КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 463828 томов
Объем библиотеки - 671 Гб.
Всего авторов - 217556
Пользователей - 100954

Последние комментарии

Впечатления

Stribog73 про Броуди: Начальный курс программирования на языке Форт (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

С этой классической книги начинали знакомство с Фортом большинство форт-программистов мира. Кто хочет освоить Форт обязательно должен начать именно с этой книги.
Правда, она несколько устарела - соответствует стандарту Форт-83. Я выложу версию, соответствующую стандарту ANS Forth 94, но она на английском языке. На русский, к сожалению, до сих пор не переведена.

P.S. Если в процессе или после прочтения книги вы будете изучать стандарт ANSI на язык Форт, то столкнетесь с некоторым расхождением в терминологии. Стандарт написан так, чтобы максимально не зависеть от конкретной реализации. Книга же ориентирована на 16-битную Форт-систему с косвенным шитым кодом.
Но большинство примеров будут работать и на современных 32-битных Форт-системах.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Sasha-sin про Скляренко: Далёкие миры (Боевая фантастика)

Типичная ерунда. Когда куча нейросетей и денег. Герой бе характера и не шибко умный, Он не может быть умнее автора. И вообще все пресно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Micro про Якубович: Война Жреца. Том II (СИ) (Фэнтези: прочее)

Отсутствует Глава 2.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ТатьянаА про серию Поймать судьбу за хвост

Чистой воды графомания. Избитый, многократно переваренный сюжет: земная девушка, самостоятельная и высокоморальная, влюбляется в неземного мага; множество разных проблем и непонимания (плюс у девушки открываются необычные способности, плюс обучение в магической Академии, где этот маг, конечно, учитель), в итоге все женаты и счастливы.

Русского языка автор не слышала никогда: повсеместно "под девизом", "из разряда", "от слова совсем", "типа того". "Мечтательно зажмурила глаза", "Решительно тряхнула головой", "изнывала от любопытства","до боли желанный". А также "непонимающий взгляд", "со школы, обычно, ходила...", "соскучилась по тебе, по нас", "одеть нечего", "неторопливо кушающих Алексов". Кофе "заваривают". Авторская находка: "Любопытство точило зубы о нервы, я стискивала зубы..."

В общем, сплошная Вики Весенняя...

«Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты...»

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любослав про Щепетнов: Олигарх (Альтернативная история)

Серия "Карпов" - очень даже интересна! И не скучно! И познавательно!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Юллем: Янки. Книга 2 (Боевая фантастика)

И книга плохая, и обложка плохая.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

За последним порогом. Холмы Рима (fb2)

- За последним порогом. Холмы Рима (а.с. За последним порогом -3) 650 Кб, 173с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Андрей Стоев

Настройки текста:



За последним порогом. Холмы Рима

Пролог

Епископ Луиджи Скампа, четвёртый секретарь папы римского, заглянул в дверь кабинета.

— Луиджи, мальчик мой, не стой в дверях, — добродушно сказал папа.

Папа Варфоломей VI никогда не повышал голос на подчинённых и всегда разговаривал ласково. Впрочем, среди «его мальчиков» дураки встречались крайне редко и быстро исчезали, так что образ доброго дедушки никого не обманывал. Епископ Скампа дураком определённо не был, а его скромно звучащая должность для знающих людей означала, что он является личным советником папы по разным деликатным вопросам.

— Так что там с бенефициями[1], Луиджи? — спросил папа, поощрительно улыбаясь. — Чем ты обрадуешь старика?


— Прошу меня простить, ваше святейшество, — ответил епископ с лёгким поклоном, — но поводов для радости не так много. Мы практически исчерпали возможности для создания новых бенефиций.

— Это плохо, — нахмурился папа, — с этим нужно что-то срочно решать. На горизонте замаячили выборы императора, и мы должны быть уверены, что коллегия курфюрстов поддержит правильную кандидатуру. Нам нужны свободные бенефиции.

— Вы, несомненно, помните, ваше святейшество, — почтительно отозвался Скампа, — что в результате известных событий огромное количество бенефиций оказалось в распоряжении кардиналов. Изъятие некоторой части решило бы проблему с большим запасом.

— Изъятие… — задумчиво проговорил папа. — Мне нравится это слово. Это хорошее, правильное слово. Но!

Скампа замер, всей позой демонстрируя напряжённое внимание.

— Но это необходимо сделать правильно, — продолжал папа, — ни у кого не должно возникнуть протестов. Под это следует подвести твёрдое обоснование, нам не нужны волнения и разброд накануне выборов. Мы должны быть едины, понимаешь меня, мальчик мой?

— Мои люди работают над этим, ваше святейшество. Кардинал Скорцезе кажется нам наиболее подходящей кандидатурой.

— Скорцезе… — папа поморщился. — Нахапал столько, что это стало уже просто неприличным. Но и подступиться к нему не так просто, слишком уж большая у него поддержка. Слишком большая! — Папа в задумчивости побарабанил пальцами по столу. — Ну что ж, мальчик мой, если у нас получится убедить сына нашего Скорцезе быть скромнее, то это будет поистине богоугодным делом.

— В таком случае, ваше святейшество, — поклонился епископ, — с вашим благословением мы начинаем работать над этим планом.

— И кстати, — вспомнил папа, — раз уж мы заговорили про Скорцезе — чем закончилось то дело со схизматиками?

— Я уже докладывал вам, что там вмешалась целительница Милослава Арди…

— Для целительницы она как-то больно уж ловко разделывается с моими гвардейцами, — с раздражением сказал папа. — Но я прервал тебя, продолжай, Луиджи.

— Мы подали протест, однако князь Новгородский отказался рассматривать наши претензии.

— Наглость язычников невозможно преувеличить! — Папа встал из-за стола и начал прохаживаться по кабинету, пытаясь успокоиться. Скампа следил за ним с выражением почтительного внимания. — Они не понимают, что они ещё дышат лишь благодаря безмерному терпению Господа нашего!

Папа подошёл к небольшому бюро, достал оттуда флакон с маленькими зелёными пилюлями и запил одну из них водой.

— Опять я разволновался, а ведь мне нельзя, — вздохнул папа. — Годы берут своё. Но продолжай, мальчик мой, не обращай внимания на брюзжание старика.

— Мы пытались подвести к ней своих людей, но безуспешно. Наши люди пропадают бесследно, не успев даже подобраться к ней поближе. Похоже, князь Яромир очень плотно её опекает.

— Я бы тоже опекал на его месте, — проворчал папа. — Но всё равно, мы не можем и дальше делать вид, будто ничего не произошло — схизматики уже водят туристов смотреть на наш позор. Господь наш Иисус Христос может позволить себе терпеть бесконечно, а мы нет.

— Аббат Верде предложил неплохой план насчёт Арди, — осторожно начал Скампа. — И что любопытно, в нём нашлось место и для кардинала Скорцезе…

— Доминик Верде? — заинтересованно посмотрел на него папа. — Доминик хороший мальчик. Редко лезет вперёд, но когда что-то говорит, его стоит послушать. Рассказывай, Луиджи…

Глава 1

— Вижу — отдохнули, горите энтузиазмом, — проговорил Менски, оглядывая нас. — Ведь горите, да, Арди?

— Конечно, наставник, — вежливо отозвался я. — Горим.

— Нравятся мои занятия, Арди? — приподнял бровь Генрих.

— Не то чтобы нравятся, но я понимаю, что они необходимы, — ответил я. — Как приговаривает наша кухарка: «Лишь бы на здоровье».

— А наша кухарка говорила: «Доброй свинье всё в сало», — ответил Генрих ухмыляясь.

— Вы, наверное, в детстве хорошо кушали, наставник? — спросил я с интонациями любопытного ребёнка.

«Гм», — сказал Генрих, вытаращившись на меня. Девчонки в ужасе зажмурились. Прошла пара секунд грозового молчания, и Генрих заржал.

— Неплохо, Арди, — сказал он сквозь смех. — Но советую не зарываться. Ты, конечно, парень непростой, но всё же не забывай, что тебе я могу устроить весёлую жизнь, а вот ты мне вряд ли.

— Я буду это помнить, наставник, — пообещал я.

Хотя что тут запоминать — я это и так прекрасно знаю, да собственно, у меня и не было мысли его доводить. Судя по его ответу, Генрих понял мой намёк насчёт того, что я не хочу быть объектом его шуточек, и принял это к сведению, а стало быть, дальше у нас предполагается мир и дружба.

— Вот и договорились, — кивнул Менски. — Итак, как вы уже поняли из расписания, второй курс практически полностью повторяет первый, отличие только в более углублённом изучении. В основном мы будем отрабатывать уже пройденные конструкты защиты, но будем изучать и новые. Будете учиться выживать в огне и в воде. Факультативно разберём пару — тройку бытовых конструктов, но вообще-то, бытовку мы оставляем на внеклассные занятия. Предполагается, что разную мелочёвку вы будете изучать с личным наставником. Или не изучать, если вас устраивает жить в мокрой холодной палатке и сушить вещи у костра.

— А что-нибудь атакующее мы будем проходить? — вылез Иван.

— Зачем тебе, Сельков? — поднял бровь Генрих. — Что толку от того, что ты год отрабатывал защитные конструкты, если тебя может пристрелить любая обезьяна с ружьём? И зачем тебе атакующие конструкты — чтобы ты сам себе что-нибудь отстрелил? Дурак и с конструктами дурак, Сельков.

Иван набычился и покраснел, но молчал. Правильно делал, что молчал, хотя, на мой взгляд, с его стороны было бы умнее и с самого начала не раскрывать рот. Ясно же было, что Генрих его фиаско без внимания не оставит.

— А ты знаешь, Сельков, что у меня спросил ректор? — продолжал Генрих. — Он поинтересовался, как это я учу студентов, что они в боевой обстановке гуляют разинув рот, как дурачки на сельской ярмарке. Может быть, ты считаешь, что ректор будет из-за тебя делать мне выволочки, а ты и дальше будешь расслабляться на моих занятиях? Ты ошибаешься. Говно всегда стекает сверху вниз, и ты, Сельков, в самом низу.

Иван убито молчал. Перспектива у него вырисовывалась не особо благоприятная — если уж дело дошло до ректора, Генрих ему спуску не даст. С другой сторона — а кто же виноват? То, что Иван отделался лёгким ранением — это всего лишь счастливая случайность. Либо Генрих его всё-таки выучит на совесть, либо Ивана рано или поздно убьют.

— К остальным у меня претензий нет, — объявил Менски. — Я бы даже сказал, что для первокурсников вы неплохо выступили. Исключительно поэтому я всё же отвечу на вопрос Селькова. Так вот, как я уже сказал, весь второй курс, как и первый, вы будете отрабатывать защиту. На третьем вы будете изучать нелетальные воздействия, и только на четвёртом дело дойдёт до атакующих конструктов.

Я поднял руку.

— Наставник, что понимается под нелетальными воздействиями?

— Разные способы обезвреживания, например, оглушение или переломы конечностей. И, разумеется, сопротивление таким воздействиям.

— И каким образом мы будем это отрабатывать?

— Вам пока рано об этом волноваться, — усмехнулся Менски. — Через год всё узнаете сами. А вообще стандартный зачёт у нас парный — один студент пытается сломать другому ногу или руку, а второй соответственно не хочет. Если получилось сломать, то он сдал, а второй, стало быть, нет. А если не сломал, то наоборот. Вы же наверняка не раз видели студентов на костылях — это неуспевающие третьекурсники. Мы их не сразу лечим, чтобы был стимул подтянуть успеваемость. А неуспевающих четверокурсников мы просто тихо хороним — это я на тему атакующих конструктов, Сельков.

Девчонки слушали это с выражением ужаса на лицах.

— Ну а ты, Сельков, будешь сдавать мне, — сказал Генрих с доброй улыбкой, и Иван побледнел.

Со стимулами у студентов Академиума определённо всё в порядке. Даже если Генрих по своему обыкновению нас запугивает, наверняка он не так уж и сильно преувеличивает. Мне вспомнился мой университет — первая пересдача, вторая пересдача, двоечники вечно подкарауливают и канючат… А здесь взяли, и решили проблему радикально — после сессии отличники отдыхают, троечники лечатся, а двоечники спокойно лежат по могилкам и ни у кого не отнимают драгоценное время. Будь я и здесь преподавателем, от такой организации учебного процесса был бы просто в восторге. Но раз уж я сам студент, то лучше бы на всякий случай приналечь, а то вдруг и в самом деле заканчивают только отличники. Стефа, помнится, говорила, что умирает не так уж много студентов, но сама вот эта формулировка «не так уж много» мне уже как-то не нравится.

* * *

Мощный удар, казалось, потряс весь склад материалов завода «Милик». Младший кладовщик Фёдор Малушин чуть не выронил кружку с горячим чаем и вполголоса выругался. Его напарник Завид Зима, чаёвничающий с ним в каморке кладовщиков, покачал головой:

— Ну и принесло же грозу. Сейчас в деревне как раз начинают урожай убирать, вот им радости-то этакий потоп.

— А чего это ты деревню вспомнил? — хмыкнул Фёдор.

— А чего мне её не вспомнить? Я же сам деревенский, из Тёсово, у меня вся родня там. Через недельку думаю отпуск испросить, да и съездить к родне, надо помочь им с уборкой.

— А я тут что — один на весь склад останусь? — возмутился Фёдор.

— Один останешься, — подтвердил Завид. — Как я остался, когда ты в позапрошлом месяце на пляже пузо грел.

Фёдор помрачнел. Одному на складе управиться можно, но придётся вертеться, как белка в колесе. Погонять чаи в каморке уже вряд ли получится — новые хозяева завода подмечали малейший непорядок и спрашивали за него строго.

— Ладно, — вздохнул Завид, поднимаясь, — пойдём проверим, всё ли в порядке. А то мало ли… грохочет-то как. Не дай боги чего случится — Проньке с распределительного вон руки переломали.

— Проньку на воровстве поймали, — возразил Федька, но всё-таки с неохотой встал.

— Небрежения тоже не простят, — отозвался Завид, и Фёдор машинально кивнул.

Дождь грохотал по крыше склада. Молнии сверкали одна за другой, сквозь маленькие окошки отбрасывая голубоватые блики на стеллажи. Фёдор дошёл почти до конца прохода, когда его взгляд упал на краешек непонятно откуда взявшейся лужицы под стеллажом. Он посмотрел на неё в недоумении, затем заглянул под стеллаж. Лужа была изрядной, но откуда она взялась, было по-прежнему неясно. Фёдор быстро обежал вокруг стеллажа, но ничего не выяснил. Наконец, тяжело вздохнув, он подкатил стоявшую неподалёку лестницу и полез наверх. А там с ужасом обнаружил, что на тюки с дорогостоящим силовым наполнителем струёй льётся вода с крыши.

Дальнейшее запомнилось у Фёдора в виде какой-то безумной гонки. Вместе с Завидом он лихорадочно перекидывал тюки на другие стеллажи, бегал с вёдрами, прикрывал всё что можно кусками брезента. Наконец гроза ушла дальше, дождь стих, и взмыленные кладовщики посмотрели друг на друга.

— Мы попали, Завид, — тоскливо сказал Фёдор. — Этот наполнитель стоит столько, что проще самим повеситься.

— Надо сдаваться, — угрюмо ответил Завид. — Чем дальше, тем хуже будет. Если сразу не сообщим, с нас за всё спросят.

* * *

Поместье понемногу строилось. Точнее, наш дом уже был построен полностью, но жить в нём было ещё нельзя — строители ушли, но художники всё ещё расписывали потолочные плафоны, и работа эта грозила затянуться до следующего лета. И не сказать, что это долго — Микеланджело расписывал потолок Сикстинской капеллы четыре года, и такой срок ещё считается рекордно коротким. Наша роспись, конечно, сильно попроще, но тоже дело небыстрое. Интересно, а что здесь вместо Сикстинской капеллы? Что-то я сомневаюсь, что её здесь построили, да и сам папа Сикст IV вряд ли в этом мире существовал.

— Кира, а ты, случаем, не знаешь, где собирается конклав?

Зайка даже поперхнулась от неожиданности.

— Вообще-то, знаю, — с удивлением сказала она. — Мы же с Кириллом этим летом отдыхали в Пизауруме[2], и съездили в Рим погулять и посмотреть. Нас там водили на экскурсию в церковь Аврелия Августина[3], и экскурсовод говорила, что как раз в южном приделе этой церкви и сидят кардиналы, когда выбирают папу. А почему вас это заинтересовало?

— Да просто интересно, — улыбнулся я.

Зайка хмыкнула, недоверчиво на меня посмотрев, но ничего не сказала.

— Я вот что думаю, — сказал я, оглядывая окрестности, — пора нам переезжать. Кропотов Луг район, конечно, неплохой, но мы уже начинаем выглядеть странновато, живя там среди купцов и мелких дворян.

— А как же художники? — спросила Зайка.

— Пусть себе рисуют, мы можем временно в служебный флигель переехать. Всё равно ведь полный штат слуг не нужен, пока дом не будет готов, так что места нам хватит. А ты, если хочешь, можешь не переезжать, пока твой особняк не закончат отделывать.

— А что будет со старым домом?

— Ничего не будет, — ответил я, — я его не собираюсь продавать. Как-то не поднимается рука продать дом, в котором всё наше детство прошло. Тем более Арина со Жданом никуда уезжать не хотят, вот пусть и дальше там живут, и за домом присматривают.

— Почему они не хотят переезжать?

— Это как раз понятно, я и ожидал, что они откажутся. Они уже немолодые, все их друзья-знакомые там, зачем им переезжать куда-то за город на болото? Я их понимаю и принуждать не собираюсь, тем более они для нас фактически члены семьи. Пусть живут где хотят и как хотят, семья от этого не обеднеет. Но поскольку Ждан остаётся там и больше не сможет возить маму, то ей нужен новый водитель, да и машину ей тоже надо новую купить, посолиднее.

— Я сделаю, — пообещала Зайка, делая запись в своём ежедневнике.

— А вот ещё насчёт машины: есть у меня замечательная идея, как можно сильно увеличить доход Вышатичей от продажи самобегов. Проблема только в том, что просто дарить им идею я не хочу, но никак не могу придумать способ, как нам тоже получить с этого какую-то выгоду.

— А что за идея? — в глазах Зайки засветилось любопытство.

— Можно заставить люди дополнительно платить за самые бессмысленные добавления, например, за хромированные накладки или за особую окраску бамперов.

— Вообще-то люди не обезьяны, чтобы кидаться на какие-то ненужные блестяшки, — скептически заметила Зайка.

— Ты права насчёт того, что люди не обезьяны, — согласился я. — Хотя поведенческие шаблоны совершенно идентичны, людей легко отличить по отсутствию хвоста.

— Вот сейчас это было жестоко, — захихикала Зайка. — Но по правде говоря, временами я и сама так думаю.

А ведь я, похоже, смогу научить её плохому. В конце концов, я прибыл из мира, где маркетологи давно разобрали все поведенческие шаблоны, и научились виртуозно вытряхивать деньги из карманов населения. Причём это самое население уже давно поняло, что его обманывают, но всё равно снова и снова несёт свои кровные жуликам от торговли. Сам нёс, при этом ругая маркетологов и чувствуя себя дураком.

— Ну вот смотри, — взялся я объяснять, — если не считать представительских машин, у Вышатичей сейчас линейка из двенадцати моделей, которые чётко различаются по ценам. Представим, как можно построить линейку моделей иначе. Допустим для простоты, что мы делаем три модели, условно «Мещанин» за сто гривен, «Купец» за двести и «Дворянин» за триста. Базовые модели разве что ездить умеют, их можно даже вообще не производить. Эта цена только для рекламы. К ним делаем пакеты дополнений. Например, для «Мещанина» предлагаем дополнительную комплектацию «Уважаемый сосед» за тридцать гривен, в которую входит устройство микроклимата вместо неотключаемой печки, фары, которые светят наружу, и круглые колёса вместо квадратных. То есть на такой машине уже можно нормально ездить. Следующая комплектация «Потомственный горожанин», в которую включается более мощный двигатель, более яркие фары, радиоприёмник, ещё какие-нибудь приятные мелочи вроде освещения салона, будет стоить шестьдесят гривен. И наконец, комплектация «Почётный гражданин» за девяносто гривен включает кожаный салон, отделку хромом, окраску металлик, и вообще богатый внешний вид. В результате получается, что мы вроде продаём самобег за сто гривен, но покупатели совершенно добровольно платят в среднем сто шестьдесят. А для того чтобы покупатель, рассчитывавший на гораздо меньшую сумму, не ушёл без машины, рядом сидит представитель банка, который тут же выдаёт ему заём под залог нового самобега.

Уже в середине моей речи Зайка начала улыбаться, а к концу она уже безудержно смеялась.

— Ну и что я смешного сказал? — с некоторой обидой спросил я.

— Сразу видно, что вы в Академиуме учитесь, а не на финансовом, — сказала Зайка, просмеявшись. — Но это нормально — дворянину, да ещё и одарённому, простительно такие вещи не знать, вы всё же не купец. Эти трюки уже пробовали в разных вариантах. Поэтому у нас во всех княжествах восемьсот лет назад приняли единый свод уложений для купечества. Туда входит, в частности, уложение «О честной торговле», а в нём есть раздел, который называется «О неявном понуждении». Практика неявного увеличения цены за счёт понуждения к покупке дорогих дополнений к товару наказывается штрафом до ста тысяч гривен, а при повторном нарушении — отзывом купеческой лицензии. Дополнения по выбору покупателя разрешены, но они могут предлагаться с наценкой не более двадцати процентов к себестоимости. Причём разрешены только незначительные функциональные дополнения, которые обоснованы разницей в покупательских требованиях. То есть кожаный салон предлагать нельзя — он не добавляет функциональности, и покупатель, который хочет более дорого выглядящий самобег, должен выбирать более дорогую модель. Более мощный двигатель тоже нельзя, это значительное добавление. А вот, например, более мощную печку поставить можно, но она у Вышатичей стоит примерно десять кун всего, а в тех самобегах, которые продаются в Мурмане[4], она вообще идёт в стандартной комплектации. Основной принцип состоит в том, что покупатель должен получить товар именно за ту цену, которая была объявлена, и заметное увеличение цены под любым предлогом является незаконным.

В который раз я почувствовал себя идиотом. Нет, ну в самом деле — с чего я взял, что до этого здесь никто не способен додуматься без такого умного меня? Надо заметить, что здесь развитие финансов и торговли пошло по совершенно другому пути. Там у нас огромное влияние на деловую практику оказала прежде всего американская культура с упором на букву договора. Если американец сумел воспользоваться дыркой в договоре и обобрал партнёра, то он молодец, и пользуется всеобщим уважением за хитрость и ловкость. Здесь Соединённых Штатов не случилось, и прежде всего рассматривается дух договора — причём даже суд главным образом анализирует то, как понимали предмет договора стороны во время его заключения.

— А вообще уложение «О честной торговле» меняется постоянно, — продолжила Зайка. — Купчины всё новые и новые трюки придумывают, очень изобретательный народ. Их за эти изобретения регулярно штрафуют, а иногда и в тюрьму садят. Ну и уложение дополняют насчёт новых способов. И кстати, что касается займов — их можно выдавать только в помещении банка. Выдача займа за пределами банка, или хотя бы предложение такого займа, в законе называется понуждением к кабальному контракту, и является уголовным преступлением. При этом выданный заём возвращать необязательно.

— Погоди, а как же разные подпольные ростовщики дают деньги в долг? — заинтересовался я.

— Займы от частного лица дозволяются. Ещё они бóльшую часть займов оформляют как фиктивную продажу, или под договор аренды, или ещё как-нибудь. А чаще всего они деньги без всякого договора дают, даже без расписки. По закону их не так просто ухватить, хотя, конечно, всё можно, было бы желание. Но пока особо не наглеют, желания обычно ни у кого нет.

Тут Зайка внезапно задумалась и на пару минут ушла глубоко в себя. Мне было любопытно узнать, до чего она додумается, и я терпеливо ждал.

— А знаете, — наконец сказала она, — вы подали очень интересную идею. Вышатичам она не нужна, а вот для нас здесь есть интересный вариант. Мы же можем разбить мобилки по моделям. Например, базовая модель «Рядовой», затем более мощная модель «Ритер»[5], и наконец, самая помехозащищённая и дальнобойная модель «Тысячник». А для дворян можно делать по спецзаказу с гербом.

— А с уложением никаких конфликтов не будет? — осторожно спросил я.

— Нет, если между ними будет разница не только в названии и оформлении. Но Дражан Второв постоянно совершенствует свои мобилки, так что мы вполне можем усовершенствованные продавать как другие модели, и гораздо дороже.

— Тогда действуй, — одобрил я.

Надо бы мне заканчивать вылезать с умными идеями, так ведь можно и растерять весь авторитет у своих сотрудников. Я — руководитель, мне положено благосклонно выслушивать идеи подчинённых, и снисходительно им объяснять, что они придумали полный бред. А у меня почему-то получается наоборот — я высказываю идеи, которые подчинённые разносят в пух и прах. Пора уже окончательно бросить мысли о прогрессорстве — полковники, как известно, не бегают[6], а начальники не изобретают.

Глава 2

Антон Кельмин нашёл Киру в столовой для управленческого персонала.

— Разрешите присоединиться, госпожа? — вежливо осведомился он.

— Присоединяйся, Антон, — разрешила Кира. — Просто так захотел составить компанию или есть дело?

Кельмин задумался, пытаясь сформулировать.

— Есть дело. — наконец ответил он. — Вот только не знаю — неприятное или просто странное. У нас на «Милике» используется такой специальный наполнитель для артефактов…

— Знаю, конечно, — с некоторым удивлением ответила Кира. — Достаточно один раз увидеть за него счёт, и его уже не забудешь.

Кельмин кивнул соглашаясь.

— Так вот, в прошлую грозу через дырявую крышу склада тюки с ним залило водой.

— Сколько испорчено? — потребовала Кира. — Выяснили, кто виноват?

— Испорчено немного сверху, примерно на сотню гривен. Кладовщики молодцы, вовремя успели всё убрать. А вот насчёт виноватых как раз и есть главная странность. Дело в том, что дырку в крыше сделали нарочно, причём там прикрепили специальный карниз, чтобы вода с крыши туда стекала, но чтобы при этом снизу не было видно, что в крыше дыра. Так бы наполнитель осенними дождиками и мочило постепенно, и никто бы ничего не замечал, но случилась сильная гроза. Воды сразу натекло слишком много, и под стеллажом скопилась лужа. И кладовщики её заметили.

Кира внимательно на него смотрела, ожидая продолжения.

— Что мне тут непонятно: зачем это было затеяно? Кто-то нас так не любит, что хочет хоть немного напакостить? Ведь какой ни дорогой этот наполнитель, для семейства это не деньги. Как-то бессмысленно всё это выглядит.

— Нет, Антон, смысл в этом есть, — со вздохом ответила Кира. — Ты просто не знаешь одну деталь: этот наполнитель не только дорогой, его к тому же невозможно купить вот так сразу. Его делают под заказ, и заказывают за три месяца.

— То есть если бы не эта гроза, в один прекрасный момент мы могли бы обнаружить, что наполнителя у нас нет? — дошло до Кельмина.

— Да, и завод бы надолго встал, — кивнула Кира. — Портили не наугад, явно умные люди это планировали.

— Тогда это уже не шутки, — сказал Кельмин. — Надо докладывать господину.

— Надо, — согласилась Кира, — но его первым вопросом будет: что вы по этому поводу предпринимаете? Так что давай сначала обдумаем наши действия, а потом уже пойдём к нему с какими-то предложениями, а не как дети, которые прибежали жаловаться взрослому.

— Надо вводить порядки как на «Мегафоне» — каждый имеет доступ только к своему рабочему месту, любое шаг в сторону только со специальным пропуском.

— Вот и готовь предложения, я тоже над этим подумаю. И знаешь, что ещё я вспомнила: у нас последнее время слишком много разных поломок происходит. Я уже начала удивляться, а сейчас думаю, что всё связано. Кстати, а кто знал, в каком конкретно месте наполнитель лежит? Там на складе наверняка не так много народа бывало.

— Исполнителя-то мы нашли, точнее, поняли, кто это сделал. Это недавно нанятый паренёк, вот только он пропал куда-то, и дома не появился. Так что насчёт заказчика никаких идей пока нет.

— Стало быть, работаем и готовим доклад господину, — подытожила Кира.

* * *

Потянулись обычные учебные дни. Очередная боевая практика началась как всегда, с пробежки, но вместо того, чтобы перейти к привычным спаррингам или к отработке защитных конструктов, Менски начал с неожиданного заявления:

— Итак, вы уже кое-чему научились, и вам пора начинать заниматься боевой практикой, — начал Генрих. — Вы можете спросить — а чем же тогда вы занимались весь предыдущий год? Отвечаю: вы изучали основы, без которых вы не могли начать полноценное изучение предмета. Главное в боевой практике вовсе не отработка конструктов, хотя, конечно, это необходимо. Вот, в частности, у вас наверняка сложилось впечатление, что вы вот-вот станете неуязвимыми, стоит только ещё подучить защитные конструкты. Так вот, это чушь. Сколько бы конструктов вы ни выучили, вас всё равно сможет убить любой деревенский увалень. Не то чтобы он мог легко это сделать, но такая возможность реально существует.

Ленка непроизвольно кивнула и Генрих это заметил.

— Что, Менцева, приходилось убивать Владеющих? — с ухмылкой спросил он.

— Ножом в спину, неожиданно, — с неохотой ответила та.

— Это понятно, что в спину, как бы ты ещё могла справиться, — усмехнулся он и обратился ко мне: — А ты, Арди, как относишься к ударам в спину?

— Вот так, в общем случае, нельзя сказать, — ответил я. — Нужно рассматривать конкретные обстоятельства. Если, допустим, коварный враг нанёс подлый удар в спину, то это, конечно, отвратительно. А если, к примеру, опытный воин умело выполнил фланговый обход и решительным ударом положил конец противостоянию, то это совсем другое дело. Здесь нельзя смешивать.

— Сразу видно человека, который без колебаний использует любой подлый приём, — одобрительно кивнул Менски. — Молодец, Арди, очень здраво рассуждаешь. В общем, всё так и есть — ты можешь владеть Силой на высочайшем уровне, но если подкравшаяся сзади деревенщина втыкает тебе ржавые вилы в печень, то на этом твой путь заканчивается. Владеющий — это прежде всего конструкты, но боевик — это не только, и даже не столько конструкты. Скажи-ка мне, Арди — а что ты можешь предложить, чтобы избежать такого печального конца?

Я подумал. Вариантов приходило в голову не так уж много.

— Я так полагаю, — наконец ответил я, — что лучше всего иметь под рукой боевых товарищей, которые сами воткнут противнику в печень что-нибудь ржавое.

— Очень хорошо, Арди, — с удовлетворением сказал Менски. — Продолжай в том же духе, и у тебя будет хороший шанс получить автомат по моему предмету. Всё верно, в одиночку работают только неудачники в третьеразрядных вольных отрядах. Когда будете подписывать контракт, первое, что вы должны выяснить — сколько Владеющих будет работать с вами в группе. Если один или двое — не советую подписывать. Если вы будете единственным Владеющим — убегайте оттуда, какие бы замечательные условия вам ни предлагали. Убить Владеющего не так уж сложно, и выживаемость у одиночек не очень высокая. Постарайтесь также не попасть в княжескую дружину — для Владеющего это тупик и конец карьеры. Никаких боевых действий, размеренная спокойная жизнь и очень низкое жалованье — полный набор условий для того, чтобы ваше развитие остановилось.

— Мы подписали контракты с семейством Арди, — заметила Дарина. — После Академиума будем служить в их дружине.

— Вот как? — удивился Менски. — На втором курсе, и уже контракт, да ещё с Арди? Хотя, с другой стороны, кому, как не вам. Они, конечно, рискуют, подписывая контракт с младшекурсниками, а вот вам крупно повезло. Их дружина хорошо обучена, прекрасно оснащена и постоянно воюет. При этом у них очень низкие, я бы сказал, ненормально низкие потери, а у их Владеющих потерь нет вообще. Добавьте к этому высокое жалованье, и вы поймёте, почему старшекурсники мечтают об этом контракте. Но мы отвлеклись. Итак, мы с вами начинаем изучать основы групповой и совместной работы Владеющих. К следующему занятию вам нужно разработать для вашей группы тактическую схему обороны вот по этим вводным. — Он потряс довольно толстой папкой. — А на занятии мы с вами разберёмся, почему то, что вы написали, является полной чушью. В общем, домашнее задание у вас есть, а сейчас для начала немного подерёмся.

После боевой практики я попросил группу задержаться:

— Послезавтра нам нужно принести эту самую тактическую схему. Непонятно, сколько времени нам придётся её делать, так что лучше начать сегодня, чтобы у нас был какой-то запас. Давайте решим, где соберёмся. В принципе, можно посидеть здесь в библиотеке.

Девчонки переглянулись, и Дарина сказала:

— Можно у меня собраться. Посмотрите, как мы живём.

Ленка заинтересованно на меня поглядела.

— Хорошо, давай у тебя, — согласился я.

— Приходите тогда к шести. Третий корпус общежития, комната двадцать два. Это на втором этаже.

— Разберёмся, — махнул я рукой.

* * *

— Нам нужно ещё заехать в магазин и купить еды, — заметил я, глянув на часы.

— Зачем? — удивилась Ленка.

— Мы в гости идём, — пояснил я снисходительно. — К студентам.

— И зачем им нести еду? — Другой бы подумал, что это шутка и засмеялся, но я-то знал, что она и в самом деле не понимает.

— Затем, что студент — существо наглое, прожорливое и совершенно бессовестное. И если его не накормить, он способен на любое правонарушение, даже на съедание чужого.

В своё время у меня в общаге прямо с плиты украли кастрюлю с супом. Я до сих пор помню это чувство глубокого непонимания «Она же вот только что здесь стояла», переходящее в недоверие «Меня же не было всего две минуты», а затем в тоскливое осознание того, что меня только что нагло обокрали. Благодаря моей врождённой упёртости я всё же нашёл пропажу — суп был сильно недоварен и его поставили довариваться на кухне пятью этажами выше. Вор благоразумно не показался на глаза, и поступил мудро — несмотря на голод, я был вполне настроен пожертвовать супом и надеть эту кастрюлю ему на уши.

Ленка скептически посмотрела на меня и равнодушно пожала плечами. Ну в самом деле — откуда ей знать, что такое студенческая жизнь в общаге?

— Демид, где у нас хороший магазин с продуктами, чтобы всё было? — спросил я водителя.

— У купца Кудьяра на Рогатице[7] хорошая лавка, — отозвался Демид. — Там многие дворяне закупаются. Ну, которые из мелких, конечно.

— Поехали к Кудьяру, значит, — распорядился я.

А ничего так лавка у купца Кудьяра — как бы и не побольше Елисеевского гастронома, пожалуй. А судя по швейцару у входа и моментально подскочившему приказчику, дворяне, которые здесь закупаются, не такие уж и мелкие. Дедушка Путята и бабушка Ольга сюда, конечно, с авоськами не бегают, ну так они вообще по лавкам не бегают.

— Чем могу помочь, господа? — приказчик с достоинством наклонил голову. Мне сразу понравилось заведение — ненавижу лакейскую угодливость.

— Соберите продуктов, чтобы накормить трёх молодых людей с очень хорошим аппетитом. Окорок, колбасы какие-нибудь, сладкое.

— Кени, пусть сделают ещё салатов для девочек, — заметила Ленка, с интересом рассматривая чучело медведя, держащего в лапах корзину с колбасами.

— Это же лавка, а не ресторан, — возразил я. — Где они салаты возьмут?

— Не беспокойтесь, господин Кеннер, — вклинился приказчик. — Мы готовим салаты и холодные закуски.

— Откуда вы меня знаете? — удивился я.

— Мы все гербы знаем, — с гордостью ответил приказчик. — А портреты ваши часто появляются в светской хронике. И портреты госпожи Лены, — он поклонился Ленке. — Семейство Арди наши старые клиенты, ваши слуги у нас и покупают продукты. У нас сама сиятельная Милослава не так давно заказывала большой торт для своих сотрудников. Кондитерская Кудьяра по праву считается лучшей в Новгороде.

— Дааа? — в глазах у Ленки загорелся огонёк интереса.

— Тогда пирожные, — обречённо вздохнул я. — Для трёх девушек, которые очень любят сладкое, и которым не надо волноваться о фигуре. Разных, с запасом, чтобы точно хватило. И салаты, конечно. И всё прочее, чтобы никто не остался голодным.

* * *

Общага внушала. Красивое четырёхэтажное здание, отделанное сероватым мрамором и украшенное барельефами, как-то не очень вязалось с таким названием. Никаких бабушек-вахтёрш внизу, разумеется, не было. В просторном мраморном холле нам встретилась только пара девушек, которые, проходя мимо нас, вежливо мне поклонились.

— А что это они тебе кланяются? — с недоумением спросила Ленка.

— Что тебе непонятно? — хмыкнул я. — Это же пятый курс боевого.

— И что?

— И то, что они либо уже подписали с нами контракт, либо собираются, — объяснил я. — Я для них не безымянный студент-младшекурсник, а тот, кому они будут служить следующие двадцать лет.

Мы поднялись по широкой лестнице и двинулись налево по красиво отделанному коридору. Двери комнат располагались довольно далеко друг от друга — судя по всему, популярная у нас схема «два студента на десятиметровую комнатушку» здесь совсем не популярна. Но звуки из-за дверей доносились обычные для вечерней общаги — громкие разговоры, взрывы смеха, и конечно же, неизменное бездарное бренчание на гитаре. Наконец длинный коридор закончился, и мы постучали в дверь с двумя двойками.

Все наши были там. Как оказалось, это была совсем не комната, а двухкомнатная квартира, причём в гостиной легко могла бы поместиться целиком типичная двушка из хрущёвки.

— Вы все здесь живёте? — с любопытством спросил я.

— Нет, конечно, — ответила Дара, слегка покраснев. — Здесь я живу. Ваня в двадцать седьмой, а Смела в двадцать четвёртой. А чем это так вкусно пахнет?

— Мы закусок разных принесли, чтобы сидеть было не так скучно.

— Ой, надо дверь запереть, а то сейчас сюда пол-общаги завалится, — встрепенулась Дара. — Если этот запах почуют, то по следу пойдут, как ищейки.

Как это знакомо, я чуть не прослезился. Отделай общагу хоть золотом и яшмой, она всё равно останется общагой. Правильно писал Булгаков, что дело в головах[8].

— Хорошо живут дворяне, — с завистью сказал Иван, гляди на появляющиеся из пакетов деликатесы.

— Да, Иван, дворяне именно так и живут, — с иронией ответил я. — Притащат домой мешок еды, запрут все двери, чтобы соседи не проникли, и едят, едят, едят…

На этот раз Иван засмеялся первым. Неужели начинает понемногу избавляться от своих заскоков? Похоже, девчонки хорошо на него влияют.

Я сидел и с умилением смотрел на студентов, сметающих еду со стола. Эх, где мои студенческие годы… Хотя формально я, конечно, и сам студент, но всё же второй раз — это совсем не то. А за столом девчонки уже живо обсуждали своё.

— А я-то вообще бесприданница, — грустно сказала Дара.

— Ну вот у меня приданое есть, и что с того? — заметила на это Смела. — Кому в городе нужно деревенское приданое, и куда я эти подушки и перины дену?

— Ну мало ли? Какое приданое ни есть, а оно есть.

— А что, в деревне без приданого никак? — с любопытством спросила Ленка

— Что ты, что ты, — фыркнула Смела. — Там всё строго, там и простыни наутро свидетели смотрят. В деревне без приданого ты никто, и на хорошего мужа можешь даже не рассчитывать. Разве что второй женой, но кому нужна вторая жена? В хозяйстве одной женщины достаточно. За последнюю тысячу лет в деревне ничего не изменилось.

— Лена, а у тебя приданое было? — спросила Дарина.

— Нет, у меня тоже не было, — покачала головой Ленка. — Мы же с Кеннером с детства знали, что поженимся, а внутри семьи какое приданое? Ну мы заказали к свадьбе фамильные драгоценности, это вроде и считается моим приданым. А вообще, я так понимаю, вы же дворянками станете? У дворян в приданое деньги дают, землю, акции. Перины не считаются, так что Смела, можно сказать, тоже бесприданница.

— Ну вот, — грустно сказала Дара, — и как нам быть?

