КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно
Всего книг в библиотеке - 342506 томов
Объем библиотеки - 391 гигабайт
Всего представлено авторов - 137724
Пользователей - 76520

Впечатления

каркуша про Гуцева: Принц для феи-крестной (Фэнтези)

Вполне занимательная книжечка, такой стеб со сказок, посмеялась от души

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про Леонов: Время первых. Судьба моя – я сам… (Биографии и Мемуары)

Достаточно интересно и познавательно.

Очень интересный психологический выверт - с одной стороны Леонов вроде как из обиженных Советской властью (хотя на самом деле - обычной сволочью, пролезшей в председатели колхоза), с другой - понимает, что только Советская власть могла позволить стране развиться до космических высот.

Понимая, костерит нынешнюю российскую власть - при которой очень хорошо устроился, в Альфа-банке, политсовете Единой России, внуки в забугорщине (как я понимаю, по-русски уже не очень говорят). Т.е. ругает то, к чему сам руку приложил, и с чего кормится...

Вот такой вот очень непоследовательный персонаж...

Оставил такое же непоследовательное двойственное отношение.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
юлина про Фостер: Утрата и обретение (Космическая фантастика)

Я взяла эту книгу,когда мне хотелось почитать что-нибудь приключенческое,необычное.Взяла этот фантастический роман и не пожалела.Он оказался очень захватывающим.С опасностями,яркими героями.Я так сопереживала Маркусу Уокеру,действительно чувствуешь отчаяние,когда его увозили с Земли.В общем,это хорошее произведение именно приключенческой фантастики.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
kiyanyn про Красильников: Конец «Крота» (Шпионский детектив)

Вполне читаемо, в целом неплохо.

Несмотря на год издания, по стилю скорее советская книга, так что даже ностальнически воспринимается :), хотя в целом никаких особых специфически советских вещей в ней нет.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Орлова: Пятый постулат (Фэнтези)

Не понравилось , от слова совсем.. Абсолютное разочарование. Очевидно соавторство с Орловой не принесло хорошего результата. Юмора не нашла , все как то деревяненько, если юмор это пошлятинка, то тогда можно считать книгу ЮФ.
ГГ , туповатая идейная идеалистка –швея-мотористка с накрепко «вбитыми» принципами общевизма,
Пресно , скучно до зевоты, да еще вдобавок книга не закончена.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ANSI про Земляной: Шагнуть за горизонт (Боевая фантастика)

Автор слишком увлекся фентезятиной - слишком напрягают бессмысленные титулы на "эльфийском"

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Любопытная про Измайлова: Одиннадцать дней вечности (Юмористическая фантастика)

Сказка для взрослых, которая неожиданно понравилась . Две старых сказки «Русалочка» и «Принцы- лебеди» соединенные в одну и рассказанные по новому, по своему и преподнесенные трогательно и мило .
Потрясающе нежная любовь без пошлых эротических сцен , которыми уж больно частенько грешат писательницы, очевидно . чтобы повысить свой рейтинг..
Хороший слог , красивая сказка от которой трудно оторваться.

Рейтинг: +7 ( 7 за, 0 против).
загрузка...

Стратегия обмана. Политические хроники (fb2)

- Стратегия обмана. Политические хроники (а.с. Альвары) 5054K, 1192с. (скачать fb2) - Антонина Ванина

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Антонина Ванина Стратегия обмана. Политические хроники

Первый шаг

Глава певая

1967, Фортвудс

В тридцати километрах от Лондона, в графстве Западный Сассекс, за ландшафтными садами и ухоженными прудами английских поместий, в самом сердце небольшой рощи поместья Фортвудс, расположился малоприметный особняк. Укрытый от посторонних глаз высокими дубами с густой кроной, уже шестьдесят шесть лет он надежно хранил от всего мира свои тайны.

В торжественный день, когда новоизбранный глава расквартированного в Фортвудсе Общества по изучению проблем инженерной геологии произносил инаугурационную речь, в холле особняка собрались начальники всех отделов Общества и немногие служащие — скромные размеры помещения не позволяли вместить всех желающих.

— … В наши трудные и беспокойные времена, — вещал из-за наспех сооруженной трибуны сэр Майлз Стэнли, коренастый русоволосый мужчина тридцати пяти лет, — когда по улицам Лондона при свете дня не таясь разгуливают альвары, а по ночам из городских подземелий поднимаются гипогеянцы, перед Обществом по изучению проблем инженерной геологии, Фортвудсом и его восьмью семействами, стоит немало проблем, которые возникли не сегодня…

— Вот уж удивил, а мы и не знали, — шушукались в самом конце толпы.

Голос принадлежал двадцатичетырёхлетнему инженеру технического отдела Полу Стэнли, троюродному племяннику новоизбранного главы Фортвудса и по совместительству его бывшему подчинённому в пору, когда сэр Майлз ещё совсем недавно был всего лишь служащим администрации Фортвудса. После четырёх лет кабальной службы под его началом, молодой человек своего высокопоставленного родственника недолюбливал, чего, впрочем, и не пытался скрывать.

Но сэр Майлз его реплики услышать не мог и потому продолжал:

— … Более ста лет из поколения в поколение отпрыски восьми семейств верно прослужили Британии и королевской семье, и сегодня благодаря им Фортвудс находится на пике своего могущества, оставаясь единственной организацией в своем роде. И в этом состоит наша ответственность перед будущим всего мира…

— Вот это размах, — ехидно вторил Полу Стэнли стоящий рядом с ним Кеннет Харрис, один из так называемых «кельтологов» — экспертов по изучению мировой мифологии на предмет поиска в ней упоминания альваров. — Фортвудс будет повелевать всем миром?

— … Нам предстоит не только исполнять свой долг перед всем человечеством, — не без пафоса продолжал глава Общества, — но и не опуститься ниже достигнутого Фортвудсом уровня. Перед нами открываются новые, блестящие перспективы и возможности, но мы рискуем навлечь на себя осуждение наших потомков, если не сумеем воспользоваться ими…

— Мы рискуем профукать весь бюджет на сомнительные прожекты, — не смог оставить без комментария эти слова Пол.

— Как тогда, с закупкой внедорожников, — согласно кивнул Кеннет.

— Мальчики!.. — шикнула на них прелестная Мадлен Бетелл, черноокая жгучая брюнетка с точеной, невероятно женственной фигурой и пленительным взором, к которому вся мужская половина Фортвудса не могла остаться равнодушной. — Будьте паиньками, слушайте дядю.

И они слушали дальше.

— … В наших руках безопасность и спокойствие жителей не одних только Британских островов. Чтобы миллионы людей действительно чувствовали себя в безопасности, они должны быть защищены от двух чудовищных мародеров — гипогеянцев и альваров. Все мы хорошо знаем, какой ужас и потрясение переживает рядовой гражданин при встрече в тёмном закоулке с белым кровопийцей, и какое замешательство и страх он испытывает узнав, что его сосед никто иной как альвар. Кто может сосчитать всю сумму человеческих страданий свидетелей и жертв этих вечноживущих существ? Наша первостепенная задача, более того, наш высочайший долг — уберечь простых смертных от ужасов и потрясений, что переживают они при столкновении с миром кровопийц…

Стоящий около выхода полковник Кристиан, единственный альвар, состоящий на службе Обществу, никаких эмоций на эту реплику не выказал. Кто-то озадаченно оборачивался в его сторону в надежде увидеть хоть какую-то реакцию полковника, но так ничего не разглядел за аккуратными солнцезащитными очами на его непроницаемом лице.

— … Не раз нашим служащим приходилось сталкиваться с серьёзными ситуациями. Нам необходима генеральная стратегическая концепция, а именно, расширение влияния Фортвудса в мире. Мы должны постоянно заботиться о том, чтобы работа Фортвудса была более продуктивной и носила реальный, а не показной характер…

— Все равно для королевы показуха останется, — не смог не съехидничать Пол.

— … Наша организация должна быть активно действующей силой, а не пассивным наблюдателем. Ни один суд не может функционировать без полиции. Точно так же Фортвудс не может исполнять свой долг по охране жизни и здоровья людей без оперативного и международного отделов. Пора приступить к постепенному наращиванию именно их штатов.

Тут же все присутствующие заметались взглядами от полковника Кристиана, главы упомянутого оперативного отдела, к Джорджу Сессилу, главе отдела международного. Стоящие рядом даже успели тихо поздравить их с предстоящим расширением финансирования. И только глава медицинской лаборатории недовольно буркнул: «Опять про нас забыли».

А сэр Майлз продолжал вещать об увеличении поддержки силового блока Фортвудса:

— … Это следовало сделать ещё по окончании Первой мировой войны. Больше нет времени откладывать это до лучших времен и ждать, когда королева сможет увеличить наш бюджет. Мы не можем рассчитывать на такую милость и должны сами решить, какие отделы Фортвудс сможет и захочет прокормить, а какие нет.

Мало кому понравилась эта реплика. Главы различных отделов начали примерять её на свой счет, но заметно побледнели только «кельтологи», «художники», занятые выискиванием в книгах, фильмах и прочих продуктах человеческой фантазии присутствия правдоподобной информации об альварах, и «НЛО-шники», служащие самого молодого и самого странного отдела. Чем они занимались и какова связь гипогеянцев и альваров с «летающими тарелками» в Фортвудсе кроме самих «НЛО-шников» мало кто понимал.

— … Фортвудс уже более ста лет располагает секретной информацией о мире альваров и гипогеянцев и не имеет права доверить её ни одному правительству мира, ни одной посторонней спецслужбе. Было бы настоящим безумием и преступной неосмотрительностью сделать эту информацию доступной для всеобщего пользования. Не думаю, что люди стали бы спать спокойнее, зная, что именно по ночам из подземелий Гипогеи поднимаются белые кровопийцы с одной единственной целью — насытить свои тела кровью смертных…

Троица писак из агитотдела ехидно переглянулась. Кое-что о кровопийстве, конечно, попадало в британскую и европейскую прессу, но именно их стараниями любая правдивая информация обрастала дикими бульварными страшилками и быстро забывалась читателем как глупые сказки на ночь.

— … Не в наших силах вмешаться в дела гипогеянцев, но в то же время мы должны неустанно и бескомпромиссно держать в узде альваров, что ходят под светом солнца и живут в наших городах, безнаказанно обманывая и развращая наших смертных соотечественников. Нам нужно искать союзников и соратников в борьбе, которые помогали бы нам выявлять потенциальную угрозу в своих странах, разрабатывать инструкции и методы для противодействия и предупреждения опасности. Фортвудсу жизненно необходимы базы в большинстве европейских стран, чтобы обеспечить безопасность Великобритании.

— Мы что, — на этот раз без тени насмешки, но с тревогой тихо переспросил инженер Пол Стэнли — готовимся к войне с Гипогеей?.. Какие ещё базы?.. Кто нам их построит? На какие деньги?

— … Сотрудничество с агентами из других стран послужат надежнейшим средством для достижения Фортвудсом более высокого статуса и влияния… — был ему ответ с трибуны.

Джордж Сессил послал полковнику Кристиану долгий взгляд через весь зал, но тот ничем ему не ответил. Сессил и так распоряжался немалым штатом агентов, правда, большей частью не своих, а тех, что любезно уступало ему МИ-6. Полковник же и вовсе не намеревался никого извещать, что в большинстве крупных стран у него уже есть оперативные агенты из числа действующих военных, полицейских и егерей.

— …Никто не может сказать, что можно ожидать в ближайшем будущем от гипогеянцев и их вождей, если таковые действительно имеются. Никто не знает, каковы пределы экспансии и влияния альваров, живущих среди смертных людей. Фортвудс должен сделать всё от нас зависящее для обеспечения мира европейских и американских городов…

— Нам только американцев не хватало, — разочарованно вздохнул до того не унывающий тридцатитрёхлетний глава кадрового отдела Колин Темпл.

— … Сегодня из самых удаленных уголков планеты приходят новости об активности тамошних подземных жителей, что представляет растущую угрозу для всей человеческой цивилизации. Но какими бы удручающими не казались нам эти факты, было бы в высшей степени неразумно и недальновидно не считаться с гипогеянцами. Потому не меньшей по важности задачей остается установление диалога с Гипогеей и её представителями.

Тут гул шёпота в зале и вовсе едва не затмил оратора, так присутствующих взволновали эти его слова. А сэр Майлз повысив голос твёрдо и непоколебимо продолжал:

— … Мы не можем и дальше вести борьбу, не известив об этом противника и не попытавшись решить конфликт дипломатическим путём. И времени для этого у нас совсем немного. Мы не можем пустить события на самотёк, чтобы наступил час, когда изменить ситуацию будет уже слишком поздно. Важнее этой миссии ничего быть не может…

— И кого нам искать для переговоров? — тут же озадачился Волтон Пэлем, глава геологического отдела, ответственного за надзор за всевозможными рудниками, буровыми скважинами и прочими подземными стройками, которые рискуют нарушить покой подземных кровопийц и прорубить путь в Гипогею. — А главное, где искать? Кто-нибудь слышал о премьер-министре Гипогеи?

— Ну, там же живут не совсем пещерные люди, — кокетливо щебетала черноокая Мадлен, его секретарша. — Кто такой вождь, король или император они прекрасно понимают. Может даже найдутся и те, кто знает слово «президент».

— … Я счел своим долгом обрисовать вам ту зловещую тень, что исходит из подземных глубин и уже нависла над нашим миром. Но мы не сможем уйти от трудностей и опасностей, если будем просто закрывать на них глаза. Точно так же мы не сможем уйти от них, если будем проводить политику бесконечных уступок и компромиссов. Нам нужен договор с Гипогеей, пакт…

— И подпишем мы его кровью, — ухмыльнулся «кельтолог» Кеннет Харрис.

Кто-то ещё с грустью усмехнулся, а возвышающийся за его спиной полковник Кристиан понял, что пора просить отставку.

— … Никто не должен недооценивать силу и решительность Фортвудса и Великобритании. Если мы будем твёрдо придерживаться этого принципа и идти вперед с трезвой уверенностью в своей силе, то перед нами и всем человечеством на многие века вперёд откроется широкая дорога в будущее.

— С такими планами для гипогеянцев будущего больше не будет — почти с сожалением кинул один из медиков-лаборантов.

На этом речь главы Фортвудса закончилась. Вначале раздались робкие аплодисменты, постепенно к ним присоединились вежливые хлопки в ладоши, но оваций так и не случилось. Зал пришёл в броуновское движение, большинство слушателей начали расходиться. Только полковник Кристиан заговорил по окончании речи. Он произнёс лишь два слова:

— Черчилль, Фултон.

И понимающие люди с ним согласились. Действительно, произнесенная программа действий походила на Фултонскую речь Черчилля, только слово «коммунисты» было заменено на «альвары», а «ООН» на «Фортвудс», но смысл остался тем же.

— Не умничайте, — шикнул проходивший мимо альвара шестидесятипятилетний Роберт Вильерс, глава администрации Фортвудса. — Майлз Стэнли теперь хозяин Фортвудса… да поможет нам Господь.

Пространное замечание немало озадачило тех, кто его услышал. Ещё неделю назад Майлз Стэнли был непримечательным клерком в администрации поместья Фортвудс и заведовал исключительно хозяйственными делами. Почему совет восьми семейств решил после смерти сэра Гарольда избрать новым главой Фортвудса именно Майлза Стэнли, в поместье мало кто понимал. На своей прежней должности он ничем не отличился и особых талантов не проявил. К тому же не в правилах совета восьми семейств было выбирать главой Общества человека его возраста. За век существования Фортвудса его возглавляли исключительно молодые люди двадцатипяти-двадцативосьмилетнего возраста, ибо считалось, чем реже в Фортвудсе сменяется глава, тем лучше. А с этого поста если и уходили на покой, то только вечный. Одним словом тридцатипятилетний бесталанный административный клерк Стэнли, по мнению подавляющего большинства фортвудцев, свой начальничий пост не заслужил абсолютно.

— Четыре года я терпел его закидоны, — хмуро поделился собственными мыслями инженер Пол Стэнли, — пока он хозяйничал в администрации как у себя дома. Теперь эти закидоны будете терпеть вы, все двести человек штата.

— Да уж, — ухмыльнулся сорокадевятилетний глава медлабаротории Питер Рассел, — «зловещая тень из подземных глубин» — это что-то новенькое, как раз в вашем стиле, Кеннет.

«Кельтолог» на колкость отвечать не стал, зато получил новую шпильку, на сей раз от старика Вильерса, главы администрации:

— Лучше, молодой человек, начинайте подумывать о переводе в другой отдел. Подыскивайте место по вкусу.

— Меня и нынешнее вполне устраивает, — бесцветным голосом отозвался Кеннет Харрис.

— И зря, вы же слышали, скоро все деньги пойдут на нужды оперативников и международников, стало быть, ваш отдел сократят за ненадобностью.

— Попроситесь в археологический отдел, — «подсластил» пилюлю пятидесятитрёхлетний глава «геологов» Волтон Пэлем, — может, ваши познания где-нибудь да пригодятся им.

— А вы, мистер Пэлем, — тут же переключил свое внимание на него администратор Вильерс, — не радуйтесь. Может ваш отдел присоединят к оперативному, будете тогда при полковнике младшим заместителем, а вы, мисс Бетелл, — он смерил взглядом знойную красотку, — новому начальнику если и будете что подавать, то точно не кофе.

Полковник Кристиан невзначай кашлянул, напоминая, что он ещё здесь. Мадлен тут же обворожительно улыбнулась высокому плечистому мужчине, словно давая понять, что подать ему «не кофе» она готова хоть сейчас.

— Только нефтяных скважин мне не хватало, — буркнул альвар, обдумывая перспективу принять от геологического отдела полномочия по надзору.

— Вот именно, — поддакивал глава медиков Питер Рассел, — нам не хватает именно нефтяных скважин. Будь у нас нефть и деньги от неё, никого бы сокращать не стали.

Конец дискуссии положил франтоватый кадровик Колин Темпл, спешно направляющийся к выходу:

— Все, господа, поострили, а теперь пора на совещание.

Собрание глав всех отделов и служб проходило в небольшом кабинете главы Фортвудса. Дефицит пространства в особняке возник ещё двадцать пять лет назад в связи с увеличением штата во время войны, и с каждым годом нехватка помещений сказывалась всё больше и больше.

— Итак, господа, — уверенным голосом начал сэр Майлз, будто это далеко не первый его день на посту главы Общества, — вы уже слышали мою программную речь. Каковы будут ваши предложения по её реализации?

Наступила тишина, изредка прерываемая шелестом бумаги. Никто не решался заговорить первым, ибо у большинства присутствующих та самая программная речь не вызвала и проблеска энтузиазма.

— Господа, — более требовательно протянул сэр Майлз, — время не ждет, я вас слушаю.

После продолжительной паузы, наконец, подал неуверенный, почти извиняющийся голос глава медлаборатории:

— Я полагаю, ваша, как вы её назвали, генеральная стратегическая концепция, больше относится к работе оперативного и международного отделов. Может их главы и поделятся своими соображениями на сей счёт первыми?

Все, кроме Джорджа Сессила и полковника Кристиана дружно с ним согласились.

— Я думаю, — начал глава международного отдела Сессил, — что расширение внешних штатов вовсе не повредит Фортвудсу. Другое дело, что создание резидентур в большинстве крупных стран займёт довольно продолжительное время.

— Сколько? — требовательно поинтересовался сэр Майлз.

— Лет двадцать-тридцать. Даже у МИ-6 нет столько агентов, сколько понадобится нам для контроля над Гипогеей. Нужно время и ресурсы. И того и другого желательно больше.

— А что скажете вы, полковник Кристиан?

Альвар демонстративно снял черные очки, дабы новый начальник видел его красные зрачки, выдающие его не совсем человеческую сущность, и помнил, с кем говорит:

— Я считаю, что ваш план по экспансии Общества и контролю Гипогеи не более чем утопия.

Наступила гробовая тишина.

Полковник Кристиан как единственный служащий Общества, кто задержался здесь с самого дня его основания, мог себе позволить высказать возражение начальству. Прежние главы критику терпели и даже прислушивались к ней. Но не таким оказался сэр Майлз:

— Я не спрашивал вас, — повысив голос, начал он, — считаете вы мою стратегию правильной или нет! Я спрашивал, что нужно сделать для её реализации!

— Ничего, — всё так же сдержано продолжал полковник Кристиан. — Холодную войну Гипогее вы не объявите, потому что Гипогея не единая страна и подданных там нет. Нет там и никакого подобия правительства или власти. Гипогея, если хотите, это ареал обитания как в дикой природе. С тем же успехом вы можете объявить войну всем британским лисицам, которые ничего в этом объявлении не поймут, а потом пустить на них гончих и охотников. Но даже так не получится выкурить всех их из нор и истребить. Только учтите, что гипогеянцы не лисы и убить их нельзя. А вот они вполне могут убить простых смертных. Насколько я понимаю, в вашей войне с гипогеянцами должны участвовать мои оперативники. Так вот, как глава отдела я этого не позволю.

— Здесь и отныне я решаю, кому что позволять, а кому нет! — гаркнул сэр Майлз.

Полковник оставался подчеркнуто спокойным, хотя за сто пять лет службы в Обществе ещё ни один его глава не позволял себе кричать на него ни прилюдно, ни с глазу на глаз.

— Сэр Майлз, — попытался утихомирить его ласковым голосом сидящий по правую руку от полковника Волтон Пэлем, — ну, подумайте сами, кому мы будет вручать ноту протеста или с кем будем подписывать пакт о разграничении сфер влияния?

— Да, — поддержал его Джордж Сессил, — если моей резидентуре помимо расширения предстоит устанавливать дипломатические отношения с Гипогеей, то на все вместе уйдет уже лет сорок-пятьдесят.

Скрытое ехидство Сессила было более чем понятно, ведь к оговоренному сроку из всех присутствующих в живых, скорее всего, останется один полковник Кристиан. Но, похоже, сэр Майлз понимать этого не хотел.

— Начинайте делать что нужно, — теперь уже абсолютно спокойным голосом заверил его сэр Майлз, — потом посмотрим, что из этого будет получаться. А вы, мистер Рассел, — обратился он к главе медлаборатории, — что можете предложить для предстоящих переговоров?

— В каком плане?

— У вас есть новые разработки, новые методы воздействия на альваров, что-нибудь, что может помочь оказать им противодействие.

— Боюсь… — замялся Питер Рассел, — ничего лучше деревянных пуль за последние пятьдесят лет у нас не появилось.

— Это плохо, — посуровел сэр Майлз, — за полвека люди смогли сконструировать атомную бомбу и полететь в космос, а у вас полнейший застой.

— Но позвольте, главная цель медицинской лаборатории — исследование физиологии альваров, а не разработка оружия против них.

— А как может появиться специальное оружие, если для обычного они неуязвимы? Работайте лучше.

И Питер Рассел не стал возражать, участь полковника Кристиана ему разделять никак не хотелось.

— Кстати, — подал насмешливый голос глава кадрового отдела Колин Темпл, — никто ещё не пробовал применить против альваров атомную бомбу?

— Уж лучше стрелять из пушки по воробьям, — мрачно заметил полковник.

— Признайтесь, господа, — продолжал Темпл, — всем вам было бы интересно узнать результат, разве нет? А вдруг и после атомной бомбы альвар выживет?

— А все вокруг него нет.

— Хватит пустых разговоров, — сурово прервал полковника и Темпла сэр Майлз, — Что геологический отдел может сделать для выполнения стратегической генеральной концепции?

Волтон Пэлем честно признался:

— Боюсь, что ничего. Сфера наших интересов только надзор за объектами подземного строительства и местами геологических разработок. Не на многих таких объектах нам случалось регистрировать появление гипогеянцев. Думаю, археологический отдел чаще сталкивается с ними, нежели мы.

— Вот уж не скажите, Пэлем, — возмутился глава археологического отдела Мартин Грэй, — один лондонский метрополитен в вашем ведении чего стоит. А в скольких ещё городах успели построить метро? Ваши люди этих бледнолицых видят чаще, чем мои.

— Вы совсем уж не скромничайте. Под вашим началом есть такие места вроде плато Гизы, где гипогеянцев не меньше чем в под-Лондоне. А главное, ваши гипогеянцы куда древнее моих, так что попробуйте поискать послов среди них.

— Они такие же мои, как и ваши.

— Господа, не надо ссориться, — миролюбиво вступил Колин Темпл. — Будь у нас свои ручные гипогеянцы, не нужно было бы никакой генеральной стратегической концепции. Кстати, может и вправду пора переманить кого-нибудь на нашу сторону как в свое время полковника Кристиана, а?

И альвар не преминул ему ответить:

— Да будет вам известно, мистер Темпл, что я вольнонаемный служащий и могу покинуть свой пост в любой время.

— Конечно-конечно, полковник, я и не думал вас обижать. Я просто хотел сказать, может международный отдел соберётся с силами и завербует в Гипогее хотя бы пару-тройку агентов? Это пойдет только на пользу общему делу.

— К вашему сведению, — ответил на это предложение Джордж Сессил, — международный отдел работает исключительно с альварами и исключительно на земной поверхности. В Гипогею ходят только оперативники полковника, они с тамошними обитателями и контактируют.

— Мои люди, — тут же отреагировал полковник, — это бывшие полицейские и военные, а не отставные разведчики из МИ-6. Они занимаются исключительно поддержанием порядка и силовым решением возникших проблем, а не вопросами вербовки.

Колин Темпл лишь умиротворяюще развел руками:

— Я просто предложил.

— А я предлагаю вам как главе кадрового отдела подыскать другие кандидатуры на роль вербовщиков.

— Кого не жалко, — абсолютно серьёзно добавил Волтон Пэлем.

— Значит так, — подал командный голос сэр Майлз, — собрание окончено. Через неделю жду вас здесь в это же время с четким планом по реализации стратегической генеральной концепции. С планом от каждого отдела. Всем все понятно? Свободны.

Мужчины начали расходиться. Полковник Кристиан не мог припомнить более жесткого совещание в истории Фортвудса нежели то, что закончилось только что. Прежние главы Общества в свои двадцать пять — двадцать восемь лет не позволяли себе такого тона с главами отделов, чей средний возраст во все времена составлял лет сорок пять — пятьдесят. Откуда в тихом и незаметном клерке из фортвудской администрации Майлзе Стэнли проснулся командирский дух, понять было решительно невозможно.

Когда все вышли, в кабинете остались лишь сэр Майлз и полковник Кристиан.

— Что вы хотели ещё мне сказать? — насупившись, спросил у него Стэнли.

— Если вас не затруднит, я хотел бы обсудить лишь два вопроса. Обычно к каждому новому главе Фортвудса в первый же день я обращаюсь только с одной и той же просьбой. Но на это раз у меня есть и вторая.

— Давайте, говорите, что у вас?

— Это касается тюрьмы.

Шестьдесят шесть лет назад подвал особняка был переоборудован в подземную темницу для выловленных на улицах Лондона гипогеянцев. Вначале это была одна комната, потом пять, затем десять. Сейчас же фортвудская подвальная тюрьма представляла собой двадцать две камеры, где были заперты самые опасные подземные жители — те, что убивали людей ради их крови. Ещё сорок лет назад в Фортвудсе прекрасно осознали, что пожизненное заключение для гипогеянца бессмысленная кара, зато очень затратная статья бюджета. И их стали выпускать через семь лет от начала заключения. Но в Фортвудсе приняли все меры, чтобы это семилетнее содержание под стражей сложно было назвать хотя бы сносными.

— И что не так с тюрьмой? — поинтересовался сэр Майлз.

— Там по-прежнему содержится одна женщина, которой давно пора покинуть Фортвудс.

— Отсидит семь лет и покинет.

— В том-то и дело, что она там уже шестьдесят шесть лет и это не считая пяти лет в заколоченной комнате, когда Общество было расквартировано в Лондоне.

Сэр Майлз на минуту задумался.

— Семьдесят один год, — продолжал полковник, — более чем достаточный срок для наказания.

— Скольких она убила?

— Ни одного.

— Тогда что она делает внизу?

— Она заложник. В 1896 году сэр Джеймс Грэй решил, что её изоляция в Лондоне послужит предупреждением другим гипогеянцам не выходить в город и вообще не мигрировать в под-Лондон. Но прошло много времени и ситуация изменилась. Плато Гизы, откуда она пришла, уж давно под контролем археологического отдела, никто оттуда мигрировать в Европу не станет.

— Ясное дело, что не станет, — ухмыльнулся Стэнли.

— Сэр Джеймс опасался только этого. Но раз теперь больше нет такой опасности, то и эта женщина Фортвудсу не нужна. Я прошу вас освободить её и передать медикам для реабилитации. Она не представляет опасности для смертных, она вполне способна вернуться к существованию на поверхности и жить среди людей.

— Тогда почему после смерти сэра Джеймса никто не захотел её освобождать? — задал резонный вопрос сэр Майлз.

— До 1924 года над ней проводили ряд медицинских экспериментов, полагаю, именно поэтому.

— А после 1924 года почему не освободили? — В голосе Майлза Стэнли начали проскальзывать нотки неудовольствия. — Вы же сказали, что просили об этом всех глав Фортвудса. То есть, ещё двое до меня вам в этом отказали.

— Мне сложно сказать, каков был мотив их решения.

— Тогда я скажу вам свое решение. Мой мотив прост — если три главы Общества посчитали опасным отпускать эту кровопийцу, я буду с ними солидарен.

— Вы ведь даже не знаете в чём дело…

— А мне и не надо знать! — вновь рявкнул сэр Майлз, второй раз за день и оба раза на полковника. — Это мое решение и менять его я не стану!

— Вы правы, — холодно произнёс полковник Кристиан, — в вашей воле принимать любые решения. Тогда позвольте озвучить вторую просьбу.

— Давайте и поскорее, — в нетерпении махнул рукой сэр Майлз.

— Так как в 1862 году я был нанят для работы в новообразованное Общество по изучению проблем инженерной геологии по соглашению с восьмью основателями…

— Давайте без официоза, ближе к сути.

Полковник сдержано кивнул.

— Поскольку все свои обязательства я давно выполнил, то прошу у вас отставки и разрешения сегодня же покинуть Фортвудс.

Сэр Майлз не стал долго думать над этим предложением. Казалось, оно его даже не удивило.

— И куда это вы собрались? — только и спросил он.

— Простите?

— Сейчас, когда во всем мире идет Холодная война, а Фортвудс начинает наступление на Гипогею, вы собрались дезертировать?

Полковник с каменным лицом смотрел на свирепеющего начальника, пытаясь понять, всерьёз он это говорит или же нет. А сэр Майлз и не думал прерывать свою тираду:

— Хотите уехать на родину в Трансильванию? Хотите перебежать к румынским коммунистам с вековыми секретами Общества в голове?! Я никуда вас не отпущу! А если убежите, то я спущу на вас всех оперативников и международников! Вас вернут в Фортвудс, и поселят рядом с той кровопийцей, и просидите вы там куда больше семидесяти лет!

— Вы уверены, что можете себе это позволить? — сохраняя спокойствие, как бы невзначай поинтересовался полковник.

Майлз Стенли его невозмутимость принял за издевательство:

— Вон отсюда, и не просить меня больше ни о чем!

Полковник Кристиан молча поднялся с места и, одев солнцезащитные очки, вышел из кабинета.

Такое на его памяти происходило впервые — глава Общества обещал упрятать главу отдела в подвал особняка. Полковника эти угрозы ничуть не напугали, но он всерьёз начал сомневаться в душевном здоровье Майлза Стэнли.

Через три дня в рабочий кабинет полковника пожаловал семидесятилетний Эрик Харрис, бывший глава финансовой службы при администрации Фортвудса. Только его визит и смог ненадолго развеять тревожные ожидания полковника.

— Добро пожаловать, мистер Харрис, — искренне поприветствовал его полковник Кристиан. — Давно вы у нас не бывали.

— И ещё бы дольше не приезжал, — прокряхтел тот, усаживаясь на стул, — если б власть не переменилась.

Полковник понимающе кивнул. Только по старости лет немногие служащие Фортвудса получали разрешение покинуть территорию поместья и спокойно дожить свои дни на пенсии в любом из государств Содружества Наций. Вот и Эрик Харрис окончил карьеру финансиста и год назад подался в Австралию, оставив в Фортвудсе дочь, внуков и зятя по имени Майлз Стэнли.

— Хотите чаю? — предложил полковник.

— О, — удивился седовласый старик, — вы обзавелись секретаршей на случай, если пожалуют гости?

Полковник улыбнулся и снял трубку телефона, попутно набирая короткий номер.

— Вы слишком хорошо обо мне думаете, мистер Харрис.

На том конце провода сняли трубку:

— Приемная Волтона Пэлема, — глубоким голосом произнесла Мадлен Бетелл.

— Мадлен, ты сейчас не слишком заняты?

— Смотря для чего вы хотите меня отвлечь, полковник, — с лёгким кокетством произнесла она.

— Тебя не затруднит принести в мой кабинет чай и печенье?

— У вас гости? На сколько персон мне накрывать?

— Одну.

— Заказ принят, — весело ответила Мадлен и повесила трубку.

Харрис заинтересованно спросил:

— И кто это одалживает вам свою секретаршу?

— Волтон Пэлем.

— А, — понимающе протянул старик, — Пэлем, главный геолог. Ещё не заходил к нему. Надо будет обязательно навестить.

— Решили нанести визиты во все отделы?

— А что мне ещё делать, полковник? — развёл руками старик, — больше суток я летел в Лондон именно для этого. Сначала добирался из Бёрчипа до Мельбурна, из Мельбурна вылетел в Лондон. Пока летели, садились сначала в Сингапуре, потом в Бомбее, затем в Дубае, потом в Стамбуле. А из Хитроу ещё пару часов добираться до Фортвудса…

— Тяжёлое путешествие, мистер Харрис, — серьёзно, не скрывая обеспокоенности, заметил полковник. — В ваши годы такие перелёты здоровья не прибавляют.

— А что делать, полковник? Такие события в Фортвудсе, а я на окраине мира.

Заслышав стук каблучков, полковник поспешил подняться с места и подойти к двери, чтобы открыть её перед Мадлен. Девушка, любезно улыбаясь, вошла в кабинет и, поставив на стол поднос, кошачьей походкой покинула помещение. Лишь у самых дверей она обернулась, чтобы одарить полковника одной из своих самых обворожительных улыбок, после чего окончательно ушла.

— Видная девушка, — сухо заметил Харрис, когда та покинула кабинет. — Из Грэев или Темплов?

— Нет, её фамилия Бетелл.

— Наёмная? — удивился старик, беря чашку в руки, — Что так? Здешние дамы считают ниже своего достоинства помогать своим братьям и мужьям, что приходится приглашать посторонних?

— Это совсем другая история, — заверил его полковник. — Мисс Бетелл попала в Фортвудс два года назад прямиком из под-Лондона.

— Даже так? — удивился Харрис, — что, белолицые захотели поживиться?

— Не в том смысле. Мисс Бетелл привёл к гипогеянцам один её поклонник, так сказать для приобщения к клану вечноживущих. По чистой случайности оперативники её нашли вовремя, но насмерть перепуганную.

— Ещё бы. Так что вы сделали с тем альваром, что привел её к гипогеянцам.

Полковник пожал плечами:

— Провели профилактическую беседу в течение трёх часов, получили заверение, что больше красивых девушек он водить по подземельям не будет. И отпустили. А что мы ещё можем ему предъявить? А Мадлен Бетелл, как понимаете, после потрясения от лицезрения белых кровопийц пока что приходит в душевное равновесие здесь, в Фортвудсе.

Таков уж был порядок работы в Обществе: свидетелей, соприкоснувшихся с жизнью подземного мира, ненавязчиво заставляли остаться в Фортвудсе — для реабилитации, для успокоения, для сохранения альварской тайны, в конце концов. Так они и служили на невысоких должностях в поместье, пока не свыкались с мыслью, что мир населяют не только смертные люди, и что трезвонить на каждом углу о существовании бессмертных кровопийц не стоит.

— А у вечноживущих всё же есть чувство прекрасного, — заметил Эрик Харрис. — Из этой девушки вышла бы самая настоящая альваресса.

— Вряд ли, — произнёс полковник, — мисс Бетелл призналась, что не переносит даже вида крови, а чтобы её ещё и пить…

— Ерунда, — отмахнулся старик, — привыкла бы, никуда не делась.

Полковник улыбнулся. Его всегда забавляли ситуации, когда смертный со знанием дела рассказывал альвару как альварам должно жить.

— Вы, наверное, уже догадались, зачем я приехал, — наконец перешёл к делу Харрис.

— Есть кое-какие соображения, — кивнул полковник и напрягся в ожидании дальнейшего развития разговора.

— Было, конечно, грубостью с моей стороны не приехать на похороны сэра Гарольда, но, полагаю, все отнеслись с пониманием к моему положению.

— Разумеется, мистер Харрис. Никто и не думал обижаться на вас, зная, где вы живёте.

— Однако сейчас я приехал, — и он вздохнул. — Если б я только знал, чем закончится совет восьми семейств, поверьте, я бы прибыл к самым похоронам, лишь бы принять участие в совете и наложить вето на кандидатуру Майлза Стэнли.

Полковник немало удивился такому развитию событий. Впервые он слышал, чтобы в Фортвудсе с его всепроникающими и разветвленными семейными связями, кто-то выступил бы против члена своей семьи.

— Я уже в курсе, — продолжал Харрис, — что было на собрании после напутственной речи. И знаю всё, что наговорил вам этот мерзавец после.

— Мистер Харрис… — начал было полковник, но старик не дал ему слова.

— Подождите, полковник, я знаю, ваше безупречное дворянское воспитание не позволяет вам жаловаться на оскорбления какого-то сопляка, но то, что вытворил мой зять, просто уму непостижимо.

Полковник не стал спорить ни о дворянском воспитании, которого у него, к слову, не было, ни о том, что сэр Майлз действительно вёл себя чересчур экстравагантно.

— Я до сих пор не могу понять, — признался Эрик Харрис, отложив остывающую чашку чая, — как совету вообще могло прийти в голову упоминать имя Майлза на собрании. Кто вдруг решил, что из него выйдет неплохой глава Фортвудса? Сегодня я весь день ходил по особняку и спрашивал — никто не сознался. Это просто катастрофа, такому человеку как Майлз нельзя ничего возглавлять.

— Полно вам, Мистер Харрис, мне кажется, вы слишком принижаете заслуги своего зятя.

— О каких заслугах вы говорите?

— Если честно, — признался полковник, — я не часто контактирую с администрацией Фортвудса, но, полагаю, совету восьми о сэре Майлзе известно больше моего.

— Черта лысого им известно, уж простите за грубое выражение. Там сидят старые маразматики, которым уже лет за семьдесят, видимо они и почувствовали в Майлзе родственную душу. Я уже говорил с Колином Темплом, Мартином Грэем и Питером Расселом. Они рассказали мне о его стратегии войны с Гипогеей, — и старик раздраженно покачал головой. — Я бы на их месте не посмеивался. Их счастье, что Майлз предложил им самим разработать план. Если б сейчас у него был период обострения, то план он бы сделал сам, да такой, что и Вашингтону не снилось. Сколько я уже насобирал за девять лет его гениальных планов, — с презрением выплюнул он, — об оптимизации закупок говядины в зимний период, об экономии электричества в рабочее время — всё сжег от греха подальше. Поймите правильно, Майлз болен.

Полковник недоуменно спросил:

— Чем болен?

— Душевным недугом. Это было чудовищно ошибкой избирать такого человека главой Фортвудса. Хотя, я отчасти понимаю членов совета. Поверьте, Майлз может быть дьявольски убедительным, даже обаятельным. Признаться честно, вначале я и сам поверил, что он перспективный служащий с неординарным мышлением, иначе бы не выдал за него свою дочь. В первые полтора года всё было нормально, а потом началось обострение. Месяц он изводил нас и своих коллег идиотскими идеями. Сам-то он полагает, что его идеи просто гениальные, бесценные не только для Фортвудса, но и для всей галактики. Потом мы нашли врача, который объяснил, что это болезнь и болезнь циклическая. Когда и сколько будет длиться период спокойствия, а когда наступит обострение, предсказать невозможно. Так что теперь, когда Майлз по вечерам начинает выкручивать в комнатах лампочки или глубокой ночью распиливает замороженное мясо на двенадцать равных кусков, мы всей семьей понимаем, что пора. Дочь начинает подмешивать ему в еду лекарства, потому что этот, простите, сукин сын, пить их добровольно отказывается. Ему, видите ли, хорошо, просто превосходно и восхитительно, у него невероятный подъём сил, фонтан гениальных идей, а мы, бездари, ничего не понимаем. В общем говоря, в такой период его пора изолировать от нормальных людей. Сейчас с ним всё более-менее в порядке.

— Серьёзно?

— Да, полковник, и не дай Бог вам увидеть, что бывает, когда наступает маниакальная фаза. Майлзу нельзя было становиться главой Фортвудса. Даже Роберт Вильерс это понимал и не продвигал его на постах в администрации. Но теперь переигрывать поздно — королева возвела Майлза в рыцари, и по заведённым не нами правилам он останется главой Фортвудса да конца своих дней.

Старик Харрис задумчиво воззрился на полковника, будто что-то обдумывая. Полковника это взгляд насторожил.

— Только не говорите, что собираетесь мне кое-что предложить.

— Нет, полковник, я хочу известить вас, что пока я жив и здоров, мой драгоценный зять будет под надежным присмотром. Никаких угроз ареста, никаких стратегических планов войны с Гипогеей. Будьте спокойны, я за этим прослежу. Можете считать это регентством.

— Ну да, — мрачно откликнулся полковник, — при короле Георге III что-то подобное уже было.

— Да, а теперь его потомки больны порфирией и гемофилией и пребывают под нашим надзором. Кстати, вы ведь знали всех дедов и прадедов Майлза. Неужели среди них тоже были больные люди?

— Признаться честно, не могу ничего такого припомнить. Правда, такого в Фортвудсе ещё не бывало.

— Всё когда-нибудь случается в первый раз.

Полковник согласно кивнул и заметил:

— Как бы сказал один мой знакомый и уже давно покойный анатом — это вырождение от близкородственных браков.

— Может и так, я не спорю. У меня ведь есть общие корни со Стэнли, по линии сестры того Стенли, что основал группу кельтологов. Так что, ещё неизвестно, что станется с моими внуками при таком-то отце, — и старик устало вздохнул.

На этом они расстались, и Эрик Харрис побрёл по коридорам Фортвудса, налаживать диалог с остальными главами отделов.

Полковник ещё долго рассуждал про себя о перспективах своей дальнейшей службы в Фортвудсе и смирился, что ничего хорошего в ближайшие десятилетия его не ожидает. Одно дело безумный клерк, другое дело начальник секретной спецслужбы с наполеоновскими планами и бредовыми идеями.

В дверь постучала Мадлен Бетелл. Она пришла, чтобы забрать посуду.

— Мадлен, ты, случайно не едешь в эти выходные в Лондон? — поинтересовался полковник.

Девушка окинула его изучающим взглядом, видимо, пытаясь угадать, что же может последовать за этим вопросом.

— Да, вместе с Ритой Грэй и Энн Темпл мы поедем в центр.

— Пройтись по магазинам?

— Угадали.

— Мадлен, у тебя, случайно не найдётся времени зайти в книжный магазин?

Брюнетка кокетливо улыбнулась.

— Случайно найдётся.

— Ты сможешь купить для меня справочник или учебник по психиатрии?

Взгляд девушки стал заметно хитрее, глаза сузились, а красные губы растянулись в ехидной улыбке.

— А что случилось?

— Ничего, — невозмутимо ответил полковник. — А что должно было случиться?

— Вы уже второй человек за сегодня, кто спрашивает у меня о книге по психиатрии.

— А кто был первым?

— Колин Темпл. Он хотел попросить меня зайти в фортвудскую библиотеку, поискать книгу там, но я отказалась.

— Что так?

— Во-первых, у мистера Темпла есть своя секретарша. Во-вторых, какой смысл идти в нашу библиотеку, если найти в ней и так ничего невозможно?

Полковник был с ней полностью согласен. В 1901 году, после изгнания Общества из Лондона, всю документацию из штаб-квартиры спешно и беспорядочно погрузили в коробки и так же беспорядочно выгрузили в левом крыле особняка. То, что после этого назвали библиотекой и архивом, больше напоминало склад макулатуры и тогда, в 1901 году, и сейчас, ибо раскрутившаяся спираль бюрократии заставила все отделы строчить тысячи листов документации, которые нашли упокоение в хаотичных недрах архива-библиотеки. По традиции единовременно обслуживал её всего лишь один архивариус-библиотекарь, и разобрать залежи бумаги по хронологии и темам никто из четырёх человек пребывавших в разное время на этом посту по сей день так и не смог.

— Но в книжный магазин для меня ты сходишь? — на всякий случай переспросил полковник.

— Схожу.

— И чем это я заслужил такое расположение?

Девушка только пожала плечами.

— Вы — это вы, а мистер Темпл всего лишь мистер Темпл.

Полковник достал из ящика стола крупную купюру и протянул её Мадлен.

— Сдачу оставишь себе.

От неожиданности девушка захлопала ресницами.

— Но этого много…

— Ничего страшного. Мне, правда, неудобно отвлекать тебя поручениями в твой же законный выходной.

— Я бы всё равно купила бы для вас эту книгу.

— Спасибо тебе, Мадлен. Ты мне снова очень помогла.

И девушка направилась к выходу. Изящно обернувшись, она загадочно улыбнулась и произнесла:

— Когда-нибудь я обязательно спрошу с вас все долги, — и на этом она вышла из кабинета.

Недолго полковник пребывал в недоумении от её слов, так как в помещение ворвался Ник Пэлем, оперативник двадцати четырёх лет.

— У меня к вам деловое предложение, — с ходу начал светящийся энтузиазмом молодой человек.

— Давай-ка без этого угрожающего блеска в глазах, — попытался осадить его полковник. Он прекрасно знал своего подчиненного, особенно то, что порой тот слишком увлекался работой не на пользу делу. — Что ты на этот раз придумал?

— Есть идея как нам контролировать под-Рим.

«Ну хоть не с Гипогеей воевать» — с облегчением подумал про себя полковник и вслух сказал:

— Сначала обоснуй, зачем нам это нужно.

— Из-за метро, разумеется.

— Метро в Риме построили ещё в 1955 году, — напомнил ему полковник.

— Тогда построили только одну ветку, — не отставал Ник Пэлем, — Сейчас собираются строить вторую, я узнавал. И будет она проходить рядом с Латинской и Аппиевой дорогами.

— И?

— Это античные дороги.

— Я понял, что дальше?

— А под ними — катакомбы.

Теперь всё действительно встало на свои места. Старый город, его пересекают древние дороги, под ними лежат древние катакомбы, по ним прогуливаются не менее древние гипогеянцы. Развороши этот улей подземным строительством как когда-то в Лондоне, и белые кровопийцы всем назло станут жить ещё и в римском метро.

— Слушаю твои предложения, — произнёс полковник.

И Ник снова засветился счастьем.

— Самое интересное, что новая ветка будет кончаться сразу возле Ватикана, вроде как для удобства туристов. Но, — он сделал наигранно трагическую паузу, — в самом Ватикане тоже имеются подземелья.

— Вообще-то, их подземелья именуются некрополем. Там хоронят пап.

