КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 435643 томов
Объем библиотеки - 602 Гб.
Всего авторов - 205664
Пользователей - 97446

Впечатления

Zlato про Нордквист: Петсон в Походе (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Перелох в огороде (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Рождество в домике Петсона (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Петсон грустит (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Охота на лис (Сказка)

Благодарю!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Нурдквист: Именинный пирог (Сказка)

Благодарю! А возможно всё в одной книге?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
greysed про Базилио: Следак (Альтернативная история)

зашло на ура

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).

Ничья вина (СИ) (fb2)

- Ничья вина (СИ) (а.с. Войны-2) 776 Кб, 170с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - (Ainessi)

Настройки текста:



========== Ars vitae (искусство жизни) ==========

Когда кто-то слишком долго ходит между жизнью и смертью, он начинает чувствовать себя живым, лишь когда смерть дышит ему в затылок.

(Джо Аберкромби, «Первый закон. Прежде чем их повесят»)

Лучше всего он помнил ту ночь, ту самую ночь, когда все закончилось и все началось, когда привычный мир разлетелся на мириады осколков, расцветая огненными звездами на вдруг переставшим быть черным небе. Помнил песню, слышал, закрывая глаза, раз за разом нежный женский голос и темнота под веками — как то самое небо — вспыхивала кровавым пламенем. Потом приходили они — лица и кровь. Вереница лиц и так много крови, она окрашивала алым все вокруг, темнела и скатывалась в каплю, темно-багровую точку, обращаясь в следующее лицо, а потом еще и еще, снова и снова.

Где-то среди этого безумия он видел себя, темные пряди и карие глаза, но образ стекал и сменялся чужими лицами, их улыбками, гримасами, навек застывшими масками боли и наслаждения. В какой-то момент безумный круговорот сменял кровавый рассвет — светло-алая полоса, то ли стирающая, то ли впитывающая в себя остатки боли, а потом он просыпался. Всегда, последний год, последний пять лет — он уже не помнил, когда отсутствие сновидений или традиционно безумные бессмысленные сны-мечты сменил этот непрекращающийся кошмар. Алек пробовал и таблетки, и алкоголь — от крови и их лиц не спасало ничего. Изредка, удавалось подремать днем так, чтобы сон оказался смазанным и нечетким, быть может, сказывалось отсутствие темноты — мертвые, как известно, предпочитают навещать по ночам. Он, впрочем, не сомневался, что лица не менялись. Проклятая совершенная память. Проклятое отсутствие бессонницы для этого работающего как по часам организма.

Он пробовал не спать — терпел до последнего под вой систем мониторинга где-то в глубине черепа, но в итоге чертово модифицированное тело предавало и отключалось само. И — опять и снова — кровь и лица, лица и кровь.

Война закончилась для всех. Кроме него, похоже.

Она осталась жить где-то с ним, в нем, она напоминала о себе запахами пепла и крови, которые чудились во всем, привкусом металла в чае и воде, дрожащими после сна руками и алыми искрами в глубине серых — не карих — глаз. Ему было страшно смотреть на себя в зеркало, чужое лицо неизменно вызывало недоумение и оторопь в первые секунды, а потом отчаяние. Глухое и всеобъемлющее отчаяние от понимания, что ничего не вернуть, что он умер на этой проклятой войне, только почему-то все еще ходит, дышит и смеется над чужими шутками. Кто б сказал — почему?

Рассвет в день парада был особенно кровав.

Алек смотрел на него из того, что осталось от окон той квартиры, в которой восемь долгих лет назад не мог заснуть, глядя на распускающиеся алые цветы начала войны, смотрел — и не плакал. Не хватало сил даже разрыдаться, только сидеть, как и раньше, обхватив руками колени, и смотреть все в то же окно, в то же небо. Почему-то живым.

Под таким небом хотелось смеяться и мечтать, под таким небом должны играть дети и гулять влюбленные парочки, счастливые и невинные. Не они, только не они. Эта мысль не отпускала, она билась в сознании по пути в общагу, стучала в виски, когда он надевал парадную форму и крепил ровными, как по линейке, рядами медали и ордена. Она сжимала в кулак облитые белой лайкрой пальцы, она кривила лицо под маской, которая скрывала его — убийцу и тварь — от людей, ради которых он убивал.

Из зеркальных глубин на него смотрел Алый. Летчик, генерал, герой войны. Серые глаза в прорезях маски горели алым пламенем. Он улыбнулся и отдал честь. Самому себе, своему отражению, стоящему рядом Скаю. Чистому небу за окном, пустому и мирному небу, за которое они умирали.

Они вышли, чеканя шаг: по-другому в этих сапогах даже и не получалось. Между собой здоровались кивками, спускались вниз и становились в строй. Люди кричали и бросали цветы, в Дэна, стоящего в паре метров, прилетела булочка и Алек едва сдержал такой неуместный взрыв смеха.

Они шли, шли и шли. Под бой барабанов, восторженные крики, военные песни. Лица людей мелькали и сливались воедино. Их просили снять маски, но запрет командования пока работал: никто не дергался даже. Ему в руки свалилась алая роза, он поймал-то ее случайно, но вспомнил про вчерашний цветок, забытый в метро, и выбрасывать не стал — обломил стебель, уколовшись до крови, и прицепил к кителю, под какой-то из орденов.

Кто-то закричал:

— Алый! — и он улыбнулся шире.

На манежной площади они остановились, не дойдя до красной. Что-то вещал товарищ главнокомандующий, Алек стоял по стойке смирно и вспоминал всех, кто погиб за эти годы, ровно до тех пор, пока не услышал свою фамилию. Двигаться он начал даже раньше, чем успел это осознать, поднялся на помост и замер — навытяжку — перед человеком, держащим в руках всю полноту власти в их стране и высшую военную награду. «Алая звезда» блеснула тревожной кровавой вспышкой в солнечных лучах. Он чуть не закричал, но покорно склонил голову, пока орден крепили на китель. Улыбающийся главнокомандующий прицепил застежкой розу, Алек под маской скривился, но сказал все положенные слова, поблагодарил за очередное звание, потом отдал честь и четко, на каблуках, развернулся и пошел прочь.

Надо было вернуться в ряды, но он просто не смог себя заставить. Темнело перед глазами, не хватало воздуха. Китель стал невозможно тесным, захотелось дернуть воротник, глубоко и жадно вдохнуть, но он просто шел вперед, ровно, спокойно, сосредоточенно. К ему самому неизвестной цели. Кирилл попытался схватить его за рукав, когда он проходил мимо — Алек отдернул руку и пошел дальше, к дрожащему воздуху и почти прозрачным на солнце языкам пламени вечного огня.

Остановился, глядя на свежие роскошные венки, вытащил розовый бутон, сминая его в пальцах и задумчиво, рассеянно наблюдая, как на белой ткани расплываются розовые пятна. Когда его потянули за рукав, он вздрогнул и обернулся: рядом стояла только девочка лет семи с плюшевым медведем в руках и огромными — чуть ли не больше головы — бантами.

— Привет, — серьезно сказала она, глядя на него широко распахнутыми глазами.

— Привет, — осторожно ответил Алек.

К ним уже спешила какая-то женщина, оживленно жестикулируя на ходу. Судя по всему, мама. И, опять же, судя по всему, девочку ждало лишение сладкого на пару лет и все самые страшные кары, которые только можно придумать. Алек улыбнулся и обнял ребенка за плечи, женщина застыла в двух шагах, не решаясь подходить ближе.

— Ты что-то хотела, маленькая?

Девочка серьезно кивнула.

— Наклонись! — попросила-приказала она и топнула ножкой для внушительности.

Он подчинился, едва сдерживая смех. Девочка встала на носочки и быстро клюнула его в щеку влажными полуоткрытыми губами. Сквозь маску он прикосновения не ощутил, но сам жест трогал почти до слез.

— Спасибо, — она густо покраснела и опустила голову. — Мама говорит, что вы победили, и я увижу папу. Вот!

Последнее слово она почти выкрикнула, пихая ему в руки своего мишку и пытаясь сбежать. Игрушку Алек взял, но и ее не отпустил. Опустился на колени, не особо заботясь о чистоте костюма, заглянул в глаза. Девочка плакала, по щекам катились крупные слезы. Ее мать ахнула и кинулась к ним, прижимая ребенка к себе, Алек посмотрел на нее снизу-вверх, улыбнулся и стянул маску, вытирая вспотевшее лицо ладонями.

— Держи, мелочь, — девочка вцепилась в кусок белого пластика, он улыбнулся еще шире. — Папе привет.

Обратно в строй он возвращался, весело насвистывая, обнимая плюшевого медведя и остро жалея, что не догадался отдать ей не маску, а «Алую звезду». За мужество и героизм, которых у нее было определенно больше, чем у него. Чем у всех здесь стоящих.

Отыграл гимн, зрители зааплодировали, и уходя с площади строевым шагом под восторженные крики толпы, Алек думал, что может быть — только может быть — их не зря считают героями. Может быть, они это заслужили.

Право, жаль, что его родители никогда этого не узнают.

========== Глава 1 — Mea culpa (Моя вина) ==========

…а у тех, у кого она была, — не было сердца. Война превратила его в камень.

(Владислав Шпильман, «Пианист. Варшавские дневники»)

Были вещи, так много вещей, о которых он старался никогда не думать: прошлое, родители, новости, награды, друзья. Скай. Каждый из пунктов этого списка — особенно последний — рождал в груди боль, с которой он был не в силах, просто не в силах справиться. И он старался. И не думал.

Модификация, та самая модификация, которую он проклинал, как ни странно, помогала. Он разбирался долго, копался в себя, как некогда в программах, но смог, закончил — и просто запер все ненужное под замком, отсекая кусок себя и своей памяти, как стеной. Мысль об этом пришла ему в голову еще давно, в части, но реализовать ее помогла случайность. У случайности было имя — Юля. Рыжие волосы, грудной смех и очаровательная улыбка, которую он мечтал разбить в кровь.

Нельзя. Нельзя.

Кирилл заглаживал «вину» за запрет повторной модификации, как мог. Хочешь заниматься исследованиями — извольте. Хочешь сам выбирать направления — вот место директора НИИ. Не хочешь публиковаться — не надо, вот аспиранты, которые с преогромным удовольствием осветят эту тему за тебя. Он очень старался извиниться, была лишь одна проблема — Алек давно ничего не хотел. Только к морю.

А к морю было нельзя. В той же степени, что и убивать людей.

Он тщательно скрывал и от Блэка и от прочих, что знает — почему. Если честно, не собирался узнавать. Просто, в очередной раз услышав на просьбу о загране «позже», психанул и таки сломал архив. Защиты-то там было, особенно из внутренней сети… Сломал и погрузился в чтение десятков и сотен отчетов об опасности модов, таких как он. Аналитических выкладок об угрозах госбезопасности, записок докторов психологических и прочих наук об их нестабильности, о том, что натворят они, оказавшись без контроля.

В отдельной папке были проработанные комплексы мер с комментариями и презентациями: раздача квартир, расчет размеров компенсационных пособий и пенсий. И законопроекты — запрет свободного передвижения, запрет на госслужбу. Дочитывать он не стал. Знать не просто не хотелось — было противно. Противно от того, что составляли все это, ставили под этим визы — такие же моды, как он сам. Чуть другие, да. Они, наверное, не могут закрыть часть себя на ключ, не могут походя разбираться в любых алгоритмах. И, как тот, чье имя нельзя вспоминать, разнести в клочья небольшой дом, они тоже не могут. Недо-моды, недо-люди. Он бы пожалел их, но прочитанное запомнилось, и жалости не было, ни капли. Только отвращение, с каждым днем, каждым законом, каждым решением — становящееся все сильнее.

Алек ненавидел, также страшно и разрушительно, как когда-то умел любить. И столь же осторожно: он аккуратно посещал все предписанные мероприятия, вставляя нужные реплики в нужных местах, не выходил лишний раз из дома и работал, работал, работал. До тех пор, пока наблюдение не ослабло. А потом впервые покрасился в черный и пошел гулять.

Мир не изменился. Люди на улицах жили, улыбались, целовались, ругались. Девочка ела мороженое на лавке в парке, старенькая бабушка гладила пуделя, мужчина в костюме куда-то спешил, а он стоял в тени под деревом, смотрел на все это — и ему не было среди них места. Тогда он впервые позвонил ни Блэку, ни Скаю — Дену. И нажрался с ним так, что наутро с трудом оторвал голову от пола, на котором заснул, а кошка-алька еще сутки воротила морду от уловимого им обоим запаха алкоголя. Ден был счастлив: жена беременна, приемной дочери скоро в школу, работа есть — чего еще желать, и Алек не стал рассказывать ему о том, что вычитал в тех архивах. Ни к чему, ни к чему. Когда болью и яростью накрывало особенно остро, он прижимался лбом к плечу десантника — и отпускало, будто часть захлестывающих эмоций передавалась и растворялась где-то в безбрежных океанах чужих чувств.

Он был счастлив в тот день, несмотря на больную голову и дичайшее похмелье, которое даже снимать не стал. Счастлив, потому что в кои-то веки смог улыбнуться своему отражению, в кои-то веки не хотел выть. А потом позвонил Кирилл.

Ночью, по неустановленным причинам, их сослуживец Денис Киреев убил свою жену и нерожденного сына.

Алек механически выразил свой ужас, свои соболезнования, предложил денежную помощь тем, кто возьмет на себя заботу об оставшейся сиротой приемной дочери, попрощался и повесил трубку. Больше он ни с кем не пил, и под запором, в клетке, оказался еще один небольшой кусок его души.

А в списке запретных тем добавилось два имени. Станислава. Ден.

Его вина. Его самая страшная вина.

Возможно, аналитики, в заметках на полях называвшие таких, как он чудовищами, были не так уж и не правы.

***

Свинцово серое небо нависает над головой, громады туч кажутся почти осязаемо тяжелыми. Вот-вот они не выдержат и прорвутся дождем или градом, и смоет все: кровь, пепел, память. Они смотрят в это небо молча, сигаретный дым добавляет оттенков цвета и запаха, разреженный воздух густой и горько-сладкий.

— Это все ты, ты! — она всхлипывает.

Он усмехается, не отводя взгляда от неба. Глубоко затягивается, медленно выдыхает.

— Я? — голос равнодушный и усталый.

— Если бы не ты, я бы никогда, — она задыхается, кашляет. — Они были бы живы, все они, понимаешь?! Я была бы жива! — она кричит.

А он смеется, глухо и хрипло. Закрывает глаза. Вздыхает.

— Почему ты молчишь? Нечего сказать, да, тварь?!

— Заткнись.

— Ты…

— Я убью тебя, моя девочка, — хрипло и чуть насмешливо, глядя в небо. — Скажи еще слово, дай мне повод, милая. Я убью тебя и буду счастлив, поверь.

Тишина. Первый раскат грома. Она смотрит испуганно и неуверенно, открывает рот и закрывает его, не произнося ни слова.

— Уходи, — наконец говорит он. — Уходи, уезжай, беги. И никогда не говори со мной больше, милая. Иначе я вспомню, что было бы, если бы не ты. Иначе…

Он замолкает. Дождь стучит по бетону, скрадывая удаляющийся звук ее шагов.

— Если бы не ты… — повторяет он минутой спустя и сползает по стене, закрывая лицо ладонями.

***

Звезды сияли ослепительно ярко, пахло свежескошенной травой и дождем. Скай шел и шел вперед, к темному силуэту у стены, пока она не обернулась, вдруг оказавшись невозможно близко. В светло-карих глазах плескались насмешка, нежность и затаенная боль, серебряное колечко в губе поблескивало в лунном свете. Он поцеловал Сашу, отчаянно прижимая ее к себе, она улыбнулась, во рту появился сладковато-металлический привкус крови.

— Если мы не умрем, Влад, ты скажешь мне, как сильно меня любишь? — спросила она.

Алая струйка медленно стекала из уголка рта, Скай смотрел на нее, как зачарованный, смотрел, как она становится шире, как останавливается взгляд, как из ее глаз уходит жизнь. А потом закричал и проснулся, широко распахнул глаза, забыв, что такое дышать, судорожно сжимая в руках покрывало и чувствуя, как тело бьет дрожь.

Безумие, нескончаемое безумие. Эти сны преследовали его уже который год, казалось, хуже некуда, но после триумфального возвращения в Москву кошмары стали только коварнее. В первую же ночь, еще дома у матери ему привиделось искаженное прошлое: детство, дача в далеких краях, доставшаяся от дальних родственников, девочка Оля с соседского участка, ее мама — тетя Нина. Они улыбались, смеялись. Они с Олей танцевали вальс на пустыре под звездами, он обещал ей, что станет летчиком, она смеялась. Потом он наклонился ее поцеловать, но за миг до того, как их губы соприкоснулись, Олино лицо подернулось дымкой. На него смотрели насмешливые светло-карие глаза, серебряное колечко в губе блестело в лунном свете.

И в каждом сне, каждую ночь он целовал ее, и каждую ночь она задавала один и тот же вопрос. И каждую ночь она умирала у него на руках.

Каждую. Проклятую. Ночь.

Три года. Тридцать шесть месяцев. Тысяча девяносто пять ночей боли и отчаяния. Тысяча девяносто пять самых страшных потерь, каждую ночь, как по расписанию. Один и тот же сон приходил под утро, заставляя вскакивать в холодном поту и долго, долго прижимать к лицу ладони, пряча влажные дорожки на щеках от самого себя и самого себя же убеждая, что это уже было, уже закончилось, уже прошло и отболело. Не отболело — напоминал следующий же день, следующий же сон, и все опять повторялось.

Признаться честно, Скай давно смирился, что это безумие не закончится. В чем-то даже радовался своим привычным кошмарам, которые не позволяли стереться ее лицу из памяти. О том, что он в принципе не способен забыть, Влад предпочитал не вспоминать.

В последний год кошмары стали жестче, сильнее. Может, где-то глубоко внутри, он думал, что предает собственные чувства своими непонятными, но такими нежными отношениями с Юлей, может, сказалась ссора с Кириллом и какая-то странная, повисшая в воздухе напряженность. Еще год тому, Скай не смотрел новости, потому что не хотел слушать, как в стотысячный раз превозносят их подвиг и рассуждают о войне. Сейчас — о войне не говорили. Но то, как дикторы рассказывали об уровне безработицы, о модификациях и модификантах, о геополитических спорах — сжимало горло и скребло по сердцу. Он не мог объяснить, но что-то было не так. Что-то смущало его в интонациях, подборе слов. Все чаще вспоминал он Ленькины рассказы про «террористов» и «нелюдей», все чаще слышал в выпусках новостей фразы, которые однокурсник и друг приводил когда-то для примера. И все сильнее ощущал за этими словами преддверие чего-то большего и пугающего самой своей сутью.

Очередной парад, очередная годовщина конца всего. И в душе, и уже сплевывая в раковину ядрено-мятную пасту, Скай кривился и боролся с желанием отзвониться и сказаться то ли мертвым, то ли смертельно больным. Лишь бы больше не участвовать в этом фарсе и не видеть в двух рядах впереди плечо и часть профиля своего персонального кошмара. Кошмара, который всегда сбегал раньше, чем он успевал подойти, не отвечал на вызовы и даже дома не появлялся. Или его дом был уже в другом месте, а Влад про это просто не знал.

Алла говорила, что с ним все в порядке, но мало ли что она говорила. Горькая правда, сладкая ложь. Если он и вправду в порядке — следует рыдать или радоваться? Скай не знал, правда, не знал, и так старался не задумываться, но коварная память раз за разом подсовывала тот, самый первый парад, когда Алек нарушил все правила сразу, когда они в последний раз напились как свиньи, когда он содержательно беседовал с потрепанным плюшевым мишкой и последний, кажется, раз искренне смеялся. Алек тогда хохотал вместе с ним, пока Кирилл о чем-то шептался с Юлей. Это было счастье, абсолютное счастье, наверное. Скай тогда еще разлил остатки виски по стаканам, подумал и долил абсентом, который Алому подтаскивали по ходу пьянки.

— За нас, господа! — пафосно начал он, пытаясь встать, но заваливаясь обратно.

Импровизированный коктейль выплеснулся из стакана, несколько капель попали на ладонь и Скай слизнул их языком и замер, ловя тяжелый взгляд неожиданно темных глаз Алека.

— За нас, — негромко повторил Алый, опрокидывая стакан, ни с кем не чокаясь. — Покурим?

Пульс бился где-то в горле, мешая говорить. Его взгляд завораживал, обещал, сводил с ума. Тогда Скай был слишком пьян, чтобы думать, чтобы сомневаться. Черт, он бы согласился на все, а Алый просто звал покурить. Он кивнул, но даже встать не успел — на плечо легла ладонь Кирилла.

— Да пошли отсюда вообще!

Юля согласно закивала, Алек криво ухмыльнулся и встал, кидая на стол несколько банкнот.

— Я вас подожду снаружи.

Он хотел пойти следом, правда, хотел, но Блэк и Юки увлекли разговором, а потом, когда они все-таки вышли, глаза Алого уже стали прежними — светло-серыми, переливчатыми, с искрами легкого и безумного веселья. Скаю подумалось, что тот взгляд в баре ему померещился — просто игра света и тени — и он выбросил это из головы, обнимая спьяну лезущую к нему рыжую. Она при этом счастливо рассмеялась влажно чмокнула его в щеку, и он окончательно поплыл.

Остаток той ночи Скай толком не помнил, даже абсолютная память мода пасовала перед количеством употребленного спиртного. Черт, они были пьяны до безобразия: Блэк ржал, как конь и комментировал все что видел, Алый приставал ко всем встречным с вполне определенными намерениями, не разбирая ни пола, ни возраста — он равно был готов осчастливить и девушек, и юношей, и бабушек и, кажется, даже кошек. Во всяком случае, объятья и поцелуи одной хвостатой перепали. Скай смутно припоминал, что она вроде бы так и повисла довольной мурчащей тряпочкой у Алека на шее, оставляя на парадном кителе клочья белой шерсти, Юля беззлобно стебалась над модным шарфиком и льнула к нему, Скаю. А он, проклятье, он просто был слишком пьян, чтобы отказаться.

Они жадно целовались под каким-то мостом, до всхлипов вместо вздохов и стояка колом, пока Алый не свистнул, привлекая внимание, и не швырнул ему ключи от своей квартиры.

— Пиздуйте, детки. Трахаться в неположенных местах героям не положено!

— А не положить ли? — глубокомысленно вопросил Блэк, и они рассмеялись.

Спрашивать адрес Скай не стал. Помнил, что Алому отписали старую квартиру Алекса. А остатков здравого смысла хватило лишь на то, чтобы скомкано распрощаться и утащить ничуть не возражающую даму до такси и в койку под громкий смех и едкие комментарии так называемых друзей.

Он толком не запомнил ту ночь, но при мыслях о ней на лицо наползала глупая, счастливая улыбка, становящаяся еще шире, когда он думал о рыжей девушке, ждущей его дома. Право, иногда, даже самые идиотские и импульсивные поступки оказываются самыми правильными. А может, ему просто хотелось в это верить. На следующий день, по крайней мере, и день после, и неделю, и месяц, и год — все то время, пока он работал, ездил к матери по выходным и раздумывал о том, чтобы сделать предложение Юле. Ласковой и домашней, так тепло улыбающейся, что из головы вылетали все грустные мысли.

Они так и остались в этой квартире, постепенно заполняя ее вещами и странными памятными мелочами, а Алеку Блэк выбил какие-то пафосные апартаменты под крышей одного из немногих уцелевших небоскребов. Ровно один раз Скай был там — помогал с переездом, и ровно один раз Алый кошмар почтил своим визитом его. Пришел, поулыбался, глядя на хлопочущую у плиты Юки, выпил чаю, отказался от ужина и сбежал, отговорившись делами. Больше он не появлялся, а Скай и настоять не мог: пробовал дозвониться, но комм сперва был недоступен, а потом и вовсе — отключен от сети. Кирилл подтвердил, что Алый сменил номер, но нового не знал. Или не хотел говорить — все возможно.

Скай видел его ровно один раз в год. Каждый год в один и тот же день, на Красной площади, в двух рядах впереди и немного влево. Плечо, белый гладкий пластик, светлые пряди не по уставу длинных волос, в которые, в последние два года затесалась одна — ярко-алая. Она горела и искрилась на солнце как пламя, окрашивая пластик маски кровавыми бликами, перекликаясь с рубиновыми искрами Алой звезды на кителе. А потом парад заканчивался, и Алек раз за разом успевал сбежать раньше, чем он его находил. Каждый год. Каждый чертов год.

Надежда на то, что сегодня все будет иначе теплилась где-то в груди, но, положа руку на сердце, Скай в это не верил. Наверное, поэтому и шел туда так лениво и расслабленно, и маршировал почти не в ногу, а потом стоял, пропуская мимо ушей выспренние речи и почти с тоской глядя вперед и влево, на алые-алые блики и бриллиантовую слезку в ухе, дробящуюся сотней разноцветных искр. Он как-то пропустил момент, когда все закончилось, маршировать с площади начал едва ли не после толчка в спину, не отводя взгляда от красной, скользящей по белому пластику прядке. Честно говоря, он хотел, наконец, поймать тот момент, когда Алек ускользает, но минуты тянулись, площадь уже закончилась, а тот все стоял на месте, в кои-то веки, не отдаляясь от него в толпе.

Рядом кто-то засмеялся, Влад осторожно протиснулся между двух незнакомых солдат, чья-то спина закрыла от него Алого. Обходя этого, судя по погонам, майора, он был уверен, что Алека не увидит, но бриллиантовая слеза насмешливо подмигнула совсем близко. Он поднял руку, чтобы положить ее другу на плечо, вот только поверх погона по-хозяйски уже расположилась чья-то ладонь.

— … и правда, давно, — Алек смеялся. — Я как-то даже не ожидал. Как ты?

— Женился, живу. Да, как у всех. А ты? — голос был смутно знаком, но маска, такая же как на них, безбожно его искажала.

Мод, военный, полковник. Одинаковая парадная форма здорово затрудняла все. Хоть бы по родам войск разделили.

— Не женился, но живу. Ты спешишь, Ленька?

Перед глазами, будто фотография, встало лицо его звеньевого, насмешливого начитанного мальчишки. Скай прикусил губу, во рту стало солоно и горько от пота.

— Не, я сегодня отпущен на вольные хлеба. Вернусь поздно и пьяный, — он засмеялся и Алек засмеялся тоже. — Куда спрячемся?

Соблазняло дождаться ответа и поймать их в этом «куда», но Влад не поддался. Хлопнул по спине, нарочито нагло обнял за талию.

— Убегаете, радость моя?

«Радость» дернулась и медленно развернулась, освобождаясь как от руки Леньки, так и от его хватки.

— Здравствуй, Скай, — изменчивое серое небо билось в прорезях маски, темное, неверное, в преддверии то ли грозы, то ли взрыва. На миг, на долю секунды, ему стало почти страшно, но голос был тих и спокоен с какой-то странной ноткой печали. –Составишь нам компанию?

Он кивнул, Ленька рассмеялся и хлопнул его по плечу. Алек отвернулся и пошел сквозь толпу, рассекая ее как ледокол. Казалось, он ни разу не шагнул в сторону — только вперед, а люди расступались сами. Он шел следом, и сердце глухо бухало где-то в горле, шумело в ушах.

Кажется, кто-то звал его. Кажется, это были Блэк и Юки.

Но он не обернулся.

========== Глава 2 — In pricipio erat verbum (В начале было слово) ==========

Легче быть праведником или подлецом, чем человеком.

(Сергей Лукьяненко, «Лабиринты отражений»)

Ему снился сон. Один и тот же сон, который уже год, которую уже ночь.

Они со Скаем вновь и вновь оказывались в той комнатушке, где стол наползал на кровать от недостатка места, и сидели друг напротив друга. Он видел свое отражение в зеркале напротив — темные провалы глаз, светлые пряди и тонкая струйка крови, стекающая из разбитой губы. Только в этих снах Скай не убегал — сидел на кровати и будто ждал чего-то, а он сам — сидел перед ним и не понимал, что должен сделать.

Он пробовал прикасаться к нему, но сон разлетался мелким крошевом осколков и не возвращался в ту ночь, сменяясь привычным калейдоскопом мертвых лиц и чужой крови. Пробовал вставать и уходить, но причудливое кружево сна вновь и вновь возвращало его все к той же двери и той же неподвижной фигуре на кровати, глядящей на него с болью, раскаяньем, надеждой.

В эту ночь он собирался попробовать что-то новое.

На столе стояла бутылка и два стакана: он налил, глотнул — горло, будто по-настоящему, обожгло и в животе разлилось приятное тепло. Он посмотрел на Ская. Та же поза, та же протянутая рука. Будто кто-то вывел его память на экран и нажал на стоп-кадр.

— Холодно, Скай, — прошептал он на пробу, но ничего не изменилось.

Мир в реальности сходил с ума, он сам сходил с ума вместе с этим миром, но сон — этот потрясающий сон оставался неизменным. Боже, как ему хотелось, чтобы это было по-настоящему. Чтобы напротив него действительно сидел Скай, чтобы бутылка с чем-то высокоградусным наконец-то сняла то странное, повисшее между ними напряжение. Чтобы они поговорили, наконец, черт возьми.

Но Скай спал где-то далеко в объятьях Юли. По ночам. А днем он работал, он мог работать без присмотра, мог ходить по улицам и не поддаваться острому, безграничному желанию убивать. Он все мог, его принц и рыцарь.

— Холодно, Скай, — повторил он, прикладываясь к стакану, и запрокинул голову, глядя в серый, испещренный трещинами потолок. — Репортеры, психологи — да все они постоянно меня спрашивают, как оно было, что я тогда чувствовал, каким был. Они спрашивают и спрашивают, а я не хочу вспоминать. Я никому раньше не рассказывал. Сны разума рождают нечто забавное, да? Наверное, только с тобой и вот так. Наверное, только в таком состоянии я и могу об этом говорить.

Мне было холодно, Скай. Тогда мне было очень холодно и плохо. И, одновременно, весело. Я был полупьяным, почти счастливым, очень одиноким и готовым на все. В тот день я решил порвать со своим прошлым. Я решил рискнуть, поставить на кон все и сыграть с судьбой. И почти это сделал… Ключевое слово «почти», ты прав.

Когда началась война, я лежал в постели, Скай. Не в казарме сидел, не в клубе тусил и, даже, не торчал на работе, матерясь на обнаглевшее начальство. Я лежал на холодных простынях, кутался в одеяло и смотрел на небо. Просто в тот день я забыл на ночь линзы снять, поэтому за окном вместо привычной черноты и размытого абриса луны были звезды. Холодные, сияющие и бесконечно далекие. Их было столько… Скай, я смотрел на звезды и хотел плакать. Рыдать, биться в истерике. Я хотел проклинать день и час своего рождения, потому что тогда я ненавидел все, что составляло мою жизнь, в целом. Я сочувствовал звездам. «Наверное, им холодно там, в их вечности», — думал я. Или не думал, не помню. Но звучит красиво, согласись.

Была глубокая ночь, свет горел только в немногих окнах, все нормальные люди спали, а я пытался понять, чем кончится моя авантюра, гадал, выгонит меня мать из дома за то, что я сделал, или нет. Думал, как жить дальше.

В общем, в ту ночь я лежал на диване, смотрел на звезды и жалел себя. А потом… небо расцвело. Я не слышал грохота и взрывов — уши были заткнуты плеером. Я слушал Флер. Была до войны такая группа. У них еще была песня — моя любимая — «Мы никогда не умрем»:

Время листает страницы военной хроники.

Низкое небо в огне.

Тонет любовь в диссонансах тревожных симфоний.

Мы теряем друг друга на этой войне.

Пролетая в неистовом ритме,

Сердце стучит как больной метроном,

Небо в огне, а ты говоришь мне,

Что мы никогда не умрём.

Вот, как-то так оно звучало, извини, точнее не спою: ни голоса, ни слуха — и это не исправить никакими, даже самыми навороченными, модификациями. Но тогда я слушал эту песню и смотрел на ночное небо, расцветающее огненными сполохами. Я сходил с ума, наверное, потому что верил, в тот миг я действительно верил, что мы никогда не умрем. Это сейчас я знаю и ненавижу это.

А потом забежала мама, она металась в панике по комнате, отобрала плеер и утащила меня на кухню. Телевизор уже не ловил — то ли антенну повредило, то ли историки врут и Останкинскую башню тогда все-таки задело — зато работало радио. Вернее, хрипело.

Радио хрипело, папа сидел за столом с таким мрачным-мрачным, но перепуганным лицом, мама плакала, а потом прорезался голос диктора, который объявил, что началась война. И я засмеялся. Скай, вот хочешь — верь, хочешь — не верь, но я ржал как сумасшедший. Мама подумала, что это истерика и налила мне коньяка, а я… Я пил и смеялся. Я не думал тогда о смерти, об ужасах и тяготах военного времени, о том, что будет с родными и друзьями. Я просто смеялся и думал, что моя игра в рулетку с судьбой оказалась куда оригинальнее, страшнее и интереснее, чем я мог ожидать.

Это был мой шанс, Скай. И я уже тогда решил воспользоваться им сполна. Так что, когда началась война, я улыбался и верил в бессмертие. Забавно, правда?

Знаю, ни хера это не забавно. Зато — правда. Я устал, Скай, я не хочу это вспоминать, я хочу забыть. Забыть холодную комнату с белым потолком, расчерченным ровными квадратами пенопластовой плитки. Там был красный диван, на котором я сидел и смотрел в умоляющие глаза женщины, которая не сделала мне ничего плохого, кроме того, что родила своего сына. Там я натягивал на лицо маску вежливости и твердил себе: «Улыбайся, люди любят идиотов. Люди вообще любят всех, кто кажется им слабым, милым и безобидным. Так что надо идти и улыбаться, а потом сидеть и улыбаться, а еще, в зависимости от слов и интонаций, вовремя менять эту поганую улыбочку с виноватой на очаровательную и наоборот».

И я менял. И улыбался.

А она смотрела и умоляла. Она твердила мне про бабушку, у которой плохо с сердцем, которую и так положили в больницу после ночных взрывов. Говорила, что она не выдержит, если узнает, что внука призвали в армию. А мне хотелось смеяться в голос и прыгать от радости при мысли, что его заберут. Мне хотелось пообещать ей весь мир и еще чуть-чуть в придачу, глядя в ее отчаянные глаза, в которых бились боль и страх. Только я помнил, кто она, Скай. И это решало все.

Я растерянно хлопал ресницами и спрашивал: «Как же так?» — а сам думал, что надо сделать грустное лицо. Потому что нельзя по-другому. Не сейчас. И думал, что потом буду радоваться. И радоваться, и пить, и плясать, и закинусь всеми известными колесами и перетрахаю полгорода — но потом.

Я тогда не улыбался, Скай. Хотя знал бы ты, чего это мне стоило.

А сейчас я думаю, что лучше бы улыбнулся. Может быть, если бы я улыбался тогда — потом я бы смог плакать, когда узнал о смерти ее сына. Плакать, а не смотреть до боли сухими глазами в белый-белый потолок, трещины на котором складывались в неровные квадраты, так похожий на тот, что был в той комнате.

Я разучился плакать в тот день, Скай. И чувствовать разучился. Веришь, я думал, это будет освобождением — а мне, мне было больно. Потому что он не был ни в чем виноват, потому что это я, это только я. Только мои ошибки.

Она тогда убеждала меня сделать глупость, конечно. Страшную глупость, хотя, быть может, не страшнее чем все то, что я натворил потом. Если бы я поддался ее умоляющим глазами, все вообще было бы по-другому. Она говорила и говорила, умоляла, уговаривала, а я сидел и думал, что в кошельке четыре тысячи и, хотя родители не пустят меня домой, на пару недель жизни этого хватит. А потом зарплата, и карту можно восстановить, все можно восстановить, надо только решиться. И вообще, либо «да» — и все идет по-прежнему, либо «нет». И я сказал нет.

Я плюнул на все, отказался и ушел, а она побежала за мной. Скай, я почти бежал по лестнице вниз, она шла за мной и умоляла. Я вышел из подъезда и остановился, прикуривая, захлопнув за собой дверь. Она вышла за мной. Она больше не плакала, смотрела на меня.

— Хочешь, я встану на колени, — сказала она. — Он мой сын.

А я выдохнул дым ей в лицо и ушел, оставляя ее плакать во дворе. Напросился жить к Аллке. Мы курили по две пачки в день, дрались на подушках и пытались не думать, что будет дальше. Нам было страшно, Скай, потому что по телевидению, которое уже снова работало, только и было, что рассказы о войне. А мы были придурками, конечно, но, к сожалению, придурками, с не совсем пустой головой. И там, где нормальные люди видели просто оптимистичные прогнозы на скорый конец войны, мы видели все усиливающийся страх. Поэтому после новостных блоков мы смеялись, дурачились и бежали в магазин за вином, виски и очередным ворохом сигаретных пачек.

Так могло продолжаться долго, очень долго, но через неделю позвонила она, его мать. И попросила прийти хотя бы к призывному пункту, кажется, так они тогда назывались. Я уже не помню, Скай, а мы потом звали их мясными лавками, потому что именно там для нас собирали мясо, которое можно было кинуть на передовую и не задумываться. Мы не пили с ними, мы даже жрать рядом с ними не садились, а о «поговорить» — и речи не шло, помнишь Скай? Они были для нас мясом, а мы — мы были такими тварями…

Я опять отвлекся, да?

Она позвонила — и я уже не смог повторить свой подвиг и отказаться. Я сказал «да» и на следующий день встал, чуть ли не в пять утра. Два часа я сидел на кухне, глушил кофе чашками и курил, заставляя себя собраться. Знаешь, соблазн послать все на хуй и не поехать быть дикий, только я все равно оделся и пошел. Четыре остановки на метро, и еще пятнадцать минут пешком — как сейчас помню. Вот только метро уже не работало. Два с лишним часа дороги на собственный эшафот, а до хладнокровия Марии Стюарт мне, право, далеко и сейчас, а уж тогда… Скай, ей-Богу, когда я дошел до этого гребаного призывного, меня колотило от выпитого кофе и подташнивало от сигарет. И мне было страшно.

Этот пункт номер семь оказался таким низким двухэтажным зданием, ну, знаешь, совкового типа с небольшим крылечком и огромной стоянкой рядом. Безобидно-административным. Если бы эта стоянка не была полностью забита военными грузовиками и газелями, я бы и не понял, что мне туда. У входа толпились люди, очень-очень много людей: новоиспеченные призывники, их родители, любимые, друзья. И все они говорили, смеялись, обнимались, кричали, плакали. Этот шум обезумевшей толпы накрывал и бил по нервам настолько, что я вздрагивал от каждого слишком резкого звука и курил одну за другой. Я не мог понять, какого черта там делаю, я вообще ничего не мог понять.

Мог только зачем-то ждать человека, которого я ненавидел, и женщину, которой разбил сердце и порвал душу в клочья. Не говори мне, что ее сына убил не я, Скай. Не я только спустил курок, но иногда убить можно и одним словом. Вовремя сказанным «нет», например.

Они не отвечали на звонки. Долго. Две сигареты. А потом попросили подождать их на крыльце. Мол, уже едут, скоро будут, чуть-чуть осталось. В его голосе тоже был страх, Скай, он боялся. Он был домашним мальчиком, и знать не хотел ни про какую войну. Он хотел просыпаться с утра, завтракать и ехать на работу, а вечерами тихо сидеть за компом или смотреть телевизор.

Он был милым домашним мальчиком, а я… я его убил, Скай. И то, что мне жаль — ничего не меняет.

Я дождался их на крыльце с сигаретой в руках и даже смог посмотреть им в глаза, а потом поехал домой к Аллке, купив по дороге бутылки три коньяка, и напился до беспамятства, до слез в подушки и истерического смеха в три часа ночи над сводками с фронта. Они говорили о взрывах и погибших, а я смеялся, хотя хотелось рыдать. Потом они сказали, что над городом снова были истребители и перечислили пострадавшие районы. И дома.

Знаешь, когда они назвали его адрес, мне даже не было больно. По крайней мере, я могу утешать себя тем, что до похоронки сына его мать не дожила.

Хотя, кто знает. Быть может, их там не было. Быть может, они поехали в гости к тетке. Быть может.

Я не хочу об этом думать, Скай. Мне больно. Я не хочу знать.

Чем я заслужил эту жизнь, Скай? Почему за меня всегда умирают другие?

И почему ты, как всегда, молчишь и улыбаешься?

Я жив, Скай, я знаю. Я жив, а они — все они — мертвы. И никто не спрашивал меня, нужна ли мне такая жизнь. Взаймы.