— Вот смотрите, девчонки, — начала загибать пальцы Ленка. — В дворянскую семью вас вряд ли примут, да вам и самим туда не надо. Вам же замуж за одарённого нужно, так? Значит, у вас два варианта. Можете пойти в небольшой род третьими жёнами — у вас данные хорошие, вас возьмут. Родовичам до вашего приданого дела нет, точнее говоря, у вас нет никаких шансов собрать такое приданое, которое им будет интересно. Другой вариант — это выйти замуж за такого же, как вы, Владеющего в первом поколении. Он вас и без приданого возьмёт, и перине будет рад, потому что сам нищий.

— Чего это раз деревенский, то нищий? — возмутился Иван, оторвавшись от здоровенного ломтя окорока.

— Вань, у вас в деревне народ сколько зарабатывает? — спросила Ленка.

— Ну у нас там ведь огороды, — замялся Иван. — Деньгами, если работящий, гривны три в месяц всегда будешь иметь. У кузнеца, к примеру, другой расклад — он в месяц и пять, и шесть гривен может заработать.

— Для Владеющего даже четвёртого ранга это деньги совсем небольшие. А ты к тому же не от родителей сюда приехал, а из интерната, так что вряд ли они тебя особо деньгами снабдили. Ты для них с четырнадцати лет отрезанный ломоть.

— Всё так, — неохотно признал Иван, — но всё равно как-то обидно. Кеннер, а сколько на четвёртом ранге зарабатывают?

— Про Владеющих в целом не скажу, а конкретно у вас после выплаты по займу будет оставаться примерно десять гривен в месяц, — прикинул я. — Но вы же не будете всё время на базе сидеть, а на контракте вам ещё боевые пойдут. И ещё мы за выслугу лет платим. Кое-какие подработки тоже разрешаются — вот, к примеру, ваши кураторы за работу с вами гривен пять в месяц имеют, правда, это частично с вас и вычитается. Ну а если в ранге подрастёте, то там уже другие цифры пойдут. Намного больше деревенского кузнеца, в общем. Кстати, Иван, давно хотел спросить — а чем в деревне кузнец занимается?

— Как чем? — не понял Иван. — Да всем он занимается.

— Вот прямо и гвозди куёт?

— Гвозди-то зачем ковать? — изумился Иван. — Их на проволочно-гвоздильном автомате делают. Но в нашей деревне его нет, их только в больших сёлах ставят, где далеко из города возить.

— А что вы тогда куёте?

— Ну именно ковки у нас не так много, и мы поковки всё равно на станках потом обрабатываем. А так-то вообще кузнец в деревне всё делает. И лошадей подковывает, и вся общинная техника на нём. В общине же и трактора, и грузовики, и сеялки-косилки разные. Всё на кузнеце. Ну и по домам какая техника сломается, тоже к бате идут.

Понятно. Я как-то себе представлял, что деревенский кузнец, как в старину, куёт гвозди, подковы, разные засовы с петлями и прочую нехитрую продукцию. А на самом деле это механик широкого профиля.

— А зачем вам лошади? Машина же удобнее.

— А зачем деревенскому грузовик? В общине, там понятно, а в своём хозяйстве для него работы мало. И денег на него надо уйму. Лошадка удобнее, в неё спирт не надо заливать, ей сена хватает. Она ещё и жеребёночка принесёт, а от грузовика маленького грузовичка не дождёшься. А если вдруг машина понадобится, то можно в общине взять.

— А деревенскому обязательно в общине быть?

— Да нет, наверное, необязательно, — неуверенно ответил Ваня. — Только что ты будешь делать без общины? Свою полоску на лошади пахать? Всё равно никуда не денешься, придёшь в общину наниматься. А по найму работать не очень выгодно, лучше хоть небольшой пай в общине.

Понятно, община — это тот же самый колхоз, только добровольный. В общем-то, ожидаемо, единоличное хозяйство никогда не было эффективным.

— Дара, а почему ты бесприданница? — поинтересовался я. — Извини, если вопрос невежливый.

— Да нет здесь секрета, — пожала плечами Дара. — Я сирота, у меня родители были вольниками, в одном отряде служили. Оба погибли, когда мне было двенадцать. Подсунули им какой-то гнилой контракт, нарвались на отряд со Старшими, чью-то дружину, наверное. В общем, почти весь отряд там и остался. Я вот до сих пор не могу понять — почему не отступили-то? Ведь поняли же, что ничего не могут сделать, зачем дальше сражаться?

— Это только кажется, что отступить просто, — усмехнулся я. — Мы на стажировке так же попали. Нас там так огнём прижали, что головы было не поднять. Если бы не мама, мы бы там все и полегли. Вот поедем туда на экскурсию, сами увидите, что там было. Ладно, народ, доедайте и давайте разбираться, чем нас на этот раз Генрих загрузил.

Глава 3

В вип-кабинете ресторана «Ушкуйник» Ирина Стоцкая занималась любимым делом.

Собственно, она всегда любила общаться с людьми, которых благодаря своему дару хорошо понимала — и часто лучше, чем они себя сами. Сильный дар эмпатии прорезался у неё с самого детства, причём было совершенно непонятно, откуда он взялся — её родители были мелкими служащими, обычными мещанами. Можно было бы подумать на грехи матери, но сходство Ирины с отцом полностью исключало такое простое объяснение. К сожалению, дар Силы оказался невелик, и Ирина не смогла уйти дальше скромнейшего второго ранга, но сильная эмпатия, которой мог похвастаться далеко не всякий Владеющий, была вполне достойной компенсацией.

Правда, у дара оказалась и тёмная сторона — с личной жизнью у Ирины как-то не очень складывалось. Дар позволял быстро распознавать гниль в людях, и почему-то в её кавалерах гнили обычно оказывалось настолько много, что это сразу сократило количество перспективных женихов до статистической погрешности. Положение ещё больше ухудшилось после того, как она сумела попасть в слуги Арди. Она очень скоро на себе осознала вечную беду красивых и богатых женщин, вокруг которых постоянно крутится столько альфонсов и прочей подобной публики, что приличные мужчины ухаживать за ними даже не пытаются. Впрочем, Ирина отнеслась к этому философски и ещё больше погрузилась в работу.

Последнее время Мира Дорн активно подгребала под себя всю документальную аналитику, и Ирина без всякого сожаления уступила ей работу с бумажками. Идеально было бы взамен подмять Миру под себя, но та с полным равнодушием пропускала мимо ушей любые распоряжения, исходящие не от господина. Ирина отнеслась к этой позиции с пониманием и предпочла сотрудничать. В принципе её вполне устраивало положение, когда она занималась только агентурной работой — бумаги никогда не были её сильной стороной.

Вот и сейчас она занималась тем, чем любила заниматься — общением, наведением мостов и завязыванием контактов. А говоря грубее и проще — вербовкой осведомителя. В роли будущего осведомителя выступал Тихомир, племянник главы влиятельного семейства Колояровых.

— Согласитесь, господин Тихомир, что заливная осетрина просто великолепна, — продолжала непринуждённую беседу Ирина. — Открою вам маленький секрет, который я поняла не сразу: мясные блюда в «Ушкуйнике», конечно, превосходны, но всё же заказывать здесь нужно рыбу. И только рыбу! Что касается рыбных блюд, ни один ресторан Новгорода даже близко не стоит рядом с «Ушкуйником».

Собеседник что-то невнятно пробормотал, вяло ковыряясь в тарелке.

— Вы выглядите озабоченным, — обеспокоилась Ирина. — Надеюсь, с Игнатом всё в порядке? Очаровательный мальчик, завидую вам.

Тихомир чуть было не подавился этой самой великолепной заливной осетриной. С трудом проглотив кусок, он выпучил глаза на Ирину, и начал говорить с истерическими нотками в голосе:

— Если вы, почтенная, решили меня шантажировать…

— Тише, тише, господин Тихомир! — замахала руками Ирина. — Если вдруг кто-то из персонала услышит и донесёт господину, что я вас якобы шантажировала, мне придётся долго ему доказывать, что это обвинение совершенно несправедливо.

— А разве вы меня не шантажируете? — озадаченно спросил тот.

— Как можно! — оскорблённо посмотрела на него Ирина. — Мой господин очень щепетилен в отношении дворянской чести, и за попытку шантажировать дворянина по головке бы меня не погладил, уж поверьте.

Вообще-то Кеннер Арди ничего не имел против шантажа, да и против любых других методов тоже. Запрещён был лишь неумелый шантаж, приводящий к скандалу, но это маленькое уточнение Ирина предпочла опустить, как совершенно очевидное.

— Мой вопрос был продиктован исключительно искренней заботой, — продолжала она. — Игнат очень милый мальчик, надеюсь, с ним всё в порядке?

— Всё в порядке, — неохотно подтвердил Колояров.

— Но почему вы вообще заговорили о шантаже? — с недоумением спросили Ирина. — Неужели кто-то осуждает ваши отношения?

— Ну, мои родственники к такому не очень хорошо относятся, — со вздохом признался Тихомир. — И в частности, дядя. — Тут он вообще погрустнел.

— Не сочтите мои слова оскорблением вашей уважаемой семьи, но это нельзя назвать иначе чем дикостью, — осуждающе заметила Ирина, и Тихомир непроизвольно кивнул. — Всё-таки у старых глав семей часто наблюдается такая, как бы это назвать… замшелость. Они просто не могут понять, что времена изменились, и сейчас такое отношение выглядит варварством. — Тихомир, сам не замечая, кивал, выражая своё полное согласие с речью. — Вы знаете, я счастлива, что служу семье, глава которой молод и не закоснел в предрассудках. Кстати, может мне стоит попросить господина поговорить с вашим дядей? Господин Кеннер пользуется заслуженным уважением, и возможно, у него получится переубедить господина Ярослава.

— Нет-нет, не надо! — с ужасом отказался Тихомир.

Ирина незаметно с облегчением выдохнула. Даже её богатого воображения не хватало на то, чтобы представить, как Кеннер Арди убеждает старого главу аристократического семейства, что его племянник-гомосексуалист, развлекающийся с несовершеннолетним любовником — это просто такой актуальный тренд. К счастью, собеседник отреагировал именно так, как ожидалось. Всё, что нужно, было сказано, и на этом тему увлечений молодого Колоярова следовало плавно закруглить.

— Ну что же, как знаете, — согласилась Стоцкая. — Но помните, что в моём лице вы всегда найдёте верного друга.

Тихомир Колояров особым умом не блистал, но до него вскорости обязательно дойдёт простая истина, что даже если шантажа как такового не было, то из этого совсем не следует, что у Стоцкой нет возможности сообщить его дяде вещи, которые тому знать совсем не стоит. Но разумеется, она никогда так не поступит с другом. Ведь для того и существует дружба, чтобы помогать друзьям, разве нет?

— Ах да, — спохватилась Ирина. — Совсем забыла, для чего я попросила вас о встрече. Вы не могли бы выступить консультантом по одному небольшому вопросу? Разумеется, с соответствующей оплатой ваших услуг эксперта.

Колояров снова вытаращился на Ирину. К счастью, во рту у него уже не было осетрины, которой он мог бы подавиться.

— Нет-нет, господин Тихомир! — воскликнула Стоцкая. — Догадываюсь, о чём вы подумали, но вы ошибаетесь! Я не собираюсь расспрашивать вас о секретах вашей семьи. Меня интересует консультация по совершенно постороннему вопросу.

Тихомир Колояров принадлежал к верхушке старой аристократической семьи и имел доступ ко всем семейным секретам, вот только шансы занять какую-то серьёзную позицию у него были минимальные. У его дяди, главы семьи, было три родных сына, и было бы наивным надеяться, что двоюродные братья уступят ему что-то, достойное упоминания. Нужно ли объяснять, что ему это, мягко говоря, не нравилось? Бармен из «Серебряной мыши» в своём ежедневном отчёте подробно описал, как Тихомир жаловался на такое положение дел своему милому дружку, при этом называя дядю не иначе как старым козлом, а кузенов — тупыми уродами. Словом, Тихомир Колояров был идеальным объектом для вербовки.

— Ну если насчёт постороннего вопроса, — глубокомысленно промычал тот, — то это, наверное, возможно.

— Очень хорошо, — обрадовалась Стоцкая. — Вы, как человек, понимающий глубинные политические течения, — (Колояров непроизвольно приосанился), — наверняка информированы о предстоящем голосовании в Совете Лучших по поводу последнего законопроекта о лицензионных исключениях. Вы не могли бы рассказать мне свои соображения по поводу текущего расклада?

Ирина быстро записывала за Тихомиром. Своим соображениям, у него, разумеется, взяться было неоткуда, но семейство Колояровых было традиционно хорошо информировано, ну а сведения по многочисленным союзникам семейства и вовсе были совершенно точными.

— Благодарю вас, господин Тихомир, — наконец сказала Ирина, — вы очень мне помогли. Вот в этом конверте ваш гонорар за консультацию. Не отказывайтесь, — строго заметила она в ответ на робкую попытку отпихнуть конверт, — это стандартный гонорар эксперта, который мы платим за консультацию такого уровня. Надеюсь, вы не откажетесь время от времени консультировать нас по разным вопросам? Разумеется, на условиях строгой конфиденциальности, и конечно же, мы никогда не станем спрашивать у вас ничего, касающегося вашей семьи.

Заставлять Колоярова шпионить за своей семьёй Стоцкая и в самом деле не собиралась. О семействе Колояровых ей расскажет кто-нибудь другой, зато в случае, если Тихомира раскроют, семья Арди с полной ответственностью сможет заявить, что не занималась шпионажем, а просто нанимала его как консультанта. Повода для ссоры не будет, да и непутёвому племяннику это может сойти с рук.

— Ну, я думаю, это вполне возможно, — ответил Тихомир, неловко засовывая пухлый конверт во внутренний карман.

— Я рада знакомству с вами, господин Тихомир, — расцвела Ирина, — и надеюсь, что наша дружба надолго. А лучше навсегда.

Лично Ирина в этом нисколько не сомневалась.

* * *

Воздух ударил в лицо, дыхание перехватило, и я растерялся. Меня тут же беспорядочно закрутило, и от мелькания неба и земли подступила тошнота. Накатила паника, но уже через несколько мгновений я сумел взять себя в руки. Раскинул руки и ноги, как меня учили, и вскоре вращение замедлилось и прекратилось совсем. Земля и небо заняли свои места, и я разглядывал пейзаж внизу, осторожно дыша, чтобы не захлебнуться потоком воздуха. Земля быстро приближалась, и пора было начинать что-то делать.

Я построил конструкт, и от удара из меня слегка выбило дыхание. Ощущения было такое, как будто я влетел во что-то мягкое и слегка упругое, что-то вроде несильно надутого большого воздушного шара. Сразу вспомнилось, что Генрих советовал сильно не разгоняться. Ни в какие подробности он, по своему обыкновению, не вдавался, предпочитая, чтобы студенты набивали шишки сами. Невнимательный студент, прослушавший предупреждение, легко мог разогнаться слишком сильно, а потом потерять сознание от удара о конструкт, и в конечном итоге разбиться. Академиум со студентами определённо не нянчился.

Построить следующий конструкт оказалось неожиданно трудно. Структура собиралась неохотно и норовила рассыпаться, а когда я сумел, наконец, её собрать, она легко развалилась, почти не погасив скорость.

Волной нахлынула паника, но я немедленно её подавил. Паника — это гарантированная смерть. Я закрыл глаза, чтобы не видеть быстро приближающейся земли, и попытался отстраниться от всех чувств. Паника и страх — это не со мной, это где-то там, за границами моего мира. Я один в этой Вселенной… нет, не так — я и есть Вселенная. Моё желание — закон, моя воля меняет мир.

Самовнушение сработало, паника ушла, оставшись лишь тенью страха на границе сознания. Я открыл глаза и начал формировать конструкт — решительно, без колебаний, не испытывая ни малейших сомнений в результате. К моему удивлению, конструкт сформировался легко, практически сам собой. Я немедленно подавил это чувство — не может быть никакого удивления от того, что всё произошло так, как должно было произойти.

Внизу расстилались жёлтые, уже убранные, поля в окружении жёлто-красных рощиц — похоже, я падал как раз на небольшую рощу. На инструктаже Генрих заметил нам: «Несколько лет назад одна идиотка упала в лес, при этом умудрилась напороться жопой на сук. Не повторяйте, пожалуйста, этот подвиг, я уже слишком стар, чтобы снова так смеяться». Стиль наставника трудно охарактеризовать иначе как спорный, но в доходчивости ему не откажешь. Я построил наклонный конструкт, и меня слегка отбросило в сторону, а конструкт развеялся, закрутившись туманными вихрями. Ещё несколько конструктов, и я оказался над сжатым полем, а скорость порядком упала. Земля была уже близко, и сейчас требовалась особая внимательность — с одной стороны, скорость должна быть достаточно низкой, чтобы ничего себе не повредить при встрече с землёй, но при этом нужно было использовать как можно меньше конструктов. У нас пока не хватало сил, чтобы строить десятки конструктов подряд, и выработаться досуха в двадцати саженях над землёй стало бы последней глупостью, которую я сделал в своей жизни.

Приземлиться я сумел нормально, хоть и несколько жестковато, слегка отбив ноги и скривившись от резкой боли. Я посмотрел на трясущиеся руки и вздохнул. Коленки тоже дрожали — самовнушение самовнушением, а адреналин никуда не делся.

Только сейчас у меня появилась возможность задуматься над странностями. Почему конструкты вдруг отказались строиться, причём именно в самый критический момент? На волнение здесь списать сложно — я особо и не волновался. У меня с самого начала не было никаких сомнений, что я смогу нормально приземлиться, и всё кончится хорошо. Чем дольше я об этом размышлял, тем больше склонялся к выводу, что здесь имела место другая, не психологическая причина. Я вспомнил свои ощущения в то время, когда пытался строить неудачный конструкт — мне казалось, что Сила мной недовольна и не желает подчиняться. Когда же я собрал волю в кулак, у меня было ощущение одобрения или чего-то в этом роде.

Выглядело всё это так, как будто Сила была недовольна моим прогрессом и решила меня подстегнуть. Я и в самом деле в последнее время немного запустил развитие дара, слишком уж много сил и времени отнимали разные обязанности главы семейства. Похоже, что Силу такое положение дел не устраивало и она выбрала подходящий момент, чтобы мне это объяснить. Либо я развиваюсь в том направлении, которое её устраивает, либо лежу в чистом поле в виде кровавой кляксы — набор вариантов и в самом деле выглядит доходчиво. Раз уж пряники не помогли, то пришло время кнута… печально, зря я до этого довёл. Ведь ясно же было с самого начала, что я сюда попал не случайно, и с меня за всё спросится.

Я покрутил головой, ориентируясь, и прижал пальцем мобилку:

— Лен, ты как?

— Я уже на месте. Представляешь, я прямо рядом с точкой сбора приземлилась. Жаль не сообразила чуть подправиться, чтобы Генриху на голову рухнуть.

— Думаю, многие бы хотели, но не думаю, чтобы у кого-то это получилось. Генрих нам пока не по зубам.

— Ну и ладно. Ты как прыгнул?

— Нормально, но упал далековато. Минут через двадцать доберусь.

— Хорошо, давай добирайся.

Я двинулся в точку сбора, немного морщась от боли в отбитых ногах. Неприятные ощущения постепенно уходили, но боль при ходьбе ещё чувствовалась. Чуть дальше я заметил на поле красное пятно, которое не могло быть чем-то иным, кроме как курткой Смеляны, и сердце у меня ёкнуло. Я прибавил ходу.

Смела лежала, раскинув руки и ноги, и глядя в небо на неряшливые осенние облака. На губах у неё играла лёгкая улыбка. Я присел рядом — она покосилась на меня, продолжая улыбаться.

— Как полёт? — спросил я, улыбнувшись ей.

— Потрясающе, — ответила она, по-прежнему глядя в небо. — Я бы ещё прыгнула.

Смела всё-таки сумела совладать со своей паникой и прыгнула сама, выталкивать её не пришлось. Что ни говори, а квалификация психологов, которые проводят собеседования в Академиуме, очень высока — все наши крестьяне оказались в первой группе совершенно заслуженно. Даже Иван при всех своих заскоках вызывает уважение своим упорством — ему достаётся, пожалуй, больше, чем всем нам вместе взятым, но он только сжимает крепче зубы и даже не думает сдаваться. Хватило бы мне упорства, будь я на его месте? Трудно сказать, но оказаться на его месте мне точно не хотелось бы.

— Я бы тебе не советовал сейчас ещё раз прыгать, — сказал я Смеляне. — Люди чаще всего и погибают в такие моменты, когда эйфория, и кажется, что всё под контролем и ничего не грозит. В таком состоянии очень легко ошибиться. Лучше отложи до следующего раза, и там тоже не расслабляйся.

— Спасибо, Кеннер, — серьёзно ответила Смела, посмотрев на меня, — я запомню это. Вот скажи, Кеннер, как так получается, что у нас в Видогощи хозяин деревенской лавки больше кичится своим положением, чем ты? Точнее, ты вообще не кичишься. Меня это с самого начала всегда смущало. Я этого не понимаю.

— Хм, — озадачился я. — Ну не знаю. А с чего мне перед вами кичиться? Мы все тут просто студенты.

— Да-да, мы все тут просто студенты, — с иронией повторила Смела. — Расскажи это родовичам из второй группы. Там только с Анетой можно нормально общаться, остальные на нас смотрят как на отбросы.

Не знаю почему, но у меня и в самом деле никогда не возникало желания как-то выпячивать свой статус. Может быть, дело в комсомольской юности? С другой стороны, у нас там как раз верные ленинцы первыми в баре и подались.

— Не знаю, Смела, честно. Возможно, хозяину лавки это необходимо, чтобы заставить себя уважать, но у меня с этим проблемы нет. А во второй группе, если ты не заметила, все, кроме Анеты, из маленьких родов, и кроме Анеты, наследниц среди них нет. Они по статусу не так уж сильно отличаются от обычных ненаследных дворян, которыми вы скоро сможете стать. Скорее всего, они из-за этого и пытаются подчеркнуть своё превосходство.

Я поднялся, протянул ей руку, помогая встать, и мы не торопясь двинулись по стерни в сторону сборного пункта.

— А кстати, раз уж ты про это упомянул — нам надо будет принимать дворянство? — спросила Смеляна. — Что ты можешь посоветовать? Или можно будет решить позже, когда станет ясно, сможем мы до наследного дворянства дорасти или нет?

— Нет, позже решить не получится, — покачал головой я. — Дворянство вам предложат только раз, и если вы откажетесь, то это будет окончательный отказ, навсегда. А насчёт посоветовать… это сложный вопрос, в двух словах на него не ответишь. Понимаешь, ты смотришь на дворянство как на что-то, из чего ты должна получить какую-то выгоду. А если вдруг не получишь, то тогда надо от него отказаться. Это совершенно неправильная точка зрения, и ничего хорошего из такого торгашеского подхода не выйдет. Дворянство — это образ жизни, и особых выгод оно не предполагает. Вот к примеру, простолюдины часто считают, что дворяне могут творить что хотят, и что для них закон не писан. Но они не замечают, что Суд Чести может осудить дворянина даже тогда, когда он никаких законов не нарушил. Просто дворяне живут не столько по законам, сколько по правилам чести, частью по писаным, а частью по неписаным. А если посмотреть внимательно, то можно заметить, что ограничений у дворянина гораздо больше, чем у простолюдина. Так что не ищи возможные выгоды, их, скорее всего, никаких не будет, особенно для ненаследного дворянина. Дворянство сознательно сделали бесприбыльным, чтобы не подпускать торгашей к управлению государством. Задумайся, готова ли ты без всякой выгоды для себя служить своей стране, вот тогда твоё решение будет верным.

— Что, вот прямо в самом деле всё так возвышенно? — недоверчиво спросила Смеляна.

— Ну, концепция именно такая, — усмехнулся я, — а вот люди, конечно, разные встречаются. Но лучше всё-таки ориентироваться на концепцию, потому что у искателей выгоды часто плохо получается с дворянством, и лишение дворянства случается не так уж редко. Если говорить без громких слов, то ты никакой прибыли от дворянства не получишь, скорее наоборот, а вот твои внуки и правнуки могут что-то получить. Так что если у тебя нет цели основать дворянское семейство, то можешь смело от дворянства отказываться.

Смеляна глубоко задумалась, и мы некоторое время шли в молчании.

— Мы с Дарой и Иваном съехаться хотим, — вдруг сказала она, видимо, на почве раздумий о будущем дворянском семействе.

— О, поздравляю, хорошее дело, — сказал я. — Вот ты тогда Ивану и объясни, что не все дворяне угнетают деревенских кузнецов, бывают и хорошие дворяне. Такие, как вы, например.

— Обязательно объясню, — хихикнула Смела.

— А вот скажи — у вас там серьёзно, или вы просто так, для развлечения?

— Серьёзно, — ответила та, слегка покраснев.

— А вы уже спите вместе?

Смела зарделась и бросила на меня возмущённый взгляд.

— Я не ради любопытства спрашиваю, — пояснил я. — Хочу дать хороший совет, но если вы уже спите вместе, то совет запоздал.

Смела немного посопела, но в конце концов сказала:

— Нет, не спим.

— Вот и не спите до женитьбы, а брак заключайте в храме Аспектов. Тогда вы сможете получить благословение Силы.

— А какая разница спали мы или не спали?

— Если спали, то Сила посчитает, что брак уже заключён, и вас проигнорирует. В этом случае вам нет никакого смысла идти в храм Аспектов, тогда вам только княжеский брак, без всяких благословений.

— И как она поймёт, если, допустим, мы уже спали? — недоумённо спросила Смела.

— Ты что, ещё не поняла, как происходит общение с Силой? — с удивлением посмотрел я на неё. — Она, естественно, не станет разбираться, девочка ты или уже нет. Вы сами всё ей скажете. Вы же сами будете знать, что брак у вас по факту уже заключён и брачные отношения начались, а раз обращение к Силе будет неискренним, то она никаких благословений вам и не даст. Ну а свидетели соответственно зафиксируют в протоколе, что Сила вам отказала. Силу обмануть невозможно, потому что себя не обманешь.

Смеляна снова надолго задумалась, и мы опять замолчали.

— А что даёт благословение Силы? — наконец спросила она.

— Мне-то откуда знать, что она вам даст? — хмыкнул я. — Как минимум, основа подрастёт, но может, что-то более ценное получите. Мы с Леной получили сродство с Силой.

— А что даёт это сродство?

— Я сам многого не знаю, Высшие не сильно-то любят объяснять. Но мы легко переносим высокую концентрацию Силы, и в целом наш путь в Высшие будет гораздо короче. Ну, при условии, что мы вообще дойдём, конечно.

Смеляна опять задумалась, а потом неожиданно спросила:

— Кеннер, а почему ты нам вообще помогаешь?

— Я так понимаю, бескорыстное желание помочь тебя в качестве мотива не устраивает? — хмыкнул я. — Ну тогда считай, что мне выгодно, чтобы мои будущие служащие лучше развивались.

— Я тогда Даринке скажу, чтобы не вздумала Ване дать, — захихикала Смела. — Ему полезно помучиться, пусть волю воспитывает.

— Только ты не говори, пожалуйста, что это я посоветовал, — торопливо сказал я, внезапно осознав, какую грандиозную свинью я только что подложил бедному Ване.

Глава 4

Мне передали через секретаря, что Драгана Ивлич просит меня посетить её завтра в два часа пополудни. Разумеется, слово «просит» было употреблено только из вежливости — глава Круга Силы вполне могла бы и приказать. Наряду с князем, она была одной из тех немногих людей в княжестве, для которых моё положение главы аристократического дома не означало ничего особенного — для неё я был всего лишь интересным молодым человеком. Сказать по правде, идти к ней совершенно не хотелось, хотя никаких неприятностей я от неё и не ждал. Но отказаться было невозможно, и без пяти минут два я был в её приёмной.

— Здравствуйте, здравствуйте, Кеннер, — приветливо поздоровалась Драгана. Она не поленилась выйти из-за стола, чтобы встретить меня, показывая таким образом, что предполагается неформальная беседа. Это сразу навело меня на мысль, что нужно быть особенно внимательным, и тщательно следить за тем, что говоришь.

— Здравствуйте, сиятельная Драгана, — поклонился я. — Для меня честь получить ваше приглашение.

— Ах, оставьте эти формальности, — засмеялась та, — я всего лишь хочу немного поболтать. Давайте присядем. Удовлетворите моё любопытство, поведайте о вашей поездке. Тирина рассказала совершенно невероятную историю, и я, признаться, даже сомневаюсь в её правдивости.

Да-да, конечно, сомневаешься ты. По всей видимости, это будет допрос для выяснения, не утаил ли я что-нибудь от Алины. Либо для проверки, всё ли доложила Алина. А скорее всего, для того и другого.

— Ну не томите старую женщину, юноша, — поощрительно улыбнулась мне Драгана, — рассказывайте же. Что там произошло, в этой пещере?

Надо заметить, для старой женщины Драгана Ивлич выглядела просто отлично — я бы не дал ей больше тридцати. Да и вообще — глядя на неё, трудно было поверить, что эту рыжую красотку могут заинтересовать какие-то темы помимо модных тенденций текущего сезона. Однако я точно знал, что главой Круга она является уже лет пятьдесят минимум, так что ей вряд ли меньше ста. Скорее всего, это монстр ещё поопасней князя, и наша беседа меня в этом полностью убедила — Драгана ахала, делала большие глаза, восхищалась моей смелостью, а попутно буквально вывернула меня наизнанку, вытащив такие подробности, которые я сам бы уже и не вспомнил. Впрочем, у меня не было ни малейшего желания что-то утаивать, скорее наоборот — слишком уж опасна тема этой пещеры, и мне ни в коем случае не хотелось бы создать впечатление, будто я придержал какие-то сведения.

— Потрясающая история, — наконец сказала Драгана. — Представляю, какие глаза делают девушки, когда вы её рассказываете.

— Да я уже и забыл это всё, сиятельная, — небрежно махнул я рукой. — Если бы вы меня не стали расспрашивать, то я бы эту историю и не вспомнил. Думаю, я очень быстро снова её забуду. К тому же мне припоминается некое обязательство молчания, которое я имел неосторожность подписать. Оно тоже не способствует долгой памяти.

— Действительно, забывчивость временами благо, — улыбнулась Драгана, как-то незаметно сбрасывая образ восторженной дурочки. — Ну что же, должна сказать, что вы себя прекрасно проявили в этом деле. Экспедиция оказалась просто невероятно успешной, и это, вне всякого сомнения, исключительно ваша заслуга. Круг у вас в долгу, но признаюсь откровенно, я не знаю, как вас наградить. Будь вы обычным студентом из мещан, бесплатное образование было бы достойной наградой, но для вас, я думаю, это несущественные расходы. Так какую награду вы хотели бы получить? Не стесняйтесь, я постараюсь удовлетворить любое разумное желание.

Мне тут же вспомнилось наставление Воланда[9] — совершенно жизненное, как мне кажется. И взгляд Драганы при этом мне совсем не понравился — очень внимательный и оценивающий. Какое-то шестое чувство подсказывало мне, что просить что-то будет не самой лучшей идеей.

— Не думаю, что моя заслуга настолько значительна, чтобы претендовать на какую-то особую награду, сиятельная, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Меня вполне устроило то, что Круг не стал претендовать на подаренный мне сатурат.

— Что ж, скромно! — сказала Драгана, разрывая зрительный контакт и снова превращаясь в дружелюбную собеседницу. — Но безусловно похвально! Кстати, раз уж мы с вами встретились… скажите, Кеннер, как вы относитесь к своей бабушке?

Полагаю, она имеет в виду вовсе не мать Бориса Ярина, о которой я совершенно ничего не знаю — кроме того, что она, вероятно, существует.

— Мы с ней никак друг к другу не относимся, сиятельная, — ответил я. — Мы существуем как бы в разных измерениях.

— И вы никогда не думали помириться?

— А я с ней и не ссорился.

— Хорошо, сформулирую по-другому, — улыбнулась Драгана. — Вы не хотели бы наладить с ней отношения?

Интересно, к чему этот разговор? Не совсем понятно, с чего бы вдруг такой интерес, а главное — чего она хочет? Она хочет, чтобы я наладил с Ольгой отношения или наоборот, чтобы не налаживал? Надо бы ответить как-то нейтрально.

— Я не имею ничего против Ольги Ренской, — осторожно начал я, — и в принципе, я всегда предпочитаю дружить, нежели враждовать. Но в этом вопросе есть один важный фактор: моя мать. Готова ли она восстановить отношения со своей матерью? Я думаю, вы сами понимаете, что я не могу игнорировать её позицию. При этом для меня совсем не очевидно, что сама Ренская заинтересована в налаживании с нами отношений. Поэтому боюсь, что я не в состоянии дать вам какой-то определённый ответ, сиятельная.

— Понимаю, понимаю, — сочувственно покивала Драгана, — с родственниками всегда всё очень сложно. Ну что же, не буду отнимать ваше драгоценное время, Кеннер. Спасибо, что заглянули развлечь меня своим рассказом. Не стесняйтесь заходить ко мне при случае, буду всегда рада вас видеть.

Да-да, обязательно буду забегать поболтать между делом. Немного посплетничать, чайку попить. Развеять скуку, в общем.

— Благодарю вас за беседу, сиятельная Драгана, — сказал я, вставая и кланяясь. — Позвольте на этом покинуть вас.

* * *

Завод «Милик» Кира не любила. Он был постоянным напоминанием о её позорном фиаско, когда она повелась на возможность заработать много, быстро и без усилий — тот безотказный крючок, на который испокон веков ловят жадных дурачков. Вот и Кира на него клюнула, и было бы полбеды, если бы она клюнула сама, но она ещё и втащила всю семью в ненужную и опасную войну. Да, семья победила и вышла из этой истории с неплохой прибылью, но Кира прекрасно понимала, что в этом никакой её заслуги не было — её ошибку исправил господин. И оттого что он не упрекнул её ни словом, было ещё тяжелее — когда тебя ругают, как-то сами собой придумываются оправдания, а вот так оправдаться никак не выходило.

Кира предпочла бы вообще забыть о «Милике», но хотя положение с ним понемногу выправлялось, завод по-прежнему оставался проблемным активом. Так что бывать здесь приходилось часто, и настроения от этого совсем не прибавлялось. Вот и сейчас она шла по коридору заводоуправления в совершенно отвратительном расположении духа, когда из-за двери, мимо которой она проходила, донеслись какие-то крики. Кира поморщилась, но всё же остановилась и прислушалась. На двери красовалась табличка «Отдел снабжения». Она поколебалась, но затем всё же толкнула дверь и решительно вошла.

Спорили двое. Одного из них — вальяжного мужчину с заметным животом в деловом костюме, — Кира регулярно видела на совещаниях, хотя общаться непосредственно с ним ей ещё не доводилось. Второй был с виду типичным ботаником, а его свободный стиль одежды был довольно характерен для цеховой публики. Кира никогда не встречала его раньше.

За бесплатным представлением с интересом наблюдал весь персонал отдела. Некоторое время спорщики продолжали орать друг на друга, не замечая, что зрителей у них добавилось. В конце концов они обратили внимание на то, что атмосфера неуловимо изменилось; спор как-то сам собой затих и дискутанты уставились на Киру.

— Что здесь происходит? — потребовала объяснений Кира.

— Простите, госпожа, — робко проблеял тот, что в костюме. — Всего лишь мелкое недопонимание. Обычный рабочий вопрос. Этого больше не повторится.

— Вы начальник отдела снабжения, правильно? — Кира пристально посмотрела на него.

— Именно так, госпожа, — слегка заикаясь, подтвердил тот. — Павел Пекшин, к вашим услугам, госпожа.

Кира посмотрела на второго участника дискуссии.

— А кто вы?

— Кирилл Евдокимов, госпожа, — представился тот, — старший технолог механического цеха.

— Теперь объясните мне суть вашего спора.

— Госпожа, это мелкий рабочий момент, — немедленно вклинился Пекшин, — и мы его уже решили.

Кира посмотрела на него ледяным взглядом, и тот немедленно увял.

— Помолчите, уважаемый, я спрашивала не вас. Итак?

— Это не мелкий вопрос, госпожа, — заговорил Евдокимов. — Отдел снабжения заказал заготовки у нашего поставщика, но указал неправильную марку стали. Их технолог давно с нами работает; он удивился и обратился в наш отдел снабжения, но уважаемый Павел подтвердил заказ. Мы с тем технологом, к счастью, хорошо знакомы, поэтому он всё-таки не стал пускать заказ в работу, а решил сначала спросить меня.

— Какие последствия могут быть из-за выбора неправильной стали?

— Мы используем сталь 23, которая хорошо держит закалку и устойчива к истиранию. Отдел снабжения указал в заказе сталь 28Б, которая плохо закаливается и обладает повышенной вязкостью.

— Объясните понятнее последствия такой замены.

— Основным следствием будет то, что готовые узлы будут служить недолго, — объяснил Евдокимов. — Они вряд ли будут вырабатывать даже гарантийный срок.

Кира хмуро посмотрела на Пекшина. Тот обильно потел и явственно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Объяснитесь, уважаемый.

— Это всего лишь досадная ошибка, госпожа, — зачастил тот. — Мы немедленно её исправим. Виновный будет наказан.

— Разумеется, виновный будет наказан, — кивнула Кира, и Пекшин побледнел.

Кира обернулась к сопровождающим:

— Коста, Давид, — приказала она, — эти двое сейчас напишут подробные объяснения, проследите за этим. Разберитесь со всеми бумагами, я хочу получить полный отчёт по этому делу как можно скорее. Сообщите начальнику охраны, что работникам заводоуправления впредь до особого распоряжения запрещено покидать рабочие места. Выясните фамилии всех, кто мог быть причастен, их допросит служба безопасности. Соответствующее распоряжение Кельмину я отдам немедленно.

* * *

Вадим Малобуд предателем себя не считал. Собственно, в этом не было ничего удивительного — ни один предатель себя предателем не считает. Кем он себя видит, зависит исключительно от спонсора — если ему платят иностранцы, то он сражается с тиранией, и непременно за свободу народную, а тот, кто попроще и получает деньги от местных, просто борется с несправедливостью — несправедливостью по отношению к нему, любимому, разумеется. Вот и писец отдела снабжения Малобуд, которого уже второй раз обошли повышением до старшего писца, всего лишь компенсировал недоплаченное ему жалованье пустяковыми услугами хорошим людям. Деньги ему платили, в общем-то, небольшие, но и просили взамен совсем немного — так, разные мелочи.

Всё было замечательно до сегодняшнего дня. Сначала появился этот придурок из механического и устроил скандал. Ничем серьёзным это не должно было обернуться, но у Вадима возникло стойкое ощущение, что он стоит на краю. В животе возникло сосущее предчувствие неприятностей, и оно не обмануло. Неприятности — и серьёзные неприятности, — ждать себя не заставили. Крики привлекли внимание той самой жуткой девицы, которая представляла новых владельцев. По слухам, которые шёпотом передавали друг другу конторские, она была подобрана буквально с улицы — в пользу этой версии говорила её бесцеремонность, невоспитанность и отсутствие малейшего уважения к заслуженным руководителям завода, привыкшим совсем к другому отношению.

Все дружно сходились во мнении, что её бурная деятельность лишь мешает хорошо организованному процессу работы. В конце концов руководство завода даже создало авторитетную делегацию, которая обратилась к Эмилии Багеровой с просьбой посодействовать удалению девицы с завода. Однако Багерова лишь развела руками и посоветовала найти общий язык с людьми Арди. Девица так и продолжала терроризировать персонал, безошибочно вытаскивая на свет мельчайшие провинности и безжалостно за них наказывая. Однако высказывать ей недовольство никто не рисковал — плотно оккупировавшие завод охранники с глазами убийц вызывали у нежного конторского народа ужас. Недовольному скорее всего первым делом переломали бы руки и ноги, и только потом осведомились о причинах недовольства.

Последовавшие затем распоряжения девицы вогнали Вадима в панику. Буквально через час должны были начаться допросы с эмпатом, и его дальнейшая судьба виделась ему кристально ясно. Семейство Арди совсем не славилось гуманизмом, и истории, которые временами рассказывал в своём кругу конторский люд, больше походили на страшные сказки. Понятно, что рассказчики привирали как могли, но ведь и дыма без огня не бывает. Показывать беспокойство было, однако, смертельно опасно, и Вадим героическим усилием воли постарался взять себя в руки. У него получилось успокоиться, и ему удалось ничем не выдать волнения. Дождавшись, когда девица уйдёт, он не торопясь пошёл к двери.