— Да, но этот некрополь до конца так и не изведан. Перед войной под Собором Святого Петра начали раскопки и даже нашли новые ходы. В античные времена на этом месте стоял цирк Нерона, так что неизвестно в какие годы и куда провели эти ходы. Может до Колизея, может до Кастель-Гондольфо.

— И что про эти ходы написали в археологических отчетах?

— Ничего. Это же Ватикан. Там всё секретно, — и глазом не моргнув нашёлся с ответом младший Пэлем.

— Так в чём суть твоего предложения?

— Нам нужен человек, который обитал бы и в Риме и в Ватикане одновременно. Он бы мог контролировать ситуацию и там и там — кто, где, когда вылезает на поверхность, и что там делает. Такой человек был бы нашим агентом в Вечном Городе. Он должен знать об альварской и гипогеянской специфике, быть готовым к походам в подземельях, не бояться столкнуться там с белыми кровопийцами. Для внедрения идеальным вариантом был бы священник. Так что вы думаете?

Полковник Кристиан немного помолчал, прежде чем сказать:

— Благословляю тебя, друг мой. — Легким жестом полковник перекрестил удивленного Ника и добавил. — Езжай в церковь, окрестись по католическому обряду. Может через несколько лет тебе разрешат поступить в семинарию. А лет через пятьдесят ты станешь кардиналом, и папа любезно пригласит тебя в Ватикан возглавить какую-нибудь конгрегацию или комиссию. Вот тогда-то ты и сможешь беспрепятственно ходить из Рима в Ватикан и обратно. Только, подозреваю, подземелья тебя к тому времени уже перестанут интересовать.

— Я ведь серьёзно, — почти обиженно произнёс Ник. — Нам нужен священник, который согласится работать на нас, и работать против белых.

— Пэлем, любой священник шарахнется от белых как от демонов из преисподней и будет прав.

— Только если он сам не альвар, — расплылся в самодовольной улыбке оперативник.

— Я даже не буду спрашивать, где ты собираешься искать такого и как уговаривать. Извини, Пэлем, но это дурость, а не план.

— Не спешите с выводами, полковник, — напустив серьёзности, произнёс молодой человек. — Я прошерстил фортвудскую картотеку и нашёл там папку с данными на Матео Мурсиа. Идеальный вариант: 770 лет, монах-цистерцианец, священник, бывший квалификатор Инквизиции, в XVII веке уже бывал в Ватикане. Ревностный католик, не терпит кровавых зверств белых подземников. Вчера я вернулся из Каталонии, говорил с ним по этому поводу…

— Ты что делал? — посуровел полковник, не скрывая своего удивления.

Час от часу не легче… Полковник вспомнил отца Матео, католического священника, всегда сурового на вид, с тяжёлым пронизывающим взглядом, и подивился, как у молодого оперативника Ника Пэлема вообще хватило духу с ним беседовать.

— Да, я ездил в монастырь, где сейчас живёт Мурсиа. Знаю, вы против, чтобы младшие сотрудники один на один общались с альварами…

— Я не об этом. Уж кто-кто, а Мурсиа тебя и пальцем не тронет. Я о другом — зачем ты вообще стал его беспокоить? Он старый человек, хочет побыть один, раз снова вернулся в монастырь. Не надо к нему лезть с сомнительными предложениями. Он всё равно не согласится. Когда-то я объездил пол-Европы, чтоб найти его и спросить совета. Так он говорил со мной сквозь зубы, и это при том, что между нами не было никакой вражды. Он очень устал от мира, не надо его опять туда тянуть.

— Так вам интересно узнать, что он ответил на мое предложение? — загадочно улыбнулся Пэлем.

— И что же? В жизни не поверю, что согласился.

— Во всяком случае, не отказался.

— Неужели? — недоверчиво произнёс полковник. — Может, ты путаешь вежливость с согласием?

Ник отрицательно мотнул головой:

— Он сказал, что готов поехать в Рим.

— Вот так просто?

— Вот так просто.

— И в чём подвох?

— Ни в чём, — невозмутимо ответил Ник.

— Вот уж позволь тебе не поверить. Ни один альвар старше двухсот лет в здравом уме не согласится сотрудничать с Фортвудсом по доброй воле.

— Но вы же сотрудничаете.

Полковник глубоко вздохнул и, досчитав до трёх, степенно произнёс:

— Я полноправный глава отдела и получаю за это деньги. Вот мне и интересно, что такого ты предложил отцу Матео, что он тут же согласился на твой план?

— Если честно, я ему ничего не предлагал. Но, вы бы видели тот монастырь, где он обитает — одни развалины, по ним бродит пять стариков, самому молодому не меньше семидесяти лет. На их фоне даже Мурсиа стал выглядеть лет на пятьдесят, хотя судя по досье должен казаться тридцатидвухлетним. Он явно мечтает сбежать из этого малолюдного дома престарелых хоть в Рим, хоть в Ботсвану, лишь бы, наконец, напиться молодой крови. Полковник Кристиан, дайте добро на его вербовку и я…

Полковник невольно рассмеялся в голос:

— Парень, ты явно ошибся дверью. Вербовкой занимаются в международном отделе, как их этому учили в МИ-6. Не отнимай у людей хлеб.

— Да не хочу я с ними связываться! — возмутился Ник. — Стоит только предложить им сотрудничество, считай, всё пропало, и дело они забирают себе. Надоело, — упёрся он. — Я не стану с ними ничем делиться.

— Пэлем, я серьёзно, будет конфликт интересов. Мне этого не нужно.

— Кто занимается гипогеянцами? — насел на полковника Ник, и сам же ответил — оперативный отдел. Вот и всё. Это наше дело и международникам незачем совать в него свой нос. Полковник, всё можно сделать тихо, без шума. Есть же у вас завербованные оперативники во всех европейских странах.

— И не только европейских.

— Вот именно. И о них не знает никто кроме вас. Это ваша персональная агентура и никто на неё не покушается.

— Предлагаешь включить в её ряды и Мурсиа? Даже для меня это слишком.

— Почему нет?

— Он альвар, к тому же старше меня лет на двести.

— И что, только возраст для вас помеха? Но это же такая мелочь.

— Зато не мелочь то, что из отца Матео агента не сделать. Он, конечно, служил какое-то время в Инквизиции, но кровавым мясником точно не был. Отец Матео богослов, книжник, одним словом, человек интеллектуального труда. Он не силовик, у него нет нужной подготовки как у меня или даже у тебя, и посылать его в ватиканские и римские подземелья не слишком разумно.

— Да что с ним там может случиться? Не съедят же его, в самом деле.

— Откуда ты знаешь?

Ник Пэлем недоуменно захлопал глазами:

— Это вы о чём?

— Был у меня такой случай, хотел я побеседовать в под-Лондоне с одним тамошним обитателем. Но, разговор как-то не задался с самого начала, и он порезал мне печень, забрал свечу и оставил истекать кровью.

Ник открыл было рот, но не сразу нашёлся что сказать, видимо так его потрясло откровение о том, что даже полковник Кристиан не всесилен.

— И как же вы выбрались наружу?

— Неважно как, но выбрался и исключительно чудом. А ведь мог там и остаться надолго, если не навсегда. Поэтому оперативные группы и ходят в под-Лондон по четыре-пять человек. А ты предлагаешь послать отца Матео в одиночку патрулировать античные катакомбы. Пожалей старого богослова.

— Да нет же, я предлагаю сделать его агентом, человеком, который был бы в курсе, что творится под Ватиканом и Римом. А если возникнет необходимость для патрулирования, можно будет собрать посвященных людей. У вас же есть агенты среди тамошних карабинеров?

Полковник ничего не ответил и лишь продолжал испытующе смотреть на молодого человека.

— А в папской гвардии? — хитро сузив глаза, продолжил Ник.

И снова полковник ничего не ответил.

— Вот видите, силовая поддержка для Мурсиа у вас найдётся. Так я поеду в Кастилию?

— Зачем в Кастилию?

— К Матео Мурсиа. Дожму богомольца, и он с радостью поедет в Рим поступать в Латеранский университет.

— Это ещё зачем? — изумился полковник — Пэлем, что ты напридумывал? Я тебе говорю, пожалей старого богослова, зачем ему опять учиться?

— А как иначе он попадет в Ватикан? Документы, где он священник лет двадцати шести мы ему выправим, даже найдем епископа, который согласится в случае надобности сказать, что это он рукоположил Мурсиа в священники. Но в Ватикан простой священник может попасть только если он личный секретарь кого-нибудь их тамошних шишек, или если он учится в одном из папских университетов, а чтоб заработать на жизнь, нанимается в Ватикан на мелкую должность, вроде как опыта набраться и помозолить глаза тем, кто потом сможет взять его на постоянную должность. Вот мы так и сделаем.

Полковник только невольно хмыкнул.

— А что? — удивился Ник. — Ну, лично я не сомневаюсь, что Мурсиа сможет закончить университет. В девятый раз. Он сам мне так сказал. Ещё он сказал, что в Григорианский университет не пойдёт, потому что там всем заправляют иезуиты, а он их всерьёз не воспринимает…

— То есть, — пытаясь систематизировать услышанное на всякий случай спросил полковник, — вопрос переезда в Рим вы с ним обсудили детально?

— Ну да. Я не особо разбираюсь в тонкостях ватиканской жизни, это он о них всё знает.

— Тогда чего вдруг ты вообще стал мутить воду со своим планом контроля под-Рима, если ни в чём не разбираешься? — сурово спросил полковник.

— Извините, обязательно исправлюсь, — тут же скороговоркой пообещал Ник. — Мурсиа мне в этом поможет. А я буду при нём связным. Так я еду в Кастилию?

— Послушай, Пэлем, — как бы нехотя начал полковник, — в этом вопросе мы можем полагаться только на желание самого отца Матео. Если он так хочет — пусть едет в Рим, пусть снова занимается учебой. Но учти, никто не даёт гарантии, что он понадобится кому-нибудь из иерархов Ватикана.

— Поверьте, понадобится.

Было заметно, что Ник Пэлем настолько уверен в собственных словах, что полковник больше не мог сопротивляться.

— Ладно, но учти, всё, что произойдет после этого разговора, будет лежать целиком на твоей совести. Не знаю, что задумал отец Матео, раз решил согласиться на твою авантюру, но отвечать за неё будешь только ты…

— С радостью!

— … потому что я не стану подписывать никаких бумаг, пока вы вдвоём не поймаете в ватиканском некрополе какого-нибудь кровопийцу или хотя бы нарушителя папского спокойствия.

— Можете положиться, найдём всех.

На этом Пэлем бойко покинул кабинет полковника, и, видимо, заторопился в аэропорт на рейс до Испании. А полковник сидел и гадал, чем же обернётся безумная идея сотрудничества Фортвудса и наземного альвара в борьбе с альварами подземными.

* * *

Уже через три дня Ник Пэлем сидел в купе поезда, а напротив него расположился смуглый брюнет невысокого роста, одетый в сутану — Матео Мурсиа или Инквизитор, как звали его сами альвары. В последний раз, несколько дней назад, Ник видел его с густой черной бородой. Видимо, вернувшись в мир, Мурсиа решил её сбрить, чтобы выглядеть как традиционный католический священник. Правда волосы, что закрывали уши и шею, он оставил нетронутыми.

Альвар не сводил с Ника тяжёлого взгляда исподлобья, к которому тот начал понемногу привыкать. Ведь было бы как-то не правильно, если бы куратор побаивался своего агента, пусть даже тот и кровопийца семисот семидесяти лет.

Более суток им предстояло ехать из Барселоны в Рим. Ник Пэлем не стал теряться и решил расспросить альвара насчёт его римских планов:

— И всё-таки, сеньор Мурсиа, почему вы согласились? Просто мой начальник уверял меня, что вы бы ни за что не стали работать на Фортвудс, и всё же…

— Ваш начальник не эксперт в области чужих мотивов, — был ему холодный ответ испанца.

— Может быть… наверное, — замялся Ник. — Так каковы ваши мотивы?

— Я монах, мистер Пэлем, уже 755 лет все мои помыслы лишь о Боге, а действия во служение ему.

На столь краткий и ёмкий ответ крыть было нечем. Ник, буквально кожей ощущал тяжесть взгляда монаха, потому для Пэлема Мурсиа слабо ассоциировался с добром и святостью. Ник попробовал зайти с другой стороны:

— А при чём здесь гипогеянцы? Каким образом они помешают вам служить?

— Христианину ничто не может помешать в единении с Богом, кроме его собственных грехов и страстей.

И с этим тоже не поспоришь.

— Значит, — Ник попытался в третий раз докопаться до истины, — вы бескорыстно согласились на моё предложение?

— Вы же не предлагали мне денег, так что, очевидно, да.

— Конечно, Фортвудс будет вам платить ежемесячное пособие, — поспешил заверить его Ник, — небольшое, но регулярное. А когда вы устроитесь на постоянную работу в Ватикан, думаю, финансовых проблем у вас не будет.

— Деньги меня мало интересуют, — холодно ответил отец Матео.

— Правда? — с лёгкой ноткой недоверия произнёс Ник.

— Обет нестяжательства, мистер Пэлем.

— Ну да, — закивал тот, — конечно. А какие ещё обеты дают монахи?

Матео Мурсиа, видимо, такому вопросу даже не удивился и тут же ответил, не сводя с собеседника немигающих черных глаз, словно гипнотизировал его.

— Обет целомудрия и обет послушания. Иезуиты дают ещё и обет послушания папе. Но я не иезуит.

— Помню. Вы говорили, что недолюбливаете их. А почему?

— Ещё сто лет назад их не любила вся прогрессивная общественность Европы, не только я.

— Так почему?

— В былые годы говорили, что иезуиты убивали королей, посредством интриг и подкупа назначали министров, шпионили за всем и каждым, и учредили масонские ложи, чтобы поработить мир.

— Вот это да, — только и смог произнесли Ник.

— Разумеется, всё это фантазии, — тут же произнёс священник. — После революции в среде французских антиклерикалов их возникало немало. Сначала заговор иезуитов, потом евреев, потом масонов — и всё по одному сценарию. Так что если когда-нибудь услышите, что иезуиты управляют жизнью целых государств, не верьте, Церкви тяжело даже мечтать о таком.

Обдумав услышанное, Ник возразил:

— Но не на пустом же месте берутся всякие сплетни. Вот вы тоже недолюбливаете иезуитов, значит, есть за что.

Немного помолчав и посверлив Пэлема тяжелым взглядом, Мурсиа всё же ответил:

— Мое мнение об иезуитах сложилось ещё в пору, когда я познакомился с основателем их ордена Игнатием Лойолой, ныне святым Игнатием.

— Правда? — по-детски наивно удивился Ник, — а расскажите.

И Мурсиа поведал:

— Когда Лойола учился в университете Алькалы, по моему письменному заключению инквизитор приговорил его к сорока двум дням тюрьмы и покаянию.

Ник пораженно захлопал глазами. Видимо, эта его реакция весьма позабавила Мурсиа, ибо на лице альвара появилась лёгкая тень улыбки.

— Так вы его засудили? А как же так? А за что?

— За то, что проповедовал среди горожан, не имея священнического сана.

— И за это тогда давали сорок два дня тюрьмы? — Ник невольно поёжился, представив в красках все прелести казематов испанской Инквизиции. Ещё больше ему стало не по себе от понимания, что современник тех людоедских времен сидит напротив и как-то хищно на него смотрит.

— Как вы считаете, мистер Пэлем, что будет, если студент, окончивший лишь один курс обучения в медицинском институте, возьмётся делать сложную хирургическую операцию? Чем она, по-вашему, кончится?

Ник неуверенно ответил:

— Нормальный студент бы побоялся лезть во внутренности пациента, если он не знает толком, что с ними делать.

— А если он ничего не боится и искренне верит, что знает всё и даже больше своих наставников?

— Если не случится чуда, он просто-напросто зарежет человека.

— Вот именно, мистер Пэлем. Так почему же вы считаете, что людские души менее хрупки, нежели тела?

И Ник призадумался. Он не был особо подкован в вопросах веры, чтобы устроить диспут на равных. Да даже если бы и был, с семисот семидесятилетним альваром этого бы и так не получилось. Однако Ник тут же вспомнил о своей тётушке Джесс Сессил, обладающей отменным здоровьем, но всё время расстраивающейся по всяким пустякам. «Оно нарушило мое душевное равновесие» — постоянно говорила тётя Джесс, когда на неё наваливалась чёрная меланхолия. А случалось это по нескольку раз в месяц. Тут-то невольно задумаешься, что легче вылечить — депрессию или аппендицит. Последний хотя бы можно вырезать, а депрессию из головы не вынешь.

— То есть, формально Игнатий Лойола был еретиком? — решил уточнить Ник. — А как же тогда он стал святым?

— А вы верите, что действительно стал? — задал ему встречный вопрос отец Матео.

Ник даже растерялся, не зная, что и ответить монаху. Из них двоих только Мурсиа был католиком.

— А вы, значит, не верите? — чуть ли не с укором вопросил Ник.

— Я уже давно не молод, мистер Пэлем, вся моя жизнь наполнена верой, но верой в Единого Бога, а не в Лойолу. А ещё я знаю, что собой представляет созданная им чёрная гвардия Ватикана и для чего она была создана.

— И для чего же?

— Для такой обыденной вещи как политика, мистер Пэлем. Тогда шел 1540 год, самый разгар Реформации, а орден иезуитов стал для папы инструментом теологической борьбы с ересью протестантизма. С тех пор прошло уже 427 лет и сейчас в мире живет около семисот миллионов человек, кто называет себя протестантами. Так что судите сами, насколько успешно иезуиты отрабатывали свой хлеб. Хотя, как христианин я не вправе никого осуждать.

— Как же вы тогда работали в Инквизиции? — решил поймать его на слове Ник.

— Я был всего лишь квалификатором, а не инквизитором.

— И что это значит?

— Выражаясь современным языком, я был экспертом в области права, а не прокурором, и, тем более, не был судьей.

— И скольких после вашего экспертного заключения отправили на костер? — Ник тут же пожалел, что спросил это, ибо вслух вопрос прозвучал очень грубо.

— За десять лет службы только одного, — без тени обиды ответил Мурсиа.

— Всего?

— Вам мало? — поддел он Ника.

— Да нет, — растеряно произнёс тот, — просто думал, что вы скажете про пятьдесят или сто человек.

— Стольких заподозренных в ереси я опрашивал в год.

— И что с ними было потом, после вас?

— Они каялись и отрекались от ереси.

— А потом?

— Потом возвращались домой и жили как раньше. Вам дико это слышать, мистер Пэлем, или вы думаете, я вас обманываю?

— Нет, что вы, — поспешил заверить его Ник, — просто это не совсем то, что мне приходилось читать и слышать об Инквизиции.

— Разумеется не то. История, знаете ли, делится на подлинную и ту, что описана в учебниках. А та, что описана в учебниках, расщепляется на множество других историй, на любой вкус, так сказать.

— То есть, всё было не так как в книгах, — заключил Ник.

— Видимо, вы ожидали услышать от меня что-то об охоте на ведьм…

— Если честно, да.

— Тогда спешу вас разочаровать. На ведьм охотились протестанты, а не католики. Особенно в вашей старой доброй Англии. Это у вас несчастных женщин сдавали властям за вознаграждение, а после вешали или топили.

Тут Пэлем не мог не заступиться за честь страны.

— Можно подумать, испанская Инквизиция была образцом человеколюбия.

— Покаяние, мистер Пэлем, вот и всё, что было нужно для свободы. Ни пытки, ни штрафы, только раскайся в грехе и никто не тронет тебя и пальцем.

— Вот так просто? Извиниться, сказать, что заблуждался и никакого костра?

— Игнатий Лойола так и сделал, — ответил бывший квалификатор, хитро улыбнувшись.

— Жалеете, что тогда ему поверили?

Мурсиа пожал плечами и ничего не ответил.

— А тот единственный ваш подследственный, которого отправили на костер, что же, не захотел каяться? Даже для вида?

Мурсиа еле слышно вздохнул. Видимо ему до сих пор было неприятно вспоминать о том человеке и его участи:

— Он искренне верил в то, что считал правдой и не захотел отрекаться от ереси, ни искренне, ни для вида, как бы я его об этом не просил и не уговаривал.

— Так вы просили его солгать перед судом? — поразился Ник.

— Я знал немало закоренелых грешников, которые к концу жизни всем сердцем отрекались от зла и начинали вести жизнь праведников. Я верю в искупляющую силу покаяния, и верю, что прийти к нему никогда не поздно, главное только прийти. Но… полагаю, вы тоже не считаете абсолютно все законы своего королевства справедливыми и мягкими. К тому же тот человек помимо ереси обвинялся и в убийстве посредством яда. К смерти его приговорил светский суд, так как церковный не имел на это право.

Странным получился это разговор, даже грустным. С полчаса они ехали в абсолютном молчании, пока Ник снова не спросил:

— Как же вы не разуверились в церкви после того как Лойолу назначили главой ордена иезуитов?

— Мистер Пэлем, если бы я связывал каждое действие папы с чистотой веры, то давно бы уже был атеистом.

— Но ведь Лойолу сделали святым, — не отставал тот.

— Это значит, что и папа может ошибаться.

— Как же так? — поразился молодой человек. — Разве католики не считают, что папа непогрешим?

— Папа непогрешим лишь в вопросах веры и морали. Этот догмат был принят только в 1870 году. А Лойола стал генералом ордена иезуитов в году 1541.

— Здорово, — усмехнувшись, заключил Ник. — В 1541 году папа мог ошибаться, а с 1870 — нет. Как так может быть?

— Политика, мистер Пэлем. В тот год папская область перешла под юрисдикцию Италии, и папа вместе с землями лишился и светской власти. В тот год Первый Ватиканский Собор, можно сказать, в качестве моральной компенсации наделил папу непогрешимостью.

— Надо же. Так вы верите в этот догмат или нет?

— Я верую в Отца, Сына и Святого Духа, Святую Вселенскую Церковь, общение святых, прощение грехов, воскресение тела и жизнь вечную.

У Ника едва не вытянулось лицо от такого списка, во что верит Мурсиа.

— Это апостольский символ веры, мистер Пэлем, — на всякий случай пояснил отец Матео. — Как видите, ничего о папе в нём не говорится.

— Стало быть, папа вам не указ, — почти разочарованно заключил Ник, а внутри уже нарождалось беспокойство.

— Что бы вы понимали, мистер Пэлем, признаюсь, что я не седевакантист и не старокатолик, ибо живу я на этом свете давно и знаю, что от церковных расколов и сектантства в первую очередь страдает чистота веры. Но я так же как и они не признаю решения двух ватиканских соборов и власти двух последних пап.

От этой информации Ник и вовсе пришёл в замешательство. Католический священник да ещё монах плевать хотел на папство? Это же нонсенс!

— Как же тогда вы собираетесь работать в Ватикане?

— Очевидно, с усердием и прилежанием. Не надо так нервничать, мистер Пэлем.

— Как же не нервничать, если с таким настроем вас в два счета оттуда выкинут!

— Вряд ли своими взглядами я кого-нибудь там удивлю.

— Сильно в этом сомневаюсь.

— И зря. Один провинциальный священник, позднее ставший папой, однажды приехал к ватиканскому двору. После этого он сказал: «Увидеть Рим, значит лишиться веры».

— И с таким настроем он стал папой? Здорово, ничего не скажешь.

— Однако это замечание весьма точно. Это для простых верующих папа небожитель. А для курии он вполне реальный человек из плоти и крови, которого можно запросто встретить в коридорах дворца или увидеть на аудиенции. Говорят, предыдущий папа запросто мог зайти в мастерскую ватиканских каменщиков и пригубить там стакан вина в компании рабочих. Так что не волнуйтесь, мистер Пэлем, говорить нынешнему папе в лицо, что он ересиарх, я не буду, и пить вино с ним тоже не стану.

И Нику пришлось поверить, ибо ничего другого ему теперь не оставалось. Зря он не послушал полковника Кристиана, а ведь тот предупреждал, что Мурсиа не так-то прост, как может показаться. Теперь Ник Пэлем с замиранием сердца ожидал когда поезд прибудет в Рим, в город, где он точно потеряет веру в свой и без того зыбкий профессионализм.

Глава вторая

1968, Средиземноморье

В солнечном Майами на вилле саудовского мультимиллионера хозяин по имени Аднан принимал дорого гостя.

Устроившись в роскошном кресле с замшевой отделкой, молодой человек по имени Джейсон поднял хрустальный бокал охлажденного виски с дизайнерского подноса и принялся смаковать напиток, пока хозяин виллы делился с ним своими планами:

— У меня есть на примете очаровательная девушка, специально для тебя.

— Большое спасибо, Аднан, за твое гостеприимство, но это будет лишним.

— Не спеши отказываться, Джейсон, — улыбался ему саудовец. — Мое предложение поистине ценное. Я предлагаю тебе дикий алмаз, необработанный и потому неприглядный на первый взгляд. Но ты можешь отшлифовать его по собственному вкусу, придать ту форму, какую сочтёшь нужной, добиться того блеска, какого только пожелаешь.

— Ты как всегда внимателен и заботлив, Аднан. Но, боюсь, мне придётся повременить с твоим предложением, если оно останется в силе, разумеется.

Аднан покачал головой.

— Джейсон, ты не понимаешь, от чего отказываешься. Мой алмаз призван не услаждать взор, а резать стекло.

Понемногу Джейсон начал понимать, куда клонит хозяин дома:

— Стало быть, — спросил он, — ты считаешь, что та девушка может быть полезна мне в работе?

— Ну конечно! О чём же ещё я говорю тебе последние пять минут?

Джейсон только улыбнулся. Витиеватые иносказания всегда деликатного саудовца могли запутать кого угодно.

— Тогда давай поговорим поподробнее, — предложил молодой человек. — Ты же понимаешь, в моём деле необходима точность, без всяких увёрток.

— Разумеется, — согласился Аднан.

— Значит, ты хочешь предложить мне нанять в управление одну из твоих контрабандисток?

— Самую лучшую из моих морских экспедиторов, — тут же внёс уточнение мультимиллионер. — Она не по годам умна и сообразительна. У неё феноменальная память. За пять лет, что она работает на меня, не было ни одной сорванной по её вине доставки.

— Так уж и не одной? — усомнился Джейсон. — Даже в облавы полиции в портах не попадала?

— Нет, такое бывало, но это уже не её вина, а мои просчёты. От полиции она уходит всегда, со всей документацией, деньгами, а если надо, то и с невыгруженным оружием.

— Интересно как?

— Она мой лучший экспедитор, — ещё раз повторил Аднан, будто это должно было всё объяснить. — Если надо, оружие сбросит в море и никаких улик не останется. А накладные с деньгами положит в водонепроницаемую сумку и уплывет с ними подальше от судна.

— Так на чём же уплывет?

— Ни на чём, Джейсон. Она просто нырнет под воду. У неё потрясающая способность обходиться без воздуха долгое время. Она может проплыть, не выныривая, несколько миль, а полиция решает, что она утонула. Но она вынырнет у ближайшего пляжа, а потом сядет на грузовой рейс и отплывёт на нашу базу. Пять раз, Джейсон, пять раз она возвращалась ко мне из самых глухих окраин Средиземноморья и всегда со всей суммой от сделки за вычетом того, что потратила на дорогу. Она умеет быть честной и верной.

— Я знаю, Аднан, твои работники уважают и любят тебя, как и ты их, иначе и быть не может.

— Никто из покупателей не сбил при ней цену, — продолжал перечислять достоинства своей контрабандистки Аднан, — никто не отказался платить и никто из покупателей не оставался без привезённого ею товара, который они приобрели у меня.

Джейсон лишь кратко кивнул и спросил:

— И чем той алмаз может быть ценен для моего управления?

— Много ли у вас на службе молодых женщин… да и просто женщин? Я говорю не о секретаршах и не об уборщицах, что натирают полы в вашем штабе. Есть ли у вас женщины-агенты?

— Не так много, — был ему краткий ответ.

— Готов поспорить, что их наберётся менее процента от общего числа. Поверь мне, Джейсон, женщины способны на многие вещи, абсолютно не подвластные мужчинам.

— Да, я слышал о компаньонках, которых ты постоянно отправляешь иранскому шаху, — усмехнулся молодой человек.

— Это бизнес, мой друг, — улыбнулся ему в ответ Аднан, — а мои смышлёные прелестницы умеют очаровывать клиента и приносить мне всегда добрые вести. Но та, о ком я тебе говорю, вряд ли способна очаровывать. Она цветок совсем для иного сада.

Пока Аднан вновь не перешел на поэтический язык, Джейсон поспешил уточнить:

— Она разбирается в оружии?

— Превосходно разбирается.

— Умеет им пользоваться.

— Возможно только немного. Но ты ведь можешь её этому научить.

И Джейсон всерьёз призадумался.

— Откуда она вообще появилась в твоей флотилии? — спросил он.

— Это удивительная история. Когда-то она была замужем за тунисцем и жила в пустыне вместе с его племенем, плела там ковры, а потом продавала на базаре. Когда муж погиб в песчаной буре, она решила вернуться на родину, пришла в Колло и попросилась на корабль до Европы. Когда я впервые увидел её в порту, то не сразу поверил, что она европейка, до того она успела одичать в пустыне. Если бы не светлая кожа и блондинистые волосы, так бы и продолжал думать, что она берберка.

— Европейка пожелала выйти замуж за пустынного кочевника? — усмехнулся Джейсон. — Действительно, что может быть удивительней.

— Только то, что она с радостью обрезала свои длинные кудри, сменила берберскую одежду на походную и согласилась отработать свой билет до Европы на моем судне. Сходила в один рейс, затем в другой, а потом она передумала возвращаться в Европу. Уже почти десять лет как она сопровождает мои грузы и не мечтает вернуться на родину. Поверь, я с болью в сердце отрываю от себя столь драгоценное создание и всё из любви к ней. Она несчастное одинокое дитя, без прошлого и с сомнительным будущим. Мне бы очень хотелось помочь ей. И помочь тебе, мой друг. Ты приятный молодой человек, несомненно, сумеешь найти к ней подход. А твой работодатель обязательно останется доволен таким ценным приобретением.

— Возможно-возможно, — задумчиво произнёс Джейсон и заметил, — Одного не могу понять. Если она такой хороший экспедитор, зачем ты хочешь отдать её мне? Не в одном ведь человеколюбии дело, Аднан. Ты бизнесмен и никогда не станешь упускать выгоду. Так что не так с твоей лучшей работницей, раз ты решил от неё так ловко избавиться?

Немного помявшись, саудовец признался:

— Как работник она хороша всем. Вот только порой в её голове появляются безумные идеи, которые хорошо бы применять на войне, а не в торговле. Уж не знаю, кто её родители и что они пережили во время войны, раз бежали из родных мест в Тунис. Знаю одно, их дочь — дитя войны, и они воспитали её так, что по родной Европе она не тоскует, даже напротив. И людей, что там живут, отчего-то крайне не любит. А ведь я заключаю сделки с европейцами, Джейсон. Я не могу и дальше присылать им груз с экспедитором, которая если и не хамит им в лицо, то может устроить злую шутку. Друг мой, прошу тебя, забери её в своё управление. Там ей наверняка помогут найти место, где она сможет выплеснуть агрессию и свои старые обиды. А ей это нужно, поверь мне. И вам это может быть крайне полезно.

* * *

Пока торговец оружием с многомиллионным состоянием рассыпался перед кадровым агентом управления обещаниями отдать ему на перевоспитание своего лучшего экспедитора, этот самый экспедитор вдвоём с капитаном судна плыл посреди Лигурийского моря.

— Терпеть не могу Монако, — буркнул Кэп, причаливая в порту.

Его видавшая виды яхточка смотрелась гадким утёнком посреди роскошных судов артистов и миллионеров, что прибыли в это мини-государство проматывать лишние деньги в казино и ресторанах.

— Что так? — ехидно поинтересовалась Алекс, разглядывая через стекло пристань.

— Да потому что из свободных мест всегда только это — напротив полицейского участка!

И вправду, впереди виднелось невзрачное здание, вывеска на котором гласила, что это и есть логово полиции. Алекс покосилась на своего единственного попутчика, капитана невезучей яхты. Его густые черные брови заметно вздыбились, а окладистая борода взъерошилась, скрывая большую часть лица. Этот прожжённый морской волк никогда не называл ей своего имени — в деле контрабанды оно было неуместным, поэтому Алекс называла его попросту Кэп. Своего же настоящего имени она и не думала скрывать. Зачем, ведь у неё давно нет даже документов, это имя подтверждающих.

Причалив, контрабандисты молча разглядывали полицейский участок и всех, кто туда входил и выходил.

— Когда прибудет покупатель? — недовольно поинтересовался Кэп.

— Через 135 минут, — тут же ответила Алекс, даже не взглянув на судовые часы.

— Долго, — проскрипел зубами Кэп и принялся недовольно бурчать, — Вот почему им приспичило получить груз именно в Монако, а не в Ницце или Сан-Ремо? Тамошние порты куда больше и затеряться там легче…

— Значит, груз им нужен именно в Монако.

— Вот скажи мне как экспедитор и эксперт по вооружению, зачем в Монако двадцать килограмм взрывчатки?

— Заказчику виднее, — пожала плечами Алекс.

Кэпа этот ответ не устроил.

— Пойду в город, — известил он, — на 135 минут. Если будет облава, поступай как ты всегда и делаешь. К чертям собачим всё остальное.

— Не жалко бросать яхту?

— Жалко, но свобода дороже.

Алекс ничего ему не ответила. Пригладив перед замызганным зеркалом светлые кудри, она поднялась из трюма на палубу.

Стоял полдень. Заезжая богема уже расползлась по городу в поисках развлечений. Кэп прохаживался в порту и по окрестным улочкам в надежде высмотреть в толпе покупателя ещё до того, как тот взойдет на борт яхты. Алекс от нечего делать курила на палубе.

За два года совместных плаваний у них так и повелось, что в европейских портах на землю сходил только Кэп, Алекс же всегда оставалась на судне. И дело было вовсе не в знании английского, на котором оба говорили с ощутимым акцентом, но Кэп всё же грамотнее и понятнее. Просто по окончании Второй мировой Александра Гольдхаген убедилась на собственной шкуре, что значит быть изгоем на жестоком континенте, где каждый готов тебе плюнуть в лицо и ударить в спину. После пережитого ей было несложно невзлюбить Европу, невзлюбить настолько, что Алекс брезговала попирать её землю своими разношенными шлепанцами. Так она и проводила все стоянки в портах Старого Света, куря на палубе или отлеживаясь в тесной каюте рядом с опасным грузом и размышляя о послевоенном сытом мире в Европе и неистребимой жажде европейцев приобретать самые разные орудия для убийства друг друга.

Покупатели, наконец, соизволили появиться на борту яхты, не постеснявшись опоздать на двадцать две минуты. Их было четверо — видимо, двое будут тащить ящик, а двое прикрывать его собой по флангам, чтоб не засветиться перед полицией. Два здоровяка действительно остались на палубе, куда подоспел Кэп, а двое, что выглядели посолиднее, спустились в трюм вслед за Алекс.

— Слушай, малышка, — игриво начал тот, что был помладше и улыбчивее, — и что тебя соблазнило на морские путешествия?

— Буду рассказывать лет через тридцать, как каталась на яхте с личным капитаном до Монте-Карло.

Ответ ему понравился и он рассмеялся. Но его спутнику было не до игривых бесед.

— Кое-что поменялось, — каменным голосом сообщил он Алекс, когда она привела визитеров к вожделенному ящику и открыла его, демонстрируя товар. — Вся партия была нужна нам ещё вчера. Но время ушло, и сегодня нам нужна только половина.

— И что мне делать с другой половиной?

— Что хочешь. Хоть выкинь в Лигурийское море, хоть продай монегаскам, мне всё равно. Меня интересует только моя половина.

— Ладно, плати как договаривались и бери сколько хочешь.

— Нет, бизнес есть бизнес, я беру половину и плачу за половину.

Алекс немигающим холодным взглядом серых глаз уставилась на обнаглевшего переговорщика.

— Это не бизнес, а развод, — твёрдым голосом произнесла она. — Плати за всё, бери всё и уматывай с яхты.

— Не груби мне, девочка. — Одним неспешным движением главарь вынул из-за полы куртки пистолет и направил его в сторону Алекс. — А лучше сделай скидку.

Беретта, девять миллиметров, профессиональным взглядом тут же отметила она. Лихо ответить не получится, хоть Алекс и торговала оружием, но при себе такового никогда не носила, ибо считала, что в мирное время оно не нужно. Всё-таки представление шестидесятидевятилетней «девочки» о жизнеустройстве сильно устарели.

Попятившись от вооруженного человека, она приблизилась к ящику со взрывчаткой, из желания закрыть собой ценный груз.

— Ты же должен понять, я экспедитор, а не продавец. Это не моя цена, не мой товар и не мои условия.

— Сочувствую тебе, но надо было причаливать в порту раньше.

— Мы не нарушили срок.

— Уверена?

— Абсолютно. И если вчера тебе нужно было снести старый мост или подорвать генерала де Голля, а взрывчатки не оказалось под рукой, это твой промах, а не мой.

Бандит взвёл курок и что-то шепнул своему молодому подельнику. Тот вынул из-за пазухи толстый свернутый конверт и кинул его на раскладной стол.

— Бери, что даю, а половину того, что привезла, оставь себе.

— Ты сам нарушаешь договор, — злобно произнесла она, — мы прибыли вовремя, ты опоздал…

— Лучше не спорь со мной, — пригрозил он. — Считаю до десяти. Один… Два… Три…

Делать было нечего. Не то чтобы Алекс боялась, что её застрелят — это-то как раз её ничуть не страшило. Страшнее было вернуться в порт Колло и предстать перед взором босса с половиной оговоренной им суммы.

Отойдя от ящика, Алекс безучастно наблюдала, как молодой бандит перекладывает в принесённую им дорожную сумку бруски взрывчатки. Апатично пересчитав купюры из конверта, она вернулась к опустевшему ящику. Взрывчатки поубавилось ровно на половину — хоть в этом мошенники оказались честны.

Понуро Алекс опустилась на край ящика и закурила.

— Знаешь, я ведь очень дорожу своей работой, — начала она, не сводя глаз с предводителя банды. — Если я вернусь с половиной суммы, мой работодатель этого не поймёт.

— Ничего страшного, отработаешь недостачу в следующих рейсах.

— Да нет, — она ненавязчиво стряхнула пепел в открытый ящик, — следующего рейса может и не быть.

— Шеф! — тут разволновался молодой подельник.

— Ты что творишь? — в посуровевшем голосе старшего отчётливо зазвучали панические нотки, и он поспешил точнее прицелиться.

— Курю, — пожала плечами Алекс и после глубокой затяжки снова стряхнула искрящийся пепел на взрывчатку. — Ты против?

— Черт возьми, да! — не сдерживая эмоций, прокричал он.

— А что мне ещё делать, если я расстроена? — и Алекс наигранно шмыгнула носом. — Мне так грустно при мысли как босс меня уволит, что и думать не хочется. Зачем жить без любимого дела? Без любимого моря? Уж лучше остаться навсегда под его волнами.

Сверху послышался топот. Через пару секунд в каюту ворвался Кэп.

— Уйми свою психопатку, а то она подорвет нас всех! — крикнул ему главарь бандитов.

— Убери оружие, полудурок, — прикрикнул в ответ капитан.

А Алекс продолжила говорить с вооруженным бандитом, при этом ехидно улыбаясь:

— Ты же сам предложил делать с остатком всё что захочу. Зачем же топить такой ценный материал? Уж лучше устроить фейерверк. Жаль только, что сейчас не ночь, будет смотреться не так эффектно.

— Ты точно спятила… — прошипел он.

— А ты точно не успеешь сбежать с яхты, — словно не слыша его, продолжала она. — И люди твои не успеют. Обидно, столько человек погибнет, и всё из-за твоей патологической жадности.

Пока Алекс изящно выдыхала дым мудрёными завитками, бандит прикидывал, что же ему делать. Видимо он пришёл к выводу, что если попадет с пяти метров психопатке прямо в лоб, скорее всего, в предсмертной агонии она успеет невольно потушить окурок о брусок взрывчатки.

Он тут же спрятал пистолет и вынул из куртки второй сверток с деньгами, идентичный по объёму первому.

— Бери и отдай ящик!

Алекс покорно поднялась с места. Спустившиеся с палубы мордовороты поспешили по команде своего шефа закрыть и унести ящик. Когда все четверо покинули яхту, проводив их, Алекс удовлетворенно выдохнула, а Кэп едва удержался, чтоб не отвесить ей подзатыльником, видимо посчитал, что скандал на палубе может привлечь ненужное внимание.

— Совсем сдурела? Всех решила на тот свет оправить? И меня тоже? А я вроде, согласия на это не давал!

— Да ладно тебе, — с беззаботным весельем отозвалась Алекс, — ничего же страшного не случилось, напротив…

— А если бы случилось?

— Если-если… — пробурчала Алекс. — Ты же не собрался жить вечно?

Кэп только разочарованно кинул:

— У тебя точно плохо с головой, — после чего поспешил опуститься в трюм.

— Конечно, — пожала плечами Алекс, — у меня ведь три контузии…

«… Ещё с войны», — про себя добавила она, — «и пуля в голове».

— Вернемся на базу, — раздалось снизу, — забуду, как тебя звать. Боссу расскажу, как ты хотела потопить его судно. Ни в один рейс с тобой больше не пойду.

А Алекс снова закурила и, повернувшись спиной к городу, принялась разглядывать гладь моря.

— Куда же ты денешься?

Вернувшись на базу в алжирский Колло, капитан поспешил ссадить Алекс на берег и пригрозил ей и близко к нему не подходить. Размолвка продолжалась не больше недели. Прибывший из Майами босс снова подкинул работу:

— Красавица моя, — как всегда воодушевлённо начал он, обнимая Алекс во время прогулки по набережной вдоль контрабандистской флотилии. Алекс и не думала отстраняться, ибо знала, что в мыслях у босса нет ничего скабрезного. Просто он всегда был со всеми вежлив и обходителен — хоть с клиентами, хоть со своими служащими, даже самого низшего звена. И откровенно льстит он тоже из вежливости. — Красавица моя, есть у меня очень сложный заказ. Рассчитываю только на тебя и ни на кого более.

— Неужто придется везти ядерную боеголовку?

Босс рассмеялся.

— Ну что ты, всего лишь сотню АК-47 с комплектом магазинов и два ящика гранат.

Алекс пожала плечами:

— Тогда в чём подвох? Придётся плыть в какой-нибудь Судан через Суэцкий канал?

— Ну, ты почти угадала. В Эн-Накуру, самый юг Ливана.

Алекс и этому не удивилась.

— Ливан так Ливан.

— Не боишься? — хитро спросил босс.

— Нет, а чего бояться? Будь я трусихой, не пошла бы на эту работу. Вот только Кэп, вряд ли согласится.

— А, — рассмеялся он, — я слышал, как вы сплавали в Монте-Карло. Вот за что люблю тебя, так это за неугасающий цинизм и изобретательность.

— Кэп после этого меня знать не хочет.

— Ничего, захочет. Заказ хороший, клиент уже всё оплатил, нужно только доставить груз и вернуться назад. Ничего сложного.

— Да, — охотно согласилась Алекс, — ничего сложного.

Кэп был другого мнения, но противиться воли босса он не стал. Не в том он был возрасте, чтобы раскидываться предложениями выйти в рейс, а после искать новую работу.

Долгие дни в море разбавлялись краткими остановками на небольших средиземноморских островах Гаудеш и Гавдос. Только когда яхта вышла к финальному рывку, до того молчавший все те дни Кэп внезапно заговорил:

— Да, — задумчиво протянул он, не сводя взгляда с горизонта, — проплываем мимо Тира… Великая Финикия. Родина алфавита и пурпура. Античная морская империя…

— Что это ты такой сентиментальный сегодня? — поинтересовалась Алекс.

— Потому что хочу думать о том, как в этих местах процветала Финикия, а не о том, что теперь здесь граница Ливана и Израиля.

Алекс прекрасно понимала его тревогу. Ей и самой было немного страшно. Груз надо было доставить в ливанскую Эн-Накуру. Ошибись Кэп в навигационных расчетах на четыре мили, и они высадятся около какого-нибудь израильского кибуца. Не надо быть семи пядей во лбу, чтоб понять, что их заказчики палестинцы, и стрелковое оружие им нужно не для шумного празднования свадьбы.

— Израильтяне тебе не тихие монегаски, — хрипло бурчал Кэп, — если надо, не постесняются войти в воды Ливана. И тогда нас расстреляют. А если это будут не пограничники, а «Иргун» со «Штерном», тогда нас расстреляют, а после вырежут сердца и съедят их.

Алекс недоверчиво покосилась на капитана. Кэп был не из трусливых, иначе бы не стал заниматься контрабандой, однако кто-то его неслабо припугнул, поведав о взрывном нраве израильтян.

— Что за ересь, Кэп? «Иргун» со «Штерном» лет пятнадцать как расформировали. Но они даже в Дейр-Яссине не ели сердец.

— Зато вырезали нерожденных младенцев из женских животов. Не бубни под руку, лучше смотри по сторонам.

Нерожденные младенцы… У самой Алекс имелись свои причины недолюбливать израильтян после того как она схлопотала две пули в спину от их пограничной службы. К слову, в то самое время она ещё не была контрабандисткой, а вполне себе мирной кочевницей, овдовевшей ковроплётчицей из племени амазигов, которая просто хотела покинуть Магриб, где все напоминало о почившем супруге. Но те две пули и крики умирающих женщин и детей вокруг заставили её повернуть обратно и бежать без оглядки. Второй раз она попыталась покинуть Магриб морем, вот только от одного вида европейского берега в сердце защемило, а от пары пренебрежительных и напыщенных фраз заказчика злоба начала закипать внутри, и Алекс поняла, что зря хотела вернуться. Дороги обратно не было, как и той страны, которую она когда-то давно покинула.

— Кажется, приплыли, — объявила она, разглядывая в бинокль береговую линию.

Прямо по курсу лежал город, вернее небольшой городок. Пока Кэп выруливал к пристани, они с Алекс успели присмотреться к окружающей обстановке. С севера в их сторону шёл военный катер, и белый флаг с голубым могендовидом окончательно привёл контрабандистов в чувства.

— Твою мать! — пораженно выдохнул Кэп.

— Конец, — тихо подтвердила Алекс.

Шок от увиденного оказался настолько сильным, что Кэп и не пытался развернуть яхту и на всех парусах кинуться прочь в море.

— Приплыли, говоришь? — злобно кинул он Алекс, будто она и вправду была в чём-то виновата.

— Лучше ты мне скажи, гениальный штурман, как ты умудрился идя с севера проскочить весь Ливан и Эн-Накуру, раз завёз нас в Израиль!

Одним резким жестом она указала на пристань, увешенную всё теми же флагами сионистского государства.

Яхта зашла в гавань. Пограничный катер всё приближался.

Кэп пулей кинулся из рубки в каюту. Алекс поспешила следом.

— Поздно скидывать груз! — кричала она вслед. — Что нам делать?

— Делай что хочешь, а я буду готовиться к аресту, — он заметался в поисках ножниц и бритвы, — Когда повяжут, пусть помучаются с опознанием.