Впрочем, я опять отвлекся. Мать — моя мать — позвонила мне через пару дней. Она плакала. Она боялась, что со мной что-то случилось, что я мертв, а мне было стыдно, что все это время я надирался до состояния нестояния и так и не догадался ей позвонить. Она рыдала в трубку, не стесняясь, Скай, а потом позвала меня домой. И я поехал. Я не мог не поехать к ней. Она была моей матерью, черт возьми. Мы могли сколько угодно ссориться и спорить, но я ее любил.

Я приехал к ней — к ним с отцом — и на время забыл про войну. Все было как обычно, ну, разве что на работу не надо было. А так — книги, интернет, телевизор. И мама, старательно отгоняющая деточку-меня от всего, что могло меня напугать.

Новостные блоки я смотрел ночами и в наушниках, чтобы ее не расстраивать. И даже получалось. Вообще, у нас на удивление хорошо получалось делать вид, что ничего не происходит, пока отца не уволили, а потом рухнуло все. Фирмы и заводы — кроме военных, разумеется, закрывались, люди теряли работу, цены в магазинах взлетали до заоблачных высот. Привычный мир рушился на глазах, и никто не мог ничего сделать. Это была война, Скай, и она добралась до нас во всей своей красе. Отец нашел работу на каком-то складе, за еду, и это было необычайной удачей, но ее все равно не хватало. Хотя тогда впроголодь жили все. Все, кроме…

Да, оно было, это «кроме», хотя моя мать, да и отец тоже усиленно делали вид, что это не так. Неудивительно: кому, твою мать, захочется признавать, что в то безумное время кроме военнослужащих хорошо жили только проститутки. А оно так и было. Воистину, не только древнейшая, но и самая живучая профессия.

Солдаты изредка приезжали в город: к родителям, невестам, друзьям, просто отдохнуть — и им хотелось развлечений. Секса в том числе. Ты удивишься, сколько их было, тех, кто был согласен на все и даже чуть больше просто за кусок хлеба. А платили ведь больше, много больше. Особо запавших в душу иногда даже забирали с собой в части, с ними часто уезжали и их семьи. Говорили, что им повезло. Все говорили. Только мои родители упорно прятали голову в песок и делали вид, что ничего не происходит. Не могу сказать, что я их не понимаю. Наверное, я бы тоже не хотел, чтобы мой ребенок пошел на панель, ради того, чтобы меня прокормить. Но это сейчас.

А тогда я их не понимал. Я видел, как они умирают, Скай. Они были немолоды, если не сказать стары. Им нужна была нормальная еда. Им нужны были лекарства. Я хотел, чтобы они жили, но ничего не мог сделать.

Я хотел, чтобы они жили, но боялся убить их, разбив им сердце. Я плакал ночами, Скай, но не мог решиться ни на что. Я любил своих родителей. Думал, что люблю их сильнее всех на свете. Даже странно, что, как оказалось, я ошибался. Или был прав, я не знаю, знаю только то, что оказался готов на все не ради них.

Наша рыжая девочка спит сейчас где-то далеко со своим любимым мальчиком… это хорошо, что она спит и что она не с нами. Я никогда не смогу рассказать ей, что, на самом деле, это она все изменила. Знаешь, я просто сидел и перечитывал в сто десятый раз какую-то книжку, изо всех сил стараясь не думать, когда позвонила она. И разрыдалась в трубку.

Она плакала, рассказывая мне про падающую в обмороки от голода мать и схватившую сердечный приступ бабушку, плакала и твердила, что не хочет. Не хочет на панель, не хочет ложиться даже под самых лучших и героических солдат. Юки кричала, что не шлюха и никогда ей не будет, а потом снова срывалась на рыдания. Она знала, что ее желание-нежелание ничего не меняет.

Она не хотела для себя такой судьбы.

Она попросила меня ей помочь. И это решило все, Скай.

Ради родителей я плакал ночами, но послушно сидел дома. Ради Юки я кинул в сумку пару любимых книг, хард со всем, что не хотелось потерять, и кое-какие шмотки и ушел, оставив за спиной рыдающую мать и шепотом молящегося отца. Я ничего им не объяснял и не извинялся, Скай. Просто пообещал вернуться и закрыл за собой дверь, еще не зная, что больше никогда ее не открою. Я сказал им, что я вернусь, Скай, но война закончилась слишком поздно. Возвращаться было уже некому. И не к кому.

Вот такая вот забавная игра слов.

***

— Что я сделал не так, блядь, что? — пьяное отчаяние, пьяные же слезы.

Он пожалеет об этом завтра, но сейчас, именно сейчас, ему все равно.

— А я? — она рыдает взахлеб. — Мама, бабушка… Их нет, понимаешь? Их больше нет, меня больше нет. Что мне делать, Господи…

Он обнимает ее широким, великодушным жестом, прижимает к себе. Она всхлипывает.

— Ничего не будет, понимаешь? Ни мужа, ни детей, ни семьи… Кто я теперь? Монстр…

— Ты — нет, — неожиданно твердо говорит он.

Девушка вытирает слезы, глядя на него с… надеждой? Восторгом? Он не знает, как назвать эту эмоцию, это чувство, но оно захлестывает и заставляет чувствовать себя почти всесильным.

— Мы даже там оказались лишними, — тихо-тихо говорит она.

— Мы нужны здесь, милая, — он гладит ее по голове, моментально трезвея. — Мы можем изменить этот мир.

— Вместе?

— Вдвоем.

***

Стены подергивались туманным маревом, плыли, сползали. Узор на обоях складывался в пары, целующиеся, обнимающиеся, танцующие. Скай моргнул — танцы сменились на такую порнографию, что он застонал, откидываясь на спинку, которая куда-то ускользнула в самый последний момент, и свалился на диван. Засмеялся, закрывая лицо руками, и ему вторил чужой смех, не менее пьяный и радостный.

— Разучились вы, батенька, пить! — констатировало склонившееся над ним привидение голосом Алека.

Привидение было бледным и полупрозрачным, Скай решительно ткнул в него пальцем, но уперся в лихорадочно-горячую кожу. Узкая белая ладонь легла поверх его руки, не позволяя ей бессильно упасть обратно, сжала, и он ощутил биение чужого сердца под кожей. Привидение смотрело на него сияющими серыми глазами. Как ртуть — цвет переливается, перетекает из ослепительного серебра в непроглядную темноту, когда радужка сливается со зрачком. Скай моргнул и приподнялся на локте, привидение белозубо оскалилось, щелкнуло пальцами у него перед носом.

— Пьянь голубая, очухайся! Мне Блэк такой пизды за тебя даст…

— Аль? — неуверенно предположил Скай.

Привидение заржало в голос и потянуло его на себя, заставляя сесть.

— Тень отца Гамлета, блядь. Скай, ты живой вообще?

— Не уверен.

Он, и правда, был не уверен. Комната расплывалась перед глазами, потолок угрожающе кренился. Ну, или это он падал, потому что, когда Алек — не может же это был настоящее приведение? — обхватил его за талию, броуновское движение прекратилось и мир стал относительно стабилен. Трель дверного звонка, оглушительно громкая, заставила его сперва застонать от вспышки головной боли, потом засмеяться и запеть, когда он узнал в мелодии старый гимн. На втором куплете застонал Алек.

— Бля… Прости меня, моя любовь, как говорится, но отчаянные ситуации требуют отчаянных мер.

— Чего?

— Вытрезвлять тебя будем, говорю.

Звонок заиграл еще громче, кто-то очень сильно хотел попасть к ним. Скай покосился вправо и увидел на столе почти полную бутылку.

— О, пусти Блэка к нам! Хочу и с ним выпить! — он попытался дотянуться, но оказался прижатым к дивану чужим весом.

Несерьезным, мышиным, если серьезно, но нащупать точку опоры, когда мир качается — задача нетривиальная. Он завозился, Алек зашипел, упираясь руками в подлокотник по обе стороны от его головы.

— Трезвей, скотина! Где твой ебаный боевой режим запускается?!

— Да, я тебя одной левой! — заржал Скай и тут же продемонстрировал, выворачиваясь и легко подминая друга под себя.

Комната при этом четче не стала, организм напрочь отказывался воспринимать Алека, как опасность, а ситуацию, как стрессовую.

— Ну, блядь…

— Не матерись! — строго сказал Скай, погрозил Алому пальцем и снова заржал, глядя на его охуевшее лицо.

По губам друга вдруг скользнула какая-то ехидная ухмылка, юмор оценил, что ли? Скай взял бутылку, приложился к горлышку и сделал пару больших глотков. Стены покачнулись, узор из трахающихся пар — черт, а что там на самом деле-то? — задвигался в ритме гимна. Алек выбил бутылку, она покатилась по ковру, оставляя мокрый след.

— Ну, вот, — он печально скривился. — Перевод продукта.

— Бля!

Алек вздохнул, обхватывая его за шею, Скай улыбнулся и потрепал его по волосам, правда, промахнулся и погладил скорее подушку.

— Не расстраивайся, еще купим! — оптимистично добавил он.

— Это ты не расстраивайся. И извини.

— За…

«… что?» — хотел договорить он, но не успел. Рот заткнули, нагло и бесцеремонно: к губам прижались чужие губы, не то целуя, не то кусая. Скай сдавленно застонал и ответил, зарываясь пальцами в чужие волосы, закрыл глаза. Пахло спиртным и табачным дымом, пахло цветами и лекарствами — тоненький противный аромат больницы. Чужая ладонь скользнула по груди, задирая футболку, чьи-то руки сомкнулись на спине, притягивая его ближе.

— Блядь! — сказал Скай вслух, моментально трезвея.

— Блядь, — хрипло согласился Алек, закрывая лицо руками. — Кирилла впусти, он минут десять уже трезвонит.

Скай кивнул и поднялся. Дверь на себя он дергал с судорожным, обреченным вздохом, морально готовясь выслушивать все, что Блэк думает о них обоих и о нем, в частности, но широкая улыбка и растрепанные пряди Кириллу явно не принадлежали. Парень за дверью был неприлично молодым и восторженным, настолько, что Скай испытал не иллюзорный соблазн оной же дверью припечатать сунувшийся в квартиру длинный нос.

— Простите, пожалуйста… — начал парень, виновато улыбаясь.

— Кому должен — всем прощаю, — раздалось из-за спины и Скай едва успел отдернуть руку, когда Алек навалился на дверь, захлопывая ее.

Он тщательно закрыл все замки, а потом и вовсе — не обращая ровно никакого внимания на изумленный взгляд Ская — сорвал короб звонка и резким движением выдернул все провода.

— Аль…

Скай не договорил, замолчал повинуясь раздраженному взмаху руки Алека, который уже набирал на комме чей-то номер.

— Блэк, здравствуй, радость моя! — голос друга истекал ядом, похлеще иной змеи. — Убери своего щенка от моей двери и не раздавай мой адрес направо и налево. Ты меня услышал? — Алый на мгновение замолчал, потом скривился. — Не интересует. Я все сказал.

Он отшвырнул комм куда-то в сторону и пошел в ванную, на ходу перехватывая попытавшуюся ускользнуть кошку. Скай потер шею, пожал плечами и последовал за ним.

Пока Алек умывался и чистил зубы, он старался не отсвечивать, потом занял место перед раковиной сам. Мысли вертелись в голове, но паззл не складывался, никак не складывался. Он мог объяснить многое, но не мальчишку за дверью и не реакцию Алека на этого мальчишку.

«Убери своего щенка», — презрительная ухмылка, откровенный сарказм в голосе. Кто он? Подчиненный Блэка, его друг?

Не сын, Скай знал это точно. Своего юного тезку он видел с потрясающей частотой, в «дядю Славу» мальчишка почти влюбился с первой же встречи и был верен своим чувствам, навещая его даже после самых громких скандалов. Как-то раз Владик за чаем проболтался, что в школе ему регулярно выговаривают за слишком близкие отношения с модификантами, Скай даже волноваться начал, но потом вспомнил, чей это сын. И успокоился. Он, в конце концов, был не единственным модом, с которым общался мальчишка. Сын Оли. Черт, когда-то он был уверен, что никогда не забудет ее лицо, сейчас — не мог вспомнить ни черточки. Даже в цвете глаз был как-то не уверен. Серые, карие, голубые?

Правильный ответ — хрен его знает.

Скай невесело ухмыльнулся, сплюнул травянисто-ментоловый ополаскиватель в раковину и промокнул лицо полотенцем. Алек был на кухне, что-то напевал, возясь около плиты. Пахло свежими овощами и кофе.

— Здоровое питание?

Он остановился в дверях, глядя на эту замечательную картину. Алый обернулся и улыбнулся, широко и искренне. Кошка, валяющаяся на полу у его ног, подняла голову с лап и утробно мурлыкнула.

— Чем богат. Не держу дома продукты.

— Ты жрешь вообще? Тощий, как хер знает…

— Случается, но реже, чем хотелось бы, мамочка, — Алек снова улыбнулся, стряхивая с доски в миску нарубленный помидор. — Я постоянно занят.

Сказать в ответ хотелось многое, еще хотелось взять его за шкирку и встряхнуть, как нашкодившего кота, но — Скай потер ладонь о штаны и замер в полушаге — кто он такой, чтобы учить его жить. Взрослый же мужик, черт, сам разберется.

— Много работы?

— Дохуя, и это преуменьшение, — вздохнул Алек минутой спустя, расставив тарелки на слишком маленьком для них двоих столике. Приглашающе махнул рукой. — Ты садись, садись…

Скай опасливо покосился на не внушающий доверия трехногий табурет, но сел. Алек засмеялся и опустился на соседний, пристраивая на последних свободных островках столешницы две большие кружки. Яичница, салат, кофе — Скай усмехнулся.

— Завтрак холостяка?

— Я и есть, вроде как, — улыбнулся Алый в ответ, отправляя в рот кусок яичницы. — Вообще, я бы предпочел армейский рацион, но многие их не любят.

— Как это можно жрать вообще, — Ская передернуло. — Ни вкуса, ни хрена… корм для роботов, блядь!

— Мы и есть, Скай, — на лице Алека мелькнуло какое-то странное выражение. Грусть? Отчаяние? Боль? — Мы и есть.

Он вздохнул и опустил глаза, а Скай не нашелся, что сказать в ответ. Возразить и возмутиться было бы неплохо, но, на самом деле, он был с ним согласен. Они и есть. Роботы, нелюди и еще с десяток разных определений. Модификанты. Не люди, ни в коем случае не люди, как бы печально не было ему это признавать.

Доедали они в молчании. Тишина давила на уши, а лицо Алека снова было маской, равнодушной и неживой. Он хотел помахать руками, закричать, встряхнуть, но знал, что это не поможет. Каждый выживает, как может. Блэк выбрал равнодушие, он сам — человечность на грани фола. Алек — вот эту пустоту и безэмоциональность. Его право, да, но как же хотелось, чтобы он был прежним. Видеть его улыбку, слышать его смех.

Белые пряди упали на глаза и Скай не выдержал, протянул руку, чтобы отвести их, но в паре сантиметров от чужого лица на запястье сомкнулись тонкие пальцы.

— Не трогай меня, — механический голос, пустой взгляд.

— Блядь, Алек, — Ская передернуло, он вырвал руку и с силой провел ладонями по лицу. — Ты пугаешь!

Друг слабо улыбнулся, по-прежнему избегая смотреть на него.

— Что мне сделать, чтобы тебе было комфортнее в моем обществе?

Формулировка убивала едва ли не сильнее самого вопроса. Что ему сделать — подразумевается, что надо что-то делать, что он не может просто быть самим собой. Когда они успели стать настолько чужими друг для друга? Как он мог бросить Алого одного? И почему Алек стал вот таким?

Скай сдавленно застонал и поднялся. К выходу он пробирался почти наощупь, не видя — а скорее, не осознавая, — куда идет. Две пары одинаковых заношенных сапог у двери заставили его усмехнуться, но скорее болезненно, чем весело.

— Скай.

Он поднял голову, продолжая обуваться. Алек стоял, прислонившись к косяку. Солнце не давало разглядеть лица — просто черный силуэт в дверном проеме. Совершенная статуя, Давид современности. Скай снова улыбнулся и встал, накидывая на плечи куртку.

— Скай, что мне следует сделать. Сформулируй запрос, пожалуйста, я не понимаю, где ошибка.

Заторможенная речь, слишком ровный голос. Он зажмурился, дергая на себя дверь. Та поддалась со второго раза, Скай шагнул на площадку, сжимая пальцы в кулак и остро жалея, что не может — не способен — просто вбить этому придурку мозги на место.

— Скай…

— Блядь, Алек, будь человеком! Отъебись! — зло выкрикнул он, сбегая по лестнице.

Перед глазами темнело, голова раскалывалась на части, а организм требовал кислорода, будто он забывал дышать последние полчаса. Хотя, может, так оно и было. И, кажется, Алый сказал ему вслед что-то еще, но Скай не расслышал ни слова. Слишком громко отдавался пульс в ушах, удар за ударом, будто кто-то бьет набат в треснувший колокол. Ни звона, только глухое буханье. Скай бежал в ритме бешеного стука своего сердца, пока это безумие не отпустило, а темнота перед глазами не сменилась почти идиллическим пейзажем спального района. Детская площадка и парковая зона. До боли знакомо — он проектировал похожие дворики на работе. Пока его не выперли за то, что он восемь долгих лет умирал и убивал за них. Толстая ирония.

Хотя, давно известно, что жертвенность никто не ценит, чего он ждал-то собственно? Что на них будут молиться и пылинки сдувать? Помнится, генерал грозился ему чем-то похожим, но он, видимо, был слишком хорошего мнения о людях. Судил по себе, наверное. Смешно ему не было, но Скай все равно улыбнулся, бросил последний взгляд на дворик и пошел прочь. В поисках метро он блуждал с полчаса, потом надоело и он-таки набрал Блэка. Друг ответил сразу, прикурить — и то не успел.

— Заберешь меня? — спросил Скай, сжимая в зубах сигарету и остро желая оказаться подальше отсюда.

Чтобы не думать, не вспоминать. Чтобы не пытаться найти дорогу к дому, в котором остался Алек. Робот, безумец, его друг, его болезнь. Его судьба, как сказал когда-то давно он сам, будучи в изрядном подпитии.

— Откуда?

— Определи, а? Я в самом центре хуй знает где.

Кирилл засмеялся и отключился, а спустя пару сигарет у обочины затормозил шикарный черный седан, из которого выглянул давешний мальчишка. Щенок из-за двери. Скай ухмыльнулся и залез в салон, отвечая на приветствие скупым кивком.

— Джейк, — представился парень.

Скай еще раз кивнул и закрыл глаза. Джейк продолжал вещать что-то в режиме радио, но он не вслушивался. Так, фоновый шум, не заслуживающий внимания. Когда машина резко затормозила, он вылез и ушел, не прощаясь, хотя мальчишка, кажется, пытался его окликнуть.

Дом встретил его громкой музыкой и запахом готовящейся еды. Скай разулся и прошел на кухню. Открывшаяся картина вызвала широкую улыбку и смех: Юки, пританцовывая, колдовала у плиты, время от времени сверяясь с планшетом. Рецепт что ли? Он, все еще улыбаясь, подошел к ней и обнял. Юля даже не вздрогнула, негромко рассмеялась и повернулась, подставляя для поцелуя губы, в которые Скай не преминул впиться. Она ответила, но, когда он попытался углубить поцелуй, легко вывернулась и погрозила пальцем.

— Сгорит же! Переодевайся иди!

Скай невесомо коснулся губами ее щеки и послушно скрылся за дверью, пытаясь избавиться от назойливого образа, стоящего перед глазами. В нем все было так же, как сейчас, только хриплый грудной смех и длинные темные пряди принадлежали совсем не Юки. Пиздец. Больше десяти лет прошло, а болело все так же сильно, как в самый первый день, когда он осознал, что Саши больше нет. Для него — нет.

Остался Алек, чужой и непонятный. Мужчина, который заставлял его сжимать кулаки в бессильной ярости и сходить с ума. Его друг, кажется, так он решил тогда?

Скай помотал головой, натягивая майку, и вышел в комнату, где Юля уже накрывала на стол. С ней все было просто и понятно. С ней он был почти счастлив. Но она не была Алой. Юки улыбнулась ему, поправляя скатерть, замявшуюся под одной из тарелок. Скай усмехнулся, широко улыбаясь в ответ, вернулся в спальню, переоделся и ушел, слыша за спиной ее крики, но не решаясь обернуться и посмотреть ей в глаза.

Серо-голубые.

Не карие.

========== Глава 3 — Caritas humani generis (Милосердие к роду человеческому) ==========

Человечность определяется не по тому, как мы обращаемся с другими людьми. Человечность определяется по тому, как мы обращаемся с животными.

(Чак Паланик, «Призраки»)

Пальцы дрожали. Он не мог работать, не мог удержать ими даже стакан. Пытаясь напиться из-под крана, Алек чувствовал себя форменным идиотом. В какой-то момент ледяная вода стала солоноватой, он поднял голову и в зеркале увидел, как по щекам катятся крупные слезы.

— Будь человеком, — шепнул он на пробу.

А потом опустился на пол и глухо завыл, закрывая лицо руками, закусывая кулак, чтобы не кричать, надеясь, что боль отрезвит, но спасения не было. Скай. Запретное имя, запретная мысль. Он, как всегда, просто ворвался в его жизнь ураганом, сметая все на своем пути. Он, как всегда, разбудил его безумие, его боль — и сбежал. А ему? Что делать ему?

Проклятье.

Он с трудом поднялся и кое-как умылся, скорее разбрызгивая воду в стороны, нежели попадая на себя. Но помогло, немного отпустило.

Будь человеком.

Мысль засела в голове как заноза, билась там, пробуя на прочность стены клетки, в которой жило все то, что нельзя, никак нельзя было вспоминать и выпускать на волю.

Будь человеком.

Как, блядь? Как, если он — человек — может желать этому миру лишь смерти? А он — мод — успешно воплощает эти пожелания в реальность?

Как?

Алек доковылял до дивана и упал ничком. Лицом в подушку, чтобы не видеть, не думать, не вспоминать. По спине прошлась вездесущая кошка, он развернулся, обнимая ее, прижимая к себе и погружая дрожащие пальцы в шелковистую шерсть.

— Больно, Скай, — шепнул он, и это было как во сне, это казалось продолжением того безумного сна, в котором Скай был рядом, в котором он был почти счастлив. — Это так больно — вспоминать. Я не хочу помнить: от этого колет где-то в груди, слева. Люди бы сказали, что это сердце, но мы же не люди. Мы знаем, что наши сердца будут работать без перебоев, пока им не помогут остановиться очередные враги на очередной войне. Знаешь, если и есть «дети войны», о которых сейчас в голос орут все СМИ, то это не подростки, рожденные в частях и бараках — это мы. Нас создали для войны, нас сделали ее частью, нас заставили стать войной, и мы никогда — никогда, Скай, слышишь? — не отмоемся от этого. Их кровь на наших руках, черт, да они не то что по локоть в крови — мы этой кровью умывались.

Помнишь Гродно, Скай? Про ту мясорубку, которую там устроили, никогда не напишут в учебниках истории, потому что им удобнее не помнить. А мы никогда не сможем ее забыть. Этот вкус крови, пороха и раскаленного железа навсегда в нас въелся. Мы пьем воду с этим вкусом всегда, откуда бы ни набрали, что из фильтра, что из-под крана.

Боль, смерть, ад на земле — это все были мы. Это нас боялись до дрожи свои же, Скай. Знаешь, тогда, после ада Гродно, я написал своей матери первое письмо. И не отправил. Оно где-то в столе валяется, надо бы выкинуть, хотя смысла нет. Я все равно помню его наизусть…

«Здравствуй, мама. Я не звоню, ага. У меня просто не хватает сил услышать твой голос, не хватает смелости рассказать тебе вживую все то, что сейчас творится в моей жизни и моей душе. Это выше меня, наверное, просто выше.

Мам, помнишь, ты говорила, что все будет хорошо, если я смирюсь? Что мне просто надо перестать беситься и научиться жить «как все»? Не пытаться добиться невозможного, а просто жить, любить, работать… детишек, там, воспитывать?

Знаешь, похоже, ты все-таки была в чем-то права. А в чем-то неправа. Все относительно, мам.

Здесь я просто живу.

Ты сейчас, скорее всего, уже плачешь. Не плачь, мам. Не плачь и не молись тому, чье существование будешь потом так яростно отрицать, чтобы я вернулся домой, чтобы эта война кончилась, чтобы все стало как раньше. Я и так вернусь, мам. Я обещал, помнишь? Я вернусь.

Знаешь, мам, я не звоню, на самом деле, потому что не хочу слышать, как ты храбришься, не хочу спорить с тобой до хрипоты. Это глупо, да?

Скажи, ты меня прибьешь потом, если я сейчас напишу, что трахаюсь черт знает с кем, пью до зеленых слоников и выкуриваю по две-три пачки в день?

Хэй, я пошутил, женщина! Не напрягайся. Просто у меня теперь тупой и плоский солдатский юмор.

Кстати, мы недавно ездили к Юки. У них все хорошо, бабушка тебе привет передает, а Юки пошла в блок к технарям, хочет выучиться на диспетчера. Ей предлагали место у нас в медчасти, но не думаю, что она выдержала бы зрелище той мешанины из мяса и костей, что у наших фельдшеров зовется «легким осколочным».

Не спрашивай меня, откуда я это знаю, мам. Я все равно не скажу.

Я люблю тебя, мама, прости.

Я вернусь, помнишь?»

Я тогда его перечитывал по десять раз в день и думал, что надо отдать на отправку, но так и не решился. А потом была Рига. Потом был Бухарест.

Потом не стало меня.

Это было так глупо, Скай, и так больно. И сейчас больно. Если бы у модов была душа, можно было бы свалить все на нее. Если бы я не был модом — можно было бы свалить все на следы от старых ран, которые ноют в непогоду. Но я мод и у меня нет ни души, ни чести. Поэтому мне просто больно. Без объяснений.

Юки, Юки… мой рыжий ангел, моя неслучившаяся любовь. Знаешь, Скай, если и есть в этом мире женщина, с которой я мог бы быть счастлив, то это она. Только не получилось у нас ни счастья, ни любви. Получилась война с перерывами на терпкий сигаретный дым, крепкий коньяк и горький кофе. Получилась просто жизнь без розовых очков и вечной человеческой страсти к приукрашиванию. Получились «мы». Рядом, но не вместе. На самом деле, она ненавидит меня, а я ее Скай. За дело ненавидим, надо признать. Но все это такие мелочи…

Я опять отвлекся, да? Черт, Скай, я просто не хочу вспоминать, не хочу говорить об этом. Прошлое иногда стоит оставить прошлому. Хотя, блин, на это я тоже не способен.

Я ушел тогда. Собрал вещи и ушел. Не к Юки, нет, куда там. У них и так было три голодных рта на одну семью, этого более чем достаточно, а я не собирался становиться для нее источником лишних проблем. Вообще-то, Скай, честно говоря, идти мне было некуда. И денег у меня не было, если не считать горстки золотых украшений, оставшихся от бабушки, вот только продавать их не хотелось до жути. Я знал, конечно, что придется, но одно дело загнать их потом, чтобы помочь ей, а другое — сейчас, чтобы выжить самому. Для меня тогда между этим была очень большая разница.

Но мне нужны были деньги, мне нужно было где-то жить, и мне нужно было помочь Юки — все сразу и никак по отдельности. А значит, у меня была только одна дорога — на панель. Ну, по крайней мере, с точки зрения большинства людей. И, знаешь, если быть честным до конца, то я был вполне готов стать шлюхой. Мораль, честь, гордость — это все хуйня, Скай. Когда надо выжить, их с собой не берут. А может быть, это просто я — такая редкостная скотина, у которой эти понятия находятся в вечном спящем режиме. Не мне судить. Как говориться, наше дело — прожить эту жизнь, а оценивать, как мы ее прожили, будут другие. Вот я и живу. И жил. Как могу и как умею.

И тогда, оказавшись перед выбором между продажей того немногого, что у меня было, и будущим шлюхи — я выбрал третье. Прикинул, сравнил вес своей сумки с дозволенными полутора килограммами и пошел в ближайший призывной пункт. Это было равносильно смертному приговору, Скай. Люди, получившие повестку, придумывали тысячу и одну отговорку, не получившие — молились, чтобы им никогда не прислали этот листок гербовой бумаги, те, кому она не грозила — чуть ли не прыгали от радости. Мне не грозило. Но я шел туда сам, наивно и по-детски надеясь, что, прежде чем послать далеко и надолго, меня хотя бы выслушают.

Меня выслушали. Меня попытались отговорить. Меня взяли.

Его звали Олег Викторович, того мужика, который там сидел. Он смотрел на меня сначала со здоровой иронией, а потом с тихим ужасом, когда понял, что я не шучу. Он убеждал меня, что найдется и другой выход, даже предлагал дать денег. Под конец он даже пообещал мне, что устроит эвакуацию и моей семье, и семье Юки. Я отказался.

Дурак был, да. Или просто гордый, что, в общем, одно и то же.

А он отказался подписывать хоть что-то. Сказал, что еще не сошел с ума до такой степени, чтобы отправлять на смерть детей. Я не был ребенком. И мне было уже плевать на его «хорошее» отношение. Так что я, как умный мальчик, постучался в соседний кабинет и повторил этот театр одного актера заново. Я не помню имя того мудака с маслеными глазками, что сидел там, но он, не глядя, подмахнул все бумаги, за что ему огромное человеческое спасибо. И не будем о том, что потом он еще минут двадцать, распинался о том, как нашим вооруженным силам нужны люди, разбирающиеся в технике и умеющие работать с информацией, намекающее поглядывая в сторону дивана и поглаживая меня по плечу. Плечо не отвалилось, я не стеклянный, а ни к чему серьезнее намеков он перейти так и не решился — в общем, никто не пострадал, все остались живы, здоровы и, местами, даже счастливы.

Мне тогда сказали приходить на следующий день, но я сделал большие глазки и похлопал ресничками. Потому что не мог — так. Не мог вернуться домой, к родителям, и на завтра свалить. Только уже не в блаженную неизвестность, а на фронт. Это было бы слишком. Но мне неебически повезло. В тот день в том призывном был один из генералов летных войск, который умудрился зайти в кабинет, где я строил из себя обиженного судьбой и мозгами сиротинушку, аккурат в нужный момент и забрать меня с собой.

Так что из пункта я уезжал, конечно, не на лимузине и с фанфарами, зато с нужными бумагами и перспективами. А еще этот генерал клятвенно пообещал завтра же завезти деньги и лекарства Юки и найти врача. Знаешь, Скай, это был почти предел мечтаний.

Я ни хрена не понимал в бортовых компьютерах, хотя была у меня лицензия пилота малой гражданской авиации, да и на истребителе летал, было дело. У меня кузен служил в военно-воздушных, вот и устроил на восемнадцатилетие оригинальный подарок. Но это все было неважно: научиться можно чему угодно — было бы желание. А оно было.

И еще было полнейшее отсутствие выбора.

Я должен был разобраться, Скай. Ради матери и отца. Ради Юки и ее родных. Ради себя.

Я никогда не боялся смерти. Но тогда, в переполненном солдатами вагоне, под бренчание расстроенных гитар и их безбожно фальшивящие на высоких нотах песен еще Великой Отечественной голоса — я как никогда хотел жить…

***

— Голова болит? — он рассеянно смотрит в окно, за которым медленно проплывают поля и деревья.

Перестук колес не успокаивает, скорее раздражает.

— Люди бесят, — равнодушно отвечает она, щелчком выкидывая недокуренную сигарету.

Врать, любезничать и производить хорошее впечатление отчего-то не хочется. Остро хочется сдохнуть, ну или хотя бы оказаться одной, где-нибудь на необитаемом острове, посреди бескрайнего океана.

— Они просто нервничают, девочка. Все нервничают.

— И? — она кривится. — А я не горю желанием слушать, как они переживают, в каких позах будут иметь мужей и насколько хорошо покакали, то ли те же мужья, то ли дети!

Он не пытается спорить, оправдывать. Просто смеется, пристально глядя на нее, а она вдруг понимает, насколько все это нелепо и по-детски.

— Прошу простить, — с напускной серьезностью чеканит она, вытянувшись во фрунт.

— Вольно, — на плечи ложится тяжелая рука. — Отпустило?

Она кивает, глядя в пол. На глаза почему-то наворачиваются слезы. Ей просто…

— Страшно, — тихо шепчет она, не поднимая глаз.

— Всем страшно, девочка. Кто-то пьет, кто-то, как ты заметила, обсуждает любимые позы, а кто-то тихо бесится.

— Как я.

— Как ты, — он ерошит ей волосы. — Легче не станет.

Она прерывисто выдыхает и отходит на шаг, избегая непрошенных, но таких успокаивающих прикосновений. Он очень взрослый, очень сильный. Он. А она?

— Но я научусь с этим жить, — негромко говорит она, глядя ему в глаза.

— Да. Ты — научишься.

***

— Господи, на свидание ты, что ли, собираешься? — возмущенно возопил Блэк.

Скай злобно ощерился и швырнул в него отбракованной рубашкой. Друг заржал, свалился на диван, потянулся и зевнул, даже не потрудившись прикрыть рот рукой.

— Отъебись, остроумный. Сколько мы не виделись, разумеется, я хочу выглядеть прилично!

— Меньше года?

Скай нахмурился, потом понял, о чем он говорит.

— Парады не считай, максимум здороваемся.

— Хорошо, три, — покладисто исправился Кирилл, приподнимаясь на локтях и глядя на то, как он отбрасывает очередную рубашку и лезет в шкаф за следующей. — Хотя, вы вроде пересекались на всяких там мероприятиях.

— Он на них слабообщителен. Улыбается и машет.

Блэк пожал плечами.

— Люди любят идиотов. И героев, — добавил он парой секунд спустя.

«И не любят модов», — мысленно закончил Влад, но вслух ничего не сказал, только кивнул и натянул серую футболку, в которой был еще когда открывал другу дверь. Кирилл заржал и снова свалился на спину.

— Столько мучений! — простонал он.

— На хуй иди! — рыкнул Скай, но не выдержал и заржал сам, натягивая для комплекта поношенные джинсы.

Костюмные брюки, заглаженные так, что о стрелки можно было порезаться, остались висеть на стуле, кипа рубашек, разбросанная по полу и дивану, взывала к отмщению. Да уж, увлекся немного. Скай потер шею, смущенно улыбаясь, застегнул армейский ремень и надел куртку — единственная уступка весенней прохладе. Нет, можно было бы и без нее, но тогда на улице на него будут оборачиваться все. А так — только те, кто заметит замысловатое плетение браслетов на запястье.

Металл и разноцветная кожа. Пару лет назад они были в моде, сейчас их учили в школах по программе предмета «Основы безопасности жизнедеятельности». Кто писал учебник Скай не знал, но хорошо помнил, как год назад всех модификантов обязали носить эти браслеты в качестве знаков отличия. Цвет, форма, узоры менялись в зависимости от типа и уровня модификации. Некоторые ловили с этого кайф, кто-то бесился — как он. А кто-то демонстративно игнорировал. Алый, например, если верить рассказам Блэка. Ему и необязательно было. Скай видел его в новостях: снежно-белая кожа, такие же волосы, ярко-красная прядь в челке и маска, неизменная маска на лице. Блэк носил ее только перед камерами, Алек, как говорили, всегда. Хотя, Владу упорно казалось, что стоит Алому перекрасить волосы и подзагореть, его никто и не узнает, но свои мысли он не озвучивал. Мало ли, может, он так и делает, просто никому пока и в голову не пришло за ним проследить, а тут Скай со своими откровениями?

Он зашнуровал ботинки, взъерошил волосы, бросил короткий взгляд в зеркало и махнул рукой Блэку. «Пошли», мол. Тот встал, набросил пальто и вышел из квартиры первым. На лифты они покосились, переглянулись и пошли на лестницу. Пешком быстрее, да и не нагрузка это для мода — спуститься с третьего этажа. В общем-то, даже для человека не нагрузка, но люди могли болеть, могли плохо себя чувствовать, а они нет. Так зачем занимать чужое место?

Этот вопрос в последнее время возникал с пугающей частотой. После войны, когда их уволили в запас с комментарием «отдыхайте, живите, хватит с вас», Скай нашел работу. Ну, или работа нашла его — как посмотреть. Просто однажды он шел по улице, увидел объявление, позвонил по указанному номеру, пришел на собеседование и так там и остался. О карьере строителя Скай, в общем-то, никогда не мечтал, но после войны, вроде как, дело нужное. Да и свежеиспеченное начальство относилось с пониманием к необходимости частенько отпрашиваться, а главное, не задавало лишних вопросов. Рассказывать своим коллегам, кто он, Скай был не готов. Хватало и того, что с периодичностью раз в неделю его таскали по всяким школам, институтам, больницам и прочим сборищам. Причем, ладно бы поговорить таскали! Но нет, он был просто декорацией. Стоял навытяжку в парадной форме, позировал для фотографий и изредка вставлял нужные и одобренные свыше комментарии. «Нам было тяжело, но мы справились», «за нами была Родина, мы не могли позволить себе потерпеть поражение» — слова горчили на языке, горло пересыхало. Иногда ему хотелось рассказать правду, но он молчал и продолжал вдохновенно врать.

А потом начался ад. Кто-то из ветеранов-модификантов слетел с катушек и убил свою жену. Наверное, дело бы замяли, но следователь оказался слишком принципиальным и неподкупным, подключилась пресса. Это был скандал, затихший лишь спустя несколько месяцев, чтобы вспыхнуть с новой силой, когда в медкомиссию для них аккуратно добавили одну строчку: «психологическая консультация». Скаю остро хотелось найти ту падлу, что слила эти сведения репортерам и по-тихому прикопать, но где он — а где аппарат правительства. Новый виток скандала спровоцировал полноценные разборки. Раньше он тихо жил и радовался законам, которые предписывали оказывать военным модам содействие при устройстве на работу, устанавливали иные нормы соцпомощи. Теперь собирался в психдиспансер, чтобы поговорить с каким-то знатоком душ человеческих, и каждый божий день в новостях слушал про очередные ограничения. Модификантам запретили работать с детьми. Модификантам запретили работать в медицине. Модификантам запретили находиться на государственной службе, за исключением военных формирований. Когда становилось совсем никак, он звонил Блэку. Друг приезжал и отпаивал его коньяком, водкой, чаем — что находили, тем и отпаивал, — и рассказывал о том, что так надо.

— Они действительно неадекватны, Скай, — говорил он, пряча глаза. — Ты не представляешь, что они несут на комиссиях, не представляешь, что они делают. Один из бывших десантников пытался убить врача, потому что заподозрил в нем шпиона.

Скай кивал и соглашался, а на следующее утро шел на работу, чтобы снова оказаться в перекрестье ненавидящих, испуганных, подозрительных взглядов. Кажется, они все с нетерпением ожидали, когда он взорвется. Недавно у него впервые спросили, кто он, собственно, такой.

— Летчик, — ответил Скай любопытствующим и улыбнулся. — Не все имена и лица в прессе мелькают, знаешь ли. Я просто выполнял свою работу.

Вроде, поверили, хотя полностью он в этом уверен не был. Пару лет назад шумиха заглохла, а вскоре новостные порталы и программы взорвались новой сенсацией — изобретена технология модификации второго поколения, не оказывающая воздействия на психику. Так и писали, блядь, словно все они, прошедшие первую, — ненормальные. Презентации разработки вел Алек. Скай смотрел на его фигуру: на глухо черные костюмы, белое пятно маски вместо лица — и чувствовал острую боль в груди. Даже к врачу пошел, с кардиологом чуть плохо не стало. Но дедушка-врач взял себя в руки, послушал, сделал ЭКГ, а потом обозвал происходящее фантомными болями. Мол, извините, но модификанты сердечным болезням не подвержены. Спорить Скай не стал, кивнул и ушел, а потом снова увидел Алека на экране — и все повторилось.

— А с Алым что? — спросил он, когда Блэк пришел к нему в очередной раз.

— Он… — друг отвел глаза. — Сложно все. Психиатрическое освидетельствование он заваливает раз за разом, как будто специально, но заменить его некем.

— В смысле заваливает?

— В смысле сидит и выдает: «Некорректная формулировка, попробуйте еще раз», «Данных недостаточно» — и дальше в том же духе.

Он сперва рассмеялся, услышав это, в потом похолодел, поняв, что, по сути, Алек подписывает себе отсроченный приговор. «Его некем заменить», — стучало в голове день за днем, когда он работал и когда отдыхал, когда спал и когда бодрствовал. Постепенно паника отпустила, но эти слова Блэка он вспоминал еще долго, а ровно в день, когда впервые не подумал о них, проснувшись, его пригласили в очередную лабораторию на очередные анализы. Скай отпросился с работы и поехал.