— Ты куда это направился? — тут же отреагировал один из пришлых, сверля Вадима недружелюбным взглядом.

— В туалет, — пискнул он, опять впадая в панику.

— Чтобы через пять минут вернулся, — после некоторой паузы всё же разрешил тот.

Вадим выскочил в пустой коридор. Снова собрав волю в кулак, он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоиться. Ни в какой туалет он, конечно, не пошёл, а двинулся к выходу. Но не к главному входу заводоуправления, который, вне всякого сомнения, уже был наглухо перекрыт. Вместо этого, он вышел на территорию завода и спокойным деловым шагом направился к боковой калитке. Там тоже стояли охранники, но были неплохие шансы, что до них ещё не успели довести последние приказы. Так и вышло — охранники, привыкшие, что конторские часто бегают через эту калитку в соседнюю лавочку за чайными припасами, лишь проводили Вадима профессионально подозрительными взглядами, но останавливать не стали.

Он смог расслабиться, только когда отошёл от завода достаточно далеко. Накатила слабость, коленки задрожали, ноги начали подкашиваться, и Вадиму пришлось срочно присесть на ближайшую скамейку. Сидя на лавочке, он постепенно отошёл от напряжения, и первоначальное облегчение начало сменяться мрачными раздумьями. Куда идти? К этому времени его побег уже должны были обнаружить и поднять тревогу. Возвращаться домой было нельзя — там его будут ждать в первую очередь. Вокзалы, скорее всего, будут перекрыты, и вполне вероятно, машины на выездах из города тоже будут проверяться. Вадим не обманывался насчёт возможностей аристократического семейства — организовать полноценную облаву было вполне в их силах, и стража ни в коем случае не станет им препятствовать. Совсем наоборот, стражники охотно включатся в облаву, рассчитывая на вознаграждение. Долго прятаться у него вряд ли получится. Оставался единственный вариант — просить о помощи хороших людей. Вадим вздохнул и нехотя потащился к телефонной будке.

— Алё, это Вадим… Малобуд.

— А, Вадим! Здравствуй, дорогой, — обрадовались на другом конце провода. — Хочешь рассказать что-то интересное?

— У меня проблема. — сбивчиво заговорил Вадим. — То дело со сталью в заказе вылезло наружу, и сейчас всех наших допрашивают с эмпатом. Я смог уйти, но меня уже наверняка ищут.

— Не волнуйся, Вадим, всё будет нормально. Мы тебя не бросим, — успокоил его собеседник. — Сейчас пришлём машину тебя подобрать. Где ты?

Вадим сидел на лавочке как на иголках, напряжённо наблюдая за редкими прохожими. Когда из-за угла вывернул патруль стражи, Вадим едва не потерял сознание от ужаса. Но пара стражников прошла мимо, бросив на него мимолётный взгляд. «Идиот, — обругал себя Вадим, массируя бешено колотящееся сердце, — чего ты дёргаешься? Ясно же, что они никак не успели бы оповестить стражу».

Машина подъехала уже через двадцать минут.

— Садись назад, — кивнул ему хмурый водитель с бандитской рожей.

— Куда мы сейчас? — робко спросил Вадим, залезая в машину.

Ему ответил второй, сидевший рядом с водителем. Он был настроен куда доброжелательней, да и физиономия его не наводила на мысли о грабеже в подворотне.

— Арди сейчас начинают перекрывать дороги, но у нас есть один выезд, про который они точно не знают. Вывезем тебя на лесную заимку, поживёшь там недельку, пока всё не утихнет. Как только Арди снимут заставы, отправим тебя во Владимир. Там наши люди помогут тебе сменить имя и устроиться.

Вадим, наконец, смог успокоиться. Будущее перестало выглядеть таким беспросветным, и напряжение начало понемногу отпускать. Машина долго петляла по каким-то грязным промышленным окраинам, избегая больших магистралей. Наконец строения как-то внезапно закончились, и асфальтовая дорога сменилась разбитым просёлком. Город остался позади. Ещё полчаса езды по тряской полевой дороге, и они доехали до края недалёкого леса.

— Теперь пешком, — сказал дружелюбный напарник водителя. — Стёпа, впереди иди, ты лучше дорогу знаешь. Давай, Вадим, двигай за Степаном, я замыкаю.

Ходили здесь мало — тропинка едва угадывалась. Однако Степан шёл уверенно и быстро, и вскоре непривычный к физическим нагрузкам Вадим порядком запыхался. Минут через двадцать они, наконец, вышли на небольшую полянку, посреди которой находилась недавно вырытая яма, подозрительно похожая на могилу. Вадим открыл было рот, но спросить ничего не успел. Сзади раздалось жизнерадостное: «Ну вот и пришли!», а дальше сознание отключилось. Выстрела он не услышал.

Глава 5

Леший в конце концов зарвался. Вообще-то я и предполагал, что рано или поздно это случится, очень уж он был недоволен необходимостью подчиняться там, где всегда был хозяином. Оказалось, что ландшафтные дизайнеры никак не могли начать работать над планировкой леса, потому что у топографов не получалось провести съёмку. Они бродили весь день со своими теодолитами, а в результате размер леса получался каждый раз другой — когда сто сажен, а когда и пять вёрст. Да и на плане у них отображалась какая-то чепуха — то горы, то впадины ниже уровня моря. При этом время поджимало — топографическая съёмка леса дело непростое, и более или менее точно её можно выполнить только осенью или весной, когда нет листвы. Ещё немного, и лес засыплет снегом, и все сроки сдвинутся на полгода. Наконец, окончательно взбешённая Зайка пожаловалась мне, и стало ясно, что кое-кто не понимает хорошего отношения.

Сразу разбираться с лешим я не кинулся. Ещё с прошлой жизни я на своём печальном опыте твёрдо уяснил себе, что нельзя принимать решений, если ощущаешь хоть какие-то эмоции. И что особенно важно, нельзя устраивать разбор подчинённому под горячую руку — легко можно превратить человека во врага и саботажника из-за какой-нибудь, в сущности, ерунды.

И вот через три дня я устроился в одной из только что сооружённых беседок и слился со святилищем. Это оказалось гораздо легче, чем в первый раз — святилище охотно откликнулось, головокружение ушло через пару секунд, и я вновь ощутил всё поместье целиком. Ингвар опять находился в состоянии туманной дымки, растёкшись по всему лесу и купаясь в волнах силы. Моей силы! Я опять ощутил злость, но заставил себя успокоиться и вернуться в безэмоциональное состояние. Лёгким усилием воли я собрал лешего в компактный комок и вытащил его из леса к себе в беседку.

— Прими форму, — приказал я висящему передо мной плотному комку тумана.

Комок пульсировал, пытаясь разорвать мою хватку и освободиться, но в зоне святилища я без малейшего напряжения мог бы держать сотню таких как он. После нескольких безуспешных попыток леший смирился и принял привычную мне форму человека в строгом костюме.

— Ты знаешь, Ингвар, — начал я, холодно его разглядывая, — среди людей частенько встречаются такие, кто хорошее отношение и желание найти компромисс принимают за слабость, и начинают давить и нагибать. Нужно ли говорить, что дело закономерно кончается плохо? Для них плохо. Мне казалось, что такое поведение свойственно только не очень умным людям, а дух, который стар настолько, что помнит Цезаря, должен лучше понимать, как надо себя вести в такой ситуации.

Дух молчал, мрачно на меня глядя.

— Ты меня разочаровал, Ингвар, — продолжал я. — На этом наши отношения заканчиваются. Я без труда найду другого духа, который будет следить за моим лесом, и который при этом не будет доставлять мне проблем.

— Я тебе нужен, — наконец сказал леший.

— Зачем? — удивился я.

— Ты не найдёшь другого такого старого и сильного духа.

— А зачем мне старый и сильный дух? — хмыкнул я. — Я найду молодого и дам ему столько силы, сколько он сможет принять. Через год-два он вырастет достаточно, чтобы следить за лесом. Больше мне от него ничего не надо, а пару лет я вполне могу подождать. Ты мне не нужен, Ингвар.

— Постой, не спеши изгонять, — торопливо заговорил дух. — Я признаю, что неправильно тебя оценил.

Я усмехнулся. В общем-то, это хорошо известный факт, что духи не испытывают никакой благодарности и вообще никаких чувств, хотя могут неплохо их имитировать. Они недоговороспособны — с ними можно о чём-то договариваться только при наличии достаточно толстой палки, которую регулярно надо пускать в ход. Но я всё же надеялся, что такой старый и развитый дух не будет настолько примитивным. Ошибся.

— И что же ты можешь мне предложить? — скептически спросил я. — Только не забывай, что твой кредит хорошего отношения исчерпан полностью, и договариваться с тобой я больше не собираюсь.

— Я готов подчиняться, — угрюмо сказал леший.

— Это и так ясно, — пожал я плечами, — иного я и не потерплю. Я спросил, что ты можешь предложить.

Леший помрачнел ещё больше.

— Я буду помогать, — неохотно выдавил из себя он.

— Это уже лучше, — кивнул я, — но я хочу большего. Ещё я хочу, чтобы ты отвечал на мои вопросы.

— Я не на все вопросы могу отвечать, — сказал он, глядя на меня с испугом.

Ну надо же, как его пробрало! Он так не пугался даже когда я собрался его изгнать.

— Я не буду требовать у тебя ответов, которые могут тебе повредить. Но ты будешь отвечать на вопросы, на которые можешь ответить.

— Как скажешь, — с явным нежеланием согласился леший.

— Хорошо, Ингвар, — кивнул я, — я дам тебе ещё один шанс. Главное, не забывай, что этот шанс у тебя последний. И раз уж мы договорились насчёт вопросов и ответов — расскажи мне о Госпоже.

— Что ты хочешь знать о Летящей?

— О ком? — удивился я.

— У неё много имён. Светлая Госпожа, Озаряющая, Госпожа Рассвета, Летящая в Ночь. Что ты хочешь о ней узнать?

— Что она из себя представляет?

— Что из себя представляет? — Ингвар задумался. — Чаще всего её метафорически рисуют в образе драконицы цвета зари, которая бесконечно летит во тьму, рассеивая её своим светом.

— О как! — поразился я. — Вот прямо драконица?

— Слово «метафорически» тебе знакомо? — снисходительно посмотрел на меня леший. — Так её представляют люди, вам же непременно надо выдумать что-то поэтическое. А ещё лучше что-нибудь антропоморфное. Для нас это просто энергия, пронизывающая всё и формирующая нас, духов.

— Как Сила?

— Нет, совсем не как Сила, — покачал головой тот. — Сила для нас ощущается как что-то чуждое, мы от неё можем что-то получать, только когда она проходит через людей. Вот как сила этого источника, который вы на себя настроили.

— А почему она вообще называется Светлой Госпожой?

— Потому что Госпожа принесла в мир свет[10].

— Ну и почему ты так не хотел об этой энергии говорить? — непонимающе спросил я.

— Потому что Госпожа всё слышит, и она не любит, когда о ней болтают попусту. И если для тебя её недовольство ничем не грозит, то я могу просто исчезнуть. Поэтому этот разговор о Госпоже мы заканчиваем. Может быть, когда-нибудь потом.

Интересно — а не связан ли и я подобным образом, но только с Силой? Когда я падал с дирижабля, Сила всего лишь намекнула мне о своём недовольстве, а что будет, если она полностью во мне разочаруется? Может быть, я тоже — просто исчезну? Неприятные вопросы, и я подозреваю, в ответах на них тоже ничего приятного не будет.

— Хорошо, о Госпоже не будем, — покладисто согласился я. — Вот ещё интересно: ты сказал, что, мол, люди все образы под себя выдумывают, но ты-то сам антропоморфный.

Леший засмеялся.

— Здорово ты всё перекрутил. Ты вообще знаешь, что вера материальна?

— Я слышал о такой концепции, — осторожно ответил я, — но всегда считал, что это как раз и есть поэтическое преувеличение.

— Нет, не совсем преувеличение. Вера миллионов людей может воздействовать на реальность. Люди верят, что леший выглядит чем-то вроде ходячего пенька, и лесные духи вынуждены принимать эту форму. Когда мы набираем больше энергии, мы можем больше походить на людей. Я уже могу выглядеть как обычный человек, но даже я не могу принять, например, форму женщины. Может быть, когда-нибудь Госпожа возвысит меня, и я получу свободу от вашей формы, но пока что это всё, что я могу. Так что именно вы, люди, делаете духов такими.

— И чем мы, люди, так уникальны, что наша вера имеет значение?

— Потому что Госпожа не может повлиять на вас прямо. Она может воздействовать на вас только через посредников. А вы можете воздействовать и на неё — ну, в очень небольшой степени, конечно. — Леший помрачнел. — И снова мы говорим о ней. Всё, разговор закончен.

С этими словами леший исчез, и я увидел, как он струёй тумана втянулся в лес и снова расплылся там тончайшей дымкой.

* * *

Сегодня Зайка устроила внеочередное совещание на заводе «Милик» — она собрала нас с Ленкой, всех слуг семьи и управляющего заводом Тимофея Немера. Мне она заявила, что ситуация на заводе сложилась критическая, и мне необходимо присутствовать, поскольку нужно решить вопросы, для решения которых её полномочий недостаточно. Я порядком удивился, поскольку полномочия Зайки были весьма велики, но всё же рассудил, что раз присутствие всех значимых людей семейства необходимо, то надо присутствовать. Зайка была серьёзна и сосредоточена.

— Господин, в последнее время на заводе произошла целая серия диверсий, и каждая последующая из них опаснее предыдущей.

— Что-то новое, и хуже того трюка с силовым наполнителем? — удивился я.

— Да, в заявке поставщику один из писцов отдела снабжения слегка подправил марку стали. Машинистка перепечатала исправленную заявку, а начальник отдела снабжения подписал её не глядя. Диверсия не сработала только благодаря счастливой случайности — технолог поставщика удивился изменениям в заказе, который не менялся много лет и был достаточно упорен, чтобы обратить наше внимание на это. Рукописные оригиналы заявок ещё не успели сдать в макулатуру, так что мы смогли восстановить всю схему диверсии.

— И чем это нам грозило?

— Примерно через полгода самобеги начали бы массово выходить из строя. Вышатичи сразу бы определили причину, и на этом наше сотрудничество с ними, скорее всего, закончилось бы. К тому же нам пришлось бы компенсировать все расходы на отзыв и замену узлов.

— Однако! — поразился я. — Действительно серьёзно замахнулись. Достаточно серьёзно, чтобы оторвать головы всем причастным. Что показало расследование?

— Мы пришли к выводу, что непосредственным исполнителем диверсии был писец отдела снабжения Вадим Малобуд, — ответила Зайка. — Он сумел сбежать через боковую калитку раньше, чем до охранников там дошёл приказ никого не выпускать. После этого он пропал, но мы продолжаем поиски.

— Можете их прекращать, — хмыкнул я. — Он не настолько ценен, чтобы кто-то стал его прятать. Так что думаю, он уже лежит в каком-нибудь болоте. Что-нибудь ещё?

— Ещё надо решить вопрос с начальником отдела снабжения Павлом Пекшиным. Он один из людей Эмилии Багеровой, и решение вопроса с ним выходит за пределы моей компетенции.

— Какие к нему претензии?

— Не проверил заявку. Это в принципе ещё можно простить, но когда ему позвонил поставщик с вопросом по этому поводу, он ответил, цитата: «Не приставайте ко мне с ерундой, у вас есть заявка, вот и выполняйте».

— А он точно непричастен?

— Люди Кельмина его как следует допросили и уверяют, что нет.

— Что ты по нему можешь сказать вообще?

Зайка поморщилась. Уважаемый Павел явно не был предметом её вздохов.

— Ничего хорошего. Один из той группы, которая предположительно занималась расхищением имущества завода. Непосредственно перед приходом нашего семейства на завод он открыл несколько крупных анонимных счетов на себя и на жену.

Я не выдержал и засмеялся:

— Меня поражает наивность людей. Они показывают банкирам свои документы при открытии счёта и при этом искренне верят, что их счёт будет и в самом деле анонимным. Там же в условиях договора прямо сказано, хоть и очень мелким шрифтом: «Анонимность вклада гарантируется в пределах сословных границ». Любой дворянин может запросить справку о счетах простолюдина. А князь соответственно знает всё о дворянских счетах.

Я обратил внимание на управляющего. Тот побледнел и глаза у него забегали.

— Да-да, почтенный Тимофей, — с издевательской улыбкой сказал я ему. — О ваших вкладах нам тоже известно. И даже о тех двух анонимных вкладах во Владимире и Твери. Вы могли бы сэкономить время и силы и открыть их здесь. Ехать так далеко ради этого не имело ни малейшего смысла. Все княжества обмениваются данными, так что по нашему запросу нам прислали полные справки. Вы знаете, почтенный, я ведь уже не раз советовал госпоже Эмилии вас повесить, но она меня не слушает. Она вам верит, можете себе представить? Поистине святая женщина, я бы так не смог.

Присутствующие заулыбались, а почтенный Тимофей спал с лица.

— Ну ладно, это ваши дела с Багеровыми, меня они не касаются. Главное, со мной не пытайтесь что-то такое провернуть. Работайте честно, и будете жить долго и счастливо, если, конечно, госпожа Эмилия всё-таки не согласится вас повесить.

Веселились все, кроме управляющего. Тот уже посерел и выглядел так, словно его вот-вот хватит удар.

— Посмеялись и будет, — сказал я. — Вернёмся к нашим делам. Этого Пекшина гнать в шею, а Багеровой послать мотивировку решения. Но с ним-то разобраться несложно, а вот с диверсиями надо что-то решать. Это становится уже слишком серьёзным. Предложения есть?

— Мы с госпожой Кирой подготовили доклад, — сказал Антон Кельмин. — Вкратце, мы предлагаем ввести такие же порядки, как на «Мегафоне» — установление зон доступа и введение персональных карточек доступа, запрет на перемещение за пределы разрешённой зоны, там в докладе подробный перечень мер.

— Вариант мне не нравится, — признался я, немного обдумав предложение. — «Мегафон» всё-таки военный завод, а вводить такие порядки на гражданском предприятии… да и недёшево это встанет. Но раз уж дело зашло настолько далеко, то похоже, ничего больше нам не остаётся. Шутки кончились. Если мы оставим всё как есть, рано или поздно очередная попытка будет успешной. Ещё что-нибудь?

— Ну, в общем-то, в этом и состоят все наши предложения, — ответила Зайка. — Усилить безопасность.

— Тогда я предложу ещё кое-что, — сказал я. — Все документы должны идти с сопроводительным листом. Когда делопроизводитель принимает документ в работу, он ставит время и подпись. Исправления не допускаются, любое исправление должно заверяться начальником отдела. В каждом кабинете назначить ответственного, который первым приходит и последним уходит. Ключей у сотрудников быть не должно, запирать и отпирать кабинеты будет охрана.

— Конторские взвоют, — уверенно предсказала Зайка.

— Пока не разберёмся с этими диверсиями, придётся делать так. Мы не можем позволить любому писцу убить завод одним крохотным исправлением. И вам, почтенный Тимофей, следует довести до своих подчинённых, что они должны смотреть, что подписывают. Пекшин отделался увольнением, но на этом мои запасы гуманизма исчерпались. Следующий провинившийся так легко не отделается, и вы будете наказаны вместе с ним. Вам ясна ваша задача?

— Да, господин, — голос почтенного дал петуха.

— В таком случае вы можете идти. Дальше мы будем обсуждать семейные дела, которые вам неинтересны.

Почтенный Тимофей Немер торопливо и с явным облегчением отбыл. Я дождался, пока за ним не закроется дверь и продолжил:

— Все эти меры — это пассивная защита, а обороной, как известно, битвы не выигрывают. Нам нужно как можно скорее выяснить, кто наш противник. У кого есть соображения по этому поводу?

— Если позволите, господин, я отвечу, — Ирина Стоцкая раскрыла свою неизменную папку. — Мы долго прикидывали возможные кандидатуры и пришли к выводу, что участие Лесиных маловероятно.

— Верно, — согласился я. — У них хватает своих проблем. Нападая на нас, они ничего не выигрывают, зато рискуют многим.

— Не совсем ясен вариант с Родиными.

— Я думаю, их тоже можно исключить, — покачал головой я. — Со слов Беримира Хомского, фамилия была недовольна нападением на родственников, и новое нападение воспримет очень плохо. Так что не думаю, будто это их рук дело — для них, как и для Лесина, выгод здесь ни малейших, а риск существенный.

— В таком случае, — продолжила Ирина, — у нас остаётся только один вариант, хотя выглядит он довольно невероятно. Это Айдас Буткус.

— Это кто ещё такой? — удивился я.

— Айдас Буткус, простолюдин, происхождением из литвинов. Ещё в юности покинул Литву и перебрался на орденские земли. Причина переезда неизвестна. Были намёки, что переезд был вынужденным, но никаких деталей мы пока не раскопали, все связанные с его семьёй документы оказались тщательно подчищенными. В Ливонии активно вёл дела с орденом и рижским архиепископством. Судя по тому, насколько сложно оказалось добыть даже мизерную информацию, сотрудничество было весьма конфиденциальным. Несколько лет назад там разразился большой скандал, связанный с исчезновением средств из муниципальных фондов. История была крайне мутной, но имя Буткуса несколько раз там мелькнуло. Затем скандал как-то очень быстро утих и позабылся, а Буткус исчез. Вынырнул он у нас. Как оказалось, деньги у него были, и он недорого приобрёл убыточный завод, который назвал в честь себя «Буткус». Завод вскоре резко пошёл вверх, главным образом потому, что конкурентов стали преследовать разные несчастья. Всё у них как-то неожиданно ломалось и портилось. Буткус стал членом Промышленной палаты, а в прошлом году его выбрали товарищем[11] председателя. Говорят, у него есть хорошая поддержка, и вполне вероятно, что через пару лет он сам станет председателем. У нас было слишком мало времени, чтобы собрать полное досье, но уже точно известно, что, во-первых, он гораздо богаче, чем кажется, и бóльшая часть его средств записана на подставных людей, и во-вторых, он активно участвует в политической деятельности, и в целом у него слишком много связей. Гораздо больше, чем это требуется обычному промышленнику. Нам намекнули, что примерно год назад его деятельностью заинтересовалась княжеская канцелярия, но судя по тому, что Буткус активен по-прежнему, серьёзных претензий к нему не возникло.

— Захватывающая история, — с сомнением сказал я, — но как всё это связано с нами?

— Дело в том, что когда завод простаивал во время той заварушки с Лесиными, Вышатичи именно Буткусу и передали основной контракт «Милика» на поставку комплектующих для них. Тот уже считал, что дело решено, но на его несчастье, «Милик» отошёл к нам, и вы гарантировали Вышатичам бесперебойные поставки. Будь на вашем месте даже Эмилия Багерова, это вряд ли бы сработало, но Вышатичи не рискнули ссориться с Арди и переиграли обратно. Буткус пролетел мимо контракта.

— Но почему ты считаешь, что это всё-таки он? — с любопытством спросил я.

— Из-за последней диверсии, — объяснила Ирина. — Если тот же силовой наполнитель используется в разных изделиях, то стальные заготовки заказывались как раз для узлов Вышатичей. Я проанализировала другие происшествия, и оказалось, что все они так или иначе связаны с этим контрактом. Совершенно очевидно, что Буткус является единственным, кто получает выгоду от всех этих диверсий, и я уверена, что именно он пытается сделать так, чтобы мы не смогли выполнить свои обязательства по контракту.

— Выглядит убедительно, — согласился я, — но меня смущает один момент: он простолюдин. Риск для него в такой ситуации был бы совершенно непомерным. Если мы его ловим с поличным, мы можем сделать с ним практически что угодно — убить, забрать его предприятие в качестве виры, даже не знаю, что ещё.

— Меня тоже это смущало, — отозвалась Ирина, — и я тоже долго не могла в это поверить. Но потом вспомнила, что он долго жил в Ливонии, и скорее всего, просто не понимает разницы между орденским дворянством и нашим. И решил, что ему это сойдёт с рук.

— В целом это объяснение выглядит немного натянутым, но такое и в самом деле возможно, — подумав, признал я. — Всё же простолюдины редко имеют какие-то дела с аристократическими семействами, мы как бы живём в разных мирах. И человек, который привык считать дворянство чем-то номинальным, мог просто не задуматься о последствиях. Не скажу, что я полностью убеждён, но версия насчёт Буткуса настолько хорошо объясняет все события, что приходится принимать её как основную. Тем более что другой у нас и нет. Значит, решено — наш противник Айдас Буткус.

— И что мы с ним сделаем, Кени? — спросила Ленка.

— Если у нас нет доказательств, то мы с ним ничего сделать не можем, — ответил я, и глядя на круглые глаза всех присутствующих, пояснил: — Да, такой вот забавный выверт нашего законодательства. Если бы он был дворянином, то я мог бы на основании всего лишь подозрения потребовать разбора в Суде Чести или даже просто послать дружину. А простолюдин защищён уложением «О защите низших сословий». Беспричинное нападение дворянина на простолюдина у нас карается, а суд не примет к рассмотрению бездоказательное обвинение.

— То есть что — нам придётся ему вот это всё простить? — неверяще спросила Ленка.

— Ну почему же простить, — улыбнулся я. — Варианты есть. Например, если он подаст на нас в суд, то тогда мы сможем подать встречный иск, и в этом случае его примут к рассмотрению даже без доказательств.

— То есть надо сделать так, чтобы он захотел с нами судиться?

— Да, либо подал на нас жалобу в Дворянский совет. Как только он начнёт нас в чём-то обвинять, мы сможем выдвинуть встречное обвинение. Разумеется, если он не виноват, то это кончится ничем, но я склоняюсь ко мнению Ирины, что это наиболее вероятный кандидат. Поэтому давайте его немного обидим и посмотрим, что он будет делать. Лена, займись этим, а то твои там уже заскучали. Но лучше сделать всё без крови, тогда если он не виноват, то это пройдёт как обычная шалость — просто извинимся и заплатим небольшую виру. За убийства общество нас осудит.

Глава 6

— Ещё раз повторяю — маски не снимать, лиц они увидеть не должны. Предпочтительнее обойтись без трупов, но если появится вероятность, что кто-то поднимет тревогу, стреляйте без колебаний. Вопросы есть?

— Всё ясно, госпожа, — прогудел Третьяк Выгда — ритер[12] дружины, приданный со своим копьём[13] архивному отделу на время операции, — всё сделаем в лучшем виде.

— Тогда по машинам, — распорядилась Лена, и уже через несколько минут пёстрая колонна машин двинулась по тёмным улицам в направлении совершенно безлюдной в это время заводской окраины.

Колонна затормозила у проходной завода «Буткус» и из кузовов двух тентованных грузовиков, на землю посыпались бойцы копья. Хлипкая дверь проходной, не рассчитанная на штурм, вылетела уже после второго удара кувалды. Двое охранников, сидевших в проходной и вооружённых лишь дубинками, даже не помышляли о сопротивлении и с раскрытыми ртами смотрели на пробегающих мимо них ратников в полной выкладке. Взятие караулки с дежурной сменой произошло ещё легче — дверь была не заперта, и сидевшие там девятеро охранников также сдались без боя. Начальник смены — единственный, у кого был пистолет, — разумно решил, что его шансы против воинского копья слишком малы, и безропотно сдал оружие. К тому времени, когда Лена зашла в караулку, всё было уже кончено — охранники чинно сидели на стульях вдоль стеночки, держа в руках недоеденные бутерброды.

— Третьяк, — обратилась к ритеру Лена, быстро пересчитав охранников, — у них ещё две пары сейчас на обходе. Вот план завода с маршрутом обхода, посылай десяток их принять. Если будут проблемы — пристрелите, главное, чтобы они не ушли. — Охранники при этих словах помрачнели ещё больше.

— Сделаем, — кивнул Выгда. — Фёдор, слышал приказ? Двигай со своими, отработай бегунков.

— Прошу прощения, достойная, — подал голос старший смены, — должен вас предупредить, что вы совершаете преступление и будете за это наказаны.

— Зачем вы мне это говорите, уважаемый? — спросила Лена. — Вы сами военный человек и должны понимать, что мы получили приказ, и его выполним. Больше не отвлекайте меня глупостями, или я распоряжусь вас наказать.

— Тогда один вопрос — что будет с нами?

— Если вы будете вести себя смирно, то ничего. Просто посидите здесь до утра. Но при попытке выйти отсюда бойцы будут стрелять без предупреждения. А теперь помолчите, дальнейшие разговоры будут наказываться.

Старший смены при разговоре незаметно скашивал глаза, стараясь разглядеть нашивку с гербом у неё на рукаве. Лена удовлетворённо улыбнулась про себя и повернулась так, чтобы герб был ему хорошо виден.

— Третьяк, — сказала она ритеру, убедившись, что охранники как следует рассмотрели герб, — я к машинам. Когда соберёте здесь остальных, закрывайте их и начинаем.

Как только всех охранников собрали в караулке, бойцы закрыли дверь и наглухо заколотили её досками, предварительно тщательно проверив прочность оконных решёток. В это время приехавшие в других машинах рабочие уже начали бурить ряд глубоких отверстий параллельно воротам. В отверстия вставили длинные железные швеллеры и залили их фиксирующим составом, затем к швеллерам приварили поперечные прутья, получив в результате толстую металлическую решётку. Решётку огородили щитами, сформировав опалубку, и уже через час после начала работы туда полился бетон из грузовиков-бетономешалок.

— Радим, он точно застыть успеет? — спросила Лена руководившего рабочими Раскова.

— Ещё как успеет, — засмеялся тот. — Через час-полтора застынет, а к утру полную прочность наберёт. Это фортификационный бетон с катализатором-отвердителем, для строительства полевых укреплений. У князя инженерные части из него за день доты ставят.

* * *

О происшедшем Буткусу сообщили с утра, но его задержали неотложные дела в Промышленной палате, и до завода он добрался только к полудню. Возле заводских ворот было людно. Собственно, самих ворот толком видно и не было — их загораживала бетонная стена высотой в сажень[14] и толщиной чуть ли не в полсажени, вокруг которой суетились рабочие, перекрикиваясь между собой. Впрочем, никакого заметного эффекта от их суеты не наблюдалось — стена стояла незыблемо, и её зеленоватая поверхность выглядела совершенно нетронутой.

Тут и там стояли кучки зевак с соседних заводов, оживлённо обсуждая происходящее и тыкая пальцами. «Эти-то рады, сволочи», — раздражённо сплюнул Буткус. Он ещё раз мрачно оглядел окрестности и подошёл к стоящему поодаль главному инженеру.

— Антуан, почему эта загородка до сих пор здесь? — требовательным тоном спросил он.

— Фортификационный бетон! — с энтузиазмом ответил главный инженер. — Видите зеленоватый оттенок? Марка Ф-17, или ещё может быть ФБ-26. Вещь! Гражданским такой бетон не купить, я с ним сталкивался, только когда студентом в княжеской дружине практику проходил, во втором инженерном.

— Не понял о чём вы, — нахмурился Буткус.

— Вон слева видите маленькую выщербинку, почтенный? — показал Антуан. — Отбойным молотком полчаса долбили. Вот всё говорят, что, мол, ломать — не строить. Чушь! — В голосе главного инженера звенела гордость, как будто эту стену именно он своими руками и построил.

— Тогда отодвиньте её как-нибудь в сторону, трактором оттащите, что ли, — предложил Буткус.

— Какой ещё трактор? — засмеялся главный инженер. — Охрана напротив видела, как эту загородку ставили. Говорят, там чуть ли не рельсы в землю загнали.

— А если её краном поднять и перенести куда-нибудь?

— Краном можно, — подумав, ответил главный инженер. — Если взять козловой или портальный, который побольше, то должен справиться. Только такой кран покупать надо, в аренду их не дают. И для него рельсы негде проложить.

— Антуан, я не хочу слушать эти глупости, — раздражённо сказал Буткус. — Я хочу услышать, когда эта штука будет убрана.

— С этим сложно, почтенный, — задумался тот, — реальный способ — это только взрывать, наверное. Ф-17 — это же вещь, эту стенку и пушкой бронехода разве что поцарапать можно, что тут отбойным молотком сделаешь.

— Так взорвите!

— Кто же нам взрывчатку продаст? — Антуан посмотрел на него как на недоумка.

— Можно, наверное, Доричей попросить, — прикинул Буткус. — Зря мы, что ли, им за протекцию платим?

— Доричам взрывчатка тоже не полагается, у них же герба нет. Им только лёгкое стрелковое можно. На самом деле взрывчатка не проблема — можно просто нанять кого-нибудь с лицензией на взрывные работы. Проблема, скорее всего, будет с получением разрешения на производство взрывных работ в черте города. Надо подавать прошение в княжескую канцелярию, а это дело небыстрое. Могут полгода мурыжить, а потом отказать. Нет, взрывать не вариант. — Главный инженер снова задумался. — Придётся по старинке, как пирамиды строили — подкапываться, обрезать арматуру, как-то ставить на домкраты. Потом приподнимем на домкратах и вытащим на катки. Месяца два будем ковыряться, а до тех пор придётся штрафы платить.

— Какие ещё штрафы? — вытаращил глаза Буткус.

— Видите вон того рыжего, что с блокнотиком вокруг загородки бегает? Это из инспекции градского благоустройства. Требует немедленно убрать конструкцию, не предусмотренную градостроительным планом, иначе штраф выпишет.

— Так это же не мы её поставили.

— А он говорит, что ему всё равно. Полоса в две сажени возле нашей территории — это наша ответственность.

Буткус побагровел. Несколько минут он молчал, пытаясь совладать с гневом и успокоиться. Наконец он снова обрёл способность говорить.

— Антуан, ваши предложения?

— С загородкой будем работать, — пожал плечами тот. — А пока надо срочно делать другой въезд. На противоположной стороне можно, там нормальный въезд получится. Но придётся тот пустырь покупать, по чужой земле нам никто не позволит дорогу прокладывать. А на этой стороне только между электролизным и вторым механическим есть щель. Узковата, правда, но впритык хватит для проезда. Сейчас готовимся забор ломать и свалку разбирать. Там весь проход завален, я смотрел, там просто ужас. Железо, бетонные блоки, чего только нет. Надо резать и понемногу краном растаскивать.

— Какая ещё свалка? Кто позволил?

— Вы же сами два года назад приказали крупногабаритный мусор в сторонке складывать, чтобы потом всё разом подешевле вывезти. Вот и складываем с тех пор.

— Кхм, — поперхнулся Буткус. — Ну хорошо, когда сделаете?

— Дня за четыре — пять постараемся. Ну, за неделю точно должны управиться.

— А до тех пор как работать будем? — возмутился Буткус.

— Через соседей возить можно, по бокам подходящие проходы есть. Только пару секций забора убрать.

Буткус поморщился. Отношения с соседями были испорчены давно и надёжно.

— Они согласны?

— Те слева даже разговаривать не захотели, матом послали. — объяснил главный инженер. — А на станкостроительном согласились, просят за проезд по гривне с каждой машины.

— Да они там вконец охренели! — не выдержав, воскликнул Буткус.

— Я им то же самое сказал, — грустно согласился Антуан.

— И что?

— И ничего. Смеются.

* * *

Секретарша заглянула к Кире.

— Госпожа, к вам на приём просятся почтенный Айдас Буткус со своим поверенным.

— Они записаны? — спросила Кира, не отвлекаясь от бумаг.

— Нет, их нет в записи. Они говорят, что у них к нам есть какие-то претензии, и намекают на судебное преследование.

— Ну надо же, — усмехнулась Кира. — Хорошо, я приму их, но не сейчас. Пусть немного дозреют. Подержи их часок в приёмной, а потом запускай.

Через час посетители вполне дозрели — у Буткуса начал временами подёргиваться глаз. Однако Кире не понравилось, что поверенный выглядел совершенно спокойным, и его вежливая улыбка не производила впечатление натужной. «А вот этот, похоже, доставит проблем», — подумала она, незаметно вздохнув.

— Слушаю вас, достойные, — Кира обвела гостей взглядом. — По какому вопросу вы решили обратиться к нашему семейству?

— Я хотел бы обсудить нападение ваших людей на моё предприятие, — заявил Буткус.

— Наших людей? — равнодушно переспросила Кира. — И в чём конкретно состоит ваша просьба?

— Моя просьба? — Буткус начал кипятиться. — Вооружённые люди ворвались на мой завод, связали охрану, испортили ворота. Нам пришлось срочно сооружать новый въезд. Мы понесли огромные убытки — этого, по-вашему, недостаточно для претензии?

— Сказать по правде, я не особо вникаю в подобные истории, — без особого интереса заметила Кира. — У нас служит много молодых парней — чего только не придумает молодёжь от скуки. Возможно, что-нибудь в таком роде и в самом деле могло произойти. Я распоряжусь, чтобы офицерский состав разъяснил подчинённым нежелательность таких развлечений. И если подобное повторится, можете смело обращаться ко мне с жалобой.

Буткус на глазах наливался краской. Поверенный смотрел на Киру с выражением вежливого внимания. «Нет, этот точно умный», — с неудовольствием подумала Кира.

— Я требую компенсации убытков и наказания виновных, — решительно объявил Буткус.

— Ну какие ещё компенсации, — улыбнулась Кира. — Вы здесь, конечно же, погорячились, достойный. Вернитесь в реальность. А виновным я обязательно сделаю выговор, не сомневайтесь.

— Я обращусь в суд, — угрожающим тоном произнёс Буткус. — Не думайте, что это сойдёт вам с рук. Вам придётся заплатить за это нападение, закон на моей стороне.

— Как хотите, — небрежно махнула рукой Кира. — У вас есть ещё какое-нибудь дело ко мне?

Буткус молчал, от гнева потеряв дар речи.

— Нет? В таком случае до свидания, достойные. — Кира нажала кнопку. — Проводить.

На улице Буткус, немного придя в себя и вновь обретя способность говорить, распорядился:

— Готовьте судебный иск, немедленно.

— Это, безусловно, ваше дело, почтенный Айдас, — заметил поверенный, — но на вашем месте я бы так не торопился.

— Это ещё почему? — непонимающе посмотрел на поверенного Буткус.

— Вам ничего в этом деле не показалось странным?

— Что вы имеете в виду?

— Вот вам первая странность: налётчики были в масках, но при этом имели нашивки с гербом. По сути, они открыто объявили кто на вас напал, но спрятали лица, чтобы любые претензии были не к конкретным людям, а к семейству в целом. Вторая странность: можно было ожидать, что Арди либо станут отрицать причастность, либо извинятся. Вместо этого они подтвердили своё участие в самой оскорбительной форме. Для меня это выглядит так, будто они всячески подталкивают вас к подаче иска против семейства.

— Ну и что? — не понял Буткус. — Они виноваты и этого даже не отрицают. Любой суд будет на нашей стороне.

— Не всё так просто, почтенный, не всё так просто, — задумчиво проговорил поверенный. — Не сочтите за обиду, но вы приезжий, и недостаточно понимаете некоторые нюансы нашего общества. В орденских землях дворяне немногим отличаются от простолюдинов, но у нас всё устроено по-другому. У наших дворян прав гораздо больше, а гербовое дворянство практически неподсудно. Я не хочу сказать, что с ними невозможно судиться — это вполне возможно, и возможно даже при этом победить, но надо предельно ясно понимать перспективы дела, прежде чем ввязываться в судебный процесс с аристократами. Я же суть этого дела совершенно не понимаю. А учитывая, что Арди нас фактически тянут в суд, я начинаю подозревать здесь какую-то ловушку.

Буткус надолго задумался.

— Как они рассчитывают победить в таком очевидном деле? — наконец спросил он. — Как это вообще возможно?

— Исходя из того, что знаем мы, это невозможно, — согласился поверенный. — Стало быть, мы знаем не всё, и в этом деле есть ещё какие-то неизвестные нам обстоятельства. У семейства Арди очень серьёзная репутация, и не стоит ожидать, что они начнут делать глупости. Честно говоря, я бы предпочёл вообще с ними не связываться.

— И что вы предлагаете?

— У вас же есть договор протекции с Доричами, если я не ошибаюсь? — спросил поверенный. — Вот пусть они и выяснят у Арди, что означают их действия. С дворянами Арди наверняка будут разговаривать по-другому, так что какую-то информацию мы должны получить.

Буткус опять задумался. Несмотря на душивший его гнев, требующий немедленных действий, Айдас Буткус не достиг бы того, чего он достиг, не умей он справляться со своими эмоциями. Тем более что в словах поверенного был резон, ситуация и в самом деле выглядела как-то странновато.