— Вот так просто? — поразилась Алекс. — Ты сразу сдашься?

Кэп понял её настрой и поспешил рявкнуть:

— Даже не думай брать АК и отстреливаться! Нас потопят одним орудийным залпом. Это тебе не монегаски!

Алекс только скорбно глядела, как капитан кромсал ножницами густую черную бороду, гордость любого морского волка.

— Затупятся же, — жалобно процедила она.

Но Кэп её не слушал.

Нужно было срочно что-то делать, как-то отделаться от пограничников, наплести им что-то. На иврите Алекс знала только два слова — кашрут и маца. Надежда, что израильские солдаты знают английский, оставалась. Вот только Алекс знала его не настолько хорошо, чтобы притвориться заплывшей на Святую Землю американской или английской туристкой. К тому же у неё не было ни американских, ни британских документов — вообще никаких. Последние канули в Лету ещё в 1942 году, а поддельными ей обзаводиться было лень. К тому же теперь не избежать проверки трюма, а там…

Дерзкий план родился внезапно, искра наглости заиграла в мозгу, призывая к решительным действиям.

— Я поднимаюсь на палубу, — трепеща от предвкушения объявила Алекс.

— Куда? — Кэп чуть не выронил из рук бритву. — Дура! Жить надоело?

— Брейся лучше. Я скажу им, что плыву с мужем в Хайфу к любимому дяде.

— Какому ещё дяде?

— Моше Кацу. Должны же найтись в Хайфе хотя бы с десяток Моше Кацев.

— На каком языке ты собралась им это втирать?

Алекс не ответила, она уже поднималась по ступенькам.

— Крест спрячь, племянница Каца, — прозвучало снизу.

Разумная мысль. Алекс поспешила застегнуть рубашку на груди, словно готовясь замерзнуть от морского ветерка. Катер подобрался к яхте вплотную. Пограничники с автоматами наперевес недружелюбно взирали на неё со своей высокой палубы. А Алекс приветливо улыбалась им. Бесцеремонно военные высадились на яхту, сопровождая своё вторжение нагловатыми репликами на экзотичном восточном наречии, какое раньше нельзя было услышать даже около синагог.

— Ой, мальчики, я вас совсем не понимаю, — защебетала она. — А кто-нибудь у вас говорит на идиш?

Если верить статистике, то большинство поселенцев в Израиле прибыли сюда из Восточной Европы, то бишь, Идишлянда. Может молодые люди после идеологической обработки сионистов считали своим родным языком иврит, но те, кому за сорок точно должны были знать идиш, а те, кому тридцать, хотя бы помнить его из детства. Сама же Алекс помнила только, как сотни больных заключенных в Берген-Белзене говорили меж собой на этом языке. Она слышала его и даже понимала сквозь призму родного немецкого почти дословно.

Сейчас же план был прост и глуп одновременно — говорить немецкие слова, но с произношением на идишистский манер.

— Из наших, что ли? — к несказанной радости Алекс откликнулся невысокий офицер лет тридцати.

Изобразив на лице улыбку преисполненную жизнерадостного идиотизма, она принялась щебетать о свадебном путешествии с мужем по Средиземноморью.

— … Вот мы и подумали, — тараторила она, — почему бы не сплавать к дяде Моше. Мы с дядей не виделись уже лет десять, с тех пор как он переехал в Хайфу. А это разве не Хайфа?

— Что говоришь? Плохо тебя понимаю.

И это было немудрено. Алекс не знала языка, пограничники знали его ещё хуже, получилась трудно разбираемая белиберда, но все были уверены, что говорят друг с другом на идиш, что Алекс и требовалось. Она повторила ещё раз, чуть ли не по слогам:

— Так мы в Хайфу приплыли или нет?

— Вообще-то это Нагария, — было ей ответом, который Алекс не сразу и разобрала. — Хайфа в пяти милях южнее.

Алекс всплеснула руками.

— Я так и знала, ничего ему нельзя доверить. Джозеф! — крикнула она в сторону трюма по-английски, — Джозеф иди сюда, из-за тебя мы снова не туда заплыли. — Пока толпа пограничников ждала «Джозефа», Алекс снова принялась объяснять с ними на идиш. — Он американец, совсем не понимает по-нашему. Я сто раз говорила ему, будь внимательнее, здесь тебе не Джорджия и не Флорида, чтоб так беззаботно ходить под парусом.

— Ещё повезло, — ухмылялся молодой пограничник, — что не заплыли к арабам.

— Вы разве не слышали, — вторил ему другой, — что у нас с Египтом идет Война на истощение.

— Так ведь она вроде закончилась в том году, — легкомысленно пожала плечами Алекс.

— В том году была другая война, а сейчас вашу яхточку может запросто потопить египетская ракета.

— Да вы что! — воскликнула Алекс, изобразив испуг, — прямо здесь?

— Не здесь, конечно, — поспешили успокоить её, — южнее, ближе к Синаю.

Тут из трюма неспешно поднялся «Джозеф». Алекс еле сдержалась, чтобы не охнуть от неожиданности — в первый раз ей довелось увидеть Кэпа без бороды. Полностью обритый, лицом он больше не походил на фидаина или лихого человека, но и на себя он теперь тоже не был похож. Было заметно, что он немало взволнован и напряжён. Но Алекс и это посчитала плюсом — пусть пограничники думают, что это несчастный муж, морально задавленный чересчур активной молодой женой-болтушкой.

— Джозеф, — начала она распекать его по-английски, — я же говорила тебе, это не Хайфа. Дядя Моше уже, наверное, перестал нас ждать и решил, что нас потопили египтяне. Офицер говорит, тут по-прежнему воюют…

— Американец? — спросил Кэпа офицер.

— Да, — буркнул тот, подходя ближе к «жене».

Офицер протянул руку, и Кэпу пришлось ответить на рукопожатие.

— Америка очень помогла нам, — кивал офицер. — Без неё мы бы не выстояли в прошлом году.

Другой пограничник принялся излагать сионистскую пропаганду:

— Не для того мы завоевали право строить свое еврейское государство, чтоб так просто отказаться от нашей двухтысячелетней мечты. Всё это время наш народ был окружен врагами, потому мы и должны отстаивать с оружием в руках право иметь собственную землю. Без американского оружия наша маленькая страна не выстояла бы против двадцати двух арабских государств. США — вот наш главный союзник.

Все пограничники поочередно принялись жать руку растерявшемуся Кэпу, будто это он лично привез в Израиль американские танки и истребители. Как ни странно, после этого военные неспешно покинули яхту и взобрались на свой катер, на прощание напутствовав, как без приключений дойти да Хайфы. Незадачливая «семейная пара» последовала их совету, пока катер не скрылся из виду. Тут капитан без лишних раздумий взял курс на запад. Побывать ещё и в Хайфе ни ему, ни Алекс вовсе не хотелось. Сделав небольшой крюк, яхта поплыла на север.

— Я понял, в чём твой фокус, — хитро сощурился Кэп, разглядывая молчаливую Алекс. — Читал когда-то, что язык европейских евреев произошёл от верхненемецкого, а в письменном виде от современного немецкого почти неотличим. Ты откуда родом, из ФРГ или ГДР?

Алекс никогда не говорила с ним о своём прошлом и сейчас тоже не собиралась.

— Не угадал, — мрачно кинула она.

— Ну да, небось, родилась во время войны. Родители бежали, осели или в Египте или в Тунисе? Или ты на самом деле еврейка?

— Это любопытство или обвинение?

— Если честно, мне плевать, кто ты на самом деле. Сегодня ты вытащила нас из такого… что и думать не хочется. Я даже прощаю тебе Монте-Карло.

— Да ты что! — Алекс игриво обвила его шею руками и попыталась чмокнуть в гладковыбритую щеку, — мой муженек.

— Лучше скажи, — увернувшись, спросил он, — где ты родилась, женушка.

— Я не еврейка, Кэп, — твёрдо заявила она, — и не немка в том смысле, в каком ты это понимаешь. Я, если хочешь знать, человек неопределенной национальной принадлежности. Все мои дедушки и бабушки происходили из разных народов.

— И тем не менее немецкий идиш ты знаешь.

— Это просто нам повезло, что нашёлся офицер, который захотел со мной говорить на диалекте немецкого. Тот парень, видимо сам не особо разбирается в идиш. Да это и не важно, у нас с ним был не конгресс лингвистов. У меня просто получилось внушить израильтянам простую и важную для нас с тобой мысль — мы для них свои, а для израильтян есть только свои и все остальные. А остальные, кроме американцев, как ты слышал, могут быть только врагами. Считай, я умело сыграла на сионистской паранойе.

До Эн-Накуры они дошли без приключений. Встретившей их делегации палестинцев они не стали говорить о причине опоздания — их могли не так понять, а то и вовсе принять за израильских шпионов.

— Как добрались? — спрашивал на ходу молодой араб по имени Халид, пока выносил с товарищами ящики из трюма. — Израильтяне не зверствовали?

— Да нет, — беззаботно пожала печами Алекс, — всё прошло спокойно, и на воде и на суше.

— Им сейчас не до нас, — согласно кивнул Халид, — воюют с иорданцами. Им мало тех земель, что они отобрали у палестинцев, им нужен ещё Синай и Голланы и всего побольше. Зачем? В мире нет столько евреев, чтоб заселить эти земли.

— Аннексируют с местными жителями, — парировала Алекс.

— Местные им не нужны.

Сказано это было с нескрываемой обидой и злобой. Алекс поняла, что задела парня за живое и смягчилась:

— Знаю, Халид, на собственной шкуре знаю.

— Серьёзно?

— Своими глазами видела, как израильские пограничники расстреливали женщин и детей на границе. А те хотели только вернуться в собственные дома, откуда их выгнали.

Халид снова согласно закивал:

— А всему миру израильтяне говорят, что те женщины и дети были боевиками и шли они устраивать в Израиле диверсии.

— Военщине же надо что-то соврать в оправдание.

— В том-то и дело, что они постоянно только и делают что врут. Вся их политика — это ложь, — разгорячился Халид, желая высказать всё наболевшее. — Нам говорят, что евреи сильно пострадали от Гитлера и поэтому у них должно быть собственное государство, чтобы Освенцим не повторился. Но при чём тут палестинцы? Мы, что ли, растапливали печи крематориев? Мы даже не были союзниками Гитлера, не участвовали в той войне. Всё это было в Европе, не у нас. Мы жили себе спокойно и знать не знали ни про какой холокост. С чего вдруг после него сионисты решили строить из себя единственную и абсолютную жертву, которой всё позволено? Не мы устроили холокост, но расплата пришла в наши дома только потому, что якобы две тысячи лет назад здесь был Древний Израиль. Но что-то я не слышал, чтобы кто-то захотел возродить Древний Египет или античную Грецию. Что было, то прошло, история должна развиваться вперед, а не возвращаться к первобытной дикости. Наши предки жили на этой земле испокон веков, но потом её захватили сначала одни европейцы-англичане, а потом отдали другим европейцам-сионистам, будто мы никогда и не были хозяевами своей земли и своих жизней. Это же Герцль заявил: «Земля без народа — для народа без земли». Видимо палестинцы для него людьми не были, раз он их тут не заметил. Вот теперь все сионисты и говорят, что Палестина всегда была безлюдной пустыней, пока пятьдесят лет назад не пришли они и начали облагораживать свой Израиль, а арабы потом слетелись на всё готовенькое. Ну не смешно ли? А оливковые рощи чьи? Их за десять лет не вырастишь, это века ухода, это труд многих поколений. Кто как не палестинцы их выращивали? — и Халид усмехнулся. — Может англичане, пока владели мандатом на Палестину?

— Вот именно, всё дело в британцах, Халид, — напав на излюбленную тему начала вещать Алекс, — в этих чёртовых островитянах. Это они в 1948 году отдали вас на растерзание террористам из «Иргуна». Сионисты, по сути, такие же революционеры, как и все, что были до них — народовольцы, большевики, нацисты — все они хотели разрушить старый мир, чтоб создать новый, какой им покажется правильным, а на остальное плевать. Ведь были же до Второй мировой разные еврейские движения, которые были согласны переселиться хоть на Мадагаскар, хоть в Уганду. Тот же Бунд с лозунгом «Там, где мы живём, там наша страна», не прочь был остаться в Европе. Но нет, после войны из всех этих движений отчего-то выкарабкались только сионисты, да ещё присвоили себе монополию быть единственным политическим движением всех евреев. И это с их-то расистскими идеями о превосходстве евреев над остальными народами, о народе, избранном Богом, о единой всемирной еврейской нации, о греховности ассимиляции с другими народами, которые всё до одного юдофобы и враги, а Израиль это единственное место спасения. Хотя, чего это я удивляюсь, что при нацистах выжили только сионисты? Один расист ведь другого не обидит. По мне, так Израиль — это утопия, какой-то социальный эксперимент в масштабах одного небольшого государства. Это всё равно, что собрать со всего мира цыган, сказать, что настало время вернуться на земли прародины и отправить их в какой-нибудь Кашмир, а этот самый Кашмир отхватить у пакистанцев и индусов разом. Вот и получится страна с недружелюбными соседями и население с разной культурой, языком и вероисповеданием, если только идеологи не сделают государственным языком санскрит, а верховной религией — солнцепоклонство.

Халид весело рассмеялся, видимо пример с рассеянными по всему свету цыганами пришёлся ему по душе. Он игриво добавил:

— Ты знаешь, самая юдофобская страна в мире это Израиль. Там ашкенази терпеть не могут сефардов, а сефарды терпеть не могут чёрных евреев их Эфиопии.

— Чёрных евреев? — переспросила Алекс, подумав, что ослышалась, — а бывают и такие?

— Конечно, бывают. Бывают даже китайские евреи с узким разрезом глаз. Хороша единая нация, да? И они ещё называют своих противников антисемитами. Это мы, арабы, семиты, а не они. Испокон веков здешние евреи жили в Палестине рядом с нами, и никто никогда не думал воевать и выгонять друг друга из домов. Но как только из Европы понаехали эти сионисты, миру тут же пришёл конец. Нет, правильно говорил товарищ Сталин — сионизм есть враг трудящихся всего мира, особенно евреев. Особенно тех, кого оболванили пропагандой и обманом заманили в Израиль отстраивать своими руками города и поселения для израильтян, пока их власть и армия разрушает палестинские деревни. И, всё равно, правда на нашей, палестинской стороне. Только всем в мире на это плевать, никто не хочет нам помочь и добиться справедливости. Есть резолюция ООН, есть оговоренные в ней границы. Почему никто не хочет заставить Израиль этих границ придерживаться и вернуть палестинские земли? Разве это так сложно, выполнить всего лишь одну резолюцию? Тогда зачем вообще нужна ООН, если её постановления всего лишь бумажки?

— ООН нужна только для видимости, что всё в мире под контролем. Всё та же говорильня, что и Лига Наций до неё.

— Поэтому нам нужно брать инициативу в свои руки, — заключил молодой человек, демонстративно стукнув по ящику с оружием.

— Я понимаю, Халид, но что можешь сделать ты или я? Американцы шлют израильтянам тяжелую бронетехнику безвозмездно, а я только переправляю советские автоматы, за которые вы платите кровно заработанные деньги. Не то соотношение сил и возможностей, вот что печально.

— Значит, в борьбе нужны другие методы. Познакомься, — он указал в сторону миловидной девушки невысокого роста, что проходила мимо с только что полученным автоматом, — это Лейла.

— Алекс.

Девушки пожали друг другу руки. Лейла выглядела на столько же лет, на сколько и сама Алекс, но, вероятнее, Лейле действительно было около двадцати пяти лет. Алекс была заинтригована. Раньше ей и в голову не приходило, что среди повстанцев могут быть и женщины. Хотя с автоматом в руках Лейла смотрелась весьма эффектно.

— Но ты же сама занимаешься мужским делом, — улыбаясь, отвечала ей Лейла. — Сейчас XX век, кто не хочет жить по законам шариата, волен поступать, как ему хочется.

— Я вижу, паранджу ты вряд ли станешь одевать.

— Я марксистка, — гордо заявила Лейла, — как и мои товарищи, что здесь. Мы будем бороться с сионистами до конца с оружием в руках, но другими методами. Ты услышишь о нас очень скоро.

— Буду ждать, — пообещала Алек, прежде чем они распрощались, и яхта снова вышла в море.

— Смотрю, со всеми ты находишь общий язык, — заметил Кэп, язвительно глядя на напарницу. — И с израильтянами и с палестинцами.

— Заметь, с последними я говорила куда искренне и в заблуждение касаемо своей персоны не вводила. Ну, ты понял, на чьей я стороне в этой войне.

— Молодец, — похвалил её капитан, — даже криминал можешь оправдать политическими убеждениями.

На этот раз они причалили в критском порту Кали-Лиминес. Кэп покинул яхту в поисках ближайшего магазина, дабы пополнить оскудевшие запасы, а Алекс как всегда осталась на борту. Греция ведь тоже Европа.

С полчаса она занималась приборкой в опустевшем трюме, как вдруг услышала, что сверху кто-то ходит, но вниз не спускается. Стало быть, это не Кэп. Поднявшись на палубу, она увидела трёх мужчин в легкой форменной одежде. На бедре у каждого была кобура. Алекс не имела ни малейшего понятия, как выглядят греческие полицейские, но сейчас была уверена, что перед ней именно они.

— Это ваше судно, мадам? — обратился к ней по-английски один из них.

— Нет, она принадлежит моему мужу, — бесцветным голосом произнесла Алекс. — Он сейчас где-то в порту, закупает провиант.

— Мы можем осмотреть судно?

— Даже не знаю, — нерешительно произнесла она, — без Джозефа… Он будет недоволен, что без него здесь кто-то хозяйничал.

— В таком случае уверен, что он сделает для нас исключения. Пройдемте с нами, мадам.

Двое полицейских начали спускаться в трюм, а третий не сдвинулся с места, пока Алекс на ступила на лестницу. Всё что знала Алекс о современной Греции, так это то, что с прошлого года здесь хозяйничает хунта «черных полковников», и нынешние власти пытают в застенках заподозренных в симпатиях к коммунизму, то бишь, без разбору всех людей левых взглядов.

— Говорите, что путешествуете с мужем? — спросил главный, осматриваясь.

Алекс поняла, к чему он клонит. Опустевшие после разгрузки каюты без мебели, мало походили на семейное гнездышко.

— Давно вы в море?

— Вторую неделю.

— Куда плывете?

— Пока на Мальту, а там посмотрим.

— Спрошу прямо, вы уверены, что не обманываете меня?

— В каком смысле? — изобразила удивление Алекс.

— Зачем вы отвечаете вопросом на вопрос?

— А вы зачем?

Полицейский посмотрел на неё столь угрожающе, что у Алекс перехватило дыхание. Сейчас было куда страшней, чем недавно в Израиле.

Алекс поспешно замахала ладонью перед лицом.

— Здесь так мало воздуха. Пожалуйста, давайте поднимемся на палубу. Скоро должен прийти мой муж. Он всё вам объяснит.

Когда её вывели наружу, Алекс принялась пристально разглядывать людей в порту, надеясь, что Кэп увидит её и полицейских, всё поймет и не станет возвращаться на яхту. Странно, что сами полицейские не поняли её маневра.

— Знаете, мадам, вряд ли нам нужен ваш муж, — будто угадав её мысли, произнёс старший.

— Да? А почему?

— Потому что он уже вынес контрабанду в город, а вы остались на судне.

— Что? — умело изобразила удивление Алекс. — Какую контрабанду? О чём вы?

— Вам виднее. Наверное, пластинки с западной рок-музыкой, «Битлз», «Роллинг Стоунз». Вам виднее, какой коммунистической мерзостью вы собрались наводнить греческие города.

Абсурдность обвинений обескураживала. Правда Алекс припомнила, что хунта считает коммунистическим всё, что ей не по нраву, и песни «Битлз» в том числе. Впрочем, Алекс они тоже не нравились.

— Что вы!.. — запротестовала она и вытянула из-под рубашки нательный крест. — Братья во Христе, да посмотрите же, как я могу возить по морю англиканскую ересь? В чём угодно виновата, но не в этом.

Полицейские переглянулись. В глазах двоих появилась искорки симпатии. Алекс не прогадала, все православное в Греции нынче было в почёте. Но старший не пожелал вестись на её уловку.

— У нас есть достоверная информация, что на этом судне прибыло двое контрабандистов, среди них женщина двадцати пяти лет, блондинка с волнистыми волосами, 170 сантиметров роста, паспорта при себе никогда не имеет, в порт не выходит, говорит по-английски с трудноопределимым акцентом. Не узнаете такую?

— Вы же просто описали меня, — наивно произнесла она.

— Я располагал этим описанием ещё до нашей с вами встречи.

— Не может быть, вы меня разыгрываете. Правда, ведь, разыгрываете?

Но полицейский оставался непоколебимым.

— Нам придётся вас арестовать и препроводить в порт для выяснения личности.

Дальше ломать комедию было бессмысленно. Двое служителей порядка двинулись в её сторону. Алекс попятилась. Полицейские не спешили подскочить к ней и заломить руки, и потому Алекс так же не спеша отступала, пока не уткнулась поясницей о поручни. Полицейские всё приближались. Сделав пару аккуратных движений, она перелезла через перила. Держась о них левой рукой, она перекрестилась правой:

— Господи, спаси и сохрани, — и сиганула за борт.

Вода показалась Алекс не слишком-то тёплой, но торпедой проплывшие мимо лица пули мигом разогрели кровь. Выныривать было нельзя, плыть к берегу тоже. И Алекс поступила так, как и с десяток раз до этого, когда попадала в облавы в портах. Она давно поняла, что, если не способна в этой жизни умереть, то утонуть и подавно. Лишний раз пришлось попомнить добрым словом подземную белянку Чернаву, что научила её плавать под водой и не дышать.

Алекс нацелилась на двухкилометровый марафон, пока одна пуля не вошла в ногу по касательной. Стало больно, больно, но терпимо.

Высунув голову из воды через пять минут заплыва, Алекс поспешила убедиться, что яхта далеко позади, и только потом жадно вдохнула. Через десять минут боль в ноге окончательно забылась — стало быть, пуля прошла навылет и рана уже затянулась. Ещё пару раз Алекс выныривала, чтоб приметить место, где можно будет выйти на берег. Пустой пляж неподалеку подходил для этого как нельзя лучше.

Накрапывал холодный дождик. Шагая по колено в воде Алекс, наконец, заметила, что пляж не так уж пуст. Один человек там все же был — просто сидел одетым на песке и наблюдал за ней. Зрелище, должно быть, очень жалкое — промокшая одежда, вода стекает по прилипшим к лицу волосам. Не обращая на случайного свидетеля внимания, Алекс выбралась на берег, стянула с себя куртку, пару раз тряхнула головой, дабы просушить волосы и как ни в чём не бывало села на песок. Теперь можно было отдышаться и всё обдумать.

Наверное, случайному свидетелю стало жутко интересно, откуда на этом пляже взялась такая странная пловчиха, потому что не прошло и двух минут, как Алекс услышала шаги за спиной.

— Вы были подобны Афродите, что вышла на берег из пены морской, — ласково заговорил он по-английски.

Алекс это сравнение не понравилась. Она прекрасно помнила полную пошловатую версию мифа о появлении той самой пены. К тому же сравнение с прекрасной Афродитой и вовсе было дикой и наглейшей лестью. Но вслух она только пробурчала:

— Ветер принес Афродиту на Кипр, а не Крит. Но спасибо, что не сравнили с минотавром. Он как раз родом из этих мест.

Алекс окинула незнакомца недовольным взглядом снизу вверх. Это был молодой мужчина лет тридцати, с атлетической фигурой, широкими плечами, да и просто он был чертовски хорош собой. Нежно улыбаясь, он решил присесть рядом с Алекс.

— На глупые вопросы отвечать не буду, — сразу предупредила она.

Мужчина дружелюбно рассмеялся. Алекс успела отметить приятный, успокаивающий тембр его голоса. Но непонимание, что ему от неё нужно, продолжало держать в напряжении.

— Как я понимаю, вопросы кто вы, откуда и что здесь делаете, входят в список глупых?

— Правильно понимаете.

— Даже не знаю как теперь и быть. — Его взгляд был наполнен таким интересом и дружелюбием, что Алекс на миг стало стыдно сверлить его неприветливым взором. — Может, тогда я просто признаюсь, что ваше появление на этом пляже поразило меня в самое сердце.

Алекс раздраженно фыркнула и еле удержалась, чтобы не послать его ко всем чертям. Вместо этого она с недовольным видом поднялась с места и пошла прочь. Она так и шла, сама не зная куда, пока не услышала позади себя:

— Я вправду переживал за вас. Боялся, вдруг вы не выдержите такой длинный заплыв, или полиция успеет вас серьёзно ранить.

Алекс тут же остановилась и резко развернулась на месте. Обаятельный наглец продолжал на неё улыбчиво пялиться, будто не сказал ничего серьёзного.

— Так это ты сдал меня полиции? — каменным голосом вопросила она, хотя и знала ответ.

Мужчина лишь пожал плечами, не меняясь в лице.

— Иначе мы бы никогда не встретились с тобой на этом пляже.

Алекс устало вздохнула, не находя слов. В голове не укладывалось — человек, которого она видит в первый раз, настучал полиции, только для того, чтобы посмотреть, доплывет она до суши или нет.

— Не обижайся, — продолжал он, — если бы Аднан не позволил, я бы не посмел засвечивать его судно. Но он сказал, что ваша яхта просто старая рухлядь, и её давно пора списать, так что… — и он многозначительно развел руками.

Произнесённое вслух имя босса словно оглушило Алекс. Босс сдал властям свой же рейс? Быть того не может.

— Не верю, — только и выговорила она.

Он попытался подойти ближе, но Алекс демонстративно отстранилась.

— А что с моим капитаном?

— Добрые люди спугнули его ещё в порту. Аднан обещал, что его заберут отсюда в Колло завтра же.

— А меня?

Нехорошие мысли замелькали в голове. Неужто босс отдал её на откуп этому холёному мерзавцу? И зачем?

Он протянул ей руку, словно приглашая:

— Пойдем со мной.

Алекс принимать руку не спешила.

— Куда? — с нажимом вопросила она.

— Туда, где ты сможешь обсохнуть, принять душ, переодеться, поужинать и выспаться. Пожалуйста, идём, я не обижу тебя.

— Меня тяжело обидеть. Для этого надо очень постараться.

Он ещё раз улыбнулся, всё так же держа руку на весу.

— Я и не буду. Так что, ты принимаешь моё приглашение?

Сама себя не понимая, Алекс согласилась, вложив свою холодную ладонь в его, теплую и мягкую.

Как и обещал, он привел её в гостиницу. После полутора часов, что Алекс приводила себя в порядок, она, наконец, спустилась в опустевший ресторан, где её уже ждали.

— Меня зовут Джейсон, — наконец представился он.

— Алекс.

— Это сокращение от Александра? Красивое греческое имя. Очень символично, что я встретил тебя именно здесь.

Алекс сделала вид, что отхлебнула глоток кофе, так ничего ему и не сказав.

— Ты уверена, что ничего больше не хочешь? — тут же осведомился Джейсон. — Не переживай из-за денег. Заказывай всё что пожелаешь. Сегодня плачу я.

— Спасибо за участие, но мне сейчас не до еды. Не люблю обсуждать дела за тарелкой.

— О, извини. Учту на будущее.

Алекс достала сигарету, и Джейсон тут же услужливо поднёс ей горящую зажигалку.

— Что-то ты подозрительно обходителен со мной, — сощурилась она. — Лучше признайся сразу, что вы с Аднаном задумали? Что это была за проверка на прочность сегодня? Я не люблю такие вещи.

— Никто не любит провалы.

— Последний месяц для меня выдался крайне неудачным.

— Правда? Расскажи, пожалуйста.

И Алекс рассказала о том, как чуть не подорвала яхту вместе с покупателями в Монако дней тридцать назад, и как чуть было не угодила в израильские застенки на прошлой неделе.

— … но обвинение в контрабанде пластинок «Битлз» меня просто добило, — ухмыльнулась она. — Не думала, что доживу до такого.

— В полицию поступил сигнал о контрабандистах, — пожал плечами Джейсон, — вот они и решили в меру своей испорченности искать музыкальные пластинки. — Улыбнувшись, он весело добавил, — Ничего страшнее для подрыва здешней власти ведь быть не может.

Но Алекс не стала смеяться над его остротой:

— Зачем ты выдал меня?

Джейсон окинул её долгим изучающим взглядом, прежде чем ответить, и Алекс от этого стало неловко.

— Хотел посмотреть, как ты хороша в деле.

— Посмотрел? Доволен?

— Ты прекрасна, — прошептал он так интимно, будто обращался к любовнице, накрыв её ладонь своей.

Алекс нервно сглотнула. Что-то странное происходило вокруг неё в последние четыре часа, но что именно, понять она так и не могла.

— И Аднан разрешил тебе меня сдать?

— Конечно. Иначе я не посмел бы.

— И что дальше? — дерзко вопросила она, — что вы будете делать, раз я так прекрасна?

— Ты любишь свою работу?

— Я люблю исполнять её качественно и в срок.

— И на какие жертвы ты идешь, чтобы исполнять её именно так?

Алекс задумалась.

— Пожалуй, я не очень люблю болтаться посреди моря в корыте, которое в любой момент может дать течь.

— Боишься утонуть?

— Нет.

— А умереть?

Алекс почувствовала себя неловко, не зная как правильнее ответить.

— Все люди смертны, — слукавила она, ибо на свой счёт не была в этом так уверена. — Никто не может жить вечно, так чего отсиживаться дома у тёплого очага?

Джейсон смотрел на неё нежно, внимательно изучая. И тем неожиданней прозвучал его следующий вопрос:

— Любишь риск?

— Нет. Предпочитаю просчитывать всё наперед.

— Получается?

— Не особо.

— А хочешь научиться?

И тут до Алекс дошло:

— Курсы повышения квалификации? — И она рассмеялась. — Однако… Не слышала, что в моем деле бывает и такое.

— Я бы назвал это переквалификацией.

— На какую специальность? — оживилась Алекс. — Возить груз по дорогам или нерейсовыми самолетами? Если честно, лучше уж морем, чем так.

— Нет, Александра, я говорю не о грузоперевозках, не о торговле. Как хорошо ты умеешь стрелять?

— Никак, — пожала она плечами.

— Совсем? — Джейсон вздернул бровь, не забывая любовно поглаживать её пальцы. — Как же ты тогда продаешь оружие?

— Я продаю его тем, кто умеет им пользоваться.

— Никогда не было интересно научиться стрелять самой?

— А зачем мне это?

— Жизнь полна опасностей. Разве тебе не приходилось себя защищать?

Она прекрасно поняла, к чему он клонит, и не помедлила с ответом:

— Когда-то мне удалось убить человека без всякого оружия, — холодно произнесла она, потушив окурок и убрав руку из-под его ладони.

По виду Джейсона было понятно, что он не ожидал такого признания.

— Я хочу быть честным с тобой…

— Я тоже хочу, чтобы ты был честен, — ухмыляясь, вторила ему Алекс.

— Если я предложу тебе обучение военному ремеслу, что ты скажешь?

Джейсон так преданно смотрел ей в глаза, что Алекс стало совестно его разочаровывать:

— А я похожа на женщину, которая мечтает о военной карьере?

— Не знаю. Скажи мне ты.

И Алекс сказала, старательно сдерживая нахлынувшие эмоции:

— Я видела войну, парень, и не раз. Так что угадай с первого раза, хочу ли я туда возвращаться?

— Но зная, что война неизбежна, ты бы хотела предотвратить её?

— Этого даже ООН не может. При чём тут я?

— Ты прекрасно сложена, ты смелая и рисковая, ты знаешь, как играть и не проигрывать, ты умеешь уходить от погони и обращать врагов в друзей. Такие качества ценятся на вес золота, потому что ты уникальна. Но ты нешлифованный алмаз и у тебя нет оправы.

— То есть, тебя?

— Да, Александра. Я готов обучить тебя всему, что нужно. Если только ты пожелаешь.

— Чтобы потом убивать людей?

— Чтобы сохранять жизни другим.

Алекс нервно замотала ногой под столом. Ей снова захотелось закурить, но она тут же передумала.

— Так Аднан уволил меня? И не сказал мне это в лицо? Я поняла, это всё из-за того чертова рейса в Монако, чтоб его…

— Не сердись, ты же знаешь, Аднан не способен быть грубым или неблагодарным. Он очень ценит тебя и потому желает тебе лучшей участи, чем болтаться в море до конца жизни.

— Что же меня никто не спросил, чего я желаю?

— Так чего ты хочешь, Александра?

Голос Джейсона ласкал и убаюкивал. Невозможно было и дальше сопротивляться желанию говорить с ним искренне. И Алекс сдалась:

— Хочу нормальной жизни. В городе среди людей. Хочу небольшую квартирку на втором или третьем этаже с видом на шумный проспект, чтоб его огни не гасли даже ночью. Хочу гулять в темноте, и чтоб вокруг было много людей, чтоб можно было затеряться в толпе, но никогда не оставаться одной.

— Ты одинока, — заключил он с такой мягкостью в голосе, что на эти слова вовсе не хотелось сердиться.

— Даже ты меня от него не избавишь.

— Почему?

Алекс вспомнила кровавую зиму 1942 года, окружение, замершие трупы людей и лошадей. Вспомнила и тех белых кровопийц, что увели её от того ледяного побоища.

— Есть немного людей на этом свете, таких же, как и я, с той же кровожадной сущностью глубоко внутри. Они могут разбавить мое одиночество по-настоящему и полностью. Но я боюсь и ненавижу их. Я не хочу стать такой же, как они.

Видимо, для Джейсона это признание прозвучало наподобие загадки, которую не решить. Он поспешил заверить Алекс:

— Я обещаю увезти тебя в город. Там ты сможешь снять квартиру своей мечты и зажить так, как хочешь только ты. Просто доверься мне. Пока я рядом, никто не обидит тебя, я обещаю. Ты веришь?

И Алекс поверила. Раз уж Аднан отказался от неё, почему бы и не поверить обаятельному красавцу, что обещает ей новую работу после обучения.

И с этого вечера её жизнь закрутилась с невероятной скоростью. Вначале Джейсон обещал показать ей гору Олимп, обитель греческих богов, и Алекс согласилась. Она даже забыла о своём правиле не сходить на сушу в Европе, ибо посчитала, что вынужденная остановка на Крите этот принцип уже аннулировала.

Олимп особого впечатления не произвёл, а вот военные казармы у его подножия не на шутку заинтриговали. И Алекс осталась там на месяц. Утром и днём её вместе с другими курсантами натаскивали в военном деле многочисленные инструкторы. Что удивительно среди первых и вторых не было ни одного грека. Американцы, бельгийцы, итальянцы, португальцы и даже швейцарцы — кто угодно, но не хозяева страны.

Каждый день многокилометровая пробежка, стрельбы в тире, лекции на самые разнообразные темы, тренировки по рукопашному бою. Больше всего Алекс не нравилось быть единственной женщиной в этом солдафонском царстве. Если инструкторы старались не выделять её из общей массы, то особо дерзким соучеником пришлось объяснять, насколько ей не нравятся скабрезные шуточки и наглые пощупывания. Кто-то понял сразу после пары бранных фраз, кто-то осознал свои ошибки только после метких тычков в самые уязвимые части тела. В этом учебном лагере за пару дней Алекс всем дала понять, что она не девочка-конфетка, и ей охотно верили.

По вечерам Джейсон всегда навещал её. Он был так мил и безотказен, что даже не стал задавать много вопросов, когда Алекс сказала, что ей жизненно необходимо выпить его крови, чтоб не увянуть и не впасть в прострацию от потери сил. Он исполнял эту её прихоть — не удивился и не испугался, просто позволил сделать себе небольшой надрез на запястье и прикасаться губами к выступившей крови. А после они сидели на пустых оружейных ящиках и за непринужденной беседой разглядывали облачка, что пробегали мимо Олимпа.

— Сегодня метали гранаты на полигоне, — от легкой усталости Алекс опустила голову Джейсону на плечо. — У меня третий результат.

— Ты молодец, — губами он коснулся её макушки. — Постарайся ещё немного и будешь первой.

— Мне больше нравятся лекции о средствах связи. На них интересно, — призналась она, вспомнив службу связистки во вспомогательных частях при Вермахте. С тех пор прошло двадцать шесть лет, технологии и принципы кардинально изменились, вот это и было любопытно и интересно.

— Тебе нужно знать всё, что нравится и не нравится, — мягко поучал её Джейсон.

И Алекс соглашалась. Собирать и разбирать пистолеты с автоматами различных моделей она, благодаря работе контрабандистки, умела и раньше. Осталось только научиться меткости в стрельбе. И каждый день она упорно училась. Труднее давались силовые упражнения. С удивлением для себя Алекс осознала, что в свои шестьдесят девять неувядающих лет она не только не может постареть, но и накачать пресс. Хоть тренер и заверял, что её физические данные довольно хороши для женщины, но в честном контактном бою ей не удавалось победить даже самого низкорослого курсанта, отчего она была всегда бита. Утешало только то, что синяки вмиг рассасывались и боль быстро притуплялась и сходила на нет. Но вожделенного вкуса победы Алекс не удалось испробовать ни разу.

Но самым муторным в обучении стали лекции по политинформации.

— Цель вашего обучения, это сделать из вас не просто эффективных солдат, но разведчиков и диверсантов, — вещал лектор. — Никто не знает, когда вы можете понадобиться демократической Европе. Может завтра, может через год, а может и через десять лет. Когда в Европу вторгнется Красная Армия, это будет борьба до последней капли крови, и наша цель заключается в ликвидации коммунистической угрозы любыми средствами.

По вечерам Алекс снова встречалась с Джейсоном и жаловалась, пока он обнимал её за плечи.

— Надоело слушать эту ахинею.

— Какую ещё ахинею?

— Про вторжение коммунистов.

Джейсон мягко улыбнулся:

— А ты исключаешь такую возможность? СССР ведь располагает немалым ядерным арсеналом, его армия прекрасно обучена, а экономика может обеспечивать вторжение на протяжении многих лет.

Алекс только усмехнулась его представлениям о «красной угрозе», ибо прекрасно знала историю и менталитет русских. Отчасти этот менталитет был присущ и ей самой.

— А по-твоему, — съязвила она, — Советам больше нечем заняться, кроме как завоёвывать весь мир? Посмотри, что сейчас творится в Чехословакии. Они даже в своем блоке не контролируют ситуацию, зачем им ещё головная боль в виде всей Западной Европы?

— А если генсек однажды проснётся и подумает, а почему бы не напасть на ФРГ или, скажем Финляндию, потому что это отвечает стратегическим интересам компартии?

Алекс только разочарованно покачала головой:

— Последний коммунист, который мог и хотел это сделать, был Троцкий. А он уже почти сорок лет как в могиле. А сейчас никому в СССР твоя Европа и даром не нужна. У них уже есть Организация Варшавского Договора, для собственной военной безопасности этого более чем достаточно.

— Всегда может захотеться больше.

— Это американцам может захотеться, — отрезала Алекс. — Их Штаты лежат по ту сторону Атлантики, а НАТО для своего спокойствия они сколотили именно в Европе. Начнись настоящая война между Штатами и Советами, первые, кому достанется новая Хиросима, будут те европейские страны, которые разрешили поставить у себя базы НАТО. — Постепенно этот разговор начал её не на шутку расстраивать, и Алекс вопросила, — И вообще, зачем в ядерной войне диверсанты? Кому мы будем подстраивать гадости на выжженной земле посреди ядерной зимы? — и почти плаксиво добавила, — Слушай, Джейсон, забери меня отсюда, я не хочу воевать с русскими, ты меня об этом не предупреждал.

— Ну, ладно-ладно, — ласково подбодри её мужчина, гладя по плечу, — если не хочешь, тебя никто не заставит. Ты права, мне надо было спросить тебя раньше. Это мой промах. Прости.

И Алекс простила. На следующий день они отплыли в Португалию. Там Джейсон привёл её в новый лагерь для продолжения обучения. О советской военной угрозе там никто не заикался, зато курсанты и инструкторы были явно зациклены на возможности прихода коммунистов к власти в западных странах законным путём через выборы в парламент. В этом учебном лагере, полным профессиональных португальских военных и рафинированных итальянских интеллектуалов, Алекс не могла взять в толк, что плохого, если большинство избирателей желает коммунистического правления в своей стране. Но тут ей быстро объяснили, что демократия есть не меньшее зло, чем коммунизм. Одним словом, лекции по политинформации ей по-прежнему не нравились. Зато Алекс пришлись по душе занятия по взрывному делу. Тут она узнала о куда более удачных способах употребления взрывчатки, нежели стряхивание на неё пепла от сигареты. Попутно Алекс обучилась и самостоятельному изготовлению взрывчатых веществ и не без удовольствия, ибо было в этом много от химии, а химия сама по себе увлекательна, если знаешь в ней толк.

— Тебя действительно не волнуют коммунисты? — спрашивал её Джейсон.

— Ни капельки, — обняв его за шею после маленького кровопийства, призналась Алекс. — Я их не боюсь, и, стало быть, мне плевать на них.

— А кого ты боишься? — спросил он, ласково глядя ей в глаза и обнимая за талию.

— Не знаю.

— А если подумать?

Алекс вздохнула. Она начала вспоминать годы войны. А ведь и тогда она не боялась русских коммунистов, как ей ни пытались внушить трепет и отвращение батальонные пропагандисты из НСДАП. Она видела их воочию по ту сторону линии фронта, видела из окопа, видела в десяти метрах от себя, бегущих в наступление, бегущих её убивать. Может, ей и было тогда страшно, но это не сравнится с ужасом и безысходностью во время английских авианалетов на мирный Хамельн — сожженные дома, горящие библиотеки, и трупы, трупы, трупы… С фронта можно дезертировать — из охваченного пламенем города не убежать. Сражение на поле боя двух армий — это и есть война. Бомбежка женщин, стариков и детей из безопасной кабины самолета — циничное убийство. Русские так не поступали, хотя и могли. Нет, это было кредо англичан.

— Это ведь самая жестокая нация на земле, — распаляясь, объясняла она. — Вся английская история только и говорит об этом. Сначала они извели своих крестьян, потом принялись грабить ирландцев и морить их голодом. Они подсадили китайцев на опий, ограбили Индию и перерезали там миллионы людей. Они убили всех до единого аборигенов Тасмании. Одни убийства, голод, смерти. — Алекс не на шутку разволновалась, и голос её дрогнул. — И всё ради денег, денег и только денег. Как так можно? Разве оно стоит того?

Джейсон поспешил её успокоить:

— После войны у Британии нет прежнего влияния.

— Лев затаился перед прыжком, — парировала она.

— Ты действительно так ненавидишь англичан?

— С чего мне их ненавидеть? — удивилась Алекс такому переиначиванию своей мысли. — Люди есть люди, они в любой стране одинаковые и кровь у всех красная. Вся разница только в правительстве и нравах. Английские правители все как один — сборище кровавых маньяков. Что Кромвель, что Пальмерстон, что маршал Харрис — все убийцы. Мир стал бы лучше, если бы правительственный район Лондона провалился под землю вместе со всеми его обитателями.

Джейсон провел ладонью по её непослушным упругим кудрям.

— Я понял тебя. Когда закончишь изучать диверсионный курс, я знаю, куда тебя отвезти.

После трёх недель в Португалии Алекс и Джейсон снова пустились в морское путешествие. Каково же было её удивление, когда она поняла, что пунктом назначения оказался британский остров Джерси.

— Ты что, привёз меня сюда, чтобы сдать англичанам? — оглушенная таким поворотом событий вопросила она. — И всё из-за того, что я тогда наговорила тебе о них?

— Ах, Александра, Александра… — Джейсон покачал головой. — И после двух месяцев, что я не покидаю тебя, ты так плохо обо мне думаешь?

— А о чём я сейчас должна была подумать?

— О том, что я очень ценю тебя и дорожу тобой. После всех твоих слов о миролюбивых коммунистах и кровожадной Британии я бы мог посадить тебя на ближайшее грузовое судно и отправить обратно в Колло к Аднану. Но я этого не сделал, потому что австралиец, а не англичанин. Просто я понял, что ты нужна именно здесь.

— Кому нужна, для чего? — недоумевала она. — Джейсон, я уже перестала понимать, для какой войны и с кем меня готовят. Уж куда-куда, а в Англию коммунисты не десантируются и в парламент их избрать не дадут, даже если каждый житель страны проголосует «за».

— Ты сказала, что не презираешь британцев, а только их власти. Мне было этого достаточно, чтобы понять твою боль и обиду. Александра, здесь никто не заставит тебя воевать с простыми людьми. Ты нужна здесь, чтобы защитить их.

— От кого? Собственного правительства?

— Может случиться и такое. У тебя есть редкий дар понять чаяния обывателя…

— Я простой человек из низов. Разумеется, я понимаю других простых людей.

— Тебе осталось только выучить их язык и обычаи.

— Зачем? Чтобы прикинуться англичанкой? — И она невольно усмехнулась.

— В Великобритании живет немало народностей. Можешь выбрать себе любую.

На миг Алекс задумалась:

— Уж лучше быть ирландкой в этом гадюшнике. Презираемой, но не сломленной.

Джейсон довольно улыбнулся.

— Я знал, что ты сделаешь именно такой выбор.

А потом был ещё один тренировочный лагерь, на этот раз последний. Здесь американские инструкторы присвоили ей кодовое имя Кастор-573 и по-другому больше не называли. Она была единственной ученицей, и повышенное внимание инструкторов американо-ирландского происхождения немного тяготило её.

Дни проходили в непрестанном обучении английскому языку в его британской, а не средиземноморско-контрабандной версии, шлифовке произношения на ирландский манер и зубрежке новейшей истории Британских островов. Не давали ей забыть и о физических упражнениях, заставляя бегать по утрам марафоны, стрелять в тире и практиковаться в борьбе.

Прошло полгода, когда Джейсон, наконец, объявил:

— Твоя подготовка окончена, поздравляю.

Вне себя от радости Алекс повисла у него на шее. Не передать словами, как ей осточертела курсантская жизнь.

— Теперь я отвезу тебя в город, как и обещал.

— Какой?

— Дерри.

— А, тот самый который мне теперь нельзя называть Лондондерри, — припомнила она слова лектора.

— Раз ты теперь ирландка, то и в правду нельзя — улыбался Джейсон. — Я уже присмотрел для тебя квартирку. Она на улице Крегган, недалеко от центра, как ты и хотела. Будешь слушать шум проспекта. Только не гуляй долго по ночам. Сейчас в Дерри неспокойное время.

— А где будешь ты? Уедешь в Штаты?

Алекс внимательно смотрела ему в глаза, пытаясь понять, скажет ли он ей сейчас правду или слукавит.

— Пока не знаю, — тихо произнёс он, опустив глаза. — Очень бы хотел навестить тебя, но не могу этого обещать, ты ведь понимаешь.

Алекс убрала от него руки и отстранилась.

— Конечно, понимаю, — пытаясь подавить обиду в голосе, произнесла она. — А куда деваться?..

На этом они и распрощались. Алекс, которую теперь кураторы назвали Кастор-573, отбыла в Северную Ирландию, которую должна была назвать Ольстер, в город Лондондерри, который должна отныне называть Дерри и жить там, в ожидании часа Х, когда её призовут на тайную войну с неизвестным противником.