Кровь набирала улыбающаяся медсестра, он даже забыл о том, что надо нервничать. Уложилась в десять минут со всеми расшаркиваниями, из здания больницы он вышел едва ли не насвистывая. Настроение подпортил начальник, который смущаясь сообщил ему, что в услугах ущемленного в правах мода они более не нуждаются, но в целом, учитывая пенсию по выслуге лет и тонну надбавок за боевые действия и награды, в работе сам Скай не нуждался тоже. Так что, улыбнулся, написал «по собственному» и пошел домой, пожелав начальству и бывшим коллегам удачи, даже тортик себе купил с шампанским. А вечером, когда решил его употребить, в дверь ворвался Блэк, орущий что-то непечатное и пытающийся набить ему морду. Скай ошалел так, что даже пропустил прямой в челюсть, но боль отрезвила. Друга он скрутил и придавил к дивану, морщась от двусмысленности позы и ожидая, пока тот успокоится.

— Сука, — наконец, тихо проскулил Кирилл и перестал пытаться вывернуться из его рук.

Скай отпустил его и сел на пол, задумчиво глядя на поджатые губы и горящие яростью глаза. Соблазн встать и отделать так, чтобы ходить не смог, был чудовищно силен, но он сдерживался. Не мог же Блэк устроить весь этот цирк без повода?

— Чем обязан, блядь? — максимально цензурно сформулировал он. Остальные вертящиеся в голове формулировки были крепче и непечатнее.

— Сука, — повторил Блэк и закрыл лицо руками. — Как ты мог, блядь?! Влад, блядь, как?! — почти проорал он, хватая его за плечи и встряхивая.

Скай сдернул его с дивана и уложил на пол, снова придавливая всем телом.

— Успокойся, блядь, — процедил он сквозь сжатые зубы. — Что я мог? Что случилось?

— Процент, сука, — Кир застонал. — Отпусти.

Слез с него Скай не сразу, сперва задумчиво оглядел вжатого в ковер друга, тяжело вздохнул, почесал голову — и только потом поднялся, предусмотрительно отползая к противоположной стене. Попытки его избить начинали надоедать, но слово «процент» не говорило ему о том, за что он страдал, ровным счетом ничего.

— Процент модификации, Влад. Больше семидесяти.

Кирилл замолчал, словно ему это должно было что-то сказать. Он уже собирался переспросить, когда с опозданием осознал, о чем шла речь. Те самые таблетки, которые он выбросил. Чуть меньше человечности, чуть больше шансов выжить. Но это все равно ничего не объясняло. Скай хотел спросить, что в этом такого, но не успел: пока он раздумывал, Блэк уже сбежал, а после разговаривать на эту тему отказывался.

И все вроде было по-старому, вот только на работу Ская, в паспорт которого добавилась запись о проценте модифицированного тела, больше не брали. А вскоре по всем каналам и вовсе заговорили о бессовестных модах, занимающих чужие трудовые места. Они, мол, и не напрягаются вовсе, и работают за троих, четверых, пятерых, а молодое поколение страдает и работу найти не может.

Скай вздохнул и поправил рукав куртки, натягивая его поверх браслетов. Строго говоря, это было запрещено, но меньше чем в метре звякал кольцами на запястье Блэк, так что к ним все равно не подойдут, а собирать на себе ненавидящие и презрительные взгляды не хотелось. Кто б знал, как он от них устал. Зачем только вспомнилось все это: то, что было, то, что стало. Сравнивать не стоило, но он не мог удержаться, каждый раз, когда на улицу выходил, когда вот так выбирал лестницу, а не лифт, пройтись пешком, а не поехать на метро. Даже пили они уже не в барах, а дома, закупаясь чаще по сети, в которой, кстати, появлялось все больше возмущенных статей о пьющих и курящих модах, подающих плохой пример деткам. Модам ведь рак и цирроз не грозит, да и алкоголь из организма они за считанные секунды выведут, а дети-то и не понимают. Скаю при прочтении этой феерии вспоминались лбы-одиннадцатиклассники из школы, где он был на последнем вечере ветеранов. Гогочущие и тянущие пиво под лестницей. Плохой пример, конечно.

А еще модификанты Кеннеди убили и войну развязали, как говорил Ленька. Впрочем, увидев статьи и на эту тему, Скай бы не сильно удивился. Происходящее напоминало информационную войну, но Блэк только пожимал плечами и отнекивался.

— Рот всем не заткнешь, — говорил он.

Скай соглашался, чистая правда же, но он и не просил затыкать никому рот. Он просто хотел понять, откуда взялось столько ненависти к тем, кого еще вчера едва ли не на руках носили, но на этот вопрос друг не отвечал, и никто не отвечал. Не хотели или не могли — черт их знает.

У перекрестка он было привычно повернул к метро, но Кирилл схватил его за руку и потащил через дорогу к высоченной парковке. Да уж, постарались городские власти при восстановлении архитектуры. Благо враги, будто по заказу, бомбили исключительно старые районы. Теперь на месте домов начала двадцатого выросли многоэтажки с подземными паркингами, крытые парковки, торговые и бизнес-центры. Скай был одним из тех, кто все это строил, но «был» — ключевое слово. Теперь ему пытались доказать, что долг выполнен, а жить здесь он морального права не имеет. Тонкий юмор ситуации заключался в том, что в других местах жить они права не имели уже законодательно.

Они поднялись на пятый этаж, Блэк повел его по секторам парковки, с легкостью ориентируясь в лабиринте, где Скай в одиночку заблудился бы нафиг. Остановился перед черной машиной с правительственными номерами. Скай послушно залез в пахнущий натуральной кожей салон и присвистнул, оглядев панель.

— Круче, чем истребитель, бля!

Блэк польщенно улыбнулся.

— Пристегнись.

Ехали молча, как и шли. В какой момент ему стало неуютно разговаривать с Кириллом? До «процента модификации» или как раз после того, как друг узнал правду? Понял, что пьет и общается с нелюдью, в котором человеческого остался резервный набор генов на случай критических повреждений. Про последнее Скай знал точно, специально узнавал, когда услышал про возможность клонирования. Ну, ходили-то слухи, но Блэк подтвердил.

Официально пока не объявляли. Скаю тогда представилось, как обрадовалась бы мечтающая стать бабушкой мать, и он — не без помощи Кира — пробился в исследовательский центр, где с удивлением встретился с Аллой. Девушка выглядела также, как и раньше, только скромный потрепанный халатик сменила стильная синяя форма. Алла с ним и поговорила: выслушала и обломала все надежды. Нельзя сказать, что невозможность клонирования стала прямо-таки страшным ударом — просто очередной пинок от ранее благодушно настроенного мироздания. Кажется, их удача кончилась еще на войне, а три с лишним года после — это было так, по инерции.

Он вздохнул, стуча пальцами по стеклу. Рукав сполз вниз, обнажая браслеты, девушка за рулем машины справа поморщилась и отвернулась. Скай закрыл глаза, сжимая кулаки и стараясь не заорать в голос. Как же заебало! Если Алек был в таком же состоянии, то, пожалуй, он понимал, почему тот раз за разом играет в оживший компьютер. Главное, чтобы на самом деле играл, а не стал таким. В конце концов, сколько они не виделись. И последний парад можно, действительно не считать. Блистательный герой войны и великий летчик Алый — на него просто не пришел.

Почему — он у Блэка не спрашивал.

Порой, он молился о начале новой войны, чтобы этот ад, наконец, закончился. А, однажды, имел неосторожность высказать это вслух и ужас на лице Кирилла — нескрываемый, дикий ужас — лучше всяких слов сказал ему, что так делать не стоит. С тех пор о своих мыслях и тревогах он с другом не говорил. Только с Ленькой, и то — пока того не забрали в летное училище инструктором. Видимо, он оказался более благонадежным, нежели сам Скай, которого к самолетам и на пушечный выстрел не подпускали. Хотя, нет. Вот, собираются же подпустить. И в качестве дополнительной плюшки обещают Алого собственной персоной. Как одного из участников разработки.

— Кир, — позвал он, наконец, сообразив спросить. — А Алек к истребителям каким боком?

Друг рассмеялся, сворачивая на узкую улочку между двумя высотками.

— Он у них, в исследовательском, ко всему каким-то боком. Гражданскую специальность его помнишь?

— Программирование или что-то такое?

Скай наморщил лоб, но тот давний разговор с Алексом напрочь стерся из памяти. Забавная штука модификация: все, что после, он помнил в мельчайших деталях, а вот то, что было до — постепенно исчезало, будто бы родился он уже взрослым и в санчасти под Ригой. Интересно, у Блэка также?

— … как-то так, — сказал Кирилл и замолчал.

Кажется, ему что-то объясняли, но он все прослушал. Скай жалобно улыбнулся и попросил повторить, друг застонал и выругался.

— Он нейр. Ну, программист по типу модификации, короче, ученый. По словам его коллег, невообразимо крут, творит, что хочет, походя разносит чужие теории в пыль. Боятся и уважают, в общем.

— Я думал, он только темой модов занят.

— Он ей руководит, — Блэк заметил его изумленный взгляд и хихикнул. — Ну, не международными исследованиями, конечно, но нашими. И, заметь, со второй версией мы всех сделали.

Скай вяло поаплодировал, Кирилл снова засмеялся. Машина остановилась, друг подкинул на ладони брелок и открыл дверь.

— Приехали?

— Ага, пошли.

Скай вылез, нервно поправляя куртку и футболку, которая вдруг показалась слишком серой, слишком мятой и слишком футболкой. Надо было надеть костюм. И туфли из тех, что покупала мама для рабочих встреч. И шляпу.

На шляпе воображение сломалось, и он согнулся от смеха. Недоуменный взгляд Кирилла спокойствия не добавлял, только наоборот усиливал веселье. Кир вздернул бровь, махнул рукой и пошел дальше, Скай последовал за ним, все еще подхихикивая и теребя браслеты на запястье. Здесь на них, кстати, не косились. Все встречные здоровались или вежливо кивали Блэку, обращая на самого Ская не больше внимания, чем на мебель. Он и был мебелью, в общем-то. Толку-то с его генерал-лейтенантства, в штабе оно мало кого волнует. У них здесь своя иерархия, в которой, судя по всему, его милый друг был не последним человеком.

У лифтов Скай поискал глазами вход на лестницу, но Блэк потянул его за собой в открывшуюся кабину и нажал кнопку самого верхнего этажа. На площадке уже собралась небольшая толпа, но к ним никто не зашел, только руками замахали, когда Скай сделал приглашающий жест. Всегда бы так, но и в этом ему виделся страх, попытка избежать неприятного соседства с нелюдью.

Слово пришло на ум само собой и вызвало горькую усмешку и приступ тянущей боли в груди. Когда-то давно Ленька, будучи в изрядном подпитии, рассказывал ему, что в статьях и репортажах не бывает случайных слов. Что враг не может быть «убит» — это вызывает жалость, только «уничтожен». Что противник не может быть человеком — это заставляет сомневаться. Только, тогда, в тот далекий год, нелюдями были их враги. Теперь они сами. Прогресс, как он есть. Скай вздохнул, глядя в зеркальную стену, откуда на него мрачно смотрела невыспавшаяся и помятая пародия на байкера. Да, костюм надеть все-таки стоило, хотя и так от человека не отличишь. Пока он хмурился и вертелся, пытаясь одернуть куртку и пригладить торчащие дыбом волосы, лифт доехал до нужного этажа и мелодично запищал. Он вздрогнул от звука, чуть не подпрыгнул на месте. Блэк рассмеялся и потащил его за собой, с трудом, но все же натянув на лицо безразличное выражение. Похоже, ржать, аки коню, господину начальнику не подобало.

Скай послушно шел по коридору, отставая от друга на полшага и старательно не глядя по сторонам, только себе под ноги. Начищенные ботинки Блэка мелькали слева и чуть впереди, временами в поле зрения попадали чужие туфли — женские и мужские — но голову Скай не поднимал. Видеть брезгливость и отвращение в чужих взглядах было противно почти физически, а он и так балансировал где-то на грани адекватности, чудом не срываясь в то алое безумие, которое ученые спустя пару лет после конца войны назвали боевым режимом. Боевой, блядь. Машина убийства было бы вернее.

Нет, не стоило ему выходить сегодня, да и в ближайшие дни не стоило, но посмотреть, во что превратились истребители последнего поколения, было действительно интересно. Интереснее — только посмотреть, во что превратился Алый. Летчик, который больше не летает. Скай верил, но ему не верилось. Хотя черт его знает: сколько же они не виделись, не разговаривали нормально. Что же случилось? И когда — в тот день или в долгие годы после? Винить себя было глупо, но Скай не мог избавиться от мысли, что все это — его и только его вина.

Они переступили порог кабинета — тонкую полоску металла на полу. Скай поднял глаза вместе со звуком закрывающейся двери и огляделся: стекло, металл, самая малость дерева, выкрашенного в черный — кажется, Кирилл предпочитал хай-тек в его классическом понимании. Ну, или дизайнер предпочитал, а Блэка просто никто не спрашивал. Шкафы вдоль стен заставлены книгами и папками, вместо компьютера — терминал. Он знал, что это странное устройство называется так — по внешнему виду опознал — но десять отличий от персональных компьютеров своей юности не перечислил бы. Не интересовался, как-то, а вот Кир, похоже, коллекционировал новейшие разработки. Помимо терминала на рабочем столе валялся комм последней модели, рядом с ним металлический стержень, на одном из концов которого поблескивала эмблема известной компании. Нет, он, конечно, читал в сети статьи на тему разработки ноутбуков, работающих по принципу проектора, но прототип вживую видел в первый раз. Скай вздохнул, сунул руки поглубже в карманы, пытаясь подавить в себе желание все пощупать, и пристроился на диван.

— Кофе? — предложил Кирилл, понятия не имеющий о его душевных метаниях, и Скай со вздохом кивнул.

Зашумела кофемашина, он запрокинул голову, глядя на барабанящего пальцами по столу Блэка, а потом на миг прикрыл глаза. Всего на миг, правда, но этого оказалось достаточно.

— Мне тоже сделай, — сказал кто-то.

Скай подскочил от звука этого голоса, подскочил и замер, уставившись на фигуру, сидящую на краю стола. Алек. Мертвенно-бледный, болезненно-тощий, но широко улыбающийся. Он сдул с лица алую прядь, которая тут же свалилась обратно. Сощурился, зачесал ее пальцами и, наконец, встал, в два шага преодолевая расстояние, отделявшее его от Блэка.

— Давно не виделись, здравствуй, — весело бросил он, нагло отбирая уже полную кружку и запуская приготовление следующей порции отработанным до автоматизма движением.

Смотрел Алек при этом на него, и сердце предательски замерло на миг, пропустило удар.

— Давно, — согласно прохрипел Скай и откашлялся.

Блэк подошел к нему с двумя дымящимися кружками, он забрал свою и обхватил, грея пальцы. Пить даже в голову не приходило — кипяток же, но вот Алек заморачиваться не стал, делая большой глоток и с видимым удовольствием облизываясь. Горячий кофе должен был бы обжечь язык, но он даже не поморщился. Мод, от начала и до конца мод. Он сжал зубы, снова отводя глаза, чтобы не смотреть в чужие — прозрачно-серые, в глубине которых была та предгрозовая тьма, яростная сталь, казалось, исчезнувшая после войны. После первого парада, вернее, на нем Алый был готов убивать — это Скай помнил очень хорошо, но до этого момента был уверен, что друг изменился, вернулся к своей прошлой жизни. Ну, как мог. Только взгляд этот говорил совсем о другом.

— Да, — Скай усмехнулся, разглядывая черную маслянистую гладь в кружке. — Действительно, давно не виделись. Как жизнь?

Алый дернул плечом, возвращаясь к своему кофе. Разговор не клеился от слова «совсем». В каком прошлом осталась легкость общения и взаимопонимание. Не то что с полуслова, с полувзгляда? Или и не было их, а он все себе придумал?

Алек продолжал молчать вплоть до тех пор, пока Кирилл торопливо не распрощался, сказав, что будет ждать их внизу, с результатами.

— Все хорошо, — наконец, сказал он, как только за Блэком закрылась дверь. — Работаю, еще работаю, много работаю.

— И отдыхаешь?

— На работе. Я бесправная тварюшка, Скай. А Кирилл не горит желанием меня выгуливать, — Алек широко улыбнулся, отставляя пустую кружку. — Пойдем?

Скай залпом допил кофе и поднялся, следуя за ним. Интересоваться, куда они идут, он не стал. Едва они вышли за дверь, Алек вцепился в его ладонь мертвой хваткой, так что потеряться он не боялся: надо было только успевать за ним, поворачивая, спускаясь, поднимаясь. Здание оказалось тем еще лабиринтом: в одиночку он бы ни за что не нашел дорогу назад. Даже лифт, в который они вошли, ничем не напоминал тот, что отвез их к Блэку. Здесь не было зеркал — металл и потемневшие от времени (или от частого использования) кнопки. Алый нажал «нулевой» и, наконец, отпустил его руку, прислонившись к стене и прикрыв глаза. Сейчас он казался изможденным.

— Устал? — не удержался Скай от вопроса.

— Хочу жрать, спать и сдохнуть, — Алый криво улыбнулся. — Можно в любой последовательности. Блэк объяснял тебе, зачем ты здесь понадобился?

— Нет.

Он ждал было продолжения, но в ответ Алек только улыбнулся еще раз.

— И зачем?

— Скоро узнаешь, — ехидно пробормотал Алый, приоткрыв один глаз.

И прямо по закону подлости, аккурат в тот момент, когда он в абсолютно нецензурных выражениях высказывал довольно лыбящемуся Алому все, что о нем думает, двери лифта открылись, а за ними стоял Блэк и какой-то незнакомый мужчина.

Алек подтолкнул его в спину.

— Удачи, Скай. Я… — конец произнесенной фразы скрылся в шуме закрывающихся дверь.

Кажется, он сказал…

Нет. Показалось.

========== Глава 4 — Argumentum ex silentio (Доказательство из умалчивания) ==========

Наши желания — это полужизнь, наше безразличие — это полусмерть.

(Джебран Халиль Джебран)

Таких, как она, называли детьми войны. Когда Марина была маленькой, небо было серо-желтым от пепла, по всей стране гремели взрывы и кровопролитные бои. Мама рассказывала ей, что именно детский голос и наивные вопросы заставляли ее продолжать жить и верить, окончательно и бесповоротно верить, что все будет хорошо. Глупо, наивно — но сбылось же. Конец войны она помнила очень даже хорошо, ей тогда было одиннадцать, она надела голубое платье из летящей органзы, мама заплела ей косу, и они пошли гулять. Впервые, надолго. Впервые не оглядываясь по сторонам, не прислушиваясь к каждому звуку. Просто гулять по городу.

Десять лет прошло, а она помнила, как люди останавливались, обнимались, плакали и поздравляли друг друга с Победой.

Марина всегда писала это слово с большой буквы. Слишком много оно для нее значило, слишком большой след в ее мире, в ее жизни оставила война. Мама рассказывала, что в молодости собирала вырезки из журналов с модными певцами и актерами, сохраняла их фото. Рассказывала, как они с подругами обменивались этими «сокровищами», присылали друг другу в мессенджеры свежие статьи, копили на билеты на концерты и бежали в кино. В «молодости», вернее в подростковом периоде, Рины, тоже собирали фотографии и видео, только кумирами их были не актеры, не идолы — герои той страшной войны. Ярко вспоминалось, как классе в восьмом-девятом они отпрашивались у классной в соседнюю гимназию, потому что туда должны были приехать Скай, Блэк и Волк. Трое из пары десятков мужчин, по которым сходила с ума вся страна. Мальчишки тогда умоляли вместе с ними, классная, не то, что возражать не стала — сама возглавила безобразие, и они все вместе, всем классом из восемнадцати человек стояли у ворот в чужую школу и ждали, когда их герои пойдут мимо.

Тогда им невероятно повезло. Летчики приехали не вдвоем — втроем, а вместе с самым что ни на есть морским Волком был второй самый известный адмирал. Марина визжала и кричала, как и остальные. Проходя мимо, Скай остановился, обнял учительницу, расписался в чьем-то блокноте (Олеськином, удачливая зараза), собрал урожай цветов. Они благодарили его за чистое небо, а он смеялся и благодарил их в ответ.

Смешно, но это, наверное, было самым ярким ее детским воспоминанием. Ворох цветов, солнце, искрящееся на усыпанной медалями груди и глубокий голос героя. А самым счастливым — облитая белой лайкрой ладонь, ложащаяся ей на макушку, алая прядь в челке и чуть ироничный голос, приглушенный маской:

— ОтпУстите товарища генерал-лейтенанта, мелкая? Нас там немножко заждались.

Она тогда кивнула и почему-то молча протянула ему алую-алую, как его прядь, как шестиконечная звезда на груди, розу. Он засмеялся и обломил ее у самого бутона, закалывая под орден, как когда-то на самом первом параде.

— Спасибо, милая. Как тебя зовут? — спросил герой войны, командир эскадрилий и великий летчик Алый.

— Марина, — пропищала она в ответ.

— Будь счастлива, Марина.

И они ушли, а классная увела их обратно в школу, впрочем, уроков тогда не случилось — они часа два сидели и обменивались впечатлениями и вспоминали все, что знали о войне и о тех пятерых, кого им посчастливилось увидеть. Да.

Она действительно была ребенком войны. Она не могла просто взять и забыть, как это было, как это закончилось, не могла перестать испытывать благоговение и всепоглощающую благодарность к тем, кто подарил им мир. Наверное, именно поэтому давно уже выросшая Марина и не понимала, какого черта сейчас происходило.

Год тому — их чествовали и любили, год тому — мир заворожено глядел на мужчин и женщин в черной форме и белых масках. Теперь — едва ли не с ужасом отшатывался. Марина так не могла. Они не были монстрами, не были нелюдью, не были роботами — они были героями, вот только об этом почему-то все забыли. А Рина, девочка Рина, наконец решилась и, бросив работу в престижной клинике, подала документы на участие в госпрограмме психологических консультаций для военных модов. Было бы смешно, если б не было так грустно.

Новый кабинет напоминал каморку. В лучших условиях, говорят, работали врачи, попавшие в аппарат правительства. Модов было довольно и там, но то были совершенно другие, «правильные» моды. А вот их центру так не свезло. Сюда приезжали по направлениям уставшие и сломанные люди, в жизнях которых не осталось ничего, кроме чужого презрения и боли. Марина слушала их, разговаривала с ними, часами и днями, целыми днями, то и дело отступая от методички. Ее коллеги оценивали и выносили вердикты — она пыталась помочь, в каждой благодарности, в каждых словах прощания слыша то самое, приснопамятное: «Будь счастлива, Марина».

Иногда по вечерам, устало заполняя бланки и отчеты, она задумывалась, был ли счастлив он сам.

И не находила ответа.

Этот парень попал к ней на прием абсолютно случайно — врач, к которому он был записан, заболел и всех пациентов перекинули к ней, экстренно вышедшей на работу из отпуска. Он ворвался в кабинет вихрем, тряхнул головой, откидывая с лица паутинку черных прядей и глядя на нее серо-стальными, абсолютно безумными глазами.

— Вы можете мне помочь, док? — с какой-то отчаянной надеждой в хриплом голосе спросил он, и Марина, неожиданно для самой себя кивнула.

— А с чем? — спросила она парой секунд спустя, приходя в себя и вырываясь из плена его гипнотического взгляда.

Парень вздохнул, потер затылок. Он казался растерянным и абсолютно уверенным в себе одновременно, казалось, эти жесты, походка, мимика — принадлежали сразу двум разным людям. Растерянно моргает — уверенно идет к дивану. Растерянно трогает собственные пальцы — прямо и уверенно смотрит. Теребит сережку — холодно улыбается.

— У меня проблема, док, — наконец, сказал он. — Один мой друг, мой хороший друг, попросил меня быть человеком. А я, кажется, забыл, как это.

ЧТО?

— Мне кажется, я не совсем…

— Я мод.

Марина вздохнула. Закрыла глаза, собираясь с мыслями, глубоко вдохнула и медленно выдохнула, а потом заново посмотрела на него, оценивая, с чем предстоит работать. Глаза — странные, то светлеющие, то темнеющие. Голос — твердый, поза — расслабленная и собранная одновременно. Он состоял из противоречий, но Рина даже не сомневалась, что при необходимости он взлетит с этого дивана так, что она даже не увидит движения. И кто-то потом будет выносить из кабинета ее труп…

Нет, настолько безумным этот пациент не казался.

— Я должна предупредить вас… — пауза на месте обращения.

— Алек.

— Марина. Так вот, я должна предупредить вас, Алек. Я считаю модов людьми.

— Даже военных модов? — склонив голову, поинтересовался он. Марина твердо кивнула. — Любопытно. Марина, вы точно понимаете, сколько во мне от человека?

Она улыбнулась.

— Достаточно. Вы же здесь.

Смех у него оказался густой и приятный, заразительный даже.

— Довод. Очко в вашу пользу. Но привести друга к психиатру, чтобы доказать, что я человек, кажется мне не лучшей идеей.

Марина засмеялась тоже.

— Не лишено логики, — шире улыбнулась она. — Давайте попробуем начать сначала. Почему ваш друг считает, что вы недостаточно человек, Алек? — он пожал плечами, скривившись. — Ну, ваши предположения?

— Потому что я веду себя не как человек?

— А как? Сейчас вы мне кажетесь вполне, — она перебрала пальцами в воздухе, будто пытаясь ухватить вертящееся на языке определение, — человекообразным.

Снова смех и широкая, немного печальная улыбка.

— Обычно я совсем не такой, милая леди.

— А какой? Расскажите мне, Алек.

Он горько усмехнулся. Эмоции на лице сменяли друг друга, будто он выбирал нужную, а потом исчезли. Все. На Марину смотрела идеальная, совершенная, будто выточенная из камня маска. На ней жили только неуловимо потемневшие глаза, в глубине которых затаилось все и сразу: веселье, слезы, счастье, отчаяние, любовь, ненависть и боль, так много боли. Она вздрогнула и едва сдержала порыв подойти и обнять этого… мальчишку? Умом Рина понимала, что он старше, много старше нее, но эти глаза принадлежали скорее обиженному ребенку, нежели взрослому мужчине.

— Примерно такой, — холодным, лишенным интонаций голосом, сказал он.

Губы едва шевелились, замерли пальцы. Он весь замер, действительно напоминая изваяние. Она не понимала раньше, когда коллеги говорили ей, что моды, как роботы. Сейчас начала осознавать. Только глаза, глаза все равно его выдавали.

— Но ведь это маска, Алек, — спокойно сказала она, откидываясь на спинку кресла.

Мод напротив не шевелился, только в глазах отразилась тень какого-то глубинного ужаса.

— Алек, — она вздохнула. — Отомрите. Знаете, говорят глаза это зеркало души. Но я не вы, у меня далеко не идеальное зрение и мне довольно тяжело читать в этом зеркале. И все же…

— И все же? — эхом.

— Они вас выдают. Глаза. Они живые, Алек. И вы тоже живой.

Он усмехнулся и растянулся на диване. Поднял руку и уставился сквозь пальцы на потолок.

— Иногда, мне правда кажется, что я мертв, док.

— Но вы живы.

— А иногда, я думаю, что лучше бы я был мертв, — рука безвольно падает, закрывая глаза. — Холодно…

— Закрыть окно?

Он скривился, дернув уголком губ, и, наконец, лег так, чтобы ее видеть.

— Не надо. Я постоянно мерзну, это скорее психологическое, как бы странно это не звучало. В этом кабинете, — усмехнулся. — Из моих уст.

Марина улыбнулась в ответ.

— Не прибедняйтесь, Алек. Я не сомневаюсь, что вы неплохо себя понимаете, за столько лет — это неудивительно.

— Спасибо, Марина, — фраза отчего-то царапнула слух. — Нам не стоит продолжать, я пойду.

— Почему?

— Я не имею права с вами разговаривать, Марина. Простите.

Он обезоруживающе улыбнулся, поднялся и действительно пошел к выходу.

— Алек!

Обернулся.

— Возвращайтесь.

Последним, чего она ожидала, было то, что он вдруг сползет по стене, закрывая лицо руками и беззвучно плача или крича.

— Я вернусь, — хрипло шептал он ей в плечо, когда она обняла его, пытаясь не то успокоить, не то заставить встать. — Мама, я вернусь…

***

В комнате холодно и темно. И пусто, по крайней мере на первый взгляд, но вошедшая твердо знает, что это не соответствует истине. Она ставит поднос с едой на невысокий столик и подходит к комку одеяла на кровати. Кладет на него руку — комок дергается, сжимаясь и снова замирая.

— Вылезай.

— Уйди, — хриплый, едва различимый шепот.

Она вздыхает.

— Слушай…

— Лучше бы я умерла, — шепчет одеяло. — Господи, лучше бы я умерла…

Она уходит.

— Лучше бы я умерла…

***

Небо было потрясающе чистым — ни облачка — и потрясающе голубым. Лучший день для полета, и в любой другой — он бы уже сгорал от нетерпения и как мог торопил техников, но не сегодня, не сейчас. Сегодня Скай ждал, вместе с новой моделью истребителя должны были прибыть «высокие гости», как назвал их инструктор, а по-простому — и Алый и Блэк разом. Они втроем, летное поле, машины… В этом было нечто ностальгическое и трогательное, он с утра не мог перестать улыбаться от одной только мысли. Минуты ползли невыносимо медленно, Скай даже ушел в ангар, прячась от пронизывающего ветра. Через распахнутые ворота виднелось небо, но сидя у стены, окутанный клубами сизого дыма, он не мог разглядеть на нем ни точки. Наверное, другие летчики взлетали и садились, наверное, кто-то там уже исполнял фигуры высшего пилотажа и материл или хвалил новые машины, но он просто сидел и ждал. Сам не понимая, зачем.

Странно, что его взяли на самом деле. Хотя, может еще переиграется все. Самое страшное, в лице врача ждало его впереди. «Не годен» — и все мечты накроются медным тазом, хотя даже вот эта надежда, этот вид на поле, этот ангар… Они сами по себе были лучшим подарком, который Алый мог ему сделать. И лучшими извинениями за тот давний цирк с конями, о котором Скай, если честно уже даже не вспоминал.

Алек и Кирилл появились ожидаемо неожиданно, оба в костюмах, но если на Кирилле он сидел идеально, то на тощем Алом казался снятым со старшего родственника. Вроде и по размеру плюс-минус, а все же что-то не то.

— Привет!

Блэк кивнул, Алек поморщился и махнул рукой, приглашая следовать за собой. До кабинета они дошли в молчании, Скай порывался заговорить, но друг только устало смотрел на него, как-то странно косясь на камеры под потолком. Он так и не произнес ни слова, пока не завел его в кабинет за старомодной деревянной дверью. Седовласый мужчина в костюме-тройке встал, когда они появились. Письменный стол, кресло кушетка. И неприметная табличка на краю стола: ФИО и должность — врач-психиатр. Твою мать.

— Добрый день, — ровным невыразительным голосом бросил Алый.

— Для меня честь познакомится с вами, Владислав, — голос врача был глубоким и приятным, не выдавая ни возраст, ни профессию своего обладателя.

Или так и должны разговаривать мозгоправы?

— Мне тоже приятно.

Алек промолчал, пристраиваясь на кушетке, развалился и закрыл глаза, кажется, всерьез собираясь заснуть. Скай даже не удивился, вздохнул и подвинул друга так, чтобы уместиться самому. Тот недовольно заворчал, поерзал и снова затих. Врач смотрел на них почти умиленно, но комментировать не стал, уселся в кресло и достал блокнот.

— Как вы знаете, наша встреча обязательна, Владислав. Вас не затруднит ответить мне на ряд вопросов?

Он кивнул, но то, что происходило дальше, напоминало скорее допрос, чем светскую беседу. И если к первым вопросам он был готов — где родился, сколько лет — то теоретические построения вида: «Кого бы вы спасали, если…» — периодически ставили его в тупик. Доктор благодушно улыбался и кивал, даже когда он сомневался в своих ответах и начинал многословно объяснять. Спрашивал про мать и отношения, Владу вспомнилось их триумфальное возвращение с победой, и он надолго замолчал, погрузившись в свои мысли. Тогда все было не так уж и плохо, даже почти волшебно. Воздух пах травами, на станциях их непременно встречали радостные лица. Девушки вручали цветы и лезли целоваться, женщины впихивали пирожки и сладости, благодарили.

Он слышал детский смех и впервые за последние годы осознавал, за что воевал все это время. Но потом они приехали и что-то неуловимо изменилось. Лица были те же, но он смотрел не на них — на не до конца отстроенное здание за их спинами и слышал — как наяву — грохот взрыва. Наверное, Алек ощутил то же самое, потому что лезущую обниматься девушку он грубо оттолкнул, а Скай извинился, погладил ее по голове и потащил друга за собой в первый попавшийся закуток, чтобы пришел в себя. Да и самому бы тогда не помешало, но их уединение прервали, а увидев лицо нарушителя спокойствия, он забыл про Алого напрочь. Черт, да он про все забыл, мог только обнимать ее, гладить по волосам, по спине и горячо, торопливо шептать:

— Мамочка, мама!

Чувствуя себя почти что дитем малым, Скай все равно не мог остановиться. Это было чистой воды безумие и абсолютное счастье. Она была жива, она была здесь. А еще она плакала, и когда он это заметил — чуть не расплакался вместе с ней, сдержавшись из последних сил и утирая ее слезы рукавом форменной куртки.

— Все куришь? — ворчливо спросила она, принюхавшись к грубой ткани.

Скай покаянно склонил голову, а потом до него дошла вся абсурдность ситуации. Он засмеялся, мать смутилась и обняла его крепче.

— Курю, — он широко улыбнулся. — Еще пью, ругаюсь матом и занимаюсь непотребствами. Ремень дать?

— По лбу б тебе дать, — умиленно протянула она и, наконец, отпустила. — Совсем взрослый стал.

— Дерзкий!

— Наглый мальчишка, — мать улыбнулась, взяла его за руку. — Я так рада… Пойдем домой, Владик?

Что ему оставалось, кроме как кивнуть и последовать за ней? Она так и вела его за ручку, как маленького ребенка, а люди расступались перед ними, видя гордую улыбку на ее лице. Даже девицы на шею вешаться перестали, а цветы теперь вручали не ему, а ей. Пока они ехали домой, мама ни о чем не спрашивала. Так, заинтересовано и чуть встревожено косилась на россыпь потертых медалей на куртке и сжимала его ладонь с такой отчаянной силой, будто боялась, что он исчезнет.

Когда он переступил порог, в лицо пахнуло корицей и свежей выпечкой, и этот запах лучше всего прочего помог ему осознать, что он, наконец-то, дома. Уже после душа и обеда (на фразе «Ешь суп!» — он чудом не залил соком скатерть, закашлявшись от смеха), они сели пить чай, и мать осторожно и неуверенно начала расспрашивать его о войне. Он отвечал коротко, односложно, общими фразами, силясь не вспоминать, не думать о том, что было. Перед глазами мелькали залитые кровью лица, а Скай, улыбаясь, рассказывал матери про песни под гитару, попойки и небо вокруг, лишь мельком упоминая про бои и потери.

А у нее был слишком внимательный и слишком печальный взгляд, чтобы он смог поверить, что обман удался.

— А друзья твои где? — спросила она, когда за окном уже стемнело.

— Кирилл в общежитии, наверное, хотя к нему должны были приехать, а Алекс… — Скай запнулся.

«Умер», — едва не сказал он, но вовремя одернул себя. Блэк предельно ясно высказался перед их отъездом из части: умерла Саша, а Александр Литвинов — жив и здравствует, хоть и благодаря модификации. Официальная версия показалась Скаю слишком жестокой, но спорить он не рискнул, тем более что Саша-Алек тогда стоял рядом и криво, презрительно ухмылялся.

— С ним что-то случилось?

Мать накрыла его руку своей, заглянула в глаза. Скай заставил себя легко улыбнуться и рассмеяться.

— Нет, нет. Он приехал, просто… — он замялся, пытаясь подобрать слова, потом пожал плечами и неопределенно хмыкнул.

Она улыбнулась и потрепала его по голове.

— Ну, разбежались и разбежались, — философски сказала она, разливая по чашкам чай. — Кто тут виноват…

Потом мама убрала со стола, на скатерти остались лишь две чашки и один замусоленный, пожелтевший от времени конверт. Он сел, пряча глаза, догадываясь, что это за письмо, но ничего не говоря, не желая начинать первым. Мать вздохнула и опустилась напротив.

— Тетя Нина писала, — тихо сказала она. Скай кивнул. — Это было давно. Она рассказала, что Оля выходит замуж и приложила приглашения на свадьбу.

— Я знаю, мам.

— Я не стала тебе… знаешь?

— У них с Кириллом сын, назвали в честь меня.

Горячий чай обжег язык и горло. Заткнись, ну, пожалуйста, заткнись!

— Я всегда говорила, что она тебе не пара! — печально знакомый нудный тон. — Зачем ты только подался в это летное? Специальностей и девушек в Москве хороших мало, что ли?

Он встал, хлопая ладонью по столу.

— Спасибо за чай.

— Сядь!

— Оля погибла, я хочу спать, я не хочу это обсуждать. Спокойной ночи, мам.

Он тогда не стал дожидаться ее ответа, просто ушел в комнату, что некогда принадлежала ему. Очень-очень много лет тому назад, когда умный мальчик Славик ездил на олимпиады по математике и грезил небом. Потом умный мальчик превратился в неблагодарного идиота, а Влад поступил в высшее летное и уехал из Москвы. Навсегда, как ему казалось, но жизнь решила по-своему. Он вздохнул и растянулся на кровати, закрыв глаза, но сон не шел, а вспоминалась всякая ересь. Он не заметил, как задремал и к нему впервые пришла она. И алая-алая кровь стекала из уголка ее рта, а Скай смотрел, как она умирает. И когда ее глаза погасли, а тело безжизненно обмякло в его руках, он впервые с криком проснулся, широко распахнул глаза, смотря, но не видя. И не знал, до сих пор не знал, сколько времени прошло, прежде чем он заметил стоящую рядом мать, бледную до синевы с трясущимися руками.

— Сынок, — хрипло шепнула она, обнимая его, и он не смог вырваться.

Не смог отказать ей в этой малости, понимая, что это не жалость даже — страх. Ее сердце билось сбито, неровно, то замедляясь, то пытаясь нагнать само себя. Скай прислушался к этому ритму, вздохнул и пошел за лекарствами. Она уверяла его, что все хорошо, но он не слушал: заставлял ее пить таблетки и капли, вполголоса матерясь себе под нос и никак не реагируя на замечания. Когда ей стало лучше, Скай попрощался и ушел.

И больше не возвращался.

— У нас сложные отношения, — неопределенно ответил он врачу, наконец. — Любим друг друга на расстоянии, так сказать.

Доктор понимающе улыбнулся и покивал.

— А… более личные отношения? Девушка, партнер? — он как-то странно покосился на Алека, и Скай разозлился.

— Девушка, да, — он улыбнулся, сдерживая бешенство глубоко внутри. — Юля. Мы давно встречаемся, я даже думаю сделать ей предложение.

— Что ж не делаете?

— Она мод, я мод, — Влад улыбнулся снова. — Куда нам торопиться?

Врач засмеялся, встал и подошел к столу.

— У меня больше нет вопросов, Владислав, — он наклонился и нажал несколько кнопок. — Спасибо за ваше время. Александр, вы не надумали пообщаться? — голос стал строже и существенно суше.

— Некорректный запрос, уточните данные, — механически раздалось рядом.

Даже глаз не открыл. Скай вздохнул, глядя на друга, положил руку на плечо, но Алек вскочил и вывернулся быстрым, почти неуловимым для человеческого взгляда движением. Стоя у кресла, где парой минут назад сидел врач, он смотрел на него темными, бешеными и слишком живыми для ходячего компьютера глазами.

— Алек…

Сзади раздался механический щелчок печати, и они оба вздрогнули.

— Владислав, прошу. Это можно отдать прямо Кириллу, он передаст в архив. Данные о проведенной консультации в вашем деле. Вы можете идти.

Алек оказался у дверей едва ли не раньше него, уже открыл ее даже, когда врач снова его окликнул. Честно говоря, Скай думал, что он проигнорирует его, но нет — друг обернулся, вопросительно глядя на доктора-мозгоправа.

— Мне было приятно увидеть вас живым, Александр. Я надеюсь, вы все же решитесь со мной поговорить.

Любой ответ был бы логичнее тихого смеха и шальной, безумной улыбки, которую он так давно не видел на этом лице. Скаю показалось, что вот сейчас — он снова застынет и продолжит изображать бездушную машину, но Алек склонил голову на бок, внимательно глядя на врача.

— Какой у вас уровень допуска, док?

— Простите? — искреннее недоумение.

Ну, да, наверное, врач впервые видел его таким. Наверное, это был последний вопрос, который он ожидал услышать. Влад, впрочем, тоже.

