораблей. Чтобы затем на его место шеф-конструктора посадить дипломированного кораблестроителя из морведа. Юнца, выскочку Спира. Хоть и не безталанного парня, конечно, надо признать. Но что бы он смог без него, Джона Холланда? А уж как в на первых порах лебезил: «О, мистер Холланд, это просто великолепно! Это неподражаемо!» И все строчил, строчил в свои тетрадки.

И КТО!? Те самые люди, которые ему обязаны всем! Успехом, деньгами, заказами на годы вперед…

Кэйли! Ты что, не слышишь? У нас посетители с утра пораньше. Поторапливайся, давай, вертихвостка!

В комнате на мгновение воцарилась тишина…

— Ну, время-то на подготовку у нас было, — улыбнулся Балк своему спутнику, — А Вы, как я посмотрю, что там, что тут, в Дублине, — как будто у себя дома.

«Есть контакт… — удовлетворенно хмыкнул про себя Василий, — Для начала этого века довольно профессионально работает».

— К серьезной войне все и идет, как я понял. Но она — дело не сегодняшнего дня. И даже не завтрашнего. Поэтому русские и не требуют от Ирландского революционного братства подниматься на бой прямо сейчас. Об этом речь не идет.

Понимая это, русские хотят помочь нам с подготовкой боевых ячеек ИРБ. С учетом последнего военного опыта. Они готовы предоставить финансы, вооружение. Но для этого нам придется организовать отправку в Россию кого-то из наших людей. Лучших людей. Тех, кто потом будет координировать совместные усилия с нашей стороны.

Когда кружки, с увенчанным дюймовой шапкой пены напитком темно-шоколадного цвета, появились на столе, вместо того, чтобы немедленно приступить к поглощению их содержимого, что было бы логично, гости, продолжая в полголоса беседовать, аккуратно расставили их по-своему. Четыре штуки в ряд и две по бокам. Словно «нарисовав» на столе крест с длинной рукоятью.

Может быть, мы пойдем, согреемся немножко, пока в пабе не закрылись?

— Естественно, мистер Балк.

Но главное, вы сами это прекрасно понимаете, — наши государственные интересы. И среди них потребность достойного воздаяния тем, кто насолил России больше всех за сотню лет, начиная с убийства царя Павла. Долготерпение длиной в век заканчивается. И наш Император наконец-то созрел для того, чтобы подпалить Джону Буллю его толстую задницу в том самом месте, которое он привык считать своим задним двором.

Джон сидел на скамейке, неподвижно, как изваяние. Иногда мимо проходили редкие прохожие. Птицы клевали что-то возле его ботинок…

— А Вам-то, простите, какое дело до меня и моего здоровья, молодой человек? Или, получается, что Вы меня специально искали? Может быть, и прикатили сюда из столички сугубо по мою душу?

И тут, кроме денег, которые вы, безусловно, получите, необходимы планирование и системный подход. Дело пропаганды и контрпропаганды подчиняется определенным логическим законам. Оно может, а значит, — должно быть разложено и препарировано вами, словно тело в анатомическом театре. В его скелете вы должны выучить каждую косточку, и научиться ею виртуозно пользоваться. Без пересолов и недосолов. Ведь одна провальная передовица может срезать число читателей издания в разы…

Но, хватит пока о деле. Просто для ясности: Россия определенно намерена отплатить Англии за постоянные подрывные усилия в нашей Средней Азии, Польше, Финляндии и далее по списку. Про ее деятельную помощь японцам, думаю, вам напоминать излишне. В смерти каждого русского офицера, солдата или матроса на прошедшей войне — изрядная доля английской вины. Но месть — это блюдо, которое хорошо подавать холодным…

— Все так, Роберт. Ребят жаль. И чтобы вам в Ирландии не наступать на те же грабли, Балк уговорил Государя вытащить вас в Петербург. У нас вы сможете многому научиться. Но главное — понять психологию партизанской войны. И ее тактический базис.

— Угу. И сразу…

— Пожалуйста, скамейка длинная…

Мы тщательно изучили тексты ваших газетных публикаций. Не все, естественно. Но и того, что мы смогли получить и прочесть, оказалось вполне достаточно. Ибо кроме завидного самообладания, в них видна ваша аккуратность и внешняя неконфликтность в подаче информации, «закладки» между строк, возможность для читателя самостоятельно сделать верные выводы. И это как раз то, что необходимо для начала развертывания информационной войны. Для грамотного и умного ее развертывания.

Дублин был красив. Какой-то особенной, неброской красотой, в которой сдержанно перемешены мазки помпезной британской имперскости, средневековая готика и общая для всех крупных городов Европы «единофасадность», экономящая как место, так и две торцевых стены на каждые два дома.

Так что интерес с нашей стороны к делу ирландского освобождения не на пустом месте возник. Но я предвижу и твой второй вопрос.

— «Сом», слава Богу, в полном порядке. Кстати, у командира и офицеров отзывы о корабле очень хорошие. Вам велено кланяться.

— Кстати, да! А мне и не приходило в голову такое сравнение, — Максимов удивленно взглянул на своего спутника и улыбнулся, — У Вас оригинальный взгляд на многие вещи, Василий Александрович.

Но здесь — особая ситуация. Как я понимаю, в Санкт-Петербурге закусили удила из-за подстроенного Лондоном японского нападения. А после Шантунгского побоища у всех здравомыслящих людей нет сомнений в том, что русские выйдут из драки победителями, желающими сполна поквитаться с заказчиками и финансистами навязанной им войны. Похоже, Джону Буллю придется начинать платить по счетам…

— Нет. Тот — про Париж и мессу, — Балк усмехнулся каким-то своим мыслям, — Но вот автора этого фразончика, хоть убейте, не помню. Хотя, обычно, на память не жалуюсь. Хотя, Вас, конечно, больше интересует вопрос не «почему?», а «как?» И еще — какова ваша персональная роль в этом процессе?

— Даже, невзирая на то, что супруга царя — любимая внучка королевы Виктории?

Эпилог

Маньчжурия. 11 апреля 1905-го года

Тяжелый, мокрый снег постепенно заметал неровную, каменистую поверхность под копытами пяти осликов и пары лошадей, впряженных в две угловатых повозки с колесами в человеческий рост. Бесформенные хлопья его липли к одежде восьми людей, которых несчастная случайность, или неотложное важное дело, заставили пуститься в долгий путь по этим диким, забытых всеми богами местам, да еще и в такую ненастную погоду.