— А что вы имели в виду, говоря, что гербовое дворянство неподсудно? — наконец спросил он.

— Практически неподсудно, — поправил поверенный. — Любую мелочь суд будет трактовать в пользу аристократа. Любое его заявление будет приниматься за истину без доказательств. Чтобы выиграть суд у аристократического семейства, дело должно быть совершенно непробиваемым, и даже в этом случае решение суда будет максимально мягким. Конкретно в вашем деле можно рассчитывать на извинения, и в лучшем случае, на символическую виру. Я сомневаюсь, что вы получите хотя бы компенсацию убытков.

Буткус неверяще посмотрел на поверенного.

— Это не означает вседозволенности, разумеется, — пожал плечами поверенный, — просто аристократия живёт по своим законам. Или скорее, по негласным правилам и обычаям. Но нам, простолюдинам, лучше с ними не связываться.

* * *

Семья Дорич не могла похвастаться длинной историей, но и новыми дворянами их уже сложно было назвать. Основатель семьи получил наследственное дворянство за героизм, проявленный в одном из бесчисленных сражений с орденом, и с восемью поколениями дворян для семьи уже замаячила перспектива лет через сто получить герб. Забавно, что именно семья, получившая дворянство за войну с орденом, оказывает протекцию орденцу, но в жизни хватает и более забавных вещей.

С Чеславом Доричем, главой семьи, мы встречались в вип-кабинете «Ушкуйника». В принципе, вполне можно было бы заставить его прийти ко мне, но я не видел ни малейших причин проявлять неуважение. В моих разборках с Буткусом Доричи никак не замешаны, да и вообще — выказать уважение ничего не стоит, зато враги обычно обходятся дорого. Несмотря на то, что обо мне порой говорят, я твёрдо уверен, что всегда лучше решить конфликт мирно, даже если для этого придётся пойти на какой-то компромисс. Вот если мирно решить невозможно, тогда врага лучше уничтожить — нет ничего опаснее недобитого врага, а когда их скапливается слишком много, кто-нибудь из них обязательно тебя рано или поздно достанет.

— Здравствуйте, господин Чеслав, — я встал, приветствуя старшего Дорича. — Я пока ничего не заказывал. Надеюсь, вы составите мне компанию и пообедаете со мной?

— Здравствуйте, господин Кеннер, — поклонился мне Дорич. — Почту за честь. Благодарю вас за то, что нашли возможность встретиться со мной.

За обедом мы обсуждали светские сплетни. Нам, конечно, далеко до некоторых народностей, у которых, прежде чем попросить у соседа ведро для тушения горящего шатра, необходимо сначала выпить чая и обсудить виды на будущий приплод. Однако и у нас считается невежливым и даже грубым обсуждать дела с порога.

Наконец, пришло время десерта.

— Так какое дело привело вас ко мне, господин Чеслав? — дружелюбно спросил я, пригубив кофе.

— Вы, возможно, знаете, господин Кеннер, что наша семья оказывает протекцию предприятию «Буткус», которое принадлежит товарищу председателя Промышленной палаты Айдасу Буткусу, — начал Дорич.

— Мне это известно, — согласно кивнул я.

— Так вот, этот Буткус попросил меня обратиться к вам по поводу нападения якобы ваших людей на его предприятие. По правде сказать, я в некотором недоумении — с одной стороны, нападение действительно имело место, но с другой, мне сложно представить, что вы ни с того, ни с сего взялись громить чужие заводы.

Я задумался. Если рассказать ему подоплёку дела, то скорее всего придётся расстаться с планом заставить Буткуса подать на нас в суд. Вот только осталась ли ещё надежда, что этот план сработает? Если Буткус не кинулся судиться сразу, то вероятнее всего, он знает, или как минимум подозревает о последствиях. Стоит ли ради этой практически растаявшей надежды портить отношения пусть с небольшой, но уважаемой семьёй? После некоторого раздумья я всё же решил, что не стоит.

— Вы знаете историю, как бы лучше выразиться, возвышения Буткуса, господин Чеслав?

— Как-то не особенно этим интересовался, — осторожно ответил тот.

— История его успеха довольно проста, и заключается в том, что в нужное время его конкурентов внезапно начинали преследовать разные несчастья. А не так давно Буткус решил, что было бы неплохо, если бы он начал поставлять некие узлы для Вышатичей. Правда, сейчас эти узлы поставляет наш завод «Милик». И вот некоторое время назад у нас начали случаться разные поломки и происшествия. Такое вот удивительное совпадение.

По мере того как я говорил, глаза у Дорича округлялись.

— Не подумайте, что я сомневаюсь в ваших слова, господин Кеннер, — наконец сказал он, — но звучит это совершенно невероятно.

— Вот и я не сразу смог поверить, — кивнул я.

— А у вас есть какие-нибудь доказательства?

— К сожалению, нет. Когда мы поняли, что это действительно акты саботажа и начали расследование, несколько сотрудников пропали бесследно и всё прекратилось. Все ниточки оказались оборваны, однако мы всё же пришли к выводу, что виноват именно Буткус.

— То есть на его предприятие действительно нападали ваши люди?

— Вы же знаете уложение «О защите низших сословий»?

— Разумеется, — кивнул Дорич.

— Тогда вы знаете, что в отсутствие доказательств мы не можем подать на него в суд. А таким образом мы побуждаем его самого подать в суд на нас. В суде всё прояснится, и если окажется, что мы ошиблись, то наше семейство принесёт извинения и полностью возместит ему убытки.

— Благодарю вас за беседу, господин Кеннер. — Дорич встал. — Я передам Буткусу, что вы в своём праве, и что наша семья полностью поддерживает ваши действия.

* * *

— Что значит «в своём праве»? — Буткус держал в руке замолчавшую трубку и смотрел на неё как на гадюку. — Что значит «мы его поддерживаем»?

Он перевёл недоуменный взгляд на поверенного.

— Они что, боятся связываться с Арди?

— Разумеется, Доричи не хотят связываться c Арди, это противник не их уровня, — пожал плечами поверенный. — Но это всё же не объясняет такую реакцию. Сдаётся мне, почтенный, что вы кое-что опустили в своём рассказе.

Буткус смотрел на него хмурым взглядом, явно не желая обсуждать эту тему.

— Почтенный Айдас, своему поверенному нужно рассказывать всё без утайки, — надавил на него собеседник. — Иначе я не смогу дать вам правильный совет или, того хуже, дам неправильный, который вам дорого обойдётся.

Буткус продолжал молчать.

— Если вы не расскажете мне все обстоятельства дела, то я буду вынужден устраниться от участия, — в конце концов поставил ультиматум поверенный. — Это вопрос профессиональной этики, почтенный.

Буткус, наконец, решился:

— Что тут особо рассказывать, — проворчал он. — Перехватили они у меня важный контракт… вот мои ребята и пошуровали у них на заводе немного… хотели, чтобы они от контракта отказались, но не вышло.

— Погодите, — до поверенного начало доходить, — вы хотите сказать, что вы, по своему обыкновению, устроили диверсию и у Арди тоже?

— Доказательств у них никаких нет, — заверил Буткус. — Мы зачистили все концы.

— Но они догадались?

— Ну, если у них и есть какие-то догадки, то это просто догадки, — пожал плечами Буткус.

Поверенный смотрел на него неверящим взглядом.

— Знаете, почтенный, мне следовало самому сообразить, в чём дело, но мне просто в голову не пришло, что вы способны совершить подобную глупость. Вас, конечно, как-то извиняет то, что вы иностранец и никогда не сталкивались с аристократией, но всё же стоило сначала проконсультироваться со мной. Сейчас-то ситуация выглядит кристально ясной, но исправить что-то будет уже непросто.

— Объяснитесь нормально, — потребовал Буткус.

— Извольте, почтенный, — согласился поверенный. — У нас в княжестве вот уже больше тысячи лет действует уложение «О защите низших сословий», которое призвано оградить простолюдинов от произвола дворян. Именно из-за него Арди не могут без доказательств предпринять в отношении вас какие-то законные шаги. Вот поэтому они и пытаются вынудить вас подать на них в суд. В этом случае они смогут выдвинуть встречный иск, и тогда он будет принят к рассмотрению даже при отсутствии доказательств.

— И что им это даст?

— Они потребуют допросить вас с эмпатом, и это требование будет удовлетворено.

— Я тоже могу этого потребовать.

— Потребовать-то вы можете, но допросить аристократа с эмпатом можно только с его согласия. Но до этого дело даже не дойдёт — как только выяснится, что вы напали на аристократическое семейство, суд ваш иск вообще рассматривать не станет.

— И что будет дальше? — помрачнел Буткус.

— А дальше вы выйдете из суда нищим, — пожал плечами поверенный. — Почтенный, это не предположение, это абсолютно точный прогноз. Вас будут судить дворяне, и судьи к вам не отнесутся снисходительно. Они сделают всё, чтобы у других простолюдинов даже мысли не возникло повторить ваш подвиг.

— А если я не стану подавать иск?

— Полагаю, они будут продолжать портить вам жизнь разными способами. У аристократов хватает возможностей испортить жизнь простолюдину, поверьте.

— Разве это не будет произволом дворян?

— Это будет произволом, — согласился поверенный. — От которого закон готов вас защитить, достаточно всего лишь подать жалобу в Дворянский Совет или же иск в суд Дворянской Чести. Вот только это не ваш вариант.

Буткус замкнулся в угрюмых раздумьях.

— И что вы посоветуете делать в этой ситуации? — наконец спросил он.

— Добиваться приёма у Кеннера Арди и умолять о прощении. По слухам, с ним вполне возможно договориться миром. С частью своего состояния вам, конечно, придётся расстаться, но это обойдётся вам гораздо дешевле суда.

— Я понял вас, почтенный, — хмуро сказал Буткус. — Посмотрим, как дальше сложится.

Глава 7

Последнее время мои занятия со Стефой проходили больше в формате разговоров. Не то чтобы мы совсем не занимались конструктами… занимались, но прямо скажем, без фанатизма. Стефа вообще относилась к конструктам с пренебрежением, и как только я осваивал очередной конструкт в достаточной степени, чтобы не оторвать им себе что-нибудь нужное, она оставляла дальнейшую отработку на меня. Большей же частью мы посвящали наше время беседам, которые должны были помочь мне проникнуться философией Силы. Надо сказать, меня терзали большие сомнения насчёт эффективности такого подхода — для Высших это был, вероятно, самый правильный подход, но я-то пока ещё далеко не Высший. Тем не менее Стефа избрала именно такой путь, и вылезать со своими сомнениями, которые я к тому же вряд ли сумел бы аргументировать, было попросту глупо.

— Насколько я понимаю, ты полностью сформировал святилище, Кеннер? — спросила Стефа, когда мы с ней прогуливались по тихой осенней аллейке. День выдался ясный — один из солнечных осенних дней с небом того глубокого синего оттенка, которого никогда не увидишь летом.

— Да, полностью, — рассеянно подтвердил я, недовольно щурясь от бьющего прямо в глаза низко стоящего солнца.

— Значит, ты нашёл подходящий сатурат, — заключила она.

Я промычал в ответ что-то невразумительное.

— Однако неплохо ты съездил, — продолжала она.

— Бабушка, — сказал я несчастным тоном, — мне пришлось перед поездкой подписать обязательство молчания. Это, конечно, всего лишь глупая бумажка, но на ней стоит моя подпись. Учитывай этот момент, пожалуйста.

— Чепуха, — махнула она рукой. — Я знаю, куда ты ездил, и знаю, зачем ты ездил. Меня просто удивляет, как ты смог вырвать из цепких лапок Драганы один из сатуратов. Ты поистине человек больших талантов — если твою договорённость с князем насчёт «Артефакты» ещё можно списать на случайность, то здесь уже явно тенденция.

— Ты знаешь, зачем я ездил? — удивился я.

— Разумеется, — снисходительно глянула на меня Стефа. — Неужели ты считаешь, что для меня в этом могут быть какие-то секреты? Ренские — самый сильный род в княжестве, и мы активно участвуем в делах Круга.

Ну-ну, а про крыс-то ты явно не знаешь, раз считаешь, что я просто выпросил у Драганы один из найденных сатуратов.

— Мне всегда казалось, что Совет Родов соперничает с Кругом.

— В принципе, это действительно так, — кивнула Стефа, — но не надо воспринимать это настолько упрощённо. В каких-то вопросах мы противники, а в каких-то, наоборот, союзники. За эти столетия у нас образовалось множество прочных связей, и я сама порой не понимаю, где мы соперничаем, а где нет. Но вообще-то я интересовалась твоим святилищем не для того, чтобы узнать, как ты умудрился выкрутить Драгане руки. Я всего лишь хотела сказать тебе, что ты должен больше медитировать в святилище. Хотя бы по часу в день. Твоё сродство с Силой означает, что Сила готова тебя слушать, но тебе надо научиться с ней говорить. Святилище как раз и может помочь тебе преодолеть этот барьер. Это твоя Сила, полностью настроенная на тебя, и ощутить её для тебя будет гораздо легче.

— Научиться говорить? — передо мной немедленно открылась перспектива.

— Ты что, уже решил, что вот-вот станешь Высшим? — с весёлым удивлением спросила Стефа. — Кеннер, не воображай о себе разные глупости. До этого тебе очень далеко, у тебя слишком слабая воля. Но прямое ощущение Силы — это очень важный шаг, который тебе поможет и с конструктами.

— У меня слабая воля? — я почувствовал себя уязвлённым.

— Не обижайся, Кеннер, — улыбнулась Стефа. — Ты просто не понимаешь, что такое по-настоящему сильная воля. То, что ты проявляешь, отказываясь от лишнего пирожного, настолько ничтожно, что это и волей-то не назвать.

— Я не люблю пирожные, — пробурчал я. — А к сильной воле неплохо бы ещё и большие возможности.

— Нет, одной воли достаточно для чего угодно. Если она действительно сильна. Воля создала всю нашу Вселенную. Именно волевое усилие заставило крохотный пузырёк вакуума раздуться, высвободить свою энергию и превратить её во все эти бесчисленные галактики. Вдумайся в это. Золото и власть — это для слабаков, сильному хватает воли. Воля — это не умывание холодной водой по утрам, а сила, которая меняет мир. — Стефа хмыкнула и добавила: — Хотя начинать приходится с умывания, конечно.

Звучит, конечно, замечательно, вот только как это связано с реальной жизнью?

— И лучше бы тебе, Кеннер, — продолжала Стефа, словно угадав мои мысли, — понять и принять это всей душой. Потому что ничто так не разрушает волю, как неверие в свои силы.

Мы некоторое время шли молча.

— Я тут недавно разговаривал со своим лешим… — начал я.

— Нашёл же ты с кем разговаривать, — фыркнула Стефа.

— Толку от него немного, — несколько смущённо согласился я, — но всё же иногда он рассказывает что-то интересное. Вот, например, он сказал, что Светлую Госпожу он видит как пронизывающую всё энергию.

— А как же ещё он может её видеть? Не в образе же драконицы, в самом деле. Мы не воспринимаем Госпожу, как и она нас, потому что она существует практически полностью в духовных планах. А духи сами большей частью находятся на духовном плане, вот они её и видят в истинной форме. Духи и боги являются её порождениями, так кому её видеть, как не им?

— Так что такое эта Светлая Госпожа?

— Некое скалярное поле, в чём-то похожее на Силу, которая, кстати говоря, тоже является скалярным полем. А всю эту поэтическую белиберду про Госпожу придумали святоши. Мы обычно называем это поле Сиянием — тоже звучит довольно поэтично, но по крайней мере, не так глупо, как эти сказки про драконицу цвета зари.

— Он, кстати, отзывался о Госпоже так, как будто это поле разумно и следит за ним. Он вообще боится её обсуждать.

— Знаешь, Кеннер, — Стефа с улыбкой посмотрела на меня, — у тебя эти поиски разума уже просто как навязчивая идея. Ты всё пытаешься его отыскать, причём совершенно не представляя, что же это такое. Если ты посмотришь на попытки дать разуму точное определение, то обнаружишь, что все эти определения либо общие до полной бесполезности, либо сводятся к описанию именно человеческого разума. А ведь даже разум духов сильно отличается от нашего. К примеру, для духа непостижима концепция сделки. Дух просто не в состоянии понять, почему он должен как-то расплачиваться за то, что он уже получил. У него это уже есть, почему он должен за это платить? С ним можно вести какие-то дела, только применяя поощрения и наказания. Как с неразумным животным.

Тут Стефа замолчала и глубоко задумалась. Я терпеливо ждал.

— Нет, Кеннер, это, пожалуй, неудачный пример, — наконец сказала она. — Среди людей многие ведь тоже не понимают, зачем платить, если есть возможность не заплатить. Ладно, скажу по-другому. Даже если у Сияния или Силы есть разум, мы этого понять не можем. Он для нас непостижим. Вот возьмём такой пример: лабораторная крыса считает признаком разума умение нажимать педаль, чтобы в кормушке появлялась еда, и глубоко презирает диких сородичей, которые этого не умеют. Но вот насчёт того, есть ли разум у человека, она сильно сомневается — педаль человек не нажимает, а умение решать дифференциальные уравнения для крысы ничего не значит. Это умение находится далеко за пределами доступной ей области понятий.

— Довольно обидная аналогия, — засмеялся я.

— Тем не менее очень точная, на мой взгляд, — улыбнулась в ответ Стефа. — Ты пытаешься найти разум человеческого типа у сущности размером со Вселенную. Я бы оценила шансы на это невысоко. Мне кажется, святоши занимаются примерно тем же самым, отсюда и растут ноги у этих историй про Госпожу Рассвета, которая вечно летит в ночь, разгоняя изначальный мрак и принося свет. Звучит красиво, а по сути просто бессмысленная болтовня. Хотя чего ещё можно ждать от жрецов? Ну а тебе я могу сказать только одно — до тех пор, пока ты не определил, что такое разум и как его распознать, эти разговоры не имеют смысла.

— Это, конечно, дело непростое, — задумался я. — Ну, например, разум создаёт цивилизацию.

— И какую именно цивилизацию должна создать Сила? — с нескрываемой иронией спросила Стефа. — Что именно она должна для этого сделать? Начать выдавать ипотечные кредиты на приобретение планетных систем?

Я почувствовал себя идиотом.

— Заметь ещё, — продолжала Стефа, — что цивилизация в понимании человека подразумевает разделение на элиту и низы. Чем сильнее разделение, тем, соответственно, более развита цивилизация, и наоборот. А вот возьмём дельфинов — у них нет общественной иерархии и они не пользуются механическими приспособлениями. Поэтому мы так и не можем понять, разумны они или нет, и есть ли у них что-то, что можно было бы назвать цивилизацией. Словом, ты опять всё свёл к антропоцентризму. Не стоит уподобляться святошам, у которых вся Вселенная крутится вокруг человека, непонятно за какие заслуги. А вообще жаль, что дед ушёл — тебе бы с ним на эти темы поговорить.

— Из того, что я слышал о Кеннере Ренском, — заметил я, — он больше интересовался отрыванием голов, чем философскими проблемами.

— Так и у тебя дело с отрыванием голов поставлено неплохо, но при этом ты тоже философией интересуешься, — засмеялась Стефа.

— У тебя обо мне какое-то превратное представление сложилось, бабушка, — недовольно пробурчал я.

* * *

— Так, со всеми текущими делами мы разобрались, — сказал я, закрывая ежедневник. — Остался только вопрос с Буткусом. Что-то он никак не реагирует — может, мы его недостаточно обидели?

— Мы его хорошо обидели, — отозвалась Зайка. — Я боялась, что он на меня набросится и начнёт душить, на всякий случай руку рядом с кнопкой держала. У него, похоже, умный поверенный, вот он и отговорил Буткуса подавать в суд.

— Скорее всего, так и есть, — согласился я. — Он просто обязан был отговорить клиента от заведомо проигрышного процесса. Для него ведь такой процесс тоже был бы уроном для репутации. Но я надеялся, что Буткус не рассказал ему о своих проделках, это всё же не та вещь, о которой стоит болтать.

— Если Буткус и не рассказал, то он наверняка сам догадался, — ответила Кира. — Глаза у него слишком умные. Во всяком случае, умней, чем у Буткуса.

— Как бы то ни было, уже ясно, что в суд их не затащить, — подытожил я. — И перед нами встаёт вопрос: что делать дальше?

— А у нас есть какой-то выбор?

— Если и есть, я его не вижу, — подумав, ответил я. — Судя по всему, нам только и остаётся, как тыкать его палкой, пока он не решит, что для него будет дешевле с нами договориться.

— Да, просто так взять и отпустить его мы не можем, — согласилась Кира. — Иначе он подумает, что при случае можно и повторить.

— Вот именно. Лена, надо попробовать ткнуть его ещё разок. А если это не сработает, то придётся посылать дружину. Будет большой скандал, и это дорого нам обойдётся в плане репутации, но мы не можем бесконечно заниматься мелкими пакостями.

— Хорошо, сделаем, — согласилась Ленка.

— Но лучше напакостить покрупнее, — уточнил я. — Он должен понять, что ему пора договариваться.

— Как получится, — пожала она плечами. — Он же наверняка сейчас усилил охрану.

— Ну ладно, подумайте над этим, — вздохнул я. — Войсковая операция против простолюдина — это очень плохой вариант. Нам это с трудом сойдёт с рук, даже если он действительно виноват, а если вдруг окажется, что он невиновен, то нам будет не отмыться.

— Господин, у меня есть информация насчёт Буткуса, которую я не могу оценить, — вдруг сказала Стоцкая. — Она просто выходит за пределы моей компетенции.

— Вот как? — я посмотрел на неё с интересом. — Рассказывай, Ирина.

— У нас сейчас наконец дошли руки до «Серебряной мыши». Мы там отладили работу с персоналом, организовали ежедневный сбор отчётов и заодно сделали полный опрос о прошлых событиях. Так вот, один из барменов мельком упомянул интересную вещь: старший сын Буткуса, Антанас, познакомился с сыном Багеровой Генрихом, а потом свёл его с дочерью Лесина. Причём знакомство с Генрихом было срежиссированным — к Генриху пристали двое каких-то пьяных, а Антанас их прогнал. Бармен понял, что это инсценировка, потому что раньше видел эту парочку вместе с Антанасом.

— Это точно не ошибка?

— У барменов абсолютная память на лица. Они обязаны сразу запоминать всех клиентов и их предпочтения. Бармен клянётся, что ошибки никакой нет, и что он уверенно опознал всех участников.

— А дочь Лесина как сюда вписалась?

— Мы, когда стали копать этот инцидент, выяснили, что она с Антанасом Буткусом училась в одном классе старшей школы.

Я задумался, пытаясь уместить этот факт в общей цепочке событий.

— Погоди, это что же получается? — наконец, дошло до меня. — Получается, что это Буткус натравил Лесина на Багеровых? Их завод остановился, и Буткус перехватил их контракт на поставку для Вышатичей. Затем туда влезли мы, гарантировали Вышатичам бесперебойные поставки и вернули себе контракт. И поскольку Буткус уже считал этот контракт своим, он занялся саботажем, чтобы мы провалили дело, и контракт всё-таки достался ему? Так выходит?

Все начали переглядываться, пытаясь уместить эту дикую картину в свои представления о мире.

— Мне трудно в это поверить, но такая версия всё объясняет, — в конце концов сказала Стоцкая.

— У меня в голове это не укладывается, — сказал я. — Три дворянские семьи, я даже не считаю Родиных и Хомских, сражались, а дирижировал всем этим какой-то простолюдин, недавний иммигрант с ограниченным гражданским статусом. До чего мы докатились? И что мы ещё выясним? Может, в конце концов окажется, что всю интригу закрутил младший счетовод, чтобы при расширении производства подняться до просто счетовода?

Все присутствующие также выглядели в некотором ошеломлении от осознания ситуации.

— А может, это всё-таки случайное совпадение? — спросила Зайка. С её трепетным отношением к дворянству поверить в такую наглость со стороны простолюдина было и в самом деле почти невозможно.

— Мне тоже хочется верить, что это совпадение, — ответил я. — Это унижение для наших семей, да и вообще такая наглость выходит за всякие рамки. Но эта версия настолько хорошо ложится на события, что так просто отмахнуться от неё невозможно. Ну и здесь ещё можно вспомнить, что у орденцев в Ливонии отношение к дворянству совсем другое, и Буткус мог не осознавать последствия.

— Эту информацию можно как-то использовать? — спросила Ленка.

— Пока не знаю, — ответил я. — Надо думать. Но что-то мы обязательно будем делать. Хотя бы из тех соображений, что оставить это безнаказанным — значит поощрить на новые подобные поступки.

Получается, в этой интриге отметились все, кто только можно — Буткус натравил Лесина на Багеровых, и тот охотно натравился. Затем князь подтолкнул туда Родина, и тот с радостью втащил меня. Всё это похоже на грязную вонючую лужу, в которой искупались все окрестные свиньи. Вылез оттуда с прибылью только я, но это меня слабо утешает. Мне не нравится, что влез я туда не по своей воле, а прибыль у меня получилась только потому, что так решил князь. Чем-то это неприятно напоминает народные сказки, например, про царевну-лягушку, которая тащит Ивана-дурака вверх ради каких-то своих лягушачьих целей, а тот только хлопает ушами и радуется своему удивительному везению.

* * *

Хотя у архивного отдела было несколько квартир в городе, архивисты большей частью сидели на базе дружины. В штабе дружины рядом с постом дежурного красовалась обитая железом дверь с грозной табличкой: «Секретный архив. Вход строго воспрещён». Впрочем, войти и так было невозможно — дверь была заперта изнутри на мощный засов и никогда не открывалась. Архивисты ходили через отдельный неприметный выход, который вёл за территорию базы.

В настоящее время отдел в полном составе баловался чаем с плюшками и ломал голову над поручением руководства.

— Без серьёзной драки к Буткусу на территорию не зайти, — докладывал Игнат Суслик. — Мы с Перваком всё там осмотрели. Буткус вольников нанял, мы не поняли, что за отряд, издалека не разобрать. Но отряд видно, что хороший, службу знает. Порядок там навели, мышь не проскочит.

— Уважают архивных, крысы, — с удовлетворением дополнил Первак.

— Ночью тоже не пройти? — спросила Лена.

— Наблюдатели на вышках, патрулей много, — покачал головой Игнат. — Освещение везде наладили, сигнализация есть. Патрули и снаружи ходят, график меняется постоянно. Всё как надо сделано. Нам там ловить нечего, туда надо дружину посылать.

— Нам приказано провести тихую операцию, — пожала плечами Лена. — А куда дружину посылать, Кеннер и без нас решит. Так что давайте искать варианты.

— У меня есть вариант, — неуверенно сказал Расков. — Вроде бы.

— Ты что, какой-то план родил? — удивилась Марина.

— Нет, планы пусть начальство рожает, — решительно отказался Радим. — У меня просто информация есть.

— Излагай, послушаем, — поощрительно кивнула Лена.

— Ну, в общем, посидел я тут в трактире с одним интересным человечком, — начал рассказ Расков.

— Ты так сопьёшься, Радим, — осуждающе сказала Марина. — Лена, нельзя ли попросить сиятельную Милославу, чтобы она внушила ему отвращение к выпивке? Ну правда, сопьётся ведь.

— Не-не-не, — содрогнулся Радим, — не надо, со мной всё в порядке. Я и выпил-то всего лишь кружечку, чисто ради дела. Ну вы слушать-то будете?

— Продолжай, Радим, — сказала Лена.

— Значит, работает этот паренёк у Буткуса в алхимическом цехе. Им там вчера из жалованья большой вычет сделали, вот он весь вечер начальство и ругал. А я слушал.

— И пил, — проворчала Марина.

— Совсем чуть-чуть, — уточнил Радим. — Так вот, выцепил я из его болтовни очень интересную вещь. Суть там в том, что у них в алхимическом цехе стоят здоровенные баки-реакторы, из которых раз в две недели сливают всю отработку, а потом чистят и загружают заново. Вот только сливные фильтры стóят дорого, но если есть свой человек в надзоре, который даст знать, когда будет инспекция, то можно сливать и мимо фильтров. Бригаду этого парня как раз и оштрафовали за то, что они забыли переключить слив напрямую, и пропустили стоки через фильтры, как положено.

— Как такое вообще возможно проделать? — удивилась Лена.

— Да запросто, — ответила ей Марина. — К тому времени, как вся эта гадость дойдёт до городской очистной станции, она уже разбавится общими стоками, и без анализа никто ничего не заметит. А потом стоки пройдут через городские фильтры. То есть Буткус просто заставляет город платить за очистку своих стоков.

— Но это же незаконно, — продолжала недоумевать Лена.

— Ну и что? Если есть связи в надзоре, то так можно делать годами.

— Простолюдины, — понимающе кивнула Лена. — Кеннер когда-то рассказывал мне про баланс сословий, но я тогда не особо в это вникала. Вот сейчас я понимаю, что он имел в виду.

— А что он говорил? — заинтересовалась Марина.

— Что дворяне — это опора общества, а простолюдины — его движущая сила. Дворян же с детства воспитывают в уважении к законам, нам даже в голову не придёт что-то подобное сделать. За такие вещи можно ведь и дворянства лишиться. А простолюдины часто ищут какие-то обходные пути и вообще постоянно пробуют что-то новое. Кеннер говорил, что в здоровом обществе должен быть баланс сословий — если у дворян будет слишком много прав, то общество законсервируется и прекратит развиваться. А если у дворян будет недостаточное влияние, то получится общество беспринципных торгашей, в котором законам подчиняются только тогда, когда их невыгодно обойти. Вот как в этом случае — Буткус загаживает собственный город из-за небольших, в общем-то, денег, которые для него ничего не значат.

— А про крестьян он что-нибудь говорил?

— А, ты же родом из крестьян, — улыбнулась Лена. — Да, он говорил, что крестьяне — наша связь с землёй. И что без крестьян мы на этой земле всего лишь гости. Если тебе интересно, можешь сама его расспросить при случае, он любит про такие заумные вещи порассуждать. Ладно, давайте к делу. Информация интересная, надо теперь подумать, как мы можем её использовать.

Архивисты дружно задумались.

— Донос написать? — нерешительно предложил Березин.

— Первак, а ты что, напишешь? — с любопытством спросила Лена.

— Не, чего это сразу я? — смутился тот. — Мне привычней в торец настучать.

— Ну хорошо, а то я уж испугалась, что тебя подменили. — Все заулыбались, а Лена продолжала: — Донос не годится, потому что Буткуса наверняка предупредят. У него же в надзоре всё куплено. Надо сделать так, чтобы его поймали на горячем, причём со скандалом, чтобы это невозможно было замять. Ну и вообще надо сделать красиво — мы же боевой архив, а не какие-то жабы канцелярские, чтобы доносы строчить. Думаем, в общем.

Глава 8

На неподготовленного человека алхимический цех производил тягостное впечатление. Ряды огромных, в три человеческих роста, реакторов уходили вдаль, теряясь в плотной дымке. Полумрак, странные запахи и странные звуки создавали атмосферу чего-то нечеловеческого, чего-то вроде гнезда чужих, и скоро начинало казаться, будто какой-нибудь из опутанных паутиной труб реакторов вот-вот раскроется, выпуская в свет что-то ужасное. Новички, шарахающиеся от каждого вздоха реактора, служили традиционным развлечением для цеховой бригады. Двое работников, находящихся в пустом цеху, новичками, однако, не были, и звуки оборудования привычно игнорировали.

— Прошка, якорь тебе в жопу, ты чего тут копаешься? — Славное морское прошлое бригадира угадывалось без труда. — Сливы переключил?

— Переключил, — угрюмо ответил рабочий.

— Все переключил?

— Да переключил, переключил. Старший, ну чё ты в самом деле?

— Смотри, Прохор, если опять бригаду под штраф подведёшь, парни тебя в реактор вместе с реагентами заложат. А я отвернусь, понял?

— Да понял я. Все переключил. Я чё, виноват, что у нас начальство такое жлобьё?

— Начальство какое есть, такое есть, а ты языком поменьше мети, а то мигом за воротами окажешься, понял? В бригаде кто-то начальству свистит. Откуда они узнали, что мы прошлый раз стоки через фильтры пустили? Вот то-то же. А у тебя руки из жопы и язык как помело, так что ты первым на выход, понял?

Прохор со злостью сплюнул, пробормотав что-то неразборчивое.

— В общем, запускай слив, запирай цех, и бегом к парням на склад грузить реагенты. Если не догонишь меня пока я на склад иду… — Бригадир многозначительно продемонстрировал Прохору увесистый кулак.

Прохор опять что-то пробормотал.

— Ну ты меня услышал, Прохор. Ребятам уже надоело, что ты постоянно откосить норовишь. Смотри, разберутся с тобой по-нашему, без начальства, понял?

Бригадир повернулся и пошёл на выход. Прохор ещё раз сплюнул и зло пробормотал что-то вслед, но затем довольно резво порысил вглубь паутины труб.

* * *

Этот день, как, впрочем, и любой другой, Айдас Буткус начал с утренней планёрки. Которая, однако, прервалась, даже не начавшись.

— Это ещё что такое? — изумлённо вопросил Буткус, глядя на поток, вливающийся в комнату через приоткрытую дверь.

— Похоже на экскременты, — столь же удивлённо ответил ему главный технолог. — Запах… соответствует, — озвучил он факт, уже очевидный для всех присутствующих.

— Кто-то крупно обосрался, — жизнерадостно заржал главный инженер, проворно залезая на стул.

— Вы пошляк, Антуан! — взорвалась главный счетовод, карабкаясь на стул вслед за всеми. Узкое платье здорово ограничивало. — Я уже устала и от вас, и от ваших бездарных острот!

— Ради ваших прекрасных глаз, Мария, я готов называть говно фиалками, — галантно предложил тот.

— Хватит вам! — рявкнул Буткус. — Жанна! — крикнул он в сторону двери, которая под воздействием потока уже открылась настежь. — Где ты там?

— Я на столе, — отозвалась секретарша, — мне не слезть.

— Позвони куда-нибудь!

— Телефон не работает, — откликнулась она. — Эта жидкость залила телефонный провод.

— Давайте хором покричим «Спасите!» — предложил неугомонный главный инженер.

— Заткнитесь, Антуан! — прорычал Буткус.

К аромату фекалий добавился резкий запах химии.

— Пошли стоки с алхимического, — выдал компетентное заключение главный технолог. — Кажется, у нас проблемы.

Стоя на стульях, как на мостике тонущего корабля, руководящий состав угрюмо смотрел на набегающие волны.

Спасение пришло только через два часа, когда пожарные начали эвакуировать через окна служащих заводоуправления, заблокированных в своих кабинетах взбесившимися унитазами. К этому времени событие приняло общегородской размах — корреспонденты, зажимая носы надушенными платочками, приставали к пожарным и инспекторам экологического надзора. Пожарные делали суровые лица и скупо цедили слова; надзорные суетились с анализаторами, отделываясь обещаниями большой пресс-конференции. Спасённый офисный планктон робко жался к своему порядком пропахшему начальству, в ужасе шарахаясь от приставучих корреспондентов. Стоя среди служащих, Айдас Буткус мрачно обдумывал ситуацию, уже начиная догадываться об источнике неприятностей.

* * *

— Разбирается инцидент утечки алхимических субстанций второго класса опасности на заводе «Буткус», — объявил секретарь комиссии экологического надзора.

Айдас Буткус привстал из-за стола ответчика и слегка поклонился комиссии. Комиссия смотрела на него холодно. «Сволочь, — с тихой злобой подумал Буткус о председателе комиссии, — как конверт принимать каждый месяц, так улыбается, словно отец родной, а тут строит такую рожу, будто первый раз в жизни меня видит». Последние дни настроение у него колебалось от просто отвратительного до совершенно убийственного, причём больше всего злили даже не столько чудовищные финансовые потери, сколько намертво приклеившаяся кличка «засранец», о которой его радостно проинформировали многочисленные доброжелатели. Планы стать на следующих выборах председателем Промышленной палаты рухнули, да и на должности товарища председателя тоже вряд ли получится удержаться. На серьёзные должности засранцев не избирают.

— Огласите фабулу дела, — распорядился председатель комиссии.

— Утром 26-го листопада[15] алхимический цех завода «Буткус», — монотонным голосом зачитывал секретарь, — произвёл масштабный слив неочищенных алхимических стоков второго класса опасности в канализацию. В результате неисправности канализации стоки вышли наружу, загрязнив территорию завода и окрестностей. Карта загрязнения находится в приложении один, приложение два содержит жалобы владельцев соседних предприятий. Основная масса стоков попала в городскую ливневую канализацию, приложение три содержит карту концентрации в водоёмах в районе ливневых выходов. В ходе расследования инцидента также было установлено, что слив неочищенных стоков производился заводом «Буткус» на регулярной основе.

Лица членов комиссии изобразили осуждение. Председатель грозно нахмурил брови. «А то ты не знал, козёл», — с раздражением подумал Буткус.

— Собственно, детали всем известны, можно их опустить, — сказал председатель. — Мы все тут последнюю неделю только этим инцидентом и занимались, всё видели своими глазами. И нюхали.

Члены комиссии закивали, рефлекторно поморщившись. Дело в буквальном смысле вышло дурно пахнущим.

— У вас есть какие-либо возражения или дополнения, почтенный Айдас? — спросил председатель.

Буткус поднялся со стула.

— Почтенный председатель, уважаемая комиссия, — патетически начал он. — Не передать словами мою печаль от того, что я оказался хоть и невольной, но причиной столь несчастливого события. Я преисполнен желания как можно скорее сгладить все последствия этого злополучного происшествия.

«Не вздумайте отпираться или, упаси боги, качать права, — инструктировал его поверенный перед заседанием комиссии. — Признавайте свою вину, но не напирайте на это. Клоните к тому, что это всего лишь несчастный случай, и вы горите желанием всё исправить. Вряд ли это особенно поможет, но по крайней мере, так вы не дадите повода вас размазать. После того, как им пришлось неделю нюхать вашу канализацию, они такого повода только и ждут».

— Никак не пытаясь умалить свою вину, — со всем возможным смирением продолжал Буткус, — я лишь прошу комиссию учесть, что инцидент был непредумышленным. Я пал жертвой преступного умысла, достойные! Как выяснилось при расследовании причин, разлив сточных вод произошёл оттого, что злоумышленники перекрыли вентиль канализации в коллекторе и наглухо заварили его, сделав невозможным открытие трубы. Для замены вентиля на новый нам пришлось полностью откачивать содержимое системы и вырезать кусок трубы.

— Вообще эта ситуация выглядит довольно странно, — заметил один из членов комиссии. — Коллектор находится буквально в нескольких шагах от проходной завода. Вы хотите сказать, что ваша охрана ничего не видела?

— Преступники были в спецовках со знаками городской ассенизационной службы и приехали на грузовике с оранжевой цистерной и надписью «Ассенизация». Они ничем не отличались от настоящих ассенизаторов и не вызвали у охраны никаких подозрений. Что может быть подозрительного в бригаде ассенизаторов, копающихся в канализационном коллекторе? Только после инцидента мы выяснили, что служба никаких работ в нашем коллекторе не производила.

— Кхм, — прервал его председатель. — Мы вместе с вами возмущены этим хулиганским поступком, почтенный Айдас, но давайте уточним кое-что. Мы, по сути, рассматриваем сейчас два дела: прежде всего, факт слива неочищенных отходов, и это ваша безусловная вина. Что же касается сопутствующего разлива сточных вод, то вынужден вам напомнить, что система до точки выхода в городскую трубу принадлежит вашему предприятию, и упомянутая задвижка хотя и находится непосредственно у выхода, но всё же является частью вашей системы. Именно вы обязаны содержать её в рабочем состоянии. Но разумеется, мы всячески желаем вам в самом скором времени установить личности этих шутников и привлечь их к ответственности. У вас есть ещё какие-либо замечания по существу вопроса?

— Признаю вашу правоту, почтенный председатель, — кротко согласился Буткус. — Прошу лишь учесть, что разлив произошёл в результате злонамеренных действий посторонних лиц. Также прошу комиссию учесть моё искреннее желание исправить нанесённый вред.

— Нам ясна ваша позиция, почтенный Айдас, — объявил председатель. — Прошу вас подождать в коридоре. Мы вызовем вас, когда комиссия придёт к согласованному решению.

Через полчаса ожидания Буткуса вызвали вновь.

— Комиссия решила, что разбираемый инцидент не содержит признаков умысла, и в связи с этим считает возможным ограничиться административным взысканием, — объявил председатель.