— Какой у вас уровень допуска? — терпеливо повторил Алек чуть насмешливым и немного грустным голосом.

— Третий, но я не понимаю…

— Тогда извините, дядя доктор, — улыбка стала еще шире и еще проказливей. — Не могу поговорить. Не имею права. Гостайна-сс.

Алек шутливо отдал честь и вышел из кабинета, не дожидаясь ответа, Скай последовал за ним, запоздало осознавая, о чем и зачем он спрашивал. Гостайна, да. Кто такой Алый — гостайна. Кто такой Алек — гостайна вдвойне. Высшего, так сказать порядка. Тонкое издевательство — отправлять к психиатру человека, который не имеет права сказать правду, а за ложь — не получит ни справок, ни разрешений.

Восхитительно.

И полностью в духе происходящего вокруг безумия.

========== Глава 5 — Carpe diem (Лови момент) ==========

Только одиночка и может быть настоящим воином — тем, кто не выполняет чьи-то приказы, а руководит войной сам.

(Борис Акунин, «Планета вода»)

Сегодня он решил закурить. Дым во сне на вкус ничуть не отличался от дыма в реальности, водка во сне ничуть не отличалась от водки в реальности, и Скай во сне — тоже ничем не отличался от своего аналога. Такой же близкий и такой же недостижимый.

Алек улыбнулся, выдыхая сизую струйку.

Когда же все это началось? После первого парада? Или до него, когда пришел Кирилл и рассказал про маски? Он эмоционально вещал, что их боготворят, что они смогут забыть про нормальную жизнь, если люди увидят их лица. Его — увидели. Потом с год с лишним его держали на какой-то правительственной даче, пока не выпустили. И действительно, про нормальную жизнь он — не то, что забыл — не вспоминал.

Да и как это — жить нормально?

Сигарета не докуривалась, забавное свидетельство отличия сна от яви.

— Почему мы такие идиоты, Скай? — спросил он, привычно глядя в потолок и смакуя на языке горько-сладкий вкус дыма. — Почему мы не ценим то, что имеем, и рыдаем в голос, когда это теряем? Почему не можем удержать свое счастье?

Ладно, забей, это все риторические вопросы.

Скай, слушай, ты помнишь, как я приехал в часть? Мелкое чмо с сумкой и с огромными испуганными глазами, ну, по крайней мере, Алекс так говорил. Он еще любил стебаться, что меня надо было в садик отдавать, а не на войну отправлять.

Нет больше того Алекса. Умер.

Все они умерли, Скай, за редкими исключениями. И слишком многие из них умирали у меня на руках. Улыбались еще.

Типа почетно. Как там говорил кто-то не шибко умный? «Сладостно и почетно умереть за Родину»?

Да ни хрена подобного. Смерть — она всегда смерть, под каким соусом ее не подай. А все прочее — отговорки и самообман. Нам нравилось думать, что если мы подохнем, то подохнем во имя великой цели. А осталось — пара строчек в учебниках. Ну и редкие труды историков, разбирающих войну на атомы и вечно ищущих причины и следствия.

Мы не знали причин, Скай, не хотели. А следствие для нас было одно: мы умирали. А когда истекаешь кровью на чужих руках, становится как-то до одного места, кто и зачем начал эту войну. Они ее начали, ага. Но мы ее закончим.

Помнишь, как мы клялись в этом, по пьяни — друг другу? И на трезвую голову — самим себе, смывая в душе чужую кровь. Не потому, что хотели спасти всех и вся. Не потому, что нас ждали почести и награды.

Просто, потому что мы устали терять. Но я опять отвлекся.

Рассказывать свою жизнь, в это есть что-то странное, Скай. Хочется сказать все-все, рассказать, как оно было, что я чувствовал и о чем думал. А получается совсем не то и не так. На философские отступления меня всегда пробивает, конечно, но остальное…

Я говорю тебе о чужих смертях и мне больно, потому что я говорю сейчас с тобой, называю имена, но их лиц я тоже не помню. Помню кровь, красную-красную. И вкус мокрой от слез ткани, когда я грыз ночами подушки, потому что солдаты не плачут, Скай, у них нет такого права. Потому что хоть кто-то должен быть крайним, должен быть сильным, когда мир сходит с ума. И это были мы.

Ладно, забей, вернемся к моей sad story. Тогда, давным-давно, когда мир был юн, а эльфы жили на деревьях… — смех. — Шутка, шутка! В общем, тогда, когда я только приехал в часть со своим недокилограммом личных вещей, стареньким ноутбуком, одной бумажкой, доказывающей, что я и есть направленный к вам техник и кучкой энтузиазма где-то в глубине души, тогда я верил, что все будет хорошо. Как и большинство гражданских, в общем-то. Тогда я даже ничего не боялся. Непуганый идиот, практически.

Непуганый и ни черта не понимающий, вообще без опыта работы с военной техникой. Горе-программист, епт. Так что первое время меня и в части-то никто не знал, потому что не видели. Потому что я сидел либо в своей комнатке, либо в рабочем кабинете, закопавшись в бумаги, и учил, учил, учил. Пытался разобраться в том, что должен делать, хотя прекрасно понимал, что взяли-то меня больше из жалости, нежели ради реальной пользы. Но, знаешь, Скай, когда мне застрелиться хотелось от того, что я даже прочитать зачастую не мог тот код, который видел — не то, что его понять. Тогда мне вспоминалось, как я грезил небом. Семь лет в малой гражданской авиации, лицензия пилота, несмотря на то что по медицинским показаниям мне нельзя было летать, да и в армию меня бы не взяли, если бы не война. Но, бля, когда я слушал врачей?

А здесь… это были не просто самолеты, Скай, это были истребители. И я мог смотреть на них, прикасаться к ним, как к величайшей святыне. И, черт, именно я мог сделать так, чтобы они стали еще круче. О, у меня был великий стимул понять, что и как там работает! И доказать самому себе, что я не настолько безнадежен и шесть лет в универе не только штаны протирал.

Я думаю, тот генерал, который подписывал мое направление, даже не подозревал, насколько упрямой скотиной я могу быть, когда хочу что-то кому-то доказать. Ты-то знаешь, Скай, уже — знаешь.

Кстати, тогда у меня получилось. И выучил, и разобрался. И работал уже через пару месяцев наравне со всеми, кажется, именно тогда меня в первый раз притащили на вашу попойку. И мы встретились.

Каким я был, Скай? Самоуверенным и наглым чудовищем, которого Алекс взял под крыло за красивые глаза?

Кажется, ты так ответил Алому, когда он спросил?

Не красней. Я знаю. Все знаю и чуть больше, чем все.

Как минимум то, что красивых глаз у меня уже не было, вернее, хрен бы ты их разглядел под линзами и очками. Ты удивишься, но работа за теми дьявольскими машинами, что у нас в части выдавали за мониторы, нихуево портит зрение. Я удивился, по крайней мере, когда примерно через полгода был уже почти что слепой курицей. Но это были мелочи жизни, по сравнению с письмами от Юки, в которых она рассказывала мне, как у них все прекрасно.

Нет, Юки не издевалась. Она была хорошей девочкой. Она просто не знала, куда именно она пишет.

А я, если честно, до сих пор не могу понять, что Алекс во мне нашел. Мы смешно встретились, Скай. Мой напарник загремел в лазарет с переломом, оставив меня наедине с моей страстью к истребителям, и я не удержался, знаешь ли. Огляделся по сторонам и залез в кабину, ну, так, чисто посидеть, потрогать кончиками пальцев штурвал и пострадать о своей горькой доле техника. Только увлекся слегка.

А Алекс, как и всякий уважающий себя пиздец, подкрался неожиданно. Запрыгнул ко мне в кабину и спросил, кто я такой и какого хуя забыл в его машине. Знаешь, если бы я не был так счастлив в тот момент, я бы, наверное, испугался, остолбенел, не нашелся, что ответить. Или не спорол бы такую чушь.

«Я хочу в небо», — сказал я ему. Как сейчас помню.

А он усмехнулся и спросил, умею ли я с этим управляться, и кивнул на приборку. И заставил попробовать, представляешь. Бля, я был уверен, что врежусь во что-нибудь, что съеду с поля. Я был уверен, что не смогу взлететь, что упаду, что разобьюсь при посадке. Но у меня получилось все.

А Алекс, довольно улыбаясь, поведал мне, что я очень хорошо сел. И он бы, наверное, поучил меня летать, как нормального летчика, а не педика-пилота. Бля, Скай, это было предложение, от которого невозможно отказаться, и я согласился. Сказал «да», сам не веря, что через день он действительно придет меня учить, но он пришел. Мы начинали с машин попроще. Тех, где были места для вторых пилотов, тех, где он мог сидеть сначала рядом, а потом сзади, вбивая мне в голову основные построения и фигуры пилотажа.

Ох, это были сумасшедшие полгода, с вашими редкими вылетами и спокойными вечерами. С нашими уроками полетов и игры на гитаре. Лучшие в моей жизни полгода, если честно.

Мой напарник узнал про эти уроки в первую же неделю, посмотрел в хитрые глаза Алекса и махнул рукой. «Отрабатывай свое, — сказал он мне. — А в свободное время хоть сексом с ним трахайся». Алекс заржал, когда я радостно закивал в ответ на эту фразу, а я стоял и краснел, счастливый до неприличия.

Он вбил в меня основы на совесть, знаешь. Я до сих пор могу пересказать все его слова, даже если меня посреди ночи разбудят, и, нет, это не свойство моего чересчур улучшенного организма. Это его талант учителя и, может быть, мой — ученика.

Я скучаю по Алексу, Скай, безумно скучаю. В ночь, когда мы его потеряли, мне было больнее, чем за всю мою жизнь до и после. Ты знаешь, мне есть с чем сравнивать. Я скучаю по его улыбке, по его взгляду. Я скучаю по его руке у себя на плечах и хриплому грудному смеху. Иногда я просыпаюсь посреди ночи с четким ощущением того, что вот сейчас край кровати просядет под его весом и он улыбнется, проведя рукой по моим волосам. Блэк часто говорит мне, что это бред, и, не менее часто, что это была настоящая любовь. Я не знаю, Скай. Мне все-таки кажется, что я любил и люблю другого человека, но, чтобы утверждать что-то наверняка, надо знать, что это за чувство. А я не знаю.

Я только знаю, что мне не хватает его. До сих пор и навсегда.

***

— Ты не мог бы уйти?

Он вздергивает бровь, смеется.

— Ну и что я там не видел?

Она тяжело вздыхает. Раздевается. Шум воды оглушает, тепло, наконец-то тепло. Чужая рука ложится на плечо, она фыркает и брызгает ему в лицо. Он смеется.

Он трет ей спину, и она почти мурлыкает от удовольствия, когда на грани восприятия слышит какой-то звук. Оборачивается.

Голубые глаза — злые, пустые и яростные.

— Он…

— Он поймет.

— Но…

Он смеется и легонько хлопает ее по спине.

— Просто делай, мелкая. Хочешь — делай.

***

Скаю казалось, что единственной причиной, по которой врач написал этот допуск, было то, что он, наконец, начал нормально спать. Ну, как нормально. Кошмары не ушли, но изменились, он даже понять не мог — кошмары ли это. В них больше не было карих глаз, не было темных волос и крови. Только темная фигура напротив, серо-стальные глаза и голос, хриплый, безумный, страстный, до дрожи пробирающий голос. Он не запоминал слов, он не мог вспомнить ничего из услышанного. Только боль, такую острую, что, казалось, еще чуть — и он проснется в порезах или не проснется вовсе.

Но тогда, следуя за Алеком к ангару, он был почти благодарен своим изменившимся снам и их герою, подарившему ему небо. Во всех смыслах. Герой же, бешеный и равнодушный одновременно, молча довел его до входа, где их ждали Блэк и мужик в летном комбезе. Алек остановился и прикурил, усевшись на покрытие. Бездушная кукла с пустым лицом. А Скай сунул Блэку бумажку с печатью и пошел слушать летчика, который увлеченно вещал про характеристики новых машин, маневренность и прочее, прочее, прочее. Он механически поддакивал, то и дело оборачиваясь посмотреть на Алека. Они отошли настолько далеко, что модифицированное зрение не помогало — он едва мог разглядеть силуэт — но, кажется, тот по-прежнему курил.

— Вот такие они, наши ласточки, — услышав такое знакомое определение, Скай против воли улыбнулся. — Нужен летчик-испытатель, а то у нас некому.

— В смысле? — он недоуменно уставился на летчика, который почесал голову и пожал плечами.

— Ну… Летчик нужен, желательно модификант, а то подходящего компенсационного костюма не разработали еще. А у нас нет, — мужик еще раз пожал плечами, будто извиняясь.

— В смысле — нет?

Летчик недоуменно покосился на Блэка, явно не понимая, о чем его спрашивают. Впрочем, Скай и сам смотрел на друга, который тяжело вздохнул, но все же заговорил:

— Ну, давайте знакомиться. Анатолий — наш летчик, — мужик кивнул, Скай вежливо улыбнулся. — Скай — наш будущий летчик.

Анатолий хотел кивнуть еще раз, но замер на середине движения.

— Скай? — обмирающим шепотом спросил он.

Скай скривился, хотя привычного ужаса на лице мужика не было, скорее восторг и какой-то священный ужас. Фанат, что ли?

— Блэк, блядь… — начал он, собираясь высказать другу все, что о нем думает, но замолчал, увидев окончательно отвисшую челюсть действующего летчика.

— Мудак, блядь, — мрачно отозвался Кирилл и отвесил ему легкий подзатыльник. — Анатолий, не афишируйте, пожалуйста, вы же понимаете… — мужик торопливо закивал, Скай поморщился и Кир повернулся к нему. — Я не летаю, Влад. Тем более на экспериментальных моделях.

Про Алека он тогда даже спрашивать не стал. Что-то подсказывало, что тот вообще собственные разработки только на фото и видео и видит. А когда они договорили и вернулись ко входу, друга там уже не было. Только окурки, вернее выложенное из них неприличное слово. Не «вечность», как легко можно догадаться.

А теперь их возвращения ждал он. С разрешением на полет, пусть и низэнько-низэнько. Скай сидел, ждал, курил и боролся с желанием выложить то же самое слово. Останавливала не совесть — скорее то, что за нарушение правил пожарной безопасности его и так по головке не погладят, а с такими уликами, убьют, выгонят и уволят. Последнее — страшнее всего.

На этот раз шаги он услышал, наверное, дело в том, что Анатолий был человеком и ходил с присущими людям звуками: шумное дыхание, стук подошв, иногда шаркающий. Кажется, он прихрамывал. Травма, усталость? Скай встрепенулся, выходя из полусонного состояния и прибрал окурки в баночку.

— Можно? — с надеждой спросил он.

Кирилл кивнул, и он почти побежал к машине, полез в кабину с замиранием сердца, чувствуя, как дрожат руки, а перед глазами плывет от волнения. Как же давно это было, как же он соскучился. Угнездившись в пилотском кресле, он взглянул на приборную панель и чуть не застонал. Переработанная и улучшенная, она вызвала у него приступ панического ужаса: кнопок прибавилось, прибавилось сенсорных панелей и экранов — как со всем этим работать-то? А вот в том, что через оставшийся кусочек стекла он увидит хоть кусочек же неба — Скай здорово сомневался. Ностальгически вспомнились старые машины, когда голубая гладь с белыми перьями облаков была повсюду, когда в небе появлялось ощущение, что это не истребитель — это крылья выросли. Право, жаль, что те модели остались в прошлом, как и многое-многое другое. Он вздохнул, чувствуя, как губы кривятся в печальной улыбке, но услышал знакомый голос, зовущий его по имени, и высунул голову из кабины.

Алек стоял внизу, глядя на него странно-темными, отчаянными и искрящимися весельем глазами.

— Чего тебе, зараза?

Фраза сорвалась с губ раньше, чем он успел подумать, но Алый не разозлился, только улыбнулся широко и радостно, совсем как раньше, и невозможным для человека прыжком преодолел разделяющее их расстояние. Где-то на окраинах сознания мелькнула мысль, что Блэк будет злиться, Скай отбросил ее, как неважную, глядя на Алека, раскинувшего руки и балансирующего на узком порожке.

— Пусти, а?

В его голосе была насмешка, но еще там была такая отчаянная безысходность, что Скай не смог сказать: «Нет». Их рокировка была чем-то из области воздушной акробатики — не грохнулись чудом, а потом Скай спрыгнул вниз и побежал навстречу летчику и Блэку, понимая, что творит редкостную глупость, но не может поступить иначе. Он врезался в обоих, снося их своим весом, собственными руками утаскивая к стене на максимальной скорости под гул двигателей за спиной. Взлетная полоса была пустой, ее готовили для него, вернее для этой вот машины — так какая разница, кто будет ей управлять. Блэк что-то кричал, а Скай блаженно улыбался, глядя на истребитель, плавно взмывающий ввысь. Воздух плавился и дрожал, окутывая машину прозрачной сферой, на краях которой свет превращался в радугу. Невероятно, безумно красиво.

Анатолий попытался его ударить, он поймал чужую руку на автомате и отшвырнул летчика от себя, особо даже не напрягаясь и не отводя взгляда от Алека, превратившегося в черную точку на небосклоне.

— Ты ебнулся, Влад?! — проорал Блэк, толкая его, но Скай лишь ухмыльнулся, доставая из кармана початую пачку сигарет.

Выбил одну щелчком пальца, прикурил.

— Расскажи мне, что он не умеет летать, Блэк. Я поржу.

— Запрещено, — процедил Кирилл, закрывая глаза и сжимая кулаки. — Ты ни хрена не понимаешь, Скай! Куда ты лезешь?!

Запрещено. Все запрещено. А что им можно вообще?

Летчики без неба, военные без войны. Люди, потерявшие свою человеческую суть. Да, наверное, они действительно ненормальные и все эти запреты чем-то обоснованы, но чья в этом вина? Скай улыбнулся еще шире, внезапно — впервые за столько лет — вспомнился Алекс. Как он любил говорить?

— Под мою ответственность, — он бросил на друга косой взгляд. — Ты у нас в каком звании, кстати?

Кир замер, похоже, ошалев от таких перескоков с темы на тему.

— Генерал-майор запаса, — за него ответил Анатолий, потирая ушибленное плечо. Точно фанат. — А что?

Скай светло и радостно улыбнулся, чувствуя, как сводит скулы.

— А то, что решения командования не обсуждают, не так ли, товарищ генерал-майор?

— Их выполняют, — глухо откликнулся Блэк и ушел, уводя за собой растерянного и слегка хромающего летчика.

А он смотрел в небо.

И думал, что это лучший подарок, который он мог получить.

Который он смог сделать.

========== Глава 6 — Silentium videtur confessio (Молчание равносильно признанию) ==========

Любовь и в самом деле, как ничто другое, способна время от времени переворачивать всю жизнь человека. Но вдогонку за любовью идет и кое-что еще, тоже заставляющее человека вступать на стезю, о которой никогда прежде и не помышлял. Это кое-что зовется «отчаяние». И если любовь меняет человека быстро, то отчаяние — еще быстрей.

(Пауло Коэльо, «Одиннадцать минут»)

Признаться честно, после того визита Марина долго не могла нормально спать. Просыпалась порой среди ночи, вспоминая хриплый, сорванный шепот, ту меру боли и отчаяния, которое ей, на самом деле, не дано ни понять, ни позвать. К счастью.

К сожалению.

В тот день он ушел. Просто в какой-то момент невидящие глаза стали зрячими, Алек зажмурился, сжал зубы, глухо выругался, извинился, встал и скрылся за дверью, чтобы, похоже, никогда не вернуться. Марина проверила и запись, и карточку, но контактов пациента не было. Попробовала набрать болящему коллеге — тот Алека тоже не знал, похоже этот визит был для него первым и последним. Александр Киреев — было написано в карточке, но поиск по имени выдавал десятки и сотни Александров Киреевых, и ни одного ветерана. Впрочем, она и не сомневалась, что имя было придуманным специально для этого визита.

Может, и существовал когда-то Киреев Александр, но ее пациент им не был, а кем был — черт его знает. Марина была бы рада о нем забыть, но не получалось. Царапало где-то в груди, раз за разом оживало во сне и в предшествующей ему полудреме. Распахнутые глаза, прозрачные слезы и глухой хриплый шепот.

Она попробовала поговорить об этом с мамой, та грустно улыбнулась и сказала:

— Из-за тебя милая. Я не виню, не подумай. Просто всем им тогда говорили «возвращайтесь», и все они обещали вернуться.

Звучало не просто разумно — абсолютно верно. И, хотя мама не винила, да и Алек, наверное, тоже — Марина остро ощущала собственную вину. Пройтись вот так, походя, по больному и бросить без помощи, противоречило всем ее идеалам. Да и сути врача. Ей хотелось хотя бы попросить прощения, но Алек был где-то безнадежно далеко, неуловимый и надежно скрытый законами о защите персональных данных военнослужащих. Она пробовала подать запрос, но, вроде заинтересовавшийся после имени, чиновник резко поскучнел, когда она описала своего визитера. Оставалось только ждать и надеяться. Ждать его и надеяться, что ждет не зря.

В это утро она даже не ожидала, что что-то произойдет. Так, надела спортивный костюм, порадовавшись законному выходному, и вышла на улицу, прогуляться и в магазин. На сидящего у подъезда мужчину она даже внимания не обратила, вернее не обратила бы, если б твердая ладонь не подхватила ее под локоть, а он вдруг не оказался слишком, неприлично, близко.

— Привет, милая! — светлые пряди закрывали пол-лица. — Я жутко соскучился, поехали?

Марина всерьез собиралась закричать в тот момент, но увидела его глаза и сглотнула.

Предгрозовое небо и светлая сталь, неуловимая боль и легкая насмешка.

— Боже, ты меня напугал, — протянула она, улыбаясь, только голос чуть дрожал и срывался.

Алек улыбнулся в ответ и повел ее к припаркованной на углу белой машине. Усадил на переднее сидение, пристегнул, шепнув: «Извини». Сел за руль и сорвался с места. Марина молчала, искоса изучая его профиль, минут с десять, наверное. Не могла определиться ни с словами, ни с вопросами.

— Почему? — спросила она пятью светофорами спустя.

Алек улыбнулся, не отводя взгляд от дороги.

— Люди. Короткая же у вас память.

— Я не…

— Мне нельзя говорить с тобой, я же говорил.

Марина замолчала, собираясь с мыслями.

— Куда мы едем?

— В одно красивое место, — он снова улыбнулся. — Мне вид нравится, по крайней мере.

— К тебе домой?

Улыбка стала шире. Алек, наконец, повернулся к ней на мгновение, смерил изучающим взглядом и кивнул.

— Ничего не понимаю, — вздохнула она и уставилась в окно.

Мимо проносились магазины, дома, деловые центры, небоскребы. Алек гнал, явно нарушая, но ничуть об этом не волновался. Наслаждался скорее.

— Любишь скорость?

— Люблю. Говорят, ты меня искала.

А еще он любил перескакивать с темы на тему. Марина возмущенно фыркнула, потом переосмыслила фразу и повернулась к нему.

— Откуда ты?..

— Кирилл доложился, — он поймал ее недоумевающий взгляд и поморщился. — Неважно. Я сказал, что с тобой спал. Это предпочтительнее, чем увидеть тебя у СБшников.

— Алек…

Она пыталась подобрать слова, но не получалось, совсем не получалось. Он перескакивал с мысли на мысли и самым сложным — было угадать пропущенные части. Кирилл — начальник или друг? Или кто? СБ?

Алек предупреждал, что ему нельзя с ней говорить. Запрещено?

Запреты и СБ в одном уравнении складывались в два варианта — коммерческая тайна или гостайна. Он говорил, что военный, значит…

— Государственная тайна? — голос слегка дрожал, она сама себя за это презирала.

Алек кивнул.

— Ты…

— Помоги мне, — вдруг хрипло попросил он. — Пожалуйста, Марина.

И она не смогла отказать.

Он жил под самой крышей. Роскошные апартаменты на семьдесят втором этаже, панорамные окна — город как на ладони. Черный металл, темное дерево, белый с черными прожилками пол. И красный диван, широкий и глубокий — как пятно крови посреди этого монохрома. Марина вздохнула, глядя на пейзаж за окном, потом еще раз обвела взглядом квартиру, отмечая небрежно брошенные в угол вещи и выглядывающую из-за низкого столика кошку.

— Вообще, я бы сказала, что такие цвета отрицательно влияют на психику.

Алек засмеялся, открыл холодильник и достал две бутылки воды.

— Спасибо, доктор. Переделать в нежно розовый или нежно голубой?

— Салатовый. Благотворно сказывается на настроении, знаешь ли.

— Я еще солнышко на стене нарисую, — он улыбнулся и растянулся прямо на полу, подсовывая под голову снятую куртку.

Тонкая футболка подчеркивала мышцы. Он больше не казался ей хрупким, скорее наоборот. Забавно…

— Ты специально так одеваешься?

— Конечно.

Уточнять, переспрашивать не стал, сразу понял, о чем она.

— Зачем?

Он засмеялся.

— Ты точно помнишь, кто я? Чем безобиднее выгляжу, тем лучше, знаешь ли. Тем более, что ростом я и так, и так не вышел.

— Ты выше меня.

— Марина, ты остальных модов давно видела?

Она подняла руки сдаваясь, тем более что он был прав. Другие — ну, те кого она помнила — были выше, массивнее. А Алек выглядел по сравнению с ними почти, как человек. Рядовой спортсмен любитель рядом с профессиональными бодибилдерами, если продолжать аналогию. Нет, на самом деле, разница была не настолько серьезной, но ощущалась, вполне ощущалась.

— А почему, кстати? Ну, такая разница?

Алек ухмыльнулся, как-то неприятно и двусмысленно.

— Качество исходного материала, так сказать, — он вдруг повернулся на бок и серьезно посмотрел на нее. — Ты еще можешь уйти, девочка. Они будут задавать странные вопросы, но… сейчас ты правда ничего не знаешь.

— А потом не смогу?

— Нет.

Слово прозвучало как приговор. Марина медленно опустилась на диван, задумчиво глядя в пустоту и думая, думая, думая о том, что не может уйти. Не имеет права, к сожалению или к счастью. Потому что она хотела ему помочь, потому что, если она была ребенком войны — он был ее жертвой. Потому что никто не должен так отчаянно плакать и нести в себе столько боли. Он предлагал ей спасение.

Но она не могла, не имела права воспользоваться этим шансом.

— Ну, значит не смогу, — она деланно-равнодушно пожала плечами.

— Глупая девочка, — вздохнул он. — Смелая. Ты возненавидишь меня.

— Почему?

— Я — возненавидел. — он снова лежал на спине с закрытыми глазами.

Знать бы, что он видит сейчас. О чем думает, кого вспоминает…

— Кого, Алек?

— Девушку, которую пытался спасти. Ради которой нашел в себе смелость и бросил все. Знаешь, я просто не хотел слышать, как она плачет, — голос стал тише, напевнее. — Я мог бы терпеть бесконечно долго, но один ее всхлип — и все потеряло значение.

— Ты ее любил?

— Нет. Я ее… — он засмеялся. — Не знаю, Марина. Пытаюсь вспомнить, но не могу. Я хотел, чтобы она улыбалась. Я хотел, чтобы ей не пришлось продавать себя за кусок хлеба и лекарства…

— И продал себя вместо нее?

Он улыбнулся.

— Можно и так сказать.

— Она была тебе благодарна? — Марина старалась даже не дышать лишний раз, лишь бы не спугнуть этот момент, его готовность говорить, его откровенность.

— Тогда — не знаю, — он распахнул глаза. — Потом — она сказала, что я виноват во всем. Она ненавидит меня, я ненавижу ее. Забавно легли карты, правда?

— Наверное, это обидно.

Он сел, обхватив руками колени, и помотал головой.

— Это больно, Марина. Это очень больно, — пустой больной взгляд. Складки между бровей вдруг добавляют ему возраста, и он кажется невыносимо, неизъяснимо старым. — Все умерли, Марин. Все умерли, а я почему-то все еще жив. И она жива, а я не могу отделаться от мысли, что лучше я умер, лучше бы умерла она и выжили те, кто был этого достоин. Не мы.

— Алек. Вы спасли нас, Алек, — она тихо-тихо говорит то, что носила в себе долгие годы. С детства, с конца войны, с той встречи с ее героями. — Невозможно спасти всех, но то, что вы сделали, — ты не представляешь, насколько это невероятно, какой это подвиг.

— Тебя не было там, Марина.

— Да, но, если бы там не было тебя — меня бы сейчас не было здесь.

Он горько улыбается и пристально на нее смотрит.

— А почему ты думаешь, Марина, что меня ЭТО волнует?

И слова теряют смысл.

***

Руки дрожат. Она касается холодного стекла, обводит пальцами контур собственного лица, на которое накладывается другое. Более полное, с явными следами возраста. Родное.

— Мамочка… — еле слышный шепот.

Пальцы сжимаются в кулак. Лицо разлетается с осколками зеркала, падает на пол с хрустальным перезвоном, в которой ей слышится грохот взрывов. Она кричит.

Его руки обхватывают, удерживают, прижимают. Она брыкается и дерется, долго, отчаянно, пока не обмякает в его объятиях, слыша частый стук чужого сердца.

— Почему они? Почему не я?

— Потому что я в тебя верю? — иронично.

И она смеется.

***

Скай думал, что будет ждать полетов, мечтать о них, думать о них, с внутренней дрожью и волнением ждать моментов, когда можно взмыть в небо и не думать ни о чем, потому что мир безнадежно далеко внизу, вместе со всеми его проблемами, радостями и печалями. Он почти угадал — действительно и ждал, и мечтал, и думал. Но не полетов, а Алека, который после того его королевского подарка взял за правило встречать друга после «работы» и тащить то выпить, то перекусить. Иногда просто переброситься парой слов и посадить в служебную машину — время было не всегда — но приходил он неизменно. И улыбался, широко и безумия радостно, а Скай смотрел в сияющие глаза и ему хотелось плакать. Может, и к лучшему было — не видеть его, не говорить с ним, не знать толком, что происходит, ведь все эти годы он верил, что его сумасшествие закончилось вместе с войной. «Неужели это конец?» — написали они оба тогда вместо желаний, вот только Скай вкладывал в эти слова надежду. А Алек? Раньше он был уверен, что тоже. Сейчас — нет, уже нет. Слишком невменяемым было его счастье от этого подаренного полета, слишком многое и многих потерял его друг с концом войны.

Алек тогда благодарил и порывисто стискивал его в объятиях, а Скай пытался улыбаться и не вспоминать, как все закончилось и все началось, но память решала за него. Образы, чужие лица всплывали перед глазами, ему слышались приглушенные голоса. Алек отпустил, и он обнял его сам. За плечи, утаскивая к выходу, к лифту, чтобы вырваться из плена этих серых стен и своих воспоминаний. Он чуть было не заблудился в лабиринте коридоров, но тут уже влез Алый, провел другой дорогой и к другим дверям. Сейчас он шел туда сам — Алек написал и предупредил, что опаздывает. Кабинет с черной дверью был неприлично мал, а может, просто слишком заставлен мебелью. Диван, разложенный, причем. Шкаф, стол, терминал, второй терминал. На подоконнике планшеты, разобранные и нет, на полу беспорядочно рассыпаны запчасти.

— Привет. Дай мне пару минут, — выдохнул Алек, поднимаясь из-за стола, и скрылся за неприметной дверью рядом с шкафом.

Скай кивнул ему в спину, неуверенно огляделся, но даже присесть не успел — друг уже вернулся. В футболке и не менее потертых, чем его собственные, джинсах, которые он застегивал на ходу. Больше всего отчего-то смешили армейские берцы, зашнурованные не до конца, стоптанные и потасканные.

— Им лет-то сколько, — кивнул на ботинки Скай.

Алек засмеялся.

— На свои посмотри, — подмигнул он.

Кроме как смутиться, вроде бы, ничего не оставалось, но Скай потер шею и фыркнул, надменно задрав нос.

— Это винтаж, во!

— Тебя наебали, милый, в лучшем случае антиквариат, — Алек застегнул на запястье массивную вязанку браслетов и набросил куртку на плечо. — Пошли, — он шагнул к выходу.

Скай послушно пошел следом, стараясь не думать о том, что это уже было. И это слово-приказ, и шаркающие шаги впереди и тонкая, хрупкая шея с прилипшими к ней, темными от пота волосами. Только, тогда ничего не оттягивало запястья и полны они были надежд, а не глухого, беспросветного отчаяния.

Куда идти — они не обсуждали и не сговаривались, ноги сами привели на место, где когда-то все кончилось и все началось. Только закат сегодня был не таким кровавым, как тогда, но Скай все равно замер посреди Манежной, глядя вдаль и вспоминая это небо в конце самого первого парада победа, когда по белым маскам скользили тревожные красные тени, а они были безобразно трезвы и абсолютно растеряны. Тогда их било молотком по голове осознание того, что война кончилась. Навсегда и совсем кончилась, и непонятно — что делать дальше.

Они еще желания загадывали и жгли бумажки с ними в вечном огне — символе совсем другой победы, но это было позже, когда уже стемнело, а на небосклоне зажглись первые звезды. Скай покосился на ворота, ведущие в Александровский сад, потом на Алека, задумчиво глядящего вдаль — и отбросил мысль пройтись по «местам славы». Слишком равнодушным и пустым стало лицо друга, когда они приехали сюда. И как-то даже на людей свалить не получалось — не в метро ехали. Да и на улице никто не пялился, как на заказ. Хотя, дело-то, наверное, было в том, что вместе они похожи скорее на фриковатых подростков, чем на настоящих модификантов. Ну, Скай на подростка не очень тянул, но тощий Алый с неестественно белыми волосами выправлял впечатление. Великоватая куртка скрадывала мышцы, тонкие пальцы ничем не выдавали скрытой в его теле силы. Алек смазано улыбался, не задерживался ни на чем взглядом и непрерывно говорил: о работе, о жизни, об общих знакомых, тщательно, впрочем, следя за тем, чтобы не упоминать излишне известные прозвища. Замолчал он только на подходе к красной площади, тогда же улыбка пропала с его лица, а глаза стали, как иногда в присутствии Блэка — пустые, прозрачные, ничего не выражающие.

— Куда дальше? — спросил этот робот-Алек почти нормальным голосом, и Скай вздрогнул от неожиданности.

— Не знаю, — он пожал плечами и поежился от пронизывающего ветра. — Поищем, где посидеть?

Алек кивнул, не двигаясь с места. Правда, когда Скай пошел к переходу, послушно последовал за ним, вертя в руках початую пачку сигарет. Курение здесь было запрещено, друга, кажется, это расстраивало. И точно, едва они вышли из перехода, Алек выпустил в небо тонкую струйку дыма.

— Налево, прямо и направо через два перекрестка, — выдал он спустя пару затяжек и светло, по-мальчишески, улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд. — Там бар, в котором мы тогда сидели.

— Хочешь повторить?

Алек смерил его каким-то странным взглядом и криво улыбнулся.

— Торт хочу, — он затушил сигарету об ладонь. — И чай. Нажраться я и дома могу.

Скай кивнул и пошел по указанному маршруту, сдерживая желание спросить, где оно — его дома. Не так уж он и хотел знать ответ, а может, просто боялся его услышать. Несмотря на известность и успешность — за неимением лучших эпитетов — друг не выглядел счастливым. Усталым, задерганным в ноль, не выспавшимся. Каким угодно, но не счастливым.

Пока они пили чай, Алый снова улыбался и шутил, а Скай не мог отделаться от мысли, что вся эта жизнерадостность — только ради него. Но чай кончился, а вместо «дома» был следующий бар и что-то покрепче чая. Он не узнавал названий, молча пил все, что заказывал безумно и радостно улыбающийся друг, пытаясь удержать этот момент, ухватить его за хвост и не отпускать. Алек был живым, даже глаза искрились весельем, он еще никогда не видел его таким: ни на войне, ни — тем более — после.

Мысли в голове — сплошь непотребные. Он хотел набраться сил и смелости, чтобы спросить, по-настоящему спросить, у Алека, как он. И услышать настоящий ответ. Чтобы, наконец, узнать, как и за каким чертом, он оказался на этой проклятой войне. Но даже алкоголь не помогал. Ничего не помогало.

К предплечью прижалось холодное стекло, Скай убрал руки, запрокинул голову и взглянул в серо-стальные, бездонные глаза. Расширенные зрачки на миг показались черной дырой, в которую он падал, теряясь в тенях и запахе гари, чувствуя на губах привкус пепла и крови. Он почувствовал прикосновение к собственной щеке, и иллюзия пропала — глаза снова стали просто глазами. Скай отвел взгляд и забрал у Алека стакан. Вздохнул, слыша, как друг возвращается на свое законное место напротив, рассмеялся своим спутанным чувствам и отхлебнул.

У неведомого напитка был приторно-сладкий вкус. И невесть сколько градусов алкоголя. Он закрыл глаза, чувствуя разгорающийся в горле пожар, потряс головой, возвращая на место разбегающиеся мысли. И все же не удержался, сказал, будто в пустоту, но глядя прямо на Алека и чувствуя, как в ладонь впиваются стеклянные грани.

— Я никогда не понимал, как ты вообще оказался там, на этой войне, — вздох сорвался с губ сам собой, тяжелый и обреченный. — Неужели оно было настолько плохо, что не оставалось выбора?

Алый откашлялся, криво усмехнулся. Его лицо снова стало пустым, а тело двигалось будто само по себе. Вот он берет стакан, подносит к губам и делает глоток. Замирает — и кажется статуей. Потом он снова отмер — Скай аж дернулся — и поставил стакан на столик резким, быстрым движением, другой рукой нащупывая сигареты. Затяжка, другая — он считал секунды, а Алек улыбался, лаская пальцами стеклянную столешницу. Он качал головой — то ли в такт музыке, то ли это и был ответ на все его вопросы — молча и с все той же рассеянной улыбкой, словно потерялся в лабиринте собственных мыслей, только пил исправно, за двоих.

В один момент что-то неуловимо переменилось: то ли музыку выключили, то ли он заснул, завороженный, загипнотизированный движениями тонких пальцев — Скай не был уверен. Просто зашумело в ушах, и в этот фоновый гул тихим, едва различимым шепотом вплетался чей-то голос, а он даже сфокусировать взгляд на лице Алека не мог, чтобы понять, шевелятся ли его губы.

В какой-то момент шепот стал таким отчетливым, что он вздрогнул и несколько раз моргнул, прогоняя невесть откуда взявшуюся муть перед глазами. Напиться, чтобы забыть собственные сны, надраться до отключки, чтобы забыть пустые серые глаза и голос, режущий, проникновенный, страшный — хотелось до одури, но алкоголь превратил сны в явь.

«Голоса — это нормально, да?» — слова бились в голове и рвались с языка. Скай судорожно сглотнул, протягивая руку сдавливая плечо друга и дергая его на себя. Ощущать под пальцами нечто твердое показалось вдруг невероятно важным, он будто плыл, захлебываясь, погружаясь в толщу воды, а Алек был единственным островком спасения. Что за бред? Скай разжал пальцы, качнулся вперед и рухнул грудью на стол, бессильно пытаясь ухватиться за руку друга, которую успел заметить до того, как мир поглотила тьма.

— Холодно, — прошептал он, приходя в себя.

Кто-то рассмеялся хриплым, лающим смехом, Скай передернулся от этого звука и открыл глаза. Над ним нависал Алек с каким-то странным, задумчивым выражением лица. В глубине его глаз пряталась тревога, но губы кривила легкая полуулыбка.

— Шампанского нам, сегодня праздник, — Алый полубезумно рассмеялся, искоса глядя на него. — Выпей со мной, лю-би…

Скай зажал ему рот ладонью и потащил на улицу. Он сам был пьян, безобразно пьян, но Алек, кажется, и вовсе невменяем. Свежий непрокуренный воздух прояснил мозги, и он закрыл лицо ладонями, запрокидывая голову. Любимый? Это он пытался сказать там? Или он опять все не так понял?

Спрашивать было страшно, молчать — невозможно.

— Аль… — он потянулся к нему, но Алый лишь оттолкнул его, смеясь, и помахал рукой подзывая дежурящих на стоянке таксистов. — Аль!

Машина подъехала за доли секунды. Алек наклонился, назвал водителю адрес и лишь после повернулся к нему, печально улыбаясь и вертя в пальцах сигарету. Пяток шагов, несколько метров — непреодолимое расстояние. Что он пытался сказать, там, парой минут назад?

— Скай, у тебя не будет зажигалки? — его голос прозвучал настолько жалобно, что Скай не выдержал, рассмеялся.

— Сакральная фраза всей нашей жизни.

Он преодолел эти метры за доли секунды и протянул Алеку трепещущий огонек, прикрывая его ладонью. Друг улыбнулся и наклонился, прикуривая, потом выпрямился, медленно выдыхая, блаженно улыбаясь.