* * *
* * *
* * *
* * *
За рекой Ляохэ загорались огни,
Грозно пушки в ночи грохотали,
Сотни храбрых орлов
Из казачьих полков
На Инкоу в набег поскакали.
Не сходили с коней день и ночь казаки,
Одолели и горы и степи.
Вдруг вдали, у реки,
Засверкали штыки,
Это были японские цепи.
И бесстрашно отряд поскакал на врага,
На кровавую страшную битву,
И урядник из рук
Пику выронил вдруг:
Удалецкое сердце пробито.
Он упал под копыта в атаке лихой,
Кровью снег заливая горячей:
— Ты, конёк вороной,
Передай, дорогой,
Пусть не ждёт понапрасну казачка.
За рекой Ляохэ угасали огни,
Там Инкоу в ночи догорало.
Из набега назад
Воротился отряд.
Только в нём казаков было мало…

Нет уж, любезные дамы и господа, лучше нам с вами, потеряв меньшее, спасти самое главное и дорогое — внутренний мир и порядок. Не заставляйте меня, пожалуйста, быть резким с вами. Да, я незлобив, но всякому терпению есть известные пределы. Видит Бог, как же мне не хочется за них заходить!»

— Мы не можем, и не будем обсуждать логику приказов Божественного, Горо-сан. Бессмысленно рисовать иероглифы на воде. Мы можем лишь исполнять свой долг. И мы должны его исполнить.

А потом случилось это… эта мерзость, осознав которую, он почувствовал, будто ему на голову выплеснули ведро с нечистотами. Причем — кто?! Самые уважаемые старшие родственники. Брат отца дядя Владимир. И с ним — «смиритель финнов» Николаша…

— Нет. Никогда. Ни единого разу. Все же, что было сделано по настоянию Миши, — для Алешеньки делалось и делается. По их опытам с электрическими машинками, ты все сама видела: они нам в январе жизнь спасли и столицу уберегли от большой крови. То же и от Руднева с Балком. Единственно интересы государственные. Для себя же персонально — ни единой просьбы, ни строчки…

— Разве они прибыли к нам в доспехах сияющих, с ангельскими крылами за плечами? Нет, дорогой, они посланы сюда в обличье и с духом человеческим. Значит, таков был промысел Божий. Но человек слаб. И Враг всегда караулит за его спиной. Искушает и строит козни. Ждет слабости, ошибки. Чтобы подтолкнуть, когда оступится на тернистой тропе, растлить, овладеть помыслами, самою душой. А если речь о посланце Божьем…

Такие честность и откровенность, выказанные Банщиковым, дорогого стоили…

Но как мы знаем из долгого опыта, казаки патруля по насыпи обычно не ездят. Электропроводные шнуры имеются двух цветов: коричнивые и белые. Смотря по погоде и времени года, — какой именно использовать.

— Помню, конечно. Это было через несколько дней после ходынской катастрофы. Когда нам передали его первые высказывания об этом кошмаре и о тех, кого он считает в нем повинными. А терпел я…

А дальше почти без перерыва — истерики матери, непонимание с Сергеем и Эллой, даст Бог временное, доклады Зубатова и Плеве о брожении умов в гвардии и гневном ропоте в дворянских Собраниях…

Это был не страх даже. Это была безжалостная пытка страхом. Разом обрушившая во прах всю его привычную систему мировоззрения и мировосприятия.

Конечно, приказ Его величества исключает такую возможность, но…

— Да, но в отношении Куропаткина, и в отношении Ухтомского, согласись, я все-таки судил по делам. Верховский, Лопухин, Ламсдорф и Витте… тут, конечно, я сделал то, на чем настаивали Миша, Балк и Руднев.

Может быть, эти четверо принесли сюда с собою из будущего и тот безумный темп, в котором они жили там, и к которому привыкли? Ту скачку мировых событий, которая почти не оставляет времени главе государства на неторопливую оценку их и холодный расчет своих ответных ходов?

— По три тысячи.

— Это приказ, лейтенант.

И, прошу меня простить за дерзость, но если бы Вы пожелали узнать мое мнение ранее, то, конечно, я предпочел бы предложить Вам задействовать в этой операции моих людей. В том числе и из местных корейцев и китайцев. Здесь мною оставлено более двух десятков профессиональных манз-соглядатаев, а главное, как раз для подобных случаев, восемь надежных агентов-исполнителей, «разбудить» которых было бы делом максимум двух-трех дней. В этом случае шансы на успех были бы реальными.

— Так точно! Совешенно уверен, господин генерал.

Да, именно так назвала Алике их в ту длинную ночь, когда они до утра проговорили о том, что с приходом сюда этих людей, их привычный, собственный мир стал другим. И никогда прежним уже не будет. Ибо у царской четы появилась в этом мире не только Вера и упование на Высшую волю и справедливость, но и зримая, земная опора, которую он и она так долго искали в окружающих. И которой так долго не находили.

Но сколько нового и потрясающе интересного открыли они ему, эти четверо! Он смог заглянуть в мир будущего. Представить себе не как картинки в книжках француза Жюля Верна, а как живые и осязаемые, летающие корабли и атомные субмарины, поезда, мчащиеся со скоростью в десять раз быстрее ныне существующих, ракеты Циолковского, увозящие людей к другим планетам…

Но я не боюсь за троих, первыми пришедших. Боюсь только за него. Боюсь, что в этой схватке Зверь восторжествует…

— И, надеюсь, об этом теперь не пожалеешь?

— Именно: не было. Зато сейчас — он есть. А жалость война заставила отбросить.

— Вполне. Американские. И пока нас ни разу не подводили.

— Это не главное. Да, и кто бы ему позволил? Тогда дело было совсем в другом. Я в тот момент впервые столкнулся с намеком с его стороны на то, что Государь, оказывается, «мало ценит» праведные труды своего «главного министра». Вот уж чего я никак не ожидал от человека, которого мой дорогой папА считал подвижником и патриотом. А тут внезапно узрел перед собой унизительнейшее попрашайничество блюдолиза!

Кстати, по сколько патронов мы будем иметь на каждый из трех Гочкисов?

Да, чисто внешне он сумел спрятать, похоронить этот животный ужас где-то в себе. Охранить от него любимую жену и выстроенный ею милый, уютный мирок их семьи. Силы воли и рассудка хватило, хвала Всевышнему. Но скольких же бессонных ночей и потерянных с ними лет жизни стоило Николаю избавление от мук мрачных сцен гибели Империи! От кровавого кошмара мученической кончины его любимых и близких в грядущем водовороте событий того будущего, откуда Михаил и его друзья пришли. Да, и избавился ли он от них до конца? Вряд-ли.

Потушив первую папиросу, Николай тщательно выбил и продул трубочку. Вставил вторую, раскурил…

Монотонный перестук колес под осторожное шуршание дождя где-то над головой. Бархатная полутьма и уютная нега теплой постели. Что еще нужно человеку для хорошего сна и спокойного отдыха? Но заснуть — никак не получалось. Сон упрямо не шел.

— Слушаюсь, господин!