И когда пробьёт этот час, она не знала.

Глава третья

1969, Рим

Как и каждый будний день, после учебы в университете отец Матео спешил появиться на своем рабочем месте в статистическом бюро Ватикана. Уже подходя к стенам Града, у самых ворот Святой Анны он заметил шедшего мимо туриста с картой, и глазам своим не поверил, когда понял, что перед ним фортвудский оперативник Ник Пэлем.

— Что вы тут делаете? — прошипел ему на ухо отец Матео, отводя в сторону.

— А, сеньор Мурсиа, — воскликнул Ник, не скрывая удивления от неожиданной встречи.

— Тише, — шикнул священник, тяня его за руку прочь от всепроникающих глаз швейцарской гвардии.

— А куда вы меня ведете?

— На восток.

— А что там?

— Замок Святого Ангела.

— Старая тюрьма?

— Да, — не скрывая раздражения, выпалил альвар, — и если вы ещё раз попытаетесь связаться со мной в открытую, я точно туда попаду.

— Да ладно вам, — сложив карту, абсолютно спокойно произнёс Ник, — туда уже давно никого не сажают. И, кстати, сегодня я с вами связываться не пытался. А если бы и попытался, то не стал бы делать этого так топорно.

— Спасибо, что не звоните на мой рабочий телефон и не шлёте писем ко мне в кабинет.

Ника это замечание развеселило, и он не стал скрывать ехидной улыбки, когда спросил:

— Боитесь, что благочестивые монахини на станции прослушивают все разговоры? Неужели они ещё и письма вскрывают на почте?

Мурсиа только недовольно на него покосился.

— С чего вы это взяли?

— Хоть вы мне ничего не рассказывайте, — не без гордости заявил Ник, — но про внутреннюю жизнь Ватикана мне тоже кое-что известно. На вашей телефонной станции и почте работают исключительно монахини.

— И откуда, если не секрет, такая информация?

— Из журналистского пула.

— Тот, что аккредитован при Ватикане?

— Ага.

Мурсиа оценил проворство оперативника в привлечении рабочих контактов и спросил:

— И что же вы делали у стен Ватикана?

— Возвращался из музея, — был ему невинный ответ.

— Вас потянуло к прекрасному?

— Если честно, не особо. Может, зайдём в кафе и там поговорим, а то неохота болтаться по городу у всех на виду.

Отец Матео согласился. Как только они вошли в заведение и сели за столик, Ник схватился за меню, но тут же опасливо посмотрел на альвара.

— Не беспокойтесь, — произнёс тот, — заказывайте что хотите, на меня никто не обратит внимание.

— Да? — оживился оперативник, — спасибо, а то я с утра на ногах, устал как загнанный конь. Эти ваши гиды просто садисты. Мне ведь нужно было посетить только один музей, но экскурсии на сегодня, оказывается, проходят через все музеи и дворцы, так что я до одури насмотрелся на все эти античные статуи, сосуды, фрески и гобелены, пока добрался туда, куда хотел.

— И куда же? — поинтересовался отец Матео.

— А вы угадайте, — озорно предложил Ник, — вы же знаете обо всех местах в Ватикане, так угадайте, какое из них меня могло заинтересовать?

— Не буду, — каменным голосом отрезал священник.

Ник изобразил разочарованность и углубился в изучение меню, но ненадолго.

— Какой же вы скучный человек, сеньор Мурсиа, не расшевелить вас никак. Ладно, скажу. Я хотел посетить музей Пио-Кристиано.

— Раннехристианское искусство? — с недоверием переспросил священник, ибо сильно сомневался, что фортвудского оперативника могло заинтересовать именно оно.

— Не просто произведения искусства ранних христиан, а произведения искусства ранних христиан из римских катакомб. — Сделав заказ официанту Ник продолжил. — Надо же мне было увидеть их своими глазами. Но сколько же там саркофагов…

— Катакомбы были не только убежищем, но и кладбищем для первых христиан, так чего вы удивляетесь?

— Не удивляюсь, просто пытаюсь представить, каково это альвару блуждать в вечной тьме и всё время натыкаться на чьи-то гробы.

Мурсиа недружелюбно посмотрел на Пэлема, отчего тот невольно поёжился.

— Тогда попытайтесь представить, — предложил альвар, — каково это отлёживаться в каменном саркофаге и изображать мертвеца, пока не настанет удачный момент, чтобы выбраться из-под плиты и уйти, как вы выразились, в вечную тьму.

Ник завороженно спросил:

— Это было с вами?

Взгляд Мурсиа ещё больше посуровел:

— Я жил в средние века, но никак не античные, чтобы удостоиться могилы в римских катакомбах.

— А может, вы скрываете свой возраст, — нашёлся Пэлем.

— Тогда докажите, — предложил альвар и спор на этом кончился.

Принесли заказ, и Ник накинулся на нехитрую снедь.

— А вообще, — прожевав, спросил он, — могут ли альвара взять и похоронить? Я в том смысле, если это произошло, то как исправить ошибку? А могут быть такие могилы, где альвары лежат заживо похороненные уже несколько веков и никто про них не ведает? А как собратья могут узнать и помочь?

Этот поток вопросов мог бы продолжаться вечно, если бы Мурсиа не пресёк его спросив:

— Это любопытство или профессиональный интерес?

На миг Пэлем задумался и ответил:

— И то и другое. Так бывали такие случаи?

Отец Матео молчал, прикидывая, о чём можно сказать оперативнику Фортвудса, а о чём лучше и не упоминать даже вскользь, и в итоге произнёс:

— Есть среди нашего племени один профессиональный банкир. Он чуть ли не каждые десять лет устраивает себе похороны.

— Это как? — едва не поперхнувшись, вопросил Ник.

— Очень просто. Он довольно молодо выглядит и, видимо, считает, что больше десяти лет не способен правдоподобно изображать смертного и стареющего человека. Когда настаёт подходящий момент, он нанимает своих же убийц, те делают своё черное дело, потом бездыханное тело банкира кладут в гроб, засыпают землей, ставят могильный камень. А ночью доверенные лица выискивают его погост по отличительному знаку, разрывают могилу, вынимают банкира из гроба, и на этом всё — он может начинать новую жизнь в новом месте и с новым именем. И никто из бывших кредиторов и поручителей его искать не будет, ибо они знают, что он мертв.

— Думаете, он уходит от долговых обязательств таким вот экстравагантным методом?

— Может быть, — пожал плечами Мурсиа, — я не финансист и не в праве об этом судить.

— А что за отличительный знак?

Альвар вопросительно посмотрел на Ника.

— Вы же сами сказали, что могилу банкира опознают по отличительному знаку. Какому?

Мурсиа коварно улыбнулся:

— А вы угадайте.

Пэлем намек понял и молча занялся едой. Когда он принялся за чашечку кофе, Мурсиа поинтересовался:

— Значит, решили занятья катакомбами?

— Да, — отхлебнув немного, признался Ник, — работа есть работа. Кстати, я тут подумал, что зря вы устроились работать в статистическое бюро при Ватикане. Нам надо было подыскать вам место получше.

— Меня вполне устраивает и это. И, насколько я помню, вы, мистер Пэлем, два года назад сказали, что и вас устроит любая моя должность, лишь бы в Ватикане.

— Это да — вынужден был согласиться молодой человек, — признаю свою ошибку. Сейчас я с уверенностью могу сказать, что лучшим местом для вас была бы папская комиссия по священной археологии. Это ведь там занимаются исследованием римских катакомб?

— Там, — холодно признал альвар.

— Если бы вы работали в комиссии, то попасть в любое время в катакомбы было бы для нас намного проще.

— Чтобы там работать, нужно иметь диплом историка.

— Вот и я говорю, что мы с вами поторопились с выбором университета. Надо было вам изучать историю, а не богословие, тем более что вы и так его знаете и, небось, намного лучше ваших же профессоров.

— Меня не интересует история, — холодно заметил священник.

— А, ну да, — нахмурившись, закивал Ник, — история бывает подлинной и той, что написана в учебниках. Я тоже могу припомнить ваши слова двухлетней давности.

— Благодарю за понимание, — вновь улыбнулся Мурсиа, что бывало с ним не часто.

Ник вдумчиво посмотрел на монаха:

— Значит, не хотите мне помогать?

— Единственное, что я могу для вас сделать, так это достать список катакомб, курируемых комиссией.

— Было бы неплохо, — тут же оживился Ник.

— Но я не могу вам этого обещать, — поспешил умерить его восторг отец Матео. — Я только попытаюсь. К тому же в Риме есть и другие катакомбы, Ватикану не подвластные.

— Да-да, — активно закивал Ник, — иудейские и языческие. Ими занимается археологический надзор Италии, я помню.

Мурсиа его осведомленность удивила, хотя виду он не подал:

— Значит, вы и так всё знаете.

— Конечно, сеньор Мурсиа, у меня уже давно всё схвачено. Дело осталось только за вами.

— Хорошо, ждите, — произнёс он, поднимаясь с места. — Только не понимаю, кого вы хотите найти в катакомбах. Не боитесь, что тамошние обитатели быстрее найдут вас?

— Не боюсь, по должности не положено. Так сколько мне ждать?

— Сколько сможете.

— Сеньор Мурсиа, — жалобно протянул Ник, — давайте не будем друг друга поддевать. Мы же делаем общее дело. — Тут Мурсиа усмехнулся, а Ник продолжил. — Я ведь тоже человек подневольный, у меня есть начальство, у начальства есть план действий, у плана есть сроки. Пожалуйста…

— Я понял вас, мистер Пэлем. Как я вам уже сказал, ждите. Как только мне будет, что вам сообщить, я вас извещу.

На этом они распрощались, и отец Матео поспешил в Ватикан к воротам Святой Анны. Пройдя мимо казарм швейцарской гвардии и приблизившись к зданию типографии, он невольно обратил внимание на небольшую делегацию у башни Николая V: рослый епископ Ортинский Пол Марцинкус возвышался над своими собеседниками в деловых костюмах. Разговор был оживлённым и даже весёлым, что в стенах Ватикана нечасто можно было увидеть. Контекст был ясен: секретарь Института Религиозных Дел, то есть, Банка Ватикана, развлекал беседой деловых партнеров после наряжённых переговоров.

Второй раз за день Мурсиа прошиб холодный пот, когда среди мужчин в светской одежде он узнал того самого банкира-альвара, о котором не далее как двадцать минут назад рассказал Нику Пэлему. Ицхак Сарваш тоже заметил священника, и по хитрому прищуру раскосых глаз отец Матео понял, что Вечный Финансист, как за глаза называли Сарваша альвары, не прочь переговорить и с ним. Но епископ Ортинский продолжал что-то втолковывать своим гостям, и отделаться от него Сарвашу, решительно, не было никакой возможности.

Отец Матео степенным шагом проследовал мимо компании и зашёл в здание почтамта. Получив из рук сестры Марии служебную корреспонденцию, он уже собирался уходить, как в дверь вошла молодая монахиня и, глядя в пол, обратилась к нему:

— Извините отец, вам просили передать.

Девушка протянула Мурсиа сложенный клочок бумаги и поспешила удалиться.

То, что записка была от Сарваша, сомневаться не приходилось. На блокнотном листке ручкой был тщательно выведен то ли знак бесконечности, то ли восьмерка — это как повернуть. Слишком тяжёлым выдался день для отца Матео, чтобы ещё разгадывать ребусы. Он вышел на улицу, но у башни Николая V уже никого не было. По дороге до Апостольского дворца Мурсиа размышлял, что может означать цифра восемь, но иного варианта как Восьмигранный двор в музее Пио-Клемента, он не придумал. Что ж, стало быть, как и Нику Пэлему, сегодня ему придётся посетить музей.

Добравшись до кабинета статистического бюро, Мурсиа положил почту на стол.

— Что отец Матео, — мягко обратился к нему епископ Норезе, глава бюро, — задержали вас сегодня в университете?

— Да, монсеньор, — начал оправдываться тот, — новые дела наваливаются как снежный ком, особенно когда их совсем не ожидаешь.

— Ничего, вы молоды и с Божьей помощью сил на всё вам хватит.

— Простите, монсеньор, но не могли бы вы отпустить меня всего на полчаса. Боюсь, если упущу момент, то рискую лишиться очень важных сведений для Понтификального ежегодника.

— Конечно, идите, — благодушно произнёс епископ, — не теряйте времени, раз это важно для нашего общего дела.

И Мурсиа пошёл. Он очень сомневался, что из разговора с Сарвашем он сможет выудить что-то полезное для статистического бюро, но в том, что финансист может дать ему пищу для размышлений, он не сомневался.

Пройдя по улочке Святого Пия X, он завернул к фонтану «Галера» и по лестнице Браманте вошёл в музей. Он не ошибся, Ицхак Сарваш действительно ждал его в Восьмиугольном дворе и внимательнейшим образом рассматривал барельефы между портиками.

— Добрый день, отец Матео, — улыбнулся ему Сарваш, как только увидел священника. — Неожиданная встреча, согласитесь?

Мурсиа был приятно удивлён, особенно после беседы с англичанином Пэлемом, что Сарваш обратился к нему как к духовному лицу. Такой учтивости от человека воспитанного в еврейском гетто и немалую часть жизни проведшего на мусульманском Востоке он и не смел ожидать.

На вид Ицхак Сарваш оставался всё таким же худощавым юношей лет двадцати трёх, каким и переродился для вечной жизни лет триста назад: смуглый, темноволосый, кареглазый, с неизменной хитрой улыбкой на устах. Наверное, епископ Ортинский счёл его безобидным выпускником финансового факультета, только-только начинающим познавать мир больших денег. Но нет, на самом деле Ицхак Сарваш был старым дельцом до мозга костей. Уж что ему не было присуще, так это профессиональная наивность, хотя изобразить её он мог мастерски, лишь бы ввести в заблуждение своих деловых партнёров. Хоть Сарваш и был младше Мурсиа на добрых четыре сотни лет, но благодаря способности постоянно вести двойную жизнь Вечный Финансист неизменно внушал Инквизитору скорее трепет, чем неприятие.

Неспешно прогуливаясь по залам музея Сарваш ностальгически заметил:

— Помню, как посетил это место в первый раз. Неизгладимое впечатление.

— Правда? — вопросил Мурсиа, ибо до сегодняшнего дня не мог заподозрить в расчётливом дельце истинного ценителя искусства.

— Поймите правильно, тогда я только покинул земли Османской Империи, а там любое изображение человека есть деяние греховное. Что уж говорить и о скульптуре.

Мурсиа понимающе кивнул. Значит, интерес к музею для Сарваша складывался из простого любопытства, а теперь и ностальгии. Проходя мимо статуи Венеры Счастливой, Сарваш поинтересовался.

— Всегда было интересно узнать, как в Ватикане относятся к такому обилию обнаженной натуры в его стенах?

— По-разному. Есть ценители искусства, есть поборники нравственности. В этом зале выставлено всего лишь наследие языческого мира. А вот в Сикстинской капелле торжество плоти явно затмевает духовное содержание.

— Не любите Микеланджело? — лукаво поинтересовался Сарваш.

— Не люблю искажение смысла, — честно признался Мурсиа. — В Сикстинскую капеллу туристы приходят не для того, чтобы смотреть на фрески вроде «Изгнание из рая» или «Всемирный потоп» и задуматься над их сюжетами. Нет, они приходят, чтобы просто смотреть, — проходя через Зал Муз Мурсиа как бы невзначай заметил, — Говорят это только копии античных статуй.

— Как знать, — пожал плечами Сарваш. — А может, и не было никогда никаких оригиналов. У Марка Твена был остроумный рассказ на эту тему.

— Да-да, помню. Ещё помню, как на моем веку особо предприимчивые сочинители писали трактаты Аристотеля и Платона.

На этом тема иссякла, и какое-то время двое альваров прогуливались по залам музея в тишине, прерываемой речью гида для французских туристов, что толпились поблизости. Первым заговорил Ицхак Сарваш, но на сей раз с большей серьёзностью в голосе:

— Я посчитал своим долгом переговорить с вами, так как испытываю неловкость за свое вторжение на вашу территорию.

— Это же не охотничьи угодья, господин Сарваш, — возразил Мурсиа — Что нам с вами делить на ста восьми акрах суверенного государства, если мы с вами даже не его подданные?

Сарваша такое определение заметно развеселило:

— Какая интересная формулировка, отец Матео. Однако вы католик, а я нет.

— За последние три года представителей каких только конфессий в Ватикане не перебывало.

— Правда?

— Политика постсоборного экуменизма, — пояснил священник. — Всевозможные комиссии налаживают межконфессиональный диалог.

— Интересно. Вот только я уже давно не иудей, а мусульманином никогда и не был. Я уж скорее атеист, или, если быть точнее — апатеист.

— Уверяю вас, не все ватиканские иерархи верят в Бога.

Сарваш тихо рассмеялся.

— Однако вижу, работа здесь привносит в вашу жизнь немало разочарований.

— Меня уже давно трудно разочаровать подобным, — мрачно заметил Мурсиа.

— Если не секрет, что вы здесь делаете?

— Работаю в статистическом бюро.

— Есть и такое? Интересно. И чем вы там занимаетесь?

— Слежу за изменениями данных для Понтификального ежегодника.

— Как всё не просто, отец Матео, — многозначительно улыбнулся Сарваш, и Мурсиа понял, что финансист ему не поверил.

— А что вас так заинтересовало в Ватикане? — в свою очередь поинтересовался священник.

— На самом деле не меня, а моего клиента. Нынче я финансовый консультант Микеле Синдоны.

— И кто он?

— Ну что же вы, отец Матео, — улыбаясь, поддел его Сарваш, — составляете справки для Понтификального ежегодника и не знаете, кто есть кто в Ватикане.

— Я, конечно, могу попытаться вспомнить, — недовольно произнёс Мурсиа. — Если вы подождете десять минут, то одно имя из трёх тысяч служащих курии я точно выужу из недр памяти.

— Не утруждайте себя, вряд ли дон Микеле значится в вашем справочнике. Он финансовый советник папы, так сказать, внештатный сотрудник.

От услышанного у Мурсиа закружилась голова.

— Вы финансовый консультант финансового советника папы? — в полголоса спросил он.

— Не надо так пугаться, отец Матео, — смеясь, заверил его Сарваш. — Это вовсе не значит, что фактическим советником папы являюсь я. Если честно, я позволил втянуть себя в эту авантюру исключительно из любопытства.

— Вас забавляет близость к Ватикану?

— Ватикан, конечно, место самобытное и уникальное. Но нет, мне интересен исключительно Институт Религиозных Дел.

— Понимаю, — кивнул Мурсиа, — это ведь по сути дела банк, и вам как финансисту он не безразличен. Но в Италии полно католических банков. Почему именно ИРД?

— Не скажите, отец Матео, ИРД это не просто католический банк. По сути дела, из-за него Ватикан стал райским местом для спекулянтов.

Столь фривольное определение не могло не задеть Мурсиа:

— Что вы имеете в виду? — требовательно вопросил он.

— Самую малость, — ехидно улыбнулся Сарваш, — уход от уплаты налогов, полную свободу от надзора финансовой гвардии. На вульгарном языке финансистов, банки вроде ИРД называют оффшорами — налоговыми гаванями.

— И что это значит?

— Сущий пустяк. Через Ватикан можно легко «отмыть» криминальные капиталы.

Мурсиа в бессилии закрыл глаза, едва подавив рвущийся наружу стон. Не самого лучшего мнения он был о Святом Престоле, особенно в последние десять лет. С преступными доктринальными нововведениями Второго Ватиканского Собора отец Матео уже успел свыкнуться, хоть и был уверен, что в ближайшем будущем именно они и вобьют немало гвоздей в гроб Церкви. Но финансовые спекуляции… Это было чересчур для его разума.

— Не переживайте, так, отец Матео, — стал успокаивать его Ицхак Сарваш. — Это ведь не вчера началось.

— А когда? — охрипшим голосом спросил тот.

— Пожалуй, в 1929 году.

— Это как то связано с Латеранским соглашением?

— Разумеется, связано. Муссолини очень щедро одарил Ватикан: во-первых освободил от уплаты налогов, во-вторых безвозмездно выплатил свыше полутора миллиардов лир. Вот что бы вы делали, свались вам на голову такая сумма?

— Не знаю, — буркнул Мурсиа.

— Конечно, у вас нет для этого воображения, вы же давали обет нестяжательства. А вот Бернардино Ногара не давал, он был человеком светским. Папа Пий XI доверил ему распорядиться теми миллиардами от Муссолини с умом. И он распорядился — начал играть на бирже, скупать акции компаний, в том числе оружейных. Кажется, католическая церковь по сей день осуждает войны? А вот синьора Ногару это нисколько не трогало, видимо, и папа ни о чём подобном ему не напоминал. В общем, благодаря стараниям этого человека Ватикан не просто приумножил свой капитал — сейчас Ватикан контролирует немало компаний во многих странах мира. А контроль — это опять же прибыль. Двумя словами, не очень-то нынешний Ватикан походит на церковь бедных, как о том говорит нынешний папа.

— Мне это известно, — отрезал Мурсиа, — весь прошлый год все итальянские газеты только и писали про все эти строительные, водопроводные, телефонные и газовые предприятия, что принадлежат Ватикану.

— Да, писали, — согласился Сарваш. — Если бы ваши финансовые воротилы не ерепенились и, как говорится, воздали бы кесарю кесарево, никому бы и дела не было до активов Ватикана. Беда ваших казначеев в том, что они непомерно жадные. Но меня больше позабавило их обещание пять лет назад обвалить фондовую биржу Италии, если премьер-министр Моро и дальше будет требовать от них уплатить налог с дивидендов. Знаете, я довольно долгое время был гражданином США, так вот в Штатах уплата налогов есть священная обязанность каждого гражданина. Есть, конечно, умельцы скрывать доходы, но они не в чести. Зато один такой перебрался из Иллинойса прямо в Ватикан.

— Вы о епископе Ортинском?

— Да, о епископе Марцинкусе.

Мурсиа попытался припомнить всё, что когда-либо слышал о нём. Священник из Чикаго, учился в Риме в Григорианском университете. Потом перебрался в Рим. Пять лет назад спас нынешнего папу от давки в толпе прихожан, после чего стал неофициальным советником папы по безопасности и его личным переводчиком. Не далее как несколько месяцев назад он получил епископскую хиротонию и пост секретаря ИРД. По сути, епископ Марцинкус и был реальным главой Банка Ватикана, потому как престарелый кардинал ди Жорио на этом посту оставался лишь из уважения к его прошлым заслугам.

— Удивляюсь, как епископа Марцинкуса могли назначить на такой серьёзный пост в ИРД, — рассуждая, произнёс Сарваш, — Он сам говорит, что ничего не смыслит в банковском деле, но уже рвётся в бой, чтобы зарабатывать деньги ради ещё больших денег. Вульгарнейший делец.

— Прошу прощения, господин Сарваш, но разве вы занимаетесь не тем же всю свою жизнь?

— Я уже слишком стар для такой пошлости как коллекционирование денежных купюр и банковских счетов. Да, пожалуй, на заре своей молодости я страдал этим недугом, но быстро переболел после того как осознал, что всех денег в мире мне не заработать, а те, что есть, я утомлюсь тратить. Вот с тех пор я твердо решил — если зарабатывать большие деньги, то только в рамках закона и не супротив благополучию окружающих. А ваш епископ Марцинкус просто пошлый человек и проплаченный патриот.

— Что вы имеете в виду?

— Он всерьёз собрался продавать акции итальянских компаний и вкладывать деньги в акции американские. Согласитесь, он не дурно мыслит для человека ничего не понимающего в банковском деле.

Отец Матео не смог не заметить:

— А разве не вы финансовый консультант финансового советника папы, чтобы жаловаться на это?

— Остыньте, отец Матео. — с умоляющей ухмылкой протянул Сарваш. — Сегодня я оказался здесь исключительно потому, что так захотел Микеле Синдона. Мне нет резона внушать ему что-либо, что послужит небывалому процветанию или полному разорению Ватикана. Поверьте, епископ Марцинкус и его кураторы в состоянии сделать это сами.

— Кого вы имеете в виду? — забеспокоился Мурсиа.

— Никого конкретно, — придав лицу невинный вид, произнёс Сарваш, — но я не удивлюсь, если лет через пятьдесят-семьдесят правительство США выудит из архива ЦРУ рассекреченные документы, а там будет имя их ватиканского агента по имени Пол Марцинкус.

Вздохнув, Мурсиа провел ладонью по лбу.

— А ваш Синдона, кто он?

— Обычный спекулянт. Всю жизнь покупает и продает, продает и покупает. В военные годы он освоил чёрный рынок Сицилии, а теперь взялся за рынок финансовый — покупает и продает акции компаний и банков. Вместе с епископом Марцинкусом и его возможностями в Ватикане такая торговля начинает приобретать особый размах.

— Если бы только папа знал… — бессильно пробормотал Мурсиа.

— Уверен, он в курсе дел. Синдона ведь уже много лет работает в Милане, а папа, как вы и сами знаете, некогда был архиепископом этого города. Не просто так ведь миланцы теперь близки к папскому двору.

Отец Матео окончательно сник. Даже самые мрачные его предположения о степени падения римской курии не шли ни в какое сравнение с оценкой, какую дал ей Ицхак Сарваш.

— И зачем вы только мне это рассказали? — бессильно вопросил священник.

— В качестве жеста доброй воли, — не без улыбки ответил Сарваш, — на случай если мой клиент ещё раз захочет привезти меня сюда.

— Хотите сказать, что ватиканские финансы вас не интересуют, а всему виной лишь мимолетное любопытство?

— Так и вы здесь не только из любви к статистике.

Мурсиа хотел было ответить, но осекся. Сарваш никогда не был глупцом и прекрасно всё понял. Но даже его аналитического ума не должно хватить, чтоб разгадать загадку и получить ответ «агент Фортвудса».

Отец Матео только произнёс:

— А вы делаете вид, что являетесь лишь безропотным исполнителем, мелкой сошкой в игре серьёзных бизнесменов?

Сарваш вовсе не оскорбился такой характеристике, а напротив, весело заметил:

— Зато как приятно будет увидеть их лица, когда они поймут, что всё обстояло совсем наоборот.

Именно за это Сарваша и побаивалась добрая половина альваров, что знали о его существовании. Он был склонен к злым шуткам над теми, кто не пришёлся ему по душе. Разорение и проблемы с налоговой инспекцией — это малое, что могли схлопотать недруги Сарваша. А епископ Ортинский ему явно не нравился.

— Что вы задумали, господин Сарваш?

— С чего вы решили, что я что-то задумал? — ровным голосом произнёс тот, а в глазах играл лукавый огонек. — Я просто не люблю спекулянтов. Эти люди напрочь лишены воображения. А ещё я противник разного рода мошенничеств, ибо фокусы с крупными суммами денег имеют неутешительную тенденцию заканчиваться очень плачевно. Причём не для мошенника, а для ничего не подозревающих вкладчиков его дутого предприятия.

— Вам надо работать в финансовой гвардии, — хмуро заметил Мурсиа.

— Увы, — улыбаясь, развёл руками Сарваш, — как я уже вам говорил, ИРД неподотчетна никому кроме папы, даже финансовой гвардии.

На этом они расстались. По дороге в статистическое бюро отец Матео ещё долго приходил в себя от услышанного.

А Ицхак Сарваш вышел за приделы Ватикана и, поймав такси, направился в гостиницу за вещами, чтобы после сразу же отбыть в аэропорт Фьюмичино. Здесь в толчее пассажиров он должен был встретить рейс из Цюриха, а именно пока неизвестного ему инкассатора, с которым ему предстоит лететь в Афины. Самолет опаздывал на полтора часа. Какого же было удивление Сарваша, когда в появившемся в зале ожидания инкассаторе с чемоданом он узнал своего давнего приятеля Дина Фишера. Проблема была только в том, что с момента их последней встречи прошло девять лет, Дину было уже тридцать пять лет, а сам Сарваш с момента их последней встречи ни на день не изменился.

— Айзек? — словно не веря своим глазам, спросил Дин.

Делать было нечего, и Сарваш приветливо улыбнулся.

— Черт возьми, — обрадовался Дин Фишер, — столько лет прошло, а ты все такой же! Вот это встреча, старик. Правда, не ожидал.

— Второй раз за день убеждаюсь, что мир тесен, — признался Сарваш.

До посадки оставался ещё час. Дин говорил о себе, о жене, детях, карьере, о самом главном, что изменилось в его жизни за последние годы. А Сарваш слушал и подбрасывал всё новые вопросы, лишь бы не говорить о себе. И Дину не зачем было знать, что по официальным документам он давно перестал быть Айзеком.

— Так почему ты ушел из Веллс Фарго? — всё же поинтересовался Дин. — Айзек, ты же был самым лучшим аналитиком отдела, и в этом банке всегда хорошо платили. Так с чего ты вдруг всё бросил, пропал? А теперь та, оказывается, в Европе, на посылках у Синдоны. Не могу понять почему?

Конечно, не мог. Но Сарваш не собирался объяснять, что Веллс Фарго он покинул лишь физически, а в совете директоров по его поручению уже не первое десятилетие сидят свои люди и послушно контролируют ситуацию. Ибо давно нет в живых Веллса Фарго, а Ицхак Сарваш уже семьдесят шесть лет незримо держит банк в своих руках.

— Зато, Дин, с доном Микеле не скучно. Да и ты, насколько я понимаю, — Сарваш кивнул краткий взгляд в сторону чемодана с кодовым замком, — тоже недалеко от меня ушёл.

— Это всего лишь разовое поручение, — начал оправдываться тот. — К тому же я работаю не на Синдону, а на его партнеров в Штатах. Я даже не имею особого понятия, кто он такой.

— Прояви фантазию, — ехидно улыбнулся Сарваш, — мой клиент родом с Сицилии, так что…

Договаривать не было необходимости. «Мафия» — не самое удачное слово, чтобы произносить его вслух в итальянском аэропорту.

— Боже, там же бумаг на пятьдесят… — Договаривать Дин не осмелился, только крепче прижал к себе чемодан и утёр со лба проступивший пот.

— Чёрные полковники будут в восторге, — пошутил, а может быть и нет, Сарваш. Но Дину от этого веселее не стало, даже наоборот. — Чего ты волнуешься? Наш рейс Лос-Анджелес — Тель-Авив с посадками в Риме и Афинах. Нам как раз лететь между промежуточными пунктами. Первым классом. Сегодня же вечером на переговорах отдадим твой ценный груз и будем свободны.

— Однако он поручен мне, а не тебе, — нервно передёрнув плечами, заметил Дин.

— Моя часть работы состоит из устных инструкций, которые, хорошо бы не позабыть и доходчиво довести до получателя. А тебе уже поздно раскаиваться. Мог бы для начала поинтересоваться у американских партнеров, во что тебя втягивают.

— Они официальные лица, к тому же предложили хорошие комиссионные.

Ицхак рассмеялся:

— Тогда чего ты жалуешься?

Объявили посадку на рейс. Дин и Сарваш еле сориентировались в бестолковом расположении терминалов и едва не опоздали на регистрацию. Их места оказались во втором ряду неподалеку от кабины пилота. Дин сел в кресло у иллюминатора и тут же нервно опустил шторку.

— Ты ещё и боишься летать? — не уставал удивляться Сарваш.

Дин не ответил, а только глубоко вдохнул и забарабанил пальцами о чемодан, что положил на колени.

— Сэр, — тут же обратилась к нему стюардесса, — пожалуйста, позвольте переложить ваш багаж наверх над вашим сидением.

— Но там очень важные документы! — воскликнул Дин.

— Конечно, — она одарила его профессиональной улыбкой, — не беспокойтесь, всё ваши вещи будут в полной сохранности, в конце полета вы получите багаж обратно.

Но Дин не желал сдаваться и только сильнее уцепился в чемодан, что костяшки пальцев побелели.

— Дин, — обратился к нему Сарваш, — это нужно исключительно для безопасности полета. Ты же не хочешь, чтобы во время турбулентности тебя стукнуло им по лбу?

И тут Дин сдался. Стюардесса ещё раз улыбнулась и закрепила чемодан на полке. Дин лишь обреченно вздохнул, а Сарваш удовлетворённо откинулся на спинку кресла.

Перед ними на первом ряд сидели двое молодых людей, мужчина и женщина. Опытный глаз бывалого путешественника по странам Ближнего Востока тут же опознал в них арабов, может из Иордании, а может из Ливана. Одеты они были по-светски. Сарваш для интереса стал гадать, куда они могут лететь. Скорее всего, тоже до Афин. Но если в Израиль, то это весьма интригующе.

Самолёт взлетел и начал набирать высоту. На Дина было больно смотреть. Закрыв глаза, он всем телом вжался в кресло.

— Слушай, — обратился к нему Сарваш, — а ты не пробовал лечить это алкоголем. Я слышал, помогает.

— И в каком виде я должен предстать перед клиентами? — резонно вопросил тот.

— Как же ты летел в Европу из Сан-Франциско? Это же не меньше девяти часов.

Но ответить Дин не успел. Соседи с первого ряда поднялись с кресел и вышли в проём между рядами. У обоих в руках было по пистолету и гранате.

— Самолет захвачен Народным Фронтом освобождения Палестины! — объявила пассажирам девушка, когда её спутник ворвался в кабину пилотов и заявил им то же самое. — Всем сдать паспорта! Израильтяне пусть идут в хвост!

В салоне поднялся робкий гул. Не все успели осознать смысл происходящего. Террористка двинулась вдоль кресел, громко повторяя уже сказанное. На её плечах висело что-то смутно напоминающее взрывное устройство с часовым механизмом.

По громкой связи раздался искаженный помехами голос капитана, но первые ряды могли слышать его и через открытую террористом дверь:

— Дамы и господа, прошу всех соблюдать спокойствие, не вмешиваться в происходящие и выполнить требования наших гостей. Будьте осторожны, не делайте глупостей.

Сарваш с невозмутимым видом достал из внутреннего кармана пиджака паспорт и ткнул локтем побелевшего Дина:

— Давай свой.

— Это конец, — прошептал тот.

По его заторможенному тону Сарваш понял, что дела плохи и компаньона нужно во что бы то не стало привести в чувства:

— Дин, — как можно более дружелюбным тоном обратился к нему Сарваш, — она сейчас вернется. Достань, пожалуйста, паспорт.

— Мне конец… тебе конец… — продолжал тихо паниковать тот.

— Дин, — Сарваш мягко коснулся его плеча и приятель вздрогнул.

— Они заберут чемодан, — вперив в него полубезумный взгляд, внезапно затараторил Дин. — Они уведут тебя и убьют. Что мне делать? Что я буду делать?

— Дин, успокойся, просто дай свой паспорт и все будет хорошо.

— Они убьют тебя… и всех евреев на самолете…

— Дин, послушай меня, никто никого без повода убивать не будет. И речь шла об израильтянах, а не евреях.

— Какая разница?

— Для тебя никакой, а для меня и палестинцев принципиальная. Потому что не всякий еврей израильтянин, а израильтянин больше не еврей. Так ты отдашь паспорт или нет?

— Они точно заберут… Они знали про бумаги… Они не будут жалеть американцев… США ведь помогают Израилю…

Дин не договорил и замер. В проходе стояла террористка с пистолетом в одной руке и полным бумажным пакетом в другой. Сарваш без лишних слов протянул ей паспорт.

— Открой.

Сарваш охотно повиновался. Дин ведь не знал, что с недавних пор паспорт у него швейцарский, самый что ни на есть нейтральный. Девушка кивнула и жестом указала положить документ в пакет. Очередь оставалась за Дином. И как назло он словно окаменел.

— Паспорт, — потребовала террористка.

— Дин, не глупи, — мягко шепнул ему Сарваш. — где твой паспорт?

— Давай уже скорее, — по резкому взмаху пистолета было ясно, что нервы у девушки тоже на пределе.

Сарваш прекрасно понимал, что ситуация вышла из-под контроля, как у исполнительного инкассатора Дина Фишера, так и у молодой террористки. Ещё пара секунд и закончиться это может очень плохо.

— Простите, госпожа, — решил обратиться к ней по-арабски Сарваш, — мой друг очень напуган. Он и так боится летать, а ваше эффектное появление и вовсе выбило его из колеи, — и он принялся ощупывать пиджак Дина на предмет злосчастного паспорта, — простите его, сейчас он просто не в себе.

Тут из кабины пилотов вышел второй террорист. Видя заминку, он поинтересовался:

— Лейла, что тут происходит? В чём проблема?

— Он не хочет отдавать паспорт, — и девушка махнула дулом в сторону Дина.

Этот жест пронял его до глубины души. Резким движением Дин тут же вырвал паспорт из кармана брюк и едва не кинул его террористке, если бы Сарваш вовремя не перехватил его руку.

— Вот, госпожа Лейла, возьмите, пожалуйста.

Террорист с гранатой в руке удивленно вздернул бровью, услышав родную речь:

— Странный у тебя говор, — заметил он, — Будто учил язык по учебникам столетней давности.

И он почти угадал. В последний раз активная языковая практика в арабском была у Сарваша в далёком 1847 году. Видимо сейчас устаревшие речевые обороты резали слух носителям языка.

На этом разговор закончился. Дин продолжал сидеть в прострации с закрытыми глазами и даже не шевелился. Молодой террорист направился в хвост самолёта, Лейла же осталась патрулировать салон бизнес-класса. Через несколько часов полета она вошла в кабину пилотов, и из открытой двери Сарваш услышал задорный голос девушки:

— Полетим над Хайфой. Места нашего детства. Может больше никогда их и не увидим, кроме как с воздуха.

Через пару минут она вернулась в салон, и Сарваш не удержался и обратился к террористке:

— Я надеюсь, вы не собираетесь сажать самолет в Израиле, — с опаской поинтересовался он.

— А что не так? — озорно спросила Лейла. — Разве вы не в Тель-Авив хотели лететь?

— Вообще-то в Афины, но, как понимаю, сегодня мне Акрополь не увидеть. Просто, если мы сядем в Израиле, боюсь, что рискую не увидеть его больше никогда.

— Боитесь израильтян?

— Скорее опасаюсь. Последние двадцать лет показали, что они не самый миролюбивый народ. Если наш самолет сядет в израильском аэропорту, скорее всего израильские военные пойдут на штурм и наверняка переубивают с десяток пассажиров, пока будут целиться в вас и вашего коллегу.

— Смотрю, вы не лучшего мнения об их профессионализме, — задорно рассмеялась Лейла.

— А ещё я опасаюсь, что пролетая над Хайфой, израильские ВВС просто-напросто собьют самолет.

Лейла вмиг стала серьёзной:

— Они этого не сделают. У нас в заложниках сто шестнадцать человек.

— И сколько из них с израильскими паспортами?

— Двое, — после краткого молчания произнесла она.

Сарваш пожал плечами:

— В сороковые сионисты не стали дорожить, как говорят, шестью миллионами соплеменников. А у вас их всего лишь двое.

— Мы летим в Дамаск, — сурово произнесла девушка, видимо, не очень воодушевленная этим разговором. — И летим через мой родной город.

— Простите, я не хотел вас обидеть, — мягко произнёс Сарваш. — Но вы же понимаете, тут в воздухе все мы не в лучшем положении, чем экипаж подводной лодки.

Лейла ничего не ответила. Вскоре она вновь пошла к пилотам, и Сарваш смог услышать голоса из кабины.

— На связи Тель-Авив, — произнёс командир, обращаясь к террористке. — Что нам ответить?

— Давайте я сама, — и озорным голосом Лейла произнесла — Тель-Авив! Мы из Народного Фронта освобождения Палестины. Что вы думаете по этому поводу?

Ответ Сарваш не услышал, видимо израильские диспетчеры пришли в замешательство и не знали, что на это сказать.

Лейла вернулась на свое место и украдкой посматривала то в иллюминатор, то на салон. Когда её взгляд встретился с Сарвашем, он снова не удержался и спросил:

— Вашу семью изгнали из Палестины в 1948 или 1967 году?

— В 1948, - произнесла она. — Отца убили сионисты, нас с матерью и братьями выгнали из нашего дома и мы бежали в Ливан.

Дитя войны. Отважная девушка, решившая бороться с несправедливостью, обрушившейся на её семью и весь её народ. Весьма экстравагантно угонять самолеты, чтобы мир обратил внимание на отчаяние палестинцев, изгнанных с родной земли. И всё же, и всё же…

— Как вы поступите с двумя израильскими гражданами? — поинтересовался Сарваш и к собственному облегчению услышал:

— Они оба солдаты. Обменяем на наших бойцов в израильских тюрьмах. Больше они нам ни для чего не нужны.

Сарваш понимающе кивнул — на войне как на войне. Но всё же был в этом плане изъян:

— Думаете, власти на это пойдут?

— Уже шли и не раз.

Сарваш удивленно покачал головой:

— Знаете, Лейла, ни одно государство и ни одна власть не потерпит, чтобы двое простых людей, парень и девушка, диктовали им условия. Может, они и выполнят ваши требования сейчас, но вряд ли будут идти вам навстречу всегда.

— Куда они денутся, если у нас сто шестнадцать заложников?

— Беда в том, что и заложники тоже простые люди.

Лейла ухмыльнулась и кивнула:

— Должен был быть тут один небожитель. Ицхак… — протянула она, и Сарваш едва не вздрогнул, услышав свое имя, — Ицхак Рабин, посол. Но, видимо, сегодня ему повезло, раз он опоздал на рейс.

— Или был предупреждён, — предположил Сарваш. — потому что, как вы сказали, он небожитель и одна его жизнь ценнее ста шестнадцати прочих. Да, захвати вы посла, это был бы шум. А так, вы просто задели гордость власть предержащих.

— Это ничем не хуже.

— Позвольте не согласиться. Они вам этого не простят, потому что свято верят, что в этой жизни всё решать дано исключительно им, а не простым людям. А сейчас вы это неприкосновенное право у них отобрали, да ещё требуете услышать себя и обменять пленных.

— Это борьба, и я как марксистка не могу её оставить. Или вы имеете что-то против?

Сарваш пожал плечами. Он никогда и ничего не имел против марксистов. Напротив, это они всегда имели что-то против него, буржуя и капиталиста.

— Да, борьба это важно, — согласился он. — Вот только Эрнесто Че Гевару убили не далее как два года назад. Да, он стал легендой, символом и идеалом. Я уверен и вас, Лейла, будут превозносить ваши соотечественники-палестинцы. И власти вам этого не простят. Вы красивая молодая девушка, подумайте, может не стоит вам становиться героиней, а лучше остаться живой? Живой символ сопротивления тоже важен для боевого духа народа.

Лейла ничего не ответила, только загадочно улыбнулась. Сарвашу хотелось верить, что она задумается над его словами, если не сейчас, то позже.

Самолет пошел на посадку. По приземлении террористы долго тасовали пассажиров, прежде чем вывести всех из салона. Ступив на лётное поле дамасского аэродрома Сарваш ощутил, как с тёплым ветерком пахнул и дух свободы. Дин всё так же цеплялся за драгоценный чемодан, но выглядел куда лучше, чем в самолете.

Только когда сирийцы проводили всех пассажиров в зал аэропорта, большинство из них вздохнуло с облегчением. Но тут же со стороны поля послышался грохот. Через высокие окна можно было увидеть злосчастный самолет, объятый огнём и клубами чёрного дыма. Значит, те взрывные устройства, что террористы носили при себе, не были муляжом. Однако, действительно бесстрашные люди.

Долгими часами незадачливые пассажиры ходили по аэропорту в надежде, что для них организуют рейс в Тель-Авив, куда они и летели, но уже на целом самолете.

Сарваш принялся выяснять, как добраться до Афин. Информация не была обнадеживающей.

— Похоже, мы тут застряли, — поведал он Дину.

Напарник продолжал молча обнимать чемодан обеими руками.

— Она бы не стала стрелять, — попытался приободрить его Сарваш.

— Откуда ты знаешь? — мрачно спросил Дин.

— Это видно по глазам. Она не убийца.

— Можно подумать, — едва ли не презрительно кинул он, — ты видел глаза человека, готового в тебя стрелять.

Сарваш не стал возражать, что действительно видел свою смерть прямо в лицо и не один раз.

— У меня в тот момент вся жизнь пронеслась перед глазами, — пространно заговорил Дин. — Я подумал о Карен, о детях, что они будут делать, когда меня убьют. А ещё я подумал, если террористы заберут чемодан, то кто убьёт меня первым — твой мафиозо, греки или свои же?

— Всё позади, Дин, они ничего не знали о нас и чемодане. Просто роковое стечение обстоятельств, совпадение. Так бывает.

— А ты как будто не удивился.

— О чём ты?

— Ты как будто знал, что всё так и будет, — обвинительным тоном начал отчитывать его Дин. — Спокойно так отдал свой паспорт, мило поболтал с этой ведьмой. А ты оказывается, ещё и знаешь арабский.

— Да, я попытался войти к ней в доверие, как смог. Я бы не стал этого делать, если бы это не понадобилось для тебя.

— Я тебя не просил.

— Мне надо было дать ей тебя застрелить?

— Да пошел ты!

Дин демонстративно поднялся с места и пересел на три ряда подальше от Сарваша.

Альвар всё понял. Тут не на что было обижаться. Нельзя укорять простого смертного за страх перед этой самой смертью, после которой, как говорят, наступает конец. Вначале Дином овладел страх, после освобождения, в полной безопасности, пришёл уже гнев. Террористов рядом не было, зато был Сарваш. И он не стал сердиться на Дина — слишком разные у них взгляды на жизнь и смерть, чтобы о чём-то спорить.

Ицхак решил позвонить через телефон-автомат в Рим, обрадовать своего нанимателя Микеле Синдону, что в Афины они с Дином сегодня не попадут.

— Где тебя носит? — после краткого приветствия чуть ли не прорычал в ответ Синдона.

— Вы не поверите, но в Дамаске, — как и всегда жизнерадостно-насмешливым голосом ответил Сарваш.

— И какого чёрта ты там делаешь?

— Двое палестинцев очень просили пилотов подбросить их до Сирии.

— Что за чушь ты мелешь? Ты что, решил меня надуть?

— Дон Микеле, не надо нервничать, просто включите радио или телевизор и послушайте новости. Наш самолет угнали террористы.

— Что с бумагами? — первым делом поинтересовался ловкий делец, которого за его хватку уже давно прозвали «Акулой».

— Они у инкассатора. Инкассатор почти в норме.

— Что значит почти? Вас там не подстрелили?

— Как приятно, что вы всё-таки поинтересовались нашим здоровьем, — язвительно произнёс Сарваш. — Нет, с нами всё в порядке.

А Синдоне, видимо, было не до смеха:

— Не умничай, ладно? Немедленно покупайте билеты до Афин. Ты меня понял?

— Да, но мое понимание ход событий не ускорит. Прямой рейс из Дамаска в Афины будет только послезавтра. Можно попробовать попасть через три часа на рейс до Каира, потом пересесть на самолет до Афин, но он отбывает только завтра. Есть вариант лететь в Палермо через пять часов, а там за два часа можно успеть пересесть на самолет до Афин — тогда мы будем на месте завтра утром. Как прикажете поступить?