— Аль…

— Мне единственный поцелуй — прикурить от твоих сигарет, — тихо, нараспев прошептал Алый и сел в такси, не прощаясь и не глядя на него.

Наверное, надо было остановить его и что-то сказать, что-то спросить, но Скай остался стоять на тротуаре, глядя вслед удаляющейся машине.

Он, в принципе, мог бы их догнать, мог бы поехать за ними.

Страшно.

========== Глава 7 — Requiescat in pace (Да упокоится с миром) ==========

Иногда лучший способ погубить человека — это предоставить ему самому выбрать судьбу.

(Михаил Афанасьевич Булгаков, «Мастер и Маргарита»)

Что-то неуловимо изменилось в этой комнате, но он, право, не мог понять что именно. Может, рисунок трещин на потолке, может расположение стаканов. Алек налил, выпил, налил еще раз. Сон, как всегда, напоминал обезумевшую, гротескную реальность. А Скай все также изваянием сидел на кровати и тянулся к нему.

— «Я не могу», — пропел-процитировал он и печально улыбнулся. — Если бы ты тогда смог, это был бы уже не ты, Скай.

Но как же было больно. Он боялся тогда, что ничего не изменится. Боялся и надеялся на это. Он ведь был все тем же, он… любил его? Только тело, проклятое тело. Мертвое тело, чужое тело.

А он все ходит. И говорит. Почему-то.

И видит сны. Ская и вереницы мертвецов. И кровь, так много крови.

Алек улыбнулся.

— Это странное чувство, Скай, — прошептал он. — Оно всегда со мной, когда я их вспоминаю. Что-то сильнее боли и отчаяния. Что-то трепетнее надежды и веры. Я не помню их лиц, но где-то в глубине моей несуществующей души они до сих пор живы. И ждут меня.

Я не знаю, как скоро к ним приду, не знаю, что скажу, когда мы увидимся. Я не уверен, что смогу подобрать слова, что попрошу прощения у тех, перед кем виноват. Наверное, я не смогу рассказать им, что я чувствовал, как не получается у меня рассказать тебе свою жизнь.

Родился, живу, умру. Это и есть колесо судьбы, Скай, колесо фортуны. Знаешь, когда-то я верил, что этот мир и его судьбу творят люди. Что каждый наш выбор меняет мир и меняет нас, что нет неправильных и бессмысленных поступков. А теперь я не могу не думать о собственных ошибках. Скажи, что было бы, если бы я сказал «да» его матери? Что было бы, если бы не ответил на звонок Юки? Если бы выбрал панель или ломбард вместо армии? Если бы не стал одним из вас?

А главное, Скай, скажи, что было бы, если бы я умер?

А вдруг именно я оказался бы той бабочкой, взмах крыльев которой может изменить мир? — смех. — Мания величия, я знаю, в особо запущенной форме. Но я не могу об этом не думать, как не могу не помнить о них.

Когда я был ребенком, я хотел изменить мир и верил в чудеса. Когда я был подростком, я презрительно смеялся над сказками, но где-то в глубине души сладко щемило при мысли о волшебстве. Когда я вырос — я забыл, что такое надежда, Скай. Я искренне поверил, что все можно купить и продать. Я презирал людей. А потом пришла война и, как бы смешно это ни звучало, показала мне, как я был не прав.

Знаешь, Скай, уроки Алекса были той самой сказкой из моего детства, а небо — тем самым волшебством, которого мне так не хватало. А еще были вы, вы все, которым было плевать на деньги, статус и прочую мишуру. Вы, которые от души презирали тех, кто не рисковал ежедневно самим собой, кто был слабее — и защищали их. Ценой собственной жизни.

Ты не смотрел на меня, никогда не смотрел, но вылетая, каждый гребаный день, был готов отдать жизнь за всех, кто оставался в части. В том числе и за меня. За меня, за тетку-повариху необъятных размеров, за девочку-диспетчера с грустными большими глазами и мальчика-медика, плачущего над каждым раненым.

Я не мог этого понять, долго не мог. Сколько я уже был у вас технарем к тому времени, Скай? Год?

Нет, кажется, чуть больше полугода. Что-то около восьми месяцев прошло к тому времени, как расположение нашей базы таинственным образом стало известно противнику. И вместо парочки залетных разведгрупп мы получили полноценную атаку.

Помнишь крики, Скай? Помнишь грохот боя?

Нет, не помнишь, наверное. Ты был там, в небе, а я отсиживался на базе, вздрагивая от грохота разрывающихся снарядов и складывающихся, будто картонные, стен, до тех пор, пока не стало понятно, что шансов нет никаких. Вот тогда нам — всем тем, кто был просто техслужащими, медиками, да хоть поварами и уборщиками — всем нам впихнули в руки оружие. И в добровольно-принудительном порядке послали «служить и защищать». Хотя бы самих себя.

Нам было страшно, Скай. Только тихо умирать было еще страшнее, поэтому мы пошли. Ведь, в конце концов, всех нас учили обращаться с оружием, ибо война, а мы же все равно числимся в составе войск. Все мы, гипотетически, должны были уметь убивать и умирать за Родину. Только мы не умели. Мы были слишком гражданскими для этого, и нам было страшно, так страшно, Скай.

С десяток наших отбросили автоматы, как только поняли, что им придется стрелять в живых людей. Их положили там же. Еще несколько человек попытались убежать: то ли наивно полагали, что и впрямь получится, то ли им было уже все равно. Они тоже погибли. А остальные… остальным пришлось применять все свои теоретические знания на практике.

Мы стреляли и стреляли, а они все шли и шли, пока у нас не кончились патроны, да и у них, кажется, тоже, потому что они поперли чуть ли не в рукопашную. А нас оставалось что-то около двадцати, у нас были только ножи и мы очень хотели жить. Почти что стихи.

Вы успели сесть. Не знаю, было ли там твое звено, или вы тогда остались в небе, но какие-то из летных — точно успели сесть и прийти к нам. Спасать беспомощных, но забавных зверушек.

А у нас уже все равно руки были по локоть в крови.

Знаешь, оказалось, что, если человеку вгоняешь нож под ребра — кровь заливает рукоять и течет по пальцам, а если режешь глотку — бьет фонтаном и попадает на лицо. Оказалось, они кричат, Скай. От боли, от страха, от понимания, что обречены — они кричат. Кричат как дикие звери, но продолжают бросаться вперед.

Войны ведут государства, Скай, не люди. Они, так же, как и мы, были просто солдатами чужой войны, разменными монетами. И должны были или вернуться с победой — или не возвращаться вовсе. У них не было выбора, и они кидались на лезвия, зажатые в наших руках, и умирали. С криками, хрипами, стонами.

Я помню: у меня свело пальцы, я слишком сильно сжимал нож. Я помню: металлический привкус во рту. Я помню: тяжесть чужого тела.

Помню, как отшатнулся назад, когда кто-то из них с криком побежал на меня. Отшатнулся, зажмурился и выставил вперед руки с зажатым клинком. Я готовился умереть, Скай, но умер он, напоследок распахав мне плечо. А потом пришли летчики, у которых были патроны, были такие же ножи, как и у меня, у нас всех, и которые не страдали тонкой душевной организацией — они добили оставшихся.

А потом все закончилось, и они — технари, медики, повара — блевали там же у стены, вытирали губы руками, видели на них кровь и сгибались снова. А я стоял, все еще сжимая этот треклятый нож сведенными пальцами, по которым стекала моя и чужая кровь. Смотрел вперед невидящими глазами и плакал от бессильной злости на свою же слабость. Меня увел Алекс, кажется. Разжал пальцы, отобрал нож, потащил в санчасть, чтобы меня зашили.

Шили почти наживую, а мне не было больно. Я смотрел на них — а лица сливались в одно, и я не разбирал голоса. Алекс тогда, вроде бы, сел на корточки и заглянул мне в глаза, что-то сказал, а когда я не ответил — отвесил мне пощечину со всей дури. И бил, бил, продолжал бить, пока я не попытался ударить его в ответ. Тогда он засмеялся и, обхватив меня за шею, прижал к своей груди. А я кусал его пропитанную потом и кровью футболку и выл, рыдал от запоздалой боли. До сих пор не знаю — физической или нет.

Впрочем, за свои синяки после я на него не в обиде. Это было… это просто было. И хрен бы с ним, но, бля, Скай, потом нам, всем нам, надо было научиться жить с проклятыми, наполненными кровью и чужими криками снами — и вот это уже было в разы сложнее. И психологи, с постными лицами объясняющие нам, что произошедшее было не более чем роковой случайностью, которую никто не мог предугадать и предотвратить, и что мы ни в чем не виноваты, не вызывали ничего кроме отвращения. К ним, к самим себе. Мы убивали, мы. А они пытались нас оправдать, и это было даже хуже, чем то, в чем были виноваты мы.

На встречах с этими «горе-лекарями душ» я тупо кивал в ответ на всех их фразы и соглашался, что в этом нет нашей вины, что все в порядке, что меня это, конечно, до сих пор ужасает, но все хорошо. Я говорил: «Да», — и брал пачки снотворного и успокоительного, которые отправлялись в ближайшую мусорку, а ночами — ночами я видел их лица и слышал их крики. А когда просыпался… мне казалось, что мое лицо мокрое не от слез, а от крови. Это было сумасшествие, Скай.

Но это было в тысячу раз честнее, нежели свалить всю вину на «обстоятельства» и простить себе их смерти. Они сейчас рассказывают мне о нашей аморальности и беспринципности, эти странные люди. Они говорят, что я — мод, что я слишком сильно изменен, что пострадала психика, но это не моя, блядь, вина, Скай. Не моя. Вина тех, кто тестировал на нас недоработанную технологию, тех, кто не провел должных исследования.

Исследования, прикинь. Вот лежу я такой красивый, истекаю кровью из всех мест, знаю, что меня могут спасти, а мне: «Извините, тестирование еще не завершено, подыхайте, уважаемый, подыхайте».

Впрочем, неважно. Просто, когда я с ними разговариваю, Скай, мне вспоминаются те психологи, которые рассказывали мне про «случайности» и «обстоятельства». И мне безумно хочется рассказать им эту историю и спросить этих гениев мысли, кто тогда был виноват. И почему они-люди рассказывали мне-человеку, что, в общем-то, нет ничего страшного в чужой смерти, когда это смерть врага.

И я хочу спросить у них, если все так, то как я, нелюдь поганая, должен определять, кто враг, а кто — нет. Но я молчу, Скай. Потому что этого вопроса мне не простят, да и сам я себе не прощу, если именно он перевесит всю их толерастию, и нас решат просто по-тихому вырезать.

Я так и не научился убивать спокойно, Скай. Ни своих, ни чужих.

Но вот просто убивать — я научился очень даже хорошо.

Опыт сказывается.

***

Солнце нещадно жарит, и он вытирает струйки пота, сбегающие по шее. Косится на небо, но ни облачка, идеально чисто. Если не считать цвета.

— Что ты хотел?

— Зачем она тебе?

— Какая разница, дружище. Хочу.

— Ну так трахни и успокойся.

— Грубо, — он морщится.

— Ну извини. Она меня раздражает.

— Ну так подрочи и успокойся, — он хлопает его по плечу, разворачивается и уходит.

***

Скай работал, когда ему позвонили. Ну, как работал. Сидел и листал спецификации последней модели. Он уже наизусть мог рассказать содержимое всех этих подшивок, но госорганизация — на изучение спек было отведено определенное количество нормочасов, и раньше бы его в машину все равно не пустили. Так что сидел и листал, считая тянущиеся секунды, чувствуя их, будто каждая была песчинкой, а часы стояли перед ним. Временами он закрывал глаза и видел их, как наяву. Большие и вычурные часы, и песчинки, летящие вниз и с мягким шорохом приземляющиеся к горе своих товарок по несчастью. Впору бы сказать, что он сходит с ума, но это было не безумие — просто безделье. Безумием были сны, яркие, живые. В них к нему приходил Алек и говорил, говорил, говорил.

Скай уже с трудом отличал явь от этих снов. А главное, он не понимал, когда они начались. Их первый разговор, тогда, в пьяном бреду. Это — было? Или тоже приснилось? Реальность и ночные грезы переплетались в причудливом танце, а собственные мысли и ассоциации казались чужими. Иногда он видел в зеркалах чужое лицо. Алека. Это было двойным безумием, особенно после того, как ему приснилось выступление на какой-то конференции, где он был им, а на следующей день — Скай увидел это в новостях. И Алек смеялся ровно там, где смеялся он-Алек в своем сне, и говорил ровно те же слова.

Алла сказала: «Бред!» — и засмеялась, когда он пришел к ней жаловаться, но в ее смехе Скаю слышалась нотка фальши и паники. Она боялась, она отчаянно боялась. Скай только не мог понять, чего, а на прямой вопрос девушка снова засмеялась и начала твердить, что он придумывает херню. Он даже спорить не стал. Выпил с ней кофе, поболтал ни о чем и ушел, чтобы уже не вернуться, даже когда сны стали кошмарами.

Алая умирала, вновь и вновь, а он ничего не мог сделать. В реальности это было не так, но бред на то и бред, чтобы не иметь ничего общего с реальностью. Во сне причудливо переплетались смерти: Алая, Алый, Алекс. Он видел кровь, стекающую по подбородку, видел осколки, глубоко впившиеся в тело, и яркую вспышку в небе — венец всего и конец страданий. Он просыпался с криками, с воплями, в холодном поту. Он курил, сжимая сигарету дрожащими пальцами, раскачиваясь под никому, кроме него, не слышную музыку, и засыпал, чтобы — опять и снова — увидеть чужую кровь и чужую смерть.

Когда-то, много лет тому назад, Блэк и Юки в один голос твердили, что ему невъебенно повезло. Его не мучили кошмары. Теперь кошмары не мучили их, а он сходил с ума, видя — нет, не сотни и тысячи убитых невинных — лишь одну смерть. Ее. И сердце каждый раз билось на части с хрустальным звоном, а он, в конце сна, силился сложить из этих осколков слово вечность, чтобы услышать голос Алека, хриплый сорванный шепот, рассказывающий о боли и о войне. Такой, какой знал ее он, не Скай. И от этого голоса становилось еще больнее.

Звонок оторвал Ская даже не от спек, скорее от тщетных попыток вспомнить прошедший сон. Он поздоровался, на автомате, не вслушиваясь в ответные приветствия. Голос в трубке говорил долго, цветисто желая ему хорошего дня и вежливо интересуясь самочувствием и степенью занятости. Он пробормотал что-то в ответ, при большом желании это можно было принять за разрешение продолжать отвлекать его от работы и сумбурных мыслей. Желание, похоже, было. Скай воспринимал чужие слова, как фоновый шум, ровно до тех пор, пока голос не произнес фамилию приснопамятного генерала авиации. Его словно током дернуло — выпрямился, вытянулся и увеличил громкость, забывая, как дышать. Потому что этот звонок был приглашением, вот только, к сожалению, не на ковер. Хотя, когда Скай услышал слово «похороны», он не поверил сперва, так, тупо согласился явиться, глядя в стену невидящими глазами.

Подробности пришли потом. Уже сбросив вызов, ему вспомнилось, что генерал отказался от модификации. Он, и правда, был старым, особенно на последнем параде. Несмотря на идеальную выправку — а может, как раз благодаря ей — это было особенно заметно. Неудивительно. Столько лет службы и война в довершение всего. Скай печально улыбнулся, вспоминая их последний запой, когда горели города, а солдаты союзнических армий уже несли знамена победы. Они были глубоко на территории противника, Алек отсыпался и сходил с ума после вылетов с ядерными ударами. Кажется, тогда они забыли про звания и субординацию. Еще, кажется, под занавес, генерал обещал, что на них будут молиться. Он был прав, Скай уже даже спорить не мог. На них молились. Сперва.

Потом начали проклинать.

Эта мысль не отпускала вплоть до следующего утра, даже кошмаров не было, только сумбурные сны о прошлом. Но, умываясь и надевая парадную форму, пристегивая ордена и прижимая к лицу привычный белый пластик, Скай думал совсем о другом: интересно, кто-нибудь молился за них?

«За него», — чуть скорректировал он нить размышлений, замирая в дверях и глядя на высокий, усыпанный цветами и лентами гроб. Похороны непривычно пышные, таких не бывало очень и очень давно, новые технологии здорово сократили количество смертей среди государственных и общественных деятелей. Скай вежливо кивнул Блэку и паре высоких армейских чинов, перехватил букет, выставив его перед собой, словно щит, и пошел к вдове, безучастно глядящей в пол. Она была молодой, можно бы сказать, что слишком, но Скай видел те неизгладимые следы, что оставляют возраст и модификация. Черт, почему генерал-то отказался?

— Мои соболезнования.

Хотел по-армейски коротко и сухо, а вышло неожиданно искренне и прочувствованно. Вдова благодарно кивнула, на миг прикрыв глаза, он воспользовался этим мгновением, чтобы положить цветы с краю и ретироваться в сторону остальных приглашенных. На помосте за гробом стояли в ряд солдаты. Парадная форма, ружья «на караул». Можно было бы присоединиться к ним, но эта молодежь с открытыми лицами, воодушевленная и гордая — он бы слишком выделялся на их фоне. Да, и кто ему оружие в руки даст? Вопрос, шепотом произнесенный себе под нос, остался без ответа. Только криво усмехнулся Блэк — он не видел, но услышал этот знакомый смешок.

Рядом с другом вертелся тот парень из машины, Джейк, кажется. Скай наблюдал за тем, как он пытается предугадать каждое желание Кирилла ровно до тех пор, пока ответ на тот самый риторический вопрос не пришел к нему, не ворвался, широко распахнув двери, прижимая к себе охапку ярких до боли алых роз. Это было хуже, чем кошмар, Скай понял, на миг оглянувшись и поймав взбешенный взгляд Блэка. Это было больнее, чем осознание смерти не чужого ему, в общем-то, человека. Это был Алый, просто Алый, такой, каким знал его генерал.

Темные пряди падали на глаза, и он насмешливо щурился, сдувая их. Цветы перепачкали перчатки, когда он свалил всю эту гору на пол перед помостом, стали видны зеленые разводы. В его руках осталась одна роза. Скай закусил губу, глядя в это лицо и отчаянно жалея, что у него не хватило смелости. Прийти вот так, подойти к вдове, сверкая небрежно прицепленной к кителю Алой звездой, вручить ей шипастую, огромную розу со словами:

— Это единственное, что я вправе сделать за него. Не грустите, — и обнять, поцеловать в лоб, пропитывая ее тем же приторным ароматом роз, что, казалось, намертво в него въелся.

Черт, сколько же он шел вот так, по улице? И ведь ни один патруль не остановил! Хотя, рискнул бы хоть кто-то подойти к герою войны в форме и с медалями? Скай не был уверен, но, блядь, он ведь даже и не пытался. И не подумал об этом. А Алек просто сделал. Он что-то негромко говорил вдове, держа ее за талию, Влад, повинуясь внезапному порыву, шагнул к ним, подцепляя маску, кончиками пальцев, но на плечо легла тяжелая рука, и он остановился.

— Не смей.

Хриплый шепот Кирилла отдался звоном в ушах. «Почему?» — хотел спросить Скай, на языке вертелся еще десяток вопросов, но он промолчал, отступил назад, глядя, как Алый еще раз целует вдову и легко запрыгивает на помост. Он шел, чеканя шаг мимо этого почетного караула — никто не возмутился. Он остановился напротив того, что был в центре — и тот послушно уступил ему и свое место, и свое оружие.

Разве кто-то должен позволять то, что ты можешь взять сам?

Этот ответ оказался слишком очевидным и слишком неожиданным, Скай улыбнулся, сбрасывая с плеча чужую ладонь, и пошел к вдове, которую, невесть, когда успели оккупировать репортеры. Герой, мать его, спаситель. Друг детей, любимец женщин. Впрочем, когда вдова благодарно улыбнулась, едва ли, не прячась от назойливого внимания за его спиной, он решил повременить с самоуничижением в пользу более благородных дел. Люди вокруг, испуганная и печальная женщина, опирающаяся на его руку, Блэк за плечом — кадры сменяли друг друга, будто его жизнь перенесли на кинопленку докомпьютерной эпохи, и лишь актеры оставались неизменны. Скай разговаривал с кем-то, пытаясь, в меру своих слабых сил, отшивать репортеров. Кирилл вставлял пару слов, но акул пера старательно не замечал, вдова улыбалась, криво и болезненно.

Влад успокаивал ее, как мог, а между лопатками чесалось от чужого взгляда. Оборачиваться было страшно, не обернуться — невозможно, но Алек будто чувствовал, и всякий раз, когда Скай смотрел на него, отводил глаза. Он походил на статую, застывшее лицо, вырезанные из белого мрамора руки и полуприкрытые глаза, которые розы — или игра света — окрашивала алыми сполохами. Генерал бы улыбнулся такому сравнению, наверное. Генерал ни за что не позволил бы Алому стоять вот так на своих похоронах, но он стоял, а Скай ничего не мог сделать. Потому что сам хотел быть на его месте и отдать последний долг чести и памяти человеку в отполированном гробу, изножье и изголовье которого было так щедро усыпано цветами и припорошено розами цвета крови. Они проливали эту кровь за него и по его приказу. Они никогда не смогут отмыться, но ведь генерал — один из тех, кто привел их к победе.

Что было бы, если бы мужчина — молодой еще, в общем-то, — не сжалился над притащившейся в военкомат девушкой? Что было бы, если бы не подмахнул прошение Алекса, не глядя, не оправдал Алого и не повысил в звании? А главное — были бы они? Здесь и сейчас, в этом донельзя вычурном зале, рядом с вдовой, которая стесняется рыдать и не может улыбаться. Скай прикрыл глаза, давя на корню слабую улыбку, наползающую на лицо от одних лишь мыслей о войне. Бред же, бред. Кем надо быть, чтобы реагировать на тот ад вот так?

— Скажите, вы рады?

Он дернулся от вопроса, не смог сдержаться, слишком уж тот вторил его неозвученным мыслям. То ли улыбку заметили, то ли он начал рассуждать вслух, забывшись. Но Блэк не смотрел на него осуждающе, вообще на него не смотрел, а пальцы вдовы до боли впились в руку.

— Простите, — выдавила она и замолчала, кусая губы.

— Вы рады, что, наконец, свободны? — повторил свой вопрос мальчишка-репортер, и Скай задохнулся от возмущения.

Не то что слов не было, он и мыслей-то подобрать не мог. Да, как вообще можно такое спросить, какое право он имеет…

— Вы… — она всхлипнула. — Я не понимаю…

— Вы молоды, красивы, он был стариком. К тому же военные, люди строгих правил. Скажите, он вас бил? Вы рады, что он умер?

Скай бы ударил его, правда. За это — ударил, за слезы в ее глазах, за частое и неровное дыхание от сдерживаемых рыданий. Он даже руку заносить начал, но на запястье легла ладонь Блека и обхватила, сжимая, останавливая, заставляя подумать головой. Голова, впрочем, с инстинктами была солидарна, но Влад все равно замер, пытаясь сдержать свой глупый порыв. Это не просто плохая пресса, это же…

— Закрой рот.

Вдова, наконец, отпустила его руку и обернулась, Скай обернулся вместе с ней, молясь, но понимая, что услышал верно, что этот голос, холодный и равнодушный, принадлежал именно Алому.

— У нас в стране свобода слова, знаете ли! Я репортер и имею право задавать даже самые неудобные вопросы!

Мальчик был смелым или глупым, а может, и то, и другое.

— Я сказал тебе замолчать, — Алек улыбался, подходя к ним, обнимая трясущуюся женщину, он улыбался так же, как в далеком прошлом с чужим ножом в руках. Светло и радостно. Смертельно. — Выметайся!

Не просьба — приказ. Журналисты шумели и сосредоточенно строчили в планшетах. Сенсация, мать ее. Блэк вцепился Алеку в предплечье, Скай заметил это краем глаза, но тот скинул его руку, раздраженным, привычным жестом.

— Вы ее любовник, да? Роман с женой командира за его спиной, вы давно вместе? Теперь вы сможете пожениться, вы рады? — мальчишка продолжал тараторить, подписывая себе приговор, и только Алек знал, смертный ли.

Скаю хотелось зажмуриться, чтобы не видеть этого, заткнуть уши, чтобы не слышать, но он смотрел, стоял и смотрел, как Алый улыбается еще шире, гладит вдову по волосам и отодвигает ее в сторону, шагая вперед. Он должен был остановить его, но лишь обнял слабо улыбающуюся женщину, глядя, как облитые белой в зеленых разводах тканью пальцы смыкаются на чужом горле и отрывают незадачливого журналиста от земли.

— Закрой свой рот, щенок. Убирайся отсюда. Иначе, честью клянусь, ты захлебнешься собственной кровью.

Мальчишка кулем упал на пол, Алек, обтерев ладонь о штаны, подал руку вдове и отвел ее в сторону, а Скай, наконец, выдохнул, и в воцарившейся с началом короткой и прочувствованной речи его друга тишине этот выдох прозвучал невозможно громко. Следом отмерли и все остальные, кто-то возмущенно шептал, кто-то помогал подняться потирающему шею глупому мальчишке, Блэк за что-то отчитывал Джейка. Скай не прислушивался ни к чему, глядя в угол, где женщина в черном, смеясь, рыдала на груди мужчины в мундире, с орденами и без маски на лице.

Защитить эту женщину — единственное, что они могли сделать для генерала. И даже это осмелился сделать только один из них. Что за ирония? Скай отмахнулся от пары отчаянных — особенно учитывая произошедшее — папарацци и пошел к Алеку, который, похоже, решил не возвращаться к своему месту в почетном карауле, но друг смылся раньше, чем он добрался до места назначения. Скай пытался поймать его раз за разом, хоть на пару слов, но Алек неизменно ускользал, оставляя ему своих собеседников, которые прямо-таки жаждали познакомиться с прославленным летчиком. Будто только что рядом с ними не был другой, не менее, к слову, прославленный.

Алый перестал убегать лишь к концу вечера, когда Скай и охотиться-то за ним перестал. Просто вдруг они оказались рядом в нестройной толпе внимающих речи Блэка, а после — какого-то чиновника, оставшегося безымянным. Он говорил, говорил и говорил, а на Ская волнами накатывала боль и глухая тоска. Он называл имена погибших, рассказывал истории из жизни, а Скай вспоминал другие истории и другие имена. Вспоминал людей, у которых не было похорон, у которых и могил-то не осталось, ничего не осталось, кроме памяти. Их памяти и их боли. Алек нащупал его ладонь и вцепился в нее, но Скай не почувствовал боли, только сжал в ответ чужие пальцы, слушая громкие и пафосные слова.

Родина его не забудет. Ха! Родина забыла их, Родина всех забыла. Сотни и тысячи жизней, тонны крови, ушедшей в землю, миллиарды безымянных жертв. Они победили — и все осталось в прошлом. Наверное, и им бы стоило, да не сложилось.

— Судьба — мерзкая сука, — задумчиво бросил Алек на выходе.

Улыбнулся вдове, саркастически поклонился Блэку.

И приложил к лицу белый пластиковый овал.

========== Глава 8 — Argumentum ad ignorantiam (Довод, рассчитанный на неосведомлённость собеседника) ==========

Память согревает человека изнутри, и в то же время рвет его на части.

(Харуки Мураками, «Кафка на пляже»)

Она действительно никуда не ушла. Он не удерживал, молчал. Ключи лежали на барной стойке, и Марина могла бы, наверное, просто взять их, открыть дверь и выйти. Убежать как можно дальше от этого места, этого человека и этих слов. Но она осталась, сама не зная почему. Позвонила маме, предупредила, что поживет у друга — Алек вздрогнул на этих словах — потом полезла в холодильник. Он улыбнулся, мягко отодвигая ее, и сам приготовил ужин, а потом сидел рядом и все также молча наблюдал как она ест.

Ни слова, ни единого слова он так и не произнес ни в тот день, ни вечером следующего, когда вернулся то ли с работы, то ли еще откуда. Готовил еду, уступил диван, выдал пару футболок — и ни единого слова. Она не возражала, впрочем, думала. Над его жестоким и честным вопросом. И правда, почему? Кто и когда сказал ей, с чего она вообще взяла, что все эти люди, убивая, умирая — думали о них? Кто-то и вспоминал, быть может, но все? Всегда?

Следующей ночью она долго лежала без сна, пытаясь представить себя на их месте. Что, если? Вот она, на войне. Вот умирает мама, умирают друзья и фронтовые и нет, умирают знакомые, родственники. Что ей до людей, которых она гипотетически может спасти? Какое они имеют значение?

«Никакого», — шепнул кто-то в голове, и Марина заплакала беззвучно, прикусывая подушку, чтобы не разбудить Алека. Тщетно: прохладная тяжелая рука легла на лоб. Он осторожно притянул ее к себе и обнял, усадил на колени, укачивая и успокаивая.

— Тише, девочка, тише.

— Ты… — она шмыгнула носом и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Ты был прав, извини.

— Я?

— Тебя и не должно это волновать. Я дура. Это мы должны просто быть вам благодарны, потому что несмотря ни на что — вы там остались. И победили. Не ради нас.

— Наивная, глупая девочка. — он улыбнулся. — Я рад, что ты живая.

— Ты человек, Алек, — она всхлипнула и снова вытерла слезы. — Кажется, мне не надо тебе помогать.

— Спасибо, милая.

Фраза опять отозвалась болью и отчаянной грустью где-то глубоко внутри.

— Будь счастлива, — еле слышно прошептала она и услышала тихий мужской смешок. — Нет, просто. Мне это сказал Алый, я в школе еще училась…

— Ага.

— Я серьезно!

Она шлепнула его по руке и встала, пошла за водой, но Алек опередил, налил в стакан, дождался пока она напьется и забрал его. Странно улыбнулся, глядя ей в глаза.

— Косички, розовая блузка и красная роза. Да, я помню.

— Я серьезно! Ты… — она осеклась и вдруг пошатнулась, хватаясь за барную стойку. — Ты — что?..

Алек улыбался, скупо и чуть печально, глаза мерцали в темноте.

— Я помню, Марина, — шепнул он и улыбнулся шире. — Можно не представляться заново, да?

Сознание она все-таки потеряла. Ненадолго вроде, но очнулась уже на диване. Алек сидел на полу рядом с кружкой кофе, и как он его делал, Марина не помнила.

— Алек?

Он повернулся и протянул ей вторую кружку:

— Будешь?

Марина кивнула. Села, забрала кофе, на автомате сделала пару глотков.

— Алек, ты… ты это… — мысли путались, заплетался язык.

«Я помню». Помнит, помнит… Розовая блузка, она же действительно была тогда розовой, и косички были, которые он безбожно ей растрепал. И роза. Безжалостно обломанная роза, приколотая к кителю орденом… Она вздрогнула и с трудом удержала кружку, глядя на алую звезду, небрежно брошенную на журнальный столик, мерцающую алыми бликами в свете луны. Алек проследил за ее взглядом и криво усмехнулся:

— Порой мне кажется, что этим орденом меня прокляли. Хотя, по сути, все самое плохое случилось много раньше, Марина.

«Ты еще можешь уйти, девочка».

Нет, не может.

— Когда? — тихо спрашивает она.

Алек улыбается и запрокидывает голову, глядя в потолок или в прошлое.

— Когда умер Алый…

***

— Ты изменилась, девочка, — он улыбается, и чужая улыбка вторит ему, словно кривое зеркало.

— Скучали?

— Надеялся.

— Надежда — очень глупое чувство.

— Или не изменилась.

Они смеются.

— Вы живы, — тихий голос, боль в нем такая густая, что ее можно черпать ложкой. — Хотя бы вы живы.

— Живых — больше, чем ты думаешь.

— Мертвых — больше, чем думаете вы.

Тишина.

***

С третьего дня поминок он ушел под утро, покачиваясь от выпитого и собирая собой все углы и выступы. Не вписался ни в один поворот. Прохожие ржали и качали головами, где-то на десятом предложении подвезти до Ская дошло, что браслеты остались лежать где-то в квартире вдовы, он даже не помнил где. Казалось, он был обречен вернуться, но поглядел на часы и пьяно рассмеялся — нет, не сейчас.

Везение или нет, но полицейских по пути он не встретил, в метро не отрубился, до дома дошел. И замер перед дверью. Не хотелось заходить, отчаянно не хотелось. Нет, Скай верил, что его ждут. А лучше бы не ждали, лучше бы Юки оказалась где-то далеко-далеко. Не с ним и непременно счастливой, чтобы не было этого поганого, наждаком царапающего по душе чувства вины. Он верил, что любит ее, каждый раз верил — до следующего сна. А после — просыпался в холодном поту, как наяву видя насмешливую улыбку и пристальный взгляд темных глаз давно мертвой женщины. Любимой.

Скай привалился к стене, прижимаясь затылком к холодному бетону, и сдавленно застонал. Метр до двери. Три — до лифта. Самый легкий выбор, казалось бы, но он не мог его сделать, просто не мог. Если он сбежит сейчас — что дальше. День за днем, час за часом убегать от необходимости решить и решиться — это ли по-мужски?

Черт, кажется, маме не стоило читать ему на ночь сказки про рыцарей и прекрасных дам. Может, вырос бы нормальным человеком.

Последняя мысль заставила его рассмеяться в голос и распахнуть дверь. Конец метаниям, неожиданный, причем, конец. В квартире было пусто, от слова «совсем». Юля ушла и забрала с собой даже те мелкие безделушки, что со временем поселились на полках и столах. Барная стойка без ваз и корзинок с цветами казалась осиротевшей. Скай вздохнул — не то печально, не то с облегчением — и для верности обошел всю квартиру. Никого. Он уселся на диван в гостиной и запрокинул голову, закрыл ладонями лицо, толком не понимая плакать ему пора или смеяться.

Юки ушла. Кончились мучения, метания, его дурацкие сомнения и неуверенность. Любовь, впрочем, тоже кончилась. А была ли она? Жалкое подобие, если вспоминать Сашу. Или то была страсть, а настоящие чувства как раз такие — нежные, спокойные, осторожные. Он застонал, но из плена идиотских мыслей выдернул как нельзя более своевременный звонок. «Мама» высветилось на дисплее. Скай скривился, сбросил вызов, тяжело вздохнул и поехал в офис, к Алеку.

Он боялся людей. Он правда научился их бояться за годы ненависти и презрения при виде браслетов, косых взглядов на его слишком правильное лицо и фырканья в спину. Стоило бы ненавидеть их в ответ, но он не мог — это ломало что-то глубоко внутри. Страх был проще и понятнее. Бояться и прятаться стало почти привычным. Единственно правильным. Как правило, Скай не выходил из дома. Если выходил — шел пешком, надвинув капюшон так низко, как только мог.

Но не сегодня.

Он вызвал такси. Он дерзко и открыто улыбнулся мальчишке-водителю. Бряцая браслетами на запястье, назвал адрес и уселся на переднее сидение. Машину просил курящую, так что закурил, не спрашивая и не сомневаясь, а парень за рулем обтекал молча. Косился только, но не презрительно — испуганно и неуверенно. Смешно. Скай так их боялся, а они в ответ боялись его? Он улыбался всю дорогу, криво и горько. Не получалось у него их ненавидеть, никак не получалось.

Любить, впрочем, тоже.

Улыбка сползла с лица уже в том самом крошечном кабинете, когда он увидел Алека. Лежащего не на диване — на полу, то ли спящего, то ли бессознательного. Рядом не было ни одной бутылки, ни таблеток — ничего. И включенная на оповещение сигнализация. Когда Скай перешагнул порог, она запищала, но Алек даже не шевельнулся. Грудь вздымалась ровно, словно по счету, Скай слышал глухие удары чужого сердца, замедленные, но не чересчур. Друг был жив, определенно. Но мод не мог не слышать, как он вошел, не мог не проснуться — однако ж Алек не шевелился.

— Аль?..

Он опустился на корточки, касаясь кончиками пальцев чужого плеча. Кожа была не холодной — ледяной. Чуть влажной, будто он вылез сюда из холодного душа. Скай прижал руку к шее, пульс бился четко и ровно, можно принимать за эталон единицы времени.

— Алек, блядь!

Ни звука, ни движения. Не сон, черт, это определенно не сон. Если бы Алый спал — он бы уже проснулся от шума, от прикосновений. Если бы Алек был в обмороке — тоже пришел бы в себя. Потому что бессознательный организм не может определять Ская, как безопасного. Он мод, он должен очнуться, хотя бы чтобы иметь возможность защищать себя. Скай твердил это себе следующий десяток минут, бессильно пытаясь привести друга в чувство. Бил, тряс, обливал водой. Поцеловал даже, но ничего не работало, будто на полу валялся манекен из продвинутых, предназначенных для медиков-студентов. Дышащая кукла с бьющимся сердцем — терапевтам практиковаться самое то. Ассоциация заставила его истерически рассмеяться, и набирая номер Аллы, он смеялся тоже. Только пальцы дрожали.

Она приехала очень быстро. Или очень медленно, если честно, к моменту, когда бывшая медсестра вихрем ворвалась в комнату, Скай уже не был уверен, что адекватно воспринимает время и объективную реальность. Под пальцами бился пульс и, казалось, что только эти мерные удары удерживают его здесь и сейчас. Алла заставила его убрать руку. Беспрестанно шутя, она профессиональными, отработанными движениями что-то измеряла, проверяла. Посветила в зрачки, приподняв веки — Алек не шелохнулся. Нахмурилась и полезла в свой кейс. Скай отстраненно наблюдал, как она достает какие-то флаконы, шприц. Что-то мешает и набирает.

Алла вонзила иглу в вену, раствор окрасился кровью, но Скай даже не вздрогнул. Мысли текли медленно и лениво, он успел подумать, что этот цвет — алый — почти того же оттенка, что и Алая Звезда, прядь в его челке на парадах, искры в серых, почти прозрачных глазах. А потом Алек закричал, и его подбросило, передернуло. Загорелись щеки — будто это ему отвесили с десяток пощечин. Болела рука. Скай согнул ее, поднося запястье к глазам, и вздрогнул, увидев зеркальный жест Алека. Кто из них сделал это первым?

— Кто я? — прошептал он едва слышно, глядя как шевелятся чужие губы. — Безумие, — почти выкрикнул, слыша, как ему вторит хриплый и сорванный голос.

Алла смотрела на них почти испуганно, Скаю и самому было страшно, но он даже говорить больше не мог. Мир затягивало серой дымкой, она коварно подкралась из-за спины и обхватила, будто щупальцами. Она тянула на дно, обещая покой и тишину, но, когда он попытался вывернуться из этой хватки, набросилась и потащила во тьму.

Лицо перед глазами на миг поплыло, он моргнул — и мир стал четче, только теперь он видел себя. Свои испуганные глаза, медленно гаснущие. Свое тело, заваливающееся назад. Он потянулся себя поймать, но ничего не вышло.

— Аль, — услышал он приглушенный, будто сквозь подушку, голос Аллы. — Алька!

Тень отступила. Перед глазами снова потемнело, Скай моргнул и рвано выдохнул, увидев потолок и испуганное, обеспокоенное лицо Алека над ним. Такое родное и знакомое, будто этот пацан только вчера вылез из репликатора, будто он — опять и снова — не умел справляться с эмоциями и натягивать на себя ту маску, которая так бесила Ская. Алый помог ему сесть и улыбнулся, обнимая за плечи. Скай улыбнулся в ответ, дергая его за упавшую на лицо прядь и игнорируя, отметая, вой системы в ушах.

Этот мод не мог ему ничем угрожать. Только не он, только не Алек. Здесь он в безопасности.

— Что с тобой было? — воистину, Алла была спасением. Даже говорила за него.

— Ты это мне или ему? — Алек засмеялся было, но замер на вдохе, скривился и потер пальцами виски. — Увлекся настройкой. Бля… — он зашипел и встал.

— Аль… — ее голос был почти испуганным, но Алек только отмахнулся и, пошатываясь, побрел в сторону ванной. — Блин блинский!

Алла двинула кулаком по стене, кривя лицо в страдальческой гримасе. Скай задумчиво смерил взглядом чуть заметную вмятину от удара и положил руку ей на плечо, пытаясь остановить процесс разрушения чужого имущества.

— Что-то не так?

— Все не так! Если б я знала… — она всхлипнула и поджала губы. — А вдруг мы что-то сбили?

— Что сбили?

— Настройку.

Скай застонал, обреченно качая головой. Ничего не понимать в их разговорах вроде бы было уже привычным, но, блядь, каждый раз, как первый.

— А можно ликбез для дебилов?

— Нельзя, — показавшийся в дверях Алек определенно стал более живым, чем пару минут назад. — Вы ничего не сбили, не парься, милая. Спасибо, что зашла.