Посланцы, волхвы…

— Ники, скажи, а у тебя кто-нибудь из НИХ для себя лично, что-то попросил? — после молитвы спросила она Николая.

Но явились эти люди, как он скоро смог убедиться, с искренним желанием помочь России избегнуть всех этих катаклизмов. Вот только не ради его, самодержца, персоны! А единственно лишь во имя спасения десятков миллионов жизней людей, живущих здесь, на одной шестой части суши. Ради их великодержавного, всенародного процветания.

Конечно, вся та бесценная информация, которой обладали иновремяне, помогает уверенно принимать оперативные решения. Но расклады на «мировом игровом столе» меняются быстро. Даже слишком быстро…

Когда ему стало ясно, что круговорот событий благодаря знаниям посланцев, и его личным, каждодневным трудам, отвел страну от роковой черты, он испытал истинное чувство блаженства. Оно впервые овладело им после Шантунга, вечером того дня, когда он говорил с рабочими, взбаламученными всеми этими виттями, гапонами и разной эсэровской дрянью. Когда его слова предотвратили кровь и трагедию, а затем Банщиков выложил на стол перед ним два браунинга со словами: «Вот так должна была выглядеть ваша смерть, Государь. Но, слава Богу, сегодня у ВАС все получилось»!

— Прекрасно. В тех гальванических батареях, что мы везем, Вы уверены?

— Пожалуй, этого более чем достаточно. А бомбочек?

— Не беспокойтесь, господин, я достаточно хорошо знаю эти перевалы. Приходилось бывать здесь часто: выбор мест для тайников, схронов и точек рандеву в окресностях Янтая и Мукдена я практически всегда проверял лично. А некоторые сам и подобрал. Как та, якобы заброшенная фанза с двухярусным схроном под ней, что на два дня должна послужить Вам и вашим спутникам вполне надежным укрытием.

— Стоит, конечно. А был ли у меня выбор? Вопрос риторический, — Николай отложил трубку, с удивлением прислушиваясь к внезапно возникшему где-то впереди шуму.

Так, ты же сама знаешь, дорогая, что поменять его было не на кого!

— Вы уверены, лейтенант, что мы не сбились? Как, вообще, Вы можете находить путь в такой метели? — поинтересовался у своего спутника, моложавого, сухопарого китайца, пожилой кореец-купец, вглядываясь в выступающие из пелены неожиданного апрельского снегопада мутные очертания поросших девственным, хвойным лесом утесов.

— Должно хватить. Кстати, Вы сами наши рельсовые фугасы видели? В качествах их уверены вполне?

— Не жалею, дорогая моя.

— Для этого нужно разобрать всю повозку, господин генерал.

— Ну, что же, Горо-сан. Будем надеяться, что если нас и задумают осмотреть, в этих Ваших хитроумных тайничках их не обнаружат.

И все это сделает, всего достигнет, русский народ. Российский народ. ЕГО народ! Люди, которым предстоит жить в великой Российской империи. И разве не стоит риска, на который сейчас он дерзнул пойти, то, чтобы они намного быстрее овладели этими чудесами? Чтобы не было миллионов бессмысленных смертей в ненужных, преступных войнах? Чтобы не рушились храмы, а брат не шел на брата?

Поэтому, как только Вы доставите нас на место, и мы убедимся, что и крыша над головой, и все, что нам понадобится для дальнейших действий — в наличии, Вы вернетесь в распоряжение капитана Миядзи.

— Как один к пяти. Или шести. И это лишь в самом лучшем случае. Прошу Вас, не гневайтесь, но ведь говорится: для нидзя — тропа нидзя…

— Но то, по чему мы едем уже третий час, согласитесь, довольно трудно связать с понятием «дорога»?

«Можно подумать, все они не понимают, что Дума и Конституция — хоть и горькое, но спасительное лекарство от тяжкой, запущенной болезни. Понимают прекрасно. Но наивно думают, что раз война выиграна, народ ликует, то все теперь можно оставить по-старому, как будто и не было обещаний Государю своему Народу. Да, можно! Но только до нового взрыва, момент которого мы уже вряд-ли сумеем точно предугадать и не успеем на него вовремя среагировать. А если, не дай Боже, бунт наложится на долгую, тяжелую и кровавую войну, на мятеж генералитета, как об этом рассказывал Михаил?

— Осмелюсь заметить, однако, что…

— Скажи спасибо твоей любящей, старой женке, что умолила Деву Богородицу и самого Спасителя. Услышали на Небесах молитвы мои искренние, и снизошли до нас с тобою, грешных. Не оставили Благодатью своей в годину испытаний. И вот — сегодня мы можем не только опереться на плечо посланцев Небесных, но и на тех людей, на которых через них покажет Перст указующий, — Александра, решительно взяв за руку мужа, увлекла его к иконостасу…

Николай доверял своим предчувствиям, искренне считая предупреждениями свыше. А раз так, тем более было над чем поломать голову. Бессонница неспроста приходит. Но о чем бы он не вспоминал в эту ночь, память раз за разом упрямо возвращала его в тот самый день, когда он впервые лично познакомился с Василием Балком и Всеволодом Рудневым. Вернее, с теми загадочными людьми, что представ в их облике, прбыли к нему, в ЕГО Россию, по пути божественного провидения длиною в сотню с лишним лет…

— Конечно. Не беспокойся более на этот счет. Но, раз ты веришь, что эти четверо были ниспосланы нам свыше, как же тогда понимать попытку бегства их инженера?

Смутное, гнетущее чувство какого-то весьма серьезного упущения, по недосмотру или забывчивости недоделанной чрезвычайно важной работы, не отпускавшее с самого момента отъезда из Ляояна, притупилось, уступив место размышлениям о причинах, все эти треволнения вызвавших. Но мог ли он, никогда не имевший повода пенять на свою память, что-то действительно забыть за грохом салютов и фанфар последних дней?

Но я понял Ваш вопрос. И прошу простить меня за то, что Вы так и не услышите прямого ответа на него. Для меня и моих друзей важен не столько сам факт выполнения этой миссии, сколь важен факт его выполнения лично нами. И именно поэтому, ни Вы, друг мой, ни Ваши люди, в этом деле участия принимать не будут.

И каким же облегчением стало для него то, что Александра, его любимая жена, его Солнышко, волею случая узнавшая правду, не только не усомнилась, не осудила, но и полностью поддержала его в первых шагах и решениях, что были приняты им с учетом предупреждений Михаила и его друзей. Именно ее истовая убежденность в том, что их явление есть следствие того, что Господь внял, наконец, ее и его молитвам, затушили в душе Николая последние искры опаски и недоверия к «посланцам Горним».