Видимо от услышанного в голове Синдоны осталась только мешанина из названий городов, потому как он гаркнул:

— Не пудри мне мозги! Лети в Афины немедленно, хоть через Палермо, хоть через Карачи, но чтобы бумаги были у клиента завтра, если не хочешь угодить на допрос с пристрастием.

— Так я и не марксист, чтобы меня пытать, — усмехнулся Сарваш.

— А мне плевать. Если не черные полковники, так я устрою тебе головомойку.

На этом разговор был окончен. Пока Ицхак Сарваш в Дамаске с невозмутимым видом покупал билеты до Палермо, в Риме Микеле Синдона отправился в один из фешенебельных ресторанов на площади Грегорио Сеттимо. Там его уже ждали двое: рослый секретарь Института Религиозных Дел епископ Пол Марцинкус, прозванный ватиканскими доброжелателями «Гориллой», и маленький священник, но далеко не последний человек в Ватикане — личный секретарь папы Паскуале Макки.

— Где твой молодой консультант? — попыхивая сигарой, тут же поинтересовался у Синдоны Марцинкус.

— Лучше и не спрашивай, — раздраженно махнул рукой тот. — Форс-мажорные обстоятельства.

— Будь осторожен с этим юношей, — кротким голосом произнёс Макки.

— С чего вдруг?

— А с того, что добрые люди рассказали мне, как после вашего дневного собрания он прогуливался по Ватиканскому музею в компании отца Матео из статистического бюро.

— И кто этот отец Матео?

— Любимчик кардинала Оттавиани, — тихо произнёс Макки, — бывшего главы Священной конгрегации доктрины веры.

— И чем он ему приглянулся?

— Общностью взглядов, — прошелестел Макки. — Он его ручной богослов, такой же ретроград, как и сам Оттавиани.

— Ну, — оживился Марцинкус, — это дела теологические, а мы тут собрались говорить о делах сугубо мирских.

— Тебе надо интересоваться не только финансами, Пол, — попрекнул его папский секретарь. — В Ватикане происходит множество интриг, тебе полезно было бы быть в курсе.

— Ну так просвети нас, мы же для того тут и собираемся каждый день, чтобы обменяться сплетнями.

И отец Паскуале, не отрывая взгляда от стола, одной рукой перебирая пальцами края скатерти, а другой помешивая ложкой первое блюдо, поведал:

— Кардинал Оттавиани пошёл против воли папы. Наши теологи подготовили текст реформы мессы, а теологи Оттавиани написали критическое рассмотрение нового служебника. Оттавиани посмел объявить, что нашёл в тексте служебника двадцать ересей. Папа эту дерзость помнит и не забудет.

— Ясно, — кивнул Марцинкус, — и при чём тут отец Матео?

— При том, что он помогал составлять экспертное заключение и добавил к тому списку ересей ещё пять.

Марцинкус покачал головой.

— Вот это дела — папу и в ересиархи. Ну что ж, если этот отец Матео вовремя не поймёт, откуда дует ветер, значит, вскоре не будет работать в Ватикане и вернется в свой приход.

— Монастырь, Пол, — поправил его Макки. — Он священник из ордена цистерцианцев.

— Тем более. Значит, уедет в монастырь.

— Ты спешишь, Пол, не всё так просто. Он не просто любимчик Оттавиани. Из-за него Оттавиани уволил своего секретаря, монсеньора Агустони.

— Знаешь, Паскуале, — вступил в разговор Синдона, — говорят, твоё влияние на папу безгранично и абсолютно. Так почему бы и Оттавиани не попасть под власть простого священника, такого же, как и ты сам?

Макки лишь бросил краткий взгляд на Синдону и тихо заговорил:

— Твое сравнение некорректно, Микеле. Все мои поступки во благо папы, все мои помыслы во благо Церкви. Монсеньор Агустони тоже делал все во благо кардинала Оттавиани. Да, он написал письмо от имени своего патрона, написал, что Оттавиани отказывается от критики нового служебника, что он согласен во всем с папой и больше не будет чинить препятствий церковной реформе. Монсеньор пошел на фальсификацию письма только чтобы вывести Оттавиани из-под удара.

— Разве так легко подделать письмо кардинала? — поинтересовался Синдона.

— Оттавиани слеп как крот, — пояснил Марцинкус. — У него хорошая память, живой ум, но глаза его подвели.

— Так Агустони просто воспользовался его слепотой и подсунул то письмо на подпись? Однако, умно.

— Умно, — повторил Макки. — Но тут пришёл отец Матео и рассказал, что прочитал в одном богословском журнале покаянное письмо Оттавиани и не поверил в его подлинность. Тут всё и вскрылось. Отец Матео пожелал поговорить с монсеньором Агустони. Мне передали слова монсеньора. Он сказал, что онемел при одном только виде отца Матео, будто тот подверг его гипнозу. Монсеньор встал с места против своей воли, не смог произнести ни слова в своё оправдание и защиту, только упал на колени перед Оттавиани и зарыдал. Говорят у отца Матео действительно очень тяжёлый черный взгляд исподлобья. Может Агустони прав, и ему пришлось признаться в подделке под неким психическим воздействием. Одним словом, он служил Оттавиани двадцать лет, а теперь потерял свое место из-за молодого священника.

— Однако, Паскуале, — рассмеялся Марцинкус, — отцы-гипнотизеры в Ватикане — это что-то новенькое.

— Я пересказываю ровно то, что слышал от других. Факт остается фактом — за два года, что отец Матео служит в Ватикане, он, провинциал, сумел втереться в доверие к куриальному кардиналу.

— Так это ненадолго, Паскуале, — ободрил его Марцинкус. — Сколько сейчас Оттавиани? Семьдесят девять? Скоро он не сможет участвовать даже в конклаве. Что он вообще сможет решать? Уйдёт на покой Оттавиани, уйдёт и тот гипнотизер.

— Кабы Бог услышал твои слова, Пол, кабы услышал. Знаю лишь одно, нельзя упускать отца Матео из виду. А сегодня, Микеле, отца Матео видели в копании твоего консультанта. Не знаешь ли, почему?

— Понятия не имею, Паскуале, честное слово. Мой консультант себе на уме. Кстати говоря, поначалу он тоже показался мне тихим мирным финансистом. А теперь, чувствую, подбирается к моей глотке, чтоб рано или поздно вцепиться?

— Зачем же ты его держишь при себе? — удивился Марцинкус.

— Он дьявольски умен, Пол, ты и сам его сегодня слышал. Сейчас он мне нужен. К тому же в финансовом мире зубастые парни очень ценятся, — сказал «Акула» и отправил в рот кусок прожаренного мяса.

— Ты тоже не упускай его из вида, — предложил Макки. — Пусть Пол присматривает за отцом Матео, а ты — за своим консультантом. Может их знакомство не случайно, может всё это неспроста, и нам надо быть осторожнее.

— Паскуале, ты паникёр, — произнёс Марцинкус, туша сигару.

— А ты, Пол, слишком беспечен. Если однажды вскроются твои с Микеле дела, все святые падут из рая.

— Что ты такое говоришь? — возмутился Марцинкус. — Ты заботишься о папе, также и мы с Микеле заботимся о благосостоянии Святого Престола.

— Могли бы делать это скромнее, без лишнего внимания со стороны итальянских властей, — попрекнул их Макки.

— Что нам итальянские власти, Паскуале? Где они и где мы?

— Если и дальше будешь так думать, то станешь как и Пий IX узником Ватикана, потому что стоит тебе выйти за его ворота, тебя тут же с наручниками встретят карабинеры.

Синдона на это только усмехнулся, и Макки нашёл слова и для него:

— А тебе, Микеле, придётся скрываться за границей, в каких-нибудь США или Швейцарии.

— Синьоры, давайте не будем ссориться, — предложил Марцинкус и стал разливать вино по бокалам.

— Никто и не ссорится, — тут же вставил Макки, — всего лишь по-дружески предупреждает.

— Тогда выпьем за дружбу.

— И процветание, — продолжил Синдона.

— И свободу, — мрачно прошептал Макки.

Мужчины отсалютовали бокалами и пригубили вино.

Глава четвёртая

1968–1970, Ольстер

В первую же неделю жизни на новом месте и в новой стране Алекс ощутила, что будто очнулась ото сна, и окружающая её действительность стала чётче и правдивее. «Зачем я на это согласилась?» — только и вопрошала она саму себя.

Вместе с Джейсоном из её жизни пропала и всякая ясность, зачем она вообще дала втянуть себя в непонятную игру и стала диверсантом, залегшим на дно. Может это был гипноз, может невероятное очарование? Но пока Джейсон был рядом, а рядом он был каждый день, Алекс и в голову не приходило ни одного подозрения, ни одного сомнения. А теперь Джейсона нет, и чары словно спали. Неужели она так изголодалась по мужскому вниманию, что даже не заметила, каким оно было корыстным и неискренним? Или это Джейсон так умело запудрил ей мозги, что даже сомнений не возникло? Теперь же остались только многочисленные вопросы к себе и все без ответа.

Город Дерри оказался небольшим, но далеко не уютным местечком. Алистрине Конолл, а именно так отныне официально звали Алекс, пришлась по вкусу небольшая квартирка, куда чище и уютнее, чем была у неё в Колло, а по сравнению с греческими, португальскими и английскими казармами, так просто казалась раем.

Район, в котором она отныне жила, назывался Богсайд. Алистрине пришлось вспомнить, что говорили ей лекторы об истории города: когда в XVI веке в Дерри пришли английские и шотландские колонисты, они выселили из домов всех католиков, забрали город себе и переименовали его в Лондондерри. Поверженным католикам оставалось только уйти на болота, осушить их, чтобы построить новые дома — так и появился Богсайд — католический анклав у крепостных стен захваченного Дерри. Вот такая история. Текущая действительность была не намного мягче.

Свою первую шифровку Кастору-573 пришлось написать и заложить в тайник ровно через месяц жизни в Дерри: «Сволочи, пришлите денег, нечем платить за квартиру». Это была горькая правда. Кураторы оплатили жилье ровно на месяц и ни днём больше, будто и не дорожили новоприобретённым агентом. Алистрина же с первого дня появления в Дерри безуспешно пыталась найти работу хоть машинистки, хоть санитарки при госпитале, хоть уборщицы — но ничего не вышло. В Дерри она жила под легендой ирландки-католички, а в Ольстере, где правящая верхушка в подавляющем своём большинстве состояла из протестантов, католики были нежелательны ни на какой работе, даже низкооплачиваемой. Что-то подобное Алекс уже слышала про судетских немцев в Чехословакии, которые после распада Австро-Венгерской Империи по тем же националистическим мотивам на своей родной земле стали подобны неприкасаемым. Но это было лет тридцать-пятьдесят назад в дикой Чехословакии. А она здесь, в Великобритании, колыбели демократии и справедливости, но переживает то же самое сейчас.

Денег Алекс так никто и не прислал. Пособия по безработице едва хватало на скромную жизнь, учитывая, что ни фунта из неё не приходилось тратить на еду. С Джейсоном Алекс рассталась больше месяца назад. Ей очень хотелось крови. Она вспоминала уроки, что преподали ей белые кровопийцы в своих тёмных подземельях — меньше двигаться, больше лежать или сидеть, не тратить сил впустую. За две недели такого улиточного существования всё вокруг окончательно осточертело. Алистрине пришлось собрать вещи и идти искать квартиру подешевле и донора посговорчивее.

С сумкой наперевес, где лежали скромные пожитки, Алистрина забрела в толпу демонстрантов на площади. Алистрина было подумала, что люди протестуют против войны во Вьетнаме, но приглядевшись к плакатам и транспарантам, она прочла: «Один голос — один человек».

«Самое главное из всех гражданских прав — право жить».

«Не будет дискриминации при приёме на работу — не будет безработицы».

С последним Алистрина была согласна на все сто процентов, так как ничего актуальнее на сей момент для неё не было.

Алистрина приметила одного рыжеволосого парня в очках, что нёс плакат: «Покончим с махинациями с границами избирательных округов и имущественным цензом». Завязался разговор и Алистрина присоединилась к шествию:

— Шеймас Перри, — представился рыжий, — я из Североирландской ассоциации гражданских прав.

— Алистрина Конолл. — Она пожала ему руку. — А что не так с границами округов?

— Ты что, никогда не интересовалась выборами?

— Если честно, нет. Какой в них смысл, если всегда побеждают протестанты?

— А знаешь почему? В городской совет можно выбрать двадцать четыре депутата — от протестантов шестнадцать, а от католиков только восемь. И это при том, что нас, католиков, в Дерри в два раза больше протестантов. А всё потому, что во власти жулики и расисты. Они применяют джерримендеринг — делят избирательные округа так, что католикам никогда не быть в городском совете в большинстве. Англичане это делают давно и во всем. Когда они были протестантским меньшинством на католическом острове Ирландия, они решили поделить Ирландию так, чтобы стать протестантским большинством в маленьком Ольстере. Так и сейчас. Власти постоянно перекраивают карту округов, как только меняется расклад политических сил, лишь бы большинство в округе шло за юнионистами. Вот у тебя есть квартира?

— Я снимала, — Алистрина встряхнула плечом, указывая взглядом на сумку, — но сегодня пришлось съехать.

Активист Шеймас отреагировал странно, то ли обрадовался её трудностям, то ли вознегодовал от несправедливости:

— Вот видишь! Пока ты не владелец или не арендатор жилья, ты вообще не можешь участвовать в выборах. Правительство отняло у тебя право на достойную жизнь, а вместе с ним и право голоса.

Алистрина согласно кивала, и внутренне приходила в ужас от страны, в которую попала. Что это за британская демократия? Видимо как в Древней Греции, когда голосовал демос, а женщины и рабы прохлаждались в сторонке.

Марш в защиту гражданских прав двигался в сторону центра города. Оборачиваясь, Алистрина вчитывалась в плакаты, что несли позади: «Дайте людям жильё за доступную плату».

«Скажем нет дискриминации и апартеиду в Ольстере».

Впереди послышались крики и ругань. В рядах демонстрантов началась суета. Алистрина не сразу поняла, что происходит, но когда увидела, как полицейские выхватывают из толпы демонстрантов и принимаются методично избивать их дубинками, смекнула, что пора делать ноги.

Люди заметались, кто-то побросал плакаты, а кто-то стал отбиваться ими от озверевших стражей порядка. Алистрина принялась искать взглядом своего нового знакомца и в людской суете едва заметила, как он, согнувшись от боли, стоит на четвереньках, а полицейский пересчитывает дубинкой его ребра. Алистрина не стала долго раздумывать, а просто опробовала приём рукопашного боя. Она запрыгнула увлекшемуся стражу порядка на спину и слегка придушив, вырубила его одним ударом. Во всеобщей свалке никто её маленькой победы не заметил — ни свои, ни, что главное, чужие. Она поспешила к рыжему парню. Откашливаясь, он шарил рукой по асфальту в поисках своих очков. Алистрина нашла их первой и поспешила водрузить их ему на нос.

— Шеймас, плохо тебе, да? Пошли отсюда скорее.

Парень с трудом поднялся на ноги — сбитое дыхание ещё не пришло в норму. Алистрина перебросила его руку через своё плечо и потянула в закоулки, в надежде затеряться в хитросплетении маленьких улочек.

Минут через пять парень немного отдышался и от женского плеча учтиво отказался. Они стояли одни во дворе серого унылого дома, впрочем, весь католический район города был полон однотипных унылых серых домов.

— Тебя по голове не ударили? — переводя дыхание, спросила Алистрина.

— Нет, — сбивчиво выговорил Шеймас.

— Точно?

Он кивнул.

— Это хорошо. Внутри что-нибудь болит?

— Только спина. Специально подставил, чтоб не отбили чего.

— Ладно тебе отнекиваться, — не поверила она. — Я же вижу, как ты дышишь. Небось, первый удар был в живот. Тебе надо в больницу. Вдруг разрыв внутренних органов.

— Нет уж, — отмахнулся он, — дома отлежусь.

— Где ты живешь? — тут же спросила Алистрина. — Я не навязываюсь, но дай мне посмотреть, что с тобой, иначе мне будет неспокойно.

Шеймас охотно согласился. Он привел её в скромную квартирку неподалеку. Алистрина тут же скомандовала ему лечь на кровать и расстегнуть рубашку. Тщательно ощупав живот, она с облегчением заключила.

— Разрыва паренхимы нет. Считай, легко отделался.

— Ты доктор?

— Бывшая медсестра.

— Нежные у тебя руки.

Алистрина недоверчиво и слегка удивленно посмотрела на него. Шеймас улыбался мило, по-мальчишески.

— Знаешь, тут сдается квартира, как раз за стенкой — указал он кивком головы себе за спину. — Не дешево, но и вовсе не дорого.

Алистрина смерила его лукавым взглядом, и Шеймас тут же смутился:

— Я б тебе и так сказал, ещё на марше, — пробубнил он, потупив взор, — но, сама понимаешь, не успел.

В тот же день Алистрина и Шеймас стали соседями. Вечером он пригласил её к себе посмотреть новости по телевизору. В его квартире было ещё трое молодых людей — приятели Шеймаса из ассоциации, такие же активисты, как и он сам. Все живо обсуждали, спорили и строили планы на следующий день.

Первым делом в новостях показали самое животрепещущее событие дня — избиение Королевской полицией Ольстера мирной демонстрации в защиту гражданских прав.

— Это просто зверство, — возмущался Шон из комитета Дерри по жилищным действиям. — Мало того, что нас увольняют и выгоняют из квартир, запрещают голосовать, так теперь ещё чуть не забили насмерть за то, что нам это не нравится.

— Надо продолжать протесты, — вторил ему Финбар из комитета Дерри по вопросам безработицы. — Завтра выйдем на улицы снова.

— Тебя, наверное, полиция сегодня обошла вниманием? — съязвила Алистрина.

— А ты боишься? — решил поддеть её Шон.

— За себя? — удивилась она и искренне ответила. — Ни капли.

— Пойдешь завтра с нами? — поинтересовался Финбар.

— Почему бы и нет?

Целый вечер, почти до самой ночи, они рисовали плакаты с лозунгами взамен порванных и отобранных. Алистрина тоже написала парочку: «Пора распустить специальные силы Б».

«Гражданские права, а не гражданская война».

На следующий день марш прошёл на удивление спокойно. Демонстранты беспрепятственно прошествовали по улицам Дерри, а полисмены только стояли в стороне и недовольно наблюдали. Кроме активистов на марш пришли и простые люди, в знак солидарности после увиденного в вечерних новостях. И их были тысячи — большая поддержка для такого маленького городка как Дерри. Полиция не могла с этим не считаться. И это было победой, пусть небольшой, но первой.

— Было б ещё лучше, — говорила вечером Алистрина, когда Шеймас пригласил её на чашечку кофе, который она и так не пила, — если бы меня не турнули с завода позавчера. Им, видите ли, католики из Богсайда не нужны. Какая к черту разница, кто метёт им дорожки и убирает мусор?

— Ты права, так не должно быть, но так происходит везде. Нет закона, утверждающего дискриминацию, но и закона, дискриминацию наказывающего, тоже нет. Надо бороться за наши гражданские права и дальше.

— Надо, — апатично согласилась Алистрина и закурила.

— Откуда ты приехала? — Внезапно поинтересовался Шеймас.

— Из Кастлдерга, — и глазом не моргнув ответила она.

— Ясно. А я родом из Кулмора. Там осталась моя мать. А у тебя кто из родственников в Кастлдерге?

— Никто.

— Совсем? — удивился Шеймас. — А родители?

— Умерли, — безразличным тоном произнесла она.

— Ты прости, пожалуйста, — произнёс он, извиняясь. — А друзья у тебя там остались?

Алистрина внимательно посмотрела на Шеймаса, пытаясь понять, куда он клонит. Парень смутился.

— Может у тебя остался близкий друг…

Алистрина только усмехнулась и тут же без всякой трагедии в голосе ответила:

— Да нет. Оба мужа уже давно в могиле.

Шеймас от такого ответа заметно опешил и часто заморгал:

— Как… так? Ты же ещё совсем молода… Что случилось?

Алистрина безразлично пожала плечами.

— Первый — самоубийца, второй, так сказать, погиб на производстве, — она потушила сигарету и внимательно посмотрела Шеймасу в глаза. — Может я и молодая, но чувствую себя старухой. И я поняла, что ты хотел узнать на самом деле.

Она встала с места и медленными усталыми шажками подошла к нему. Два дня манифестаций и стычка с полицией дали о себе знать. Всё так же неспешно она уселась Шеймасу на колени и, упершись руками в спинку кресла, нависла над юношей. С минуту Алистрина наблюдала, как удивление в его глазах сменяется тревогой и интересом, прежде чем сказать:

— Нас укоряют за то, что мы католики, — начала она, не сводя с Шеймаса немигающего взгляда. — Значит, мы и должны ими оставаться. Ты знаешь, что до брака не положено…

— Да-да, конечно, — тут же закивал он, да так охотно, что Алистрина поспешила его осадить.

— Я не хочу снова замуж, — твердо произнесла она, и в глазах Шеймаса проскользнул огонёк отчаяния. — Не хочу стать вдовой в третий раз. Мне нужно от тебя совсем другое.

— Что? — с надеждой спросил он.

— Я скажу, если ты исполнишь.

Шеймас заёрзал в кресле, а Алистрина обвила его шею рукой, пытаясь обнажить его плечо.

— Конечно, хорошо, — пообещал он. — Что нужно сделать?

— А ты не боишься? Вдруг я попрошу слишком многого?

— Я готов.

— Тогда обещай, что никому не скажешь о том, что мы сделаем.

— Я обещаю.

И она воспользовалась его согласием, его неопытностью, добротой и жаждой женского тепла. Шеймас совсем не понимал, на что соглашается, да и что он мог понимать, этот мальчик, годящийся ей, семидесятилетней кровопийце, во внуки.

Она давно носила при себе складной нож. Шеймас только вздрогнул, когда лезвие коснулось его плеча и глубоко впилось в плоть. Алистрина с жадностью прильнула к вожделенной ране. Больше месяца она ждала своего нового донора, таясь, выискивая и оценивая. Шеймас ведь сам дал согласие на всё, что угодно. Обмана нет — не так много она у него забирает.

Три месяца жизни в районе Богсайд на Вильям-стрит тянулись однообразной нитью. Работы для Алистрины не было, и это обстоятельство выбивало её из колеи больше всего. За семьдесят лет жизни она не работала только когда была ребёнком и пока первый муж в первые годы брака противился её службе машинисткой. Теперь же безделье буквально разъедало разум. С милым покладистым Шеймасом, а вернее, его кровью, у Алистрины появилось море энергии, вот только приложить её было решительно некуда. Она искала любого повода увязаться с Шеймасом в офис ассоциации в защиту гражданских прав, лишь бы чем-нибудь там помочь — принести листовки из типографии или обзвонить активистов. Шеймас говорил Алистрине, что ему неудобно из-за того, что ассоциация не может ей заплатить. Алистрина лишь отмахивалась. По-хорошему, платить должна была она и ему. В Мюнхене с донорами она поступала именно так. Но сейчас всё её пособие уходило на уплату квартиры.

Кроме ассоциации, Алистрина посещала ещё два комитета, в которых состояли друзья Шеймаса, и везде она предлагала свою безвозмездную помощь. В среде активистов Дерри её давно считали невестой Шеймаса, даже спрашивали, когда удастся погулять на свадьбе, даже советовали в каком пабе лучше всё организовать. Алистрина отшучивалась, Шеймас смущенно улыбался и молчал. Юноша был безнадежно в неё влюблен, а она уже давно ощущала себя фригидной старухой с мальчишечьей фигурой, потерявшей вместе со способностью к деторождению и всякое желание плотских страстей.

На начало 1969 года в Ольстере был объявлено о проведении четырёхдневного марша в защиту гражданских прав. Шествие должно было стартовать из Белфаста 1 января и закончиться в Дерри четвёртого числа.

Все городские активисты и сочувствующие им готовились принять такое важное, а может быть, и судьбоносное мероприятие. В людских сердцах уже теплилась надежда, что их голоса из далекого Ольстера услышат в Лондоне, что жизнь их может измениться к лучшему — для этого нужно лишь не полениться выйти из дома и вместе со всем городом сказать: «Один человек — один голос».

* * *

4 января Алистрина и Шеймас в числе активистов и простых деррийцев пришли в центр города с транспарантами.

— Что-то задерживается марш, — сетовал он. — Уже должны были пройти через Клауди и войти в город.

Алистрина смотрела по сторонам и приметила, что полисмены у площади заметно нервничали. Их беспокойство начало передаваться и ей самой. Что-то должно было случиться. И случилось.

Наконец, на площади появились активисты из марша — потрёпанные и даже раненые.

— На нас напали лоялисты! — запыхавшись, вскрикнул один из них, чтобы все знали, что происходит — за семь миль до города. Человек двести, с палками, железными прутами. Нас забросали бутылками и камнями, и полиция ничего не сделала, чтобы нас защитить. Говорят, тринадцать человек увезли в больницу. Я слышал, что среди лоялистов были и люди из спецотряда Б.

— Чёрт возьми! — вознегодовали в толпе. — Что мы сделали протестантам? Чем наша борьба за права мешает им жить? Мы что, должны быть людьми второго сорта на их фоне?

Началось собрание, но мирным оно оставалось не более получаса, так как лоялисты-протестанты подтянулись из пригорода к главному месту событий. И начались бои. Лоялисты били демонстрантов, демонстранты отбивались от полиции.

В этот день Алистрина получила удар камнем в висок. Минут пять она лежала на земле, пытаясь проморгаться и сфокусировать зрение. Кто-то пробегал мимо и пнул её в живот. Лоялист не рассчитывал, что Алистрина ответит, а зря. Она вцепилась в ступню обидчика и повалила его не землю, пару раз ударив по лицу. Времени для серьёзной драки не было, надо было искать Шеймаса и спасать его. Она бежала со всех ног, уворачиваясь от железных прутов и полицейских дубинок. Двое громил пристали к женщине средних лет — один тянул её за волосы, другой старался вывернуть ей руку. В этой драке Алистрина умудрилась сломать одному мерзавцу ногу, другого укусить за загривок, сама же отделалась ударом в челюсть и разбитым носом. Минут через десять Алистрина всё же нашла Шеймаса. Парню повезло — он отделался лишь парой царапин на лице и синяком у ключицы.

Та ночь выдалась долгой — полиция пришла в Богсайд громить дома и арестовывать активистов. Алистрине и Шеймасу удалось бежать из района к друзьям в пригород. Утром Богсайд проснулся другим. В этот день лорд Кэмерон публично извинился за действия полиции, а жители Богсайда начали строить баррикады и организовывать патрули для поддержания порядка от полиции. Жизнь города Дерри сильно изменилась.

Три последующих месяца в Дерри прошли в относительном спокойствии. А потом в Белфасте начались странности: то электростанция взорвётся, то на водопроводную трубу положат бомбу. Протестанты грешили на Ирландскую республиканскую армию, католики же огрызались, что ИРА своих без водопровода и электричества не оставит, так как жизнь для них в Ольстере и так хуже некуда, а без света и воды будет и вовсе полнейшим мраком.

И снова в Дерри начались традиционные бои демонстрантов за гражданские права с озверевшими лоялистами. На баррикадах у входа в огороженный Богсайд появилась горькая надпись: «Вы входите в Свободный Дерри».

После очередной битвы за гражданские права с полицией и соседями-протестантами Алистрина и Шеймас вернулись домой поздно и тут же обессиленные завалились спать. Вернее, спать лёг только Шеймас. Всю ночь Алистрина провела на ногах, вглядываясь в огни ночного города за окном. Около одного из соседних домов скопилось подозрительно много полицейских. Алистрина уже подумывала о готовящейся облаве и собиралась в любую минуту будить Шеймаса и бежать из дома, но неожиданно полицейские попрятались в свои машины и быстро разъехались.

Наутро стало известно, что в ту ночь в своём доме до полусмерти был избит Самюэль Девенни и две его юные дочери. Это была работа полиции. Девенни отвезли в больницу с сердечным приступом и многочисленными внутренними повреждениями — полицейские дубинки не самое безобидное оружие. А всё потому, что у некоторых полисменов чесались руки, кому бы пересчитать ребра после городских беспорядков.

— Девенни ведь простой трудяга, — говорили в ассоциации гражданских прав, — он никогда не ходил на наши собрания, потому что ему было не до этого, он ведь растит двух дочерей.

Шеймас ходил как в воду опущенный.

— Его едва не убили только потому, что мы вышли на демонстрацию, — заключил он. — Только протестанты пришли не к нам, а к нему. Почему так?

— Потому что они скоты, — кинула Алистрина, выпуская дым сигареты через ноздри. — Если тебя волнует, что пострадал невиновный, не отчаивайся, завтра полиция придёт к нам и переломает наши с тобой кости.

— Тебе жалко Девенни и его дочерей?

— А сам ты как думаешь? — Она глубоко затянулась и только потом произнесла глухим голосом, — у него такие травмы… С такими долго не живут.

— Что же нам теперь делать? — бессильно вопросил Шеймас.

После краткого молчания Алистрина так же беспомощно ответила ему:

— Не знаю, Шеймас, правда, не знаю.

— Мы ведь просим такую малость, — бессильно причитал он, — «один человек — один голос». Но днём нас за это избивают лоялисты, ночью — убивает полиция. Что нам делать, чтобы нас услышали и поняли, мы не просим ничего сверхъестественного? Мы лишь хотим быть такими же равноправными гражданами Британии как англичане и шотландцы с валлийцами. Разве мы много требуем? Разве от этого время остановится, и Земля налетит на свою ось?

Ответов не было. Их не спешил давать ни Лондон, ни Белфаст. Борьба католиков за свои гражданские права и борьба протестантов с демонстрантами продолжилась с ещё большим энтузиазмом и ожесточенностью.

А потом в больнице умер избитый полицией Самюэль Девенни. А через Богсайд с разрешения премьер-министра Ольстера прошёл парад Подмастерий Дерри — так протестанты праздновали 280-летие со дня своей победы над католиками в Войне двух Королей.

Разумеется, наибольшую радость от праздника протестантам бы доставил марш у стен католического Богсайда. И, разумеется, власти им это разрешили. Разумеется, они знали, что каждый год католиков возмущало это празднование победы над ними, и потому позаботились о безопасности. Марширующих подмастерий сопровождали бронемашины с брандспойтами, сотни полицейских охраняли их торжество над поверженным врагом.

В тот день началась схватка за Богсайд.

Вначале лоялистам было весело — в задоре праздника они с издевками кидали в прохожих католиков монетки с крепостных стен. Грустно им стало, когда в ответ полетели камни. Когда протестантский марш подошел к Богсайду, ассоциация обороны граждан Дерри сработала слажено — теперь настала очередь протестантского марша отбиваться от неожиданной атаки.

Весь день жители Богсайда метали камни и железные пруты в лоялистов и полицию, полиция поливала их из брандспойтов и распыляла слезоточивый газ. Кое-кто из полисменов уже начал разбирать баррикады, и протестанты прорвались в Богсайд.

Тогда-то Алистрина и пришла в штаб ассоциации обороны граждан Дерри на Вестленд-стрит с конкретным предложением:

— «Коктейль для Молотова», — как само собой разумеющееся произнесла она — три четверти бензина, одна четверть масла — рецептура Че Гевары. Жестко, конечно, но в XVI веке англичане забрали у нас Дерри, не хватало, чтобы сейчас ещё захватили и Богсайд.

Её совету вняли с большим энтузиазмом. В штаб понесли бутылки и канистры. За тот вечер Алистрина лично разлила не менее сотни «коктейлей» — в первый раз ей удалось отточить мастерство взрывника после учебы в трёх лагерях.

Той ночью улицы осветили брызги огня — с крыш Богсайда молодежь закидывала снующую у стен полицию.

Бои продолжались два дня. Жители Богсайда сменяли друг друга на баррикадах, женщины помогали раненым, молодежь искала по квартирам всё, что можно метать, и всё, чем можно бить.

На третий день в Дерри прибыла группа специальных сил Б, и в Богсайде поняли, что грядёт резня.

— Туда же идут служить только фанатики, — сетовал Шеймас. — Это группе А обеспечено полное трудоустройство и зарплата. А для Б нет, людей вызывают на службу раз в неделю и никаких денег им не платят. Туда идут только идейные костоломы. Они бы и сами были рады доплатить, лишь бы им дали убивать католиков. И их девятнадцать тысяч личного состава.

Днём к специальным силам Б прибавился и первый батальон Йоркширского полка Принца Уэльского — Лондон ввёл войска в Дерри. Однако ночью никто не помешал неизвестным поджечь католический квартал на окраине города и оставить полторы тысячи человек без крыши над головой.

Когда Алистрина с опаской вышла из Богсайда, первым, что бросилось в глаза, это люди в форме. Ещё вчера она и представить не могла, что снова увидит в городе британских оккупантов — на сей раз в Ольстере, а не в Германии. Но за двадцать четыре года ничего не забылось. Алистрина смотрела на солдат и вспоминала своего неудавшегося насильника в форме британской армии, которому она перегрызла горло. Он был первым и единственным человеком, которого она убила. И он был англичанином.

Потом Алистрине вспомнился Берген-Белзен и тысячи умирающих от болезней и голода заключенных, которым английские части не хотели помогать, пока не получили два моста. Два транспортных моста за тысячи человеческих жизней… Уже позже она узнала, что делали англичане, когда вошли в добровольно сданный им лагерь — они принялись за пытки охранников, заставляли персонал голыми руками хоронить заражённые трупы, когда сами на бульдозерах ковшами сгребали мертвецов в могильные ямы, словно они мусор и не были людьми. Англичане так искренне верили, что немцы сами убили столько людей, что даже не вспоминали про собственные торги за два моста, когда было упущено время на спасение тысяч жизней. Они ведь победители, о чём им сожалеть и в чём каяться?

Послышался гул вертолета, и Алистрина невольно задрала голову к небу. Ей вспомнились воющие сирены и еженощные налеты английских бомбардировщиков. Вспомнила и руины сгоревших домов, сотни убитых детей, сожженные женские тела, от которых оставались только ноги, обтянутые чулками.

Со стороны солдат донеслись обрывки разговора — оказывается, этот Йоркширский полк пять лет назад был расквартирован в оккупированной Западной Германии… В этот момент Алистрина чётко поняла, что второй убитый на её совести тоже будет англичанином. И третий, и четвертый и сколько понадобится, лишь бы не остаться в оккупации, лишь бы снова обрести свободу.

Она не сказала Шеймасу к кому и куда уезжает из города, только пообещала, что скоро вернётся. Пройти мимо патрулей вояк было не так-то сложно, всё-таки в трёх лагерях её хорошо обучили незаметно прорываться через окружение. Сесть на междугородный автобус посреди шоссе тоже удалось без проблем. Тревожно стало только на подъезде к Белфасту — армия добралась и туда. Пришлось проезжать через блок пост и показывать документы. Для себя Алистрина уже решила, что покидать Белфаст будет обходными путями.

Сам город произвёл не неё неизгладимое впечатление. То, что происходило здесь не шло ни в какое сравнение с Дерри: на каждом шагу баррикады из пустых металлических бочек, перевернутых грузовиков, скелеты сожженных полицейских автомобилей, разбитые окна домов и витрины магазинов. Здесь всё началось, как и в Дерри, но с Оранжистского парада месяцем раньше. Сейчас же запад Белфаста контролировала британские военные, восток — Ирландская республиканская армия.

— Вас нет в Богсайде и даже Дерри, — с ходу заявила Алистрина в штабе ИРА.

Благодаря связям с активистами многочисленных комитетов она знала, куда и к кому идти. В штабе о ней тоже знали.

— Обороной Богсайда занимаются вчерашние пацифисты, — продолжала излагать Алистрина. — Лоялистские твари спалили вчера целый католический квартал и всем плевать. А всё, что смогли мы, так это подпалить парочку полицейских униформ. Это не дело, парни. Если вы до сих пор диспутируете с дублинцами о марксистском пути борьбы за лучшую жизнь, тогда самое время выкидывать белый флаг и сказать англичанам: «Извините, мы вчера плохо себя вели».

Командующий бригады внимательно выслушал её жесткую речь, смерил Алистрину оценивающим взглядом и закурил.

— Мне уже звонили, рассказали о тебе и рецепте Че Гевары. Умно для безработной санитарки.

— Я сейчас в таком состоянии, что если мне дать автомат, я, не раздумывая, выйду на улицу и перестреляю всех солдат, которых встречу.

— Если раньше они не пристрелят тебя.

Алистрина звонко рассмеялась.

— Пускай, — ухмыльнулась она, — у меня крепкое здоровье.

Командующий снова смерил её взглядом и заключил:

— Дублинцы не дадут нам оружия, потому что всё, что они умеют, это теоретизировать и размышлять о политической борьбе. Может для них на республиканском юге это и приемлемо, но мы уже послали к чёрту всю их марксистскую чушь. Это палестинским мальчикам и девочкам можно называть себя марксистами и угонять самолеты. Нам сейчас не до громких поступков. В Белфасте началась гражданская война.

— Можно подумать, в Дерри её нет, — ухмыльнулась Алистрина.

— Вчера полиция убила здесь ребенка. Из пулемета на бронетранспортере. Протестантская полиция зверски убила католического мальчика. Лоялисты врываются в дома католиков, устраивают погромы и выгоняют людей на улицу. Это лоялисты подкладывают бомбы у электростанций и водопровода. Пока в городе стоит британский полк, есть надежда, что произвола полиции и лоялистов станет меньше.

Алистрина только покачала головой.

— Прости, командир, но ты дурак, раз надеешься на честную игру. Кто тебе сказал, что британская армия будет гарантом спокойствия в Ольстере? Королева? Премьер-министр? Ты, что малое дитя, чтобы им верить? Что-то вчера армия не очень-то рвалась наводить справедливость, когда в Дерри подожгли Бомбей-стрит. Даже тушить не помогали. Потому что они такие же протестанты, как и лоялисты с местной полицией. Случись ещё одна стычка, угадай, на чьей стороне выступит армия.

— Ни на чьей — каменным голосом произнёс командующий бригады, — у них есть приказ, и они его обязаны придерживаться.

— Значит, ты веришь тем, кто отдает приказы? А почему бы им не дать такой простой приказ: «Давите ирлашек»?

— Чего ты вообще от меня хочешь? — не выдержал командующий.

Алистрина тут же изложила свои требования:

— Я простая ирландская женщина. Всё, что у меня есть, чтоб защитить свою честь и жизнь в моем городе, это кухонный нож. Я прошу тебя, командируй в Дерри бойцов, организуй в нашем городе партизанскую ячейку для сопротивления оккупационной армии. Поверь мне, не пройдет и полгода, как она действительно понадобится. Британская армия никогда не была сообществом альтруистов. Они вообще не видят людей ни в ком, кроме самих себя, ни в ирландцах, ни в индусах, ни в неграх. Англичане — враги на нашей земле. Как триста лет назад колонисты выгоняли наших предков жить на болото, так и сейчас они поступят с нами.

— Вот что, девочка, — наконец ответил ей командир, — езжай-ка домой, выходи замуж за своего Шеймаса, рожай ему детишек и выброси из головы всю эту воинственную чушь. Ты перечитала книжек по истории, а тут тебе реальная жизнь.

И Алистрина вернулась домой ни с чем. Командующий белфастской бригады ИРА оказался молод и глуп, чтоб понять очевидное или хотя бы вспомнить историю своего народа и осознать, что пощады от англичан ждать смертельно опасно. А она… для него она «девочка», как и было сказано. Её опыта для него не существует, он в него просто не верит.

На следующий день под вечер в квартиру Алистрины ворвалась полиция.

— И что вам угодно, господа?

Видимо застать квартирантку на месте они не рассчитывали, ибо из Белфаста Алистрина уехала, минуя армейский блок-пост и проверку документов.

Трое в форме без лишних слов начали сваливать её вещи с полок и вытряхивать содержимое ящиков из шкафов.

— Это называется обыском? — с сарказмом вопросила она и, покачав головой, закурила — однако…

Полисменам её невозмутимость не понравилась. Им явно хотелось видеть страх и трепет. Один из них тут же с нескрываемым раздражением вырвал из её губ сигарету и растоптал.

Завели служебную собаку. Нахрапистая овчарка вместо того, чтобы громко лаять и пугать всё живое, нервно прижала уши, попятилась к выходу и жалобно заскулила.

— У-тю-тю, какой милый волкодавчик, — весело засюсюкала Алистрина, увидев вполне ожидаемую реакцию животного на её кровопийскую персону. Видимо, как и все её собратья, собака учуяла что-то неладное.

Полисмен как не пытался, но не смог затащить собаку в квартиру. Алистрина сделала вид, что хочет помочь и подошла ближе. Овчарка сорвалась с поводка и с протяжным воем рванула прочь, и полисмен вслед за ней.

Троица вандалов при исполнении покинули квартиру без всяких вопросов и разговоров, просто вышли вон и направились шерстить другие квартиры.

А на следующей неделе в условленном тайнике Алистрина нашла шифровку — первое ответное послание за целый год, что она провела в Ольстере. Алистрина — Алекс — Кастор-573 даже растерялась от неожиданности. Куратор назначил ей встречу. Значит, Джейсон вернулся. И это было по-настоящему хорошим известием, самым лучшим за последний месяц. Да, у неё теперь есть Шеймас, но, стало быть, Джейсон был для неё не просто дарителем крови, раз сердце забилось чаще.

Встреча была назначена днём на квартире в Вотерсайде. Идти туда не так далеко, всего-то минут пятнадцать-двадцать пешком. Да вот только это протестантский район. Алистрине пришлось потратить два часа на обход города вокруг, чтоб запутать свои следы и прибыть в условленную точку без всяких подозрений со стороны прохожих о том, что она католичка из того самого «Свободного Дерри».

Алистрина вошла после условного стука. В квартире был не Джейсон. Какой-то плюгавенький невысокого роста с залысиной мужчинка тридцати лет с ходу радостно произнес:

— Приветствую бесстрашного борца за свободу. Ты меня удивила, правда. Отметка о въезде в Белфаст есть, о выезде нет. А на постах Дерри тебя и вовсе не было. Поздравляю, великолепно.

Он указал ей на стул. Алистрина осторожно обошла комнату, прежде чем сесть.

— Было бы великолепно, — наконец ответила она, слегка взволнованным голосом, — если б я и вовсе не попалась на глаза военным.

— Это ты верно подметила. Правильно делаешь, что критикуешь саму себя. Это будет весьма полезным на будущее.

Алистрина пресекла этот поток слащавой похвалы, грубо спросив:

— Ты, вообще, кто такой?

Молодой человек даже растерялся.

— Меня зовут Родерик. Вернее, ты меня так называй.

— Какого черта ты меня сюда позвал, Родерик? Может ты не в курсе, что с моим отточенным ирландским акцентом лучше в этих местах не появляться? Или это такая проверка на профпригодность? Как и обыск у меня дома? Знаешь, Рори, я понятия не имею, откуда ты здесь взялся, но у нас в Ольстере не игры, а война…

— Вот! — воскликнул он, будто только и ждал этого слова. — Война. А для чего ты в Дерри?

— Наверное, для того, чтобы твое начальство поставило галочку и сказало:  «и в Дерри у нас есть свой человек».

— Ну, — протянул Родерик, — ты малость превратно понимаешь свою задачу. Вспомни, для чего тебя готовили.

— Помнится, для возможной войны неизвестно с кем.

— И разве она не началась?

Алистрина смерила Родерика оценивающим взглядом. Какой же он мерзкий тип. Одет с иголочки, наигранный и довольный, приехал туристом посмотреть на войнушку, набраться впечатлений и укатить обратно. Ну и между делом поработать «джеймсом бондом».

— Тогда скажи мне, где тайник с оружием и я готова.

Родерик рассмеялся, весело и противно.

— Нет, ещё рано. Там наверху рады начать наступление хоть сегодня, но вот незадача, в резерве у нас только ты.

— Значит, вы очень сильно прогадали с набором курсантов.

— Нет, в таких вещах мы не ошибаемся, — самодовольно заметил Родерик, будто сам лично утверждал план по вербовке новобранцев. — Нам не нужно скрывать в Ольстере целый батальон подпольных солдат. Нам хватит одной тебя.

— Да ну? — ухмыльнулась Алистрина, закуривая.

— Ну да. Потому что мы внедрим тебя в специализированное подразделение, как раз отвечающее нашим целям. А если это спецподразделение перестанет отвечать нашим целям, мы организуем в нём раскол и создадим из старых бойцов новую группировку, такую, какая нам и нужна.

— Ага, только членский взносы не забудьте оплатить.

— Не пойму, чем ты всё время не довольна? — с обидой произнёс Родерик.

— Тем, что год канителюсь здесь, а вы мне и пару фунтов не заплатили. Ты хоть представляешь, что значит жить на одно пособие? Подскажу, на него не только не купить таких расфуфыренных шмоток как у тебя, на него раз в неделю приходится пропускать ужин.

Ничего подобного с ней, конечно не происходило. Алистрина лишь пересказала, как живёт одна её соседка. Она рассчитала своё пособие на каждый день и решила, чем голодать несколько дней в конце месяца, лучше раз в неделю просто не ужинать.

— А что же ты хотела? — усмехнулся Родерик. — Ты появилась в Дерри внезапно, как человек из ниоткуда. И благодаря нашему невмешательству смогла удачно вписаться в городские низы, озлобленные и жаждущие крови, то есть в ту питательную среду, из которой мы и вычерпаем контингент для будущей армии.

Алистрина слушала Родерика внимательно и только в конце спросила:

— А тебе не приходило в голову, что я не просто внедрилась в кровожадные низы. За год я стала такой же, как и они.

— Так это и прекрасно! То, что нужно, идеальное смешение с толпой.

Алистрина не мигая смотрела на Родерика. Кажется, до него не доходило, что она не какая-нибудь Мата Хари на спецзадании, для неё всё происходящее в Ольстере более чем серьёзно. То, что было вчера и двадцать четыре года назад, не забудется и не простится. Но ощипанному павлину Родерику знать это не нужно.

— Так что ты делала в Белфасте? — поинтересовался он.

— А то ты и сам не знаешь.

— Представь себе, нет, — и он картинно развел руками, — Ты же наш единственный человек в Северной Ирландии. Вот и скажи, какие такие неотложные дела у тебя появились? А они точно появились, раз не помешала им ни возможность расправы, ни даже ввод войск.

И Алистрина сказала честно:

— Просила боевой поддержки у ИРА.

Лицо Родерика просияло восхищением.

— Ты просто читаешь мои мысли.

— Может, кончишь кривляться и скажешь толком, какая у меня теперь задача.

И Родерик внял её просьбе и произнёс:

— Твоя текущая цель — вступить в ряды ИРА и закрепиться в её деррийской ячейке. А затем тебе стоит подумать, как перебраться в Белфаст, поближе к штабу.

— Не угадал, — усмехнулась она, туша сигарету. — Тамошний командующий послал меня далеко и надолго. У них, видите ли, другие цели — смотреть, как британские танки будут укатывать католические районы.

— Не спеши. Ты говорила только с одним человеком, а их сотни. Может один командующий считает, что не надо вмешиваться, но поверь, найдётся с десяток других, кто захочет пустить англичанам кровь.

— И где они? Может, подскажешь адресок.