Он только посмотрел на нее, чуть сощурившись, а Алла уже вскочила и торопливо собралась, на ходу извиняясь за то, что не может задержаться даже на пять минут. Скай следил за этим представлением со всевозрастающим изумлением. Для кого это сцена-то? Ради него, что ли?

— Она определенно переборщила, — Алек улыбнулся хлопку двери и опустился на пол рядом с ним. — Не обижайся, девочка волнуется.

— За тебя?

— За меня, — он снова улыбнулся. — Я старался привести себя в более адекватное состояние, получилось вроде. Ты дергай меня, если что? Может заносить.

— Звучит, как будто чувствительность калибруешь, — Скай улыбнулся в ответ.

— Близко к истине. Помнишь, этот волшебный процесс сразу после репликатора? — Алек замолчал, глядя в стену. — Я отвык быть таким, — наконец, тихо сказал он, когда Скай уже отчаялся услышать еще хоть слово. — Но, постараюсь.

— Ну, — Влад не смог сдержать нервный смешок. — Таким ты мне точно нравишься гораздо больше.

Алек заливисто засмеялся, запрокидывая голову и широко улыбаясь.

— Я рад, — бросил он и ушел за чаем.

Зашумела вода, запищал чайник, а Скай все сидел на полу и пытался понять, действительно ли в его последней фразе сквозило то безумное, всеобъемлющее отчаяние?

Или ему послышалось?

Они сидели и пили чай, совсем как раньше. Алек смеялся и шутил, Влад поддакивал, поддерживал любые темы разговоров. Черт, казалось, не было этих лет в одиночестве, ничего не было. Дурной сон — и только. Где-то к концу третьего часа позвонила мама, Скай сбросил вызов и подмигнул Алеку.

— Чувствую себя школьником.

— Надень шапочку и не забудь покушать?

— Что-то вроде, — он не смог сдержать смех, так забавно Алый спародировал мамин голос. — Только еще «когда ты уже женишься».

Алек пристроил голову на сложенные руки и шало улыбнулся, прикусывая губу. В этой улыбке было что-то от Саши. Нотка пьянящего безумия, отчаянная нежность. Скай протянул руку и почесал его за ушком, Алый заржал, потом замурлыкал, в той же тональности, что и самые настоящие кошки. Особенности модификации, блин.

— Мы отвлеклись, — он повернулся, подставляя другое ухо. — Есть претендентки на должность жены?

— А? — вопрос застал врасплох. Скай аж замер на мгновение, но потом продолжил перебирать чужие волосы, задумчиво пожав плечами. — Юки разве что.

— Рыжая сучка, — Алек широко улыбнулся, закрывая глаза. — На свадьбу не приду.

— А если Алла?

— Украду невесту, — Скай заржал, Алый приоткрыл один глаз, улыбка стала хитрой. — Ну, или жениха…

— Не надо!

— Никто меня не любит, — Алый притворно тяжело вздохнул и встал, сбрасывая с себя его руку. — Уйду в монастырь, ей-Богу!

— Кто ж тебя отпустит?

Вопрос повис в воздухе, и отвечать на него Алек, кажется, не собирался. Он вообще с головой залез в тумбочку, сосредоточенно что-то выискивая. Кинул в Ская шоколадкой, а сам — понятно, что искал, — вгрызся в армейский рацион.

— Гадость же несусветная, — Скай скривился, глядя, как друг поглощает это произведение немодифицированных, видимо, ученых.

Во всяком случае, он был свято уверен, что моды придумали бы что-то более аппетитное и на вид, и на вкус.

— А мне нравится, — Алек пожал плечами и нахмурился, когда запищал комм на запястье. — Бля, на работу опаздываю! — дернулся он, а потом огляделся и рассмеялся.

— Мне пора, да?

Алек улыбнулся и развел руками вместо ответа.

— Я рад, что ты зашел, Скай. Честно. — задумчиво сказал он уже в дверях. — Приходи вечером.

И Скай пришел. И этим вечером, и следующим. Код он знал, так что под дверью стоять не пришлось, да и Алла была искренне рада его визитам. Только сам хозяин кабинета не появился там ни разу.

«Я рад», — вспоминал он, засыпая на узком, на диво неудобном диване. И эти два слова сочились отчаянием, болью, почти ненавистью, но Скай неизменно переворачивался на другой бок и проваливался в обитель своих странных, тревожных, невозможных снов.

Послышалось.

========== Глава 9 — Ante bellum (До войны) ==========

Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу.

(Бойцовский клуб)

Джейк. Имя-проклятие, имя-воспоминание. Имя-о-котором-нельзя-думать. Он помнил, как Блэк привел его, восторженного мальчишку студента. Модификанта. Осколочное ранение, спасли, как могли. Мальчик учился на мехмате, мальчик грезил модификацией и ее развитием, и Алек, конечно же не устоял, увидев в нем себя, что ли. Джейк публиковал его статьи, Джейк помогал ему в исследованиях. Джейк делал кофе и заказывал ужины, они кодили что-то в четыре руки, бурно спорили и обсуждали.

Черт, видимо и после войны он умел быть счастливым — по крайней мере, тогда он был очень близок к этому ощущению.

Все сломалось некстати. Им привезли тогда пятерых, пятерых сорвавшихся модов, тогда еще не рассказывали про это в прессе, никто не знал, кроме них. Вообще никто. Их разместили в изолированных боксах, Алла брала анализы, он сам — пытался разговаривать, вызвать хоть какой-то отклик, кроме попыток убить. Ничего не получалось, но он не сдавался конечно же.

Они спорили с Джейком про раздражители и посттравматический стрессовый синдром. Он рассказывал ему про триггеры, потом они как-то скатились до Юнга и его архетипов. Потом Алек уехал домой — он собирался на следующий день доехать до развалин своей бывшей квартиры и оставить там традиционную для годовщины смерти родителей ветку лилий. Но проливной дождь поломал его планы и, в итоге, с утра пораньше он приехал в клинику. Чтобы войти в бокс и увидеть там Джейка, с любопытством естествоиспытателя, с жаром заигравшегося ребенка, вгоняющего иголки под ногти одному из сорвавшихся.

Как же он орал. Матом, в голос. Цензурными в его речи, наверное, были только предлоги. Он угрожал, он кричал, он взывал к совести. А потом Джейк сказал:

— Но они же не люди.

И мир перед глазами в первый раз окрасился в красный.

Джейк выжил чудом. Его оттаскивали Алла и Кирилл, пока молчаливые медработники уносили кровавое переломанное месиво, некогда бывшее его студентом. А он порывался добить, что-то рычал. Потом отпустило, и он долго стоял под душем пытаясь смыть с себя чужую кровь и свою память. Он тогда действительно работал с посвященным в историю психологом, пытаясь понять — почему, отчего? Но психолог не нашел ответа.

А чуть позже Кирилл заявился к нему вместе с Джейком, и кабинет снова окрасился в цвет крови.

Он выгнал их к чертовой матери, а потом долго сидел не за столом — под ним — силясь взять себя в руки и ощущая только желание, безумное, настойчивое желание убивать. Где-то в нем жил зверь — и этот зверь требовал крови. Именно тогда он построил свою клетку, свою стену. Именно в ней вместе со своей памятью и болью он запер зверя.

Именно зверь сейчас отчаянно сочился на волю следом за тем, что неотвратимо возвращалось в его жизнь.

— Я слишком слаб, — шепнул он недвижному Скаю и улыбнулся его привычной неподвижности. — Я слишком слаб.

Привкус крови во рту становился пугающе отчетливым.

— Что такое боль, Скай? — хрипло произнес он, глядя в упор на неподвижно сидящее на кровати тело. Протянул руку к его руке и замер, не прикасаясь. — Что такое боль? Что такое наслаждение? И как можно различить эти ощущения, когда они так упорно сливаются воедино, когда горло пересыхает, а легкие сводит судорогой. Когда не можешь дышать, говорить, двигаться, потому что тело — это проклятое тело — предает и оставляет тебя наедине со всем, что на тебя свалилось. Что такое ненависть, кристально чистая ненависть к тем, ради кого ты сломал свою жизнь?

Им не нужны были наши жертвы, я это понимаю, Скай. Я все понимаю, только принять не могу. Я помню конец войны, очень хорошо помню: плачущих женщин, смеющихся детей. Я помню девочку, впихнувшую остолбеневшему мне своего плюшевого, побитого молью и жизнью мишку. Я, наверное, дивно глупо смотрелся, сжимая его в руках. И она — та девочка — наверное, странно выглядела с моей маской. Но, знаешь, я не мог не принять ее подарок. И не мог не дать ей ничего в ответ.

Она была смелой, эта девочка. Очень смелой, очень безрассудной и очень красивой. Порой мне нравится представлять себе, как сложилась ее судьба, и в этих мечтах много счастья и смеха. Я верю, что ей повезло, Скай, я не могу не верить. Иначе, я никогда не смогу понять, за что они отдали свои жизни. За что умирал и возрождался я, как проклятый феникс, из грязи и крови.

Хотя я и так не понимаю. Может быть, это был просто урок нам. Может, мы заплатили за всю самонадеянность и безответственность человечества. А, может быть, в этой войне, и правда, не было никакого смысла.

Только боль.

Знаешь, Скай, в том приснопамятном нападении на базу умер он — тот мальчик, чьей матери я сказал сакральное «нет», в корне изменившее всю мою жизнь. Его мертвое лицо я, как ни странно, помню до мельчайших деталей: разбитый висок, засохшая струйка слюны, смешанной с кровью, от уголка губ по подбородку к шее, взгляд мертвых глаз. Он смотрел на меня, прямо мне в глаза, когда я проходил мимо.

Он был не первым, умершим по моей вине, но именно его остановившийся взгляд снится мне до сих пор, уже который год. Именно его смерть открыла счет потерянных жизней тех, кто был мне близок, кого я знал.

Алекс ходил ко мне каждый день, вытаскивал из комнаты, заставлял пройтись по коридору до окна даже когда я еще шатался от слабости. За окном были серые от копоти сугробы, а из щелей тянуло морозным сквозняком — до сих пор удивляюсь, как я не заболел. Но нет, не заболел. Да и заживало на мне, как на собаке, даже врач удивлялся. А еще к нам в часть тогда привезли Аллку, медсестрой, и, когда я приходил на перевязки, мы подолгу трепались ни о чем, неохотно расставаясь только под пристальными взглядами врача и Алекса, приходящего меня забрать.

Хотя, тот же Алекс и обеспечивал мне поводы для дополнительного общения с ней. Ты не помнишь, наверное, ты в тот день почему-то сбежал из столовки, но этот феерический идиот умудрился свалить меня на пол. Разошедшиеся швы, наркоз еще не подвезли — терпите. Орал я, как резаный, а этот идиот стоял рядом и ржал, и извинялся одновременно. Потом был хлопок по больному плечу, когда я не заметил его в ангаре: снова швы, снова без наркоза.

А потом был ты.

Хех, такая ностальгия. На самом деле, был-то снова он, просто он, спустя столько времени решился притащить меня на вашу попойку и снова засветил по плечу. Случайно, бля, я даже в это верю. Больно было адски, Скай, может быть, потому что оно в кои-то веки было почти зажившим. Я даже не помню, что ему сказал — полная несознанка. Перед глазами была красная муть, боль пульсировала в висках. Из комнаты вашей я тогда вылетел на чистом адреналине, но не дошел до медчасти — чуть не свалился на полпути. И услышал твои шаги.

Мне не нравилось быть слабым, Скай, мне до сих пор это не нравится.

Та попытка закурить была чистой воды позерством. Я сжимал сигарету дрожащими, холодеющими пальцами и чувствовал, как с плеча к локтю стекает кровь. Я ухмылялся тебе в лицо, надеясь, что ты не заметишь, как мне плохо, и молясь, чтобы ты заметил.

Потом врач говорил, что ты спас мне жизнь.

Скай, скажи, зачем ты влез? Что помешало тебе пожать плечами и пройти мимо? Ну или хотя бы просто дать прикурить и уйти, без всяких доставок полубессознательных тушек до цепких лап медиков? Это все риторические вопросы, между тем.

Ты дотащил меня, они зашили. Мягко пожурили и отправили восвояси, напоследок сняв пластырь с зажившей морды. Смешно, но, знаешь, наверное, именно это был полный и окончательный конец меня прежнего. Видеть в зеркалах вместо смазливой мордочки нечто опухшее, неухоженное и с багровой полосой по всей щеке — полный пиздец. Как я не разрыдался прямо в медчасти, сам не знаю. Но дотерпел до комнаты, спотыкаясь на каждом шагу и цепляясь за твою руку, дошел, хотя слезы стояли в глазах, а рыдания клокотали в горле.

Я помню, Скай, я до сих пор помню, как ты почти стряхнул меня на кровать и спросил, что я тут забыл. И помню свой ответ.

Я не соврал ни словом. Я действительно хотел жить. Хотел и хочу.

А потом ты ушел, а я все-таки разрыдался, кусая подушку, стесывая костяшки пальцев о стену, но продолжая бессмысленно молотить по ней кулаками. Это было отчаяние, Скай, такое полное и беспросветное, что мне хотелось умереть, только бы не видеть свое отражение, только бы не думать о том, как я этот шрам получил.

Все солдаты, рано или поздно, убивают впервые. Все они, рано или поздно, становятся свидетелями чужих смертей. Но немногим остается об этом память на всю оставшуюся. Мое нечеловеческое «везение» в жирных кавычках как всегда налицо. То есть на лице.

Я валялся в постели три дня, после того как ты ушел. Смотрел в потолок, послушной куклой вставая и двигаясь, когда Алла приходила кормить меня и перевязывать. Потом она уходила, а я стирал с лица кривую улыбку и падал обратно на кровать. Чтобы еще n часов смотреть в потолок и видеть в нем вереницы мертвых лиц, чувствуя на губах солоноватый привкус крови.

Да, мне тоже кажется, что в анальгетики они подмешивали что-то не сильно безобидное, — смех. — Три дня отчаяния и боли, а потом пришел Алекс и вытащил меня наружу.

«Зажило же почти», — сказал он, когда я попытался ткнуть его носом в мою перештопанную шкуру, и потащил меня летать.

Скай, знаешь… небо в тот день было ослепительно голубым, того странного оттенка, который так любят фотографы и дизайнеры, вечно перебарщивающие с обработкой фотографий. А мы с Алексом так и не дошли до машин: забрались на крышу ангара и курили, лежа, смотрели в это безумное чистое небо.

Он ничего мне не говорил, Скай. Обнимал за плечи, избегая касаться перебинтованной части, и трепал по волосам. А потом откинул их с лица, стянул с меня очки и замер. Было почти смешно, но он узнал во мне — меня.

«Не ожидал», — коротко бросил он.

Это были его единственные слова за весь тот день, знаешь. Даже когда он отвел меня обратно, вместо пожелания спокойной ночи я услышал только тихий смешок. Так, погладил по головке и сбежал.

И больше не возвращался.

Я не видел его три месяца, Скай. И, нет, я точно знал, что он не был ранен, что с ним все было хорошо. Просто он меня узнал и больше не хотел видеть. Просто это был его выбор, а у меня не хватало ни возможностей, ни смелости на то, чтобы прийти к вам самому. Я не мог заставить себя посмотреть ему в глаза.

Мне было стыдно, Скай. Стыдно, больно…

Черт, если и есть в мире человек, которого я на самом деле ненавижу, то, ей-Богу, это я сам. Три месяца боли, три месяца ненависти, три месяца отчаяния. И восемь, если не больше, разбитых зеркал. Алла задолбалась бинтовать мне руки, а я клялся ей, что больше не буду, но на следующий день смотрелся в зеркало, видел свое изуродованное лицо — и все повторялось. И так раз в пару недель — я держался, знаешь ли. Главное было… не видеть. Не смотреть.

Но в последний раз мне не повезло. Я собирался, как всегда, собрать осколки, выкинуть и идти к Алке, каяться. Вот только один из осколков оказался слишком крупным. Знаешь, сейчас смешно, а тогда было жутко: видеть этот шрам, еще красноватый, стянутую кожу вокруг него. И не видеть остального лица — только этот перекошенный кусок щеки.

Скай, честное слово, я взял этот кусок в руки только чтобы рассмотреть получше, пусть и со слезами на глазах. А очнулся от боли, распахав себе вены до локтя на одной руке, от боли и от крика Аллы.

Она шила меня по-тихому и также бинтовала. Мазала чем-то заживляющим, что-то говорила, кажется, убеждала, что все хорошо, что все будет хорошо.

Я плохо помню эту неделю, все как в тумане. Но, кажется, она расплакалась в итоге и пропала на день. А на следующий день появился Алекс, поздоровался, как ни в чем не бывало, и потащил меня за штурвал, и мы летали, летали, летали с перерывами на ваши посиделки и мою службу. Так прошло полгода, или что-то около того, в этом легком отчаянном безумии, а потом сбили одного из летчиков, и ваш бессменный красный лидер Алекс пожал плечами и на его место потребовал меня.

Черт, знаешь, мне до сих пор интересно, как он протащил эту безумную идею через командование. Полуслепого техника — в летчики. Просто, потому что ему так захотелось.

Я спрашивал у него, не раз спрашивал, но он ни разу не ответил. Так, травил байки на заданную тему, где прекрасный принц — он, разумеется, — сражается с целым взводом злобных драконов в лице высшего начальства. Насосал, что ли?

Скай, честно, я до сих пор не могу понять: ну неужели на всей базе не нашлось более подходящего пилота? Летчика, а не пилота… да, да, я помню. Летчика…

Все равно, Скай, не суть. Я был полуслепым, никакущим по физподготовке, а моя летная подготовка, по сути, ограничивалась экспресс-курсами от самого Алекса. Гражданскую авиацию можно даже не считать, правда, слишком большая разница.

Ладно, не важно. Я просто не понимаю, почему из всех возможных вариантов он выбрал меня. И, наверное, никогда не пойму. Но он выбрал, а грезящий небом я не смог отказаться. Черт, он предлагал мне мою мечту, как я еще, по-твоему, мог ему ответить, если не согласием?

И я сказал «да», удивительно, не правда ли? Сказал, и уже через какую-то неделю притащился на вашу территорию в новенькой форме и с нашивками младшего лейтенанта. Было забавно, особенно, учитывая, кого официально я должен был заменить. Капитан-младший лейтенант, новое слово в армейских званиях.

Хотя, вам, наверное, было еще забавнее… получить такую мелочь вместо нормального аса-летчика. Оскорбление для элитных звеньев, да?

Надо, впрочем, отдать вам честь: вы никак не проявляли своего недовольства, если оно и было. Меня доучивали. Всей толпой. Объясняли, что к чему, чем построение «альфа» отличается от «гамма» и «бета», как правильно в двух фразах перестроить все звено. Как реагировать на команды и куда надо нажать, чтобы не сдохнуть от перегрузок. Меня готовили командовать теми, кто был много старше и опытнее, и подчиняться — им же. Просто, потому что таков был приказ. Потому что так сказал командир звена, а его слово — закон.

Я, наверное, поэтому и не стал хорошим солдатом, Скай. Я не умею выполнять бессмысленные приказы. И не умею их отдавать.

Но я, как всегда, отвлекся.

Меня тогда тренировали сутками напролет, помнишь, не пуская за штурвал до последнего. Полетную практику я наверстывал с Алексом ночами. Он матерился, подсаживая меня в кабину и заставляя продрать слипающиеся глаза. Матерился, но не спорил с вами до тех пор, пока не осталось иного выбора. Первый вылет… ох, я помню свой первый вылет. Рядовым звеньевым. Помню это чувство, когда малейшая вибрация машины отдается в спине и затылке, а если смотреть прямо, только прямо — кажется, что это у тебя выросли крылья и ты летишь. Потому что не видишь ничего — кроме неба… чистого, голубого неба, того самого, которое уже почти невозможно было разглядеть с земли. Небо, которое я видел в окнах части, было желтым от пепла, вечно затянутым облаками и туманом. А это — это был чистейший голубой цвет, тот самый, который уже практически забылся, про который так любят писать плохие поэты.

Я плакал там, Скай. Глотая слезы и стараясь говорить спокойно, я вытирал глаза и смотрел на это небо, понимая, что даже если этот полет станет для меня последним — я умру счастливым. Это было такое странное ощущение…

А потом были чьи-то шутки в наушниках и раскрывающиеся огненные цветки на фантастически-голубом фоне, кажущиеся анимацией из плохой компьютерной игры. Они выглядели так ненатурально. Но они были. И я был одним из тех, кто рисовал их по нежному холсту небосклона.

Красиво говорю, бля… — смех. — А еще тогда у меня ныли виски, слабенько так и противно. Я еще понятия не имел что такое перегрузки, давление и прочая хрень, но, уже когда мы вернулись на базу, словил отходняк в полной мере.

Официально я ушел в медблок на осмотр. На деле — я свалился без сознания у них на пороге, выкашливая собственные легкие, и с полопавшимися сосудами везде, где только можно. У меня из болезней был полный набор, при котором летать противопоказано в принципе, но Алекс изволили договорится, и на эти «мелочи» закрыли глаза.

Когда я очнулся, врач выдал мне горсть таблеток, прочел лекцию о том, как мне не надо летать и за чем надо следить, раз я не желаю внимать гласу рассудка, и отпустил на все четыре стороны. Ну, то есть к вам на пьянку, которая по негласной традиции следовала за каждым вылетом.

По идее, кстати, пить нам было нельзя, но командование, естественно и на это закрывало глаза до тех пор, пока мы оставались адекватны и боеспособны.

А потом вообще дожди начались, помнишь? Никаких вылетов, только пьянки. Мы с Алексом прятали нормальный алкоголь на складе, бегать за ним под ливнем — тем еще удовольствием было. Кстати, одну из наших вылазок ты даже застал. Кричал еще, ругался. Но два дебила — это сила же, нас не остановить, так что сбегали, вернулись, а вы нас еще и в душ впихнули, добрые люди.

Знаешь, мы с Алексом вдвоем в душе. Такие, краснеющие и смущающиеся, стоим и стебемся на тему «спинку потереть» — и тут врываешься ты. Ну, он и потер, а потом ты так на меня смотрел… Я не видела, кстати, Алекс рассказал, а я только и могла засмеяться, потому что ничего больше не оставалось. Только смеяться и краснеть где-то в глубине души, только бояться до жути, до дрожи. Тебя бояться. За тебя.

Я напилась в тот вечер, до жути напилась. Трезвой я бы никогда не стала с ним целоваться. Трезвой я бы никогда не стала петь. Особенно глупые, девчачьи песни о героях совсем другой войны.

Слезливая херня для западающих на солдатиков девочек, а вы почему-то молчали. Молчали и смотрели на меня. Когда ты встал и ушел, мы — мы все — молча, смотрели тебе вслед, а потом, не сговариваясь, разошлись. Блэк что-то говорил Алексу, поймав его в дверях, и, когда я протискивался мимо них, схватил меня за рукав.

«Это было жестоко», — сказал он мне.

А я улыбнулся, выдернул футболку из его пальцев, кивнул и ушел. Спать. К тебе. И, знаешь, мне кажется, вот это — было жестоко.

***

— Надо признать, это становится опасным.

Он кивает.

— Стоило остановить их раньше, но командование полностью поддерживает его решения.

— Они бывают обоснованы, — голос становится немного ехидным. Четко выверенное количество, полграмма до презрения. — Желаете поспорить?

Он пожимает плечами.

— Я признаю его таланты. Но и вы должны понимать, что отсутствие контроля становится рискованным. Они не люди.

— Вы тоже.

— Я тоже, — улыбка, краешком губ.

Только пальцы сжимаются в кулак.

Он тоже. Тоже. Тоже. Тоже.

***

Занимался нежно-розовый рассвет, Марина сидела по-турецки прямо перед окном и смотрела как сиреневый переходит в розовый, как появляется на горизонте ярко-алая полоса, плавно превращающаяся в оранжевый — и над городом взошло солнце. Ей не спалось, и она подставила лицо этим первым лучам, думая и думая над тем, что услышала.

Пять дней. С того разговора, с той ночи предельной невозможной откровенности прошло уже пять дней, а ей все еще было… странно. Не страшно, не больно — все эти чувства накрыли моментом и прошли. А жалости почему-то не было вовсе. Может из-за его слов:

— Не жалей меня, не смей меня жалеть.

А может из-за того, что несмотря ни на что — она помнила, кто он такой.

Его история была страшной. Жуткой даже. Но, наверное, единственно возможной и правильной. Иногда в эти дни она жалела, что ее услышала, иногда — была счастлива. И всегда признавала, что только благодаря всему этому наконец-то поняла, что он имел в виду. Быть человеком…

— Будь собой. Просто будь. Ты — научишься.

— Цитируешь? — засмеялся он тогда, потрепал ее по голове и ушел.

На работу? К кому-то? Она не знала. Она еще так много про него не знала.

Алек сказал, она возненавидит его, но Марина не ощущала ненависти. Восхищение, то восторженное восхищение, которое она испытывала к Алому с сопливой юности, лишь сменилось более зрелым, с привкусом печали и осознания, через что он прошел. Он убивал — она и так в этом не сомневалась. Он умирал — она видела это в его глазах.

— Живи, — шепнула Марина рассвету. — Просто живи.

И обернулась на звук открываемой двери.

— Аль… — незнакомый темноволосый парень улыбнулся и покачал головой. Она резко вскочила и чуть не упала. — Вы… кто вы?

— Марина, Марина, — от почти ласкового голоса ее передернуло, она попятилась и уперлась в холодное стекло. — Это совершенно неважно, Марина. Прогуляемся.

Она уже открыла рот, чтобы отказаться, когда в дверь вошли еще трое.

Тогда она закричала.

Но ее никто не услышал.

***

Он искал. С упорством безумца, с отчаяньем потерявшего все. Искал и, разумеется, нашел, потому что утопленникам всегда везет. Он ехал туда, нарушая все мыслимые и немыслимые правила, молясь себе под нос всем известным богам.

Только бы…

Нет, у них нет ни малейшего повода.

Она не дура.

Она промолчит.

Только бы…

Стрелка спидометра лежала на боку и уже даже не дрожала.

Только бы…

***

— Поговорите со мной, Марина, — спокойный чуть ленивый голос ее похитителя вызывал дрожь и легкую боль в стянутых запястьях.

Она смотрела на них и молчала. Трое. Тот парень, что зашел в квартиру. Мужчина чуть повыше и, кажется, старше, и женщина — высокая, красивая. Рыжая.

«Она меня ненавидит, — вспомнилось ей. — А я ее».

— Не упорствуйте, Марина, — говорит женщина. — Я достаточно хорошо знаю Альку, чтобы понимать, что секс — это не то, что его с вами интересует. Мы давние друзья.

Она улыбается, и Марина улыбается в ответ, широко, светло, эйфорически радостно. Точно зная, чье лицо, чье отражение рыжая увидит в этой улыбке.

— Я рада познакомиться с друзьями Алека.

Тишина. Густая, давящая.

Высокий мужчина что-то негромко говорит парню, но она не может расслышать ни слова. Как жаль. Парень качает головой.

— Зачем он пришел к вам, Марина? — негромкий уверенный голос, приятный даже.

Этот человек умеет располагать, этот человек привык слышать ответы на свои вопросы. Ей очень страшно.

— Случайно. Он записывался к другому врачу.

— Чего он хотел?

— Пройти консультацию.

— Марина, он работает в месте, где есть психологи. Чего он хотел?

— Пройти консультацию. Я не знаю почему он пошел в наш центр! — панику даже не пришлось изображать.

— Хорошо. Что дальше?

— Он… мы… — смущенно опустить глаза, замолчать.

— Вы лжете, Марина.

Тишина.

— Чего он хотел Марина?

Парень подходит ближе, в шею впиваются жесткие пальцы, заставляя поднять голову.

— Смотри на меня, девка!

Пальцы сжимаются, она открывает глаза.

Его глаза тоже серые, почти прозрачные. Неживые.

— Чего он хотел, Марина?

— Помощи…

Смех. Их трое и трое смеются. Высоко и истерически — рыжая. Хрипло и неестественно — мужчина. Глухо и лающе — парень.

— Девочка, — устало произносит мужчина. — И чем же ты могла ему помочь?

Пальцы на горле сжимаются сильнее, она хрипит, задыхается.

— Джей, — предупреждающе.

Он отпускает. Джей. Джейк? Глаза закрываются сами собой.

Она не выйдет из этой комнаты — Марина вдруг осознала это с абсолютной, кристальной ясностью.

— Чем, девочка?

— Верить…

— Что?

— Верить в него. Верить, что он человек.

Опять смех.

— А он человек, Марина?

Она поднимает голову и смотрит, смотрит в лицо этого мужчины, лицо, которое она так часто видела на экране, лицо у которого было имя, была история.

Лицо героя, вырезки с которым до сих пор лежали в коробке под кроватью.

Она хочет сжечь эту коробку, сжечь эту комнату, сжечь этот мир.

— Да. Он — человек, — она сглатывает, закашливается. Выдыхает. — Он — человек.

— Расскажи нам все, девочка, — нежно говорит рыжая, и Блэк одобрительно кивает. — Он наш друг, он любит нас. Мы тоже хотим ему помочь.

Она сладко улыбается, но в этот раз Марина не улыбается в ответ. Просто смотрит на них. На эти безумные лица, в эти мертвые и жестокие глаза. Три пары глаз.

— Нет, — вздыхает она. — Он вас ненавидит. И кажется, я поняла, за что.

Боли она не почувствовала.

Просто пришла темнота.

***

Он не стал разговаривать с охранником, не стал объясняться, не стал ждать. Выбил дверь, вырубил его и побежал дальше, замедлившись только перед самым входом в дом, тот самый дом, в котором Кирилл проводил все допросы, бывая в котором он едва сдерживался от отвращения.

Но вошел, обошел все комнаты и со вздохом, точно ныряя, спустился в подвал.

Там было темно.

Тихо.

И пусто.

Алек упал на колени и завыл.

========== Глава 10 — Anathema maranata (Да будет проклят) ==========

У всякого безумия есть своя логика.

(Уильям Шекспир)

— Я должен извиниться, — говорит он, глядя прямо ей в глаза. — Я был слишком груб.

— Ты был честен, этого достаточно.

Она смотрит в окно, ветер несет мимо красно-желтые листья, крупные капли скользят по стеклу и стекают вниз, в землю.

— Ты скорбишь по нему, как и я. Я соболезную.

— Спасибо.

— Ты простишь меня?

Задумчивый взгляд, кривая улыбка.

— Конечно.

Он уходит, она ложится грудью на подоконник и, печально улыбаясь, выводит на стекле «nevermore».

***

Что, если бы…

Мысль билась в голове, не отпускала, не исчезала ни на миг. Он разговаривал с Юлей, обнимал ее и извинялся, а перед глазами проносились сотни, тысячи картин того, что могло бы случиться, если бы он оказался чуть смелее. Чуть отчаяннее.

Что, если бы он догнал его тогда, после бара? Что, если бы дал ему договорить? Что если бы не ушел из кабинета? Что если бы?

Скай все сделал правильно, но, что, если бы…

Эта мысль не давала ему спать, так что шум в другой комнате не разбудил — заставил сдавленно выругаться и встать. Если это окажется Блэк, то он его прибьет на месте, видит Бог. Скай щелкнул выключателем и замер в ступоре, глядя на сжавшееся в комочек дрожащее тело на ковре. Он знал эти непослушные пряди, искаженное болью лицо — все знал, но паззл не складывался воедино, а разум не желал верить в то, что вот это — Алек. Что его друг, тот самый, мысли о котором не давали покоя, сейчас почему-то лежит на полу у него дома и скулит от боли. Как только вошел-то? Хотя Скай частенько забывал запереть за собой дверь.

Первый шок толком не прошел, к Алеку он подошел практически на автопилоте, наклонился, положил ладонь на плечо. Друг дернулся и хрипло застонал, вжимаясь лбом в ковер. Казалось, прятался от света, так что Скай прижал его к себе, заставляя уткнуться носом в грудь. Вторая рука легла на спину как-то сама собой. Это уже было — память услужливо подсовывала смазанные полузабытые кадры. Тогда умер Алекс, но что случилось теперь?

Прошлое замысловато переплеталось с настоящим, Скай уже сам плохо разбирал, где они — в той приснопамятной каморке Алой или у него дома, но продолжал рассеянно гладить Алека по спине и шептать нечто невразумительное, сознавая, что повторяет свои же собственные слова. Сколько лет назад это было?

Сейчас.

Мир расплывался перед глазами, терял краски, а когда они вернулись, Алек смотрел на него и мотал головой, будто Скай его о чем-то спросил. Хотя, может и спросил. Знать бы, о чем.

Алек осторожно высвободился из его объятий и встал, покачиваясь, словно пьяный или тяжелобольной. В первое Скаю не верилось, второе — было попросту невозможно.

— Аль…

Шорох застал врасплох их обоих. Скай дернулся на звук, вскакивая с пола, Алек обернулся и хрипло рассмеялся: в дверях спальни стояла Юки, обнаженная и прекрасная даже в этом слишком ярком, искусственном свете. Она так недоуменно смотрела на них обоих, что Скаю захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться, лишь бы не объяснять ей то, чего он сам толком не понимал.

— Что ты здесь делаешь, Аль? — спросила она.

Алек улыбнулся, надменно и презрительно.

— Прости, Скай, — хрипло шепнул он на грани слышимости, на миг разворачиваясь к нему. — Все хорошо, все уже хорошо.

— Аль…

Алый подмигнул, прижав пальцы к его губам, кивнул им обоим и, развернувшись на каблуках, побежал прочь. Именно побежал, не пошел, а Скай остался стоять посреди комнаты под изумленным взглядом Юли. Он даже не пытался осознать, что это было — сердце судорожно колотилось где-то в горле, а мышцы ныли, требуя сорваться за Алеком на низком старте — прямо сейчас и прямо вот так, в одних штанах.

Потому что еще одно «что, если бы» он себе простить уже не сможет. И забыть не сможет, никогда.

Юки что-то говорила, а он торопливо одевался из последних сил сдерживая панику. Юки закричала, но он, не оборачиваясь, отшвырнул ее на диван и все-таки ушел следом за этим ненормальным парнем, раз за разом, переворачивающим всю его жизнь с ног на голову. Перед глазами, как наяву, стояли насмешливые карие глаза, но это была всего лишь память, а вот серо-стальных, как и их хозяина, не было ни на лестничной клетке, ни во дворе.

Прохожие смотрели на него странно. Наверное, он и выглядел странно в своей футболке, спортивных штанах и кроссовках в минус пять, но Скаю чужие взгляды были абсолютно безразличны. Он обошел весь район — Алека не было. Он спустился в метро — бездыханного тела на платформе не обнаружилось. Стоило бы успокоиться и вернуться домой, но вместо этого он сел в поезд и закрыл глаза, считая остановки до конечной.

До квартиры Алого, которая так и не стала хоть чьим-то домом. Кошки разве что, но, говорят, котам все равно, где жить. Главное — с кем.

Лифт он ждать не стал, побежал наверх по лестнице. В ушах свистел ветер, в висках занималась знакомая ноющая, пульсирующая боль, но Скай обращал на это не больше внимания, чем на холод, хотя продрог чуть ли не до костей. На площадке он едва успел затормозить, но и ни к чему это было — дверь в квартиру оказалась распахнута настежь. Он вдохнул поглубже, набираясь то ли сил, то ли смелости. И, наконец, переступил порог.

По квартире, на первый взгляд, прошелся торнадо: обрывки, осколки, обломки — ни единой целой вещи не осталось. Он недоуменно и со всевозрастающим беспокойством смотрел на гнутый металл, обрывки ткани и куски дерева на полу. Кажется, это когда-то было шкафом, а та куча — ковром. Скай вздрогнул и ускорил шаг, замерев лишь в дверях жилой комнаты, упершись взглядом в перевернутый диван, будто в стену. Хотя настоящую стену он тоже видел, и на ней красовалась вмятина в форме человеческого кулака вкупе с потеками крови.

Это был не страх, нет, и даже не паника. Это было отчаяние, глухое, всепоглощающее отчаяние, потому что на миг — лишь на миг — он поверил, что это кровь Алека, и захотелось выть от боли, захотелось вернуться в глупое «что, если бы» и зажать ему рот не ладонью. Губами. И так, чтобы он понял — договаривать не надо.

Но из-за дивана донесся сдавленный всхлип — и он не завыл и не закричал. Зашел в комнату и выместил всю свою ярость на и так пострадавшем предмете мебели, отшвыривая его в сторону, чтобы отшатнуться самому, силясь понять, что он видит.

Алек сидел на коленях, прижимаясь лбом к стене, держа на руках, прижимая к себе что-то багрово-красное. Мозг отказывался воспринимать картинку, Скай моргал раз за разом, пока, наконец, не разглядел клочок белой шерсти на рукаве друга — и все встало на свои места.

Вот тогда он, наконец, завопил. Во весь голос, вкладывая в этот крик все отчаяние, весь ужас, всю безысходность. Он выл от боли, острыми когтями впившейся в сердце, проклинал весь мир и себя самого.

Но Алек даже не шелохнулся.

Скай честно пытался трясти его — ноль реакции. Пытался кричать, звать — не дернулась ни единая мышца, он даже не моргнул. Скай звонил Алле, но механический голос раз за разом повторял, что абонент — не абонент, и вообще — попробуйте позже. Он бы попробовал, наверное, но слишком боялся, что «позже» уже не будет. Пустые глаза с застывшего лица смотрели сквозь него, сквозь стены и потолок, будто не было ничего. Ей-Богу, он помнил Алека разным, он помнил, как выглядит страх, как зарождается смех, мелкими птичьими лапками в уголках глаз. Но никогда за все эти годы он не видел его таким. Сейчас у него на коленях лежала кукла, великолепная, безумно похожая на человека, но кукла — холодная и пустая. Безжизненная. Ская трясло, когда это слово раз за разом всплывало в мыслях, а Алла все не отвечала, а кожа Алека, как ему казалось, становилась все холоднее. Позвонить Кириллу — это был жест отчаяния, но Блэк, как ни странно, отозвался с первого раза и даже понял что-то в его сбивчивых речах. Во всяком случае его:

— Я еду. Дверь закрой, — звучало вполне уверенно и спокойно, и вселяло в Ская такую же холодную уверенность, что все будет хорошо.

Уверенности, правда, хватило ненадолго. Кирилл приехал буквально через четверть часа, но эти пятнадцать минут показались Скаю вечностью. Он еще пытался тормошить Алека, ни на что, впрочем, не надеясь. Тот и не реагировал, а Скай все равно продолжал, погружаясь в собственное отчаянное безумие, ровно до тех пор, пока в комнату не вошел Кир, а следом — неизменная, похоже, тень в лице Джейка.

— Привет, — радостно заявил тот от дверей, а потом скривился, зажимая нос пальцами.

Металлический запах крови. Скай фильтровал его на автомате: одна из многих привычек, оставшихся с войны. Мальчишка, все они такие мальчишки еще. Сопливые и непуганые. Он криво ухмыльнулся, отвечая кивком на приветствие Кирилла, и снова прилип взглядом к неподвижному Алеку.

— Давно? — Блэк осторожно постучал пальцем по плечу Алого, тот не шелохнулся.

— Минимум полчаса, — Скай вздохнул, закрыв лицо руками. — Но два часа назад с ним все было хорошо.

Кирилл неразборчиво хмыкнул и вздернул бровь, осторожно вынимая из рук Алого останки того, что некогда было холеной и наглой кошкой.

— Вы виделись?

— Он… — Скай замолчал, тщательно подбирая слова. — Приходил ко мне. Мы поговорили, проснулась Юля, — губы дернулись в печальной улыбке сами собой. — Он ушел. Я хотел его догнать, но не получилось.

Джейк горестно вскрикнул, они оба обернулись и оба же синхронно вздохнули. Мальчишка стоял, зажимая рот руками и глядя на фото, чудом уцелевшее в царившем вокруг разгроме. Алек улыбался, держа на руках кошку, Алла украдкой гладила последнюю по хвосту, пока та примерялась к опасно свисающему концу шарфа хозяина. Идиллический кадр. И уже невозможный.

Парень, похоже, это тоже понял, потому что бросил дикий взгляд на лежащие на полу останки, судорожно сглотнул и метнулся в ванную. Судя по звукам, его тошнило. Скай поморщился и отвернулся.

— От тебя сюда ехать полчаса от силы, — Блэк скривился, но все же прислонился к перемазанной кровью стене. — Где ты проебал час?

— Искал его в своем районе. Я не уверен был, что он домой поехал, — пожал плечами Скай и склонился над Алым, пряча взгляд от излишне проницательного друга.

Алек определенно не был нормален, когда приехал к нему. Но он не хотел, чтобы Блэк об этом знал.

— Ага, — рассеянно и невпопад бросил Блэк.