— Помнишь, счастье мое, когда ты впервые мне сказал, что Витте оказался твоим самым большим разочарованием? — Александра задумчиво смотрела Николаю прямо в глаза, — И сколько лет после этого тебе приходилось с этим «разочарованием» мириться.

— Вот видишь? Доверься им, Ники. Слышишь! Доверься им до конца.

Он старался не курить в спальне. Как во дворцах, так и в поезде. Но сейчас желание подымить оказалось просто нестерпимым. Накинув на плечи шерстяной курительный пиджак, давний подарок королевы Виктории, не включая верхнего, света Николай достал из бюро непочатую коробку одесских папирос «от Попова» с ароматным Дюбеком. Распечатал, не торопясь вставил одну в коротенькую трубочку-носогрейку и, щелкнув зажигалкой, первый раз глубоко затянулся…

— Я так и понял. Кстати, лейтенант, а как именно вы оцениваете наши шансы на успех? Не слишком высоко, не так ли?

Но ведь речь часто идет о знатных и заслуженных еще при жизни дорогого папА людях. С одной стороны, несправедливо обидить — грех и стыд. С другой, — страшно таких иметь на командных местах. Едва ли допустимо. Ведь от них столь многое может зависить в грозный час. Однако ж… приходилось держать! Выбора-то нет. Не было, вернее…

Николай в задумчивости улыбнулся, вспоминая свои переживания и душевные муки тогда, на распутье, год назад…

— Я их изготавливал лично. Так что ручаюсь Вам: их установка действительно займет очень мало времени. Внешне все ящики замаскированы так, что выглядят кучками щебня. При заглублении на десяток сантиметров, их даже летом не найти не догадывающемуся о них человеку, разве что прямо наступив ногой. Ну, или лошадь пробьет копытом…

— Ах, ты об этом…

— Этого и страшусь, дорогая. Ладно — цивильные чиновники! Та же беда и в мундирах с эполетами ходит. Но ради того ли служат Родине? Если не на первом месте в человеке стоит долг верноподданного патриота и православного, как мне ждать от него полной отдачи, жертвенного самоотвержения, в военную пору? Помнишь, как я попытку добиться всеобщего разоружения сделал, понимая, что много у нас неладно в армии и на флоте?

Вместо классических шахмат — блиц? Вместо обстоятельной охоты загоном и засад на номерах — стрельба по вальдшнепам? Только вальдшнепы эти уж больно похожи на летящие в тебя снаряды. И искупает ли сумасшедший азарт «большой мировой игры» эту каждодневную, ежечасную опасность?

— Но ты уже убедился тогда, что этот человек одержим грезами о диктаторстве при «слабом» царе? Что он способен ради своих мечтаний на всяческие мерзости…

— Не обижайтесь, Горо-сан. Придет тот час, когда многое откроется Вам. Но пока — час этот еще не настал. Вы слишком нужны нашей стране завтра, Горо, чтобы я позволил себе рисковать Вашей жизнью сегодня. Ваш путь не заканчивается на этом. И повернуть колесо истории вспять — дело рук вашего поколения. Помните о своем долге, мой друг. И еще о том, что всегда существует тот камень, который не виден…

— Мы где-то прокололись? Как Миша говорит… — произнес он вслух.

На этом все блаженство закончилось. Жизнь вновь показала свой звериный оскал. Причем оттуда, откуда он совершенно не ждал! И даже окончательная победа в войне над япошками, блистательные триумфы Гриппенберга и Руднева в самом конце ее, не смогли рассеять в глубине души мутного, зловонного осадка, что оставил этот бескровно, в зародыше задавленный заговор.

Нам нельзя полностью доверять господину Лейкову. В отличие от остальных, делами все доказавших. Однако, любимый мой, не нам здесь что-либо решать. Пусть это бремя останется на плечах первых. Доверься им, Ники!

Никакие победные фанфары, никакой треск и шум вильгельмовской лести, даже тихие домашние радости и уверенность в том, что болезнь Алеши, благодаря знаниям Михаила, переносима, не могли избавить Николая от накатывающихся порой приступов мрачной меланхолии. Ведь все так, как ему предсказывал Михаил с его друзьями: угрозы известных им бед удалось избежать, благодаря, так называемому, «послезнанию» его нежданных друзей. Но приходится сталкиваться с иными, новыми проблемами, о которых никто не предупредит и не подскажет — где гарантированно верный выход.

Как Вам уже докладывал капитан Миядзи, в мои обязанности входила не только работа с оседлой местной агентурой, осведомителями и нашими людьми у хунхузов, но и материально-техническое обеспечение боевых акций во всем этом районе. Включая Инкоу и крепость на Квантуне. На тот случай, если бы штабу армии пришлось прибегнуть к тактике партизанских действий на данной территории.

— Двух видов, по тридцать каждого.

После появления в Зимнем дворце Михаила Банщикова, их юного товарища, которому достало ума, ловкости и везения убедить Николая в том, что чудный рассказ корабельного эскулапа не дерзкие выдумки вульгарного авантюриста, подтверждением ряда фактов, на которые он указал, Государь Всея Руси первый раз в жизни безумно, до потери пульса испугался.

— А самураю — путь самурая, — завершил изречение собеседника пожилой «купец», — И это верно. Даже при всех успехах нашей армейской разведки, по части такой «работы» мы все равно уступаем «воинам тени» Эпохи сражающихся царств. И хорошо, что вы, наши последователи, понимаете это. Как мне представляется, строя новую армию, мы в Японии слишком поспешили слепо копировать европейцев, перенимая у них и хорошее, и плохое. К сожалению… Надеюсь, в будущем вы исправите наши ошибки.

Но, милый мой Ники, разве не таковы почти все вокруг нас? Наверное, так уж устроен русский человек, если даже твои лучшие генералы и адмиралы не стесняются даже письменно выпрашивать повышения, крестик или доходную должность. Как у нас часто говорят: «сам за себя не порадеешь, никто и не вспомнит».

Какой-то треск, отдаленные удары. Скрипнув тормозами, поезд сбрасывал ход.

Семь человек в меховых папахах и длиннополых шинелях с башлыками, вполне сносно защищавших их владельцев от холодного, порывистого ветра, задувавшего с запада, неторопливо продвигались по подраскисшей от недавно закончившегося снежно-дождевого заряда полевой дороге.

Двое первых ехали налегке, верхами, с пиками в бушматах и драгунками за плечами. Четверо их спутников месили сапогами грязь, ведя в поводах изрядно нагруженных лошадей. А седьмой восседал на одном из двух крепких коней, впряженных в доверху затаренную всякой всячиной подрессоренную повозку, — бывшую санитарную двуколку русского армейского образца. Сзади нее шли на привязи, то и дело перефыркиваясь о чем-то своем, лошадином, две кобылки под вьюками…

— Так что, казаки, доехали, что-ль? Аль нет ишо? Поликарпушка, ну-ка глянь: не та ль приметная сопочка двугорбая, что ты нам давеча сказывал? — Семен ткнул нагайкой в едва проступивший вдали, на фоне чуть приподнявшихся мрачных снеговых туч, темный абрис высокого холма с двумя четко очерченными вершинами.