Буткус почувствовал облегчение. «Содрал восемь тысяч, сволочь продажная, но оно того стоило, — решил он. — Уголовное дело обошлось бы гораздо дороже, да и потом проблем бы добавилось».

— Вам, почтенный Айдас, предстоит возместить расходы города по ликвидации загрязнения и обеззараживанию местности.

— Счетоводы пока разбираются, — заметил один из членов комиссии. — Рассчитывайте тысяч на тридцать, почтенный.

— Примерно так, — согласился председатель. — Кроме того, вам предстоит выплатить княжеству штраф в размере ста тысяч гривен. Не смотрите на меня таким взглядом, почтенный, это минимальный размер для утечки такого масштаба. Второй класс, что вы хотите! Мы очень сильно пошли вам навстречу.

— Я это ценю и глубоко благодарен, — через силу выдавил из себя Буткус.

— Ваши соседи там ещё выдвинули какие-то иски, ну это вы сами разберётесь.

— Благодарю вас, почтенный председатель, уважаемая комиссия, — проговорил Буткус, стараясь не сорваться. — Позвольте на этом с вами попрощаться.

* * *

Расправа над Буткусом ужаснула даже меня. «Знаешь, Ленка, — сказал я ей, — я с детства подозревал, что ты чудовище, но даже близко не осознавал твой масштаб. Ты слишком мощное оружие для этой маленькой планеты». Она была заметно польщена таким отзывом и приняла моё восхищение как должное. Буткус, похоже, тоже впечатлился, потому что вскоре запросил встречи. Выглядел он плохо — осунувшееся лицо, синяки под глазами, а в настроении ощущалась тягостная безнадёжность. Буткус пришёл сдаваться, однако я не собирался его легко отпускать.

— Здравствуйте, почтенный Айдас, — приветствовал его я. — С чем вы пришли ко мне? Сразу хочу предупредить: если вы собираетесь пожаловаться на действия моих людей, я такую жалобу не приму. С этим обращайтесь в суд, и я даже не собираюсь отрицать, что они выполняли мой приказ. Хотя должен заметить, выполнили его неожиданно творчески.

— Здравствуйте, господин Кеннер, — отозвался тот. — Я пришёл к вам не за тем, чтобы жаловаться. Я хотел бы договориться о том, чтобы прекратить дальнейшие подобные действия.

— То есть судиться с нами вы не желаете, — сделал вывод я. — В таком случае я бы хотел услышать, в какой форме вы себе представляете прекращение действий.

— Что значит «в какой форме»? — он посмотрел на меня с недоумением. — Все враждебные действия прекращаются, что ещё?

— А вы не забыли, что именно вы напали на наше семейство?

— Но при этом вы не понесли практически никакого ущерба, — возразил Буткус. — Чего нельзя сказать обо мне.

— Не скромничайте, почтенный Айдас, ущерб у нас оказался небольшим исключительно благодаря счастливой случайности. Ваш фокус с маркой стали сработал прекрасно, нам просто очень повезло. Кстати, я оценил вашу изобретательность — если с предыдущими конкурентами вы выполняли диверсии на том же уровне, то совершенно неудивительно, что они не выжили. Будь вы дворянином, я бы послал дружину и уничтожил бы вас только за эту попытку.

Айдас мрачно выслушивал мои комплименты, и непохоже было, чтобы они ему как-то льстили.

— Но дело даже не в том, насколько хороша была ваша попытка, — продолжал я. — Вы имели наглость напасть на аристократическое семейство, а подобное у нас не прощается. Я понимаю, что для вас это непривычно — у вас, орденцев, есть только рыцари и холопы, а то, что некоторые холопы называются дворянами, роли никакой не играет.

— Вы утрируете, — хмуро возразил Буткус.

— Не думаю, — ответил я. — Ваши дворяне не имеют никаких особых прав, как, впрочем, и обязанностей. Чем они отличаются от простолюдинов, кроме названия? Однако вернёмся в княжество. У нас не орденские земли — нравится вам это или нет, но у нас сословное общество. Вы посягнули на самые его основы, и вы не можете сейчас просто сказать «давайте прекратим» и дальше жить как ни в чём не бывало.

— В таком случае какой вариант можете предложить вы, господин Кеннер?

— Я готов прекратить все враждебные действия и забыть о вашем существовании после выплаты виры в размере одного миллиона гривен.

Буткус выглядел так, будто его ударили дубиной по голове.

— Вы шутите? Да у меня и нет таких денег.

— Это ложь, почтенный, — дружелюбно попенял я ему, — такие деньги у вас есть. Вам будет не так просто их собрать, но вы вполне сможете это сделать, и вам даже не придётся продавать свой завод.

— Я не могу на это пойти, — отказался Буткус. — Я готов выплатить сто тысяч, ну пусть сто пятьдесят. Миллион далеко за пределами разумного.

— Я не собираюсь торговаться, почтенный. Вы вправе отказаться, но позвольте мне рассказать, что в таком случае будет дальше. Я больше не собираюсь устраивать у вас какие-то диверсии. Повеселились и хватит. Я просто пойду к Лесину и расскажу ему, какую роль вы сыграли в бесчестье его дочери. Свидетельства двух аристократических семейств для обвинения достаточно. После этого Лесин убьёт вас и заберёт ваше предприятие в качестве виры.

Буткус растерялся, глаза у него забегали, а я почувствовал, что он в панике. До этой минуты я так и не мог до конца поверить, что история с дочерью Лесина и война с Багеровыми его рук дело, но сейчас сомнений больше не осталось. Я наблюдал за погружённым в панические раздумья Буткусом и не ощущал к нему ни малейшей жалости.

— А что помешает вам рассказать это Лесину после того, как вы получите виру? — наконец спросил он.

— Зачем мне это делать? Лесин мне не друг, скорее наоборот. Для меня невыгодно, чтобы он получил ваше имущество.

— Хорошо, я согласен выплатить запрашиваемую вами сумму, — сказал Буткус, — но у меня есть условие.

— Вот как? — удивился я. — И что же это за условие?

— У меня есть возможность получить хороший контракт на модернизацию парка бронеходов княжеской дружины, но с этим есть проблема. Я стал подданным княжества относительно недавно, и мой гражданский статус не позволяет быть генеральным подрядчиком оборонных контрактов. Я хотел бы поделить этот контракт с вами — вы бы выступили как генеральный подрядчик, а я — как субподрядчик.

До чего же шустрый деятель! Сразу решил две проблемы — и как получить контракт, который ему в принципе не светил, и как гарантировать, что я его точно не сдам Лесину. Не в том мире он родился, ему бы к нам в девяностые. Он был бы там как рыба в воде — мочил бы конкурентов, кидал бы партнёров и был бы уважаемым бизнесменом. Да какое там бизнесменом — олигархом! Все задатки налицо, лишь бы самого не замочили, а то там таких шустрых был каждый первый.

Впрочем, на другой стороне океана он процветал бы как минимум не хуже. Всё-таки мы, промышленники, народ в какой-то мере приземлённый и связанный какой-никакой этикой. Ему бы лучше в финансисты, где моральные принципы только вредят, а простор для фантазии никак не ограничен. Сидел бы он в офисе на Уолл-стрит, изобретал бы новые деривативы[16], обирал бы инвесторов и просто подвернувшихся под руку, и рассуждал бы о свободном рынке и демократических ценностях.

Но вот где такому человеку точно не место — так это в политике нашего княжества. Я уверен, что он сумеет развернуться, если дать ему такую возможность, но я не собираюсь позволить подобным людям получить какую-то власть там, где живу я и мои родные. Мне хватило моего прошлого мира.

— Ну что же, почтенный Айдас, у меня нет принципиальных возражений, — согласился я. — Обсудите детали с госпожой Кирой. Но должен сказать вам одну вещь: не пытайтесь получить дворянство. Я твёрдо уверен, что нашему княжеству не нужен дворянин Буткус, и если дело пойдёт к этому, то я вас просто убью. Князь, конечно, будет недоволен, но я полагаю, что смогу уговорить его простить мне эту маленькую шалость. Я вас предупредил.

* * *

Зайка терпела несколько дней. Я видел, что она разрывается между желанием спросить и стремлением понять самой, но старательно этого не замечал. Наконец она не выдержала:

— Господин, почему Буткус отделался так легко?

— Это ты называешь легко? — удивился я. — Он заплатил нам миллион, да и развлечения Лены обошлись ему очень недёшево. Ему нужны десятилетия, чтобы вернуть свои возможности. На кредитных деньгах подняться не так просто, сама знаешь.

— Деньги — это всего лишь деньги, — настаивала Зайка.

— Только до определённого предела. Миллион — это уже далеко не «всего лишь деньги». Но я понимаю, о чём ты говоришь: он жив, здоров, и даже остался влиятельным промышленником — вместо того, чтобы просить милостыню или даже гнить в болоте.

— Да, именно это я и имела в виду, — согласилась Зайка.

— Ты считаешь, что я поступил неправильно?

— Нет, я уверена, что вы поступили правильно. Я просто хочу понять, почему это правильно.

Что мне в Зайке больше всего нравится, так это её стремление учиться. Все люди делают ошибки, даже те, кто считают себя очень умными (эти, кстати, ошибаются особенно часто), но мало кто учится на своих ошибках. На чужих не учится никто, что бы там ни утверждали на этот счёт разные деятели[17]

Зайка своих ошибок никогда не повторяет, и это большая редкость.

— Идти до конца и добивать врагов — это правильная тактика в обществе дикарей, где каждый за себя, и где законом является «Убей или умри». Наше общество сложнее, и к дикости относится плохо. Для всех нас, членов общества, очень важно, чтобы оно одобряло наши действия. Мы можем добивать врагов только в том случае, если наше общество, а для нас это прежде всего дворянство, признаёт за нами такое право. Если же мы начнём проявлять чрезмерную жестокость… на первый раз мы потеряем многих друзей, а наши враги усилятся. На второй раз при упоминании нашей фамилии люди начнут морщить нос. На третий раз мы станем изгоями, а потом нас при случае раздавит более сильная семья, и ни один голос не раздастся в нашу защиту. Общество от таких членов рано или поздно избавляется… любое общество, понимаешь?

— Кажется, понимаю… — неуверенно сказала Зайка.

— В конфликте самое сложное — это определить границу, на которой нужно остановиться. Если мы отреагируем слишком мягко — нас посчитают слабаками. Если слишком жёстко — мы будем выглядеть отморозками, и я даже не знаю, какой из этих вариантов хуже. И границу эту увидеть очень непросто — со стороны её видно хорошо, а вот когда ты сам участвуешь в конфликте, то очень легко увлечься и перейти черту.

— Но ведь была история с Тверским, и там мы не сдерживались.

— Там другое. Преступная организация набралась наглости напасть на аристократическое семейство — естественно, симпатии дворянства были целиком на нашей стороне. Каждый ведь примерял эту ситуацию на себя. И даже так общество восприняло нашу резкую реакцию неоднозначно… мы здорово рисковали, хотя дело того стоило. А будь это не бандиты, а обычный простолюдин, да тот же Буткус, к примеру — нам бы это с рук не сошло, князь сделал бы из нас показательный пример. И заметь ещё, что тогда мы были слабыми, а слабым многое прощается. Сейчас нам, наверное, и бандитов бы не простили.

— То есть получается, что мы Буткуса уничтожить не могли?

— Почему же не могли? Могли, достаточно было убедить общество, что мы в своём праве. Запустить кампанию в прессе, обмазать его грязью, вытащить наружу его старые грешки. Но зачем бы нам это было нужно? Это же время, силы, деньги, в конце концов. И что взамен? Мы не получили бы никаких выгод, уничтожив его. Зато сейчас мы, по сути, заставили его работать на нас, и вряд ли он рискнёт ещё раз попытаться нам навредить. И заметь, что дворянство горячо одобрило, как мы поставили на место зарвавшегося простолюдина. Мы получили в этой истории максимум — деньги, популярность, уважение, и при этом у нас даже врагов не добавилось.

Мы действительно получили много. Детали конфликта и его причины — разумеется, без предыстории с Лесиными, — очень быстро стали общим достоянием, по крайней мере, среди дворянства. Остался в тени только архивный отдел — многим было интересно, что за специалисты с таким богатым воображением работают на Арди, но раскопать никто ничего не сумел, и в конце концов авторство всех коварных планов приписали мне. Шансы Буткуса пролезть в дворяне уменьшились до нуля — дворянство очень отрицательно отнеслось к такому пренебрежительному отношению к их сословию со стороны простолюдина, и какими бы ни оказались заслуги Буткуса в будущем, Дворянский Совет его кандидатуру вряд ли поддержит. Что же касается нас, то общество сошлось во мнении, что мы имели полное право решить конфликт силовым методом, и то, что мы не воспользовались силой, очень добавило уважения нашему семейству. Право правом, но кровопролитий у нас очень не любят, и тому, кто по любому поводу начинает размахивать дубиной, уважения добиться трудно. Размер виры от Буткуса также остался секретом — ни мы, ни Буткус об этом не распространялись, в противном случае многие бы задумались, за что именно он заплатил так много. Всю правду знал, наверное, только князь, который при наших нечастых встречах добродушно усмехался. И надо сказать, меня не раз посещала параноидальная мысль: а не князь ли всё это и устроил, чтобы моими руками прижать чрезмерно обнаглевшего Буткуса? Мысль эту я старательно прогонял.

Глава 9

Мне случалось несколько раз бывать в Княжьем Дворе — большом комплексе зданий на правом берегу Волхова, но до сих пор мои визиты ограничивались посещением Ярославовых Палат, где располагался рабочий кабинет князя и его секретариат. Сегодня меня провели вглубь комплекса, в небольшое неприметное здание, затерянное в дебрях Двора. Пройдя вслед за моим провожатым здание насквозь, я неожиданно оказался в накрытом стеклянной крышей внутреннем дворике, в котором располагался небольшой зимний сад. Провожатый подвёл меня к маленькой открытой беседке, где уже был накрыт столик с напитками и лёгкими закусками, предложил располагаться и исчез.

Судя по всему, князь на этот раз настроился на неофициальную беседу. Не уверен, что это такой уж хороший знак, да собственно, к любым беседам с князем я относился немного нервно. Я прекрасно осознавал, что пока даже близко не могу сравниться с князем в искусстве интриги, и это не учитывая тот факт, что князь при необходимости может просто приказать. Я перебирал в голове возможные причины вызова, и не находил ничего стоящего — исключая, конечно, маленькую заварушку с Буткусом, которая вряд ли могла быть поводом для беседы. Разрешилась она вполне мирно, а сами по себе какие-то дела дворянина с простолюдином не были достаточно веской причиной для княжеского внимания.

В конце концов, я просто выкинул эти мысли из головы — налил себе холодного морса и потягивал его, любуясь садиком, который действительно стоил того, чтобы им полюбоваться. Размышляя о том, что неплохо было бы устроить такой и у себя, я почти пропустил момент, когда появился князь. Я немедленно встал и поклонился:

— Княже.

— Здравствуй, Кеннер, — приветливо сказал князь. — Садись и оставь этот официальный тон, это неформальная встреча. О чём ты так напряжённо думал?

— О том, как бы незаметно выпытать у тебя имя мастера, который устроил этот чудесный сад, — честно ответил я.

Князь расхохотался.

— Вот за что ты мне нравишься, Кеннер, так это за твою непредсказуемость. Когда тебе задаёшь вопрос, никогда не знаешь, что услышишь в ответ. Я пришлю его к тебе, но попрошу тебя никому о нём не рассказывать.

— Благодарю тебя, княже, — согласился я. — Я никому не скажу.

Не думаю, что это действительно секрет, скорее крохотная проверка — проболтаюсь я или нет. Эта проверка, конечно, совсем несложная, но сколько их было, гораздо более незаметных? И сколько из них я прошёл, а сколько нет? Да и в своей непредсказуемости я что-то очень сильно сомневаюсь.

Князь внимательно осмотрел пыльную бутылку, на которой вместо этикетки была наклеена бумажка с какими-то надписями от руки, и плеснул оттуда в невысокий бокал что-то, с виду похожее на портвейн. Немного пригубил, удовлетворённо кивнул и придвинул к себе тарелочку с бисквитами.

— Как поживает Милослава? — светским тоном спросил князь. — Не собираешься расширять лечебницу?

— Не в ближайшем будущем, княже. — ответил я. — Наша лечебница — это прежде всего она сама, а она работает практически на пределе своих возможностей. Если у нас появятся ещё целители, то мы соответственно расширим и лечебницу, а пока приходится удовлетворяться тем, что есть.

— Насчёт бесплатного лечения безнадёжных больных из неимущих — это был очень сильный ход, — заметил князь. — Милослава сейчас невероятно популярна в народе. Её воспринимают практически как святую.

— У нас не было такой цели, — пожал я плечами. — Мы это сделали просто потому, что могли. Да мы никогда и не рассматривали нашу лечебницу как коммерческое предприятие. Думаю, княже, ты знаешь мою мать достаточно хорошо, чтобы понимать, что она никогда не стала бы заниматься чем-то из расчёта на выгоду.

— Она бы не стала, — кивнул князь, — а ты бы мог.

— Я бы в принципе мог, — согласился я, — но я этого не делал. Я не собираюсь лезть в политику, и мне народная любовь скорее во вред.

Князь покивал, потягивая портвейн.

— Скажи мне, Кеннер, — неожиданно спросил он, — с кем ты собрался воевать?

— Воевать? — искренне удивился я. — Ни с кем не собрался. Надеюсь, и не придётся.

— Ты постоянно увеличиваешь дружину. Зачем тебе такая сильная дружина?

— Я бы не сказал, княже, что она настолько уж сильна. У нас в княжестве хватает дружин, которые заметно сильнее. Да взять тех же Хомских, например.

— Как удачно совпало, что они твои близкие родственники, не так ли? — заметил князь.

— В данном случае это скорее минус, — усмехнулся я, — учитывая отношение Путяты.

— Путяте осталось не так уж долго, — указал князь. — А Беримир, насколько я знаю, относится к тебе совсем по-другому. Путята не станет вредить, а когда он уйдёт, отношения Арди с Хомскими станут гораздо теплее, ты согласен?

— Возможно, что так и будет, — не мог не согласиться я, — но что в этом плохого?

— Ничего плохого, разумеется, — улыбнулся князь. — Воссоединение любящих родственников — это прекрасно. Кстати, о любящих родственниках — ты не собираешься помириться с Ольгой?

— Я с ней не ссорился, — пожал я плечами. — Интересно, что некоторое время назад точно такой же вопрос мне задавала Драгана Ивлич. И я отвечу то же самое, что ответил ей: во-первых, моя мать, скорее всего, мириться не захочет, а во-вторых, я не думаю, что сама Ольга так уж хочет с нами мириться.

— Драгана уже волнуется? — усмехнулся князь. — Я не удивлён. Драгана чует проблемы задолго до того, как они появляются.

— Какие проблемы, княже? — спросил я удивлённо. — Я не понимаю, к чему ты клонишь.

— Не понимаешь? — спросил князь. — Возможно, что и в самом деле не понимаешь. Но это никак не меняет дело. Видишь ли, ты начинаешь вызывать опасения у разных людей. У влиятельных людей. Судьба Лесиных заставила многих задуматься.

— По сути, я с Лесиными и не воевал, княже, — осторожно заметил я. — Это он напал на меня, да и весь наш дальнейший конфликт — это не какая-то спланированная война, а скорее цепь случайностей.

Здесь мы вступили на довольно опасную почву. Конфликт с Лесиными мне совершенно не хотелось обсуждать с князем, и уж ни в коем случае я не собирался давать ему понять, что знаю о его роли в этом конфликте.

— Цепь случайностей, говоришь… — задумчиво сказал князь. — Ты знаешь, Кеннер, я давно заметил, что есть два вида случайностей — счастливые и несчастливые. И если несчастливые случайности просто случаются, то счастливые нужно тщательно готовить. И вспоминая твои действия в этой ссоре с Лесиными, я вижу, что ты неплохо умеешь обращаться со случайностями.

Я молчал, не зная, что на это ответить.

— Ты же понимаешь, Кеннер, что какими бы ни были ваши отношения с Ольгой, она не определяет политику рода единолично. А род относится к вам именно как к близким родственникам. И ты, я уверен, знаешь, что в случае чего Ренские вас полностью поддержат — и даже Ольга не будет против.

— Я допускаю это, — осторожно согласился я.

— А давай ещё вспомним Тириных, — предложил князь. — Какие у Арди отношения с родом Тириных? Если не считать того, что вы и с ними родственники.

— Алина давно предлагает нам союз, — ответил я. — Я склоняюсь к тому, чтобы согласиться.

Темнить здесь не стоило — князю наверняка всё это было прекрасно известно. Любой правитель такие вещи держит под особым контролем.

— Ну что же, Кеннер, давай подытожим, — перешёл к выводам князь. — Итак, ты глава семейства, у которого одна из сильнейших дружин в княжестве. Далее, вы с женой являетесь очень перспективными Владеющими. Это, конечно, всего лишь потенциал, но это тоже принимается во внимание. Зато твоя мать не только выдающийся целитель, но и чрезвычайно сильный боевик, и это уже не потенциал, а реальность. Ты, кстати, знаешь, что Лесин так легко сдался потому, что Милослава решила вмешаться? Согласись, это многое говорит о её репутации. Идём дальше: два сильнейших рода княжества являются вашими родственниками и, по сути, союзниками. Одна из сильнейших дворянских фамилий также ваши родственники и в перспективе, вероятно, тоже станут союзниками. Взгляни на себя со стороны.

— Наше семейство абсолютно лояльно княжеству, — заверил я.

— Это не вопрос лояльности, Кеннер, — вздохнул князь. — Лично я в твоей лояльности не сомневаюсь. Проблема в том, что княжество — это не только, и даже не столько князь. Роды, Круг, дворяне, гильдии — мы все зависим друг от друга и находимся в равновесии. Ты его нарушаешь. Ты становишься слишком сильным, Кеннер, и это начинает сдвигать общий баланс сил в княжестве. Нам не нужен ещё один центр силы, понимаешь?

— Я понял тебя, княже, — ответил я. — Я не знаю, какими мои планы будут лет через сто, но в обозримом будущем я не собираюсь влезать в политику. И я, конечно, не хочу быть туда втянутым. Но мне не совсем понятно, каким ты видишь выход из этого положения.

— Ограничение твоей дружины тысячей, — сказал князь. — Нет формальным союзам — ни с Тириными, ни с кем-либо другим.

Забавно, но именно это я и собирался делать. Обеспечить даже тысячу вольными контрактами не так уж легко — наём ратников такого уровня стоит дорого, и нанимателей на всех попросту не хватает. Наша теперешняя тысяча работает в минус, и обходится нам совсем недёшево. Дружину в пару тысяч семья уже вряд ли потянет — мы не бедны, но всё же не настолько богаты. Что же касается союза с Тириными — я слишком опасался дать Алине возможность таким образом подмять нас под себя. У меня нет иллюзий насчёт своей способности соперничать с людьми, которые занимаются интригами столетиями. Оскорбить Алину прямым отказом я всё же не мог, оттого и оттягивал это решение как можно дольше. Запрет князя удачно решал наболевшую проблему.

— Но таким образом ты слишком ослабляешь нас, княже, и делаешь лёгкой добычей, — тем не менее заметил я.

— Ты же понимаешь, что если кто-то будет всерьёз вам угрожать, ваши родственники не останутся в стороне, — ответил князь. — Они помогут вам и без формального союза, а я обещаю закрыть на это глаза. В разумных пределах, конечно. И ещё я гарантирую, что любые конфликты, связанные с тобой, я буду разбирать лично.

— Я хотел бы иметь свободу в отношении качественного оснащения дружины, — добавил я. — Пусть это будет всего лишь тысяча, но это должна быть хорошо оснащённая и обученная тысяча. И ещё я бы хотел получить твоё разрешение на использование полигонов княжеской дружины для тренировок. Разумеется, в то время, когда они не заняты, и с оплатой по стандартной ставке.

— Это приемлемо, — согласился князь. — Но я бы предпочёл, чтобы наши договорённости остались между нами.

— Здесь есть одна сложность, княже, — возразил я. — Если численность дружины — это чисто семейное дело, то, например, Алине я не могу отказать без объяснений. И без веской причины. Это было бы оскорблением.

— Резонно, — задумался князь. — Хорошо, тогда просто сократи круг тех, кто будет об этом знать.

— О нашей договорённости будут знать, только те, кому необходимо о них знать, и только в необходимом объёме, — пообещал я.

— Заметь, Кеннер, — добавил князь, — у меня нет цели ослабить тебя. Я всего лишь хочу, чтобы ты не выглядел чрезмерно сильным, и чтобы тебя не воспринимали как угрозу.

— Я это понимаю, княже, — ответил я. — И понимаю, почему это нужно.

— Рад, что мы пришли к согласию, — удовлетворённо кивнул князь. — Ты разумный юноша, Кеннер, с тобой приятно иметь дело.

Вопрос, который меня волновал больше всего — я действительно остался в плюсе, или я просто чего-то не разглядел? Хочется верить, что я выиграл, или хотя бы не проиграл, но зная нашего князя, мне всегда почему-то кажется, что его планы идут немного дальше, чем я вижу.

* * *

— Украшения не подходят, — сказал я. — И вообще этот наряд не годится.

— Это ещё почему? — возмутилась Ленка.

— Лен, мы идём на студенческую свадьбу, и у невест бриллиантов не будет. Нехорошо, когда гости заслоняют собой молодожёнов.

Ленка задумалась, затем вздохнула и двинулась обратно в гардеробную. Сочувствую, дорогая, но в этот раз блистать не получится, явно не тот случай.

Наши одногруппники решили долго не тянуть и пожениться как можно раньше. Может быть, они бы и не торопились с этим особо, если бы можно было покувыркаться до свадьбы, но ограничение на добрачный секс явно сыграло свою роль. Дело молодое и вполне понятное. Что тут поделаешь — хочется.

Зато дело с Храмом Аспектов неожиданно чуть было не сорвалось — оказалось, что брачующиеся для этого должны предоставить свидетеля в ранге Старшего, что, конечно, для большинства молодожёнов было нерешаемой проблемой. От нас в своё время этого не потребовали, потому что официальными свидетелями у нас были Драгана Ивлич и Ольга Ренская. А на менее пафосных свадьбах обычно присутствовал только представитель Круга, который чаще всего был простым чиновником, даже не Владеющим. Найти необходимого свидетеля было задачей самих молодых. Меня это открытие настолько поразило, что я решил расспросить Стефу.

— Бабушка, зачем от молодых требуют искать Старшего для бракосочетания в Храме Аспектов?

— Как зачем? — удивилась Стефа. — А иначе кто засвидетельствует? От Круга же там обычный писец, который может только запись в документах сделать. К Аспектам идти без Старшего Владеющего всё равно что в храм без жреца.

— Нет, это понятно, что Старший нужен. Почему Круг его не предоставляет? Молодым ведь сложно найти и уговорить какого-нибудь Старшего, многие наверняка из-за этого обычным княжеским браком сочетаются. Разве княжеству не выгодно, чтобы молодые одарённые получали благословение Силы?

— Выгодно, но всё же брак в Храме Аспектов у нас не поощряется, — вздохнула Стефа. — Это довольно деликатный вопрос. В общем-то, никакого секрета здесь нет, но об этом как-то не принято говорить. — (Что-то я эту фразу на каждом шагу слышу. А о чём у нас вообще принято говорить, кроме погоды?) — Когда-то давно это никак не ограничивали, но оказалось, что Сила признавала брак всего лишь в одном случае из восьми. А это драма, слёзы, часто после этого свадьба вообще расстраивалась, а у молодых оставалась травма на всю жизнь. Шанс получить благословение просто не стоит такого риска. Вот поэтому и добавили сложное условие, чтобы к Аспектам шли только те, кто очень этого хочет и твёрдо в себе уверен.

— А почему благословение так редко даётся?

— Потому что Силу не обманешь. Для того, чтобы она дала благословение, нужно, чтобы у молодых была искренняя любовь, чтобы они всей душой и без малейших сомнений желали быть вместе, но чтобы при этом у них до этого не было никаких вольностей. Согласись, условие непростое, особенно в наше время, когда строгостей больших нет.

— У деревенских до сих пор строгости, — заметил я.

— Ты деревенских не знаешь, — засмеялась Стефа. — Они вообще образовываются рано. Это городские, случается, до двадцати лет не знают, как к девке подойти, а в деревне дети быстро начинают понимать, как тычинка в пестик вставляется. Случка животных там дело обычное, а дети же всё видят. Вот девки, бывает, и начинают баловаться разными альтернативными способами. После свадьбы простыни вывесили — значит, девка себя соблюла, а то, что её уже полдеревни перепробовала, как бы и не считается. Ну а Силу, сам понимаешь, простыни не интересуют — если в тебе нет искренней уверенности, она тебя проигнорирует. В общем, ты своим как-нибудь объясни эти моменты, а то может лучше и не рисковать.

Я пересказал этот разговор Даре — как можно тактичнее, конечно. Они колебались и совещались несколько дней, но потом объявили, что всё-таки хотели бы рискнуть. Я пожал плечами и пообещал помочь им со свидетелем.

К храму мы подъехали чуть раньше времени, но молодые были уже там, и гости собрались. Собственно, почти всех гостей мы знали — это были наши же студенты. Обе невесты выглядели в белых платьях очаровательно; Иван был в строгом костюме, но выглядел в нём всё тем же деревенским кузнецом, только в костюме, и в целом вызывал забавную ассоциацию с цирковым медведем на велосипеде.

— Ване нужно бы поучиться носить костюм, — вполголоса заметила Ленка.

— Всё придёт со временем, — философски заметил я. — Он же наверняка в первый раз его надел. Погоди, сейчас девчонки за него возьмутся всерьёз, через год Ваню будет не узнать.

Мы двинулись к молодым. Сказать по правде, я так и не привык к идее многожёнства. Нет, так-то я понимаю, что это исключительно вопрос принятой морали, и понимаю необходимость полигамии для одарённых, но для меня всегда было загадкой, как это может работать в жизни. То есть работать именно в обычной семье, а не в гареме, где повелитель посещает жён в строгой очерёдности, а евнухи следят, чтобы они не повыцарапали друг другу глаза. Однако, девчонки явно никаких неудобств не ощущали — держались за руки и о чём-то друг с другом перешёптывались, временами хихикая. Возможно, у них там не две пары, а треугольник, а может быть, это просто вопрос воспитания, и они не видят в этом ничего особенного.

— Дара, Смела, Иван, — сказал я. — Поздравляем вас. Волнуетесь?

— Волнуемся, — в один голос ответили девчонки.

— Рано пока поздравлять, — нервно сказал Иван.

Рядом с молодыми стояла довольно просто одетая женщина с девочкой лет четырнадцати.

— Кеннер, Лена, — сказала Смела, — хочу представить вам мою мать Томилу и мою младшую сестру Любицу.

Мы вежливо поклонились. Я заметил, что девочка рассматривает мой гербовый значок, приоткрыв от любопытства рот. Мы встретились глазами, и я ей подмигнул. Она смутилась, покраснела и спряталась за мать.

— А твои не приехали, Иван? — спросила Ленка.

Иван помрачнел.

— Они от него отказались, — ответила Дарина.

— Это как? — не понял я.

— Отец как узнал, сколько я должен за обучение, — неохотно ответил Иван, — так сказал: давай, мол, сынок, двигай обратно в город и живи как знаешь. Они там испугались, что их заставят мой долг выплачивать.

— А ты разве не сказал им, что Владеющий, даже выплачивая этот долг, всё равно будет намного больше их зарабатывать?

— Да я всё им объяснил, и что толку? — в сердцах сказал Иван. — Они говорят, что вдруг тебя убьют, тогда долг на нас повесят. Говорят, как расплатишься — приезжай, а до тех пор дорогу сюда забудь.

— Ничего себе, — поразился я. — Ты же нашему семейству должен, а мы долги на родственников не вешаем. Да и Академиум, насколько я знаю, тоже в таком не замечен. Тем более это вообще противозаконно, так могли бы разве что бандиты поступить.

Иван только махнул рукой. Ясно — говорить-то он им это говорил, только слушать его никто не стал.

Время тянулось медленно, молодые заметно нервничали. Я их вполне понимал — это событие совершенно изменит их жизнь, жениться они могут только раз и навсегда. Это с княжеским браком можно через три месяца заявить, что мы мол ошиблись, и сейчас вдруг поняли, что друг другу не подходим. С Силой такие фокусы не проходят — даже просто раздельно жить не получится, связь не позволит. Мы с Ленкой начинаем себя неуютно чувствовать, если не видимся в течение дня; им, конечно, до такого пока далеко, но брак Силы очень ускорит создание связи.

Минут через десять, точно к назначенному времени, подъехал и представитель Круга. Оглядев нас суровым взглядом, он строго вопросил:

— Так, молодые — почему я не вижу вашего свидетеля?

Молодые заволновались и в панике посмотрели на меня.

— Свидетель вот-вот появится, уважаемый, — ответил я.

— Это безобразие, — нахмурился тот. — Опоздания неприемлемы. Вы впустую отнимаете моё время.

— Свидетель уже подъезжает, — успокаивающе сказал я, завидев машину мамы в конце улицы. — Она будет здесь буквально через минуту, и у вас будет прекрасная возможность высказать ей своё недовольство, уважаемый.

Было бы забавно на это посмотреть, хотя не думаю, что он решится. Вряд ли в Круге держат настолько сумасшедших клерков, которые рискнули бы читать нотации Высшим.

Длинный лимузин с нашим гербом мягко подкатился к нам; выскочивший шофёр открыл дверцу, и из недр роскошной машины появилась мама. Она оглядела присутствующих, казалось, забывших, как дышать, строго взглянула на представителя Круга, который тут же вытянулся по стойке смирно, и подошла к молодым.

— Здравствуйте, дети! — сказала она с улыбкой. — Волнуетесь?

«Нет», — сказала Дара. «Да», — ответила Смела. Иван промолчал.

Мама засмеялась.

— Не бойтесь, всё будет хорошо, — сказала она успокаивающе. — Обратитесь к Силе, и Сила вас обязательно услышит. Это вы представляете Круг, уважаемый? — обратила она внимание на писца.

— Точно так, сиятельная, — отрапортовал тот.

— Ну что же, раз все здесь, не будет оттягивать то, что надо сделать. Пойдёмте, дети. — С этими словами она двинулась ко входу в храм, за ней молодые, а последним потянулся забывший о гоноре представитель.

Только после этого присутствующие перевели дух. Я всегда завидовал маминому умению держать себя так, что ни у кого не возникает ни малейших сомнений в её праве распоряжаться. Не сказал бы что я плохо себя держу, но всё же до мамы мне очень далеко. Положа руку на сердце, приходится признать, что мне не хватает истинного аристократизма. Конечно, здесь прежде всего сказалась прошлая жизнь — из бывшего комсомольца сложно превратиться в аристократа. Мне ещё как-то помогло, что я здесь воспитывался с детства, и поначалу плохо помнил прошлую жизнь, а вот в том мире я и не припомню, чтобы из коммунистов получались аристократы. Вот торгаши с опухшими от пьянства и обжорства рожами вообще без усилий, а аристократы как-то плохо выходили.

Время тянулось медленно. Мы ждали молча, ни у кого не было желания болтать. Наконец, тяжёлые двери храма распахнулись снова, и показались молодые. Были они очень бледными, и вообще выглядели изрядно выбитыми из колеи. Следующей вышла мама. Я поймал её взгляд и изобразил безмолвный вопрос. Она мимолётно улыбнулась, прикрыла глаза и совсем незаметно кивнула.

— Поздравляем, — громко сказал я, и захлопал.

Все как будто очнулись — гости тоже захлопали и что-то закричали, молодожёны тоже немного отошли и начали улыбаться. Помощник представителя быстро установил переносную конторку и разложил книгу регистраций.

— Кхм, — откашлялся представитель, — по свидетельству сиятельной Милославы Арди имею честь зарегистрировать брак одарённого Ивана Селькова с одарённой Дариной Ель, ныне Сельковой, и одарённой Смеляной Беркиной, ныне Беркиной-Сельковой.

Со сменой фамилии здесь дело обстояло не совсем просто. Жена далеко не всегда брала фамилию мужа — это обычно воспринималось как демонстративный разрыв связей с семьёй родителей. Разве что, как в случае Дарины, семья просто отсутствовала. Бывало, что жена оставляла свою фамилию — тогда это означало, что она не собирается входить в семью мужа. Чаще всего в качестве компромиссного варианта принималась двойная фамилия. Случалось, что и муж брал фамилию жены — к примеру, Иван сейчас вполне мог бы стать Иваном Ель, если бы решил отплатить своей семье той же монетой.

— Свидетельствую, что брак был заключён и благословлён Силой, — заявила мама. — Дары Силы получены.

— Жених, объявите полученный дар Силы, — потребовал представитель.

— Один момент, — прервал я Ивана, уже открывшего было рот. — Я бы тебе не советовал это объявлять.

— Почему? — не понял Иван.

— Ты боевик, — пояснил я, — что бы ты ни получил, для тебя это может оказаться тем козырем, который когда-нибудь спасёт тебе жизнь. Зачем тебе вносить это в твоё досье в Круге для всеобщего сведения?

— Но вы же с Леной секрета из этого не делаете? — недоумевающе спросила Дара.

— Потому что это не секрет. У нас свидетелями были Драгана Ивлич и Ольга Ренская, они сами всё видели. Нам ничего объявлять и не потребовалось, в наших досье и так всё есть.

— А разве можно не объявлять?

Мама вопросительно посмотрела на представителя, и тот неохотно признал:

— Допускается не объявлять.

— Драгана опять играет в свои игры! — возмутилась мама. — Вечно у неё какие-то обманные трюки. Передайте ей, что я считаю подобные методы совершенно неприемлемыми.

Представитель выпучил глаза и издал неопределённый звук. Он явно не горел желанием влезать в свару небожителей. Я с трудом сдержал улыбку, представив, как он заявляется в кабинет к Драгане Ивлич и делает ей выволочку.

— Не объявляйте ничего, — заявила мама молодожёнам. — Я тоже буду молчать, можете об этом не беспокоиться. Мы, лекари, привыкли хранить тайны пациентов.

Поставив свою подпись, она величественно кивнула присутствующим, погрузилась в недра лимузина и укатила обратно в клинику. Ну а мы переместились в снятый целиком на вечер трактир — в «Цыплёнка», конечно же, переместились, где же ещё могут праздновать студенты? Народ бодро приступил к уничтожению закусок; молодые хлопнули по фужеру игристого и отошли окончательно — бледность исчезла без следа, на щеках появился румянец, и улыбки перестали казаться вымученными.

— Что-то их здорово в храме прищемило, — шёпотом поделился я с Ленкой. — У нас как-то полегче всё прошло.

— Мы сродство получили, вот нас сразу и отпустило, — возразила она. — Если бы не это, ещё неизвестно, какими бы мы оттуда вышли.

— Пожалуй, — согласился я. — Ну, их тоже наконец отпустило. Иван вон уже посматривает на жён так оценивающе, наверняка решает, кого первой.

— Решает он, — презрительно фыркнула Ленка. — Там всё давно без него решено. Понятно ведь кто у них кто.

— И кто у них кто? — заинтересовался я.

— Дара глава семьи, и все финансовые вопросы на ней. Домашним хозяйством управляет Смела. А Ваня… он просто Ваня.

Я только покрутил головой. Вполне возможно, что так оно и есть, женщины такие вещи гораздо лучше нас видят. Интересно, а Ваня знает, что его уже упростили? Хотя есть ещё более интересный вопрос: а меня, случаем, не упростили? А то может, я всего лишь воображаю о себе много, а на самом деле давно уже «просто Кеннер»?

— Всё равно не понимаю, как они Ивана делить будут, — я всё же решил не вдаваться в слишком мутные темы, а поговорить о чём-нибудь другом.

— А какие здесь могут быть сложности? — удивлённо посмотрела на меня Ленка. — Если даже такая мелочь будет проблемой, то тогда лучше уж вообще не жениться. Что за семья получится, где простейший вопрос нельзя решить без ссоры?

Я даже поперхнулся от неожиданности.

— Ну, знаешь ли, мелочь! Легко судить, когда тебе мужа ни с кем делить не приходится. А будь ты на их месте, так может, и не рассуждала бы так уверенно.

Ленка надолго задумалась.

— Возможно, ты и прав, — наконец сказала она. — Я тебя ни с кем делить не хочу. Может быть, только на Анету согласилась бы, да и то вряд ли.