Скай украдкой оглянулся. Кирилл смотрел на Алека пристально и с какой-то нездоровой задумчивостью, одновременно набирая чей-то номер. Он даже не успел спросить, кому Кир звонить собрался, когда друг заговорил:

— Алла, милая, ты очень нужна Алеку. Да. Очень. Приезжай, — Кирилл улыбнулся. — Мы, пожалуй, навестим вас завтра, — и повесил трубку. — Пойдем отсюда.

— А… — Скай не договорил.

— А с ним все будет хорошо.

Бледный до зелени Джейк держал им дверь, так что Скай не рискнул воспротивиться и остаться. Но оборачивался до последнего. И, уже из коридора ему померещилось, что лежащее у стены тело дернулось, поднялось угловато и рывками, будто марионетка, которую дергает за ниточки незримый кукловод, а потом обернулось и наградило их долгим взглядом, в котором плескалась густая, почти ощутимая ненависть. Но мертвая хватка Блэка на плече не позволила ему метнуться обратно, так что Скай послушно пошел к лифту, гадая: примерещилось или на самом деле? Ответа не находилось, хотя галлюцинации у мода? Нет, серьезно!

Внизу им встретилась Алла, коротко кивнула всем сразу, махнула рукой, обрывая Джейка на полуслове, и пронеслась мимо. Скай дернулся было пойти за ней, но Кирилл почти запихнул его в машину и заблокировал двери. От греха, видимо. Казалось бы, естественное желание, чем он сможет там помочь, но закрадывались в голову подлые мыслишки, что от него что-то скрывают. Слишком мрачным было лицо Аллы, слишком спокоен Блэк. Как будто… это уже было?

Он вздохнул, зажмурился на миг и прижался лбом к стеклу, барабаня пальцами по пластику панели, неосознанно выбивая ритм популярной некогда послевоенной песни.

— Это конец войны, — напел Блэк и улыбнулся, поймав в зеркале его взгляд.

Криво улыбнулся, неестественно. Он ненавидел эту песню, наверное, это было единственной общей чертой у него и Алого. Тот, правда, агрился на другие куплеты, но суть одна и песня одна. И ярость у них была одна на двоих, а может, Скаю это только казалось, ведь так хотелось верить, что они друзья. Все трое. Он усмехнулся в ответ и закрыл глаза, напевая себе под нос, и, если Кирилл и бесился, то делал это молча. Во всяком случае петь, даже с акцентом на тех самых словах, из-за которых эту песню запретили пару лет тому, Скаю никто не мешал.

Поворот, другой, третий. Он считал перекрестки и перегрузки, развлекаясь тем, чтобы рассчитывать силу напряжения мышц и оставаться неподвижным. Машина затормозила, а он даже глаза открывать не стал. Не хотелось двигаться, не хотелось говорить, но его никто не и тронул, только дверь хлопнула, и они снова тронулись с места.

— Ты сам-то понимаешь, что это ни хера не нормально, то, что с ним творится? — негромко спросил Блэк, разрывая вдруг ставшую густой и вязкой тишину.

Скай вздохнул и повернулся к нему. Джейка в машине уже не было, они остались вдвоем. Потому и заговорил, любитель интриг, блядь.

Лжец, интриган, трус. Его лучший друг.

— Понимаю. Я не понимаю, что с ним творится.

— Ебучие нейры, хуй поймешь, — Блэк раздраженно хлопнул по рулю раскрытой ладонью. — Его также перекрыло где-то через год-полтора, после второго парада. Но месяц — и отпустило. Правда, квартиру он тогда не разносил, ограничился своей лабораторией.

Друг искоса посмотрел на него, и Скай криво улыбнулся, просто потому что надо было хоть как-то отреагировать.

— Думаешь, завтра он будет уже в норме?

— Я не знаю, Скай, — они въехали в подземный паркинг, даже выглядящий втрое шикарнее, чем тот, что был в офисе. — Я ровным счетом ничего не знаю. Его мотивации за гранью моего понимания.

— Аналитик, — Скай ухмыльнулся, вылезая из машины. — Ебучий. Хуй поймешь.

Блэк ответил ему широкой улыбкой и развел руками.

— Моя вина. Пойдем.

Квартира тоже была под самой крышей, любители высоты, блин. Такие разные и так похожи. Скай отказался от вина, соблазнился ароматом кофе и теперь потягивал напиток богов, задумчиво глядя на огни носящихся туда-обратно машин далеко внизу. Картина была урбанистичной и великолепной.

— Юки считает вероятности, — Блэк продолжал вещать в фоновом режиме, он слушал его вполуха, спотыкаясь на знакомых именах. — Я даже показывать тебе выкладки ее и ее ребят не хочу.

— Почему? — пауза требовала вопроса.

— Грязь там, — Кир махнул рукой, пристраиваясь на подлокотник шикарного дивана, занимающего добрую треть комнаты. — Я читаю, подмахиваю, требую дополнительных исследований — и сам не верю, Влад. Она твердит мне, что моды начнут новую войну. Твердит, что модификанты с высоким процентом не способны к мирному сосуществованию с людьми. Не злись, — он устало прикрыл глаза, обрывая его ответную тираду заранее. — Я не верю этому бреду. И она не верит, что ты, например, пойдешь устраивать провокации заради новой бойни. Но выходки Алека в деле успокоения высших эшелонов ни хуя не помогают.

— А с хуя эти высшие эшелоны вообще в курсе таких исследований?

— Я не господь бог, знаешь ли, — Блэк поставил опустевшую чашку на столик. — Не я эту аналитику заказывал, не мне ее прятать. Алек невменяем. Ты хочешь просто жить. Юки свято верит, что модификанты зло, и этому не мешает ни ее природа, ни то, что она с тобой живет и трахается. Я лавирую где-то между естественными людьми, модами и интересами всех и сразу. Заебало, Скай.

— Верю, — он вздохнул, пристраивая свою чашку рядом. — Переночевать у тебя можно?

— Нужно.

Кирилл проводил его до свободной комнаты и скрылся за дверью, пожелав приятных снов, а он остался сидеть у окна, вглядываясь в темноту и яркие огни внизу, то превращающиеся в полосы света, то вспыхивающие звездами и гаснущие вдали. Слова Блэка звенели в ушах, рассыпались и складывались в строчки из бульварных газет, где все громче становились крики о невменяемых модах, об убийцах и мертвецах, которые ходят по улицам вместо того, чтобы тихо покоиться в своих могилах. Они умирали за этот мир. Наверное, стоило сдохнуть.

Интересно, эта мысль не дает покоя Алому? Или какая-то другая?

Что превращает его в бесчувственного монстра?

Бешеные серые глаза насмешливо сощурились, губы растянулись в шалой улыбке, тонкие ноздри хищно дрогнули. Скай вздрогнул и вывалился из полудремы, пытаясь стереть из памяти этот образ. Он растянулся на кровати, глядя в потолок, по которому метались тени, складываясь в абрисы истребителей и штурмовиков времен конца войны, и пытался не думать, не вспоминать, не знать. Они победили, они живы. Свое счастье они сами проебали, в конце концов. Никто из них не пытался остановить тех, кто устраивал демонстрации, тех кто бил морды за упоминание погибших. Даже Дэна, убившего жену, никто не осудил. Только пожалели.

Он Алека роботом называл, а они кто? Проебали человечность, все проебали — и кто им виноват?

Засыпать с этим осознанием было так больно и так неизбежно, но пробуждение оказалось еще противнее, потому что за дверью орал не будильник — Блэк, и орал такими словами, что у Ская уши в трубочку свернулись. Он выглянул, Кир отмахнулся от него, не глядя, продолжая крыть на чем свет стоит своего неведомого собеседника. А потом повесил трубку, тяжело вздохнул и завыл, прижимаясь лбом к стене.

— Кир…

— Иди на хуй.

— Кирилл…

— На хуй иди, блядь! — закричал вдруг Блэк, глядя прямо на него белыми от ярости глазами. — С Алым, блядь, без Алого, как хочешь! Суки, суки ебанутые, вот вы мне со своей тонкой душевной организацией где! — он резко чиркнул себя ладонью по горлу. — Я не отмажу его, ты понимаешь? Не отмажу…

Блэк сполз по стене, запрокинув голову, закрывая лицо руками. Коммуникатор валялся на полу, Скай обошел его, настороженно поглядывая, будто на ядовитую змею.

— Что случилось, Кир?

Ладонь, отнятая от лица, бессильно упала на землю. Блэк зажмурился, негромко матерясь сквозь зубы, скривился, как от сильной боли. Он качал головой, толком ничего не говоря, а Скаю оставалось только сидеть рядом и слушать этот глухой отчаянный шепот. То ли молитвы, то ли проклятия. Внизу хлопнула дверь, и Кирилл, горько усмехнувшись, с трудом поднялся, пальцами зачесывая волосы назад.

— Джейк? — громко позвал он и, услышав утвердительный ответ, повернулся к Скаю. — Пошли. Молись, блядь, чтобы у него было алиби. Чтобы хоть что-то было.

— Да, что случилось-то, блядь? — хрипло шепнул Скай в очередной раз, проходя мимо него.

Но на этот раз сзади послышался хриплый, все еще немного истерический смешок и не менее тихий шепот.

— Репортера убили, — а когда он замер, пальцы Блэка едва ощутимо скользнули по плечу. — Того самого, с похорон. Вырвали, не поверишь, глотку. В прямом смысле.

Кирилл прошел мимо, спускаясь в гостиную, а Скай остался стоять наверху, бессильно цепляясь пальцами за перила и не чувствуя, как сминает дерево и металл, ломая их и корежа. Он падал в пустоту, не чувствуя пола, не видя ни стен, ни потолка. Вокруг была лишь тьма, хохочущая и истекающая кровью, а он с радостью погружался в это безумие, потому что реальность уже не могла ни помочь, ни спасти. Потому что это было уже слишком. Действительно. Не отмажет.

Потому что Алый лидер на этот раз заигрался.

Мысль о том, что Алек может быть не виноват, его даже не посетила.

========== Глава 11 — Culpa poena par esto (Наказание должно соответствовать вине) ==========

Не путайте безумие с потерей контроля.

(Пауло Коэльо, «Вероника решает умереть»)

Она смотрит — неожиданно прямо и открыто. Смотрит и криво ухмыляется.

— Боишься? — голос дрожит и срывается, но она не отводит взгляда.

— Боюсь.

Тихий и отчаянный смех. Тонкие пальцы сжимаются в кулак.

— Твою мать…

Она вдруг сползает по стене и по щеке медленно скатывается первая капля, первая слезинка. Первая и последняя.

— Поверь в меня, — хрипло шепчет она неожиданно страстно, с какой-то необъяснимой надеждой заглядывая в его лицо. — Хотя бы ты поверь. Пожалуйста.

Дождь выстукивает по стеклу причудливый ритм. Он молчит, в этой тишине отчетливо слышно ее прерывистое дыхание, но ни всхлипа, ни слезинки.

— Просто поверить?

Она кивает.

Он улыбается и протягивает ей руку.

— Давай попробуем…

***

В этот раз он не заметил ни машины, ни людей, ни даже десятков дверей, которые они преодолели, прежде чем оказались в приснопамятном кабинете, все столь же маленьком и загроможденном всем на свете. Только диван, на котором он спал в те дни, на этот раз был убран и на нем сидела Алла, увлеченно листающая на планшете какую-то книгу. Время от времени она хмурилась и возвращалась назад, проговаривая что-то одними губами. Она даже заметила их не сразу, вздрогнула, когда Кирилл поздоровался, почти подпрыгнула от неожиданности, и обернулась, расплываясь в радостной улыбке.

— Привет, так волновались, что ли?

Кир скупо улыбнулся ей в ответ, а сам Скай даже улыбки выдавить не сумел, воспроизвел какую-то безумную гримасу и рухнул на диван рядом с ней. Завод кончился. Алла встревоженно на него покосилась и погладила по руке.

— Все хорошо?

— Алек здесь? — негромко повторил свой вопрос Блэк, и она кивнула.

— Конечно, работает уже напряженно. Но, хм… — она вздохнула, отводя глаза. — Кирилл, не спрашивай его про вчерашнее, пожалуйста.

— Почему? — влез Джейк.

Алла скривилась, откладывая планшет в сторону. Снова вздохнула.

— Он не помнит ничего. Но навряд ли захочет в этом признаваться, — она встала и пошла в сторону неприметной двери, за которой обычно скрывался Алый. — Я его позову.

— Сделай милость, — надменно бросил блэков протеже, и девушка, окинув его неприязненным взглядом, ушла.

Блэк задумчиво посмотрел на мальчишку, но одергивать не стал. Скай чуть заметно улыбнулся, сверля взглядом ни в чем не повинную дверь. Никто не любил бедного Джейка, а тот, похоже, и не страдал особенно. Лишь бы Блэк был доволен. Когда-то, в учебке и после, их окружали такие пацаны с восторженными взглядами. Как же, настоящие летчики! Потом пацаны исчезли где-то в грохоте взрывов войны, потом сменились на школьников и студентов, дергающих за рукава после парадов. Парой лет позже восторженные взгляды из жизни Ская исчезли окончательно, а вот у Блэка, кажется, появился Джейк. Фанат и ученик в одном лице.

— Не провоцируй ее, — все-таки тихо сказал Кирилл, глядя в окно. — Имей уважение к ее работе, хотя бы, раз уж на возраст тебе плевать.

— Извините, — раскаяние в голосе такое густое, хоть ложкой ешь.

— Кир, а с Алым он так же разговаривал? — Скай не смог сдержаться, и этот вопрос вызвал у Блэка улыбку, а у Джейка — досадливо поджатые губы.

— Нет, Влад, он умный мальчик. Алого он боится.

— Значит, уважает, — следил-следил, а все равно пропустил момент, когда дверь бесшумно открылась. Алек стоял, прислонившись к стене, Алла рядом, глядя в пол. Он улыбался, она — нет. — Здравствуй, Кирилл. Привет, Скай.

Скай помахал рукой в ответ, голосу он сейчас как-то не доверял. Эта безмятежная улыбка, насмешливый взгляд и ровный голос — они никак не вязались с тем, что он видел вчера. Они заставляли дрожать от злости, от непонимания. От страха, в конце концов. Потому что этот улыбающийся Алек, так похожий на его военных времен друга, и вчерашний манекен с окровавленными руками были одним лицом. Потому что репортеру вырвали глотку, а Алый широко улыбался, глядя им прямо в глаза. И, может быть, Скаю мерещилось, но в этом взгляде был вызов и насмешка.

Алый не верил в то, что его могут наказать. Алый считал себя вправе распоряжаться чужими жизнями. Так было всегда, разве нет?

Ему вспомнились таблетки «от модификации» и решение Алого лидера — его люди их пить не будут. Сколько поломанных, оборвавшихся жизней? А ради чего? Просто потому, что ему так захотелось?

— Как ты себя чувствуешь? — Кирилл дружелюбно улыбался, будто это не он парой часов ранее орал матом в голос, узнав про убийство. Будто это не он хрипло материл Ская, говоря, что не сможет теперь, не отмажет. Черт.

— В разы лучше. Жить буду, не дождетесь, — тонкие пальцы выбили дробь по косяку, Алла вздрогнула. Что сейчас было там, за этой дверью? Почему она больше не улыбается и прячет глаза? Нет ответа. — Вы решили меня навестить, чтобы узнать, как я? Я тронут.

— Мы заметили, — улыбнулся Скай.

Алек подмигнул ему, показав, что оценил шутку.

— Вчера я действительно был не в лучшей форме. Но это уже исправлено. Я напишу отчет, Кир.

— Что-то связанное с твоими разработками?

Кирилл казался спокойным, его выдавали только сплетающиеся и расплетающиеся пальцы, но, Скай видел, Алек смотрел прямо на них. И улыбался, сука. Радостно улыбался.

— Можно и так сказать. Выполняю дружескую просьбу.

Блэк кивнул, Алла глубоко вздохнула.

— Где ты был ночью, Аль? — тихо спросил Скай, не в силах больше это терпеть.

Алый дернул плечом, задумчиво склонив голову.

— До часу — в клинике, валялся в репликаторе. Потом приехал сюда, строчил кучу бумажек, — он скривился. — Нудятина жуткая, но куда от них денешься. Кажется, в районе пяти утра я выходил за кофе, до ресторанчика на углу, но не уверен — в пять, в шесть… Посмотреть по истории платежей?

— Не надо, — Кирилл махнул рукой. — Записи с камер снимем.

— Снимайте, — Алек снова улыбнулся. Он вообще был каким-то ненормально веселым. — Мне нечего скрывать.

— Надеюсь, — влез Джейк.

Улыбка Алека стала ненормально широкой, глаза блеснули.

— Какой смелый мальчик, — протянул он, шагая вперед и таща за собой Аллу, будто не замечая, что она вцепилась в его руку. — Что еще скажешь?

— Я… — Джейк вдруг захрипел, хватаясь за горло.

Мелодично звенели браслеты на запястье Алого, а Скай будто в замедленной съемке смотрел, как тот отталкивает Аллу, и она отлетает к косяку, хватая ртом воздух. Как Блэк подхватывает падающего Джейка, судорожно пытающегося вдохнуть. Как блестят глаза Алого, медленно, неторопливо идущего к ним. Шаг — звон становится нестерпимо громким. Шаг — тонкие пальцы тянут наверх рукав белой рубашки, обнажая нетронутую солнцем кожу и следы странных шрамов. Шаг — и время возобновляет свой бег.

— Отпусти его, блядь! — закричал Блэк, и Алый снова улыбнулся, на миг прикрывая глаза, а Джейк закашлялся, со свистом втягивая в себя драгоценный воздух.

— Я знаю, почему вы пришли, Кирилл, — Алек присел на край столешницы, нарочито пристально разглядывая мальчишку. — Запрашивай видео, я был ровно там, где сказал. Это, — он сделал паузу, подчеркивая слово, — вы на меня не повесите.

— Не планировали даже, — прохрипел Джейк, потирая шею. — Мы уже поняли, что своими руками ты только кошек разделываешь.

Скай стиснул кулаки, борясь с желанием дать мальчишке по морде. Раз так «-надцать», чтобы точно усвоил урок. Хотя, Алек сам справится. Или Блэк.

Но Блэк молчал, а Алек смеялся. Густым, приятным смехом человека, услышавшего хорошую шутку. Ская даже отпустило, черт, да даже Блэк смог выдавить кривую улыбку и встать, отходя от Джейка. Кирилл, похоже, готовился его — Ская — успокаивать. Незачем, черт. Он хотел объяснить это другу, но смех оборвался, а Блэк вдруг замер на полушаге, медленно начиная поворачиваться и не успевая, катастрофически не успевая.

— Для тебя я сделаю исключение, мальчик, — тихо, с улыбкой, шепнул Алек и сорвался с места раньше даже, чем Скай успел осознать его слова.

Он никогда раньше не видел такой скорости и никогда не ощущал такой силы. Скай успел прикрыть мальчишку собой, но отлетел к стене, чувствуя себя так, словно его поезд переехал. Снова бросился вперед, пытаясь принять на себя удары, которых мальчишка бы не пережил. Алек не сдерживал силу, которой у него и быть-то не должно было. Алек пробивался через Ская, отмахивался, как от назойливой помехи на пути к цели, а в его глазах была смерть. Поэтому Скай стоял. Поэтому поднимался раз за разом, и кидался грудью на амбразуру, надеясь, что переживет, надеясь, что друг не станет его убивать.

— Уведи его! — кричала Алла, но звуки смазывались, и Скай даже не слышал, что отвечал ей Кирилл.

Он отвлекся на секунду, пытаясь понять, здесь ли еще Джейк, но этой секунды Алому хватило. Жесткие пальцы впились в горло, но хватка была странной, неплотной. Убивают по-другому — это он успел понять еще до того, как на грани слышимости прошелестело:

— Смотри, — и Скай подчинился, заглядывая в глаза Джейка.

Большие и невинные глаза, в которых было предвкушение и жажда крови.

А когда Алек отпустил его, изумление распустилось в них подобно диковинному цветку, и это было предпоследним, что он увидел перед тем, как потерял сознание.

Последним — смазанная тень и алые, нестерпимо алые брызги.

***

Рубашку он выкинул сразу — кровь с белой ткани отстирывалась дивно хреново. Джинсы попытался спасти, но они последовали за своей товаркой. Благо волосы отмылись нормально, а то он уже морально готовил себя к бритой голове. В душе Алек напевал и с наслаждением подставлял лицо тугим струям.

«Можно быть монстром, оставаясь человеком. Можно казаться человеком, будучи монстром. Просто будь собой, » — говорила Марина, его маленькая Марина.

Он почти смирился с тем, что ее больше нет.

Когда вода перед сливом перестала отливать розовым, Алек вылез из душа, вытерся, натянул запасную футболку и брюки. Обулся и вышел из ванной.

В кабинете не было ни души. Алла с Блэком утащили Джейка, таким, каким он его оставил. Недобитым, едва живым. Соблазняло закончить начатое, но Алек не стал: с пробитой, развороченной грудью щенок напоминал поломанную игрушку, а крови его зверь напился вдоволь. Он вздохнул, улыбнулся и пошел к выходу, старательно обходя алые пятна на полу.

У дверей снаружи тоже было пусто. И у лифта. И даже в гараже.

Право, он думал, его радостно схватят, как только так сразу. Но, то ли Блэк осознавал степень, в которой Джей его провоцировал, то ли всем просто было не до него — ни души вокруг. Алек сел в машину и поехал домой. В тот самый дом, которого не осталось, который походил на руины еще более, чем последний, но — был разрушен не им. Кошку было жалко. Мысли путались, перескакивали. Клетка рушилась и темное безумие захлестывало волнами, он стискивал руль, прикусывал губу и ехал, ехал, ехал, не позволяя себе остановиться, пока не добрался до высокой ограды и знакомого КПП, где за шлагбаумом виднелись развалины домов и мешанина из земли и асфальта.

Но сегодня что-то было не так, как всегда. Он смотрел туда, вдаль — и видел не покореженные бетонные остовы, не ямы и грязь, а эти дома, этот район — таким, каким он его помнил. Наверно, именно поэтому и сказал охране так странно:

— Я тут живу.

И замер, осознавая. Горло сдавило спазмом.

Он забыл, как же он мог забыть, что все мертвы и все мертво, и возвращаться уже давно некуда. Алек мог бы написать диссертацию на тему «что значит одиночество», но кого б волновала эта «животрепещущая» тема.

И он стоял там, перед КПП, а частящий пульс отдавался в кончиках судорожно сжатых пальцев, и в ушах — будто наяву — шелестел равнодушный голос диктора, перечислявшего разрушенные районы. Зазвенела бьющаяся об стену бутылка, мерный стук капель об пол и голос Ская.

Это было так давно.

Алек горько усмехнулся, хлопнул охранника по плечу, и, не оглядываясь, перемахнул через шлагбаум и пошел вперед. Километром спустя дорога была уже целой, а вот дома целыми лишь казались: на первый взгляд все было хорошо, но посмотри чуть пристальнее — и становились заметны выбитые стекла, черные провалы в стенах. На месте магазина, куда он бегал за хлебом в далеком детстве, зияла воронка, на дне которой валялись осколки битого стекла и глыбы бетона с торчащими арматурами. Он на миг остановился на ее краю, заглянул вниз. Ни крови, ни тел не было, да и остались бы они здесь, за столько-то лет?

Судорожно сглотнув, он пошел дальше. Холм, на котором раньше стояла многоэтажка, где они жили, уже виднелся, вот только на месте домов были развалины. Двадцать два этажа превратились в — от силы — десять-двенадцать, остальное неровно срезано. Снарядом зацепило, или взрывом. А может, бомбили с воздуха. Подробностей Алек не знал, он так и не смог заставить себя найти новостные выпуски и статьи тех лет, даже думать об этом всегда было больно. Видеть — еще больнее.

Пробираться к подъезду пришлось по рассыпанным по земле обломкам. Куски стен шатались под ногами, пытаясь выскользнуть, перевернуться. Плитка на самых крупных кусках скользила — не навернулся он чудом. Но дошел, допрыгал, временами чувствуя себя горным козлом. Дверь в подъезд лежала на том, что некогда было газоном, аккуратно снятая с петель. Работа спасателей, похоже. Алек посмотрел на останки лампочки в светильнике на козырьке подъезда, вздохнул и решительно шагнул внутрь. Лифты, что неудивительно, не работали, хотя он, как дурак, и простоял перед ними минут с пять. Привычка — страшная сила. Столько лет, а стоило зайти сюда и все вернулось, ожило, будто только вчера он в последний раз с трудом распахивал железную дверь, ждал вечно занятые лифты и нажимал на кнопку, считая этажи до нужного. Сейчас же — пришлось идти пешком. Пролет за пролетом, слыша, как хрустит под ногами битое стекло, глядя на толстые слои пыли и пепла на стенах.

Когда-то он успевал запыхаться, поднимаясь до нужного этажа, теперь и осознать не успел, как уже пришел. Взрывами его не снесло, даже пожара тут, кажется не случилось. Вернее, черная лестница была действительно черной от гари, но межквартирный холл — лишь запыленным. Двери аккуратно сложены у лифтовых шахт. Алек перешагнул через них и пошел дальше.

К себе домой.

Там все еще пахло гарью, и в глазах защипало. То ли от запаха, то ли от боли, глухого, беспросветного отчаяния, на миг накрывшего его с головой, словно приливная волна. Потом волна схлынула, он рвано выдохнул и медленно побрел по комнатам, бессознательно скользя пальцами по стене. Огонь сюда все-таки добрался, но не везде, не всюду. Черноту на стенах сменяли выцветшие и запыленные обои, напрочь выгоревшая мебель перемежалась с рассохшейся, а то и вовсе выглядевшей почти новой. Наверное, если бы не война, квартиру обжили бы птицы, но, говорили, что проклятый пепел выгнал их из города. И в его родном доме не было ровным счетом ничего живого.

Комната родителей — черна и пуста. Шкафы перевернуло взрывом, но спасатели — или военные — аккуратно поставили, что смогли, на место, только в дверцах зияли дыры, а содержимое ровным слоем покрывало пол. Алек попытался открыть нижний ящик и едва успел отпрыгнуть, когда стенка просто развалилась, чудом не задев его. Он разгреб доски, вытаскивая из-под них запечатанные, новые комплекты постельного белья, подушки и одеяло, которые мама держала для гостей, и не смог удержаться от смеха. Прижимая свои находки к себе, он носком сапога покопался в куче на полу, но больше ничего не нашел, кроме кусочка мыла. Для запаха и от моли. Он усмехнулся и вышел, логично, черт возьми, если и было тут что-то ценное, то давно уже вытащили. Еще до того, как район оградили и закрыли.

В его комнате целым остался разве что диван, вернее, толстенный матрас на нем, пропахший сыростью и щедро усыпанный стеклом и каменным крошевом. Шкаф разнесло на куски, но вещей нигде не было. Вынесли или убрали — черт знает. А вот тумбочка — покосившаяся и потрескавшаяся — вроде бы осталась цела и заперта, правда, ключ он пролюбил еще в первый год службы. На миг задумавшись, Алек все-таки вцепился в рассохшееся дерево. Пальцы заныли, облупившийся лак царапал до крови. Он рванул на себя и проржавевшие петли поддались с противным скрежетом. Дверца оторвалась, а Алек чуть не отлетел к противоположной стене вместе с ней. Коробки внутри выглядели нетронутыми, и он замер, не решаясь к ним прикоснуться. Глаза щипало от слез, мир расплывался, а слишком частое дыхание грозило гипервентиляцией и обмороком, как логичным следствием последней. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и все же протянул руку. Все было точно, как в день, когда он уходил: сложенные книги и тетради, фотографии. На одном из снимков улыбались родители, Алек провел по нему пальцем, прикрыв глаза, и торопливо открыл полупустой вещмешок. Содержимое коробок он пересыпал туда не глядя. Не мог смотреть — мир окрашивался в цвет свежей крови, а стук сердца становился нестерпимо громким. В таком состоянии он очень хорошо умел убивать. Только жить не мог.

Когда коробки кончились, Алек встал и подошел к окну, закурил. Пейзаж спального района превратился в развалины, мир сошел с ума, а закат был все тем же. Солнце медленно уползало за горизонт, окрашивая облака во все цвета радуги, и он смотрел на это сквозь дым и думал, что небо — это совершенное чистое небо — кажется ему пустым. Окрашенное пламенем, в черных точках вражеской и своей авиации, затянутое серо-желтыми облаками оно было если не красивее, то уж точно ближе и роднее. Оно было живым и понятным.

Оно было его, а вот в этом чистом и совершенном мире он своим не был.

Забавно, когда он ночевал здесь — прямо на полу — перед самым первым парадом, тоже было плохо. Но не настолько.

Видимо, тогда он еще на что-то надеялся.

Где-то на третьей сигарете пискнул комм-браслет, но ни отвечать на вызов, ни смотреть сообщение Алек не стал. Стащил с дивана матрас, перевернул его, чтобы избавиться от стекла, потом обратно, едва не потеряв сознание от вида и запаха плесени. Застелил найденным бельем и улегся, глядя на первые звезды за окном. Воспоминание было таким ярким, что он закрыл лицо руками, будто наяву видя огненный цветок на небосклоне и слыша высокий женский голос, поющий про войну и бессмертие. Все и было, как в той песне: бесконечная череда дней, небо в огне и потери без счета. И отчаянная, невозможная любовь, которая не сложилась, потому что жизнь — это не песня, и даже если они никогда не умрут, они никогда не будут вместе. Ни близко, ни далеко.

Засыпая, Алек почти надеялся, что это покореженное здание обрушится именно сегодня, похоронив его под бетонными плитами, и он навсегда останется здесь.

Но пришел очередной рассвет, а он все еще жил и дышал, и смотрел в бесчувственное небо, в котором растворялись последние алые отблески восходящего солнца, превращаясь в нестерпимую, отвратительно яркую синь.

Это небо было слишком чистым.

И это их вина.

========== Глава 12 — Imperare sibi maximum imperium est (Власть над собой — высшая власть) ==========

Берегись человека, не ответившего на твой удар: он никогда не простит тебе и не позволит простить себя.

(Джордж Бернард Шоу)

Звезды сияли ослепительно ярко, пахло свежескошенной травой и дождем. Скай шел и шел вперед, к темному силуэту у стены, пока она не обернулась, вдруг оказавшись невозможно близко. В светло-карих глазах плескались насмешка, нежность и затаенная боль, серебряное колечко в губе поблескивало в лунном свете. Он поцеловал Сашу, отчаянно прижимая ее к себе, она улыбнулась, во рту появился сладковато-металлический привкус крови.

— Если мы не умрем, Влад, ты скажешь мне, как сильно меня любишь? — спросила она.

— Я… — начал он и проснулся.

Вздохнул, прижимая руки к лицу, резко встал и пошел в ванную. Вода смывала остатки кошмара, вода помогала думать, вода напоминала о том, что он силился забыть. Скай тогда был уверен, что Алый неадекватен, но, но, но.

Не добил его, хотя и бил со всей силы — верить в то, что он вот так сдерживался, Скай отказывался. Слишком круто для его модификации. Слишком.

Но главным была не драка, не сила Алого, не его совсем прежняя улыбка. Главным был взгляд Джейка. Ненависть, предвкушение, жажда чужой боли. Мальчишка играл с огнем и играл намеренно. Мальчишка не верил, что Алек сможет остановиться. Месть? Да за что, черт бы его побрал? Что сделал ему Скай? Что ему Алый-то сделал?

Джейк не верил, что он остановится. Точка.

Отсчета или финальная в его жизни. Скай не знал ответа, не мог найти, поэтому просто собрался и поехал, нарочито выставляя браслеты на вид и насмешливо улыбаясь прохожим. Реагировали на него по-разному: кто-то улыбался в ответ, кто-то отворачивался, кто-то отводил взгляд. Пара подростков пристально разглядывали и шушукались, а в глазах было не презрение, нет — зависть. Скай вздохнул, покачал головой и ускорил шаг. Мир положительно сошел с ума.

До офиса он добрался сравнительно быстро, привычно поздоровался с охранниками, отвесил пару комплиментов симпатичным девочкам-аналитикам, улыбнувшись их довольным и смущенным смешкам. Нагло занял лифт и нарочито медленно нажал кнопку последнего этажа — те, кто сомневался составить ли ему компанию, передумали на ходу.

Когда-то он шел по этому коридору и волновался, сейчас — просто шел. Привычно переступил порог кабинета — тонкую полоску металла на полу. Огляделся, ничего не изменилось: все тот же классический хай-тек, все те же самые новые игрушки и диван, шикарный кожаный диван, на котором он без приглашения расположился, глядя на мрачного донельзя Кирилла.

— Кофе? — предложил Блэк, и Скай со вздохом кивнул.

Зашумела кофемашина, он запрокинул голову, глядя на барабанящего пальцами по столу Блэка, а потом на миг прикрыл глаза.

Джейк не верил, что он остановится…

— Мне тоже сделай, — сказал кто-то.

Скай качнулся вперед, изучая знакомую фигуру, будто материализовавшуюся у кофе-машины. Тщательно уложенные волосы, холодные глаза, скупая улыбка. Светлая прядь упала на лицо, он зачесал ее пальцами и забрал две кружки — себе и Скаю.

— Давно не виделись, здравствуй, — улыбнулся он чуть шире.

— И тебе не хворать, — сердце привычно пропустило удар, но Скай улыбнулся в ответ, забирая свой кофе и приглашающе хлопая по дивану.

Алек улыбнулся еще раз и сел, равнодушно потягивая обжигающую жидкость. Нет, правда, есть вещи, которые просто не меняются.

Джейк не верил, что он остановится.

Кирилл молчал, Скай молчал, Алек молчал. Собрались, блин, попить кофе с утра пораньше.

— У меня дома есть кофемашина, — вторя его мыслям сказал Алек, вопросительно глядя на Блэка. — Была, то есть. В кабинете — есть до сих пор.

Тот вздохнул.

— Пять минут. Дай мне еще пять минут.

Алый дернул плечом, возвращаясь к своему кофе.

Пяти минут не понадобилось: двери разъехались уже через три, впуская Аллу, Юки и… он замер, не веря собственным глазам. Алек рядом чуть слышно втянул воздух сквозь зубы. Джейк?!

— Как? — хрипло прошептал Скай.

— Он мод, — холодно раздалось рядом. — Кир, ты его притащил, чтобы я закончил?

Блэк выругался, вздохнул.

— Я его, как ты выразился, притащил, чтобы извиниться.

— А. — Алек улыбнулся шире. — Ну я заберу его и пойду?

— Алек, — имя прозвучало металлом, но друг продолжал также равнодушно улыбаться. — Хватит ломать комедию.

Алый встал. Улыбка исчезла, все исчезло. Идеальная кукла. Прекрасный манекен. Совершенная машина убийства.

— У тебя есть пять минут, Кирилл. Укладывайся.

— Это не звучит просьбой, — неодобрительно манерно протянула Юля, и Ская отчего-то передернуло.

Равнодушный взгляд — так смотрят на мелких мошек, ничего не значащих ничтожеств. Так Алый смотрел на нее.

— Это не просьба. Ты — вон.

— Кирилл! — капризно.

— Выйди.

Рыжая надула губы и ушла, Алек стоял там же и изучал Кира спокойным, отсутствующим взглядом.

— Три минуты, Кирилл. Что ты хотел?

Тишина. Скай непроизвольно задержал дыхание, Джейк приоткрывал рот, но не произносил ни слова. Это был кабинет Кирилла, институт Кирилла — но, в какой-то непонятный момент главным стал совсем другой человек. Человек ли?

— Извиниться, — наконец произнес Блэк и жестом подозвал Джейка, съежившегося и слабо похожего на самого себя. — Мы были не правы. Джейк позволил себе слишком много, будучи уверенным, что ты совершил то страшное преступление. Но убийца найдена, модификацию проведут завтра — дальше она отправится на работы. Джейк?

— Я виноват перед вами и…

— Вон.

Что-то не складывалось. Что-то было не так, но он не понимал, что.

Джейк не верил, что он остановится.

— Извинения приняты. Еще что-то?

— Нет, спасибо за твое время.

Алек кивнул и пошел к выходу. Остановился у самых дверей, повернулся.

— Как ее зовут?

Блэк нахмурился:

— Кого?

— Убийцу.

— Анастасия, — он вздохнул, прижимая пальцы к вискам. — Серийная, представляешь? Нашли еще три трупа, двое мужчин, одна женщина, не можем опознать двоих.

— Давай фото, — скупо бросил Алек, и Ская почти отпустило.

Это было удачей, это было примирением. Кажется, они все-таки смогут жить нормально. Блэк взял со стола планшет, скользнул по экрану и протянул его Алому.

— Уже даже одна осталась, мужчину нашли в базе.

Протянутая рука отдернулась. Алек смотрел на экран потемневшими глазами, смотрел, не отрываясь, и очень-очень ровно дышал. Слишком ровно.

— Марина, — сказал он. — Ее зовут Марина. Удачи, Скай.

Он развернулся, как на параде, на каблуках и, четко печатая шаг вышел из кабинета. Как будто отдавал кому-то дань памяти.

Кому-то.

Ей?

***

Свинцово серое небо нависает над головой, первый раскат гнома оглушает, а первая вспышка молнии высвечивает их лица — отчаянные и решительные.

— Ты просто не знаешь, что такое ненависть.

— О, милая! — он смеется. — Поверь, я знаю об этом много больше, чем ты.

— Я хочу, чтобы они умерли. Я знаю — никто не виноват, я все знаю, но…

— Но ты хочешь, чтобы они умерли.

— Да, — голос равнодушный и усталый.

— Научись мстить, милая. Жди, жди, когда им будет, что терять. И тогда бей, — хрипло и чуть насмешливо, глядя в небо. — Бей один раз и наверняка.

— Я не смогу.

— Не с первого раза, возможно. Но ты поймешь. И сможешь. В итоге, ты все сможешь.

— Пророк нашелся, — она смеется.

Гремит гром. Дождь стучит по бетону, скрадывая удаляющийся звук ее шагов, но вспышка молнии высвечивает на миг стройную фигуру с гордой, идеально прямой спиной.

— Ты все сможешь, — негромко повторяет он и улыбается.

***

Ему опять снился этот сон. Один и тот же сон, который уже год, которую уже ночь.

Они со Скаем вновь и вновь оказывались в той комнатушке, где стол наползал на кровать от недостатка места, и сидели друг напротив друга. Он видел свое отражение в зеркале напротив — темные провалы глаз, светлые пряди и тонкая струйка крови, стекающая из разбитой губы.

В эту ночь он собирался попробовать кое-что новое.

Он прикоснулся к нему, и сон разлетался мелким крошевом осколков, сменяясь привычным калейдоскопом мертвых лиц и чужой крови. Он смотрел в эти осколки зеркал и называл их по именам, а потом заговорил — и бесконечное движение замедлилось, замерло, будто они, все они слушали его голос и ждали, ждали, ждали.

— Надежда, блять… надежда. Вы читали Фрая? Был такой писатель в невозможно прошлой и абсолютно не нашей жизни. Вернее, те книги, кажется, писала женщина, ну, да не суть. Там было что-то про то, что надежда — глупое чувство.

Оно, и правда, невероятное глупое, а у людей еще и какое-то неправильное, по-моему. Ну, вот скажите, на что мы надеемся? На «счастье»? На «мир во всем мире»? На «кусок хлеба к ужину»?

Это бред. Это просто бред. Есть понятия слишком общие, для того чтобы быть конкретными, и уж тем более их нельзя называть «чувствами». Хотя, наверное, именно эта иррациональная и не имеющая права на жизнь «надежда» и помогла нам продержаться до конца, а?

Ох, к чертям эту философию. Я хочу сдохнуть, а не рассуждать о вечном. Я хочу забыть — и я не умею забывать.

Слушайте, вот скажите мне, какой скотине пришла в голову мысль, что модам жизненно необходима эта гребанная идеальная, совершенная память? Какая сука из воплощавших этот ненормальный проект в жизнь додумалась до ТАКОГО? Я не хочу вас помнить, не хочу. Мне так надоело каждый раз, проходя мимо зеркала, останавливаться и убеждаться, что кровь на руках, на одежде просто померещилась. Что это все чертовы воспоминания, а не реальность.

Забыть. Забыть эту треклятую войну, запах крови, раскаленного металла и пороха — я ведь даже не могу на это надеяться. Никто из нас не может.

А еще я не могу смотреть им в глаза. Этим выжившим и спасенным, с восторгом рассказывающим про ужасы третьей мировой и чужой героизм. Их. Там. Не. Было. Какое же право эти твари имеют трепать языком чужие имена и чужие жизни. Ей-Богу, лучше бы они сдохли: все скопом и в страшных мучениях — это было бы честнее. «Вы же герой».

Я не герой, черт. Черт. Черт!

Я человек. Но об этом все почему-то уже забыли.

Возможно, стоит просто перестать им быть?