— Не волнуйся, они тебя найдут. Просто жди. В Белфасте, наверняка твой разговор с командующим дошёл до нужных ушей.

— И сколько, интересно ждать?

— Не больше, чем полгода. Возможно до декабря.

— Какая точность, — съязвила Алистрина.

— Кстати, ты мне тоже не нравишься, — тут же вставил Родерик.

— К взаимному удовольствию, — парировала она, скривив губы.

Вот так прошла её первая встреча с новым куратором. В Богсайд Алистрина возвращалась не в самом лучшем расположении духа. Нет больше Джейсона, и не будет никогда. Вместо него, внимательного и элегантного, ей подсунули подделку в виде Родерика. Её просто развели как дурочку — вначале дали красивого послушного мальчика, чтоб можно было наиграться, как хочешь — вот такая приманка для глупой старой девочки, которая дала задурить себе голову и стала агентом не понятно какой разведки, для войны не понятно в какой армии. Сказка кончилась ещё год назад, а иллюзии на продолжение окончательно развеялись только теперь.

Но самое тревожное, что Родерик её не обманул. В Дерри Алистрину нашли единомышленники из воинственного крыла ИРА. Она с радостью согласилась помочь им с транспортировкой, доставкой и хранением оружия — уж это она умела. Шеймасу Алистрина ничего не сказала — ему не надо нервничать, он простой активист, борец за гражданские права. Вот пусть и борется на маршах при помощи слова.

— Британское правительство, — как говорили её новые знакомые-соратники, — не имеет никаких прав в Ольстере, никогда не имело и не может иметь. Их правительство — это узурпатор.

— Оккупанты, — вторила Алистрина и думала одновременно и о Германии. — А ещё колонисты. Сколько веков они выжимали из нас все соки. Мы же для них такая же колония как когда-то Индия. Только Индия уже получила независимость.

— Вот, именно — подхватывали другие, — мы ничем не хуже их и имеем право утвердить свою власть на родине наших предков и объединиться с Ирландской республикой в единое целое, как это было испокон веков.

— А протестанты?

— А что протестанты? Они такие же ирландцы, как и мы, только обманутые англичанами. Это нам католикам не может быть нормальной жизни в Британии. А протестанты могут спокойно жить в объединенной Ирландии. Вспомните поэта Йейтса. Никто не воспевал Ирландию так, как он, ни до, ни после. А ведь он был протестантом, сенатором в республике, и никто его не ущемлял. Это англичане придумали разделять и властвовать, а во времена Йейтса никого не смущало, что он и протестант и поборник независимости Ирландии в одном лице.

— Так это было лет пятьдесят назад. А сейчас у нас апартеид, даже стену скоро построят, чтоб мы им глаза не мозолили.

В декабре ИРА раскололась на две организации — официальную, которая посчитала применение оружия крайней мерой, исключительно для самообороны, и временную, где Алистрина и её единомышленники прекрасно понимали, что британская армия окопалась в городах Ольстера и война уже началась.

Первое серьёзное сражение случилось лишь через полгода, после традиционного парада Оранжистов в Белфасте. Снова протестанты кичились своими победами трёхсотлетней давности над ирландцами. Но шел 1970 год, и Ольстер был не тем, что год назад. В этот день оранжисты вознамерились поджечь церковь Святого Матфея, а вместе с ней и весь католический квартал.

— Вот ведь сволочи, — говорили потом католики, усмехаясь, — у них из ордена исключают, если они ступят даже на паперть у католической церкви. Значит, входить в церковь им нельзя, а жечь, стало быть, можно? Ну, ни уроды ли?

В тот день Временная ИРА среагировала молниеносно — никто ничего не сжёг, в Восточный Белфаст не прорвался, и католиков в их домах не поубивал. А всё потому, что у Временных было оружие и дисциплина, а у оранжистов — нет.

Пули поливали улицы свинцом. Горожане просили у армии помощи, но ответом им было: «Мы вернулись с патрулирования и уже устали». Бой длился пять часов, и оранжистам пришлось бесславно отступить. Были раненые и убитые, но большой крови не случилось — Временная ИРА защитила католиков от погрома.

Но не смогла она уберечь людей от произвола властей. На следующие утро докеры пришли в порт, где им заявили, что все католики отныне уволены. Их было пятьсот человек, кормильцев своих семьей. Может, единицы и держали прошлой ночью оружие в своих руках, но остальные уж точно не были виноваты. Единственными, кто спровоцировал беспорядки, были протестанты-оранжиты.

— Можно подумать, если докер католик, то он сделает свою работу хуже, чем положено, — бурчал в штабе кто-то из добровольцев.

— «Это неправильные пчелы, и они делают неправильный мед», — комментировала Алистрина. — Истинно английский подход к проблеме.

— Зато армейский Винни-Пух залез своими загребущими лапами на наш оружейный улей в Западном Белфасте, — сетовал командующий бригады.

— Работа у них такая, — пожала плечами Алистрина.

— И чем мы теперь должны обороняться? — начал закипать он, обращаясь к Алистрине. — Вот скажи мне, главный логист, что мне теперь делать? Может устроить налет на армейский склад и унести всё свое обратно?

— Зачем вам эти крохи? — беззаботно кинула Алистрина, загадочно улыбаясь.

— И что это значит?

— Да так, — женщина мечтательно накручивала локон на палец. — Склад они, конечно, накрыли, ящики с винтовками и патронами забрали, но кто вам сказал, что они забрали всё?

— Хитришь, Алистрина, — пожурил командующий. — Ну-ка говори, что придумала?

— Да ничего особенного, — бесхитростно призналась она. — Просто предположила, что после нашей маленькой, но яркой победы, трусливая солдатня решит реабилитироваться и их потянет на подвиги. Разумеется, я предположила, что они попрутся на склад. Как кладовщик в первую очередь я могу думать только об этом. Поэтому перестраховалась, нашла грузовик, попросила наших парней пару часов поработать на погрузке-разгрузке. Кое-что, конечно оставили для затравки. А так все ящики уже давно на другом складе.

— Вот конспиратор. Почему мне сразу не сказала?

— Исходя из вопроса той самой конспирации. Вот ты знаешь, почему армейские пошли именно на наш склад?

— Кто-то из наших засветился, — тут же предположил командующий, — крутился рядом.

— А может попросту сдал нас за небольшое вознаграждение? — продолжила строить догадки Алистрина.

Бригадир вопросительно посмотрел ей в глаза. Постепенно его взгляд становился суровее.

— А впрочем, — пожала она печами, — понятия не имею, как всё было на самом деле. Я отвечаю за склад, ты за всё остальное, так что разбирайся сам. Я вот о чём хотела с тобой поговорить. Как думаешь, не помешает нам подкупить ещё стволов с магазинами? И вообще пора подумать о взрывчатке. Лоялисты это дело давно освоили, нам тоже не стоит отставать.

— Где я, по-твоему, возьму на это денег?

— Где надо, там и возьми, — абсолютно серьёзно ответила ему Алистрина. — В Дублине, например.

— Издеваешься? Кому мы нужны в Дублине?

— Что значит, кому? В Ирландии наши братья. Они что, по-твоему, включают вечерние новости и спокойно смотрят, как ирландцы Ольстера ходят по улицам под дулом армейского автомата?

— Простые ирландцы нам сочувствуют, — признал бригадир. — А вот их правительству на нас плевать. Оно давно снюхалось с англичанами и боится без их одобрения и шаг ступить. Если кто-то из жителей республики решится нам помочь, его просто арестуют, понимаешь? Это мы хотим объединиться с Ирландией, а её правительству мы не нужны.

— Ну, а что там наши братья и сестры в США и Австралии, неужели не помогут, если попросим, не организуют благотворительный фонд или ещё что?

— Ну, допустим, — сдался командующий.

— И про Канаду не забудь. Ирландцы живут и там.

— Да где они только не живут после голодомора.

— Вот именно. Так что твоё дело найти деньги — пусть хоть благотворительные балы устраивают в Балтиморе или Филадельфии. А свою часть я выполню без запинки.

Видимо самоуверенность Алистрины убедила бригадира, потому как деньги вскоре нашлись. Первым делом она заказала на телефонной станции звонок в Майами:

— Здравствуй, Аднан. Помнишь своего бывшего экспедитора?

Бывшей шеф несказанно обрадовался, услышав её голос.

— Алекс, как ты? Сколько уже лет прошло?

— Два года, Аднан.

— Надо же, — мечтательно протянул он, — два года…

— Представь себе, я соскучилась. Хочу встретиться.

— Правда? — с лёгким недоверием в голосе произнёс он.

— Конечно. Повспоминаем былое, помечтаем о грядущем.

Аднан намёк понял и тут же предложил:

— Приезжай в Брюссель. О наших делах плодотворнее всего мечтается там.

— Ты с ума сошел, я так далеко не доеду. Максимум Дублин.

На том конце провода наступила короткая пауза. Видимо Аднан догадался, откуда ему звонит бывшая подчиненная. А ещё догадался, о чём она может «мечтать».

— Даже не знаю, Алекс, не самое это лучшее место.

— Брось, Аднан, я же только поговорить хочу с глаза на глаз, подарков везти не надо.

— Да уж, сейчас как раз в Дублине судят двоих за переправку «презентов».

— Да ну их, обидно, конечно, но мы в отличие от них специалисты в этом деле. Пожалуйста, Аднан, твоему персональному самолету всё равно, куда лететь, а мне до Брюсселя далеко, опасно и дорого. Давай в Дублин.

На этом и сошлись. Через два дня Алистрину уже принимали в роскошном номере фешенебельного отеля с распростертыми объятиями.

— Умница моя, — улыбался Аднан, и что немаловажно, вполне искренне, — как я рад, что ты про меня не забыла. Джейсон говорил мне…

— К черту Джейсона, — тут же оборвала его Алекс. — Что нам, поговорить больше не о чем?

Аднан всё прекрасно понял и глупых расспросов устраивать не стал. В номере крутились четыре длинноногие изысканно одетые красотки, умело изображая кипучую секретарскую деятельность.

— Твои помощницы? — Алекс хитро сощурилась. — Неужто передо мной тут был кто-то важный и щедрый?

Об этой особенности ведения Аднаном бизнеса Алекс знала хорошо. Он лично и с большой тщательностью подбирал для работы привлекательных девушек. Что самое интересное, в первую очередь они работали именно как секретари-референты. Но во вторую очередь эти девушки были украшением многочисленных приёмов, где Аднан обхаживал потенциальных покупателей. И делал он это как всегда корректно, и никто не упрекнул бы его в сводничестве.

— Дела-дела, — протараторил Аднан, — Первым делом всегда бизнес. Но раз ты теперь мой клиент, если хочешь, Сюзанна уделит тебе внимание. — Он тут же подманил лёгким жестом зеленоглазую шатенку и обратился к Алекс. — Что хочешь выпить?

И тут же Сюзанна с профессиональной улыбкой начала перечислять содержимое бара. Алкоголь не интересовал Алекс уже лет сорок шесть как, но она отметила, что сорта были исключительно элитными и дорогими. Впрочем, от Аднана было глупо ожидать чего-то иного.

— Благодарю, но я давно завязала с алкоголем.

— Правда? — удивился Аднан, ибо знал лично всех своих служащих, в том числе морских экспедиторов, а это народ всегда был пьющим, даже Кэп. — Всего маленький глоточек виски, он точно не повредит, только разогреет кровь.

— Нет, Аднан, если хочешь правду, скажу грубо, но как есть. Был у меня одно время тяжелый запой, почти годовой и почти насмерть. Так что не уговаривай, с выпивкой я завязала прочно. Так что, — Алекс тоже улыбнулась Сюзанне, — будьте добры чашечку кофе, если вас не затруднит.

— Конечно, — лёгким движением головы кивнула она. — Сахар, сливки?

— Нет, просто черный.

— Сию же минуту.

И Сюзанна отправилась варить ненужный кофе, который Алекс будет пить только для вида, вернее изображать, что пьёт.

— Итак, — начал Аднан, — подозреваю, что ты приехала за стрелковым оружием и взрывчаткой. Подозреваю, что тебе нужна доставка морским путем в Белфаст.

— Ты очень проницателен, — улыбнулась она. — У тебя можно курить?

— Конечно, зачем спрашиваешь? Я хочу узнать только одно — твоя сторона сможет обеспечить безопасное получение груза?

— Сложный вопрос, Аднан. Ты ведь следишь за новостями, знаешь, что у нас в городе стоят войска.

— Конечно, знаю, как и то, что эти войска не хуже ищеек.

Сюзанна принесла чашку кофе и хрустальную пепельницу. Алекс приняла подношение и тут же ответила:

— Зато нашли крохи и только потому, что я не жадная.

Аднан одарил Алекс восхищенным взглядом.

— Какая же ты умница. Как же я жалею, что дал переманить тебя Джейсону.

— Пожалуйста, Аднан, — жалобно протянула она, дела вид, что пьет кофе.

— Хорошо-хорошо, ни слова о нём. Только о деле. У меня было два дня, чтоб всё обдумать, и скажу честно, вряд ли я тот продавец, который тебе нужен.

Алекс начала спадать с лица. Вырвавшийся из ноздрей сигаретный дым придал ей ещё более недовольный вид.

— Но, — поспешил ободрить её Аднан, — я могу посоветовать тебе куда более лучший вариант, но у другого продавца.

— Интересно, с чего вдруг ты рекомендуешь мне своего конкурента?

— Во-первых, он не такой уж мне и конкурент. Ты знаешь, мой товар всегда высокого класса. А тот о ком я тебе говорю, занимается скупкой отработавшего своё металлолома и восстанавливает его до стрелкового оружия среднего уровня.

— То есть, ниже качество, ниже цена.

— Разумеется. Ты, как я понимаю, представляешь пока что не самую богатую организацию.

— И всё-то ты знаешь, Аднан.

— Разумеется, как же иначе в моём бизнесе? Если бы ты согласилась съездить в Брюссель, сама бы начала разбираться в этих тонкостях.

— Не могу понять, почему именно Брюссель? Что там такого особенного?

— Ну как же, это мировой центр торговли оружием. У всех бизнесменов моего круга там есть свой офис.

— Это я знаю, но почему именно Брюссель, а не Антверпен или Амстердам?

— Потому что недалеко от Брюсселя Эвер. А что у нас в Эвере?

— Понятия не имею. В чём смысл твоей загадки?

— А в том, моя умница, что в Эвере находит штаб-квартира НАТО. А НАТО сейчас принимает новый бюджет, а значит, будет закупать новое оружие, а это, в свою очередь, означает, что старое оружие спишут.

— И продадут? — спросила Алекс, и Аднан согласно кивнул. — Вот это да… Это хоть законно?

— Почему нет? Во всяком случае, не запрещено. Так что ты зря отказалась от моего предложения. У тебя был такой шанс завязать хорошие знакомства.

— Думаю, у меня ещё будет время съездить в Бельгию, но позже. Ты там замолви за меня словечко, на всякий случай.

— Конечно, даже не беспокойся.

— Так что там с твоим знакомым старьёвщиком? Что он может такого, чего не можешь ты?

— У него есть база поближе к вашим краям. Согласись, обидно отправлять судно из Колло в Белфаст, особенно если его арестует полиция.

— За полицию не беспокойся, на берегу я держу руку на пульсе. Так где у него база?

— Большой склад в Манчестере.

— Аднан! — тут же ахнула Алекс, — ты смерти моей хочешь? Какой Манчестер?

— Чего ты так разволновалась? Чем плох Манчестер? Представь, идёт рыболовное судно из Манчестера, — убаюкивающим тоном говорил Аднан, — в Белфаст по Ирландскому морю через остров Мэн. Какое это расстояние?

— Не знаю, миль двести или около того.

— Всего ничего, буквально рукой подать. А главное плыть ему исключительно во внутренних водах Британии. Чем не преимущество?

— Оно, конечно так, но ты подумай, если твой конкурент торгует перештампованными стволами, мне надо ехать и тщательно выбирать партию.

— Правильно, вот и съезди. У него первоклассный склад, надежная охрана, подземный тир — всё для удобства и спокойствия покупателя. Ты не зацикливайся, что оружие переделанное. У него собственные заводы по починке и даже изготовлению нового оружия. Он не какой-нибудь перекупщик, а серьёзный бизнесмен и держит марку. Он не англичанин, а американец, дед его был ирландцем, так что он отнесется к тебе с должным пониманием. Мы ведь друзья, и я не посоветую тебе плохого.

— Охотно верю. Но Манчестер…

— Не зацикливайся на этом. Давай сейчас же позвоним ему и подумаем, как решить этот вопрос. Ингрид, — обратился он к блондинке в коралловом платье, — помоги нам связаться с Самюэлем Каммингсом.

Блондинка кивнула и ринулась листать справочник.

Пока она дозванивалась до манчестерского дельца, Алекс взяла газету с края стола. Всё это время ей мозолила глаза фотография на первой странице, уж больно знакомой показалась ей изображенная там девушка. Так оно и было. Статья была о горячей новости последних дней: за сутки террористы из Народного фронта освобождения Палестины угнали четыре пассажирских самолета и взяли в заложники до трёхсот пассажиров. Провалился лишь угон пятого самолета — один террорист убит на борту, а другая по имени Лейла Халед обезврежена, арестована лондонской полицией и отпущена в обмен на пассажиров с уже угнанных рейсов.

— А ведь не обманула, — пробормотала себе под нос Алекс, — прославилась, как и обещала.

— Знакома с этой красавицей? — спросил Аднан, заметив интерес Алекс.

— Да, вот только два года назад она выглядела малость иначе.

— Пластическая операция на лице, — пояснил он. — Вынужденная необходимость, если ты в международном розыске.

— Однако, умно, — произнесла Алекс и с сожалением подумала, что ей такая роскошь не только не по карману, а просто противопоказана организмом. Её тело неизменно и абсолютно — нельзя будет ни нос подправить, ни скулы — после операции все срастется, как и было задумано природой, а не пластическим хирургом. Поэтому был смысл вспомнить об уроках маскировочного грима и освоить это дело получше, чем учили её в Португалии.

— Бесстрашная девушка, — продолжал говорить о Лейле Аднан, — говорят, в Палестине её фотографии висят почти в каждом доме.

— Вот это и есть признание, — согласилась Алекс, и шутливо добавила. — Может, тоже как-нибудь созрею для того, чтоб угнать самолет.

Ингрид дозвонилась до приемной Каммингса и передала трубку Аднану. Милый разговор двух старых приятелей. Что-что, а Аднан умел располагать к себе людей, хоть клиентов, хоть конкурентов.

— Я договорился, через неделю тебя ждут в Манчестере, — закончив разговор, сообщил он Алекс. — Ингрид сейчас распечатает тебе адрес и план проезда.

— Ещё будет телекс с каталогом, — добавила блондинка. — Подождите немного, его должны прислать с минуты на минуту.

— Вот это сервис, — покачала головой Алекс, ибо ещё ни разу не держала в руках оружейный каталог. Дерзость этого Каммингса внушала веру, что у него всё схвачено и проблем с властями возникнуть не должно.

Когда Ингрид подала бумаги. Алекс поспешила быстро с ними ознакомиться.

— Что я тебе должна за посредничество? — спросила она Аднана.

— Алекс, зачем ты меня обижаешь? Разве не ты с десяток лет поддерживала мою репутацию как исполнительного поставщика? Так зачем теперь говорить о деньгах? Ты мне их зарабатывала.

— И ты уже расплатился со мной за это гонорарами.

— Запомни, репутацию купить нельзя. Так что будь добра принять от меня маленькую услугу, которая мне совсем ничего не стоит.

Алекс протянула ему кипу бумаг обратно.

— И что это значит? — заволновался Аднан.

— Только то, что с собой в Белфаст я улик не повезу. — Алекс постучала пальцем виску. — Всё уже прочно обосновалось здесь.

Аднан просиял.

— Ну конечно, как же я мог забыть о твоей феноменальной памяти. Вот сейчас смотрю на тебя и жалею, что отпустил два года назад. А ты скучаешь?

— По морю? Даже не знаю, Аднан, правда, не знаю. Может быть, я разочарована переменами в жизни, но это не повод страдать и вспоминать прошлое. Надо менять настоящее для лучшего будущего.

— Наверное, ты успела подружиться с Лейлой, — заключил он. — Что-то в вас есть общее.

— Да нет, не было у нас времени общаться, так, перекинулись парой фраз. Забавная она девчонка. — Алекс встряхнула газету и снова положила на стол. — Вот только она никогда никого не убивала. А я на подобное милосердие не готова. Да ты и сам должен был понять, не для парада винтовки покупаем.

— Будь осторожней, Алекс, — серьёзным голосом произнёс Аднан, — не лезь на рожон, не надо губить талант во цвете лет.

Алекс только усмехнулась. Ей, семидесятиоднолетней старухе, поздно беречь молодость, а жизнь не так ценна, когда её нельзя потерять от банальной пули или взрыва снаряда.

— И не надейся, Аднан, ещё позвоню тебе перед тем, как слетать в Брюссель.

Глава пятая

1971, Фортвудс

Весенняя пора в Фортвудсе выдалась безрадостной. За окнами природа обновляла свой цикл, а в стенах особняка в одной из комнат на верхнем этаже подходила к концу жизнь семидесятичетырёхлетнего Эрика Харриса. Бывший глава финансовой службы всегда отличался живостью ума и бодростью духа, но заметно сдал в последние четыре года. Внезапное возвращение из Австралии в Фортвудс и постоянные ссоры с зятем Майлзом Стэнли здоровья старику не прибавили, а, скорее, наоборот.

Харрис настойчиво отказался от госпитализации и предпочел провести последние дни в окружении семьи. Когда последний час был как никогда близок, Харрис настойчиво попросил дочь и внуков позвать к его постели одиннадцать глав отделов. Отговорить его не удалось, и высокопоставленным фортвудцам пришлось исполнить последнюю волю старика в ночной час.

Он был совсем плох:

— Скоро начнётся, — хрипел он так, что было трудно разобрать слова, — скоро начнётся… осторожно… не дайте ему…

Что и кому не дать, понять было сложно, но все пообещали, что исполнят его наказ. Наутро Эрика Харриса не стало.

Во дворе перед особняком собрались все двести человек служащих, чтобы проводить Эрика Харриса в последний путь. Здесь были речи и цветы. Через час панихиды гроб погрузили в катафалк, чтобы отвезти на Хайгейтское кладбище, где по давней традиции находили последнее пристанище все представители восьми фортвудских семейств. На кладбище отправились только члены семьи и, что показательно, сэр Майлз ехать отказался, предпочтя остаться в Фортвудсе.

Той ночью полковник Кристиан как всегда неспешно бродил по коридорам особняка. Никогда неспящему альвару было откровенно скучно проводить ночь подобным образом, но важность должности не позволяла ему постоянно отлучаться из Фортвудса в Лондон даже по окончании рабочего дня. Краткие разговоры с дежурными телефонистами и охраной тоже давно приелись. Но на этот раз ночную скуку как рукой сняло, стоило полковнику заметить, как навстречу ему по коридору спешным шагом движется сэр Майлз. Глава Фортвудса был одет в костюм, словно готовился к началу трудового дня. Полковник на всякий случай посмотрел на ручные часы — шёл четвертый час ночи.

Полковник было решил, что после похорон тестя сэр Майлз взволнован и не в состояния заснуть, пока не заметил радостную улыбку и бодрую походку главы Фортвудса.

— Полковник, — воодушевленно начал он, — пора созывать срочное совещание. Всех, особенно вас, Пэлема, Сессила и Вильерса. Я долго думал над проблемой финансирования генеральной стратегической концепции, и сейчас я её решил.

На лице главы Фортвудса отобразилась до того лучезарная улыбка, что полковнику стало не по себе. Всего двенадцать часов назад тело Эрика Харриса опустили в землю, а сэр Майлз будто и вовсе об этом позабыл.

— Нам нужно вложить все свободные деньги в акции.

— Кому нам? — осторожно поинтересовался полковник.

— Не перебивайте. Фортвудсу надо выходить на биржу. Надо начать со скупки акций французских компаний…

На полчаса полковник Кристиан оказался погружённым в словесный поток о купле-продаже, изобретённых сэром Майлзом формулах расчёта успешной сделки, вычисленных волнах активности и списке перспективных компаний. Полковник так и не понял, почему в перечень самых вожделенных ценных бумаг попали акции американских детских садов и исландских заводов по производству спирта, но сэр Майлз с блеском в глазах и пламенными речами объяснял, что надо действовать именно так и никак иначе. Вот только что-то полковнику подсказывало, будь жив Эрик Харрис, бывший фортвудский финансист, обсуждение проекта сэра Майлза захирело бы в стадии зародыша.

— Но где Фортвудс найдёт деньги для игры на бирже? — как бы невзначай поинтересовался полковник.

— Возьмём из фонда оплаты труда.

И тут полковник Кристиан понял, о чём говорил на смертном одре Эрик Харрис. Маниакальная стадия болезни — вот что началось. А сэр Майлз не думал останавливаться и с жаром продолжал:

— И с этой прибыли мы сможем закупить партию ракетных установок. Специально для вашего отдела. Загрузите их через лондонское метро и подвезёте к ходам Гипогеи, установите боеголовками в сторону, откуда приходят белые кровопийцы, и оставите на посту смену оперативников.

— Но зачем? — со слабым протестом в голосе спросил полковник?

— Для безопасности Лондона, — был ему пафосный ответ.

Полковник живо представил себе абсурдную картину, как его оперативники, расталкивая пассажиров, залезают в вагон поезда с ракетной установкой, едут до конечной станции, идут по техническим путям к старым каменоломням и раскладывают установку, нацеливая её во тьму. Представил он и обвал домов наверху, если установку придётся применять.

— Если вы хотите разрушить ходы, — как можно мягче заговорил полковник, — для этого хватит самого обыкновенного динамита, вот только наверху, в городе…

— Не надо мне говорить про ваш динамит, — раздражённо оборвал его сэр Майлз, — это всё прошлый век. Я сказал, ракетные установки. А ещё, когда акции французских колбасников пойдут вверх, мы добавим к ракетам мины.

— Может, тогда сразу начнем с мин, — предложил полковник, лишь бы изобразить понимание и не нарваться на приступ гнева главы Фортвудса. — Лучше противотанковых. Поставим через каждые сто метров во всех ходах. Понадобится тысяча штук, не меньше.

Но предложение главу Фортвудса не заинтересовало и даже шутливая издевка до разума сэра Майлза не дошла.

— Я сказал, сначала ракеты, потом мины. Для тех, кто выживет.

— Снизу или наверху?

— Не важно. Главное, чтобы белые поняли, под-Лондон им не проспект, чтоб разгуливать по нему невозбранно. Надо срочно созвать совещание и известить всех глав отделов.

— 3:40 ночи, сэр Майлз, — как бы невзначай напомнил полковник Кристиан, — все спят.

— Да-да, — на удивление охотно согласился он, — тогда утром, сразу же.

— Может и вы вернётесь в свою комнату, поспите? — начал было уговаривать его полковник, в надежде, что по пробуждении сэр Майлз позабудет весь тот бред, что он вылил на полковника сейчас.

— Нет, — суетливо ответил тот, — я не могу уснуть. Столько планов, столько идей… Мне нужно побыстрее разобраться с генеральной стратегической концепцией, скорее всем сообщить…

И едва не срываясь на бег, глава Фортвудса скрылся вдали тёмного коридора, оставив полковника недоумевать и удивляться.

Ровно в восемь часов утра полковник Кристиан пожаловал в обеденный зал к столу семьи Пэлемов.

— Волтон, надо что-то делать, — изложив суть ночного происшествия, заключил полковник, пока глава «геологов» завтракал овсяной кашей и внимательно его слушал. — Ты должен сказать на совещании, что подземные взрывы угрожают обвалом львиной доли города.

— Ну, не львиной, конечно, но… — начал было возражать Пэлем-старший.

— Тогда просто приукрась и скажи, что весь Лондон уйдет под землю. Даже от одной ракеты. Начнется цепная реакция, Темза выйдет из берегов, наплети всё что угодно. Ты же прекрасно понимаешь, к чему может привести мания сэра Майлза.

— В первую очередь, мы все останемся без зарплаты, когда он профукает её на бирже, — резонно заключил Волтон Пэлем. — Ты прав, надо что-то делать. Для начала предупрежу Роберта Вильерса, это ведь в его штате сидят финансисты. Думаю, он всё прекрасно поймёт, и если даже погонит их на биржу, то даст установку играть аккуратно и без потерь. И фантастической прибыли от этого, само собой, тоже не будет.

Полковник Кристиан согласился и отправился к супруге сэра Майлза, Джоан Стэнли.

— Вы в курсе, что у вашего мужа началось обострение? — ненавязчиво поинтересовался он.

Женщина стыдливо опустила глаза и тихим голосом произнесла:

— Сегодня он не ложился спать. Ходил по комнате, что-то писал, потом ушёл. Я знаю, полковник. Наверно, смерть отца спровоцировала болезнь.

— Сэр Майлз принимает лекарства?

— Конечно, нет, — ответила Джоан и посмотрела на полковника так, будто он сказал глупость.

— Тогда заставьте его. Подмешивайте в еде, выпивку. От вас одной зависит сохранность построек в центре Лондона, я не шучу.

На совещание полковник опоздал, но сэр Майлз не стал сердиться. Ему так не терпелось поделиться с главами отделов россыпью своих гениальных идей, что появления полковника он и не ждал, тем более, все эти идеи он раскрыл ему этой ночью.

По лицам присутствующих полковник отчетливо понял, что идея саботировать «гениальный проект» пришла на ум абсолютно всем его потенциальным исполнителям. Никто не высказывал возражений или замечаний. Все дружно покивали и с кислыми выражениями лиц сообщили, что подумают, что можно сделать для увеличения капиталов Фортвудса и повышения его обороноспособности. По виду главы администрации Роберта Вильерса было отчетливо видно, что он и пальцем о палец не ударит для выполнения начальнического поручения. Но сэр Майлз его мрачного настроя не заметил.

— Сэр Майлз, — льстиво обратился к нему Колин Темпл, — всё это, конечно, замечательно, мы обязательно подумаем над вашим предложением…

— Указанием, — твёрдым голосом поправил его Стэнли, — которое должно быть выполнено неукоснительно.

— Конечно-конечно, — поспешил произнести Темпл, лишь бы не нервировать больного. — Но пока мы не приступили к выполнению, может, начнём совещание? По плану у нас именно сегодня должны быть зачитаны ежемесячные доклады от глав отделов. Генеральная стратегическая концепция, конечно, очень важна, но и о рутинных делах забывать всё же не стоит.

— Да-да, — согласился сэр Майлз. Немного успокоившись после рассказа о своих глобальных планах, он, наконец, уселся на место и предложил, — давайте послушаем, что нам сообщит археологический отдел.

— В общем-то, — разложив перед собой бумаги, с неохотой начал Мартин Грей, — у меня только краткий отчёт о ситуации в Египте. После запуска Асуанского гидроэнергетического комплекса три месяца назад, новообразованное водохранилище затопило огромные территории — пять тысяч квадратных километров исторической земли под названием Нижняя Нубия. Сейчас под водой находится остров Филы. По нашим сведениям, во время археологических работ по переносу памятников древности из зоны затопления, на месте островного храма были обнаружены спуски в подземные коридоры. Беглый опрос экспертов, работавших в Филах, показал, что коридоры в полной мере ими осмотрены не были, но предположительно один из них вёл в сторону западного берега Нила. Так же опрос показал, что перед затоплением спуски остались открытыми, из чего мы, археологический отдел Фортвудса, делаем вывод, что с января этого года обширная часть тоннелей Гипогеи под Асуанским водохранилищем затоплена, из-за чего все гипогеянцы этого района были вынуждены мигрировать.

— Наверное, — улыбаясь протянул Колин Темпл, — плато Гизы теперь по ночам кишит белыми кровопийцами.

— К вашему сведению, мистер Темпл, — отложив отчёт, недовольно отозвался на его реплику Грэй, — чтобы добраться из Асуана в Гизу, надо пройти хотя бы мимо Луксора. — И он вновь углубился в свои записи. — Наши агенты в Луксоре сообщают, что в Дейр эль-Бахри 12 февраля перед рассветом видели процессию из пяти фигур в белых одеждах. По сведениям на 27 февраля уже семь неопознанных людей в тёмных одеждах выходили из заупокойного храма царицы Хатшепсут и направлялись, предположительно, в сторону Луксора. Далее, 3 марта близ Абидоса на месте раскопок некрополя Умм-эль-Кааб на закате один из рабочих столкнулся, как сказано в донесении, «с белолицым джинном с горящими огнём глазами и седой бородой до колен». Физического ущерба здоровью рабочего причинено не было, встреча с гипогеянцем обошлась ему лишь эмоциональным потрясением. Далее, 16 марта близ Маллави на раскопках некрополя Туна Эль-Габаль, когда группа ученых спустилась в катакомбы для осмотра и извлечения мумий ястребов, в дальнем коридоре ими были замечены посторонние люди. Через полчаса от начала работы, когда в катакомбах остался один археолог, к нему приблизилась белая женщина в темном плаще, опрокинула фонарь, выхватила из рук археолога мумию птицы и скрылась в глубине коридора. Данное происшествие списано коллегами археолога на усталость, страх замкнутого пространства и галлюцинации, хотя потерпевший некоторое время утверждал, что столкнулся с привидением. Ещё, 30 марта в Саккаре, нам месте мемфисского некрополя около пирамиды Униса была замечена группа из трех гипогеянцев и через пять минут потеряна из поля зрения в районе пирамиды Джосера. Аналогичный случай зафиксирован 5 апреля близ Розовой пирамиды в Дахшуре. И наконец, 17 апреля на окраине Восточного кладбища плато Гизы, то есть около скальных гробниц, с промежутком в пятнадцать минут из этих самых гробниц вышло пять групп по шесть гипогеянцев в белых одеждах, и все они направились на восток в деревню Назлет-эль-Самман. — Отложив бумаги, Мартин Грэй внимательно оглядел всех присутствующих, прежде чем сказать. — Господа, я вынужден констатировать, что строительство Асуансой плотины спровоцировало масштабное перемещение гипогеянцев из района Нижней Нубии на север Египта. Свидетельства этого зафиксированы во множестве отчетов из различных мест в долине Нила. И я замечу, что зафиксированные случаи встречи с гипогеянцами наблюдались исключительно в местах археологических раскопок, ибо наш отдел располагает агентами только в рядах археологов. Сколько реальных случаев появление белых кровопийц на поверхности, а так же их приблизительное количество, нам не известно.

— Исключительно из профессионального любопытства, — подал голос кадровик Колин Темпл, — всегда было интересно узнать, кто такие агенты археологического отдела?

— Инспекторы службы древностей Египта, — ответил ему Грэй. — В их должностные обязанности входит надзор за всеми раскопками и исследовательскими работами в стране.

— Браво, — неподдельно восхитился Темпл, — преклоняю голову перед вашей находчивостью. Скажите, мистер Грэй, эта служба древностей, случайно не располагает штатом охраны памятников?

— Внутриведомственной охраны у них нет, но инспектора следят не только за появлением гипогеянцев, но и за иностранными археологами, которые по простоте душевной и излишней увлеченности склонны лезть, куда не надо. На плато Гизы все проблемные места уже давно блокированы либо физическими препятствиями в виде песка и камней, либо запретом на раскопки. Но, как я уже сказал, Асуанская плотина спровоцировала массовый исход гипогеянцев на север, и никакая служба древностей с их наплывом не справится, поэтому я предлагаю…

Пока Мартин Грэй излагал свой план противодействия нашествию белых кровопийц на египетские деревни и города, полковник чиркнул ему краткую записку: «Скажите, что на нулевом этаже в камере 5С подходит к концу срок для одной старой египтянки, которая жила под плато Гизы. п. К.». Сложив лист пополам и надписав сверху «Мартину Грэю», полковник подвинул записку Волтону Пэлему. В свою очередь тот передал её главе медлаборатории, и далее записка поползла дальше по кругу стола, пока незаметно не дошла до Мартина Грэя. Полковник внимательно наблюдал, как глава археологов присовокупил её к своим бумагам, развернул и прочёл. На миг на его лице мелькнуло замешательство:

— Да, и я хотел бы ходатайствовать о досрочном освобождении заключенной 5С ввиду возможного сотрудничества в вопросе Асуанской проблемы. Как обитательницы под-Гизы ей могут быть известны многие ответвления тоннелей египетской Гипогеи, что представляет для нас сейчас информацию первостепенной важности.

В зале началась суета, главы отделов оборачивались друг к другу, перешептывались и пожимали печами. Только полковник оставался неподвижен. Он смотрел сквозь темные стекла очков в сторону Грэя, и когда тот обратил внимание на альвара, полковник слегка кивнул ему в знак признательности.

— Господа, — призвал всех к тишине глава администрации Роберт Вильерс, — может кто-нибудь толком объяснит, кто такая заключенная 5С и откуда она у нас взялась?

Главным образом этот вопрос был обращен к представителям оперативного, международного и геологического отделов, как главным поставщикам фортвудских узников. Но ответил ему тридцатилетний Кларк Рэмси, так называемый, старший смотритель нижнего яруса, а попросту говоря, начальник фортвудской тюрьмы. Рэмси был один из немногих наёмных глав отделов, ибо никто из представителей восьми семейств пятнать репутацию работой в узилище не хотел. А Кларк Рэмси поступил на службу в Фортвудс после того как на него, рядового смотрителя лондонской тюрьмы напал заключенный из одиночной камеры, оказавшийся оголодавшим за полтора месяца ареста альваром.

— Я уже три года на своем месте, — начал Рэмси, — и знаю, что в 5С заперта женщина с облегченными условиями содержания, стальной маски на ней нет. Тару с кровью ей просовывают через окошко или она берет её из рук смотрителей сама. Никогда при мне не разговаривала. Общее впечатление благоприятное, буйного нрава никогда не проявляла. Тихая, малоподвижная, не суетливая. На мой взгляд, для освобождения заключенной 5С нет никаких препятствий. Хоть сегодня готов передать её медлаборатории на реабилитацию.

Тут засуетился Питер Рассел, глава той самой лаборатории.

— Позвольте, мы понятия не имеем, кто такая 5С, и что она натворила, чтобы так просто её принимать.

Рэмси резонно возразил:

— Но и нам никто не сообщает, кого и за что нам надо держать в нижнем ярусе. Раз 5С разрешили держать без маски, значит, она не слишком опасна…

— Довольно, — вступил в спор сэр Майлз, — Освобождайте. Реабилитируйте. Допрашивайте. Составляйте карту подземных ходов. По ней поведём наступление.

В воздухе повис немой вопрос, куда и кому наступать, но дабы не выводить начальство из себя, озвучивать его никто не стал, тем более что сэр Майлз тут же пожелал услышать доклад геологического отдела.

— Есть непроверенная информация, — начал Волтон Пэлем, — что на Северном Урале Советы произвели этой зимой три подземных ядерных взрыва. Назначение и последствия взрывов неизвестны.

— А что это у вас всё не проверено и неизвестно? — вопросил Питер Рассел, — в чем тогда ценность вашей информации?

— Разумеется, ни в чем, — раздраженно ответил геолог. — Что вы как маленький, Рассел? Можно подумать СССР спешит с трибуны ООН объявить на весь мир, где, когда и сколько ядерных зарядов он взорвал. Скажите спасибо, что до нас вообще доходят хоть какие-то слухи. Стараниями международного отдела, между прочим. — Пэлем-старший кинул краткий взгляд на Джорджа Сессила и продолжил, — Есть три версии произошедшего. Первая — ядерные испытания были неким экспериментом, цель которого нам неизвестна. Вторая — советские власти таким радикальным способом пытаются создать канал между реками Печора и Колва на севере для подпитки мелеющего Каспийского моря на юге. И третья версия, формальная — ядерными взрывами пытались разрушить подземные ходы Гипогеи и уничтожить их обитателей. Спешу добавить, что о наличии или отсутствии тоннелей Гипогеи в районе Северного Урала нам ничего не известно. Есть у нашего отдела и другая информация, о подземной обстановке под Москвой…

— Давайте-давайте, — в нетерпении протараторил сэр Майлз.

— Согласно разрозненным сведениям британской разведки, дополненных данными американцев и переданных нам международным отделом, в Москве есть две системы метро — гражданская и специального назначения. Возможно, спецметро именуется русскими Д-6, оно лежит на ярус ниже пассажирского, примерно в трёхстах метрах от поверхности земли и предназначено для нужд министерства обороны. Так же есть неподтвержденные данные, что ветка Д-6 соединяет все правительственные здания, такие как Кремль, штаб-квартиру КГБ, здание министерства обороны, а также научные центры, и ведёт к обширному подземному бункеру, построенному на случай ядерной войны. Так же есть информация, что под Москвой построен подземный город с автономной системой электропитания и водоснабжения, вентиляцией, канализацией и запасами продовольствия. Есть данные, что в подземном городе есть завод невыясненного назначения, в данный момент он функционирует. По другим сведениям, в невыясненной точке строительства ветки Д-6 был обнаружен вход в Гипогею, около которого началось строительство военного бункера. По разрозненным сведениям, где-то около 1962 года в этом месте появилась группа из двадцати гипогеянцев, они вошли в контакт со строителями бункера и офицерами КГБ. На данный момент сообщается, что построенный бункер переоборудован под экспериментальную лабораторию, где обитают те двадцать гипогеянцев и штат сотрудников КГБ. Характер их взаимодействия не ясен, не исключается взаимовыгодное сотрудничество.

Полковник Кристиан тихо шепнул ему:

— Какое ещё сотрудничество, Пэлем? Что ты несёшь?

— Так сказано в донесении международников, — прошептал тот в ответ, но было уже поздно.

Сэр Майлз тут же оживился, словно услышал то, чего ждал уже долгое время.

— Вот! Вы видите? Свершилось! Подземные кровопийцы заключили союз с коммунистами! Мы должны были к этому готовиться раньше, сразу после 1945 года, когда коммунисты захватили пол-Европы снаружи. А теперь они вместе с белыми готовятся оккупировать и Европу подземную! Что теперь делать? Время упущено. Сегодня двадцать гипогеянцев передают Советам планы подземных тоннелей под Европой, завтра русские танки с ядерными боеголовками будут стоять под всеми европейскими столицами. Под Лондоном! Эти кровососущие твари продадут нас коммунистам, и в час Х те нажмут на красную кнопку. Это будет конец! Они уничтожат наши города, наших сограждан! — затаив дыхание сэр Майлз посмотрел на притихших людей за столом и приказным тоном произнёс. — Фортвудсу нужны переговоры! С Гипогеей! Начать сегодня же!

— Сэр Майлз, — заговорил Волтон Пэлем, ибо чувствовал, что сказать это должен именно он, — поймите, характер разведдонесений из СССР носит больше гипотетический характер, чем фактологический. Это вовсе не значит, что КГБ и вправду приютил в бункере двадцать гипогеянцев и те выдают им навигационные секреты. Если та встреча вообще имела место быть, скорее всего, КГБ организовало что-то наподобие нашей медлаборатории и гипогеянцы позволяют исследовать себя в обмен на снабжение кровью.

— Вы оппортунист! — рявкнул сэр Майлз, — Что непонятного?! Фортвудс должен готовиться к войне, должен предупредить королевские полки о готовящемся вторжении! Что вы скажете, когда Красная Армия поднимется из станции метро Кинг-Кросс и захватит Букингемский дворец?! Что я скажу королеве?! Как объясню ей, почему Фортвудс прозевал начало войны? А все потому, — уже обвинительным тоном обратился он ко всем присутствующим, — что вы четыре года не можете найти для переговоров хотя бы одного подземного оборванца.

— Одного можем, — кивнул полковник. — Даже трёх или пятерых. Только о чем с ними говорить?

— О том, что они не должны сотрудничать с коммунистами. Уж лучше с нами, с Англией, но не с русскими!

— Боюсь, в первую очередь не получится объяснить им разницу между англичанином и русским.

— Объясните им преимущество капиталистической системы над коммунистической, — усмехнулся «археолог» Грэй.

— Да, — не поняв сарказма, подтвердил сэр Майлз, — вот что от вас требуется. Склоните их на нашу сторону, переманите от Советов. Уж лучше мы будем держать гипогеянцев на коротком поводке, чем другие.

— То-то белые удивятся, — не громко, почти отрешенно произнёс Алан Харрис, глава «кельтологов», к тому же, старший брат супруги сэра Майлза.

— И что? — едва не взревел от возмущения его высокопоставленный родственник. — Ты имеешь что-то против?

— Полагаю, против будут как раз-таки белые, — и в обычной для себя манере, он начал долго и пространно рассуждать вслух — Фортвудс действительно может контролировать альваров, но только тех, что живут на поверхности среди смертных. Подземных кровопийц не сможет подчинить себе ни КГБ, ни ЦРУ, ни, тем более, наш Фортвудс. Мораль гипогеянцев слишком отличается от людской, судить о ней с позиций человеческой логики и психологии в корне неверно. Об этом говориться во всех кельтских и скандинавских легендах, где упоминаются эльфы-альвы-альвары. Они не понимают ни зла, ни добра. У них свои понятия о чести и справедливости. В конце концов, от мира смертных их отдалили тысячелетия изоляции в подземных глубинах, потому понять их и говорить с ними на равных для нас, простых смертных, и даже альваров поверхности, бессмысленное занятие. Понять слова гипогеянцев, распознать их хитрость или обман трудно и почти невозможно.

— По-моему, — возразил полковник, — вы слишком сгустили краски насчёт того, будто все гипогеянцы лгут и не понимают зла.

— Вы можете спорить, полковник, — охотно согласился Алан Харрис, но тут же добавил, — вы видели многих из них и говорили с ними. Поверьте, я провел в беседах с освобожденными из нижнего яруса тоже немало времени. За десять лет изучения у меня сложилось своя научная точка зрения на их мораль.

— Вообще-то, — заметил полковник, — на нижнем ярусе содержатся исключительно те гипогеянцы, которые настолько попрали мораль, что начали убивать людей ради их крови. Харрис, вам не кажется, что изучать психологию исключительно уголовников и составлять по ней мнение обо всех гипогеянцах не вполне научно?

— А может, отложим препирательства и поговорим о стратегической генеральной концепции? — требовательно прервал полковника и Харриса сэр Майлз. — Не тяните время, скажите уже что-нибудь по делу. С кем начинать переговоры и где?

— Под-Альпийская конфедерация, — неожиданно для всех произнёс кельтолог.

— Харрис, — начал было Колин Темпл, — вы, конечно, известный бихевиорист и неплохо разбираетесь в нравах подземных жителей. Но это же шайка горных маргиналов.

— Зато у них есть хоть какое-то подобие социального построения общества, — возразил Алан Харрис. — Под-Альпийская конфедерация — это единственный кандидат для переговоров.

Что-то резонное в его словах, конечно, было. Другое дело, что разномастное сборище гипогеянцев со всего под-мира, названное альварами поверхности под-Альпийской конфедерацией исключительно из-за её территориальной принадлежности к Швейцарии, чьи недра она облюбовала, было не более чем беззаботной коалицией альваров, только что спустившихся в Гипогею, и подземных кровопийц, готовящихся эту самую Гипогею покинуть.

— О чём можно говорить с круговоротом мигрантов? — спросил Харриса полковник. — Они временщики, а не ассоциация отверженных, как вы их себе представляете.