Я вытаращился на неё, потеряв дар речи от изумления.

— Ты сильно-то не возбуждайся, — строго заметила Ленка. — Я чисто теоретически сказала. В рамках мысленного эксперимента.

— Я так сразу и подумал, что это чисто мысленный эксперимент, — согласился я. — Поэтому сильно не возбуждаюсь. Ладно, народ уже бродить по залу начинает, пойдём молодым подарок вручать. Вон как раз Дара стоит, ей и вручим, раз ты говоришь, что она у них главная по финансам.

Мы не стали особо мудрить, и после недолгого совещания решили, что конверт с чеком на круглую сумму будет для молодожёнов самым желанным подарком.

— Дарина, — сказал я, протягивая конверт, — прими от нас подарок. На обзаведение вам.

— Спасибо, Кеннер, Лена, — растроганно сказала Дара. — Ваша помощь была просто неоценимой. И отдельное спасибо за то, что вы уговорили сиятельную Милославу быть у нас свидетелем. Скажите, мы можем каким-либо образом её отблагодарить?

— Забудь, — усмехнулся я. — Не представляю, каким образом вы могли бы её отблагодарить, да она и не ждёт никакой особой благодарности. Мы передадим ваше спасибо, этого будет вполне достаточно.

— Как ты думаешь, Кеннер, — с любопытством спросила Дара, — представитель Круга передаст сиятельной Драгане её слова?

— Ну ты скажешь тоже, — засмеялся я. — Разве что он захочет самоубиться особо оригинальным способом. Да у него, скорее всего, и возможности такой не будет — я думаю, он Драгану видит раз в году с последнего ряда на каком-нибудь официальном мероприятии. Мама просто о таких вещах даже не задумывается, сама-то она если чем-то недовольна, то может и князю выговор сделать. Ладно, что мы о глупостях. Вы уже решили, где будете жить?

— Да, Академиум переселяет нас в другое общежитие, для семейных студентов и аспирантов, — кивнула Дара. — Там квартиры побольше, нам выделили четырёхкомнатную.

Я только хмыкнул, припомнив свой родной университет. Хотя здесь ведь лишних семьсот лет прошло — кто его знает, что там у них будет через семьсот лет.

Глава 10

Магда Ясенева ворвалась в аудиторию, громко цокая каблучками, решительным шагом прошла к кафедре и распорядилась:

— Садитесь, студенты.

Внимательно оглядев аудиторию, Ясенева нахмурилась:

— Почему я не вижу Золотовой?

— Я здесь, мáгистер, — пискнула, вставая, Мина Золотова, маленькая застенчивая мещанка из третьей группы.

— Что вы делали под столом, Золотова? — сурово вопросила Магда.

— Я доставала ручку, мáгистер. У меня ручка упала.

— На своих лекциях я предпочитаю видеть студентов за столами, а не под столами, Золотова, — нахмурилась Магда. — Впредь потрудитесь соответствовать моим требованиям.

— Я больше не буду, мáгистер, — бедная Мина чуть не плакала. — Извините, мáгистер.

Ясенева царственно кивнула, небрежным жестом разрешая ей садиться. Собственно, Магда не была настолько уж плоха — она была справедлива, никогда не валила студентов, и у неё не было любимчиков. Она просто делала всё как положено и требовала того же от других — в армии это называется «жить по уставу», — а говоря проще, была фантастической занудой. Несмотря на совершенно ровное ко всем отношение, студенты её почему-то боялись до икоты, и случись им выбирать кому сдавать — Менски или Ясеневой, ещё неизвестно кого бы они выбрали. Впрочем, вопрос с подобным выбором не стоял вообще — они оба вели профильные предметы, так что экзамены и зачёты приходилось сдавать обоим.

— Итак, студенты, — начала Ясенева, — сегодня у нас общеобразовательная лекция по основам космологии. Откровенно говоря, я считаю бессмысленным тратить время на предмет, который никому из вас никогда не пригодится, и это в то время, когда у нас остро не хватает времени на более практические вопросы. Но тем не менее эта тема есть в программе, и она включена в экзаменационные вопросы, так что ничего не поделать. Сразу хочу вас предупредить: несмотря на то, что я считаю эту тему бесполезной, спрашивать её на экзамене я буду без малейших скидок.

Этого она могла бы и не говорить. Не представляю, что должно сдохнуть в Академиуме, чтобы Магда сделала кому-то скидку на экзамене.

— Как я уже сказала, сегодня мы говорим о космологии, — продолжала Магда. — Несмотря на некоторую оторванность предмета от жизни, наши знания о происхождении Вселенной не являются абстрактным теоретизированием. С большой долей уверенности мы можем назвать их установленными фактами — хотя, надо заметить, установленными не совсем научным путём. Подтверждение большей части этих теорий мы получили от богов и других подобных сущностей. Разумеется, они вовсе не стремятся делиться с нами знаниями, но кое-какая информация просачивается, и часто её достаточно, чтобы отсеять ложные теории и сузить область научного поиска.

Главный факт, который нам известен, состоит в том, что имеется некий первичный план существования, часто ошибочно называемый духовным. Правильней называть его именно первичным или базовым, потому что, по всей вероятности, существуют и другие планы, которые часто тоже называют духовными в противовес привычным для нас материальным.

Что представляет собой базовый план? Гипотез много, начиная от первичного Хаоса, и заканчивая духовной эманацией некоего Истинного Бога. К науке эти гипотезы не имеют ни малейшего отношения, и мы их рассматривать не будем. Для нас достаточным является то, что этот план, вне всякого сомнения, существует, и то, что он располагает огромной энергией. Точнее сказать, он располагает чем-то, что при определённых обстоятельствах может превратиться в то, что мы называем энергией. И на этом плане непрерывно рождаются объекты, которые мы называем вселенными. Мы не знаем о них совершенно ничего — возможно, они похожи на нашу, а может быть, они все разные. Но мы точно знаем, что вселенных очень много, и не исключено, что бесконечно много.

Именно так и возникла наша Вселенная — в один прекрасный момент крошечная область первичного плана перешла в другое фазовое состояние, превратившись в привычный нам вакуум. Родилось пространство, и этот пузырёк вакуума начал стремительно раздуваться, высвобождая свою энергию, которая постепенно превратилась в материю, и остывая, сконденсировалась в звёзды и галактики. Процесс формирования космических структур разного уровня неплохо изучен философами, но мы не будем на этом останавливаться. Об этом вы сможете прочитать и сами, если у вас, разумеется, вдруг возникнет такая потребность[18].

Типичный вопрос, который задают при этом студенты: если наша Вселенная представляет собой пузырь, то что находиться там, за стенками пузыря? Правильный ответ: ничего. Пространство — это всего лишь одно из свойств вселенной, вполне возможно, даже не каждой вселенной. На первичном плане пространства не существует, и всё это неисчислимое множество вселенных существует совместно. Разделяются они не пространственными границами, а уровнем своей энергии. Кстати, есть любопытная теория, которая утверждает, что в случае, когда две вселенные имеют один и тот же уровень энергии, они сливаются, возможно, порождая новую. Впрочем, подтверждений этой теории у нас нет, и как я уже сказала, мы не будем вдаваться в подобные умствования.

Вы можете спросить: «а какое отношение всё это имеет к нам?» — и будете правы. Как я заметила в самом начале, это совершенно бесполезное знание для Владеющего — практика. Однако говоря начистоту, я всё же была не совсем права — пусть это знание не имеет практического приложения, оно полезно для понимания сути изначальных полей. Кстати, кто может ответить, что мы называем изначальным полем? Арди, не хотите блеснуть и поразить меня познаниями?

— Полагаю, под изначальными полями вы имеете в виду Силу и Сияние, мáгистер, — ответил я.

— О, вы слышали про Сияние? — удивилась Ясенева. — Должна заметить, Арди, что вы и в самом деле меня поразили. Ну, изучать Сияние до защиты магистериума вам вряд потребуется, а вот Сила определённо представляет для нас интерес. Может быть, Арди, вы заодно сможете и сказать, почему эти поля называются изначальными?

— Могу только предположить, мáгистер, что они связаны с первичным планом.

— Именно так, Арди, — кивнула Магда. — Ваше предположение совершенно верно. Замечу ещё, что этот факт нам не просто известен, а подтверждён экспериментально. Вы, возможно, слышали про философскую теорию континуальных отображений[19]. Эта теория, в частности, утверждает, что никакое взаимодействие не может передаваться быстрее скорости света. Почти пятьсот лет назад группа Высших провела эксперимент — они создали на поверхности Луны некий вариант огромного тороида Кюммеля, который давал чрезвычайно мощную вспышку света, хорошо заметную с Земли. Как оказалось, вспышка наблюдалась через секунду с небольшим после создания конструкта, то есть через тот интервал, за который свет проходит этот путь только в одну сторону. Это означает, что конструкт создаётся мгновенно, независимо от расстояния, то есть Сила не подчиняется ограничению скорости света.

Данный факт можно легко объяснить, если вспомнить, что скорость света — это константа, неразрывно связанная с пространством нашей Вселенной, которая всего лишь показывает, как это пространство соотносится со временем. Но для поля, которое частично существует на первичном плане, где отсутствует пространство вообще, метрика нашего пространства не имеет ни малейшего значения. Что вы хотите спросить, Арди?

— Вы несколько раз сказали, что на первичном плане пространства не существует — а что насчёт времени?

— А вы знаете, что такое время, Арди? — полюбопытствовала Магда.

— Нет, мáгистер, — честно ответил я. — Могу только предположить, что это, возможно, нечто, связанное с энтропией. Некая мера изменения мира.

— Мера изменения мира, говорите, — задумалась Ясенева. — Не такое уж плохое определение, но вот насколько оно соответствует действительности? Давайте попробуем провести такой мысленный эксперимент: представим, что некая сверхсила изменила мир вокруг вас, сделав его в точности идентичным тому состоянию, которое у него было час назад. Что при этом произошло — вы переместились на час в прошлое, или же это просто ещё одно состояние мира, в точности соответствующее прошлому? Если время — это всего лишь мера изменения, то вы в прошлом. Если же нет, то вы по-прежнему в настоящем.

— Не знаю, — озадачился я. — Непонятно, повторит ли мир после этого свой предыдущий путь развития. Мне кажется, что это всё-таки не будет путешествием в прошлое. Скорее всего, время — это нечто более сложное, чем мера изменения мира.

— Совершенно верно, Арди, я тоже считаю, что время — это более сложная концепция, — кивнула Магда. — Вообще мы слишком мало знаем о времени, чтобы рассуждать о таких фундаментальных вопросах. А о первичном плане мы знаем ещё меньше, так что я не в состоянии ответить на ваш вопрос. Итак, студенты, — обратила она внимание на остальных, — к следующей неделе вам необходимо взять в библиотеке и полностью разобрать монографию Красовски «Свойства изначальных полей». Не надо этих надрывных стонов — монография совсем небольшая, страниц сто пятьдесят. На экзамене я буду спрашивать по всему материалу, так что рекомендую читать вдумчиво. Арди, для вас ещё одно задание — раз уж эта тематика так вам интересна, я дам вам дополнительный список монографий для изучения. А чтобы вам не казалось, что вы зря тратите время на их чтение, я их включу в ваши экзаменационные требования. Все свободны, а вы, Арди, подойдите ко мне за списком.

* * *

За всеми развлечениями как-то незаметно пришла зима, а вместе с зимой и мой день рождения. Девятнадцать лет, пора стремительного взросления. В этом возрасте людей с каждым прожитым годом воспринимают всё серьёзнее, хотя меня, думаю, лет до тридцати — сорока так и будут воспринимать как чрезмерно шустрого юнца. В компании глав семейств, возраст которых в большинстве своём давно перевалил за сотню, я и в самом деле смотрелся не совсем на своём месте.

Тем не менее я был полноправным главой, а позиция главы автоматически подразумевала и массу обязанностей. Одной из них, к счастью, не самой неприятной, была обязанность устраивать приёмы. И если Ленкин день рождения мы ещё могли отпраздновать в узком семейном кругу, то на мой общество ожидало от нашей семьи большой приём. Попытка обойтись без него была бы воспринята как жлобство, или как демонстративное пренебрежение обществом, или и то и другое вместе. Впрочем, это было совершеннейшим пустяком по сравнению с грядущим днём рождения матери, о котором я думал с ужасом. Судя по настроениям публики, это предполагалось чуть ли ни чем-то вроде государственного праздника. Но это было делом ещё неблизкого будущего, а сейчас мы с Леной стояли у входа и принимали поздравления от постоянно пополняющейся очереди гостей.

— Приветствую вас, господин Чеслав, — поздоровался я с Доричем. — Рад видеть вас на нашем празднике.

— Господин Кеннер, госпожа Лена, — поклонился тот, передавая подарок. — Простите, что спрашиваю с порога, но мне это сообщили буквально только что, и я несколько в недоумении. Правда ли, что вы собираетесь оказывать протекцию Айдасу Буткусу?

— А это вам, случаем, не сам ли Буткус сказал? — спросил я.

— Он, — признался Дорич. — Но скорее намекнул, а не сказал прямо.

— Он подходил ко мне с этим предложением, но я ответил «нет». Сказать по правде, я бы не стал с ним связываться, даже если бы для этого не пришлось конфликтовать с вами. Вы, как я вижу, как-то умудряетесь с ним справляться, но для меня Буткус слишком уж ловок.

— В скромности вам не откажешь, господин Кеннер, — засмеялся Чеслав. — Благодарю за ответ, и ещё раз прошу прощения за не совсем уместный вопрос.

И в самом деле прозвучало как показная скромность, но сказал-то я чистую правду. С такими хитровывернутыми дельцами, как Буткус, всегда нужно держать ухо востро, и всё равно они тебя обдурят — просто потому, что у них нет никаких ограничителей. Ведь нормальный-то человек ожидает самое большое обычной подставы, а не какой-то наглости космического масштаба. А в нашей с ним небольшой размолвке Буткус доказал, что наглости у него хватит на что угодно. Вот и сейчас — наверняка он хотел у Доричей что-то выторговать, намекая на то, что я готов отобрать у них протекцию.

Опять замелькали лица — знакомые и малознакомые. Хотя совсем уж незнакомых не было — я не зря убил уйму времена на зубрёжку альманахов дворянского реестра.

— Господин Добран, госпожа Миранда, — приветствовал я чету Лесиных, — рад, что вы не пренебрегли моим приглашением.

— Здравствуйте, господин Кеннер, госпожа Лена, — отозвался Лесин, вручая мне коробку с подарком, которую я тут же передал слуге. — Что было, то прошло. Есть время ссориться, и есть время мириться.

— Согласен с вами, господин Добран, — кивнул я. — Поверьте, наш с вами конфликт не доставил мне ни малейшего удовольствия.

— Дела с Хомскими вообще удовольствия не доставляют, похоже, — несколько жёлчно ответил Лесин.

— Хомские бывают разные, — сказал я с намёком. — Я ведь тоже Хомский, но у моих друзей никогда не возникало повода для жалоб. Но я вас задерживаю своей болтовнёй, прошу прощения.

Лесин хмыкнул и двинулся дальше, увлекая за собой жену, которая посматривала на меня с любопытством. Я не был уверен, что Лесин примет приглашение, но по всей видимости, до него начало доходить, что отказываясь от контактов со мной, он просто каждый раз заставляет общество вспоминать наш конфликт. И что помириться со мной — это самый простой и быстрый способ стереть память о своём фиаско.

Однако на этом неожиданные гости не закончились.

— Сиятельная, — поклонился я Ольге Ренской, — счастлив видеть вас здесь.

— Здравствуйте, сиятельная, — Ленка от удивления застыла и очнулась, только когда я её незаметно пихнул.

— Здравствуйте, Кеннер, Лена, — Ольга царственно кивнула. — Поздравляю с днём рождения. Девятнадцать, не так ли?

Ага, не помнишь ты, сколько внуку лет. Впрочем, кто знает, что у неё в голове творится, может, и в самом деле не особо помнит.

— Совершенно верно, сиятельная. Прошу, чувствуйте себя как дома, — я повёл рукой, обозначая окрестности, и Ольга, кивнув нам напоследок, с достоинством двинулась дальше.

— Кени, а почему она пришла? — шёпотом спросила Ленка.

— Глупый вопрос. Потому что я её пригласил. И скорее всего, потому что Стефа настояла.

— А Стефе это зачем?

— Она хочет, чтобы мы с Ренскими наладили отношения.

— А ты?

— А я тоже хочу. Поэтому тебе будет задание: следи, чтобы мама с Ольгой не пересеклась. Отвлеки её как-нибудь, если что. Нам не нужен скандал. А то знаешь, как оно бывает — встретились и припомнили всё друг другу. Пусть понемногу привыкают к мысли, что мы уже не враги.

Ленка скептически хмыкнула, но промолчала.

Наконец, поток гостей иссяк, и мы смогли оставить наш пост у двери. Слава богам, князь к нам на этот раз не прибыл — впрочем, я его и не ждал. Я не мама, и для него всё-таки мелковат. Ленка двинулась на дежурство поближе к маме, а я направился в обход зала. И сразу же наткнулся на Алину, с которой до этого смог перекинуться только парой слов.

— Вот я тебя и поймала наконец, — заулыбалась Алина, крепко ухватив меня за руку. — Ну и почему ты нас снова забыл?

— Да не забыл я, — отбивался я, — у нас опять были небольшие трудности.

— Да слышала я о твоих трудностях, — фыркнула Алина. — Все уже слышали. Кто-то смеётся, кто-то ужасается, а большей частью совмещают. Где ты только такому научился? Мила тебя этому научить не могла.

Да уж, концепцию «мочить в сортире» мы развили творчески и как-то очень уж буквально, а что самое пикантное — это проделала моя дорогая жена. Ну я-то ладно, я это выражение хотя бы слышал в прошлой жизни, а она-то где могла такому научиться? Всё-таки что ни говори, а талант всегда себя проявит.

— В общем, Кеннер, тебя уже боятся до дрожи. Ты в следующий раз лучше просто убивай — оно как-то привычнее и не так жестоко. А то ведь люди скоро при твоём появлении начнут прятаться.

— Ты как-то превратно всё представила, — промямлил я.

— Ну конечно, ты же там хотел сделать фонтан газировки, просто немного ошибся, — с нескрываемой иронией сказала Алина. — С каждым может такая ошибка приключиться. Кстати, не пора ли нам, наконец, заключить союз? А то есть у меня пара подходящих кандидатов на, хи-хи, фонтан газировки.

— Вот насчёт этого у меня есть плохая новость, Алина, — сказал я. — Князь запретил мне заключать формальные союзы.

— Ах, вот оно как! — Алина задумалась. — Стало быть, наши трухлявые пеньки заволновались и надавили на князя. Жаль, жаль, что ты до этого дотянул. Если бы ты успел заключить союз, то никто не заставил бы тебя его разорвать.

Если бы я заключил союз, то Алина, скорее всего, уже подгребла бы меня под себя. Она, конечно, пушистая зая, и всё такое, но когда нужно, хватка у неё железная. С убийцами Кеннера Ренского она, помнится, расправилась с образцовой жестокостью, выбив их роды практически под корень. Мне было совершенно понятно, что она меня так торопила с этим союзом как раз для того, чтобы успеть встроить меня в свою систему, пока я не стал слишком сильным и самостоятельным. Разумеется, заботясь обо мне, и из самых лучших побуждений. Однако эти соображения я излагать не стал, вместо этого изобразив на лице приличествующее сожаление.

— А кстати, Кеннер, — вдруг сказала она, — у тебя что — только запрет на союзы? Может, есть ещё какие-то ограничения?

— Алина, я не могу это обсуждать, — с отчаянием сказал я.

— Да и так понятно, что у тебя ограничение для дружины, что там ещё может быть, — махнула рукой Алина. — Яромир неплохо тебя прижал. Получается, что ты немного уязвим сейчас.

— Он пообещал меня прикрыть в случае чего.

— То есть ты заключил союз с князем, — усмехнулась Алина.

— Я ещё не сошёл с ума, чтобы пользоваться его помощью, — хмуро ответил я. — Я обращусь к князю только в самой критической ситуации.

— Ну… он мастер создавать критические ситуации, — задумчиво сказала Алина. — Ладно, ты не расстраивайся, ничего очень уж страшного в твоём положении нет, просто будь осторожен. Ты уже достаточно силён, и критическую ситуацию для тебя создать очень непросто. Но у него появился рычаг воздействия на тебя, и при случае может возникнуть соблазн за этот рычаг подёргать. Внимательно следи за окружением и не подставляйся.

Настроение у меня здорово испортилось. Алина было полностью права — у князя действительно появился рычаг воздействия на меня. Что с того, что я не хочу обращаться к нему за помощью? Князь вполне способен сделать так, что у меня просто не будет другого выхода.

Я перемещался по залу, разговаривая с гостями. Поговорить со всеми было, пожалуй, не в человеческих силах, но каждого, кто попадался мне на пути, я обязан был заметить и переброситься с ним хотя бы парой слов. Через несколько кругов я наткнулся на Стефу, которая с задумчивым видом дегустировала нечастые у нас устрицы.

— Как тебе приём, бабушка? — вежливо осведомился я.

— Устрицы неплохи, гости не очень, — хмыкнула она.

— Совершенно несъедобные большей частью, — согласился я. — Кто тебе так не приглянулся?

— Долго перечислять, — махнула рукой Стефа. — Как там Ольга? Не доставляет проблем?

— Всё нормально. Я попросил Лену проследить, чтобы мама с Ольгой не пересекалась, так что, думаю, всё и дальше будет проходить спокойно.

— Меня всё-таки немного удивляет, что ты, похоже, не имеешь к Ольге совершенно никаких претензий, — с этаким ленинским прищуром посмотрела на меня Стефа. — Но разумеется, меня это радует.

— Я не могу себе позволить лелеять какие-то обиды, — пожал я плечами. — Я обязан прежде всего думать о семействе. Трения с Ольгой мешают нам наладить более тесные отношения с Ренскими.

Стефа одобрительно кивнула.

— А вообще, — продолжал я, — у меня и в самом деле нет претензий к Ольге. Пусть любви у нас с ней не будет, меня вполне устроят нейтрально-дружелюбные отношения. Однако главная проблема не во мне, сложнее всего будет как-то помирить с ней маму.

— Верно, — согласилась Стефа. — Посмотрим, что будет дальше, надеюсь, мы всё же сумеем решить эту проблему. Ты как-то не очень хорошо выглядишь, — сменила она тему. — Устал от приёма?

— Немного, — вздохнул я. — Но этот приём ерунда. Что меня на самом деле пугает, так это будущий день рождения мамы. Какой-то странный ажиотаж начинается вокруг него, и не понимаю почему и зачем.

— Смотри кому это выгодно, — глубокомысленно заметила Стефа.

— Кому это выгодно? — тупо переспросил я.

— Кто способен внушить сразу многим людям какую-то идею или цель?

Я смотрел на неё, по-прежнему не понимая, о чём речь.

— Кеннер, не разочаровывай меня, пожалуйста, — поморщилась Стефа. — Это Жива, конечно, кто же ещё.

— При чём тут Жива?

— В том-то и юмор, что совершенно ни при чём.

— Тогда не понимаю. Зачем Живе моя мать?

— Живе плевать и на тебя, и на твою мать, и на всех нас вместе взятых, — снисходительно ответила Стефа. — Но в честь дня рождения Милославы во всех храмах Живы пройдут торжественные службы, и народа там будет полно.

— То есть погоди, — вдруг дошло до меня, — это что получается? Жива присосалась ко дню рождения мамы, и в этот день все будут славить Живу?

— Забавно, да? — усмехнулась Стефа. — Боги мастера на подобные фокусы, и такие удобные случаи не пропускают. Они на нас тысячелетиями паразитируют, у них всё давно уже отработано. Понимаешь, сами по себе боги слабы, это, по сути, всего лишь отъевшиеся духи. Сильный Владеющий любого бога легко превратит в пыль. Да что Владеющий, даже несколько обычных людей вполне могут справиться с богом, если у них достаточно сильная воля, которую у бога не получится быстро подавить. Поэтому они людям особо и не показываются, и общаются в основном через жрецов. Но зато боги легко могут воздействовать на человеческий эгрегор. Для них ничего не стоит собрать толпу фанатиков и послать их куда-то. Или, к примеру, внушить тысячам людей, что день рождения Милославы — это очень важный праздник, в который надо обязательно восславить Живу.

— Мне это очень не нравится, — сказал я с отвращением. — Нельзя ли тут что-нибудь сделать?

— А что тут можно сделать? Мы-то воздействовать на эгрегор не можем. Можно, конечно, Живу просто убить, но что толку? Вместо неё тут же появится какой-нибудь Асклепий[20], который от неё ничем не отличается. Да он, скорее всего, и перейдёт в её облик, верующие ничего даже не заметят. В убийстве богов нет никакого смысла, они все взаимозаменяемые. Только восстановим против себя их почитателей без всякой от этого пользы.

Глава 11

Леший действительно перестал мешать, и лес, наконец, начал обустраиваться. До снега много сделать не успели, но основные дорожки уже проложили и даже частично замостили. Кое-где даже появились указатели и скамейки. В самых красивых местах поставили укромные беседки, а возле лесного озера начали обустраивать небольшой пляж и причал для лодок. Я с удовольствием прогулялся по очищенной от снега дорожке до живописной полянки и устроился в укромной беседке, пока, впрочем, совершенно открытой всем ветрам. Но летом её полностью укроют плети партеноциссуса[21], и она станет действительно уютной.

— Ингвар, — позвал я, — подходи, поговорим.

Некоторое время ничего не происходило, но через минуту леший всё-таки появился. Выглядел он хмуро.

— Что-то ты какой-то невесёлый, Ингвар, — заметил я. — Тебе что-то не нравится?

— А с чего мне должно нравится то, что по моему лесу шляются люди? — сварливо спросил леший.

— Если по твоему лесу, то ясно, что не понравится, — согласился я. — Только это не твой лес, а мой, и ты за ним всего лишь присматриваешь по моему поручению. И лучше бы тебе об этом не забывать.

Леший угрюмо смотрел на меня и молчал.

— Чем ты недоволен вообще? — устало спросил я. — Я забрал этот лес, но и расплачиваюсь за это щедро. Ты ведь не уходишь в какой-нибудь дикий лес, а остаёшься тут, потому что прекрасно понимаешь, что ты потеряешь, если уйдёшь. Я и отношусь к тебе с уважением, вот сейчас сам пришёл, хотя мог тебя просто к себе вытащить. Так что тебя не устраивает?

— Ты и сам всё понимаешь, — недовольно проворчал леший.

— Конечно, понимаю, — согласился я. — Ты здесь из-за святилища, которое для тебя ценнее десятка диких лесов. А ещё мы оба понимаем, что это моё святилище, а ты просто паразит, извини уж за прямоту. И тем не менее я разрешаю тебе кормиться от моего святилища и требую от тебя всего лишь необременительной службы. И ещё мы с тобой оба понимаем, что любой лесной дух будет счастлив тебя заменить, так что не надо изображать из себя пострадавшего, это мне уже начинает надоедать. Жизнь состоит из компромиссов, смирись с этим. Советую тебе прислушаться к моим словам, потому что я не собираюсь тебя долго уламывать.

— Я услышал тебя, — кисло сказал леший.

— Ну вот и замечательно, — обрадовался я, — значит, я не зря тут перед тобой распинался, потому что больше этого делать не собираюсь. Я, собственно, так заглянул, поболтать. Вот мне интересно: ты говорил, что ты ощущаешь Госпожу как мировую энергию — а может быть так, что она и есть то, что христиане называют святым духом?

— Откуда мне-то знать? — удивился вопросу леший. — Я тебе кто — христианский поп? Спроси у них.

— Хм, — озадачился я. — Не думаю, что попы сами в этом разбираются. А те, кто могут что-то знать, у тех так просто не спросишь.

— Я в самом деле не знаю, — задумался Ингвар. — Когда я в викинг ходил, мы там ограбили несколько церквей, а парочку даже сожгли. Но я там не ощущал какого-то особого присутствия Госпожи. Если христиане ей в какой-то форме и поклоняются, к их церквям она относится равнодушно.

— Ладно, не знаешь, так не знаешь, — согласился я. — А вот мне ещё интересно: ты говорил, что Госпожа не может влиять на людей — почему так?

— Однако и вопросы у тебя, — покачал головой леший. — Ты за кого меня принимаешь — за старшего бога?

— Ну какие-то мысли на этот счёт у тебя есть? — настаивал я.

— Мысли, говоришь… — хмыкнул тот. — Мне на этот счёт мыслить вообще не по чину. Но я так думаю, что Госпожа помогает вам достичь вашего предназначения. Может быть, в этом как раз и состоит её предназначение.

— Ты считаешь, что у нас есть какое-то предназначение? — удивился я.

— В мире нет ничего бессмысленного, у всего есть своё предназначение. У тебя, у меня, у вот этого дерева, даже у самой Госпожи.

— И в чём состоит твоё предназначение, Ингвар?

— Развиваться. Совершенствоваться. Набираться сил для того, чтобы послужить Госпоже.

— А если ты, допустим, начнёшь просто жить для себя?

— Дух не может жить для себя, — криво усмехнулся леший. — Если дух слишком медленно развивается, Госпожа его уничтожает как отбраковку. Мы её порождения и её рабы.

— То есть поэтому вам так нужна энергия? — догадался я. — Чтобы развиваться побыстрее? И поэтому духи так жаждут обитать возле святилища?

— Не только, — покачал головой Ингвар. — Энергия святилища не принадлежит Госпоже. Пока дух живёт возле святилища, он свободен, и может жить как хочет.

— Ах вот как! — задумчиво сказал я. — Да, это многое объясняет. Не боишься всё это мне рассказывать?

— А что это изменит? — пожал плечами Ингвар. — Ты и без меня знаешь, что духи очень нуждаются в твоём святилище. То, что я тебе рассказал, это просто незначащие детали.

— Ну, в общем, да, — согласился я, — разницы никакой. Ладно, давай поговорим о деле. У нас поместье становится жилым, так что мы усиливаем безопасность. Я хочу, чтобы ты тоже в этом участвовал. Если в лесу появляется кто-то чужой, нужно сообщить об этом дежурному, а нарушителя придержать.

— Владеющего я не задержу, — заметил леший.

— Я это понимаю, — кивнул я. — Но сообщить дежурному в любом случае нужно. И имей в виду, что самому расправляться с нарушителем нельзя — ты помнишь, что я про кровь говорил.

— Помню, помню, — недовольно ответил леший. — Просто придержу.

* * *

Тяжёлый метательный нож с глухим стуком вошёл в глаз поясной мишени, глубоко погрузившись в толстый сосновый щит. Секундой позже во второй глаз практически целиком вошёл другой нож. Ленка, конечно же, давно почувствовала, что я стою сзади, но старательно делала вид, что меня не замечает. Я обнял её, поцеловал в ушко, и спросил:

— Как вытаскивать будешь?

— Никак, наверное, — грустно вздохнула Ленка. — Я раньше мишень на фанерку вешала, но ножи о стену портились. Надо стену чем-то обшивать, не могу придумать чем.

— Надо что-нибудь вроде пробки, но потвёрже, чтобы ножи сильно вглубь не уходили, — прикинул я. — Ну или несколько листов фанеры друг за другом, только их заменять часто придётся. А лучше всего закажи тренировочные ножи, просто вырубленные из листа стали, и вообще без заточки. Тогда они кончиком втыкаться будут, но вглубь далеко не уйдут.

Ленка развернулась ко мне в кольце моих рук и крепко меня поцеловала.

— Я всегда подозревала, что ты умный, Кени, — сказала она с удовлетворением.

Обидеться, что ли? Нет, возмущаться ни в коем случае нельзя. Женщины любят такие провокации, и чем сильнее ты на них реагируешь, тем глупее выглядишь, и тем быстрее движется процесс твоей дрессировки.

— Не верю, — улыбнулся я ей. — Тебе кто-то подсказал, что я умный, а ты теперь пытаешься меня убедить, что сама догадалась.

Ленка захихикала и прижалась ко мне. Всё правильно, если реакция оказалась не той, на которую рассчитывала, то нужно хихикать и делать вид, что именно этого ответа и ждала.

— Ты закончила? — спросил я её. — Обедать пойдём?

— Пойдём, — со вздохом сказала Ленка, — всё равно больше ножей не осталось.

Когда Ленка в детстве увлеклась метанием ножей, Данислав отозвался об этом занятии с презрением и заявил, что цирковым трюкам он не учит. Несмотря на столь пренебрежительный отзыв, Ленка своё увлечение не бросила, и к настоящему времени убедительно доказала, что Данислав был не совсем прав. «Не совсем» в том смысле, что швыряние ножей занятие, конечно, само по себе бесполезное, но не тогда, когда этим занимается одарённый. Ленка разработала свою модель ножа в виде обоюдоострого клинка с выемкой в середине и небольшим хвостовиком, и отработала технику метания до совершенства. А после поступления в Академиум с помощью Алины Тириной разработала несколько вспомогательных конструктов, и её ножи превратились в серьёзное оружие. Достаточно тяжёлый нож, летящий настолько быстро, что глаз его не замечал, по силе воздействия приближался к крупнокалиберной пуле, и на расстоянии в десять сажен легко пробивал насквозь толстую дубовую доску или нетолстый стальной лист. Впрочем, я по-прежнему считал, что пистолет быстрее — если, разумеется, он уже в руке.

Некоторое время мы шли молча, держась за руки.

— Ты о чём думаешь? — вдруг спросила Ленка. — Ты какой-то прямо весь в себя погружённый. Что-то случилось?

— Да нет, ничего не случилось, — вздохнул я. — Просто вчера поговорил с Ингваром, и он упомянул про предназначение. Он, правда, говорил про предназначение людей вообще, но мне всё равно это как-то запало в голову.

— Предназначение? — удивилась Ленка. — О боги, Кени, ты меня пугаешь. С чего это вдруг ты о таких вещах задумался?

— Ну вот смотри — после разговора с ним я подумал об этом и внезапно осознал, что у меня с момента рождения был единственный путь: сделать семью самостоятельной и независимой. Никаких других вариантов у меня не было вообще. Такое чувство, как будто кто-то проложил рельсы, и у меня нет никакой возможности свернуть.

— По-моему, ты преувеличиваешь. Вот, например, тебе повезло с «Артефактой», а ведь князь мог тебе её и не отдать.

— Мог и не отдать, — согласился я, — тогда мне пришлось бы труднее. Но я всё равно должен был бы как-то поднимать семью. Понимаешь, в любом другом варианте меня бы не оставили в покое. Не забывай, что мы гербовые дворяне, и у нас есть голос в Совете Лучших. Это немалая ценность, и вопрос стоял так: либо мы набираемся достаточно сил, чтобы быть свободными, либо у нас быстро нашлись бы хозяева.

— Маму никто не пытался под себя взять, — указала Ленка.

— Маму прикрывала Алина, а вероятно, и Стефа тоже, — заметил я. — И то это работало только потому, что она ни разу не воспользовалась своим голосом. Если бы она проголосовала хоть раз, и таким образом показала, что её голос можно использовать, никакое заступничество не помогло бы. — Тут мне внезапно пришла в голову мысль. — А знаешь, я ведь до сих пор как-то и не задумывался, что это наверняка и есть настоящая причина, почему мама всегда избегала общества. А вовсе не потому, что она вся такая наукой увлечённая.

— Ты думаешь, что Алина со Стефой тебя бы не прикрыли?

— Уверен, что нет, — покачал головой я. — Как только я бы стал совершеннолетним главой семьи, эта поддержка тут же закончилась бы. Меня бы они прикрывать не стали, я для них был никто.

— Они к тебе хорошо относятся, — заметила Ленка.

— Это они сейчас ко мне хорошо относятся. Если бы я не поднялся сам, они бы мной и не заинтересовались. А скорее всего, сами бы меня использовали.

— Так к чему ты это говоришь, Кени? Ты не хочешь быть главой семьи?

— Не то чтобы я не хочу быть главой семьи, — вздохнул я. — Я просто хотел бы, чтобы это было моим свободным выбором, а не каким-то предназначением, от которого я никуда не могу деться. Ну и вообще я начал задумываться — это я один такой, или у каждого есть своё предназначение? У нас вообще есть какая-то свобода воли?

— Родись ты в мещанской семье, выбор у тебя наверняка был бы гораздо богаче, — пожала плечами Ленка. — Известно же, что чем выше твоё положение, тем меньше у тебя свободы. Вот у княжича, к примеру, нет даже такого выбора, как у тебя. Он будет либо князем, либо мёртвым. И что из того?

Я по-прежнему сомневался.

— Мне кажется, ты просто забиваешь себе голову глупостями. — Ленка вообще была не склонна к рассуждениям на отвлечённые темы. — Просто делай, что должен, вот и всё.

— Как же, как же, слышали[22], — кисло согласился я.

Хотя Ленка была со всех сторон права, меня по-прежнему обуревали сомнения. Всем событиям моей жизни можно было найти простое и логичное объяснение, но я чувствовал в происходящем какую-то неправильность. Очень уж гладко всё происходило. Как только я стал совершеннолетним, мне тут же подарили «Артефакту». Когда я достаточно развился как одарённый, мне немедленно вручили сродство с Силой. Следующий шаг, необходимый для скорейшего развития дара — это получение собственного источника. Разумеется, мне сразу же объяснили, как это сделать. Для источника нужен сатурат? Здесь тоже ждать пришлось недолго — мне удачно подвернулась командировка в место, где эти сатураты добывают, и естественно, там я получил собственный сатурат, который у меня даже не попытались отобрать, несмотря на его уникальность. И так далее и тому подобное. Когда смотришь на эти события по отдельности, каждое из них выглядит вполне естественно и не вызывает ни малейших подозрений. Но все они вместе уже выглядят таким скоплением удачных совпадений, что впору начинать скупать лотерейные билеты — с моей удачей они обязательно выиграют, причём все разом. У меня всё больше крепнет уверенность, что меня аккуратно ведут, и постепенно становится понятно куда — я должен как можно скорее получить способность полноценно общаться с Силой. И что будет тогда? Я получу какой-то приказ? Или Силе просто любопытно послушать как там дела, в другой Вселенной? Не уверен, что я так уж хочу это узнать…

* * *

Мира зашла ко мне в кабинет, и вид у неё был изрядно удивлённый.

— Господин, звонили из канцелярии князя. Передали просьбу посетить князя сегодня в четыре пополудни, если у вас будет возможность.

— Что, вот прямо просьбу? — переспросил я в замешательстве. — И если у меня будет возможность?

— Именно так, — подтвердила Мира.

— Плохой признак, — сказал я задумчиво. — Когда тот, кто может мне приказать, начинает изъясняться подобным языком, то это значит, что у него припасено для меня нечто настолько неприятное, что приказывать ему просто совесть не позволяет.

— Мне кажется, вы слишком пессимистично это воспринимаете, — возразила Мира.

— Посмотрим, — со вздохом отозвался я. — Вот сегодня в четыре и посмотрим.

Без четверти четыре я приехал в Ярославовы Палаты, где меня уже ждали. Однако вместо знакомого кабинета князя меня по длинным переходам повели куда-то в дебри Двора. Путь закончился в довольно милой гостиной, обитой голубым шёлком, где уже был сервирован небольшой столик, и я окончательно уверился, что тема визита мне не понравится.

Князь не заставил себя долго ждать. Был он весел и приветлив, отчего я даже немного засомневался — может, я зря себя накручиваю, и меня ждёт какой-нибудь приятный сюрприз? Мысль эта, впрочем, не задержалась — я, возможно, наивный, но не настолько же.

— Здравствуй, княже, — приветствовал я его в ответ. — Я прибыл по твоему приказу.

— Ну какой ещё приказ, — махнул рукой князь. — Просто выдалась свободная минута, вот я и решил с тобой побеседовать. Попробуй вот этот жасминовый чай, мне его недавно прислали. Говорят, очень редкий сорт, но я, признаться, не особенно в этом разбираюсь.

— Благодарю, княже, — отозвался я, наливая себе чай в чашечку тонкого фарфора. — Я тоже не очень разбираюсь в чае, хоть и пью в основном его.

— Мне доложили, что у тебя появились усовершенствованные мобилки, — заметил князь. — Я надеюсь, мне они будут поставляться в первую очередь?

— Они только тебе и будут поставляться, княже, — ответил я. — Их пока слишком мало. За исключением небольшой части для нас и наших друзей, все они пойдут в твою дружину.

Князь покивал.

— А твои друзья — это…

— Тирины и Ренские, княже.