— Возможно, — разноголосый шепот.

Смех. Звон бьющегося стекла. Звук шагов. Тишина.

========== Глава 13 — Dis manibusque sacrum (Богам и теням умерших приношение) ==========

… Но мамы рядом нет. Она далеко и не узнает, что сын умирает, его качает лишь мать-земля, успокаивая шелестом деревьев и трав: «Спи, сыночек, спи, любимый!», а вместо креста «За заслуги» на мертвую грудь падает с дерева цветок — его единственная награда.

(Владислав Шпильман, «Пианист. Варшавские дневники»)

Она открывает глаза.

Мир неизъяснимо, невероятно четкий, будто изображение на самом высококачественном мониторе. Она видит каждую нить в паутинке на потолке, каждую трещинку, и эти узоры для нее — и только для нее складывают слово «вечность».

Она видит каждую морщинку и каждый волос на лицах, склонившихся над ней людей. Видит сосуды в их глазах, рисунок радужки, переливы света в глубине зрачков. Их губы шевелятся, но она не слышит ни слова.

Неразличимый на грани слышимости шум.

Оглушающе-громкий крик:

— Сволочь ты, — который к слову «ты» становится тише и нормальней.

— Я, — говорит она.

Пытается сказать, но изо рта вырывается только хрип, в горле скребет. Она медленно поднимает руку и кладет себе на шею, пытаясь размять, сгладить это противное, царапающее ощущение. Сначала ничего не чувствует, потом судорожно закашливается — пальцы сдавливают слишком сильно.

— Я, — хрипит она и закрывает глаза на миг, свет кажется слишком ярким. — Живая.

— Ты… — тишина, всхлип.

Они обнимаются, они плачут, они широко и радостно улыбаются ей.

— Живая…

Она садится в репликаторе, металл холодит пальцы, тянет спину. С трудом сохраняет равновесие, когда перед глазами темнеет, но выбирается и ей помогают дойти до кресла. Они укутывают ее каким-то пледом, и ткань кажется сперва шелковой, а потом невероятно колется. Она сжимает ее пальцами, чувствуя, как трещат и стонут нити, и все никак не может поверить в свою подаренную жизнь. Она пытается молиться, но не может вспомнить ни слова, когда вдруг понимает, что отражение в оконном стекле — принадлежит ей.

Встает, неуверенно шагая ближе, позволяя пледу упасть на пол и не видя ничего, кроме приближающихся глаз. Ее глаз.

Ее?

Пальцы судорожно сжимаются, отражение подносит к глазам кулак. Зажимает рот ладонью.

И отчаянно, навзрыд рыдает.

Живая ли?

***

Он не плакал. Иногда, бывают такие моменты, когда горе слишком велико для слез, когда глаза остаются болезненно сухими, а крик замирает в горле, застревает где-то глубоко внутри, сжимая сердце тисками. Поэтому он не плакал по ней. Поэтому улыбался Алле. Поэтому отвечал на звонки Кирилла.

Он ждал.

Нет, не так.

Он умер вместе с ней. Алек, парень, которого никогда не существовало, тот, кто был ей создан — умер вместе с ней. Саша — женщина, которая не имела права на жизнь, спала где-то внутри и видела цветные и красочные сны. Остались только обрывки маски и зверь. И зверь ждал, неторопливо ворочаясь в своей клетке. Он не пробовал ее стены на прочность, он не рвался наружу.

Он ждал. Он знал, что Алек позовет.

Алек тоже это знал.

Глаза в прорезях маски блеснули алым.

Небо было пронзительно голубым, того самого неестественного оттенка, который так любят художники, фотографы, вечно перебирающие с фотошопом, и дизайнеры компьютерных игр. Но сегодня оно было таким на самом деле: покрытое редкими перышками облаков, безумное, странное, чистое. И солнце светило как-то ярче, чем обычно, не желая уступать, да и весь мир казался какой-то феерией красок: слишком зеленая листва, слишком яркие стены, слишком чистый воздух. Даже плитка и асфальт на пустынных улицах были отдраены до блеска, а полотнища государственных флагов, свисающие почти с каждого балкона, расцвечивали город праздничными красками. Это и был праздник, тот, который последнее десятилетие ждали больше, чем дни рождения, и праздновали шикарнее, чем новый год. «Праздник» с большой буквы. Люди радовались и восхищались, искренне не понимая, что плохого можно углядеть в пышном торжестве Победы. А ему флаги казались слишком цветастыми, речи слишком напыщенными, а сам праздник — слишком фееричным, для своего повода.

Все слишком.

Алек криво усмехнулся, не отводя слезящихся глаз от почти скрывшегося за шальным залетным облачком сияющего солнечного диска, и, поудобнее перехватив букет из двух веток белых лилий с одуряюще-приторным ароматом, быстрым шагом направился к воротам, возле которых уже толпился народ. Все правильно — он с самого начала знал, что это было глупой затеей, только кто бы его послушал. Скай разве что. Тот, вроде бы, и сам был того же мнения об этих «обязательных мероприятиях», включающих в себя с десяток парадов и посещений кладбищ. Да уж, было бы сложно найти более неудачный способ отмечать каждую годовщину конца войны…

«День Победы — издание второе, исправленное», — он усмехнулся, прикрывая глаза.

Парадная форма тоже была слишком доведенной до абсурда — убить бы дизайнера, да никто не оценит. И хотел он, наверняка, как лучше — ведь белые маски, белые перчатки, рубашки и лилии на фоне глухо-черных кителей, брюк и начищенных до зеркального блеска сапог смотрелись действительно эффектно, проникновенно и красиво. Вот только маска давила на виски и переносицу, кожу на щеке — там, где когда-то был шрам — неприятно щипало от выступившего пота, а воротничок парадного мундира натирал шею. Да и вообще в этих чисто черных наглухо закрытых шмотках было жарко — весна выдалась на удивление теплой. Отдельным пыточным приспособлением в жару были сапоги. Утепленные. Сейчас. И удушливый запах лилий, который преследовал его со вчерашнего вечера, когда соцработник притащил ему этот проклятый букет и три листа наставлений мелким шрифтом: как идти, как стоять, что говорить.

И как бы безумно красиво не должны были смотреться эти роскошные белые цветы на черном мраморе надгробий — к прощению и пониманию тягот дизайнерской работ Алека это не приближало, он уже очень давно не видел красоты и эстетики в чужих смертях. Так что при мысли о том, как придется провести следующие несколько часов, его коробило от отвращения. На душе скребли кошки, никуда не хотелось. Он остановился, доставая из кармана пачку сигарет, сдвинул маску и прикурил. Потянуть время, выторговать еще пару минут на свою слабость. Потом будет все — и торжественные речи, и обязательные слезы в глазах девушек, которые слишком молоды, чтобы помнить, как мир до войны, так и саму войну, и навязчивое понимание придурков, возглавляющих фонды помощи ветеранам и жертвам войны. Еще будет ложь. Много-много лжи и фальши, чтобы прикрыть боль. На свежих кладбищах, которых после войны стало непозволительно много, Алеку всегда было больно и хотелось кричать в голос.

Что же вы делаете, люди? Они же умирали за вас, из-за вас. Там же ваши братья, сестры, дети, родители. Неужели вам не противно на это смотреть? Не противно видеть, как напыщенные мудаки твердят о вечной памяти, славе и высокой цели, которая была достигнута, пусть и ценой огромных потерь?

Их жизни — это не была плата за великие цели мировых правительств. Они же платили за то, чтобы завтра — было. Чтобы следующий восход, настоящий восход, а не серое, затянутое дымом и пеплом светлеющее небо, увидели, если не они, то их братья, сестры, друзья, дети. Они платили жизнью за жизни других людей. Почет и слава.

Неужели вам не больно знать, что они умирали, для того чтобы потом вездесущие репортеры снимали стоящих навытяжку солдат на фоне их могил. Снимали, не для того чтобы помнить, а потому что это красиво. Потому что это поднимает рейтинги их изданий и передач. Потому что «помнить и скорбеть» в какой-то момент просто стало модно.

Безумие.

Алек яростно затушил окурок об один из прутьев невысокой ограды, швыряя его на вылизанный асфальт, и выругался себе под нос. Хотелось выбросить к чертовой матери эти проклятые цветы, свалить домой и нажраться до беспамятства. Забыть хоть на пару часов, как это же безумное небо было серым от пепла, а что такое солнечный свет не мог вспомнить вообще никто.

Забыть.

Не их забыть. Себя. Свое прошлое.

Забыть пронзительный свист пуль где-то в паре сантиметров над головой, оглушительный грохот взрывов и крики, стоны, хрипы тех, кто остался в том аду навсегда.

Это они сейчас лежат на этом кладбище в паре метров под землей.

Это они никогда не увидят неба.

Он поправил маску и устало прикрыл глаза, заставляя себя собраться и все-таки пройти эти пару сотен метров, отделяющих его от ворот такого же празднично-прилизанного, как и все прочее сегодня, кладбища. Когда на плечо легла тяжелая рука, он даже не вздрогнул и не открыл глаз — только привычно улыбнулся и оторвался от ограды.

— Привет, — голос оказался неожиданно хриплым, а в горле предательски запершило. Алек откашлялся и продолжил. — Ты, кажется, должен быть не здесь? — он, наконец, поднял глаза, вглядываясь в хорошо знакомое лицо. Вечно растрепанные волосы, светлые, почти прозрачные глаза и тонкие бесцветные губы, чаще — сжатые в ниточку, но сейчас улыбающиеся.

Они вообще редко улыбались, и во время войны, и после. Разве что друг другу. Хотя больше и некому было.

Война закончилась, милый.

И ничего не осталось.

— Привет, — чужой голос, как всегда, показался слишком спокойным.

Иногда Алеку казалось, что Ская не трогает вообще ничего, не говоря уже про все глупости, которые творило правительство, впрочем, он прекрасно знал, насколько это впечатление обманчиво. Его друг умел и рыдать, и радоваться, так же, как и он сам. Но, в отличие от него, Скай умел не показывать своих переживаний. И успокаиваться. И прощать. Он много чего умел. Из раздумий Алека выдернул тихий знакомый смех, и он смущенно улыбнулся, почти забыв, что белый пластик надежно скрывает лицо.

— Задумался, прости.

— Должен был быть не здесь, но с утра позвонили и обрадовали, говорю, — Скай усмехнулся в последний раз и тоже надел маску. — Идем? А то…

Он потянул Алека за собой к воротам и не договорил. Он всегда не договаривал, а Алек всегда понимал то, что Скай хотел сказать — это тоже было одной из тех традиций, которые остались с войны.

Черт, да все, что у них сейчас было осталось с войны. Глупо, наверное, но он иногда даже жалел, что эта война закончилась. По крайней мере, там все было проще и честнее. И понятнее. Алек вздохнул, шагая следом за другом и заставляя себя не горбиться и не опускать голову. Не положено, мать вашу. По регламенту не положено.

Скоро эти придурки совсем оборзеют и напишут полный свод правил для ветеранов: как жить, как чихать, как сморкаться и как трахаться. Заебало. Он фыркнул, нервным движением откидывая с глаз непослушные пряди волос, и выругался сквозь зубы, под тихий смех Ская. Тот всегда замечал, когда он вот так бесился. И всегда смеялся, утверждая, что в такие моменты Алек похож на маленького мальчика, у которого отобрали любимую машинку и заставляют учить уроки. Логики в этих странных ассоциациях Алек не видел, но смех странным образом помогал расслабиться и собраться, так что за это он мог простить Скаю и много более странные умозаключения. А еще он помнил, как те же руки, которые сейчас тянут его вперед, обхватывали и держали, пока он пытался выплюнуть легкие вместо со сгустками крови. И помнил судорожно сжавшиеся пальцы и биение чужого сердца тогда, когда его собственное уже почти не билось.

Перчатки на руках Ская, плотная ткань кителя, тонкая — рубашки. Они мешали, разделяли, но Алек все равно твердо знал, что эти пальцы, теплые, а маска скрывает легкую полуулыбку. Это успокаивало и помогало хоть чуть расслабиться. На секунду в голове мелькнула мысль о гениальном психологе соцработнике, который отправил Ская к нему, мелькнула — и исчезла, как только взгляд зацепил толпу у кладбищенских ворот.

Люди смотрели на них, и в сотнях взглядов читались сотни чувств: замешательство, восторг, страх, боль, счастье, отчаяние, интерес. Еще два шага — и толпа расступилась с тем громким шепотом, который с некоторых пор сопровождал любое появление «героев войны» на публике. Когда-то, много лет и почти целую жизнь назад, так встречали поп-певичек и других звезд сцены. Сейчас — их.

Глупо все это, глупо. Алек прикрыл глаза и расправил плечи. Смотреть вперед не хотелось, он и так знал, что по краям главной аллеи уже выстроился «почетный караул» из свежепризванных в войска мальчишек, таких забавных и наивных, что было даже непонятно — ржать или ругаться. Мальчишки, стараясь не дышать и не двигаться, во все глаза пялились на них со Скаем, на стоявших чуть поодаль остальных ветеранов, и изредка вполголоса переговаривались, похоже соревнуясь в знании новейшей истории. Было бы смешно, если б не было так грустно, в самом деле. А ему было грустно, очень грустно, потому что, глядя на этих мальчишек, он гадал, сколько таких же оказалось призванными за год, полгода до начала войны. Вспоминал, как такие мальчишки умирали, обжегшись на собственном энтузиазме.

И ведь они не ветераны войны. Они — строчка в учебнике истории. Та самая, где говорится про «множество погибших в первые годы войны». Про них не вспоминают, потому что они не выжили. Почета и славы, о которых сейчас будут напыщенно вещать со свежесобранной напротив кладбищенской церквушки трибуны, им тоже не досталось.

Стоя навытяжку под палящим солнцем, Алек глотал какие-то безумно детские слезы обиды и старался не думать. Он промолчал, когда к ним все-таки пробились вездесущие репортеры, и, так же молча, преклонив колено и прижав раскрытую ладонь к правому плечу, возложил одну из веток на первую попавшуюся могилу, даже не вчитываясь в фамилии, выгравированные на надгробии. Все одно не ошибется — захоронений старше начала войны на этом кладбище не было.

Домой и нажраться хотелось все сильнее.

Алек развернулся на каблуках, и, чеканя шаг, пошел обратно, туда, где топтались большинство его бывших сослуживцев. Кто-то, как и он сам, поспешил избавиться хотя бы от части от неподобающе роскошных лилий, а кто-то — как тот же Скай — стоял, небрежно опустив их к земле, и общался с прессой.

— … они тоже герои, — услышал он чей-то голос.

— Да, — ответил голосу Скай. — Они заслуживают того, чтобы их помнили. И мы будем.

«Слишком много пафоса…» — Алек скривился, и с легкой издевкой пробормотал себе под нос положенные по правилам:

— Почет и Слава…

Но к своему ужасу был услышан. Правда, судя по громогласному:

— Честь и Верность! — от мальчишек-курсантов, сарказма в его словах не заметил никто.

Кривиться под маской было право удобнее, чем без нее. Хоть в чем-то угадали господа-дизайнеры. И людям его гримасы не видны — и он не ограничен в проявлениях чувств. Хотя, если вспомнить, сколько было громких слов, вся суть которых сводилась к: «Вы — не люди. Вы убийцы. Людям будет проще жить рядом с вами, не зная ваших лиц».

Впрочем, с этими аргументами сложно спорить. Он их даже понимал — слишком много крови было на его руках. Право, красные перчатки были бы более к месту. А еще он помнил шрамы на лицах и шеях, тех, кому повезло остаться людьми, еще красные и воспаленные тогда, в первый день мира. Тогда — маски и высокие воротники были суровой, но необходимостью. Сейчас никто и помыслить не мог так «попрать традиции».

Алек, правда, понимал и причины, и следствия. Но простить все равно не мог.

Сунувшегося к нему после его слов репортера Алек отшил вежливо, на автомате, и остался стоять рядом с вещающим в режиме радио другом, рассеянно скользя взглядом по надгробиям. Камни, кресты, звезды, даты, имена.

Столько жизней. Столько оборвавшихся жизней.

Кладбище выглядело ухоженным, образцово-показательным. Ни одной заросшей могилы. Ни одной без цветов. И только редкие — без свечей.

Александров А.А. 2027-2055.

Малюкова В.И. 2030-2054.

Кире…

Алек замер и провел пальцами по гладкой поверхности маски, неосознанно пытаясь поправить уже много лет не существующие очки, моргнул, потом еще и еще. Надпись не исчезала. Две надписи. Четыре даты.

«Показалось», — твердил он себе, впиваясь взглядом в злополучную гравировку и все еще надеясь, что имена чудесным образом исчезнут, испаряться, поменяются. Или, хотя бы, — что это глупое совпадение, и другим будет год.

Или что он сейчас умрет. Прямо здесь.

Но идеальное зрение не подводило: фамилия осталась прежней, имена бликовали позолотой на нестерпимо ярком солнце, но не менялись, а год рождения был тем самым. И у первого, и у второго имени-отчества. Тонко звенела разбивающаяся бутылка, голос диктора перечислял разрушенные районы, горло сжимала давно избытая и пережитая, но такая острая боль. Он обещал им вернуться. Вернулся. Вот.

Руку Ская, легшую ему на плечо, Алек сбросил на автомате, так же, как и отмахнулся от взволнованных голосов, от тех рук, что уже пытались удержать его, перешагивающего через невысокие оградки. Ему надо было туда дойти. До тех надгробий под раскидистой, смотревшейся абсолютно неуместно вишней. До надгробий, где не было ни портретов, ни эпитафий — только черный камень и выбитые на нем имена.

И так же на автомате он опустился на колени, впиваясь в землю пальцами, даже не думая о кипельно-белой ткани перчаток или о том, что на коленях черных форменных брюк наверняка останутся зеленые разводы.

Боли не было. Была пустота. Был голос Ская где-то рядом. Рука, опускающая лилии, разжимающаяся ладонь и дрожащие пальцы. Белые цветы легли в центр могильного камня, закрывая крест. Так было правильнее. Они же никогда не верили во все это…

Он не знал, сколько простоял там так: на коленях, упираясь руками в землю, глядя на цветы — и не видя ничего. Он даже не замечал проходящих мимо людей и папарацци, жадно снимающих столь редкий кадр. Пока Скай осторожно не потянул его наверх, он вообще ничего не замечал.

А потом звуки вернулись какофонией голосов, наперебой интересующихся, что заставило генерал-лейтенанта, известного своим равнодушием к подобным мероприятиям, оказать такие почести ничем не примечательному захоронению.

Он замер, а потом заставил себя холодно улыбнуться — пусть под маской, для самого себя, возвращая остатки былого равновесия, — и шагнуть к выходу, великодушно позволяя всем этим уродам поджать хвосты, расступиться и остаться в живых.

Они не знали, о чем спрашивали, да. Они просто не понимали, но, несмотря на это, быть здесь он больше не мог и не хотел. В конце концов, он знал, что Скай идет следом, оставив свою вторую ветку лилий на соседней могиле, и этого было достаточно, чтобы сохранить хоть каплю самоконтроля. Ту каплю, которая сейчас позволяла ему не бежать, а спокойно идти. Ту каплю, которая не давала скатиться в позорную истерику с битьем морд и посуды.

Ту, благодаря которой, товарищи благодетели-верящие-помнящие так и не узнали, насколько были правы, за глаза называя их убийцами и нелюдями.

Его хватило на пару сотен метров, не считая пути до ворот, потом мир подернулся красной дымкой, а в воздухе запахло сладостью и металлом.

И руки Ская сжались поперек груди, почти ломая ребра в жестком захвате, пока легкие ходили ходуном, а сквозь стиснутые зубы прорывался глухой рык. Проснувшийся зверь хотел крови тех, кто сделал ему больно. Сколько они простояли так, он не знал — отпустило резко, просто сначала вернулся проклятый запах лилий, потом дневной свет, а потом этот свет померк. Как Скай тащил его домой, Алек уже не помнил.

Может быть — только может быть — их не зря считают уродами, выродками, недостойными жить среди людей.

Может быть, они это заслужили.

А может быть, их — вот таких вот — заслужили люди.

И, может быть, это даже хорошо, что его родители никогда не узнают, во что он превратился.

========== Глава 14 — Supremum vale (Последнее прости) ==========

Я ощущал её волосы на моем плече и губами чувствовал биение пульса в её руке. — и ты должна умереть? Ты не можешь умереть. Ведь ты — это счастье.

(Эрих Мария Ремарк, «Три товарища»)

Красные отблески на стенах, красные тени в углах, красные пятна на потолке. Он застонал, рванулся, но хватка человека, который его держал, была крепкой. Кто-то надсадно кричал в его голове, и он бился в чужих руках, силясь освободиться, сжать руками виски, остановить это безумие. Перед глазами мелькали алые и черные блики, он кричал и хрипел, вырываясь, пытаясь избавиться от самого себя.

Руки на груди сжались крепче, и он отчаянно завыл. Искры разума вспыхивали — он ощущал боль, гасли — проснувшийся, вырвавшийся из клетки зверь поднимал свою голову и требовал крови, чужих жизней, заслуженных жертв. Этот зверь жил в нем.

Этот зверь был им?

Темнота.

Алые сполохи, похожие на пламя. Багровые тени, как лужи крови.

Он резко расслабился, дождался, пока хватка ослабнет и, наконец, вывернулся, кружа вокруг своего пленителя. Зверь видел мир красным. Зверь хотел крови. Зверь хотел его жизнь.

Человек метнулся, пытаясь его поймать. Неожиданно быстро.

Но он отскочил к стене и замер, тяжело дыша.

Грудь ходила ходуном, голос в голове орал все громче, но он не разбирал, не мог разобрать ни слова.

В голове прояснилось, он сжал ладонями виски, и человек напротив чуть расслабился. Он видел это каждом жесте, в положении рук, линии спины. Зверь довольно улыбнулся, и мир опять заволокло алым маревом. Кто-то смеялся, хрипло и громко, из глубины души поднималась волна опаляющей, жаркой ярости.

Они сделали ему больно. Они заплатят за это.

Кто — они?

На периферии зрения что-то шевельнулось, и он отреагировал раньше, чем осознал. Кулак врезался в чьи-то ребра, в живот. Заныли отбитые костяшки пальцев, алый туман стал невозможно, невероятно густым. И зверь вырвался на волю.

Он чувствовал податливую плоть под кончиками пальцев, вкус крови на губах и тепло, такое близкое такое влажное чужое тепло. Зверь играл, зверь забавлялся, зверь мстил, за себя, за него, за нее.

Мысль оказалась неожиданной, и он замер, ощущая, как расползается алый туман и отступает безумие. Он вздрогнул. Мир все еще был красным, кроваво-красным и кровь было всюду — на стене, на его руках, на полу. Он смотрел на свои руки, на развороченную человеческую грудь и судорожно сглатывал, пытаясь справиться с захлестывающим ужасом. А потом посмотрел в лицо жертвы зверя.

И закричал.

Он кричал долго, страшно — но никто не отзывался. Он обнимал и баюкал это тело в своих руках, прижимал к груди, но глаза оставались мертвыми, безжизненными.

И тогда он завыл, вцепился пальцами в собственное горло и рванул. Вой оборвался.

Все закончилось. Только струйка крови стекала на пол, медленно иссякая, пока не замерла совсем.

***

— Доверие, доверие… — он хмыкает, глядя на луну, будто обкусанную с одного бока.

Свет мягко серебрит волосы и накладывает на лицо маску густых полночных теней.

— Это важно, тебе не кажется?

Она смотрит на звезды. Нестерпимо яркую россыпь на небосводе. Не потому, что избегает взгляда на него — просто слишком хорошо знает. Знает, как мечтательно он сейчас улыбается, знает, как дергается бровь и чуть поджимаются губы.

— Доверие переоценивают, радость моя. В конечном итоге, все решают совсем другие вещи.

— Например?

Он пожимает плечами. Они молчат.

— Неужели, ты не хочешь, чтобы он верил тебе?

Он смеется и смотрит на нее, и в этом взгляде бездна усталости безнадежно старого человека.

— Я хочу, чтобы он жил.

***

Сознание возвращалось медленно, вспышками, просветами, искрами в окружавшей его непроглядной тьме. Он будто плыл, ночью, где-то на глубине, и вода качала его, обнимала, баюкала, то выталкивая к поверхности, то утягивая ко дну. Он плыл и сквозь толщу слышал голоса, обрывки слов, невнятное бормотание, крики и шепот.

Скай не чувствовал боли. Непонятный дискомфорт на вдохах и выдохах проходил, искры становились чаще, однажды он даже увидел нестерпимо яркий провал окна, голубую гладь неба и абрис чьего-то лица. Правда, заговорить попробовать не успел — сознание ускользнуло, но спустя бесконечно мало (или бесконечно много) времени вернулось окончательно. Он открыл глаза и увидел потолок, будто резцом рассеченный на ровные пластиковые квадраты. Повернул голову, ощущая ноющую боль в затекших мышцах. За окном темнело. В кресле дремал Блэк: рука бессильно свисала с подлокотника, но из чашки на низком столике рядом шел пар. Скай вздохнул и потянулся, разминая мышцы, потом понялся выше, полусидя, опираясь на подушки.

— К-хх, — звук наждаком прошелся по пересохшему горлу, он закашлялся, а Кирилл встрепенулся, почти подпрыгнул и наклонился вперед, как-то неверяще глядя на него и сжимая подлокотники кресла до побелевших пальцев. — Где я? — наконец хрипло спросил он. — Что случилось?

Блэк закрыл лицо руками и засмеялся. Так отчаянно и безнадежно, что Ская передернуло. Странное предчувствие сжимало сердце и сводило мышцы живота нервной судорогой.

— Кир?..

Друг махнул рукой, откидываясь на спинку кресла. Вздохнул, поднялся и быстро подошел к нему, напряженно вглядываясь в лицо, а потом вдруг стиснул в объятиях, крепко, почти до боли.

— Живой, — выдохнул он и сжал руки еще сильнее. — Господи, я почти не верил…

— Кир? — Скай осторожно освободился от кольца чужих рук и сел на койке, оглядывая самого себя.

Больничная рубашка, слишком тонкие запястья, будто он разом потерял пару десятков килограмм, ноющая боль в мышцах и скребущая — в горле. За окном окончательно стемнело и стекло, словно зеркало, отразило ему его же: недоуменное лицо, взлохмаченные волосы и странные светлые полосы на шее. Как он тут оказался? Что произошло, черт возьми?

Кирилл молчал, а он судорожно пытался вспомнить, но проклятая идеальная память больше напоминала чистый лист, не желая предъявлять на суд ни одной — ни единой — картинки вчерашнего дня. Вчерашнего ли?

— Кир, — повторил он, и Блэк поднял голову, глядя на него какими-то абсолютно больными глазами. — Сколько я тут? И, — он усмехнулся, — что это за «тут»?

— Больница, — друг встал, отошел к окну и уселся на подоконнике, скрещивая на груди руки. — Неделю с лишним. Помнишь что-нибудь?

Скай помотал головой, укладываясь обратно и откидываясь на подушки. Закрыл глаза.

Память, проклятая память.

Тьма, толща воды, белый шум.

Нет, раньше.

Ярко-голубое небо, черный мрамор и белые лилии. Черная ткань и белый пластик маски. Алые блики в серых глазах, серые стены и алая-алая-алая кровь.

Он схватился за горло, заходясь в приступе кашля, чувствуя — как наяву — впивающиеся в горло пальцы, видя над собой безумные глаза, словно окрашенные кровью. Зажмурился, прогоняя видение и приступ паники, силясь не вспоминать то, что сам захотел вспомнить, и отогнать страх. Отчаянный и болезненный страх не за себя.

— Алек… — прохрипел он, но Блэк молчал.

Он открыл глаза — Кирилл сидел там же и смотрел в пол, не двигаясь и, кажется, даже не дыша. Скай с трудом поднялся, пошатываясь, но кое-как дошел до кресла и остановился, навалившись на спинку; дерево скрипнуло, но выдержало. Алек. Что с Алеком?

Ему, наверное, было даже наплевать, что чокнутый алый лидер его чуть не убил. Он мог понять все. Он мог простить ему все. Лишь бы продолжать хоть изредка видеть эти безразличные, смеющиеся, грустные — такие разные глаза. Лишь бы он продолжал насмешливо щуриться и пусть даже строить из себя робота, что угодно. Он почти умер. Опять. В который уже раз.

И в который уже раз он просто хотел обнять его и наконец сказать, как сильно его любит, несмотря ни на что. Если мы не умрем — фраза всплыла откуда-то из глубин памяти, а потом горло свело фантомной болью, и он чуть не рассмеялся.

Мы никогда не умрем — это уже более точная формулировка для них.

— Там была могила его родителей, — все еще хрипловато произнес Скай, глядя на неподвижного Блэка, пытаясь объяснить ему все и еще чуть-чуть. — Он… просто сорвался. Кир, я, правда, думаю, он сам не ожидал…

— Он убил тебя, — тихо сказал Кирилл.

Настолько тихо, что Скай едва расслышал эти слова, но все же услышал и засмеялся, отпуская многострадальное кресло, выпрямляясь и твердо шагая к другу. Убил — это смешно даже звучало. Что надо сделать, чтобы убить их теперь, вот таких вот? Постараться придется определенно сильнее, чем бешеный Алек.

— Кир, прием. Я живой, если ты не заметил, — он положил руку ему на плечо, чуть сжимая. — Ничего со мной не случилось, ну повалялся недельку…

— Он. Убил. Тебя.

Блэк отчеканил эти три слова так, что Скай вздрогнул. Ярко вспомнился тот вечер дома у Кирилла, отчаяние, боль. Уверенность, что Алек убил того мальчишку, уверенность, что Алек доигрался. «Я его не отмажу»…

— Кир, ради Бога, если ты… — начал он, а Блэк вдруг зло рассмеялся, вскидывая голову и заглядывая ему то ли в глаза, то ли прямо в душу.

— Если я — что? Если я обидел твоего маленького ручного психопата? — голос взлетел и сорвался, Кирилл ударил ладонью по подоконнику, оставляя на нем заметную вмятину. — Ты такой же как он, Влад. Становишься таким же. Очнись, черт возьми, очнись! Что если бы ты не увел его от этой «могилы родителей»? Что если бы он набросился на тебя раньше? Что если бы он набросился не на тебя? Ты, блядь, понимаешь, что вокруг — люди? Что человеку нельзя вырвать глотку и ожидать, что через неделю он будет улыбаться и ходить? Сука…

Наверное, он был прав. В чем-то.

Скай отпустил его и вернулся к креслу, усаживаясь в него, взял чашку с еще теплым чаем, глотнул. Невозможно крепкий и невозможно сладкий вкус напомнил войну, безумие бесконечных вылетов и сладкое, острое ощущение хождения по самой грани. Ему не хватало этого ощущения, отчаянно не хватало.

А Саша, Алек… он всегда умудрялся подарить именно его.

Мы никогда не умрем. Скай улыбнулся.

— Я его увел. Никто не пострадал. Где он, Кир? Мне очень надо с ним поговорить.

Мы никогда не умрем и больше нет ничего невозможного.

— Он… — Кирилл замолчал. Потом усмехнулся, встал и махнул рукой. — Пей свой чай. Выздоравливай. Поговорим, когда придешь в себя.

— Приведи его, — попросил Скай в спину, слыша свой почти жалобный голос, а Кирилл почему-то вздрогнул и замер в дверях.

Не обернулся, но и не шел дальше. Просто стоял памятником самому себе, и Скаю почему-то вдруг стало страшно.

— Кир…

— Он очнулся, наверное, — тихий-тихий голос, на самой грани слышимости. — Увидел, что сделал с тобой. — Кирилл повернулся, глядя на него безжизненными, пустыми глазами. — Он покончил с собой, Влад. Алек мертв.

Мертв.

Зазвенела и разбилась чашка.

Мы никогда не умрем.

У его боли был алый цвет и глаза цвета пепла.

Вокруг была тьма. Он был тьма. Тьма была в нем.

Он дышал — размеренно и осторожно. Слишком глубокий вдох, слишком резкий вдох вызывали боль, и тьма окрашивалась красным.

— Осторожно, он…

Чужие голоса разрывали тьму, заставляли ее отступить, затаиться, спрятаться где-то в глубине. В эти редкие моменты он видел контуры чужих фигур, видел абрисы лиц, чувствовал прикосновения ледяного металла к голой коже. А потом мир затягивало плотной серой дымкой с красной каймой по краям. Дымка темнела, и тьма возвращалась вновь. К нему, в него.

Он дышал.

— Что с ним?

— Дышит. Зрачки не реагируют.

Он был мертв. Плотная, осязаемая тьма вокруг нежно ласкала, касалась лица, развороченной шеи, заставляя на миг ощутить металлически-соленый вкус крови. Он сглотнул и утонул во тьме. На миг, на час? Он не знал. Но когда снова осознал себя — у тьмы были голубые глаза.

— Алек!

Что-то прикоснулось к плечу. Он скосил глаза и уловил контур пальцев. Кто-то.

— Алек!

Тьма недовольно заворчала, прильнула к нему, отсекая все лишнее. «Жди, — мурлыкала тьма на ухо. — Жди и тебе воздастся».

Он ждал.

Тьма была вокруг, тьма была в нем, он был тьмой — когда лишние звуки пропали, а тело дернулось будто само собой, корежа металл и вырывая его с корнем. Он встал.

Голубые глаза тьмы посмотрели на него с мрачным удовлетворением.

Механический голос надсадно заорал где-то на краю уплывающего сознания, когда он сделал первый шаг, но он не слушал. Шел туда, где так четко видел прямоугольник абсолютной тьмы, его личный вход в бездну, где, наконец-то, не будет ни памяти, ни боли. Он шагнул туда с надеждой, но попал лишь в мрачный коридор без окон. В конце его кто-то стоял, кто-то обернулся и замер, увидев его. Фигура так похожая на человека, но порожденная кошмарами, шевельнулась, что-то сказала, протянула к нему руку.

Он метнулся навстречу смазанной тенью, почти не ощутив боли, когда комочек раскаленного металла прошил плечо. Он впечатал своего демона в стену, зарываясь руками в его плоть, умываясь черной кровью.

А потом тьма моргнула своими невозможно голубыми глазами и исчезла.

Он посмотрел на растерзанного охранника.

На свои руки, покрытые кровью и ошметками чего-то гуще, темнее, страшнее.

На стену, где брызги складывались в замысловатый узор, чем-то напоминавший ему крылья.

И рассмеялся.

Он опять и снова плыл сквозь толщу воды и не мог выплыть. Смотрел сквозь нее на небо — и небо было серым, серыми были деревья, черными — пятна мундиров почетного караула. Черной дырой — зев могилы с закрепленным на ней отполированным чудовищем, в недрах которого был навсегда заточен его единственный кошмар. Любовь. Мечта. Болезнь.

Кирилл привез ему форму и ветки, бесконечно много веток лилий — он выкинул их по дороге и купил охапку невозможно ярких алых роз. Сейчас — они казались ему пятнами свежей крови на лакированной крышке гроба. Деревянного, не металлического.

Скаю хотелось проснуться, всплыть и увидеть, как полированное дерево превращается в металл со стеклянными вставками, через которые можно увидеть — хоть на миг — искаженное мукой живое лицо. Серые глаза мешались с карими, захлебывались потоками ярко-алой крови, скрывались под водой, под хлопьями пепла.

Он слушал гимн — а слышал «возьми меня за руку», кивал и принимал соболезнования, будто деревянный болванчик, безжизненная и бесчувственная игрушка. Он кому-то отвечал, с кем-то говорил, а розы осыпались в землю и вспыхивали искрами пламени. Кирилл подходил к нему, а он уходил от Кирилла и жадно захлебывался горьким дымом с привкусом соли от слез и металла от искусанных в кровь губ.

Он вернулся на кладбище ночью и пил из горла, проливая половину за землю и захлебываясь не водкой — чувствами. Он тонул в них и не мог выплыть, не мог даже нашарить опору, иную нежели кусок черного мрамора с претенциозно-золотой надписью, бликующей в тусклом свете луны.

Он никогда не умрет.

Он никогда не забудет.

И все это — его вина.

========== Ars moriendi (Искусство умирания) ==========

Если человек умер, его нельзя перестать любить, черт возьми. Особенно если он был лучше всех живых, понимаешь?

(Джером Дэвид Сэллинджер, «Над пропастью во ржи»)

Боль была где-то вокруг него, рядом с ним, привычная и родная. Скай улыбнулся и опустил на мраморный прямоугольник охапку темно-красных роз, распространяющих вокруг облако гнилостно-сладкого аромата. Это было красиво, который уже год. Это было отвратительно.

Это было больно.

От увернулся от руки Кирилла, от объятий Юки. От насквозь лживых и сочувствующих людей, от пронзительных голосов и застилающей взгляд алой дымкой боли. Он шел домой. Дома ждала привычная и спасительная бутылка, которая подарит час или ночь забвения – как повезет – а потом он опять и снова проснется с ее именем на устах. Алла предлагала ему снотворное, чтобы избавить от снов, а он отказывался, не в силах объяснить ей, что сны, эти проклятые сны, и были его избавлением.

В них Алек был – и боль отступала, в них была Саша – и он был почти счастлив.

К сожалению, следом за сном, наступало утро.

Столько лет. Столько долгих лет.

Он улыбнулся, наполняя стакан и опрокидывая в себя обжигающую жидкость. Рядом с пепельницей на столе красовалась сотни раз смятая и расправленная бумажка – приглашение на работу. Инструктор в академии. Он. Было бы смешно, если б не было так грустно. Чуть дальше – фото в строгой рамке, смеющиеся серые глаза, широкая улыбка. Скай выпил еще, снова налил, снова выпил. Ему бы пошло: форма, костюмы, почтение студентов – ему бы пошло, Алеку, не Скаю. Но Алек был давно и безнадежно мертв.

Скай вздохнул и затянулся, запрокидывая голову, глядя в потолок пустыми, невидящими глазами. Так жить было нельзя – по-другому невозможно. Черт. Блэк так давно звал его преподавать – почему бы и не теперь? Он опрокинул в себя очередной стакан, алый лидер улыбался с фотографии, а он видел это лицо перед глазами, как наяву. Смех, слезы, гнев, равнодушие – эмоции на нем сменяли друг друга, пока их не поглотила темнота, а стакан не выпал из бессильно повисшей руки и не покатился по полу, с глухим стуком перебирая гранями.

Вокруг была тьма. Он был тьма. Тьма была в нем.

Который это был день? Он не знал, не помнил, когда пришедшие медики вкололи ему ту дрянь, то жидкое счастье. Он ничего не помнил – просто жил, от укола до укола. Сначала от локтя расползался жар, потом он сменялся прохладой, а потом накрывало странной расслабленной эйфорией. Как будто не было ничего, никого, а он – новорожденный – видел в пустоте и любовался неизъяснимо прекрасным сиянием звезд вокруг, звезд, до которых мог дотянуться руками. Иногда к нему приходили гости – он путал реальность и свои фантазии. Он не мог даже сказать, разговаривал ли с ними, не мог сказать, кто это был.

- Здравствуй, Скай, - хрипло прошептал он в потолок, в ожидании очередной дозы, своим-чужим голосом и вздрогнул.

Но никто не приходил. Он закрыл глаза, каждой клеточкой тела чувствуя выступающий липкий пот и боль. Едва слышный голос, который он принимал за шизофрению, стал на миг четче, он смог разобрать кусок фразы: «-зация невозможна, критически…» - потом бормотание снова стало неразличимым.

Он открыл глаза и снова зажмурился. В галлюцинациях определенно появилось что-то новое: вся комната была затянута почти прозрачными пульсирующими нитями. Толще и тоньше – они окружали его со всех сторон, выходили из стен, из коробки кардиомонитора, из коробочки модема над дверью. Он приподнял палец, зацепил одну из нитей и потянул на себя – мир перед глазами взбесился, раскрасился радугой, завертелся. Он торопливо отдернул руку, насколько позволяли скобы и сжал пальцы в кулак.

Аппарат жизнеобеспечения за его головой нудно пищал. Он слышал шаги за дверью, потом она распахнулась, потом в комнату вошел Джейк. Он ждал приступа ярости, алой пелены – но не было ничего, холодная и равнодушная тьма в его душе даже не подняла голову. Он смотрел на мразь, тварь, убийцу – и ничего не чувствовал.

Впрочем, далеко ли он сам ушел?

Джейк выключил сирену и встал рядом, заглядывая ему в лицо. Из головы Кирова щенка, из шеи торчали те же самые полупрозрачные нити, они колыхались, двигались, как живые, и его передернуло. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, отгоняя тошноту. Парень засмеялся, чем-то зашуршал.

Потом в сгиб руки вонзилась игла, и он потерялся в захлестывающих волнах привычного наслаждения.

Он был звездой.

И звезды были с ним.

Даже Скай.