— Мигранты, как вы выразились, имеют особенность перемещаться в разные уголки планеты как наверху, так и внизу. Как вам известно, именно под Альпами пересекаются два крупных тоннеля Гипогеи — африкано-италийский и иберо-скандинавский. Этот узел связывает, как минимум два континента. Лучшего места для распространения позиции Фортвудса в Гипогее, полагаю, трудно будет найти.

— Вот и прекрасно, — воодушевился сэр Майлз, — Сегодня же международному отделу подготовить план по поиску альваров, готовых к контакту с Под-Альпийской конфедерацией. Оперативному отделу совместно с геологическим разработать стратегию проникновения в тоннели под-Швейцарии. Кельтологическому отделу разработать пять сценариев переговоров. Медицинской лаборатории приготовиться принять тех, кто не пожелает сотрудничать. То же самое относится к смотрителям нижнего яруса. Агитотделу приготовиться к контрмерам, если в швейцарской прессе появятся упоминания о повышенной аномальной активности в Альпах. К завтрашнему дню, чтобы все планы были у меня на столе.

— Слишком мало времени, — чуть ли не жалобно простонал медлаборант Рассел, — Дайте хотя бы неделю.

— А если через неделю Красная армия появится на Бейкер-стрит? — грозно вопросил сэр Майлз, и больше никто не стал ему возражать. — Все отчёты о проделанной работе положите мне на стол завтра. А если кто-то решит саботировать мой приказ, завтра же будет разжалован и до конца своих дней вместе с оперативниками будет патрулировать под-Лондон.

На этом совещание окончилось, и понурые главы отделов разбрелись по коридорам особняка, дабы добраться до своих кабинетов и сообщить подчиненным «радостное» известие.

— Харрис, — не преминул бросить колкость Колин Темпл, — если бы вы только знали, как мы все сейчас вас ненавидим. Ладно, ваш зять не совсем в себе после похорон любимого тестя. Но вы то чего? Только не говорите, что кончина отца сблизила вас с сэром Майлзом.

— Он глава Фортвудса, — сухо ответил кельтолог, — стало быть, мой и даже ваш начальник. А распоряжения руководства не должны обсуждаться.

С этими словами Алан Харрис вошёл в свой кабинет и плотно запер дверь.

— Вот так, — развел руками Колин Темпл, — живешь с людьми бок о бок с малых лет, и только сейчас раскрывается их истинная сущность. Хотя, я всегда подозревал, что в кельтологи идут люди весьма… специфические.

— Специфичнее только «НЛО-шники», — поддакнул за его спиной полковник Кристиан.

— Кстати, всё хотел спросить у вас как старожила, с чего вдруг в Фортвудсе вообще появился этот отдел? Или — насмешливо добавил Темпл, — альвары научились строить в подземных ангарах летающие тарелки?

— Уж чего не знаю, того не знаю.

— Если так, то боюсь даже представить, какие задания ждут нас от сэра Майлза.

— Не бойтесь, никаких. Фортвудский отдел по изучению НЛО всего лишь наше прикрытие перед министерством обороны.

— В каком смысле?

— В том, что в министерстве считают, будто Фортвудс занимается НЛО и исключительно НЛО.

— То есть, — насмешливо заметил Темпл, — альвары и гипогеянцы это провокационно и секретно, а НЛО в самый раз? Однако…

— Просто в пятидесятые годы королевским ВВС поручили правительственное расследование по поводу тех самых неопознанных летающих объектов. Что они там в них опознали, мне неведомо, только после завершения того расследования в Букингемском дворце заслушали доклад о результатах и приказали ВВС передать все материалы нам. Мы их и приняли, пусть хоть теперь в правительстве не спрашивают, на что идет финансирование Фортвудса. Было это в 1955 году, всего шестнадцать лет назад. Удивительно, что тогда вы этого не слышали.

— Разумеется, не слышал, потому что второй год как учился в Оксфорде, а в Фортвудс не приезжал ещё пять лет. Но я до сих пор не понимаю, какая связь между альварами и НЛО?

— Попробуйте спросить в соответствующем отделе, — усмехнулся полковник, — Насколько я слышал, тамошние аналитики не считают техногенным всё, что загадочно летает и светится в ночи. Ещё они любят пересказывать, как контактёры сообщают, что пришельцы брали у них кровь, для анализа, как им было объяснено.

— Если так пойдёт и дальше, скоро Фортвудс станет филиалом Лондонского Общества психических исследований. Начнём крутить столы и вызывать духов.

— Если дело пойдет именно так, как сегодня, — пространно произнёс медик Питер Рассел, — с таким руководством дни Фортвудса сочтены.

— Без паникерства, доктор, — стал ободрять его никогда не унывающий Колин Темпл, — Может, просто все сделаем вид, что ничего не было? Может сэр Майлз перебесится и забудет о своей стратегической концепции?

— Не забудет, такие больные ничего не забывают.

— Эх, как жаль, что старик-Харрис помер, — посетовал Темпл. — А ведь он был для всех нас как ангел-хранитель. Без него никаких сдерживающих факторов для сэра Майлза не осталось. Мистер Пэлем, какой чёрт вас дёрнул читать эту лабуду про гипогеянцев в КГБэшных погонах? Ей Богу, до этого момента ведь всё было спокойно.

— Этого чёрта зовут Джордж Сессил, — раздраженно ответил геолог.

— Ах, мистер Сессил, — понимающе кивнул Темпл и тут же обратился к главе международного отдела, — и откуда вы только берёте эти дичайшие слухи? Я помню, как лет десять назад вы сообщили на совете, что американцы видели в Марианской впадине как вместе с осьминогами-мутантами, двухметровыми червями и светящимися рыбами там плавали ещё и два белых человекообразных существа. Но тогда все просто дружно посмеялись над этим и позабыли.

— Может и зря, — кинул международник.

— Мистер Сессил, я вас умоляю, хватит с нас гипогеянцев. Зачем нам ещё и гипомаринянцы? Сэр Гарольд был, всё-таки прагматичным человеком и никого сбрасывать в одиннадцатикилометровую впадину на разведку не стал. Неужто вы ещё не поняли, что те беззаботные времена навсегда прошли? Скажи вы нечто подобное сэру Майлзу, он всё примет близко к сердцу и точно кого-нибудь из нас утопит в Марианской впадине во имя мира на земле.

— Я бы на вашем месте не забывал одну простую вещь, — произнёс Сессил. — Если и есть места на земле, где никогда не видели альваров, это не значит, что их там и вправду нет.

Колин Темпл даже всплеснул руками:

— Мистер Сессил, вы, конечно очень ответственный человек, и для Фортвудса просто незаменимый специалист. Но если с вашей подачи на совете прозвучит, что в Северной Ирландии альвары вступают в ИРА, чтобы воевать с британской армией, я буду считать это злостным вредительством с вашей стороны.

Сессил ничего не ответил и пошёл прочь в свой кабинет.

А к полковнику Кристиану приблизился археолог Мартин Грэй и тихо поинтересовался:

— Надеюсь, своей просьбой вы не подставляете меня под удар?

— Будьте спокойны, мистер Грэй, — так же тихо ответил альвар, наклонившись к его уху, — вы сделали доброе дело для меня и той женщины. Этот поступок будет и вам наградой, поверьте.

— Надеюсь-надеюсь.

А Колин Темпл всё продолжал ёрничать:

— Нет, я решительно не понимаю, с чего вдруг кто-то подумал и решил, будто гипогеянцы так и шныряют под Москвой лишь бы найти офицеров КГБ?

— Живут они там, Темпл, — ответил полковник, — не первое столетие живут. Если КГБ действительно на них наткнулся, можно считать версию разведчиков Сессила самой оптимистичной. Есть под Москвой такое место как Чертолье. Так лет шестьдесят назад под ним в пещерах нашли множество скелетов в самых нелепых позах.

— Мало ли, — пожал плечами Темпл, — это может значить что угодно.

— Разумеется. Можно конечно предположить, что в давние времена московитские цари пытали там неугодных бояр, вот только что царям и их сподручным делать под землей? Те пещеры слишком удалены от рукотворных тоннелей, которых под Москвой великое множество, так что делайте выводы, господа, кто оставляет груды костей, когда вся кровь уже испита. И, кстати, Чертолье, как мне объяснили, переводится как «дьявольское место».

— Ох уж эти страшные сказки, — махнул рукой Темпл.

— Москва миллионный город, — напомнил ему полковник, — людей там очень много, на колонию из двадцати гипогеянцев более чем хватит.

— Я бы даже сказал, — поддакнул Пэлем, — даже тысяча гипогеянцев прокормилась бы. Чисто гипотетически.

— А откуда такие познания о под-Москве? — поинтересовался Темпл. — Территория для нас, вроде бы закрытая. Приходилось бывать там до большевиков?

Полковник покачал головой:

— Хотелось бы, но не получилось. В своё время Фортвудс налаживал мосты с русскими энтузиастами, готовыми исследовать московские подземелья. Было это в году в 1911. Никакого метро в то время ещё и не планировалось, исследователей интересовали прежде всего подземные ходы между домами, церквями и монастырями, и подземные реки с пещерами. Интерес был обширный. Но, сами понимаете, сначала война, потом две революции, гражданская война, и все те энтузиасты как-то потерялись из виду. Лично я до сих пор жалею, что из той затеи ничего не вышло, результаты исследований должны были быть очень информативными. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что под-Москва ничем не уступает по разветвленности тоннелей ни под-Парижу ни под-Лондону.

— Не жалейте, — шутливо ободрил его Темпл, — никакая власть не вечна. Вы-то точно доживете до тех времен, когда коммунистов не станет, вот тогда и сможете спокойно облазить секретное метро и гипогеянские бункеры.

— Только когда же это будет? — задал риторический вопрос полковник.

Разумеется, Темпл лишь пожал плечами.

На следующий день сэр Майлз уехал из Фортвудса в Лондон, предположительно, на биржу в Сити, и потому очередное совещание глав отделов не состоялось, к несказанной радости последних. Говорили, что Вильерс уговорил сэра Майлза для начала потратить на акции личные сбережения и не трогать зарплатный фонд. Война с Гипогеей и перспектива голодного существования для обитателей Фортвудса временно откладывалась.

Днём неожиданно в кабинет полковника Кристиана пожаловал Колин Темпл, глава кадрового отдела. В руках у него была тонкая папка с документами.

— Не побеспокою? — поинтересовался он.

— Нет, до летучки у меня есть ещё целый час.

— Вот и замечательно, — заключил Темпл и поспешил присесть у рабочего стола напротив полковника. — Судя по всему, четырёхлетняя отсрочка навсегда закончилась. Придется учиться работать в ином ритме.

— Этот ритм не выдержать ни вам, ни мне, — холодно заключил полковник.

— Это точно. Но вы-то не спите по ночам. Есть мнение, что только вам под силу угнаться за мыслью сэра Майлза.

— У меня нет психоза, потому не угонюсь, — мрачно заключил альвар.

— Ну, не стоит так грубо, — пожурил его Темпл. — Всё-таки, нам всем с ним ещё работать. Как это в сказке про Ходжу Насреддина? Лет через сорок-пятьдесят помрёт или ишак, или эмир. Но вам в любом случае придется мучиться дольше остальных.

— Кажется, этой тактике «ишака-султана» придерживался Сессил, когда предложил пятьдесят лет расширять штат своих агентов.

Темпл тут же протянул полковнику папку.

— Кстати, это презент вам от международного отдела.

— А почему принесли его вы?

Колин Темпл лишь пожал плечами.

— Видимо, мистер Сессил излишне осторожничает, раз не хочет, чтобы до ушей сэра Майлза дошло, что он с вами активно сотрудничает.

Такой комментарий полковнику не понравился.

— С каких пор обмен сведений между отделами стал предосудительным в глазах главы Фортвудса?

— Понятия не имею, — беззаботно ответил Темпл, — просто Джордж Сессил попросил моего младшего брата найти способ передать это вам, — он кивнул в сторону папки, и улыбнулся. — И вот я здесь, завершаю, так сказать эту непосильную миссию.

Полковник припомнил, что брат Темпла, Ричард, не так давно вернулся в Фортвудс после учёбы и краткой службы в женевской резидентуре. Теперь полковнику была понятна последовательность этой конспиративной цепочки «шеф — подчиненный — брат». Не понятно только к чему такая секретность.

— Вы в курс что тут? — спросил полковник, открывая папку.

— О текущих событиях в мировой политике, — было ему ответом. — Вчера умер Папа Док.

Темпл испытующе смотрел на полковника, видимо, гадая, знакомо ли ему это имя, а если знакомо, как быстро он его вспомнит.

Имя диктатора Гаити было на слуху. Звали его Франсуа Дювалье, но сам он предпочитал прозвище Папа Док. Лизоблюды от гаитянской власти величали его «апостолом национального единства», «рыцарем без страха и упрёка», «покровителем народа», и «благодетелем бедных». Иностранные журналисты же метко прозвали его «карманным Гитлером Соединенных Штатов».

— Колоритный был человек, — не без ехидства произнёс полковник, перелистывая принесённые документы, — хотя, стараниями Штатов, Латинская Америка подобными талантами ещё долго не оскудеет.

Перед ним были разведдонесения о зверствах добровольческой гвардии Гаити, убийствах, сжигании заживо мирных людей, системе концлагерей и тюрем, о плановых расправах над оппозиционерами и камере пыток во дворце Папы Дока.

— Это бы отправить в Страсбург, в суд по правам человека, — заключил полковник после беглого осмотра. — Пока не вижу ничего по нашей теме.

— Ричард сказал, тут есть файл на Лукнера Камброна, поищите.

И полковник нашёл. Тут было о чём задуматься. Камброн оказался бывшим банковским служащим, потом он стал соратником Папы Дока, а нынче возглавляет добровольческую гвардию, ту самую, что терроризирует гаитян. И ему принадлежит звучная кличка «Карибский вампир».

— 2500 литров крови и 3200 литров плазмы собрано за два месяца и вывезено в США? — прочёл вслух полковник и не поверил своим глазам. — Это же сколько крови сдается гаитянцами в день?

— Что-то около ста литров.

— А норма сдачи не больше четырёхсот миллилитров с человека. Выходит в день для экспортного донорства обрабатывают более 250 человек.

— Это если считать, что кровь забирают согласно норме, а не больше неё, — загадочно добавил Темпл.

Полковник внимательно прочёл документ. «Карибский вампир» Камброн владеет «Гемо-Карибским центром» и на коммерческой основе занимается выкачиванием крови из гаитян для продажи её за границу. В донесении отмечалось, что кровь крайне низкого качества ввиду отсутствия контроля заболеваемости доноров и потому небезопасна для переливания.

— Вы читали это? — спросил полковник, тряхнув в воздухе документом.

Темпл согласно кивнул.

— Как думаете, — продолжил полковник, — американцы настолько глупы, что покупают кровь, опасную для здоровья?

— Совсем не глупы, — ехидно откликнулся кадровик.

А это наводило на одну единственную мысль: кровь гаитян предназначалась для чего угодно кроме медицинских целей. И каких именно, для Фортвудса загадкой не было.

— Всё это очень серьёзно, — заключил полковник и, отложив папку, поднялся с места. Пройдясь по кабинету, он встал у окна. — Что по этому поводу думает международный отдел?

Темпл снова пожал плечами:

— Не могу знать наверняка. Но, полагаю, Джордж Сессил вначале хочет услышать ваше мнение.

— Здесь нужно расширенное совещание отделов.

— Лучше не стоит. Вы же видели, в каком состоянии сейчас пребывает сэр Майлз. Не надо его ещё больше нервировать. Пусть носится с одной бредовой идеей, а не двумя.

— Что вы видите бредового в международной торговле крови для альваров?

— Нет, — протянул Темпл, — это-то как раз более чем перспективная версия. Но если дать сэру Майлзу ознакомиться с полным досье, он обязательно зацепится за какую-нибудь мелочь и раздует её до абсурда.

— Например?

— Например, я мельком видел там аналитическую записку о влиянии религии вуду на политическую систему Гаити.

Полковник невольно скривился и помотал головой.

— Что за глупость?

— А вы почитайте, почитайте, — с довольной ухмылкой предложил Темпл.

Полковник нашёл нужную записку и глазам своим не поверил. Папа Док никогда не скрывал, а напротив, всячески подчёркивал, что он колдун вуду и воплощение Барона Субботы, божка из мира мертвых и покровителя головорезов. Однажды он публично обещал призвать дьявола, чтобы тот дал силу всем вудуистам Гаити. А в 1963 году после того как Кеннеди обвинил Папу Дока в коррупции и отказал ему в финансовой помощи, тот изготовил восковую фигурку, олицетворявшую Кеннеди, и истыкал её иголками. Через полтора месяца Кеннеди застрелили в Далласе, а новый президент Штатов покорно возобновил денежные подачки Папе Доку. К слову, рядовые гаитяне всерьёз считают, что Кеннеди убил вовсе не Освальд, а всесильный колдун Папа Док.

Не менее интересным был и тот факт, что гаитянская добровольческая гвардия карателей взяла своё название «тонтон-макуты» из креольского мифа о дядюшке Тонтон, который похищает детей, запихивает их в мешок, уносит из дома, а потом съедает. Что характерно, гаитяне верили, будто гвардейцы и есть сверхъестественные существа, и спастись от них невозможно. Эти головорезы активно используют символику вуду, и в ритуальных целях убивают оппозиционеров или тех, кто им покажется таковыми. В донесении сказано, что во время налетов на мирные деревни, они одевают белые балахоны и вымазывают лица белой краской. В связи с этим для любого фортвудца напрашивается единственный вывод — тонтон-макуты явно подражают внешнему облику гипогеянцев — бледнокожим подземным кровопийцам, что выходят на поверхность земли зачастую в белых одеждах.

Заканчивалась записка упоминанием факта, как однажды Папа Док заподозрил свою секретаршу в государственной измене и приказал её убить, а после выпил её кровь.

— С ума можно сойти, — мрачно заключил полковник. — Что творится в этой стране?

— Хороший вопрос, — на это раз с серьёзным видом произнёс Темпл. — Вы правы, нужно организовать совет, но лучше не извещать сэра Майлза, а то он точно решит, что Папа Док переродился в альвара, раз пьёт кровь, и сколотил на Гаити диктатуру кровопийц, раз те гвардейцы из тонтон-макуты безнаказанно убивают простых людей. Сэр Майлз наверняка решит, что они тоже альвары. А для нас с вами и всего Фортвудса такие ошибочные выводы нежелательны, а то, не приведи Господь, он заставит нас устанавливать дипломатические отношения не с под-Альпийской конфедерацией, а этими дикарями-маньяками.

— Продажа гаитянской крови в промышленных масштабах очень тревожный факт, — заключил полковник. — Его просто необходимо проверить. Кто покупает, куда именно её везут, надо разбираться. Думаю, стоит всё же проанализировать информацию о вуду.

— Вы верите в колдовство? — тут же оживился Темпл.

— Оно мне глубоко безразлично, но знаете, был в моей практике такой случай, когда за банальным салонным колдовством скрывалось тонкое манипулирование. Одна гипогеянка облапошила четырех магов, не с кровопийской целью, но все же.

— Попросите кельтологов подготовить аналитическую записку, — посоветовал Темпл, — мифология и различные религиозные символы по их части. Может, они и найдут в верованиях вуду следы поклонения альварам.

— Я скорее попрошу у геологов информацию о гаитянских пещерах, если таковые имеются. Массовые убийства населения можно объяснить самодурством Папы Дока, а можно разобраться в вопросе и найти следы изголодавшихся гипогеянцев.

— На каком этапе? Они уводят раненых из-под носа вудуистов, или же вудуисты приносят людей в жертву для гипогеянцев?

— И тот и другой вариант вполне возможен. В записке упоминаются белые балахоны тонтон-макуты, явный признак подражания подземникам.

— Зыбко это всё, полковник, — произнёс Темпл, — одни теории без всяких доказательств.

— Поверьте, где массовая резня, там всегда можно найти альваров, и не обязательно подземных. Так было во время Великой Французской революции, когда кровь буквально реками лилась по улицам, так было в сороковые годы во время зверств румынской Железной гвардии и хорватских усташей. Находились такие альвары, которые не брезговали зачислиться в ряды фашистов, лишь бы под шумок резни хлебнуть дармовой крови от уже умирающих людей. Эти альвары, как правило, из социальных низов, а мы не многих из них знаем по именам и в лицо.

— Да бросьте, это либо молодые, либо недавно покинувшие Гипогею кровопийцы. Они и пребывают, как вы выразились, в социальных низах. За сотню-другую лет любой из вечноживущих в состоянии сколотить приличное состояние и зажить достойно.

— Если захочет, — усмехнулся полковник. — Есть, конечно, среди альваров банкиры, дельцы, содержанки и профессиональные вдовы. Но, поверьте, не каждый альвар готов такими способами зарабатывать миллионы. А некоторые просто равнодушны к богатству. Все они очень разные, с различным воспитанием, вероисповеданием и привычками. Есть мнение, что гипогеянцы стараются обратить в альваров только самых талантливых и чем-либо выдающихся смертных. Очень сомневаюсь, что это всегда так. Те альвары, что записаны в фортвудской картотеке, это только малая часть от общего числа. Они просто заметны, они общаются друг с другом и потому мы в состоянии проследить эти связи и вычислить их. Их сообщество в чем-то сходно с элитарным клубом, только открытым. Поверьте, Темпл, по всем законам человеческого общества, в мире намного больше черни, чем аристократии. Альваров из низов мы знаем крайне мало, и они нашего внимания точно не жаждут.

— Надо лучше работать, — заключил Темпл, выслушав эту мини-лекцию о социальном расслоении в мире вечноживущих кровопийц. — Кстати, как предполагаете работать в Гаити, если придётся?

— В первую очередь я обращусь к вам, — огорошил кадровика полковник Кристиан, — ибо в моём штате нет ни одного франкоговорящего чернокожего солдата, а другой для работы в Гаити не подойдет. Папа Док ведь провозгласил, что негроидная раса является высшей, а все остальные расы низшими. Двумя словами — карманный Гитлер, не больше, не меньше.

На это Темпл буркнул что-то про то, что попробует поискать подходящую кандидатуру, но ничего не обещает, и поспешил удалиться из кабинета. В дверях глава кадрового отдела столкнулся с прекрасной Мадлен Бетелл. Обменявшись взглядами, далеко не равнодушными, Темпл кабинет покинул. Секретарша Волтона Пэлема принесла полковнику внушительную кипу папок и документов, и мужчина поспешил подскочить к ней, чтобы перенять тяжёлую ношу.

— В следующий раз скажи Волтону, чтобы звонил мне и просил зайти самому, а не присылал тебя.

— Но это моя работа, — в ответ обворожительно улыбалась девушка, — и мне совсем не трудно.

— Зато мне трудно смотреть, как ты носишь тяжести. Что Волтону пришло в голову? Что это? — спросил полковник, указывая на гору документов у себя на стол.

— Мистер Пэлем сказал, это касается поручения сэра Майлза на совещании.

Полковник припомнил, как тот отдал распоряжение объединить усилия оперативного и геологического отделов во имя наступления на Гипогею, невольно вздохнул и взглянул на часы. До летучки оставалось тридцать минут. Значит, времени для важной и давно назревшей беседы ему должно хватить.

— Мадлен, давай поговорим, — предложил полковник, указывая рукой на стул.

— Конечно, — тут же согласилась девушка, сев напротив его кресла.

Альвар внимательно смотрел на Мадлен сквозь тёмные стекла очков. При новоприбывших вроде неё он старался не демонстрировать красные зрачки, дабы не вызывать неприятных ассоциаций с гипогеянцами и лишний раз не пугать.

— Вам что-то нужно?

— Только поговорить с тобой.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Говорите.

С минуту полковник помедлил, но всё же собрался с духом, чтобы начать:

— Сколько лет ты уже в Фортвудсе?

— Шесть.

— Шесть лет, — машинально повторил он. — Как быстро летит время. Скажи, ты уже привыкла к Фортвудсу?

— Да, — кивнула Мадлен, — я вполне здесь освоилась.

— Тебя не расстраивает, что приходиться жить в особняке постоянно?

— Нет, — пожала плечами она, — ведь на выходные всегда можно выехать в Лондон.

— Тебе по нраву здешний коллектив?

Мадлен вскинула бровью и в задумчивости отвела глаза.

— Если говорить в целом, то, скорее мой ответ будет положительным.

— Это хорошо. У тебя есть здесь подруги?

— Да, конечно.

Полковник вздохнул.

— Я не особо искусен в ведении подобных бесед, — он нервно откашлялся, — поэтому спрошу прямо. Мадлен, у тебя есть возлюбленный?

Она лишь смущенно улыбнулась и покачала головой. Всё это время девушка не сводила с полковника глаз. В них читалось и согласие и ожидание судьбоносного предложения. Но девушка не могла видеть его взгляда, спрятанного за темными очками, и прочесть в нём совсем иной настрой.

— Мадлен, — неохотно начал полковник, ибо этот разговор, очень нужный для неё, он долго откладывал, ибо не знал, какие слова лучше всего подобрать, — кто бы и что обо мне не считал и не говорил тебе, я не бесчувственный сухарь, и вижу твоё отношение ко мне. — На лице девушки расцвела улыбка, и от последующих слов быстро увяла. — Но мне 535 лет и я слишком стар для эгоистичных поступков. Я не вправе позволить себе обмануть твои ожидания и воспользоваться твоими чувствами. В Фортвудсе многие мужчины ищут хотя бы одного твоего взгляда в их сторону. Мадлен, пожалуйста, пока ты молода, живи, как и должно молодой красивой девушке. Не смотри на такого старика как я, со мной у тебя счастья в жизни быть не может.

Мадлен внимательно выслушала полковника и, немного помолчав, спросила:

— Это из-за того, что я смертная?

— Нет, Мадлен.

— Из-за того что мы работаем вместе?

Поняв, что уговоры бесполезны, полковник снял очки, дыба девушка видела его глаза, их выражение, их зрачки с кровавым отблеском.

Но Мадлен не дрогнула, лишь серьёзно произнесла:

— Если хотите напугать меня или вызвать отвращение, не надо. Вас я не боюсь.

— Почему же шесть лет назад ты испугалась гипогеянцев?

Вначале она не ответила, лишь немного подумав и опустив глаза в пол, произнесла:

— Вы не такой как они. — Немного помявшись, Мадлен вновь подняла глаза. — Если бы тогда я согласилась… Если бы переродилась в альварессу, сейчас вы бы изменили своё мнение обо мне?

Полковник кратко покачал головой:

— В таком случае нас бы развела судьба. Вовне граница между Фортвудсом и остальным миром ощущается очень отчетливо.

Теперь настала очередь Мадлен непонимающе качать головой.

— Тогда почему? Скажите, что во мне не так? Я просто хочу понять.

Вначале полковник хотел возразить и сказать, что дело не в ней, а в нём, но передумал. Всё-таки причина была именно в Мадлен.

— Ты ещё не стала матерью.

Эта короткая фраза настолько обескуражила её, что девушка шире распахнула глаза, явно не понимая, чем констатация данного факта может мешать её личной жизни.

— Мадлен, пойми, я старый человек, может мои взгляды на жизнь покажутся тебе дремучими и пещерными, но тебе придётся с ними считаться. Для меня все женщины делятся только на матерей и будущих матерей. Со мной радость материнства тебе не познать.

Минута понадобилась Мадлен, чтобы опомниться от такого известия:

— Это и есть та причина, почему я не нужна вам? Только поэтому?

В её словах звучали нотки обиды и недоумения. Но главное, в её глазах не было и отблеска понимания. Полковник видел, что только обидел Мадлен.

— А если я рожу детей… — с вызовом вопросила она. — Сколько вам нужно? Двое или трое? Что вы решите тогда? Неужели вы перемените своё мнение, и я стану для вас желаннее?

— Я думаю, желаннее ты будешь для своего будущего мужа.

Мадлен раздраженно поднялась с места и, как всегда, изящной походкой направилась к двери.

— Я не никогда не выйду замуж и не хочу детей, — стальным тоном произнесла она. — Средневековье давно кончилось, в нынешнее время женщина не обязана быть инкубатором.

Мадлен уже готовилась хлопнуть дверью, но полковник успел одной рукой притянуть девушку к себе, а другой закрыть дверь. Мадлен развернулась и облокотилась спиной о стену. Полковник навис над девушкой, грозно глядя в глаза.

— Я могу напугать тебя. Могу поругаться с тобой, что ты не захочешь меня больше видеть. Зачем нам это, Мадлен? Я знаю, Фортвудс не самое лучшее место на земле, так зачем омрачать пребывание в его стенах враждой и обидами?

Мадлен не смогла ответить. Она невольно расплакалась. Полковнику оставалось только обнять девушку за плечи, а она уткнулась залитым слезами лицом ему в грудь.

— Мадлен, — тихим голосом, почти убаюкивающе начал полковник, — чем тебе плох Колин Темпл? Я слышал, он давно пытается пригласить тебя на свидание.

— Уже не пытается, — всхлипнула она, — его до глубины души оскорбило, что кто-то не упал к его ногам с первого раза.

Полковник невольно улыбнулся и провел рукой по шелковистым волосам Мадлен. Это она верно подметила. Франтоватый Темпл вряд ли бы стерпел отказ и попытался бы завоевать женщину снова. Скорее он бы предпочел поискать другую, куда более сговорчивую и ценящую его драгоценную персону.

— А Ник?

— Какой Ник? — так удивилась Мадлен, что даже перестала плакать.

— Ник Пэлем, сын твоего начальника. Знаю, он немного безалаберный и мечтательный, но в целом он хороший парень, — и, скрепя сердце добавил. — Такому бы я тебя доверил.

— Но он же совсем мальчик.

— Ну, знаешь, ли, в оперативном отделе после первого года службы даже маменькин сынок становится мужчиной.

— Он на два года младше меня, — заметила Мадлен, шмыгнув носом. — А выглядит ещё младше.

— Это у Пэлемов семейное. Его отец тоже лет до тридцати пяти выглядел юнцом. Но ничего, к сорока годам заматерел. Присмотрись к Нику, Мадлен. Ради нас троих, сделай милость.

Вытянув из девушки обещание подумать, полковник отпустил её, сам же машинально принялся листать принесенные папки в ожидание подчиненных.

На планерку явилось только семь человек — четверо лондонских оперативников, свободных от патрулирования, двое агентов, вызванных с Континента, и срочно вернувшийся из Рима Ник Пэлем.

— Ладно, все свободны, — по окончании совещания объявил полковник, — а Пэлем пусть останется.

Мужчины потянулись к выходу, кто-то даже ободряюще похлопал Ника по плечу. Провинившимся взглядом молодой человек глянул на полковника и, поджимая к животу правую руку, опустил глаза.

— Ну что, боец, — ухмыльнувшись, произнёс полковник, — иди сюда, показывай боевые раны.

Ник нехотя подошёл к рабочему столу и медленно закатал рукав. Повязка закрывала руку от запястья до локтя.

— Ну, рассказывай, — повеселев, предложил альвар, — и как угораздило тебя, оперативника с семилетним стажем службы, попасться на зуб кровопийце? Мне даже интересно, что ты говорил римским врачам в больнице, когда тебя осматривали. Покусала бешеная женщина?

Ник пристыженно выслушал колкости начальника и только потом с грустью произнёс:

— Вы бы только видели, как она жалобно на меня смотрела.

— Надо же. А ты, оказывается, стал альтруистом. Какого чёрта тебя вообще понесло в тот коллектор?

— Да потому что в римских катакомбах скучно, — воскликнул Пэлем и начал спешно рассказывать историю своих злоключений, попутно жестикулируя покусанной рукой. — Я уже исходил там все что мог и не мог. Чуть не получил по шее от тамошних археологов. Им, видите ли, не нравится, когда чужие лучше них разбираются в хитросплетеньях подземелий. Как будто им понравится, когда к ним нагрянут гипогеянцы. А раз я смог, то и они смогут. Я слышал, в Египте уже из рук выхватывают археологические находки.

— Ты что, озаботился сохранностью исторических ценностей?

— Нет. Потому и не хожу больше в катакомбы. А вот Клоака Максима — это да… — мечтательно заключил Ник, — там есть на что посмотреть. Змеи, летучие мыши, всякие многоножки, даже скорпионы. В под-Лондоне такого зоопарка нет.

— Насладился, натуралист?

— Я бы больше насладился, если б она не появилась.

— Ты хоть заметил, откуда?

— Нет, конечно. Там место широкое, переходит в подземный зал, так что рассмотреть, где там есть ходы и сколько их, не успел — она пришла. Даже фонаря не испугалась. Я, конечно, не стал светить ей в лицо, невежливо всё-таки, и глазам будет больно. Она ведь совсем невысокого роста, вроде даже симпатичная. Подошла, сказала, что-то, но не на итальянском, каком-то другом языке, незнакомом. Я, как и положено, сказал кто я и откуда. Видимо она вообще не в курсе, что такое Фортвудс. А вдруг как схватит меня за руку. Я даже не успел подумать, что надо вырываться. И она ласково по руке гладит, так спокойно сразу стало. Я даже не заметил, как она рукав откатала и начала примериваться. А потом как укусила. Вот это боль. Но я даже не обиделся, я ведь понимаю, что там внизу ей живётся не слишком сыто, понял, что сам виноват, раз туда пришёл и своей теплокровностью её соблазняю. Я конечно руку вырвал, какое сопротивление она мне могла оказать? Но когда она кинулась и укусила второй раз, а потом и третий, как-то мне не захотелось её больше жалеть. — И Ник, скривившись, коснулся повязки. — Такое ощущение, что у неё все сорок восемь зубов.

— А что ты хотел? Это суровые реалии жизни, а не фильмы ужасов с Бела Лугоши. Не вырастают у альваров клыки по два дюйма, они впиваются всеми зубами и сразу.

— Да знаю я. Я понимаю, что внизу скучно, голодно и хочется крови. Но зачем кусаться? Могла бы взять нож, как все.

— И прирезать тебя, дурака, чтоб сейчас не мучился. Заражения-то хоть нет?

Ник понуро покачал головой.

— Выводы сделал? — сурово поинтересовался полковник.

— Да я бы и не пошел вниз один, если б был напарник. Но вы же сами сказали, что для подмоги никого поблизости нет.

— Ну, извини, в прошлом году Ватикан распустил Нобиле. Скажи спасибо папе римскому, что остался без поддержки.

— Так у вас был агент в гвардии аристократов? — поразился и вместе с тем восхитился Ник. — Говорят, Нобиле было сборищем великосветских бездельников, потому их и разогнали как монархический пережиток.

— Во-первых, в Ватикане как была абсолютная монархия, так никуда и не делась. А во-вторых, те два офицера Нобиле, что были у меня на примете, умели мастерски лавировать между балами римской знати и спецзаданиями по ночным римским улицам. — Полковник развел руками. — Но раз папа решил экономить на вооруженных силах своего Града, то и у меня больше нет поддержки при Ватикане. Все, кто был в Нобиле, дружно оскорбились отставке, хлопнули дверью и назвали папу коммунистом. Так что теперь при Ватикане у нас остался лишь один отец Матео.

— А он считает папу капиталистом, — как бы невзначай обронил Ник.

— С чего вдруг? — вздернул бровью полковник.

— Мурсиа пересказал мне отчет префектуры экономических дел, сколько акций и каких компаний приобрел Ватикан. Представляете, у них есть всё — и макаронный завод и всякие банки, и римский водопровод с газопроводом, и отели, и звукозаписывающая компания. Пятьдесят миллионов долларов дохода в год, и это только в Италии. Вот зачем папе столько денег?

— Это всё, что тебя интересует о жизни Ватикана? — недовольно глянул на Ника полковник.

Молодой человек наклонился вперед и доверительно спросил:

— А вам разве не завидно? Представьте, что было бы, если б у Фортвудса был дополнительный годовой бюджет в пятьдесят миллионов долларов. Вот бы мы тогда развернулись…

— Этого нам только не хватало, — буркнул полковник, с содроганием вспомнив план сэра Майлза — играть на бирже, чтобы на вырученные деньги купить ракеты с минами. — У нас тут не Ватикан, а частная спецслужба.

— Вот и я о том же. Куда Ватикану девать столько денег?

— Спроси у отца Матео, раз он начал передавать тебе внутриведомственную информацию. Вам разве поговорить больше не о чем?

— Так нет повода. Под Ватиканом все спокойно.

— Совсем?

— Абсолютно.

Полковник встал с места и в задумчивости прошёлся по кабинету взад-вперед.

— Отец рассказал тебе про последнее совещание?

— Про под-Альпийскую конфедерацию? Ага. — Молодой человек тут же оживился, — Что, теперь мне ехать туда?

— Да погоди ты, куда торопишься? Хочешь, чтоб тебе и ногу отгрызли? Нет, я просто хочу, чтобы ты имел в виду, что из под-Рима в под-Альпы всего семь дней пути.

— Да ладно, — не поверил Ник, — как минимум дней двадцать.

— Это тебе двадцать, если ты вообще сможешь дойти пешком. А гипогеянцы имеют привычку идти сутками без отдыха. Там внизу нет понятия времени, смены дня и ночи тоже не видно. Вот они и идут, пока не иссякнут силы, а семь дней более чем достаточный промежуток между одним питием крови и другим. Просто имей в виду, в под-Риме могут быть или бывшие или потенциальные конфедераты.

— Будем их отлавливать?

— Этого ещё не хватало. Я просто предупреждаю тебя заранее, если сэр Майлз не передумает, тебе придётся принять участие в его замысле.

— Понятно. Так, пока никаких конкретных распоряжений не будет?

— Будет. Раз у тебя выдался отпуск по состоянию здоровья, пригласи в эти выходные Мадлен Бетелл на свидание.

Ник заметно опешил от такого предложения:

— А как же… — растерялся молодой человек. — А почему я?

— Это приказ, — твёрдо произнёс полковник. — Я не понял, разве Мадлен тебе не нравится?

— Нет, конечно, нравится, — тут же ответил Ник, — как она может не нравиться? А почему вы об этом просите, то есть приказываете?

— Потому что я твой начальник. Сам знаешь от отца, чего нам только не приказывает сэр Майлз. Считай, что своей придурью я решил отыграться на тебе.

— Нет, я конечно, не против, просто вдруг ей это… не нужно, что ли…

— Вот и спроси, нужно или нет. Мадлен девушка серьёзная и прагматичная. — Полковник окинул подчиненного тяжёлым взглядом. — Может, сделает из тебя человека. Лишний раз подумаешь, что не надо соваться, куда не следует.

На этом они и распрощались. Уже вечером, идя по коридору, полковник увидел Мадлен в компании Ника Пэлема. Молодой человек, активно жестикулируя перебинтованной рукой, рассказывал ей, по-видимому, о своём под-римском приключении, а девушка заинтересованно его слушала и понимающе кивала. И полковник со спокойной душой пошёл дальше, будучи абсолютно уверенным, что обе жертвы гипогеянских интриг — покусанный и похищенная — найдут общий язык.

Глава шестая

1971–1972, Ольстер

Два года прошло с тех пор, как британская армия оккупировала Дерри. Те, кто встречали солдат с радостью и надеждой на мир и конец дискриминации, уже успели понять, как сильно они ошиблись. Британским солдатам ничего не стоило без предупреждения застрелить на улице любого человека: хоть глухонемого прохожего, хоть священника, хоть четырнадцатилетнюю девочку — а потом сказать, что те угрожали им оружием, даже если никакого оружия у убитых после и не нашли. Стоит ли говорить, что власти расследовать эти убийства и наказывать виновных не спешили? Так стоит ли удивляться, что жители Богсайда ополчились на британскую армию?

После очередного убийства гражданского лица британскими солдатами, в ИРА, как официальную, так и временную, начинался наплыв добровольцев. А потом эти добровольцы, уже с оружием в руках, устраивали засады на армейские патрули.

Алистрина неустанно курсировала на рыбацких катерах между Белфастом и Манчестером. В ВИРА она была на особом счету — не солдат, но больше, чем просто сочувствующая. Шеймас, если и догадывался об истинных причинах её отлучек из Дерри, то не подавал вида. Он считал, что она занята в Белфасте активистской деятельностью на добровольной основе, а билеты ей оплачивают многочисленные комитеты. Отчасти это было так, отчасти нет.

Родерик заложил в тайник шифровку, где предупреждал, что в ближайшее время армия устроит облаву на активистов и добровольцев ИРА, и его единственному агенту не стоит испытывать судьбу и попадаться им на глаза. Алистрина со спокойным сердцем отправилась в плавание по Ирландскому морю, и только по возвращении в Белфаст узнала — армия устроила бойню на западе города.

— Они ворвались в квартал и просто начали палить во всё, что движется, — рассказывали ей в штабе бригады. — Теперь говорят, что это была облава на нас, ВИРА. Вот только что-то все застреленные нашими людьми не были. Двадцать человек убили, даже священника. Он отпускал грехи умирающему, которого эти британские собаки и ранили. Он просто стоял на коленях рядом с умирающим и читал молитву, а его застрелили. Были снайперы. В одного парня стреляли четырнадцать раз. Ты можешь себе представить? Зачем пускать четырнадцать пуль, если хватит и одной? Звери, бешеные нелюди…

По радио власти отрапортовали, как за один день арестовали в Ольстере 342 человека, причастных к ИРА.

— Ха, да нет у нас столько, — заметил командир белфастской бригады. — Нет, может, если и собрать всех добровольцев по Ольстеру, ровно столько и выйдет. Но мы посчитали по всем ячейкам, не хватает только пятнадцати наших парней. Двух, правда, убили. А кто остальные 322, понятия не имеем. Скорее всего, простые трудяги или активисты вроде твоего Шеймаса. Но властям же плевать, мы для них все на одно лицо.

— Лучше бы арестовывали лоялистских террористов, — кивнул Алистрина, — для гражданских они ещё опаснее, чем мы.

— Так они вместе с армией и налетали на наши кварталы. Они и солдатня стреляли по окнам и дверям, врывались в дома, угрожали людям расправой. Кто спал, тех выбрасывали из кроватей, голыми вели до бронетранспортеров, а кого и за волосы тащили. Сигаретами кожу прижигали, скоты.

— А вы что делали? — резонно вопросила Алистрина? — Кто должен защищать мирное население от оккупантов?

— А мы баррикады строили, — кисло усмехнулся командир. — Вон у вас уже третий «Свободный Дерри» огородили. А что тут в Белфасте сделать? Сколько их, а сколько нас? Нет, шестерых мы на то свет успели отправить, пока они не обстреляли нас. Но, сама понимаешь, оружия ты навезла уйму, а пользоваться им некому. Хотя, сейчас люди начали просыпаться, потянулась к нам обозленная молодежь.

Пока Алистрина ехала в Дерри, то успела узнать от случайных попутчиков, что по всему Ольстеру горят тысячи домов католиков, и люди массово бегут на юг, в Ирландию. Тех, кого арестовали без всякого решения суда и предъявления обвинения, теперь держат в тюрьмах и даже не думают отпускать.

С тревогой в сердце Алистрина спешила в Богсайд, в дом, успевший стать родным. Шеймас был на своей кухне и варил обед. Расчувствовавшись, она бросилась в его объятия и поцеловала, в первый раз за два года их знакомства. На этом нежности и закончились и начались детальные расспросы.

Шеймас поведал, что к своей чести жители Богсайда встали на баррикады и не позволили войти в свой Свободный Дерри ни одному британскому солдату.

— Но арестовали Финбара. Утром он был в Спрингтауне, там его и схватили, будто донёс кто-то, что он там.

— Так он же всего лишь из комитета по вопросам безработицы, — поразилась Алистрина. — При чем тут ИРА?

— При том, что властям так захотелось. Ты же знаешь, они говорят, что Британия это бастион демократических свобод. Ну, значит мы, католики, узники этого бастиона.

А в понедельник восемь тысяч рабочих Дерри начали забастовку в знак протеста против варварских арестов. Молодые люди шли записываться в деррийскую ячейку ВИРА в таком количестве, что командир бригады привлёк Алистрину к регистрации добровольцев. Ей даже вспомнилась недолгая, но изнуряющая служба во вспомогательных частях при Вермахте, когда приходилось делать записи во всех личных делах солдат испытательного батальона. Но мальчишки из Богсайда шли в ВИРА добровольно и с большим рвением — отомстить и защитить себя и свою семью.

Алистрина — Кастор-753 поспешила чиркнуть своему куратору записку о кадровых успехах деррийской ячейки, и тот с большим интересом откликнулся, назначив встречу, на сей раз, на заброшенном складе в пригороде.

— Стало быть, — потирая руки, говорил Родерик, — скоро Ирландская республиканская армия снова обретёт былое величие. Девять лет спячки и такое резкое возрождение.

— Спасибо британскому правительству, — кисло кинула Алистрина.

— В смысле?

— В том самом смысле, что не будь тех дурацких арестов гражданских, люди бы к нам не пошли.

— Очень удачное совпадение, когда чужой просчёт отвечает нашим интересам.

— А ты такой наивный мальчик, что полагаешься на удачу?

Родерик вопросительно посмотрел на неё:

— А ну-ка, поясни.

И Алистрина с большой охотой изложила свои соображения:

— Тут напрашиваются только два варианта. Либо во власти сидят сплошь идиоты, и они настолько не способны просчитать последствия своих действий, что всё делают только хуже для самих себя. Либо кто-то — она выразительно глянула на Родерика, — очень расчётливо разжигает конфликт. Если бы не арестовали 342 человека, якобы, чтобы обескровить ВИРА и ОфИРА, к нам бы не повалили добровольцы. У нас даже начался дефицит оружия. Получается, что британские власти увеличили наш набор своими же руками. Вот я и хочу знать, это головотяпство или хорошо продуманная стратегия для усиления напряженности и раскручивания конфликта?

Родерик картинно развел руками:

— Сие есть тайна великая и смертному разуму не подвластная.

— Не юли, — твердо оборвала его Алистрина. — У меня хорошая память и я помню, что ты говорил мне в нашу первую встречу.

— И что же? — спросил он таким невинным голосом, что Алистрине стало противно.

— Ты, наверное, ясновидец, раз предсказал раскол ИРА, даже назвал мне точный срок — декабрь 1969 года.

— Это называется аналитикой, детка. Всего лишь умение сопоставить множество, на первый взгляд, не связанных друг с другом фактов в единую картину.

— А те твои слова, что ваша контора может расколоть организацию и слепить из неё то, что нужно именно вам, это тоже аналитика или банальное хвастовство?

— Девочка, не надо задавать таких вопросов. Ты ведь вроде умная, так зачем спрашиваешь?

При слове «девочка» Алистрина нахмурилась, но замечаний делать не стала, только заметила:

— Затем, что может быть ты банальный провокатор британских спецслужб, а? Это ведь ты предупредил меня о тотальной облаве по всему Ольстеру. Вот и спрашивается, из каких таких источников столь точная информация?

— Из дружественных, — усмехнулся Родерик, и Алистрина почувствовала, как внутри неё закипает злоба.

— Играешь со мной? Не страшно, что я просто возьму и убью тебя тут, в глуши, на всякий случай, а?

Он только недовольно скривил губы.

— Это ты со мной не играй. Я же знаю, что при тебе нет оружия.