— Она самая и будет, Семен Михалыч. Только далёко еще. Высота-то у ней — добрая. Часа три пути нам. А то и все четыре. С двуколкой быстро не скокнешь…

— Ох, уж мне эта двуколка! Знамо, верхами, да с кониками под вьюком, давно бы на рысях добежали. И дернуло-ж меня ее взять… — вздохнул в сердцах казак-возница.

— Ладно, не кручинься, что долг на тебе лежит. Не много времени, чай, охать будешь, Тихон Афанасич, — усмехнулся Семен в роскошные усы, — Вернешь все в лучшем виде старшине. А нам всем — подспорье доброе. На коников — столько бы не взять. А так, — гляди, еще и шанцу всякого разного сколько для хозяйства прихватили. Ставить избы начнем, каждый гвоздок в счет пойдет, тут пока — не Матушка-Россия. Ну, и фураж, опять же. До доброй травки почитай месяц цельный будет. Смотри, какие погоды нонче стоят.

— Говорил я тебе, Тихон Афанасич, что сперва налегке надо было сюда подскочить. Застолбить. А потом за всем скарбом отдельно вчетвером съездить. Ан, ты ж у нас вечно по-своему рядишь, — подколол товарища моложавого вида казак, отирая пот с лица.

— Ты, Поликарп, не тряси чубом-то. Приехал бы за нём, а уже — поминай как звали. Лом да ржавчину бы взяли, думаешь, до царевой щедроты мы одне такие умники?

Слава Богу, что так все обернулось. Кров над головой на само перво время будет, — то и славно. Но вот как поразмыслю я, казаки, что на новой земле завтра нам все сызнова начинать, опять же — волнительно. Да и Марья Степановна все ли так в дорогу соберет, без мово-то присмотру. Так что, чем больше всякой дельной всячины с собой везем по хозяйству — тем оно, стало быть, и лучшее. Прав ты был, Семен Михайлович…

А к фанзе-то той дорогу в темноте найдешь, Поликаня? Часа через два смеркаться начнет, а ночь тут быстрая, — нахмурился ехавший рядом с Семеном пожилой казак.

— Должон найти, дядя Кондрат. Не сомневайтесь. Но, ясное дело, при свете, — оно, всяко, веселее бы было. Может, станем на ночь, а? Как решите?

— По уму, так надо бы заночевать. Костры разложить не долгое дело, дровцы есть.

Да, больно охота поскорее доехать, казаки. На фанзочку эту глянуть. Так уж красиво Поликарп Устиныч нам все расписал… — Семен подмигнул своему молодому товарищу, — Мое слово — едем! Но как близко будем, дозор вышлем. Мало ли что: как война уходит, всякий народец копошиться начинает. Хунхуз, верно, думает еще, что тут он дома у себя. Так что, порох должно нам сухоньким держать.

— Это уж мы завсегда, Семен Михалыч. И пусть хунхуз себе, что хочет понадумает, только дома здесь теперь — мы.

— Ладно, ехать, так ехать. Как не ряди, а недолго осталось…

— Споем что ли, казаки? Дорожка покороче и выйдет.

— Давай, Поликарпушка, запевай, — кивнул Семен, оправляя поводья.

И поплыла над сопками Маньчжурии русская казачья песня. Как говорили на кругу, сложенная каким-то морским офицером.

«Чудное оно дело, конечно. Но, неисповедимы пути Господни. Знать, и такое бывает: служба у человека флотская, в броню, да в железа дюймовые закованая, но душа у него — вольная, казачья…

Только опять же, как на все это посмотреть? Что степь простор до самого до неба. Что море — простор без краю и вовсе. А русское сердце широкое. Без вольного простора вокруг никак ему не прожить…»

1

МВП-2: Мир «Варяга» — победителя, вторая версия. Серия книг по МВП-2 (в нескольких циклах) пишется мной на основе оригинального таймлайна. Главным побудительным мотивом для ее появления, и в целом, для рождения Мира МВП-2, стали замечательные произведения Глеба Борисовича Дойникова «„Варяг“ — победитель» и «По местам стоять! Возвращение „Варяга“», объединенные единой сюжетной линией МВП-1.

(обратно)

2

Первый роман цикла «Одиссея крейсера „Варяг“» «Чемульпо — Владивосток» опубликован издательством АСТ в 2017 году. Выход второй книги запланирован на ноябрь 2000 года. Срок лицензионного соглашения между автором и АСТ заканчивается в июле 2021 года.

(обратно)

3

Именно так в кругу семьи Николай ласково называл свою супругу.

(обратно)

4

Ширинкин Евгений Никифорович, генерал-лейтенант, начальник Дворцовой полиции. Дедюлин Владимир Александрович, генерал-майор, начальник штаба Отдельного корпуса жандармов. Гессе Петр Павлович, генерал-лейтенант, дворцовый комендант. Спиридович Александр Иванович, подполковник, начальник железнодорожного конвоя ЕИВ. Герарди Борис Андреевич, подполковник Дворцовой полиции.

(обратно)

5

Черногорский князь Никола I Негош, из политических соображений, в 1882-м году отправил учиться в Петербург, в Смольный институт, двух его дочерей. После замужества они остались при российском Дворе. Милица Николаевна вышла замуж за Великого князя Петра Николаевича, а Анастасия Николаевна — за герцога Лейхтенбергского. В нашей истории, после развода, Стана в 1907-ом году стала супругой Великого князя Николая Николаевича, брата мужа Милицы. Их роман к этому времени продолжался семь лет.

Сестры проявляли особый интерес не только к православию, но ко всему магическому и оккультному: к тому времени салонный Петербург был охвачен модой на мистику, проводились спиритические сеансы с «потусторонним миром». К несчастью, сын Милицы и Петра Николаевича, Роман, страдал очень тяжелой, врожденной формой эпилепсии. Не в силах смотреть на мучения сына, Петр Николаевич закрывал глаза на «чудачества» супруги, которыми та тщилась избавить мальчика от припадков, после которых он неделями не помнил ни себя, ни того, что вокруг происходило.

Милица прилежно посещала все строгие церковные службы, ездила со Станой по святым местам, в лавры и обители, часами выстаивая молебны и литургии. И даже выпросила у Иоанна Кронштадского, с которым была знакома, благословенную им икону, образ Пресвятой Богородицы. Она не расставалась с ней, утверждая, что образ сей — чудотворен, и по силе не имеет равных. Однако, по мере того, как истовость в православии не отвращала болезнь сына, мистика, оккультизм и гипнотизеры-врачеватели занимали все более важное место в мировосприятии сестер.