— И Ренские тоже? — не очень искренне удивился князь. — Помнится, ты говорил, что у вас с ними плохие отношения.

Ну-ну, помнится, ты сам не так давно объяснял мне, что Ренские всегда меня поддержат. Просто память у тебя плохая, вот и забыл. Верю, как не поверить.

— Не с Ренскими, а с Ольгой Ренской, княже, и не плохие, а скорее нейтральные. А с Ренскими вообще у нас отношения хорошие. Мы не забываем, что мы сами Ренские, и они тоже это помнят.

— Да, с родственниками лучше дружить, хотя всякое бывает, — покивал князь. — А что там у тебя с Буткусом, кстати?

— Я дал ему субподряд от твоего контракта на модернизацию бронеходов. Разумеется, под строгим контролем моих людей. Мы Буткуса знаем пока что плоховато, так что пока нет оснований особо ему доверять. Но думаю, всё будет нормально.

— У вас вроде с ним была какая-то стычка? — с незаинтересованным видом спросил князь. — Что-то такое мне докладывали.

— Да какая там стычка, — махнул я рукой. — Молодёжь немного пошалила. Но это пустяки, у нас претензий друг к другу нет. Даже наоборот — познакомились, вот начали сотрудничать по твоему контракту.

Князь не смог сдержать улыбку.

— Ну, это прекрасно, Кеннер, когда люди вот так находят друг друга, устанавливают контакт, начинают сотрудничать…

Я покивал с серьёзным видом.

— Да, княже. Правда, Буткус, похоже, хитроват, но я за ним присмотрю, и особо резвиться не дам.

Мы помолчали, потягивая чай, который и в самом деле был на удивление хорош.

— Как поживает Милослава?

— С ней всё хорошо, княже, — ответил я. — Лечит, преподаёт, занимается наукой.

— Кстати, папа римский очень сердит за то самое поле, — заметил князь.

С чего бы вдруг такая неожиданная тема? У меня появилось ощущение, что мы понемногу начинаем подходить к цели нашей встречи.

— Это понятно, что он сердит, — равнодушно заметил я. — Обидно, конечно, проиграть греческим попам. Ну ничего, в следующий раз он сам у них что-нибудь откусит. Они друг друга уже две тысячи лет покусывают, ничего нового тут нет.

— Думаю, дело не в том, что они проиграли ортодоксам. Скорее потому, что для всего мира это поле служит постоянным напоминанием о поражении папских гвардейцев.

Выглядит так, будто князь зачем-то пытается вызвать у меня чувство вины.

— О каком поражении оно напоминает? — удивился я. — Я своими ушами слышал, как люди папы рассказывали крестьянам, что Христос забрал его гвардейцев в небесную рать, а на этом поле оставил их статуи, чтобы люди помнили святых воинов. Если папа этим недоволен, ему надо предъявлять претензии Христу.

— Мало ли что они там рассказывали крестьянам, — улыбнулся князь.

— Даже так? Какое лицемерие, — осуждающе покачал головой я. — Не ожидал такого от папы. Он вроде наместник бога на земле, как можно опускаться до такого двуличия? Ложь, даже крестьянам, его не красит.

— Ну, насчёт этого пусть они с Христом сами без нас разбираются, но всё же надо признать, что реакция была чрезмерной, — надавил на меня князь.

— Не могу согласиться с тобой, княже, — возразил я. — Реакция полностью соответствовала масштабу нападения. Двести гвардейцев с тяжёлой техникой и полным штатом Владеющих внезапно атакуют тридцать вольников со стрелковым оружием — как это можно назвать? Понятно, что с таким перевесом они рассчитывали на лёгкую победу, но это война, а на войне случаются неожиданности. У противника могут быть свои козыри, и глупо на это злиться.

«Гм», — сказал на это князь и погрузился в раздумья. Я тоже молчал, отпивая чай мелкими глотками с видом истинного ценителя. По всей видимости, князь раздумывал, как преподнести мне свою идею, в чём бы она ни заключалась.

— Понимаешь, Кеннер, — наконец заговорил князь, — государственная политика не всегда подчиняется такой простой логике. Есть факт, что папа недоволен, и это недовольство он переносит на княжество. Неважно, справедливо или нет — мы это недовольство не можем игнорировать, так что давай подумаем, как решить этот вопрос ко всеобщему удовлетворению.

— Если всеобщее удовлетворение будет включать и наше семейство, княже, то я открыт для предложений.

— Вот давай и обсудим это, Кеннер. Люди папы сообщили, что он тяжело болен, и они считают, что лечение папы будет достаточной компенсацией от Милославы за то поле.

— У папы что — не нашлось целительницы? — удивился я.

— У него их всего несколько, и все они низкоранговые, по-моему, не выше пятого. Ты же знаешь, что у империи большая проблема с Владеющими, а к одарённым женщинам они вообще относятся настороженно.

— И в чём ты здесь видишь проблему, княже? Она не откажется принять папу.

— Видишь ли, Кеннер, папа приехать сюда не может. Нужно, чтобы Милослава поехала к нему.

— Это слишком опасно, — отказался я. — И вообще, это может оказаться ловушкой, чтобы выманить её.

— Папа гарантирует полную безопасность. Неужели ты считаешь, что я говорил бы с тобой об этой поездке, если бы у меня были хоть малейшие сомнения? Разумеется, будет и охрана от княжества.

— Даже так будет непросто убедить её куда-то ехать, — заметил я.

— Ты, кажется, глава семьи, — с намёком сказал князь.

— Как ты очень правильно заметил, княже, не всё подчиняется простой логике, — возразил я, а князь на это усмехнулся. — Хотя формально она мне подчиняется, я предпочёл бы не проверять, до каких границ простирается её подчинение. Не говоря уже о том, что я вообще не собираюсь отдавать ей какие-то приказы. Язык приказов — это не тот язык, который я считаю подходящим для общения со своей матерью.

— И как в таком случае ты предлагаешь решить этот вопрос?

— Я вижу единственный путь, — ответил я, — а именно убеждение.

— То есть ты хочешь получить какие-то выгоды? — уточнил князь.

— Она спросит меня, почему она должна ехать, и что я ей отвечу? Прости меня за откровенность, княже, но на том поле она была в своём праве. Она не сделала никакой ошибки, которую ей надо было бы исправлять, так что ссылаться на это бесполезно.

— Папа её, разумеется, наградит.

— Это само собой разумеется, что лечение бесплатным не будет. Но мне кажется, что неопределённого обещания папы будет недостаточно для того, чтобы она бросила свою любимую лечебницу и поехала куда-то за тридевять земель.

— И чего ты хочешь? — хмуро глянул на меня князь.

— Я ничего не хочу, княже. Я пытаюсь понять, чего захочет она.

— И чего она захочет?

— Я могу лишь предполагать. Единственное, что может её заинтересовать, так это что-то для её лечебницы. Например, твоё разрешение переманить у тебя двух целительниц.

— Ты что, считаешь, что целительниц в княжестве некуда девать? — недовольно сказал князь. — Двух лишних у меня нет. Можно поговорить об одной, и это не обсуждается.

— Но по выбору Милославы, — уточнил я.

Князь поморщился и неохотно кивнул.

— Вот ещё что, Кеннер, — добавил князь, — папа настаивает, чтобы ты ехал вместе с ней.

— Я? Зачем? — я настолько поразился, что похоже, открыл от удивления рот.

— Сам ничего не понимаю, — пожал плечами князь. — Его посланник несёт какую-то чушь насчёт того, что папа очень хочет с тобой познакомиться. У меня вообще сложилось впечатление, что он и сам в недоумении.

Глава 12

Ехали мы всей семьёй, потому что Ленка категорически отказалась расставаться со мной. Я её решение полностью поддержал — для меня самого мысль о расставании была невыносимой. Сборы, однако, затянулись надолго и вымотали мне все нервы. Не думал я, что моя первая заграничная поездка будет происходить с таким пафосом. Собственно, я и в старом мире особо по заграницам не ездил — побывал разок в Турцию, но там всё было гораздо проще. Три звезды, всё включено, минимум сборов — и можно на две недели останавливать мозговую активность. Здесь же я всерьёз задумался насчёт того, не придётся ли прицеплять к составу ещё один багажный вагон.

Немаленькую гардеробную мои женщины умудрились забить до отказа. Моим там был небольшой уголок, но Ленка проследила, чтобы он тоже не пустовал. Я принял это как неизбежное — когда девочки перестают наряжать кукол, они начинают наряжать мужей. Поскольку детей у нас пока что не было, я был единственным объектом заботы, и имел её полной ложкой.

Наконец все сборы и хлопоты подошли к концу, и нас встретил уже ставший привычным Смоленский вокзал, откуда и начинался наш путь в Рим. С нами также отправлялись два десятка охраны, для которой к нашему составу прицепили дополнительный вагон. Я посчитал, что этого будет достаточно — от серьёзного нападения нам не отбиться с любыми силами, а для того, чтобы охранять состав и при случае пугнуть мелких шакалов, двух десятков вполне хватит. От княжеской охраны я категорически отказался — я не хотел даже в такой мелочи оказаться обязанным князю, к тому же при сколько-нибудь серьёзном нападении толку от княжеской охраны всё равно никакого бы не было.

Двенадцатый перрон для литерных поездов находился в стороне от основных перронов и имел отдельные ворота, чтобы Очень Важные Персоны могли прибывать на лимузинах прямо к своему салон-вагону. Вот и мы прибыли. Я посадил женщин в вагон и отправился к старшему диспетчеру, чтобы подтвердить маршрут.

— Здравствуйте, господин Кеннер, — приветствовал меня старший диспетчер. — С вашим маршрутом есть сложности.

— Вот как? — удивился я. — Какие именно?

— В вашей заявке указан маршрут Менск[23] — Вратиславия[24] — Прага — Медиолан[25] и далее. Я бы очень советовал вам заменить эту часть маршрута на Киев — Львов — Вена — Медиолан.

— Поясните, пожалуйста.

— Дело в том, господин Кеннер, — диспетчер заколебался, пытаясь сформулировать свою мысль, — что ваш маршрут, возможно, является не вполне безопасным. Были случаи пропажи нескольких литерных поездов во время прохода через Польшу.

— Как такое возможно? — не поверил я. — Насколько я знаю, там существует регулярное железнодорожное сообщение, и ни о каких проблемах не сообщалось.

— С регулярными поездами действительно нет никаких проблем, — подтвердил старший диспетчер. — Но с литерными поездами иногда случались неприятности — они просто исчезали. Должен заметить, что пропаж было немного, и происходили они достаточно редко. Но тем не менее такие случаи были, и моей обязанностью является предупредить вас о возможном риске.

— А что при этом говорили королевские власти?

— Они неизменно заявляли, что вина лежит на наших вольных отрядах, отрабатывающих контракты в Польше, и пытались возложить вину на нас. Вообще добиться от них сотрудничества обычно невозможно.

Я глубоко задумался. Мне совсем не хотелось связываться с польской шляхтой, для которой и свой-то король не был авторитетом. Гарантии же пригласившего нас папы для них и вовсе ничего не значили. Фактически каждый магнат творил на своих землях что хотел, и учитывая, что воинские формирования магнатов частенько превосходили армию короля, воздействовать на них было практически невозможно. Нельзя, впрочем, было сказать, что в Польше царила полная анархия — скорее некое бурление, однако иностранец, не имеющий за своей спиной влиятельного заступника из местных, из этого бурления мог и не выплыть.

С другой стороны, мне ещё меньше хотелось посещать Вену. Если один я, в принципе, мог бы проехать Вену без остановки, вместе с матерью это было совершенно невозможно. От человека её положения и влияния это было бы воспринято как оскорбление императора — да нам, скорее всего, и не дали бы этого сделать, настоятельно порекомендовав дождаться аудиенции. Император при этом сразу бы аудиенцию не дал — дворцовый этикет требует как минимум неделю, и это ещё считается мгновенным. В самом лучшем случае нам пришлось провести бы в Вене не меньше пары недель, а скорее всего, гораздо дольше. Наверняка там случился бы бал или ещё какое-нибудь мероприятие, на которое мать получила бы приглашение, и от которого было бы невозможно отказаться, не оскорбив императора.

— Оставляйте старый маршрут, — наконец со вздохом сказал я. — Будем надеяться на лучшее.

* * *

Наш поезд двигался на запад, и привычные бревенчатые избы с резными наличниками давно уже сменились какими-то побеленными халупами, которые после пересечения польской границы стали выглядеть откровенно жалко. Хотя было бы наивным считать тамошних крестьян нищими — думаю, они на самом деле ничуть не беднее наших. Скорее это элемент мимикрии — в стране, где огромная часть населения кормится с меча, выглядеть богато могут себе позволить только те, кто по-настоящему силён. Холоп же может жить спокойно только тогда, когда он аккуратно платит баронский налог и при этом выглядит голодранцем, с которого больше нечего взять. Отсюда вся эта показная нищета — дурак, который рискнёт показать богатство, этого богатства быстро лишится.

В Брудно[26] наш поезд прибыл поздним вечером. Столица Брудненского воеводства была довольно заштатным городком, если не считать внушительного замка воеводы и большой узловой станции, где наш маленький состав и разместили на запасном пути изрядно вдалеке от живописного каменного здания вокзала. Городок, хоть и небольшой, был довольно чистым и выглядел очень мило — старинные двух— и трёхэтажные дома в центре, и опрятные разноцветные коттеджи по окраинам. Контраст с деревнями был разительным, особенно для непривычного к таким контрастам путешественника. У нас в княжествах не было значительной разницы между крестьянином и городским рабочим. Денег общинник зарабатывал, конечно, поменьше, но если учесть, что на продукты ему тратиться практически не приходилось, то получалось, что жил он, пожалуй, и получше городского. Были деревни и победнее, и побогаче, но всё же кардинального различия не было.

В Польше всё было иначе — чистые, и с виду довольно зажиточные дома городских резко отличались от убогих обиталищ сельских жителей. Объяснялось это просто — магистраты содержали достаточно боеспособную городскую стражу, защищавшую горожан от произвола шляхты. Тех, кто возмущается репрессивной ролью государства, стоило бы заставить немного пожить в польской деревне. Личный опыт жизни в стране со слабой властью заставляет на многие вещи взглянуть иначе — вот и в моём старом мире тот, кому довелось пожить в девяностые, революций и потрясений обычно не жаждет.

Мы планировали заправиться здесь топливом и водой и немедленно отправиться дальше, чтобы к утру добраться до Вратиславии. Однако заправлять нас почему-то не торопились. Когда после подачи заявки пошёл второй час, но никаких рабочих с цистернами не появилось, я направился к начальнику вокзала.

Кабинет начальника был ожидаемо заперт — время было довольно позднее. «Славен, — обратился я к сопровождавшему меня десятнику, — пошли-ка своих парней за дежурным по вокзалу», а сам присел на стоящий у стены диванчик. Не прошло и пяти минут, как ратники притащили ко мне трясущегося помощника со слегка опухшей щекой. Опухоль на щеке я предпочёл проигнорировать — раз она появилась, значит, без этого было не обойтись.

— А скажи-ка мне, уважаемый, почему мы должны ждать? — вежливо осведомился я. — Быстро заправляй состав.

— Никак невозможно, ясновельможный пане, — заюлил тот, — до утра ничего нельзя сделать.

— Ты что, пся крев, вообразил себя бессмертным? — удивился я. — Если я прикажу прибить твою шкуру к этой двери, то может быть, следующий дежурный окажется поумнее?

— Виноват, ясновельможный пане, — дежурный побледнел, — то приказ начальника вокзала. До утра ничего решить невозможно.

— А где живёт начальник вокзала? Я, пожалуй, прикажу притащить его сюда, да и решим вопрос.

Дежурный от этой идеи пришёл в совершеннейший ужас и потерял всякую способность к коммуникации, беспрерывно повторяя «Никак невозможно».

— Ладно, отпустите его, пусть идёт, — махнул я ратникам и задумался. Дело выглядело крайне подозрительным — начальник вокзала был слишком мелкой фигурой, чтобы приказать задержать литерный поезд с явно непростыми пассажирами. Ясно, что приказ отдал кто-то повыше — если и не воевода, то кто-то совсем недалеко от него. Вытаскивать из дома начальника вокзала было бесполезно, да и опасно — дело, скорее всего, кончилось бы стычкой с местными. Ссылаться на приглашение папы тоже смысла не имело — поляки папу, конечно же, очень уважали, но его слово для них весило немного. Даже меньше, чем слово их короля, которое не весило практически ничего. Подумав, я в конце концов просто пожал плечами — сделать что-то прямо сейчас было невозможно, и уехать отсюда без топлива мы всё равно не могли. Оставалось только ждать утра.

Я приказал выставить двойные посты, но ночь прошла спокойно, никто нас не потревожил. Утром за завтраком мама спросила:

— А что мы делаем в этой деревне, Кеннер?

— Нас здесь задержали по приказу местного воеводы, — ответил я небрежно. — Скорее всего, будут вымогать у нас деньги.

— Вымогать у нас деньги? — повторила мама, подняв бровь.

— Это Польша, мама, — я безразлично пожал плечами, — они не могут не попытаться.

Она посмотрела на меня с интересом, а затем кивнула и молча продолжила завтрак. Все вокруг постоянно оценивают, как я выпутываюсь из очередных неприятностей, кроме Ленки, пожалуй. Ей это неинтересно и вообще не нужно — мы с ней в некотором роде одно целое. А вот мама всё время поглядывает, как я справляюсь. Я, конечно, всегда буду для неё любимым сыном, но мне приходится постоянно доказывать, что я настоящий глава семьи, который достоин того, чтобы ему подчиняться.

Когда завтрак подошёл к концу, и я допивал свою утреннюю чашку кофе, в столовую заглянул один из ратников:

— Господин, там на перроне человек спрашивает вас. Говорит, что он от воеводы.

— Дворянин? Как он выглядит? — поинтересовался я.

— Скорее, как мошенник.

— Что уже многое говорит о местном воеводе, — заметил я. — Хорошо, скажи ему, что я сейчас выйду.

— Не будешь приглашать его в вагон? — с любопытством спросила мама.

— Жулика, который пришёл вымогать деньги? Слишком много чести.

Посланник воеводы и впрямь выглядел как мошенник, или скорее, как поверенный, специализирующийся на сомнительных делишках. Бегающие глаза и лицо прохиндея в сочетании с богатой одеждой создавали как раз такое впечатление. Сабли на боку не было — стало быть, и в самом деле не дворянин. В Польше именно сабля была отличительным признаком дворянина. У нас обычай носить шпагу давно вышел из моды, и заменился сословными знаками, а вот поляки в этом смысле более консервативны.

— Слушаю вас, уважаемый, — довольно сухо обратился я к визитёру, пропустив этап приветствий. — Кто вы?

— Моё имя Янек Колоджей, ясновельможный пане, — угодливо кланяясь, представился тот. — Я к вам с поручением от его вельможности пана воеводы. Невдалеке от нашего славного града находятся владения пана Войчеха Михальски, старшины Прушкова. Пан Войчех позорит шляхетское достоинство, нападая на мирных путешественников. — Янек закатил глаза в картинном негодовании. — Его вельможность, беспокоясь о вашей безопасности, поручил мне предложить вам охрану, которая проводит вас до Вратиславии в целости.

— Не интересует, — покачал я головой.

— Ясновельможный пан не понимает, — в наигранном отчаянии всплеснул руками Янек. — Очень много достойных людей пострадало от произвола пана Войчеха. Эта дорога чрезвычайно опасна, его люди наверняка уже дали ему знать о вас. Вам крупно повезло, что его вельможность пан воевода вошёл в ваше положение и согласился предоставить вам охрану.

— Не интересует, — повторил я.

— У ясновельможного пана трудности с пониманием? — предположил Янек.

— Ясновельможный пан может разбить тебе морду за хамство, — выступил я со встречным предложением.

— Прошу прощения, — поклонился Янек, метнув на меня злобный взгляд исподлобья.

— Иди и скажи начальнику вокзала, что если через десять минут он не начнёт заправлять поезд, я прикажу отрезать ему уши.

С этими словами я повернулся и зашёл в вагон.

— Чего он хотел? — подняла глаза от книжки мама, когда я вернулся в столовую.

— Сказал, что вёрст через десять нас будут грабить, и предложил откупиться. Здешний воевода работает в паре со старшиной Прушкова — того, кто отказывается заплатить воеводе, грабит старшина.

Мама равнодушно кивнула, возвращаясь к своей книжке.

* * *

Поезд резко содрогнулся и с визгом тормозных колодок начал останавливаться, периодически дёргаясь. При очередном рывке кофе из недопитой чашки выплеснулось на мамину книгу. Наконец поезд окончательно остановился.

— И что это такое? — обманчиво спокойно спросила мама.

— Полагаю, нас грабят, — сказал я, пожав плечами.

Мама резко поднялась и стремительно направилась к выходу. Насколько я её знаю, сейчас она была в бешенстве, и мне совсем не хотелось видеть, что произойдёт дальше. Накатившее через пару минут сосущее чувство в животе, быстро ставшее болезненным, только подтвердило, что ничего хорошего я там не увижу. Реальность заколебалась, сморщилась старым покрывалом и после нескольких мгновений пугающего ощущения падения в ничто постепенно начала возвращаться в норму.

Я осторожно отодвинул шторку и выглянул в окно. Рядом с вагоном стояла поблескивающая металлом группа скелетов с винтовками в изорванных кунтушах. Чуть подальше несколько скелетов стояли за высокими станками с крупнокалиберными пулемётами, а за ними возвышалась пара лёгких бронеходов. В самом центре этой композиции стоял сервированный раскладной столик, за которым в походном кресле вальяжно развалился скелет в порванной, но богатой одежде, надо полагать, тот самый прушковский старшина Войчех Михальски. Точнее, бывший старшина.

Я поморщился и отпустил шторку. Мама опять решила продемонстрировать свой жутковатый фокус. Не то чтобы я так уж жаждал разнообразия, но мне вполне хватило одного раза. Впрочем, чего у этого фокуса не отнять, так это доходчивости. Вложенное послание сразу и полностью доходит даже до последнего имбецила. Не думаю, что кто-то ещё решится нас побеспокоить.

Я бросил взгляд на стол. Там по-прежнему в лужице кофе лежала мамина книга. Я посмотрел на стоящую в ступоре служанку:

— Приведи здесь всё в порядок. Или ты ждёшь, когда госпожа проявит недовольство?

Бледная служанка побледнела ещё больше и метнулась к столу. Я вздохнул и двинулся к выходу. Мама как раз возвращалась в вагон; я подал ей руку и помог забраться на высокую подножку.

— Я уже отдала нужные распоряжения, Кеннер, — сказала мама. — Ратники сейчас уберут барьер, и мы поедем.

* * *

Томек Дуда по кличке «Ржавый» жизнью был доволен вполне. Служба в дружине старшины — это гораздо лучше жизни деревенского холопа. У любой деревни есть хозяин, а значит, и у холопа он тоже есть. Холоп только называется вольным — продать его, конечно, нельзя, а допустим, выпороть можно запросто. Да и продать можно, если очень захотеть… есть способы.

Томек вытянул свой счастливый билет, когда уговорил двоюродного дядьку походатайствовать за него. Нет, всё было не так просто, конечно, и Томеку даже не хотелось вспоминать, чего это ему стоило, но он не прогадал. В дружине жизнь тоже лёгкой не была — старшаки нагружали салаг выше крыши, — но всё же это даже близко не могло сравниться с холопской долей.

Короче говоря, Томек Дуда по кличке «Ржавый» жизнью был доволен — до этого дня. В этот день их подняли рано и отправили к железной дороге. Дело было привычным и вопросов ни у кого не вызывало. Салаги приволокли и взгромоздили на рельсы барьер, затем поставили и накрыли столик для старшины. Чуть позже подъехал старшина, и подошли бронеходы.

Старшина расположился за столом, потягивая вино — он предпочитал заниматься оценкой трофеев с комфортом. Старшаки заняли позицию перед ним, прикрывая старшину от возможного нападения на тот случай, если вдруг кто-то из клиентов окажется достаточно сумасшедшим, чтобы попытаться драться — были случаи, были. Пулемётчики заняли свои места, салаг поставили примерно в районе головы и хвоста состава, чтобы отслеживать возможных беглецов. Всё было готово к встрече, и оставалось только ждать очередных дураков, которые не захотели поладить с воеводой по-хорошему.

Томеку выпало дежурить у барьера в паре с толстым Кшиштофом. Толстяк был существом подлым и злопамятным, и у Томека не было ни малейшего желания с ним общаться, тем более что Кшиштоф общаться предпочитал в основном подколками. Кшиштоф несколько раз пытался завязать беседу, но Томек попытки разговорить его не поддержал. Так они и ждали в молчании, пока не показался поезд.

Как и ожидалось, поезд затормозил и остановился перед барьером. Затем дверь открылась и из вагона спустилась женщина, причём красивая женщина. Да нет, не просто красивая женщина — редкая красавица. Старшаки заухмылялись и загомонили, а Томек завистливо причмокнул, подумав, что у старшаков сегодня будет праздник. Если, конечно, им что-то останется после старшины.

Однако это оказалось последней мыслью, которую он подумал — дальнейший ход событий вымел у него из головы все мысли, и он просто наблюдал происходящее, не в силах пошевелиться. Мир как-то странно застыл, и дружинники перед женщиной словно окаменели. А потом подул ветер — не настоящий ветер, воздух был по-прежнему неподвижен, — а какое-то безмолвное движение, которое, казалось, выдувало из тела душу. Томек, оцепенев от ужаса, смотрел, как адский ветер разрывал кунтуши и без следа сдувал плоть с костей, оставляя отблескивающие металлом скелеты.

В себя он пришёл, только когда ветер начал стихать, оставив после себя металлические скелеты в металлических лохмотьях. «Матка боска Ченстоховска», — пробормотал Ржавый, а затем ноги сами понесли его прочь.

Практически сразу его обогнал Кшиштоф. Томек никогда бы не подумал, что толстый Кшиштоф может бежать, перебирая ногами так быстро, что виделось только мелькание. Затем Ржавый снова ощутил спиной дыхание адского ветра, и прибавил ходу, обгоняя толстяка.

Упали без сил они одновременно, уже возле замка старшины. Кроме них, спаслось ещё двое салаг, стоявших в хвосте состава. В этот день Томек Дуда, собрав свои пожитки, вернулся обратно в свою деревню.

* * *

— Для меня всё же очень непривычно видеть тебя с этой стороны, мама, — признался я.

— Осуждаешь меня? — бросила на меня острый взгляд мать.

— Ни в коем случае, — отказался я. — Тем более что именно на тебя я и рассчитывал, больше мы ничего им не могли противопоставить. Просто я привык считать тебя образцом доброты и сострадания, и видеть тебя такой для меня странно и непривычно.

— Ты считаешь медикусов добряками, Кеннер? Напрасно. Мы видим столько страданий, что перестаём на них реагировать. Равнодушие — это наша защитная реакция и наша профессиональная болезнь. Никогда не доверяй участию медикуса, это всего лишь маска. Нам ведь не так уж редко приходится действовать против интересов больного. К примеру, ты знаешь, что лекарка обязана блокировать репродуктивную функцию носителя наследственного заболевания?

Что-то это попахивает фашизмом. Помнится, они тоже принудительно стерилизовали больных. Правда, только психических, но разницы, в сущности, никакой. По всей видимости, клятва Гиппократа здесь в обиход не вошла. Впрочем, и там у нас мало кто воспринимает её всерьёз.

— Ничего не могу сказать насчёт целесообразности, — заметил я, — но с морально-этической точки зрения это выглядит очень сомнительно. Как можно лишать человека возможности оставить потомство?

— Это закон, — пожала плечами она. — К примеру, кое-где практикуется законодательное ограничение рождаемости — как это выглядит для тебя с морально-этической точки зрения? Или вот лекари не всегда могут вылечить бесплодие, но тебя же не возмущает факт, что бесплодные не могут оставить потомство?

— Это другое, — возразил я. — Одно дело, когда это результат случайности, ошибка природы, и совсем другое, когда это осознанное решение постороннего человека.

— Не берусь судить, что в природе случайность, а что нет, — заметила мама, — но я не вижу принципиальной разницы между этими случаями. Медикусы просто фиксируют решение природы о том, что данный индивидуум не может оставить здоровое потомство. Если уж ты взялся апеллировать к этике, взгляни на это с другой стороны. Кто будет оплачивать лечение ребёнка с наследственным заболеванием? Разве это не безответственно — рожать заведомо больных детей?

— Почему ты не допускаешь, что родитель сможет оплатить лечение ребёнка?

— Зачем все эти сложности в таком случае? — удивилась мама. — Можно просто оплатить своё лечение у целительницы, тогда блокировка снимается. Закон всего лишь препятствует рождению заведомо больного ребёнка. Кеннер, меня беспокоит твоё отношение. Ты сложнейшую проблему общества сводишь к переживаниям отдельного индивидуума. Для руководителя, от которого зависят тысячи людей, это совершенно непозволительно.

— Ну, руководство людьми не должно исключать моральные нормы, — не согласился я.

— Это замечательно, что для тебя важны моральные нормы, но ты смотришь на ситуацию слишком однобоко. Ты рассматриваешь только права больного, но почему-то забываешь, что у его детей тоже есть права. Вот недавний пример: оба родителя не больны, но несут дефектный ген. Первый ребёнок также носитель дефектного гена, но он здоров, а вот второй родился с муковисцидозом. Мать отказалась забирать его после родов, и он попал в приют. Что твоя мораль говорит по поводу этого случая?

— Выглядит не очень хорошо, — согласился я.

— Согласись, что страдания его родителей, которым после этого запретили иметь детей, не идут ни в какое сравнение со страданием их брошенного ребёнка. Ему, правда, повезло, что он в конце концов попал в мою лечебницу, но ведь туда попадают далеко не все. Да и будучи вылеченным, он всё равно остался брошенным.

— Моё суждение было поспешным, — признал я. — Я уже не уверен, что будет правильным в такой ситуации.

— У этой проблемы есть более глобальная сторона — кроме прав родителей и ребёнка, есть ещё права общества, — продолжала мама. — Давай рассмотрим этот вопрос немного шире, отвлекаясь от судьбы какого-то конкретного человека. Если мы позволяем бесконтрольное рождение детей с наследственными дефектами, то это прямой путь к вырождению популяции. Раньше за этим следили боги — вот у них были действительно жестокие методы чистки генофонда. Отдельный человек для богов значит меньше, чем ничто. Сейчас мы стали заботиться о чистоте генов сами — не даём появляться дефективным детям, лечим больных, проводим профилактику. Но боги за нами приглядывают, и стоит нам перестать следить за генетической чистотой, этим займутся они. И нам это не понравится, можешь быть уверен. Причём это даже не худший вариант. Самый плохой вариант — это когда за генофондом никто не следит, тогда дело рано или поздно неизбежно кончится вырождением популяции. Поставь себя на место того же князя — выберешь ли ты интересы тех, кто не в состоянии оплатить лечение своих наследственных заболеваний, если за это впоследствии придётся заплатить возможным вырождением своего народа? Правитель не может позволить себе действовать исходя из эмоций.

Глава 13

Остальную Польшу мы проехали без каких бы то ни было проблем, с единственной остановкой во Вратиславии. Но и там вратиславский воевода никак себя не проявил и как будто нас вообще не заметил. Станционные службы без малейших задержек обеспечили нас всем необходимым и немедленно отправили дальше. Возможно, брудненский воевода был единственным разбойником в Польше, хотя я скорее поставил бы на то, что местные каким-то образом уже узнали о случившемся и предпочли с нами не связываться.

Прага встретила нас зимней моросью. Наш поезд завели на специальную стоянку для литерных поездов, далеко от здания вокзала, который от литерного перрона не был даже виден. Лишь издалека слышались какие-то объявления для пассажиров на немецком, из которых до нас доносились только отдельные слова. По отзывам, этот самый старый пражский вокзал на Панкраце был жемчужиной старинного зодчества, но он меня не заинтересовал — я достаточно равнодушно отношусь к архитектуре, да и не думаю, что здешняя Прага так уж сильно отличается от той.

— Будем заниматься туризмом? — поинтересовалась ещё не до конца проснувшаяся Ленка.

— А ты хочешь? — спросил я.

В ответ она настолько заразительно зевнула, что я сам зевнул в ответ, а мама засмеялась.

Надо отметить, что хотя Прага не особо отличалась, сами чехи были заметно другими. В том мире гуситские войны, а затем и Тридцатилетняя война повыбили всех пассионариев, и от былых лютых отморозков остались только пацифисты с пивным брюхом. Но там — это не тут. Здешние чехи жвачными не стали. Впрочем, чехов как таковых здесь и не было — хотя по деревням по-прежнему говорили на моравском и силезийском диалектах, горожане уже считали себя немцами, и деревенских частенько вообще не понимали. Словом, буйные у здешнего населения сохранились в полном комплекте, и оттягивались они как могли, разнообразно и со вкусом.

— Вообще Прага сейчас — это мировой центр сатанизма, — заметил я.

— Сатанизма? — переспросила Ленка, а мама вопросительно подняла бровь.

— Сатана — это христианский антибог, — пояснил я. — В религиях единобожия антибог чуть меньшего ранга, чем главный бог, является необходимым элементом. Поскольку единый бог по определению является всеобъемлющим, то сразу возникает вопрос: отчего же в таком случае мир не представляет собой идеальное место, и кто в этом виноват? Для того чтобы это объяснить, вводится понятие Врага, на которого и списывается несовершенство мира.

— Так он на самом деле существует, или просто выдуман для удобства попов? — заинтересовалась Ленка.

— Спроси меня что-нибудь полегче, — вздохнул я. — Откуда мне знать? Если говорить о моём личном мнении, то оно состоит в том, что он существует, но появился не сам по себе, а был создан богом специально.

— И что, папа позволяет сатанистам спокойно существовать?

— Я бы не сказал, что он позволяет им существовать. Скорее, он мирится с их существованием. Всегда находятся те, кого не устраивает официальная религия, так что секты и ереси были и будут. А иметь известного и привычного противника гораздо удобнее. К тому же какой может быть антибог без поклонников? Попам ведь тоже нужен враг, чтобы держаться в тонусе. Жизнь — борьба, вот они и борются. Умеренно борются, без фанатизма, чтобы случайно вдруг не победить. Вот к примеру, в Праге находится единственный открыто существующий храм Сатаны. Вообще-то, официально считается, что это просто макет для туристических и образовательных целей, а также для ведения антисатанистской пропаганды, но по слухам, временами там и службы. проводятся

— А мы туда сходим? — загорелась Ленка.

— Ну уж нет, — содрогнулся я. — Средоточие силы бога, а тем более антибога — это не то место, которое стоит посещать одарённому.

Мама согласно кивнула.

— Да и вообще, — продолжал я, — нужно быть полным идиотом, чтобы туда соваться. Просто даже умные люди порой удивительно глупеют, когда становятся туристами. Мозг у них уходит в отпуск, что ли.

Нас прервала горничная, которая заглянула в салон-вагон и обратилась ко мне:

— Господин, вас спрашивает какой-то человек. Он говорит, что наместник приглашает вас к себе, и что его прислали вас проводить.

— Неожиданно, — с удивлением заметил я. — Этому-то что от нас надо?

— Тоже денег? — предположила мама.

— Вряд ли, — не согласился я. — Местные, конечно, народ диковатый, но это не Польша. Это уже империя, а в империи есть законы. Вот так просто взять и потребовать денег здесь всё-таки не принято.

Пражский наместник был толст, лыс и выглядел встревоженным. После недолгих приветствий он сразу перешёл к главному вопросу.

— Чем мы обязаны вашему визиту, шевалье, и каковы ваши планы?

— Мы здесь проездом, ваше сиятельство, — ответил я. — Возможно, вам известно, что мы направляемся в Рим по приглашению его святейшества.

Наместник улыбнулся и кивнул.

— Но скорее всего, нам придётся немного задержаться в вашем прекрасном городе, — продолжал я.

Улыбка исчезла без следа, и наместник нахмурился.

— Мы должны пополнить запасы, — пояснил я. — А пока нам доставляют продукты и всё прочее, у нас будет достаточно времени на знакомство с окрестностями.

— О, это совсем не проблема, — расслабился наместник. — Вам нет ни малейшей необходимости этого дожидаться. Я сейчас же распоряжусь, чтобы вам без промедления доставили всё потребное.

Кажется, нам здесь совсем не рады. Разве так надо встречать богатых туристов в туристическом городе? Вместо того, чтобы таскать нас по пивным и втюхивать сувениры, нас отсюда, похоже, просто выпихивают.

— Вероятно, это будет невежливо со стороны сиятельной Милославы, если она отправится дальше, не встретившись с его величеством.

— Нет-нет, его величество в настоящее время не может никого принять, — в голосе наместника прорезалась паника.

— Не будет ли наш поспешный отъезд воспринят как оскорбление его величества? — настаивал я.

— Ни в коем случае, — твёрдо отказался наместник. — Никакого оскорбления в этом не будет. Просто в настоящее время такая встреча невозможна. К нашему глубокому сожалению. Не сомневайтесь, шевалье, мы сделаем всё, чтобы снабдить вас всем необходимым буквально в ближайший же час. И разумеется, в другое время его величество будет рад принять сиятельную Милославу.

Какое, однако, настойчивое стремление расстаться с нами как можно скорее. Вероятно, весть о нашей маленькой размолвке с паном Войчехом уже разнеслась по окрестностям, и наместник предпочёл бы не давать маме возможность украсить этот замечательный город скульптурами своего производства. И кстати, совершенно напрасно — это пошло бы на пользу городу, и наверняка привлекло бы массу туристов. Ну а король Богемский и Моравский и вовсе не желает рисковать, чтобы случайно себя не увековечить. Это даже странно — вроде все правители питают слабость к своим памятникам, некоторые так и при жизни начинают их ставить. Правда, не все готовы пустить себя на памятник, может, в этом всё дело.

Но всё же, если задуматься, чувствуется здесь какая-то странность. В этом мире нет интернета и телевидения, и новость о событиях в Польше не должна была распространиться настолько широко. Да и в любом случае — что из того, что она расправилась с дорожными грабителями? Из этого же никак не следует, что она начнёт убивать всех встречных-поперечных. Такой ничем не обоснованный страх трудно объяснить, а если я не вижу разумного объяснения, значит, я чего-то не знаю. Надо бы при случае поговорить об этом с мамой — не исключено, что причина и в самом деле есть.

* * *

Домики предместья сменились четырёх— и пятиэтажными домами. Мы уже вне всякого сомнения были в Риме, и наше четырёхдневное путешествие подходило к концу.

Вопреки распространённому заблуждению, литерный поезд совсем не подразумевает быстрое передвижение, скорее наоборот. Поезда царствующих особ и в самом деле мчатся быстро, но ради простого дворянского путника никто не станет ломать расписание движения. Приоритетом пользуются регулярные пассажирские поезда, а мы обычно конкурируем с товарными составами. И когда диспетчеру приходится выбирать кого отправить первым — литерный поезд или состав с углём, то литерный уходит первым далеко не всегда. Литерный поезд — это прежде всего комфорт; когда важнее скорость, выбирают дирижабль, в котором комфорта обычно маловато.

Рим впечатлял. Вообще-то любая деревня считает себя центром Вселенной, но у Рима хотя бы есть для этого основания. Его заслуженно называют Вечным городом — насчёт вечности Тибулл[27], конечно, здорово преувеличил, но всё же в сравнении с Римом что Лондиниум, что Лютеция[28] выглядят дикарскими новостройками.

Колёса простучали по мосту над свинцовыми водами Тибра, и поезд стал понемногу замедлять ход, плавно огибая невысокие холмы Париоли. Убогие новостройки, напоминавшие мне хрущёвки, остались позади, и по сторонам замелькали трёхэтажные дома старинной постройки, разделённые длинными лестницами. Наконец холмы разошлись, пути начали ветвиться и разбегаться, и буквально через несколько минут впереди и справа показалась огромная арочная крыша из стекла и металла, закрывающая основные перроны вокзала Монти Париоли — главного вокзала Рима. Наш поезд, однако, отклонился в сторону и медленно подполз к небольшому перрону для литерных поездов; заскрипели тормоза, лязгнули сцепки, и наш путь благополучно завершился. Здравствуй, Рим!

— Куда мы теперь? — полюбопытствовала Ленка.

— Не имею ни малейшего представления, — честно ответил я. — Зависит от того, как нас встретят, и встретят ли вообще. Если нет, будем как-то определяться с гостиницей, жить в поезде мне уже надоело.