В это время Императрица Александра Федоровна, у которой рождались одни дочери, была близка к панике и готова искать помощи у кого угодно. Воспользовавшись интересом царицы к потусторонним силам и ее изолированностью при Дворе, черногорки становятся подругами Александры. Несмотря на то, что сестры строго соблюдали посты и чтили все церковные уставы, они и стали главными поставщиками колдунов и чародеев ко Двору. Стоя перед царицей на коленях, они поклялись помочь ей родить сына. И она доверилась им…

Первый доставленный ко Двору французский целитель Папюс, помочь царице не смог. Затем, по совету черногорок, из Киева привезли слепых монахинь, но и их усердие оказалось безрезультатным. Не оправдал надежд Императрицы мсье Филипп Вашо. А когда долгожданный наследник все-таки появился на свет, но пораженным гемофилией, очередным целителем, привезенным черногорками к царице, в нашей истории стал Г. Е. Распутин… Но здесь Вадим опередил возможное явление «старца» на восемь месяцев.

(обратно)

6

В августе 1874-го Мария Александрина Элизабета Элеонора, дочь герцога Мекленбург-Шверинского, вышла замуж за Великого князя Владимира Александровича, третьего сына Александра II. Свадьбу сыграли через три года после знакомства: лютеранка, Мария не хотела принимать православие. В итоге, Император дозволил-таки сыну жениться на иноверке. Но лишь после длительных уговоров многочисленной родни. При замужестве она стала Великой княгиней Марией Павловной.

Двор Владимира Александровича и Марии Павловны был очень влиятелен и активно формировал общественное мнение высшего Света. Кроме того, Мария Павловна широко привлекала на свои приемы банкиров, торговцев и промышленников, из-за своего не аристократического происхождения не имевших возможности попадать к Большому Двору. С появлением в Петербурге молодой Императрицы — гессенской принцессы, она попыталась было «взять над нею шефство в делах Двора и постижения новой Родины». Или попросту — подчинить себе. Но коса нашла на камень. Александра по воспитанию и мировосприятию была куда больше чопорной англичанкой, нежели ухватисто-энергичной немкой…

Когда попытки «дружбы» со стороны Марии Павловны были царицей холодно отвергнуты, та, будучи женщиной властной и вспыльчивой, дала волю своему язвительному языку, комментируя все, что делала племянница. И ее Двор следовал установленному ею примеру. Наиболее обидные для Императрицы слухи исходили из непосредственного окружения Марии Павловны. Не удивительно, что на плохо скрываемую вражду со стороны Великой княгини, Александра ответила взаимностью. Отсюда обидное прозвище, данное супруге Владимира Александровича в ближнем круге царицы — «тетка Михень».

Ситуация усугублялась тем, что по мере рождения в семье царя девочек, смерти одного брата Николая и ясно видимого нежелания претендовать на корону со стороны второго — Михаила, появлялся шанс перехода трона к ветви Владимира Александровича. Сказать, что такой поворот событий, имевшую троих сыновей Марию Павловну, весьма заинтересовал, значит — ничего не сказать.

(обратно)

7

Великий князь Николай Михайлович Романов. Получил военное образование, но в юности серьёзно увлёкся энтомологией. Редактировал девятитомное издание «Мемуары о чешуекрылых». В 18 лет (!) он был избран членом Французского энтомологического общества. Его уникальная коллекция насекомых до сих пор сохраняется в Петербургском зоологическом музее. Второе научное призвание Николая Михайловича — история. Его монументальная биография Александра I, написанная после долгих лет собирания материалов и проверки фактов и дат, до сих пор остается непревзойденной в русской исторической литературе.

В жизни он отличался безудержной склонностью к интриганству, распространению светских сплетен и «жареных фактов». Способом влияния на царя Бимбо (семейное прозвище Н. М.) избрал нравоучительные письма с элементами доносительства на родственников. Одержимый непомерной гордыней, считал для себя возможным отзываться о Государе: «наш дурачок Ники». Вел активную переписку с Л. Н. Толстым, причем кроме «толстовства» был увлечен идеей установления в России конституционной монархии. Идеалом же общественного устройства Великий князь почитал Французскую республику. Бисексуал.

(обратно)

8

Кто перестал быть твоим другом, тот никогда им и не был. франц.

(обратно)

9

Иные времена, иные нравы. франц

(обратно)

10

Луи-Морис Бомпар, посланник Французской республики в Российской империи.

(обратно)

11

«Апоплексический удар» табакеркой в висок Павла Петровича, как способ решения проблемы Императора, неудобного для агентов иностранного влияния в высшем Свете.

(обратно)

12

Хорошо танцует тот, кому удача поет! франц.

(обратно)

13

Положение обязывает. франц.

(обратно)

14

Владимир Иосифович Гурко родился 30 ноября 1862-го года. Его отец, фельдмаршал И.В. Гурко, был одним из творцов победы в войне с Турцией 1877-78 г.г., а его брат, Василий Иосифович, сделал блестящую военную карьеру, став в годы ПМВ командующим Западным фронтом и начальником Генштаба.

В. И. Гурко не пошел традиционной для семьи военной стезей, и окончив Московский университет в 1885-м году избрал гражданскую службу. Начав с должности комиссара по крестьянским делам двух уездов Варшавской губернии. Энергично принявшись за дело, молодой, честолюбивый и образованный чиновник усердно вникал в аграрные вопросы и сделался в них признанным экспертом. Вскоре он — член губернского присутствия по крестьянским делам, затем исполняет должность варшавского вице-губернатора.

С 1895-го года Гурко переезжает в Петербург и поступает на службу в Государственную канцелярию — учреждение, занимавшееся подготовкой законопроектов для Госсовета. В 1898-м он уже помощник статс-секретаря департамента экономии. А в 1902-м глава МВД Плеве предложил ему пост начальника земского отдела, ведавшего общественным управлением и поземельным устройством всех разрядов крестьян.

Гурко правильнее всего охарактеризовать как «государственника». С его точки зрения сословные и классовые интересы должно подчинить общей задаче — обеспечению мощи и процветания России в целом, а основой могущества страны может быть только высокопроизводительное хозяйство. Между тем, Россия проигрывала в этом. Источник ее слабости он видел в низкой культуре земледелия. Мысль, центральная для понимания его идей: «ни крупные латифундии, владельцы которых не заинтересованы в интенсификации хозяйства, ни крестьянский двор в рамках общины, не могут быть основой будущего процветания России».

Гурко видится тип капиталистического хозяйства, который теперь назвали бы крупным фермерством. «Лишь владельцы имений средней величины, с доходностью, удовлетворяющей современным потребностям интеллигентной семьи в деревенской обстановке, могут и имеют все к тому побуждения повысить технику сельского хозяйства, и вообще, культурный уровень жизни. Интересы и государства, и деревни, говорят за содействие образованию владений средней величины из крупных поместий, и за прекращение дальнейшего дробления владельческих земель на мелкие участки с переходом их в крестьянские руки». Вторым путем формирования хозяйств такого рода ему видится выделение из общины крепких крестьян, и он прилагает усилия для разработки программ ликвидации общины и создания крестьянского землевладения на правах частной собственности. Избыточное сельское население должно найти себя в городской промышленности.

Знакомство с земледелием у Гурко не кабинетное, в родовом имении он вел обширное интенсивное хозяйство. В основе программы, выросшей из этого опыта, мысль о том, что простая передача крестьянству помещичьих земель не увеличит благосостояния крестьян, но разрушит последние очаги эффективного производства на селе. Политика государства должна облегчать выход из общины и формирование класса средних земельных собственников при недопущении всех видов «социализации», «национализации» и «принудительного отчуждения». На принципиальном значении частной собственности он настаивает: «Все государства признавали землю предметом частной собственности. И именно на этой основе развилась та сельскохозяйственная культура, которая обеспечила государствам Западной Европы их общее развитие, их экономическое процветание».

Получив в 1902-м году, с назначением на должность управляющего земским отделом МВД широкий простор для действий, Гурко повел дело к созданию на месте крестьянской общины крепких крестьянских хозяйств на основе личной собственности. В июне 1902-го года при МВД была образована редакционная комиссия по пересмотру законодательства о крестьянах, материалы для нее готовили сотрудники земского отдела во главе с Гурко. Первыми шагами к ликвидации общины он полагал уничтожение круговой поруки и отмену выкупных платежей. В этом смысле им был составлен аграрный раздел Манифеста 26 февраля 1903-го года, предусматривавшего облегчение выхода крестьян из общины. Более чем кто-либо другой, он подготовил переход к тому, что назвали «Столыпинской аграрной реформой». В. Н. Коковцов считал, что Столыпин пришел к этой идее уже в Петербурге, подпав под влияние «такого страстного человека, каким был В. И. Гурко, давно остановившегося на необходимости бороться с общинным землепользованием».

Отстранение Гурко от дел Столыпиным в 1907-м году было следствием не только «ревности» Петра Аркадьевича к молодому и напористому подчиненному. Оно стало свидетельством чужеродности Гурко в бюрократической среде. Де факто, его неполным соответствием правилам неписаного бюрократического устава, запрещавшего, в частности, брать на себя риск, и хотя бы на йоту большую ответственность, чем следовало по должности, полностью пренебрегая всеми остальными соображениями и пользами.

В.И. Гурко умер в эмиграции, в Париже 18 февраля 1927-го года. Государственный деятель, которого по энергии и интеллектуальному потенциалу современники ставили вровень с М. М. Сперанским и Д. А. Милютиным, ушел из жизни, оказавшись практически невостребованным Россией начала 20-го века.

(обратно)

15

После смерти Александра III в земских кругах некоторое время носились слухи о либеральности нового Государя. В первые два месяца царствования почти все земские собрания посылали Николаю адреса, в которых говорилось о необходимости реформ, выражались пожелания о привлечении земских деятелей к участию в государственном управлении. Эти выступления возбудили сильную тревогу в правительственных кругах и дворцовой камарилье.

17-го января 1895-го года, 26-летний Николай II принял в Аничковом дворце депутацию дворянств, земств и городов.

Как сообщает «Правительственный Вестник», приветствуя собравшихся и выйдя на середину зала, Его Величество произнес следующие слова: «Рад видеть представителей всех сословий, съехавшихся для заявления верноподданнических чувств. Я верю искренности этих чувств, искони присущих каждому русскому. Но мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть же все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его Мой незабвенный, покойный родитель».

Речь Николай читал по записке, вложенной в шапку-кубанку, которую держал в руках. От волнения он, вместо «несбыточными мечтаниями», как и было в тексте речи, подготовленном, скорее всего, не без участия К. П. Победоносцева, прочел «бессмысленными мечтаниями», чем жестоко оскорбил земцев.

(обратно)

16

Альфред фон Тирпиц родился 19-го марта 1849-го года в Кюстрине, в семье госчиновника. Особым прилежанием в школе мальчик не отличался. В 1865-м году, 16-и лет от роду, он поступил на службу в прусский флот, следуя выбору товарища, и через 4 года в числе первых на курсе окончил Морскую школу в Киле, проявив особенные успехи в технических дисциплинах. В 1870-м году, младшим лейтенантом, он служил на лучшем корабле броненосной эскадры «Кениг Вильгельм», а через 3 года он, артиллерийский офицер на «Фридрихе Карле», защищал интересы немцев в Испании: шла гражданская война, и его корабль совместно с англичанами участвовал в захвате судов инсургентов, обстреливавших приморские города.

В 1877-м году, под впечатлением операций русского флота на Черном море, он активно ратовал за развитие минного оружия, и вскоре был отправлен в Фиуме, на фирму Уайтхеда, для приемки заказанных торпед и ознакомления с их производством. В 1883-м году во главе флота стал генерал Лео фон Каприви, дальний родственник А. Тирпица, и карьера последнего пошла в гору. В 1886-м году его поставили во главе созданной им минной инспекции, объединившей руководство военной подготовкой и верфями, занятыми созданием миноносцев и их оружия. Позже Тирпиц вспоминал это десятилетие, как «лучшие годы жизни».

Через год он командовал флотилией миноносцев, эскортировавшей яхту с Кронпринцем Вильгельмом, направлявшимся в Англию на юбилей бабушки — королевы Виктории. Принц интересовался военно-морской техникой, и там они, во время парада британского флота, могли вместе оценить подлинную военно-морскую мощь государства. Встреча молодого моряка — энтузиаста своего дела, и будущего монарха, с юношеских лет влюбленного в военный флот и морскую романтику, стала судьбоносной: в 1890-м году он — фрегаттен-капитан и начальник штаба Балтийской эскадры. Год спустя, во время Кильской недели, протеже молодого кайзера произносит свою знаменитую «застольную» речь, которая и стала катализатором начала постройки Германской империей мощного броненосного флота на основе нескольких эскадр однотипных линейных кораблей, созданию которых были подчинены все остальные аспекты военно-морского строительства.

В январе 1892-го года Тирпиц получает погоны капитана цур зее и назначается начальником Главного штаба ВМФ. Весной 1896-го года его, уже контр-адмирала, отправили командовать Восточно-Азиатской крейсерской эскадрой. Он получил задачу найти в Китае пункт для ВМБ, ибо защищавшая интересы германской торговой экспансии эскадра зависела от английских доков в Гонконге. Тирпиц счел единственно пригодной и с военной, и с экономической точки зрения, бухту Циндао. В итоге, она и была занята немцами.