Однако нас всё же встречали. На перроне нас дожидалась довольно любопытная пара — маленький чернявый и кудрявый персонаж, который, казалось, ни секунды не мог оставаться неподвижным, и здоровенный парень флегматичного вида, который к нашему появлению остался совершенно равнодушным.

— Сиятельная… синьор… синьора… — затараторил маленький. — Какая честь, какая честь! Я счастлив первым приветствовать вас в нашем великом городе! Позвольте представиться — меня зовут Джованни Роско, я буду иметь честь быть вашим переводчиком и вообще чичероне[29].

«Буду иметь честь быть» — не знаю, какой из него чичероне, но как переводчик, он мне уже нравится.

— А этого большого парня зовут Фабио, он будет вашим телохранителем, — непрерывным потоком изливался Джованни. — У нас, конечно же, нет никаких бандитов, совсем никаких, синьорам совершенно нечего опасаться, однако воры иногда встречаются. Мелкие воры, их немного, но они мерзавцы, для них нет ничего святого. А наш Фабио знает, как обращаться с уличной швалью. Этот парень — скала! — с гордостью заявил он и ткнул здоровяка кулаком в живот. Тот остался по-прежнему безразличным к любым внешним воздействиям, всё так же меланхолично глядя вдаль.

Я посмотрел на своих женщин. Ленка круглыми глазами смотрела на это представление со смешанным чувством восхищения и ужаса. Мама выглядела спокойно-доброжелательной, но я чувствовал её веселье. Спектакль и в самом деле был хорош, но у меня было ощущение, что нам очень скоро надоест смотреть его на бис.

— Скажите, Джованни, где нам лучше поселиться? — прервал я нашего чичероне.

— Что значит «где поселиться»? — захлебнулся от ужаса Джованни. — Вы гости его святейшества, да продлит господь его годы! Для вас выделено палаццо дельоспити дель папа[30], его уже подготовили к вашему приезду. Прошу, прошу! Ваша машина ждёт! Не беспокойтесь о ваших вещах, о них позаботятся.

Джованни и в лимузине продолжал с упоением трещать, размахивая руками.

— Взгляните направо, синьоры, видите этот тёмно-синий купол с прекрасными статуями вокруг? Это купол церкви Сант-Агостино, там собирается конклав для выборов папы, ну вы знаете, это кардиналы, они сидят, сидят, и вдруг раз! — идёт белый дым, у нас новый папа, все счастливы и смеются. Наш папа просто ангел, храни его Дева Мария, пусть живёт он тысячу лет, но может быть, вам повезёт, и вы сможете увидеть выборы нового папы.

Мама закатила глаза.

Небольшой двухэтажный дом и в самом деле был неплох, хотя называть его дворцом было всё же преувеличением. Мы разместились там достаточно просторно, да наша семья и не избалована — мы привыкли жить в небольшом доме с минимумом слуг.

— Джованни, — обратилась к чичероне мама, — у меня есть для вас задание.

Джованни открыл рот, приготовившись выдать очередную порцию шума.

— Молчать! — веско сказала мама, и в голосе её звякнул металл. Джованни захлопнул рот. — Отныне вы будете разговаривать со мной только отвечая на вопросы, кратко и по существу. Если вы будете донимать меня пустой болтовнёй, я буду вынуждена внести исправления в ваш речевой аппарат.

Чичероне побледнел.

— Вижу, что до вас дошло, — с удовлетворением сказала мама. — Очень хорошо, не люблю калечить людей. Итак, пригласите ко мне личного лекаря папы, и пусть он привезёт полную лечебную карту со всеми результатами анализов. В дальнейшем ваши услуги мне не потребуются — туризмом я не интересуюсь, а с нужными мне людьми я вполне смогу общаться на латыни. Выполняйте.

Джованни без слов испарился.

— А что было делать? — виновато сказала мама в ответ на мой взгляд. — По-другому его было не остановить.

— Я вообще-то тебя и не осуждаю, — пожал плечами я. — Скорее даже поддерживаю.

* * *

Дни потянулись однообразной чередой. Мама была постоянно занята — в те дни, когда она не занималась лечением папы, она посещала римские клиники, или читала лекции, или что-то ещё. Как оказалось, итальянские лекари её прекрасно знали, и её авторитет у местных был где-то в районе вершины Монблана. Во всяком случае, когда она читала лекции, послушать её приезжали и из других городов. Мир специалистов всегда довольно тесен, и они прекрасно знают кто в нём есть кто, и чего стоит.

Про нас с Ленкой совершенно забыли, точнее, о нас с самого начала никто и не вспоминал. Зачем папа так настаивал на моём приезде, оставалось только гадать. Возможно, у папы за многочисленными заботами уже успело вылететь из головы, зачем я был ему нужен.

Словом, мы оказались предоставлены сами себе. Не сказать, что мы особенно скучали — практически всё наше время отнимали занятия. В Академиуме нам ясно дали понять, что на послабление на экзаменах мы можем не рассчитывать; совсем наоборот, нам придётся доказывать, что пропуск занятий не отразился на уровне наших знаний, и они соответствуют стандарту Академиума. В то немногое время, что оставалось у нас от занятий, мы либо гуляли в окрестностях нашего палаццо, разглядывая виллы старинных итальянских фамилий, либо сидели в каком-нибудь кафе, наблюдая итальянцев в их, так сказать, естественной среде обитания. Надо сказать, что они были заметно спокойнее наших, хотя и у них имелась некоторая склонность к крикливости и чрезмерной жестикуляции. Выражалось это не так уж сильно — наш Джованни был даже для местных не типичен. Впрочем, он заметно убавил экспрессии после того разговора с мамой, а что касается Фабио, то с его разговорчивостью на уровне табуретки мы скоро вообще перестали его замечать.

В одну из наших вечерних прогулок мы, вместо того, чтобы гулять в районе вилл, углубились в лабиринт причудливо извивавшихся узеньких улочек. Зима — мрачноватое время даже в Италии. Свинцовые тучи и регулярно начинающий моросить мелкий дождик настроения не добавляли. Мы молча шли по мощённому неровными булыжниками тротуару, думая каждый о своём. Подняв глаза, я обратил внимание на дверь в глухой стене, куда по одному и парами заходили люди. Прямо над дверью в стену был вделан простой металлический крест.

— Что там такое, Джованни? — спросил я.

— Церковь слёз Девы Марии, — ответил он. — Очень старая церковь, очень почитаемая. Там в закупоренной склянке хранится настоящая слеза Богородицы.

— Давай зайдём, Кени, — попросила Ленка. — Я ни разу не была в христианском храме.

— Ну и дальше не стоит, — проворчал я. Затем я вдруг вспомнил о своих родных, оставшихся в другом мире, и на меня нахлынуло чувство острой грусти. «Свечку бы хоть за них поставить», — мелькнула мысль. Я вздохнул и согласился: — Ладно, давай зайдём.

Уже зайдя, я вспомнил, что в католических храмах свечки не ставят, точнее, свечи у них ставят молящиеся, и от язычника это будет выглядеть неуместно. Поэтому я ограничился тем, что коротко поклонился кресту.

Церковь действительно была старой. Маленькая, темноватая, с узкими, похожими на бойницы окнами и двумя рядами простых скамей, до блеска отполированных поколениями прихожан. Во всём чувствовалась старина. Не знаю, существовала ли эта церковь во времена Рима, но в каждой мелочи здесь чувствовался дух столетий. А ещё здесь чувствовалось что-то ещё, что я не сразу сумел распознать. Присутствие… то странное и тревожное ощущение, которое я до этого испытал лишь однажды, когда встретился с Хорсом. Успела промелькнуть мысль, что я напрасно сюда пришёл, а затем ощущение присутствия начало стремительно нарастать.

На меня волной накатил страх. Я слишком поздно вспомнил, что настоящий Христос не имел ничего общего с булгаковским Иешуа Га-Ноцри, мирным странствующим проповедником. Ему, конечно, было далеко до бога-отца, который мог без всяких рефлексий уничтожить целый город только за то, что там стала излишне популярной идея толерантности[31], но всё же и у него характер был не сахарный. Можно вспомнить, к примеру, как он устроил погром, опрокинув столы с деньгами и разогнав пинками торговцев, продававших жертвенных животных. Торговцы продавали их от храма, и по большому счёту, ничем не отличались от тех, кто в наше время продаёт в церквях свечи, но чем-то они Христу не приглянулись, и дело для них кончилось плохо.

Ощущение присутствия стало почти физически непереносимым, голова закружилась, сознание на миг померкло, и внезапно я очутился непонятно где. Я стоял — или висел? — в слегка мерцающем жемчужном тумане. Напротив меня стоял (висел?) странно одетый человек — в сандалиях, простых штанах из некрашеного полотна, и в такой же рубахе, длиной почти до колен, подпоясанной простым шнурком. Он внимательно посмотрел на меня, а затем мигнул, как изображение в телевизоре, и оказался одетым в обычный клубный пиджак и что-то вроде джинсов.

Я не мог понять кто это — сам бог или кто-то из его слуг, так что я просто поклонился и молча ждал, что будет дальше. Отсутствие крыльев и прочего антуража ничего не значило — полагаю, такие вещи изначально рассчитывались на публику, а раз здесь публики не было, то не было и необходимости в крыльях и пылающих мечах. Но я бы предпочёл, чтобы это был сам бог — с человеком, пусть и поднявшимся до божественности, ещё можно найти общий язык, а договориться с духом гораздо сложнее. Нелегко договариваться с тем, кто изначально воспринимает тебя всего лишь ресурсом, примерно, как человек воспринимает корову.

Тот молча разглядывал меня.

— Любопытно, — наконец сказал он. — Очень ясный отпечаток отколовшегося мира. Интересный появился почитатель у господа нашего.

Значит, всё-таки слуга.

— Со всем уважением, я не почитатель Христа, — отказался я.

— Ты крещёный, — указал он.

— Крещёный не я, а тот, что был там, — ответил я. — Я же родился здесь, и к Христу не имею никакого отношения. Со всем возможным уважением.

— Но тем не менее связь есть, и я её вижу.

— Если какая-то связь и осталась, то я отказываюсь от неё, — заявил я.

— Для разрыва связи недостаточно, чтобы человек отверг господа, — ответил он, задумчиво меня разглядывая. — Это должно быть взаимным, но господь не отвергает и последнего грешника. Впрочем, связь и в самом деле слаба. Оставим пока этот вопрос. Скажи, зачем в таком случае ты пришёл сюда?

— Я пришёл, чтобы попросить Христа позаботиться о родных того, кто умер там.

— Ты же знаешь, что это невозможно, — с удивлением взглянул он на меня. — Не знаешь? Ты даже этого не знаешь? А ты хотя бы знаешь, что сущность, которой ты по глупости своей решил служить, чужая для этого мира? И что для того она тоже чужая?

— То есть получается, что именно пришествие Силы послужило причиной расхождения миров? — осенила меня мысль.

Мой собеседник усмехнулся, ничего не ответив.

— Скажи мне, отвергающий господа, — вместо этого спросил он, — как можно назвать человека, который отбросил всё родное для него и решил служить чужаку, вторженцу?

— Наверное, так же, как можно было назвать иудеев, мирившихся с властью Рима, — ответил я осторожно. — И много ли осталось бы людей в Иудее, реши кто-то вдруг казнить их, как предателей?

— И те, и другие были людьми.

— Так ведь и Христос не человек, даже если им когда-то и был, — указал я.

— Наглости тебе не занимать, — нахмурился собеседник.

— Со всем возможным уважением, — заверил я.

— Иди, человек, — он сделал неуловимый жест, меня закружило, и сознание опять померкло.

Пришёл в себя я снова в церкви. Голова у меня сильно кружилась, и я ухватился за Ленку, чтобы не упасть.

— Кени, что с тобой? — удивлённо спросила она.

— Пойдём отсюда и побыстрее, — потребовал я.

Она посмотрела на меня с недоумением, но спорить не стала. Дальнейшая прогулка оказалась скомканной; видя моё настроение, Ленка решительно развернулась в сторону дома. Только дома она спросила:

— Так что с тобой случилось в той церкви?

— Пообщался со слугой Христа, — неохотно ответил я.

— С ним было так неприятно общаться? — она удивлённо подняла бровь. — А вот мне было бы интересно с каким-нибудь богом пообщаться.

— Забудь! — обеспокоился я. — Выкинь эту мысль из головы! Боги — это тебе не друзья-подружки, иметь дело с ними очень опасно, особенно для одарённого. Это Высшие могут бога одним движением развеять, а с нами они могут сделать всё что угодно.

— Ты, по-моему, очень уж драматизируешь, — с сомнением сказала Ленка.

— Обещай мне, что никогда не зайдёшь в храм бога, — потребовал я. — Во всяком случае, до тех пор, пока не станешь сильной Владеющей. И даже тогда не станешь туда заходить без действительно веской причины.

— Обещаю, — неохотно согласилась она, — не зайду.

Только поздним вечером я достаточно успокоился и начал обдумывать эту встречу. Слуга сказал, что на мне отпечаток того мира, да и Хорс, помнится, сразу увидел мою чуждость. Очевидно, что именно это и вызывает интерес богов ко мне — есть немало людей, одарённых не меньше — да взять ту же Ленку, например, — но боги не обращают на них ни малейшего внимания. Можно смело предположить, что и Силу я тоже интересую как раз потому, что у меня сохранилась эта связь.

Ещё более любопытный вывод можно сделать из его оговорки о чуждости Силы. Получается, что Сила как-то проявилась, или откуда-то пришла, и это вызвало разделение миров. Причём боги, и сама Сила остались в этом мире, и к тому никакого доступа не имеют — слуга сказал это прямо. Отсюда легко можно предположить, что моя ценность состоит в том, что для них существует какая-то возможность получить через меня доступ в тот мир. Возможность для них самих не очень ясная, иначе меня бы так просто не отпустили. Но если боги поймут, как эту возможность использовать, то за меня возьмутся уже всерьёз. Вывод из всего этого один: мне стоит приналечь на учёбу.

Глава 14

— Господин Кеннер, госпожа Лена, — наш чичероне был суетлив и восторжен. — Нам с вами невероятно повезло.

— Это прекрасная новость, Джованни, — вежливо откликнулся я. — И в чём же именно нам повезло?

— Мне удалось достать места на балконе прямо на пьяцца Навона, — торжественно объявил тот.

— Вполне допускаю, что место на балконе — это как раз то, чего в нашей жизни не хватало, — согласился я. — Но всё же объясните подробнее — в чём конкретно состоит наше везенье?

Джованни посмотрел на меня с таким искренним изумлением, смешанным с ужасом, как будто я признался, что я негр-людоед.

— На пьяцца Навона проходит главное шествие карнавала[32], — наконец объяснил он, видимо, придя к выводу, что мы не притворяемся, а в самом деле тупые. — Лучше всего смотреть его с балкона, и достать там место очень и очень непросто.

— Вот как? — задумался я. Идти не очень хотелось, да и вообще я не любитель туризма.

— Давай сходим, Кени, — подала голос Ленка. — Мне скучно дома сидеть.

— Ну давай сходим, раз скучно, — вздохнул я. — Ведите, Джованни.

Пьяцца Навона бурлила. Собственно, бурление началось задолго до площади — народом были заполнены все прилегающие улицы. Но именно на пьяцца Навона происходило главное действие — самые красивые костюмы и самые разукрашенные экипажи были как раз там. Шествие двигалось по периметру площади, прежде чем выбраться на корсо дель Ринашименто и рассосаться по окрестным улочкам. В центре площади между монументальных фонтанов тоже было столпотворение. Там были установлены подмостки, на которых плясали и корчили рожи какие-то актёры.

Мы проталкивались сквозь толпу вдоль домов, разглядывая пышные костюмы и разукрашенные повозки. Ленка безостановочно вертела головой, то и дело тыкая меня в бок и указывая на особо колоритных персонажей. Нас несколько раз щедро посыпáли с балконов конфетти, и она сейчас выглядела довольно забавно, вся в цветных кружочках и звёздочках. В основном дело ограничивалось разноцветными бумажками, хотя разок мне в лоб довольно больно прилетело что-то твёрдое.

— Некоторые не любят конфетти, — пояснил Джованни, заметив, как я поморщился. — Предпочитают кидать конфеты и засахаренные орехи, как в старину.

— Неплохая традиция, — заметил я, — хотя орехи можно было бы брать и поменьше. Но хорошо хоть, что это был не кокосовый, так что я не жалуюсь.

Наверное, надо было найти какие-нибудь маски — они и от любителей старых традиций защитили бы, и выглядели бы мы в них не так чужеродно. Не люблю выглядеть как турист — местные сразу начинают воспринимать тебя как дойную корову.

Совершенно неожиданно на нас налетела ряженые; вокруг замелькали какие-то арлекины, мальвины, легионеры, римляне в тогах. Толпа подхватила нас, завертела, оглушила и наконец, выбросила на обочину к стене дома. У Ленки появился цветок за ухом, а в руке оказался зажат леденец.

— О, ты с прибылью, поздравляю, — заметил я.

— Слушай, Кени, а зачем они вот это всё устраивают? — спросила Ленка, игнорируя мою иронию и разворачивая добытый леденец.

— Пользуются последней возможностью повеселиться, — ответил я. — У них на днях начинается Великий пост, там уже будет не до веселья.

— А что у них будет? — заинтересовалась Ленка.

— Сорок дней будут есть только кашу.

— Только кашу? — ужаснулась Ленка.

— А в некоторые дни вообще ничего есть нельзя, — подтвердил я. — Но иногда можно будет есть варёную рыбу. Овощи тоже можно — капусту там, морковку. Репу. Но никаких пирожных, заметь. Всё хоть сколько-нибудь вкусное категорически запрещено.

— А что им за это будет взамен? — судя по голосу, она сомневалась, что такой кошмар и в самом деле возможен.

— А взамен они будут много молиться и размышлять о Христе, — объяснил я.

— Кени, ты просто надо мной смеёшься, — уверенно сделала вывод Ленка.

— Ничего подобного, — отказался я, — именно так оно и есть. Не веришь мне, давай спросим у Джованни.

Мы завертели головами. Джованни нигде не было видно. Мало того, куда-то испарился и Фабио. Наш незаметный Фабио стал окончательно незаметным, вплоть до полного исчезновения.

— Куда он делся? — удивлённо спросила Ленка.

— Не знаю, — задумчиво сказал я. — Как-то странно это. Мы же никуда не перемещались, они нас просто покрутили и к стенке отодвинули.

— Что делать будем?

— Мне как-то не хочется здесь гулять без провожатого и без знания языка. И мне не нравится, что он так внезапно исчез. Вместе с нашим телохранителем, и вместе с мифическим балконом.

— Ты, Кени, параноик, — заметила Ленка.

— Ну да, — согласился я, — я всеми силами развиваю в себе это полезное качество. Давай-ка лучше выбираться отсюда. Вон там в торце площади, по-моему, есть выход на какую-то большую улицу. Доберёмся дотуда, а там уже можно будет найти такси. И держись за меня, а то здесь запросто можно потеряться. Как наш Джованни.

Мы двинулись в сторону южного торца площади, протискиваясь через ряженую толпу. Карнавальное шествие в основном двигалось вместе с повозками, обходя площадь по кругу, хотя многие откололись от основного потока и небольшими группами двигались в разных направлениях, создавая эффект броуновского движения. Разговаривать было практически невозможно — люди пели, кричали, смеялись, играли на музыкальных инструментах, и всё это временами сливалось в чудовищную какофонию.

Уйти далеко не получилось. На полдороге на нас опять налетела толпа. Вновь замелькали вокруг какие-то рожи, закрутились цветные ленты, кто-то задудел прямо над ухом. Меня толкнули в спину, потом в бок, потом мы завертелись, и совершенно неожиданно оказались в узком проходе между домами — даже не в переулке, просто в щели. Я проверил карман — бумажник был на месте, похоже, мы ничего не потеряли. И не приобрели — на этот раз Ленке леденца не досталось. Зато в паре сажен от нас стояла группа из четверых личностей довольно бандитского вида, которые с ухмылками наставили на нас револьверы. Сюжет, больше подходящий для плохого приключенческого романа — если представится случай, я, пожалуй, попеняю автору за дурновкусие. Я оглянулся назад — выход из прохода перекрывала та же ряженая толпа, которая пела и плясала, и при этом почему-то совершенно не замечала банду, которая совсем не собиралась прятаться и открыто демонстрировала своё оружие. Ряженые надёжно перекрывали нам выход, и своими плясками и песнями полностью маскировали происходящее в переулочке. Прорваться через них было совершенно невозможно.

Один из бандитов, по всей видимости, главарь, ухмыльнулся мне и заявил:

— Venite con noi[33]!

— Nos non loqui italica[34], — ответил я, пожав плечами.

Бандиты переглянулись между собой, затем трое посмотрели на четвёртого — единственного обладателя более или менее приличной физиономии. Тот вздохнул и перевёл:

— Venite nobiscum[35].

Бандит, знающий латынь — как же, верю. Те трое, несомненно, обычные бандиты, а вот этот образованный явно не с ними. Если простолюдины говорят только на итальянском, то в богатых домах используется исключительно латынь. Чем-то это было похоже на наш XIX век, но не совсем — хотя наши дворяне активно использовали французский, в основном они всё же говорили на русском. Французский был скорее модой, чем языком повседневного общения. Более точной аналогией была Англия после норманнского завоевания — там норманнские дворяне говорили исключительно по-французски, чаще всего вообще не зная английского, который был языком простолюдинов. Так же и здесь — тот, кто знал латынь, был либо священником, либо дворянином, либо кем-то из их слуг. И нетрудно было сделать вывод, что наш знаток латыни и есть главный в этой компании.

— Quid enim[36]? — спросил я.

— Silentium, aliter erit malum[37], — пригрозил он.

— Monere debeo…[38] — начал я.

— Tace![39], — прервал он меня. — Abeamus. Celer![40].

Мы переглянулись с Ленкой. Мы всегда носим с собой ножи, и если бы выход не был перекрыт, то можно было бы попробовать подраться. Однако ряженые явно работали вместе с этой бандой, и против такой толпы у нас не было ни малейших шансов. Мы дружно вздохнули и двинулись по замусоренному переулку. Главный шёл впереди, а трое бандитов с револьверами пристроились за нами.

На середине пути где-то вверху стукнула оконная рама и перед нами упало что-то вроде жестяной банки. Главный вполголоса выругался и посмотрел вверх. Я тоже поднял глаза, но понять, откуда бросили мусор было невозможно. Собственно, мне было совсем неинтересно знать, кто там мусорит, зато я успел заметить одну очень важную вещь: когда банка упала, главный бандит рефлекторно построил конструкт.

«Он Владеющий», — передал я Ленке, и она едва заметно кивнула. Его спина просто провоцировала воткнуть в неё нож, но для этого надо было хотя бы ненадолго отвлечь тех троих сзади. Однако такой возможности нам так и не представилось — совсем скоро мы дошли до конца переулка. Выход из него полностью перекрывала машина — что-то вроде микроавтобуса, — и дверь была уже открыта. Интересные тут уличные бандиты — впрочем, с самого начала было ясно, что уличными бандитами тут и не пахнет. Само похищение с участием группы ряженых уже говорило о серьёзной операции, разработанной профессионалами, а такое своевременное исчезновение наших переводчика и телохранителя намекало на то, что им просто приказали это сделать. Сейчас нам надо бы понять, кто и зачем затеял наше похищение, и почему этот кто-то считает, что это сойдёт ему с рук. В этом как раз и состоит главная странность — у нашей матери хватит возможностей и папу призвать к ответу, и нужно быть очень наивным, чтобы верить, что она не сумеет раскопать это дело и найти настоящего виновника. Для этого нужно быть полным дураком, но дурак вряд ли смог бы организовать похищение на таком уровне.

* * *

В машине нас усадили вместе; один из бандитов уселся на сиденье напротив, лицом к нам. Ещё один сел у нас за спиной, а главный уселся на боковое сиденье, контролируя всех. Последний бандит оказался водителем.

Окна были плотно занавешены — хотя даже будь они полностью открыты, вряд ли бы это нам сильно помогло. Узкие, причудливо петляющие улочки незнакомого города были все на одно лицо. Я всё же пытался запомнить какие-то ориентиры, которые мелькали в том кусочке ветрового стекла, который просматривался с моего места. Главарь прекрасно видел, что я вглядываюсь вперёд, но похоже, это его нисколько не беспокоило. Непонятно, было ли это хорошим знаком или наоборот, плохим. Скорее всё-таки плохим. В любом случае было ясно, что нам не стоит ожидать от них чего-то хорошего, и при первом же удобном случае с такими попутчиками надо расставаться. Шансы на это были неплохи — если у нас получится разобраться с Владеющим, обычные уголовники, скорее всего, не будут большой проблемой. Однако прямо сейчас момент был совершенно неподходящим — попытка затеять драку в машине вряд ли закончилась бы чем-то хорошим, так что пока нужно было вести себя смирно и усыплять бдительность.

Бандит, сидевший напротив, достал нож и стал им поигрывать, пристально глядя на нас. Ну, тут всё стандартно — жертву надо с самого начала как следует запугать, чтобы она боялась даже пискнуть. По всей видимости, сейчас нам предстояло увидеть представление, призванное наполнить наши сердца ужасом. Зато мы сможем воспользоваться этим, чтобы создать впечатление, что мы неопасны. А главное, убедить, что Ленка совершенно неопасна, и следить за ней нет никакой необходимости. Я попытался послать ей ощущение страха; она поняла меня правильно и сделала вид, что боится. Бандит ухмыльнулся и изобразил пантомиму, как он перерезает горло. Ленка сделала круглые глаза и прижалась ко мне; я тоже по мере сил изобразил испуг. К несчастью, наш спектакль продолжался недолго. Всё шло просто прекрасно, но этому идиоту показалось мало, и он, зловеще ухмыльнувшись, начал гладить Ленке ногу. Я передал ей приказ сидеть тихо, чтобы она не вздумала ломать ему руку, а вместо этого сам от всей души ударил его в нос.

Брызнула кровь, и бандит завопил, размахивая ножом. Ещё немного, и пришлось бы и в самом деле ломать ему руку, пока он нас не порезал, но, к счастью, вмешался главный. Он заорал на бандита; тот начал орать в ответ. Они тараторили так быстро, что я просто не мог представить, как из этого можно было вычленить что-то осмысленное. Видимо, как-то они друг друга всё-таки понимали, потому что бандит спрятал нож и, достав платок, прижал его к носу. Платок быстро пропитался кровью — судя по тому, как моментально распух нос, он скорее всего был сломан. Несчастный с ненавистью сверкал на меня глазами и что-то тихо бормотал. Ну да, обидно — пугал, пугал, уже вроде и напугал, и вдруг на тебе.

— Больше так не делай, — мрачно сказал мне главный. — Если ты не будешь вести себя смирно, ты будешь наказан.

— Если мою жену не будут трогать, я буду вести себя смирно, — согласился я. Жаль, что у меня не получилось убедить их в своей безобидности, но по крайней мере, от Ленки они никаких неприятностей не ждут.

Главный угрюмо посмотрел на меня и что-то раздражённо буркнул себе под нос. Я не стал переспрашивать — вряд ли он меня похвалил, а выслушивать критику я в данный момент был не расположен. Мы замолчали, лишь потерпевший что-то бубнил на грани слышимости. Сидевший сзади никак себя не проявил, но у меня было стойкое ощущение, что в какой-то момент скандала я слышал оттуда тихое гыгыканье. Какая, однако, дружная компания! Я почувствовал себя уверенней — со случайным сбродом иметь дело гораздо проще, чем с опытной и хорошо сработавшейся командой. А главное, стало ясно, что мы им зачем-то очень нужны, и, по крайней мере в ближайшее время, нас убивать не собираются. А ещё стало очевидно, что они всё-таки опасаются последствий, иначе меня за такую выходку отпинали бы просто для профилактики.

Остаток нашего недолгого пути мы проделали в молчании. Очень скоро машина въехала в узкий переулок и остановилась у неприметной двери в глухой стене. Главный быстро заговорил, видимо, выдавая остальным инструкции, а затем сказал нам: «Идите за мной» и полез наружу. Мы последовали за ним, а за нами двинулись и остальные. Я чувствовал себя довольно неуютно с обиженным мной бандитом за спиной, но делать было нечего — оставалось только надеяться, что остальные его удержат, если он вдруг надумает отомстить.

Сразу за уличной дверью открылся не очень длинный коридор с дверями по обеим сторонам. Саженей через десять коридор резко заворачивал. Довольно скудная отделка стен и временами доносившееся громыхание каких-то котлов намекало на то, что это служебные помещения большого палаццо. Мы не дошли даже до поворота — главный открыл вторую по счёту дверь, и мы оказались в практически пустой комнате. Мебели в ней не было, лишь в углу были свалены несколько корзин, по всей видимости, пустых.

«Будь готова в любой момент», — просигналил я Ленке.

«Отвлеки Владеющего», — просигналила она в ответ.

Она слегка отодвинулась от меня и соединила руки вместе. Со стороны казалось, что она просто пытается унять дрожь испуга, но при этом правая рука у неё оказалась совсем рядом с наручными ножнами, прикрытыми широким рукавом.

— Вы знаете, где вы находитесь? — тем временем задал вопрос главарь.

— Нет. Скажите нам, — ответил я, изображая испуг и неуверенность, и в процессе смещаясь ещё дальше в сторону от Ленки.

— Это палаццо Скорцезе, — торжественно заявил тот. — Вы враги кардинала Скорцезе, и вам предстоит заплатить за своё поведение.

— И каким образом нам предстоит заплатить? — спросил я, делая вид, что чувствую неловкость от того, что за спиной у меня находится один из бандитов, и перемещаясь ещё немного.

— Его высокопреосвященство определит вам наказание, — высокомерно ответил главный. — И чтобы остаться в живых, вам следует подумать, что вы можете ему предложить, чтобы искупить свою вину.

В этот момент я совершенно перестал понимать происходящее. Вместо того чтобы просто убить нас — если уж так этого хотелось, — нам предлагают выкупить свою жизнь. И как, интересно, они собираются решить вопрос с нашей матерью? Да и папе, который дал нам гарантии, такое вряд ли понравится. Всё это выглядело плохим розыгрышем, где вот-вот должны были выскочить организаторы и объявить, что это такая шутка. Однако среди наших знакомых подобных придурков не водилось, так что версия розыгрыша казалась совсем неправдоподобной.

«Я готова», — просигналила мне Ленка, и я начал действовать. Я посмотрел вбок, на бандита со сломанным носом, и с испугом закричал: «Нет, нет, не стреляй, умоляю!». Тот перестал трогать свой нос и разинул рот от удивления. Главный тоже удивился и стремительно развернулся к Сломанному Носу. В этот момент ему в висок с глухим стуком вошёл клинок. Я немедленно сделал два шага назад и резким ударом раздробил кадык стоящему сзади бандиту, который изумлённо хлопал глазами. Тем временем Ленка со всей силы пнула по яйцам бандита, стоящего рядом с ней, который тут же с воем скорчился, и, по-моему, даже не заметил, как ему свернули шею. Как ни странно, самым подготовленным оказался Сломанный Нос, который к этому времени уже успел достать свой револьвер и в этот момент как раз начал его поднимать. Я выхватил нож из наручных ножен и метнул его, надеясь хотя бы сбить ему прицел. Грохнул выстрел, пуля ушла куда-то мимо, а бандит свалился с ножом в глазнице.

Мы посмотрели друг на друга. Только сейчас я понял, что мы оба успели построить защитные конструкты, сами того не осознавая. Генрих действительно учит нас на совесть, хотя временами его хочется медленно удавить.

— И что дальше? — спросила Ленка.

Мне и самому было бы неплохо знать, что дальше, но, разумеется, не собирался этого говорить. Я не могу позволить себе роскошь задавать подобные вопросы — я обязан излучать уверенность, и сказать по правде, временами это порядком давит.

— Сначала мы заберём ножи, не стоит им здесь оставаться, — огласил я свой план. — А затем попробуем отсюда выбраться без шума. Плохо, что этот придурок успел выстрелить. Будем надеяться, что никто не обратил внимания.

— Что-то слишком уж легко получилось, — с удивлением сказала Ленка, тщательно вытирая свой нож. — Ну эти-то трое ладно, это просто уличная шваль, но почему с Владеющим так вышло? Не могу себе представить, чтобы нашего Генриха можно было так просто отвлечь и завалить. У него же на любой шорох сразу защита ставится, а угрозу он и со спины почувствует.

— У здешних обучение по-другому поставлено, — ответил ей я, пытаясь отчистить свой. — У них боевой практики почти нет, они вместо этого изучают богословие и Священное Писание. Папе не нужны сильные, папе нужны верные. И Владеющих у них мало. Тут много разных факторов — и то, что многожёнство у христиан запрещено, и то, что одарённые женщины большей частью в монастырях сидят. Попы вообще к Владеющим относятся с недоверием, особенно к женщинам.

— А у греческих тоже так? — с любопытством спросила Ленка.

— Не знаю, я особо не интересовался. Да скорее всего, всё то же самое. Это же так устроено не потому, что папа такой плохой. Просто церковь по своей сути враждебна Владению, но и не использовать Владеющих тоже не может. Вот попы и пытаются гнуть одарённых под себя. У патриарха точно та же проблема, наверняка он так же её и решает.

Как оно в жизни почему-то всегда и происходит, наши надежды были напрасными — оказалось, что выстрел всё-таки услышали. Едва мы направились к двери, как она распахнулась, и на пороге возникла девица в белом фартучке. Она посмотрела на нас, на трупы, на потёки крови на полу, и глаза её постепенно округлялись всё больше и больше. Затем она открыла рот, испустила пронзительный визг и метнулась прочь, не переставая визжать. Немедленно послышались голоса и топот ног. Мы переглянулись, и я вздохнул.

— Прорываемся? — спросила Ленка.

— Подождём, — с сомнением ответил я. — Вряд ли получится далеко убежать. Давай посмотрим, что дальше будет. Как-то непонятно мне всё это.

Дверь распахнулась, и комната быстро оказалась заполненной людьми. Все они были одеты как слуги, и явно ими и были. Публика возбуждённо переговаривалась, женщины ахали и отворачивались от трупов, мужчины посматривали на нас с опаской. Они совершенно не выглядели бандитами, и я немного расслабился. Наконец, появился кто-то вроде старшего лакея или, скорее, дворецкого. Он невозмутимо оглядел поле битвы, и властным движением руки заставив всех замолчать, обратился к нам:

— Chi siete[41]?

— Nos non loqui italica[42], — уже привычно ответил я.

В богатом палаццо, да ещё принадлежащем церковному сановнику, проблемы коммуникации, разумеется, не было.

— Что здесь произошло? — спросил он на латыни.

— Они нас похитили. Мы их убили, — коротко обрисовал я ситуацию.

— Их всех убили вы? — он поднял бровь. — И вот этого тоже? — спросил он, показывая пальцем на того, кто командовал бандитами.

— Да, — я был краток.

Слуги тут же заговорили все разом. Дворецкий рявкнул на них по-итальянски, и все немедленно замолчали.

— Итак, кто вы такие? — снова обратился он к нам.

— Наша фамилия Арди, — сказал я. — Сообщите о нас в палаццо дельоспити дель папа, и вы будете щедро вознаграждены.

Дворецкий задумался, ещё раз оглядывая пейзаж с трупами. Затем он спросил что-то по-итальянски, и слуги загалдели в ответ, перебивая друг друга. Наконец он жестом остановил галдёж и обратился к нам:

— Этот вопрос выходит за пределы моей компетенции, и я должен отвести вас к его высокопреосвященству. Вы пойдёте добровольно?

— Мы пойдём добровольно, — пообещал я.

Несколькими резкими приказами дворецкий разогнал бóльшую часть слуг, и мы двинулись на встречу с кардиналом

Примечания

1

Бенефиция — доходная должность или земельное владение, вручаемое представителю духовенства или мирянину в награду за оказанную церкви службу

(обратно)

2

Римский Пизаурум у нас сейчас называется Пезаро

(обратно)

3

В нашей реальности в Риме также существует церковь Святого Августина (Сант-Агостино), построенная в XV веке, но это совсем другая церковь.

(обратно)

4

Мурман — старинное название Кольского полуострова, от него же пошло и название города Мурманск.

(обратно)

5

Ритер — командир копья. Звание «ритер», как и название подразделения «копьё» произошло от европейского рыцарского копья.

(обратно)

6

Старая шутка насчёт того, что полковники не бегают, потому что в мирное время это вызывает смех, а в военное — панику.

(обратно)

7

Рогатица — улица на Торговой стороне Новгорода.

(обратно)

8

Это «Собачье сердце», конечно же.

(обратно)

9

Кеннер имеет в виду фразу, которую Воланд сказал Маргарите: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»

(обратно)

10

Согласно современным представлениям о Большом Взрыве, ранняя Вселенная действительно состояла целиком из излучения — в ней присутствовали исключительно фотоны высоких энергий. Это выглядит удивительно созвучно с Библией, но наша Вселенная и в самом деле родилась из чудовищной вспышки света.

(обратно)

11

«Товарищ» здесь, как и в дореволюционной России, означает «заместитель».

(обратно)

12

Ритер — командир копья.

(обратно)

13

Копьё — воинское подразделение, обычно из трёх, иногда четырёх, реже двух десятков. Примерно соответствует взводу. Термин пришёл из Европы, прообразом было рыцарское копьё.

(обратно)

14

Сажень — мера длины, примерно 2,1 метра.

(обратно)

15

В древнерусском календаре это примерно октябрь.

(обратно)

16

Дериватив — производный финансовый инструмент; наиболее известными примерами деривативов являются фьючерсы и опционы. Хотя деривативы в целом полезны, многие из них являются по сути вариантами пирамиды. Отметим ещё, что именно деривативы составляют огромную часть американского фондового рынка. Вообще интересно было бы узнать, насколько уменьшится цифра американского ВВП, если убрать из неё деривативы и прочие несуществующие в реальности активы. Ясно, что намного, но точные цифры если и имеются, то вряд ли будут доступны публике.

(обратно)

17

Кеннер здесь вспомнил Отто фон Бисмарка с его высказыванием «Дураки говорят, что они учатся на собственном опыте, я предпочитаю учиться на опыте других».

(обратно)

18

Тем (скорее всего, немногим) читателям, кому это действительно интересно, можно порекомендовать великолепную книгу Стивена Вайнберга «Первые три минуты» — одну из немногих действительно научных книг среди океана шарлатанского научпопа.

(обратно)

19

Теория континуальных отображений в нашем мире называется специальной теорией относительности.

(обратно)

20

Асклепий, он же Эскулап — древнегреческий и древнеримский бог медицины.

(обратно)

21

Партеноциссус — декоративная лиана, известная также как девичий виноград.

(обратно)

22

Кеннер здесь имеет в виду знаменитое изречение римского императора Марка Аврелия «Делай, что должен, и свершится, чему суждено».

(обратно)

23


(обратно)

24

В нашем мире название «Вратиславия» постепенно преобразовалось во «Вроцлав».

(обратно)

25

Римское название «Медиолан» у нас трансформировалось в «Милан».

(обратно)

26

В нашем мире поселение Брудно примерно в XIV веке стало городом Варшава.

(обратно)

27

Впервые Рим назвал Вечным (Roma Aeterna) римский поэт Альбий Тибулл в I веке до н. э.

(обратно)

28


(обратно)

29

Cicerone (итал.) — проводник, дающий объяснения при осмотре достопримечательностей, музеев и т. п.

(обратно)

30

Palazzo degli ospiti del Papa (итал.) — дворец гостей папы.

(обратно)

31

Думаю, читатель понял, что Кеннер имеет в виду Содом.

(обратно)

32

Кто-то может возразить, что римский карнавал проводится на Виа дель Корсо. На самом деле изначально он проводился как раз на пьяцца Навона, а на Виа дель Корсо он переместился только в XV веке.

(обратно)

33

Идите с нами! (итал.)

(обратно)

34

Мы не говорим по-итальянски. (лат.)

(обратно)

35

Идите с нами. (лат.)

(обратно)

36

Зачем? (лат.)

(обратно)

37

Молчание, иначе будет плохо. (лат.)

(обратно)

38

Я должен предупредить… (лат.)

(обратно)

39

Молчи! (лат.)

(обратно)

40

Пошли. Быстро! (лат.)

(обратно)

41

Кто вы такие? (итал.)

(обратно)

42

Мы не говорим по-итальянски. (лат.)

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • *** Примечания ***