Через год, вступив в должность статс-секретаря по ВМД (аналог должности морского министра), он, вместе с канцлером Бюловым, сыграл решающую роль в принятии знаменитого Закона о флоте 1897-го года. Закон этот предопределил не только пути развития флота Германии, но во многом и ее судьбу, «запрограммировав» антогонистическое столкновение с Великобританией, вылившееся, в итоге, в мировую войну. В 1899-м году он стал вице-адмиралом, а летом 1900-го был возведен во дворянство.

Тирпиц понимал, что постройка Германией флота, направленного против имперских интересов мирового гегемона, может вызвать превентивный военный ответ англичан. Поэтому выдвинул в виде дымовой завесы т. н. «теорию риска»: Германия, де, строит флот с таким числом линкоров, которое не угрожает интересам британцев, но делает для них столкновение с немцами на море неоправданно рискованным. За скобками оставалось то, что в союзе с другой державой (и тут явно подразумевалась Россия), «флот Тирпица» мог бы рассчитывать на победу над английским.

Наша история показала, что «британская проницательность превзошла тевтонское коварство». Сначала японскими руками были ликвидированы русские военно-морские амбиции, а когда немцы отказались отступить, и несколько Новелл к Закону о флоте должны были позволить им к 1918-му году в одиночку поспорить с британской морской мощью, «удачно случился» август 1914-го…

(обратно)

17

До 1900-го года в летние месяцы немецкие корабли, приписанные к Балтийским и Североморским военно-морским базам, проводили совместные ежегодные маневры, в остальное время находясь в портах в небоеспособном состоянии, без экипажей. Так, как это было принято и в России. С началом XX-го века эта практика была отменена, и был сформирован флот постоянной боевой готовности — Heimatflotte, Активный боевой флот, или, если применить английскую аналогию — Флот метрополии. К 1905-му году в него входили три линейных эскадры и авангард — крейсерская разведывательная группа.

(обратно)

18

Не все чашки в шкафу. нем. Аналог русского «Не все дома».

(обратно)

19

Генрих Альберт Вильгельм, принц Прусский, родился 14-го августа 1862-го года в Потсдаме. Он был младшим и единственным из трех братьев Вильгельма II, дожившим до совершеннолетия.

Сделал блестящую карьеру на военно-морском поприще. Убежденный сторонник германо-британского сближения вплоть до военного союза. Англофил. Был женат на старшей сестре российской Императрицы Александры Федоровны, гессенской принцессе Ирене. Был дружен как с мужем царицы — Николаем II, так и с супругом другой ее сестры — Виктории — британским адмиралом, руководителем военно-морской разведки Англии перед Великой войной, Людвигом Баттенбергским.

Как военный моряк Генрих Прусский в нашей истории не стяжал лавров флотоводца. С учетом его личного отношения к войне с Англией, кайзер поставил его командовать флотом на Балтике. Там, в борьбе с нашим Балтийским флотом, немецкие моряки не добились серьезных успехов, так и не сумев открыть своей армии путь к русской столице. Принц был убежденным сторонником развития подводного флота и морской авиации, по его инициативе велись разработки первого германского авианосца.

Технические новации были в центре его интересов. Он получил одну из первых лицензий пилота в Германии, долгие годы покровительствовал яхт-клубу в Киле, сам был заядлым яхтсменом. Также принц был увлеченным автомобилистом: есть версия, что именно он изобрёл стеклоочиститель. В 1908-м году им учрежден «Принц-Генрих-Фарт» — соревнование немецких автогонщиков, в будущем — Гран-при Германии.

Принципиальное неучастие Генриха Прусского в политической жизни способствовало тому, что у него всегда сохранялись ровные отношения со старшим братом-кайзером.

(обратно)

20

27-го ноября 1904-го года ИД Премьер-министра Столыпин и Канцлер Бюлов подписали Торговый договор между Российской и Германской империями на 1905-15 г.г. Стороны декларировали наибольшее взаимное благоприятствование в торговле, введение взаимных конвенционных пошлин. Существенно снижены российские пошлины на ряд позиций германской промышленной и химпродукции. На производственные машины, станки и оборудование, на промышленные полуфабрикаты низких переделов, они отменены вовсе.

Россия с 1905-го года повысила пошлины на вывоз минерального сырья и его полуфабрикатов, и лишь для Германии делается исключение. Со своей стороны, ГИ сохранила пошлины на ввоз сельхозпродукции из России на уровне конвенции 1898-го года, а по ряду особо важных для СПб позиций, снизила их в соответствии с принципом наибольшего благоприятствования. Заключено соглашение о транспортных, таможенных льготах и квотах для ГИ при вывозе из РИ сырьевой продукции, выработанной предприятиями с участием германского капитала. Введена сетка льготных ЖД и водных тарифов на доставку оборудования и полуфабрикатов для предприятий с германским капиталом, ведущим свою деятельность восточнее долготы Казани.

Подписано конфиденциальное соглашение о создании постоянной российско-германской военно-технической комиссии по закупкам и кооперации. Со стороны РИ ее возглавил оправившийся от ран контр-адмирал А. А. Вирениус. В марте 1906-го года его сменил вице-адмирал А. Г. Нидермиллер.

(обратно)

21


Дурак. нем.

(обратно)

22

Вильгельм на самом деле пришел в полный восторг от эрудированности и глубины суждений его нового собеседника. Граф Филлип фон Эйленбург оставил в личном дневнике запись об этих днях: «Похоже, наш Властелин неожиданно нашел в молодом и талантливом русском враче-моряке родственную душу. Кажется, что Его величество готов рассуждать с ним о преимуществах того или иного расположения пушек на кораблях, даже с иглой шприца в ягодице!»

(обратно)

23

Дерьмо. франц.

(обратно)

24

Гольденберг Лазарь Борисович, российский революционер, с 1872-го года проживал в Англии и САСШ. Издатель крупных тиражей подрывной литературы, модератор адресной «помощи» от английских и американских еврейских воротил — заказчиков русской смуты — разномастным революционерам, как в самой РИ, так и в эмиграции.

(обратно)

Примечания


Оглавление

  • От автора
  • Пролог
  • Глава 1 За кулисами победы: землетрясение в Сферах
  • Глава 2 Утро нового Мира
  • Встречи под Тверью Глава 3
  • Атас! Немцы в городе! Глава 4
  • Не волки позорные, а санитары леса! Глава 5
  • Глава 6 Добрый вечер, трусишка…
  • Английский вопрос? Ирландский ответ! Глава 7
  • Эпилог
  • *** Примечания ***