— Так у меня были хорошие учителя. Я могу убить и голыми руками. — Она встала с места и медленными шагами направилась к Родерику. — Возьму и перегрызу тебе глотку, и ты захлебнешься собственной кровью. Не самая быстрая и приятная смерть, знаешь ли.

Глупец смотрел на неё без тени страха, ибо не знал, что однажды она уже проделала подобное, а значит, ничто не сдерживает её повторить то же самое сейчас. Алистрине на миг даже стало страшно от самой себя и своих мыслей.

— Не говори глупостей. — Родерик достал из пиджака конверт и протянул его Алистрине. — Держи свой первый гонорар.

Она с подозрением приняла подношение и, распаковав, проверила его содержимое — действительно, британские фунты в количестве пятнадцати её пособий по безработице.

— И что мне с ними делать?

— Что хочешь, но лучше прибереги до худших времен. Мало ли что.

— А что? Просвети меня, провидец. У вас уже запланированы новые аресты? Или тотальный геноцид в масштабах всего Ольстера? Нет, ты лучше скажи, к чему мне готовиться, а то ненароком, куплю на эти деньжищи билет на самолет, отчалю на край света, и больше ты меня не увидишь.

Родерик звонко рассмеялся, от чего Алистрине снова стало противно.

— Куда же ты от меня денешься? — самодовольно произнёс он. — В тебя вложили немалые ресурсы. На тебя очень надеются.

— Кто? Может, наконец, скажешь, а то три года мучаюсь догадками.

— Скажу. Но только когда начнёшь хорошо себя вести. Сделаешь в условный час то, что я попрошу, и сделаешь это хорошо, тогда я не просто скажу. Ещё я отвезу тебя в отпуск.

— Не дай Бог, — проворчала Алистрина.

Дни тянулись бесконечной кровавой чередой. То солдаты во время очередного рейда убьют безоружного католика, то ВИРА устроит засаду и в отместку пристрелит британского вояку. С трибун говорили, что конец насилию может положить только объединение Ирландии. Правительственные комиссии отчитывались, что арестованных во время всеольстерской облавы мало того, что держат под стражей, до сих пор не предъявив обвинения, но и пытают, не дают спать и есть, одевают мешок на голову и заставляют часами стоять у стены на кончиках пальцев. Только власти Ирландской республики вступились за собратьев Ольстера и объявили, что подают против Великобритании иск в европейский суд по правам человек.

А в Белфасте лоялисты, так лелеемые властями, подложили бомбу в паб. Погибли пятнадцать человек, среди них были три женщины и одна девочка четырнадцати лет. Полиция поспешила обвинить в содеянном ВИРА.

— Ну, это уже наглость, — комментировал в штабе деррийской ячейки это заявление командир бригады. — ВИРА взорвала католический паб! Совсем заврались, мрази, в конец потеряли чувство реальности.

А через несколько дней из того же Белфаста пришло известие, что трое бойцов ВИРА подорвались на собственноручно изготовленной ими бомбе.

— А это уже их собственная дурость, — говорила командиру Алистрина. — Они что, дети малые? Играли со взрывчаткой и доигрались.

— Парней можно понять. Они шли мстить за убитых в пабе Макгерка, за его жену и дочь, за всех кто там погиб.

— А в итоге стали жертвами своей глупости. Ты же сам прекрасно понимаешь, что взрывчатка — штука серьёзная. С ней надо уметь работать. В конце концов, должны же соблюдаться элементарные правила транспортировки…

— А что ты так умничаешь? Может, умеешь стряпать бомбы, а? Я помню, как в 1969 году ты лихо всех сориентировала на «коктейли Молотова». Так что, помимо закупки оружия ты разбираешься ещё и во взрывном деле?

— Ну… теоретически…

Алистрина лукавила. Имелась у неё и практика, только объявлять об этом она не спешила, иначе пришлось бы объяснять, в каких таких лагерях её учили минировать объекты потенциального противника.

— В следующий раз, — твердо заявил ей командир, — когда поедешь в Белфаст, покажешь там уроки мастерства. Я предупрежу тамошнее командование. И не увиливай.

— Разве я такое могу? — кисло отозвалась Алистрина, ибо не очень-то верила, что бомбы могут чем-то помочь католикам в этой войне.

Прошло пять месяцев с тех пор, как власти похитили из собственных домов 342 человека. За это время они не то, что не освободили ни одного из них, но и продолжили арестовывать новых.

— Надо собрать марш антиинтернирования, — заключил Шеймас после того как вернулся из концлагеря, где ему отказали в свидании с Финбаром. — Как обычно, соберём людей, нарисуем плакаты, транспаранты, и пойдем с ними маршем до лагеря. Пусть наши друзья видят, что мы о них не забыли. И солдаты пусть тоже видят.

— Вот именно, — равнодушно произнесла Алистрина, — всё пройдёт, как и всегда.

— Что тебе не нравится?

— То, что толку от наших маршей — ноль.

— Но это же лучше, чем просто сидеть и ничего не делать.

— А зачем делать, если нет никакого результата? Этот марш вам не разрешат проводить. Опять тебе пересчитают ребра дубинкой и разобьют очки. Так в чём смысл таких результатов?

— Я вижу, — обиженно кинул Шеймас, — ты успела разочароваться в протестной деятельности.

— Наверное, — согласилась она. — А ещё не хочу, чтоб ты загремел в больницу. Что я тогда скажу твоей матери?

Шеймас ничего не ответил, и Алистрина поспешила уйти в свою квартиру.

Через неделю за городом действительно состоялся марш против незаконных арестов. Стоило только людям с транспарантами в руках приблизиться к колючей проволоке, коей огородили тюрьму, как солдаты без предупреждения открыли огонь резиновыми пулями и пустили в толпу слезоточивый газ.

— Ну что, сильно ты помог Финбару? — решила поддеть Шеймаса Алистрина, когда тот вернулся домой.

— Через неделю пойдём снова, — лаконично ответил он, — теперь уже через Дерри. Хорошо бы, если б вдоль маршрута не было людей из ИРА, — как бы невзначай упомянул он, — чтобы не случилось провокаций, а то солдаты слишком нервные.

Алистрина его намек поняла. Значит, он догадывается, что она изменила мирному демонстрационному движению с парамилитаристами. Но он не ругался и не подавал виду, что обижен. Значит, мальчик всё же понимает её, хоть и не знает об истинных причинах её поступков.

Пожелание Шеймаса Алистрина настойчиво донесла до командования деррийской ячейки, и с ним согласились.

В воскресенье к двум часам дня Алистрина пришла на площадь, откуда должен был начаться марш, и разыскала в толпе Шеймаса.

— Как? — удивился он, — я думал, ты не должна приходить.

Алистрина переняла из его рук плакат с надписью: «Любой человек считается невиновным, пока его вина не доказана», и ответила:

— Сегодня я хочу быть таким же мирным активистом, как и ты. Можно?

Шеймас тепло улыбнулся и взял Алистрину за руку. Это было примирением.

Марш двинулся на север. Впереди на малой скорости ехал грузовик с углём, а за ним следовали тысячи демонстрантов. На каждой улице к маршу присоединялись всё новые и новые прохожие. Никто в Свободном Дерри не остался равнодушным к призыву освободить невиновных.

Зря Шеймас боялся провокации со стороны обеих ИРА — это из рук простого школьника на армейские баррикады полетел первый камень. За десять минут марш превратился в бедлам — людей поливали из брандспойтов, обстреливали резиновыми пулями, травили слезоточивым газом.

Алистрине стало даже весело. Мокрая с ног до головы она поняла, что за три с половиной года участия в маршах такое с ней власти ещё не делали.

— Что ты смеёшься?! — с укором кричал ей Шеймас, тяня за руку прочь. — Что смешного?!

А Алистрина всё смеялась. Как это нелепо, стоять посреди улицы в конце января вымокшей до нитки и даже не думать о том, что надо идти домой. Ей хотелось продолжения боя, хотелось присоединиться к мальчишкам и запулить камнем в солдатскую каску. Всё нутро распирало от рвущейся наружу отваги, никакого страха не было и в помине. Но она не успела ничего сделать.

В толпе демонстрантов раздались отчаянные крики. Казалось, вся улица окрасилась красным. Люди падали на дорогу, а их кровь текла по мокрому асфальту. В страхе Алистрина крутила головой по сторонам, не зная, куда деться. Рука Шеймаса потянула её вниз, и невольно Алистрина упала вслед за ним. Из его груди хлестала кровь, а губы вздрагивали в беззвучной мольбе.

Она знала что делать, ведь не зря два года была госпитальной медсестрой. Алистрина спешно стянула с себя куртку, чтоб зажать его рану. Два внезапных толчка толчка ударили в спину и плечо, и она невольно повалилась на Шеймаса.

— Ничего, ничего, — глядя его по голове приговаривала она, — сейчас всё закончится, и мы отвезём тебя в больницу…

Она хотела сказать больше, но не дал острый кашель. На асфальт брызнула чёрная кровь. Только сейчас Алистрина поняла, что ранена, как в 1942 году, когда красноармейцы стреляли в зимнем лесу, сидя на деревьях. А сейчас английские снайперы, видимо, открыли огонь с крыши дома напротив.

Мимо лежащих на дороге людей проехал БТР — военные прорвали баррикады и вошли в Свободный Дерри. Воздух пронзали крики и звуки выстрелов, а Алистрина обнимала Шеймаса, заслоняя его неподвижное тело своим. Ещё один раненый мужчина стонал по ту сторону дороги. Алистрина собиралась помочь и ползком двинулась к нему, но ту же получила пулю в шею. Кровь хлестала из горла, Алистрина не смогла крикнуть, предупредить — один из демонстрантов размахивал белым платком, пригибаясь, шёл к ним, к раненым. Она увидела только, как фонтан крови вылетает из его виска и он замертво падает рядом со стонущим. А потом глаза закрылись и в голове вспыхивали лишь звуки боя.

Алистрина открыла глаза только когда почувствовала, как кто-то пытается перевернуть её на спину. Это был врач скорой помощи.

— Ему… — прохрипела она, протянув руку в сторону Шеймаса, — он ранен.

— Не разговаривайте, — оборвал её медик, прижимая скрученную марлю к шее.

На лице его читался испуг, видимо от происходящего вокруг и непонимания того, что же он видит сейчас перед собой. Алистрина набралась сил и отвела его руку от себя.

— Не трогай меня, — злобно произнесла она. — Иди к Шеймасу.

— У вас тяжелое ранение, — настойчиво произнёс он, не сводя глаз с почерневшей материи.

Алистрина замахнулась для удара, но врач увернулся.

— Я не разрешаю тебе помогать мне. Понял?

Больше он не рискнул приближаться в ней. Кругом было немало людей, кому он был куда нужнее.

Шеймаса отвезли в госпиталь. Когда один из медбратьев помог Алистрине подняться на ноги, она согласилась ехать с медиками, но только, чтобы быть рядом с Шеймасом. Она чувствовала холод от мокрой одежды и как влажная корка крови запекается на спине. Она чувствовала свербящую боль в легком, как саднит плечо и покалывает в горле, но упорно не давала врачам себя осмотреть.

В госпитале от медсестер Алистрина узнала, что во время бойни одну из машин скорой помощи остановил военный патруль. Солдаты арестовали всех медиков, а раненого забрали с собой в военный госпиталь, но привезли его туда уже мертвым — скорее всего, убили по дороге.

Ранение Шеймаса было тяжёлым, но он оставался в сознании. Алистрина просила докторов сказать ей правду — если необходимо купить нужные лекарства, она сделает всё, что нужно. Её успокаивали и призывали ждать.

— Я видел… — шептал Шеймас, пытаясь сфокусировать на Алистрине подслеповатый взгляд, — в тебя попали.

— Не страшно, — говорила она, поглаживая его руку, — только поцарапало.

— Нет… я видел… у тебя совсем чёрная кровь…

Алистрина наклонилась к самому уху и успокаивающе прошептала:

— Тебе показалось. Ты спи. Я приду завтра. Каждый день буду приходить.

Вечером в штабе деррийской ячейки ВИРА командир был готов рвать и метать:

— Ты попросила, чтоб мы не совались на марш, вот мы и не совались. Довольна?! тринадцать гражданских убиты и четырнадцать ранены. Убили шестерых подростков, почти детей!

— С вами убитых было бы больше, — монотонным голосов произнесла Алистрина.

— Конечно больше, но с английской стороны. А так, ты знаешь, сколько из них убито?

Она прикурила уже третью сигарету и отрицательно кивнула.

— Ноль! И после этого эти собаки будут говорить, что среди демонстрантов были вооруженные люди. Да если б они были, то были бы и убитые солдаты. А так среди них даже раненых нет. — Он снова обратил взгляд на мрачно сидящую в углу Алистрину. — Я понять не могу, ты ранена или нет? Днём мне вообще сказали, что тебя убили.

— Надо отвечать, или по мне всё-таки заметно, что я живая? — съязвила Алистрина и нервно закашлялась от дыма.

— Заметно, но не особо. Прекращай курить.

— Так надо, — произнесла она.

Командир продолжал и дальше плевался желчью в адрес англичан, бойцы согласно его слушали и то и дело вставляли свои замечания. А Алистрина продолжала курить и кашлять, пока не выплюнула в кулак свинцовую пулю. По счастью, никто этого не заметил.

— Солдаты расстреливали тех, кто шёл на помощь. — Наконец Алистрина смогла вставить и свое замечание. — Это такая армейская тактика, подстрелить вражеского солдата на открытой местности и ждать, когда на его крики придут сослуживцы, чтобы перестрелять и их. Это военная тактика, когда бои идут между двумя армиями. Двумя, а не военными и гражданскими.

Этот день стал вторым Кровавым Воскресеньем в её жизни. Первое состоялось в январе 1905 года в Петербурге. Ей было всего пять лет, когда она впервые увидела, как солдаты стреляют в людей, идущих с иконами, а молодчики забивают полицейских. Стало быть, картины насилия преследуют её с самого детства, насилие живёт с ней и в ней почти всю жизнь.

— Что задумалась? — окликнул её командир, — как планируешь делать дальше? Что будешь делать?

Алистрина медленно повернула ноющую шею, чтоб посмотреть командиру в глаза.

— Я долго держалась, почти два с половиной года, когда ввели войска. Больше терпеть не могу. Никто больше не посмеет целиться мне в спину. Скажи где и когда, я приду и убью столько британских солдат, сколько ты мне скажешь.

По виду командира было заметно, что это холодное заявление напугало его:

— Сначала в себя приди, — мрачно заключил он. — Мы с тобой потом поговорим.

На третий день в Дерри прошли похороны. А в Дублине все рабочие города не вышли на работу в знак траура. Сто тысяч человек вышли скорбеть на улицы. Они принесли к британскому посольству тринадцать гробов, обёрнутых чёрными флагами, а после напалмовыми бомбами сожгли посольство дотла.

Целый месяц, что Шеймас провёл в госпитале, от его постели не отходила мать, что приехала из Кулмора. Алистрину в палате она встречала сдержанно — слишком часто потенциальная, по её мнению, невестка отлучалась из города, слишком мало времени проводила рядом с её мальчиком. Как-то случайно Алистрина подслушала их разговор, стоя у дверей палаты:

— Мам, не говори глупостей, Алистрина остановила мне кровь, я помню, что она заслонила меня собой, когда стреляли. Как ты можешь её попрекать?

— Если она такая распрекрасная, то почему неделю здесь не появляется?

— У неё дела в Белфасте, — неохотно отвечал Шеймас. — Я говорил тебе, она волонтёр двух комитетов и нашей ассоциации.

— Какие могут быть дела в Белфасте, пока ты здесь? Послушай меня, сын, материнское сердце меня не обманывает. Она ведь тебя не любит.

Шеймас ничего не ответил. Он ведь и сам прекрасно знал, что не любит, Алистрина никогда этого от него не скрывала. Зато она всегда нуждается в нём, это он прекрасно понимал.

В тот день Алистрина так и не решилась зайти в палату. Она лишь тихонько проникла в сестринскую комнату, пока там никого не было, и без всяких угрызений совести стащила бутыль со свежеперелитой от донора кровью.

Когда Шеймаса, наконец, выписали, Алистрина уличила момент, пока его мать ходила по магазинам и пришла в его квартиру:

— Пожалуйста, — она вложила в его ладонь конверт, что когда-то получила от Родерика, — уезжай в Ирландию.

Шеймас сделал вид, что не понял её и пошутил:

— Но мы и так на острове Ирландия.

— Ты понял, о чём я. Забирай мать, и переезжайте вдвоём в Дублин. Здесь у тебя будущего нет.

Шеймас немного помолчал, прежде ем сказать:

— Мне кажется, ты слишком драматизируешь. Я выздоровел, сейчас со мной всё в порядке.

— Тебя почти убили, — резко выпалили Алистрина, не в силах слушать его оптимистическую чушь. — Подумай о матери, она ведь так тебя любит. Это неправильно, когда родителям приходится хоронить своих детей.

— Я и не собираюсь умирать в ближайшие сорок лет.

— Значит, ты прекращаешь активистскую деятельность?

— Нет, это моя борьба за родную землю, я не в праве её оставить только потому, что словил пулю и испугался. Мой долг продолжать говорить и кричать, пока нас не услышат.

— Не услышат, — горько констатировала Алистрина. — Шеймас, если это единственное, что тебя держит здесь, то не волнуйся и уезжай. Я продолжу нашу борьбу за двоих.

Он долго смотрел ей в глаза, видимо, пытался понять, насколько серьёзны её слова.

— Я знаю, что у тебя на уме, — наконец, произнёс он. — Это неправильно, так нельзя.

Алистрина лишь отрицательно мотнула головой:

— Я знаю, что ты не посмеешь никому сделать больно. Такой ты человек, Шеймас, добрый и отзывчивый. А я не такая, назло я отвечу злом, потому что по-другому больше не могу. Четыре года я терпела, а больше не стану.

— Почему четыре? — не понял он.

Алистрина осеклась. Вербовка и приезд в Ольстер сильно изменил её взгляды на жизнь и саму себя, но Шеймасу знать об этом не нужно и даже нельзя.

— Четыре года назад мы познакомились, на демонстрации, помнишь?

Улыбка осветила его лицо, значит, тот день был дорог его сердцу. Но тут вернулась мать и разговор Шеймаса и Алистрины сошел на нет.

— Почему ты вчера не ходила в церковь? — Тут же женщина решила попрекнуть Алистрину.

Это было трудно объяснить. Александра Гольдхаген могла вводить в заблуждение окружающих и называть себя Алистриной Конолл, урожденной ирландкой-католичкой из Кастлдерга, раз того требовала легенда. Но церковь не то место, где уместна ложь — Бога обмануть не получится. А она другой веры и при крещении нарекли её другим именем, молиться и принимать таинства научили иначе. Но даже этого Александра не делала уже много лет.

— Давно ты была на исповеди?

— Давно, — честно и пристыженно призналась она.

— Очень плохо, — насупилась мать Шеймаса — А ещё крест носишь, неправильный какой-то… — и, больше ничего не сказав, удалилась на кухню.

Алистрина вновь сунула Шеймасу конверт. На сей раз он открыл его и удивлённо спросил:

— Откуда у тебя эти деньги?

— Аванс.

— За что?

— За будущую покорность.

Шеймас протянул конверт обратно, но Алистрина его не приняла.

— Откажись, — умоляюще произнёс он. — Верни их обратно.

Алистрина отвела его руку с деньгами от себя и с нажимом сказал:

— Уезжайте вдвоем в Дублин.

— Тогда поедем все вместе, втроём.

Она покачала головой.

— Но ты ведь приедешь потом? — сдавшись, спросил Шеймас.

— Конечно, — тут же кивнула Алистрина, прекрасно понимая, что вряд ли так и сделает.

— Когда?

— Скоро. Разберусь со своими делами и приеду.

— Тогда я подыщу нам квартиру, присмотрю и тебе работу. А потом проедем вдвоем по всему острову, посмотрим все курганы и круглые башни.

— Сдались тебе эти башни.

— Это ж наша история. В них есть загадка.

Алистрина только кратко кивнула. Кажется, и Шеймас прекрасно понял, что ничего из этого у них не случится.

Через три дня Алистрина проводила Шеймаса с матерью к автобусному вокзалу. Вечером она уже была в штабе, где командир сказал ей:

— Ты говорила, что терпение твоё иссякло. Говорила, что ждёшь приказа. Так вот, слушай мой приказ… — он вложил в её руку револьвер, но не успел закончить речь, как Алистрина тут же спросила:

— Скольких?

Командир помрачнел, увидев такое рвение:

— Хотя бы одного. И вернись живой — это мой приказ.

В ту ночь Алистрина, не таясь, зашла в протестантскую часть города. Недолго ей пришлось ошиваться около паба — подвыпившие и просто пьяные солдаты покидали помещение по одному и целыми компаниями чуть ли не каждые три минуты. Она выбрала одного, вернее тот солдат думал, что это он сам подцепил девицу. Его приятель хотел идти за ними следом, говоря, что даже в увольнении нельзя ходить по городу одному, но тот ответил, что он с дамой и третий им не нужен. Алистрина не возражала, она вообще старалась не говорить, дабы не выдать ирландский акцент, единственный, каким она владела после обучения в лагере на острове Джерси.

Она повела солдата в парк на окраине города, а он был достаточно пьян, чтобы всерьёз выбирать между кроватью в квартире и скамейкой около деревьев. Когда он в нетерпении начал хватать Алистрину за бедра и ягодицы, ей тут же вспомнился другой английский солдат, которого она встретила в далеком 1945 году, когда бежала прочь из Берген-Белзена от красноглазого двухметрового чудища в человеческом обличии, что вонзило ей нож в сердце, и его подельника, что всадил ей пулю в голову. Тот английский солдат тоже тянул свои руки, куда не следовало, а ещё бил и сдирал с неё одежду. Этот пока только пристаёт, а может вот-вот рухнет на землю и забудется пьяным сном. Тому, из 1945 года, она выкусила глотку, спасая женскую честь. А этот уже начал лезть одной курой под блузку, другой — под юбку.

— Не понял, — еле ворочая языком, пролепетал он, нащупав около женских трусиков, совсем не то, что ожидал.

— Да-да, красавчик, — произнесла Алистрина, отпихнув его руку, и доставая из-под резинки чулок револьвер, — Именем Временной Ирландской республиканской армии ты приговорен к смерти.

Первым выстрелом она ранила его в пах и с минуту равнодушно смотрела, как он корчится на земле, не в силах даже позвать на помощь. Вторая пуля угодила ему в голову и солдат тут же затих. Вот и всё, сделано. Второй человек, которого она убила за семьдесят три года своей жизни, и тоже британский солдат. Алистрина спрятала револьвер обратно и наклонилась к телу, чтобы оторвать от формы убитого нашивку парашютного полка, того самого, что расстрелял марш в день Кровавого Воскресенья.

В ту же ночь она принесла трофей командиру. Он ничего не сказал, только с опаской посмотрел в её бесстрастное лицо. Через неделю он объявил, что Алистрину вызывают в Белфаст:

— Надолго, — пояснил он. — Так что прихвати свои вещи, желательно все.

Алистрина только усмехнулась и посмотрела на командира в упор:

— Что, страшно стало? Или того парашютиста пожалел?

— А ты сама-то себя не боишься?

— С чего вдруг?

— Да так… — недовольно произнёс он и постарался отойти от Алистрины подальше.

— А чего ты ждал? — с вызовом вопросила она. — Ты сказал мне убить военного, и я выполнила приказ. Или ты думал, что я приду к тебе в слезах и соплях от нервного потрясения? Так ведь кончились у меня слезы.

— Оно и видно.

— Правда?

Командир только окинул её недоверчивым взглядом и заключил:

— В Белфасте считают, ты им нужнее. А я считаю, что в Дерри тебя ничего больше не держит. Шеймас ведь тебя бросил?

От неожиданности такого заявления Алистрина рассмеялась ему в лицо:

— Ты думаешь, только брошенная женщина может пристрелить другого мужчину в отместку?

— Я следил за новостями, знаю, как ты его убила и куда стреляла.

Алистрина только покачала головой.

— Ну, ты и дурак, командир. Да, лучше поеду в Белфаст, мы бы с тобой и вправду не сработались.

На следующий день, когда Алистрина, взяв свои пожитки, приехала в Белфаст, город бурлил от возмущения, страха и непонимания. В одном из ресторанов в центре города взорвалась бомба — два человека были убиты и сто ранены. Говорили о залитой крови улице, оторванных руках и ногах, ослепших с окровавленными лицами людях, что выползали из дымящегося здания.

В штабе белфастской бригады разговоры были другие.

— Полиция обвиняет в этом нас, — ходя из стороны в сторону, грозно говорил командир Туми.

— Что за бред? — возмущались бойцы. — С чего нам убивать мирных католиков? В том ресторане ведь были только наши люди.

— Я вам говорю, — настаивал один осведомленный паренёк, — во всем виноваты лоялисты. И всё это из-за чёртового гимна чёртового объединенного королевства. Я знаю, в том ресторане хозяин просто отказался его играть. Лоялисты своё недовольство ему высказали. Потом угрожали. А сегодня угрозу выполнили.

— Трусливые псы, даже не взяли на себя ответственность. Кто проводит теракты и не заявляет о своей причастности? Зачем их тогда вообще проводить?

— Такая тактика называется провокацией, — подала голос Алистрина. Бойцы тут же обратили на новенькую внимания. Беззаботно покуривая сигарету, она изложила своё видение ситуации. — Исполнитель не взял на себя ответственность только потому, чтобы сейчас в теракте можно было обвинить нас. Вот увидите, газеты всю неделю будут писать, что ВИРА убивает католиков. Они настраивают наших же людей против нас. Они добиваются того, чтобы католики забыли битву за Шорт-Стренд, оборону Свободного Дерри, когда всем миром стояли за общее дело. Англичане хотят, чтобы сейчас люди отказались нас поддерживать. Это провокация лоялистов и властей против ВИРА.

— Дело говорит, — произнёс один здоровяк, мотнув головой в сторону Алистрины, и обратился к командиру. — Что делать будем? Как отвечать?

Командир Туми в ответ метнул взгляд на Алистрину:

— Вот наш специалист, она и будет думать, как и какими средствами нам нанести адекватный ответ.

— Ну, — протянула Алистрина, — командир здесь вы и ответственность за все действия батальона исключительно на вас…

— А вы полагаете, мисс, я об этом не знаю? — с твердостью в голосе произнёс он, — Знаю, и прекрасно. С ответными мерами у нас в последнее время много проблем и неудач.

— Знаю. Будем решать.

Алистрину поселили на квартиру одной из девушек-добровольцев, сказав, что отныне они будут работать в паре. Дарси оказалась бывшей студенткой миниатюрного телосложения, с тёмными волосами по плечи и вечно растрёпанной челкой. Перспектива жизни в одной квартире с соседкой Алистрину не особо обрадовала, но с другой стороны, как ей подумалось, это могло решить проблему поиска дарителя крови.

Дарси с интересом встретила новую соседку, о которой была уже немало наслышана. А когда девушка узнала, что им двоим поручено задание от самого командующего бригады, она и вовсе не могла сдержать восторга:

— Так что мы будем делать? — суетливо вопрошала вчерашняя студентка.

— Будем варить гремучий студень, — заключила Алистрина.

— Какой ещё студень? — удивилась она.

— Из нитроглицерина и опилок, Дарси, какой же ещё? Я тебе не повар, а взрывотехник.

— Ясно. А почему его?

— Потому что в последнее время слишком много наших бойцов подорвались на своих же бомбах во время транспортировки. Хватит уже экспериментировать со старым вспотевшим динамитом. Будем варить свой гелигнит.

Раньше, до знакомства с Джейсоном и учебы в лагерях, Алистрина считала нитроглицерин исключительно компонентом лекарства для сердечных больных. Теперь же нитроглицерин стал для неё взрывчатым веществом и маслянистым ядом.

Когда на квартиру привезли нужные компоненты, Алистрина со знанием дела приступила к изготовлению взрывчатки. Дарси с интересом любознательного ребенка следила за каждым её действием. Алистрина не стала говорить ей, что впервые (а тренировочные занятия в лагере не в счёт) взялась за изготовление почти пятидесяти килограмм опасной смеси. Таким количеством можно было бы снести скалу по камешкам, ведь гелигнит в основном использовали для горных работ. Но командование настаивало именно на таком убойном количестве взрывчатки, и не фунтом меньше. И Алистрина её делала, попутно предаваясь воспоминаниям о месяцах учебы в лагере, где ей рассказали, что именно снарядом с гелигнитом, «гремучим студнем», народовольцы убили русского императора Александра II. А ещё она вспомнила, как отец уже в Мюнхене рассказал ей, что в петербургской квартире, где они жили раньше, некогда была динамитная мастерская, и именно там народовольцы смастерили бомбу, что убила царя.

И вот теперь здесь, в Белфасте, спустя шестьдесят четыре года после жизни в бывшей конспиративной квартире террористов, Алистрина пошла по их же стопам. Какой же всё-таки парадоксальной может быть долгая жизнь.

— А так и должно пахнуть? — поморщилась Дарси.

— Как? — не поняла её Алистрина, ибо запахов, после того как переболела «испанкой» лет пятьдесят назад, не чувствовала.

— Как будто ампулу с аммиаком разбили.

В миг Алистрина поняла что случилось.

— Твою мать!.. — она резко схватила тару с взрывоопасной смесью и кинула её в таз с водой и кубиками льда.

Наблюдая, как темно-жёлтое желе плавает в воде, Алистрина, наконец, сказала:

— Ты чудо, Дарси. А я идиотка.

— А что случилось-то? — удивлённо захлопав глазами, спросила она.

— А то, что я чуть не разнесла по кусочкам твою квартиру и нас вместе с нею. И соседей.

Пять минут прошли в полной тишине. Алистрина нервно закурила, и, вспомнив о своей же выходке в Монако, поспешила затушить сигарету и произнести:

— Хватит на сегодня. Закончим завтра.

— Меня не забудешь позвать? — опасливо поинтересовалась Дарси, видимо решив, что к такому опасному занятию её больше не подпустят.

— Без тебя я теперь вообще ничего не буду делать.

Для девушки это прозвучало как комплимент.

— Теперь будешь моим носом, — заявила ей Алистрина.

— Куда ж я денусь, — рассмеялась Дарси.

— Ну да, — согласилась она, — а то точно останешься без квартиры.

Бомбу закончили делать в срок, а в белфастском штабе всё продолжались дискуссии, куда и как её подложить. Транспортировать решили автомобилем, в нём же её и договорились оставить. А с местом парковки долго не могли определиться.

— А кто там особо усердно писал, что ВИРА взорвал мирных католиков в ресторане? — вопросила Алистрина.

— Да кто только не писал.

— Все лоялистские журналюги.

— И некоторые из писак, что на подкорме у Официальной ИРА.

— Но особенно протестантские газеты.

— «Известия».

— Точно.

— Вот к их редакции автомобиль и подгоним.

— Транспортировку беру на себя, — поспешила объявить Алистрина, ведь случись что, виновата будет она одна, и даже если она пострадает, то не страшно. — А что дальше делать будем?

— Позвоним в газету, скажем, что у них заложена бомба. Пусть уводят людей, нам их смерти без надобности.

— Именно. Пусть под снос пойдёт здание их лживой редакции, в следующий раз пусть подумают, что и как писать.

— Да, а предупредим о бомбе за полчаса. Хватит же времени?

— Конечно, хватит, там ведь домик небольшой. Понаедет полиция, всё оцепит, всех из редакции выгонит.

— А если полиция найдёт бомбу и сразу успеет её разминировать?

— Вот пусть и возится с ней. Не важно, будет взрыв или не будет. Наша главная цель, посеять страх, дать лоялистам понять, что в Ольстере они нигде не будут защищены, пока смеют поносить нас. И пусть сочувствующие им сделают похожие выводы.

В намеченный день Алистрина попрощалась с Дарси, когда двое добровольцев забрали из дома их совместное детище и погрузили его в машину. От провожающих Алистрина твёрдо отказалась. Случись что, мальчишек будет жалко, себя же — нет.

Неспешно она подъехала к зданию редакции и припарковалась. Таймер был выставлен на 12:00 и в запасе было ещё полтора часа. Подойдя к телефону-автомату неподалеку и дождавшись своей очереди, Алистрина позвонила одному из добровольцев, чей номер ей дал командир, и голосом мечтательной дурочки сказала:

— Тедди, ну я вернула Нелли конспекты по социологии. Да, только что. Можешь сказать Джерри, пусть идет к ней и забирает, раз ему так срочно надо. Ладно? Ну, пока.

Алистрина положила трубку и беззаботно спешащей походкой побрела по улице, прочь от приговоренной редакции. Её телефонное сообщение не значило ничего, кроме того, что бомба на месте и сообщник может звонить в 11:30 в редакцию и сообщить им «радостное» известие.

Алистрина ещё долго гуляла по центру Белфаста в ожидании часа Х. К 11:40 она не вытерпела и завернула на улицу, где располагалась редакция. Всё было спокойно и тихо. И это её не на шутку напугало. В голове вспыхивали вопросы: где полиция, почему не началась эвакуация? Через пять минут она услышала за спиной сирены, но блюстители правопорядка и военные проехали мимо редакции и остановились на другом конце улицы. Ещё через пять минут толпа людей, подгоняемая полисменами, спешно бежала по дороге. Алистрина глазам своим не поверила и поперхнулась сигаретным дымом, когда увидела, что людей заводят в здание редакции. Не помня себя, она кинулась прочь, подальше от посторонних глаз, к ближайшей свободной телефонной будке. Она набрала номер главного редактора «Известий» и охрипшим запыхавшимся голосом произнесла:

— В вашем здании заложена бомба. У вас осталось мало времени. Эвакуируйте людей, иначе будет много крови.

Она положила трубку. Сердце бешено колотилось. Алистрина заставила себя успокоиться и уйти прочь. Но тревога не проходила.

Ударная волна едва не повалила её с ног. Дело сделано. Ничего теперь не исправить. Она шла прочь, боясь обернуться, боясь узнать, успели ли вывести из здания стольких людей или было слишком поздно.

В новостях сообщили о шести погибших и 149 раненых, среди которых были и дети. Тела двух полицейских, что осматривали автомобиль, разнесло на куски. Погибли три уборщика мусора. Возмездие по заслугам добралось только до одного единственного боевика лоялистов, что оказался на месте взрыва. По телевизору показали и панораму места происшествия: первый этаж редакции разрушен подчистую, на улице повалены деревья, в домах поблизости выбиты все стекла.

В штабе бригады общее настроение варьировалось от озлобленного к истеричному. Особо громко негодовала Алистрина, когда обращалась к командиру Туми:

— Я что, по-твоему, приехала сюда специально детей убивать?! Нет, командир, уговор был такой: я немного соображаю, как сделать взрывчатку и собрать бомбу, ты знаешь, как употребить её на благо Ольстера. Так вот я тебя спрашиваю, так ты себе представляешь успешную акцию устрашения?! Да, все очуметь как испугались! Чёрт с ними, с полисменами, но трёх уборщиков разорвало на куски, полторы сотни истекли кровью. Да, мы переплюнули тех безымянных ублюдков, что взорвали ресторан. Вот только я не подписывалась на кровавый беспредел! Был уговор, а ты его не выполнил, и всё полетело к чертям собачим! Нет уж, кровью себя вымазывать я не позволю!

Казалось ещё чуть-чуть и из глаз Алистрины посыпались бы искры. Командир Туми был подчеркнуто молчалив и стоически выслушивал критику, что было для него крайне необычным состоянием. Как правило, он и сам был не прочь постучать кулаком по столу. Но, видимо, децибелы и ярость в глазах Алистрины морально подавили даже его.

Другие добровольцы молча слушали её и не спешили вступаться за командира. Даже суетливая и бойкая Дарси притихла в сторонке.

— Вот скажи мне, командир, — продолжала Алистрина, — кто тот парень, которому ты поручил сообщить о заложенной бомбе? Нет, спрошу по-другому, ты уверен, что он сообщил именно то, что ты ему поручил, что бомба заложена в редакции «Известия», что взорвется она в 12:00? Это он должен был сказать?

— Ты и сама прекрасно знаешь, что текст был именно таким, — холодно произнёс Туми, — Ты сама должна была сообщить ему по телефону, что всё готово.

— А я и сообщила. За час с лишним сообщила! Что в моих словах для него осталось непонятным? И, между прочим, почему здесь присутствуют все кроме него? Мне бы очень хотелось услышать объяснения и понять, кто в нашей бригаде оказался слабым звеном и завалил операцию к чёртовой матери!

— Да, командир, — присоединился к ней здоровяк Джо, — нам бы тоже хотелось знать, кто тот парнишка. Потому что я сегодня весь день сидел около радио и слушал новости. Там сказали, что какой-то паренек в 11:45 позвонил в редакцию «Ирландских новостей» и сказал, что у них заложена бомба. А эти «Ирландские новости» расквартированы на соседней улице.

— Вот что я видела! — подхватила Алистрина, — полиция вела толпу с Чёрч-стрит прямо к редакции «Известий». — И она тут же обратилась к командиру. — Твой подонок, что, перепутал названия газет? И номера телефонов тоже перепутал?! А ещё у него часы опаздывали на пятнадцать минут и он позвонил позже!? Так, что ли было?

— Алистрина, — мягко, почти по-отечески осадил её Джо, — Ты успокойся, наверное. Сейчас поговорим и во всём разберемся. Только скажи, когда в «Известия» позвонила ты?

— У меня не было времени смотреть на часы, знаешь ли, искала свободный автомат. — Она раздраженно тряхнула головой и кудри разметались по плечам. — От моего звонка до взрыва прошло что-то около семи-десяти минут.

— Вот, — с пониманием заключил Джо, — а в эти семь-десять минут людей как эвакуировали с Черч-стрит в редакцию, так и продолжили эвакуировать.

— И что это значит? — недовольно вопросил кто-то из добровольцев.

— Подставили нас, — ответили сзади.

— Наверняка власти, — продолжил свою мысль Джо. — А ещё кто-то из наших. Вот мне ситуация видится так: собрались мы нашей милой компанией две недели назад, обдумали план, как разбомбить вражескую газету, а кто-то взял и сдал наш план полиции. Полиция или кто там будет поважнее её, подумали и решили, что мешать нам не надо.

— То есть?

— Как есть. А сегодня та же полиция взяла и привела сотню людей к месту взрыва, вместо того, чтоб эвакуировать из редакции тех, кто там был. И теперь по всем новостям будут говорить, что кровожадная ВИРА не только взрывает католические рестораны, но и газеты, где толпятся сотни людей. А ещё был у меня сегодня неприятный разговор с одним добровольцем из ОфИРА, моим соседом. Так вот сказал мне сосед, уж простите, дамы, — кивнул он в сторону Алистрины и Дарси, — что поимела нас контрразведка, сделала нас своими марионетками через засланного провокатора и теперь собственными руками ВИРА дискредитирует борьбу католиков за право быть свободными.

— По-моему, Джо ты слишком сильно загнул.

— Может и загнул, — спокойно согласился он. — А может надо поговорить с тем парнишкой, что должен был предупредить редакцию по телефону.

— Да, — с азартом подхватила Алистрина. — Лично я очень хочу с ним поговорить, просто жажду общения…

— Погоди, — осадил её командир Туми. — Хочу сказать вам всем, что в плане проделанной работы не имею ни к кому из вас никаких претензий. Особенно к тебе Алистрина. Ты сделала именно то, что я приказал, даже больше. Поэтому, как командир бригады ответственность за всё произошедшее я беру исключительно на себя.

— Контрмеры! — не выдержала Алистрина. — Какие примешь контрмеры? Если и дальше здесь будет твориться такой бардак, то я возвращаюсь в Дерри.

С минуту командир обдумывал её слова и, наконец, произнёс:

— Тогда поедешь со мной, — обратился он к всё ещё пылающей гневом женщине, — и ты, Джо тоже. Остальные свободны, расходитесь по домам.

Тем поздним вечером трое из белфастской бригады постучали в дверь квартиры, где жил двадцатилетний юноша по имени Эрни. При виде командира Туми парень заметно напрягся, но при виде мило улыбающейся ему блондинки тут же расслабился и переключил всё внимание на неё.

— Эрни? — певучим голосом спросила она.

Стоило ему улыбнуться в ответ и кивнуть, как Алистрина вцепилась рукой ему в горло и затащила в комнату. Командир прошёл следом, а Джо запер дверь.

Пока Эрни, задыхаясь, не рухнул на стул, Алистрина не разжала хватку. Джо ненавязчиво принялся осматривать полки шкафов. Командир Туми же твёрдым, еле сдерживающим гнев, голосом спросил:

— Эрни, скажи нам такую вещь, звонила ли тебе сегодня утром эта мисс?

Юноша в испуге завертел головой то в сторону командира, то Алистрины.

— Я… мне… — начал заикаться он, — не знаю.

— Конспекты по социологии! — рявкнула она, наклонившись к нему и вцепившись в плечо, — чтобы Джерри забрал их у Нелли!

— Алистрина, — недовольно произнёс командир и дал ей знак отойти от парня прочь. — Так был этот звонок?

— Да-да, был, — закивал Эрни.

— Когда?

— Не помню, наверное, в одиннадцать утра, а может… — осёкся он, в напряжении следя, как здоровяк Джо лазает в его вещах. — Не помню.

— Как это ты не помнишь?

— В 11:15 — тут же сказал Эрни более уверенно.

— Что за чушь? — возмутилась Алистрина. — в 10:35, дубина, я позвонила тебе…

И снова жестом командир заставил её остановиться.

— Что ты делал потом?

— Ждал.

— Сколько ждал?

— Минут пятнадцать.

— А потом?

— Потом позвонил.

— Куда?

— В редакцию.

— Какую?

— Газетную.

— Детский сад, мать твою, — ругнулась с кухни Алистрина, попутно звякая столовыми приборами.

— А-а… — заёрзал на стуле Эрни, пытаясь обернуться себе за спину, — что она там делает?

— Ножи перебирает, — пробасил Джо, посмотрев в сторону Алистрины.

— Ты не отвлекайся, Эрни, — вновь обратил его внимание на себя командир Туми. — так в какую газету ты позвонил?

— «Известия».

— А ты уверен, что именно туда? А может в «Ирландские новости»?

— Нет, в «Известия».

— А почему тогда твой звонок туда не поступил?

— А я не знаю… А почему? — завертелся он. — А может, на станции неправильно соединили?

— А может ты просто ошибся номером телефона? — подсказал командир.

— Да, — поспешил согласиться Эрни, — Точно, наверное, ошибся.

— Тогда откуда у тебя номер реакции «Ирландских новостей»? Ведь я его тебе не давал.

— Так ведь ошибся…

— Нет, Эрни, номера совсем не похожи, разве что первой цифрой.

Тут из кухни вернулась Алистрина:

— Что-то не клеится у вас разговор. Может подсобить подручными средствами? — спросила она у парня, вертя в руках тесак. — Эрни, тебе какой палец меньше всего нравится, указательный или мизинец?

Юноша хотел было вскочить с места, но ему не дал Джо, внезапно встав за стулом и прижав Эрни тяжелой рукой к месту. Другой рукой он протянул командиру Туми сверток с белым порошком.

— Значит, наркотики, Эрни? — разочарованно заключил командир.

Алистрина тут же оживилась:

— Ну, за это и руку не грех отрезать.

Тут нервы окончательно сдали и, возопив, Эрни во всём признался. Месяц назад полиция Ольстера ворвалась в его дом и устроила обыск в обыкновенно хаотичной для них манере. Полисмены сами удивились, когда нашли то, за что парня реально можно было бы отправить в тюрьму. Но в управлении посчитали иначе, и в обмен за отзыв обвинения в хранении наркотиков Эрни любезно попросили стучать на своих «республиканских друзей». И Эрни усердно стучал — так ему, любителю расширения сознания, не хотелось в тюрьму, где дурь на ужин не дают. Поэтому Эрни и предал командира Туми — получив поручение позвонить в условный день и час в редакцию «Известий» и сообщить о заложенной бомбе, Эрни тут же побежал в полицию, раскрывать коварные замыслы кровавой ВИРА. К удивлению парня, в управлении его не только не стали отговаривать от участия в злодействе, но и любезно попросили исполнить наказ командира и передать сообщение, только позвонить на другой номер и попозже и вообще сказать, что бомба заложена в другой редакции.

— Я так понимаю, — бесстрастно заключила Алистрина, не выпуская из рук тесака, — наркота ума не прибавляет. Тебе надо было пускаться в бега сразу же после полудня.

— Не хорошо ты поступил, Эрни, — пожурил его Джо. — Ты же знаешь, на наших улицах, в наших кварталах дури быть не должно. Ни продаваться, ни покупаться. А ВИРА следит за этим, потому что больше некому. А ты попался на наркоте.

— Эрни, — обратился к нему командир Туми, — ты ведь понимаешь, что предал нас?…

Заливаясь слезами, парень кивнул.

— … Значит, должен знать, что бывает с предателями.

— Да, — не унималась Алистрина, — давайте отрежем ему руку по локоть, а в больнице скажем, что он неаккуратно чистил картошку…

— Это не наши методы, — пробасил Джо, но не особо уверенно.

— Ну, тогда сразу голову, раз на его совести двойное преступление.

— Нет… прошу вас… простите меня… — трясясь всем телом, взмолился Эрни, — я исправлюсь… я брошу, завяжу… только не убивайте!

— Тогда руку отрежем, — согласилась Алистрина, и начала примериваться тесаком к Эрни, от чего парень завизжал вне себя от страха.

— Значит так, — поспешил остановить всех командир Туми. — Алистрина, иди на кухню и положи нож на место.

— Так ведь…

— На место, — ещё тверже повторил он, и женщина сдалась.

— Ладно.

Туми достал револьвер и приставил его к колену Эрни.

— Ты знаешь, — тихо произнёс он, — наказание едино для всех. Каждый может оступиться, и у каждого должен быть шанс осознать свои ошибки и исправиться…

— Спасибо… командир Туми… Спасибо, — лепетал Эрни.

— Но раз уж одно преступление потянуло за собой другое, ты должен понять…

— Да-да, — поспешил согласиться с ним парень, — только не она… Только не резать…

— Я понял тебя, Эрни, я пойду тебе навстречу. Только не кричи. Джо…

Здоровяк тут же нашёл в комнате толстый карандаш и поднес ко рту Эрни, чтобы тот закусил его зубами и не орал. Алистрина подошла к телефону и набрала номер скорой помощи:

— Приезжайте на Лисбёрн 20, тут человек неудачно повредил коленные чашечки… Да обе, сам идти не может. Приезжайте.

Раздалось два быстрых выстрела — в правое колено и сразу же в левое. Все трое членов ВИРА мигом покинули квартиру, а Эрни, истекая кровью и корчась на полу с карандашом в зубах, остался дожидаться скорую.

Через пять минут молчаливой прогулки, Джо не выдержал и спросил у Алистрины:

— Ты вправду бы отрезала ему руку?

— А я, по-твоему, совсем больная? — возмутилась она такому предположению. — Раз уж мы стали террористами, надо уметь сеять этот самый террор, то бишь, страх.

— Что-то мне кажется, ещё чуть-чуть и ты бы свою угрозу выполнила.

Алистрина поморщилась.

— Знаешь, сколько бы кровищи расхлестало по сторонам? А оно нам надо? Уж лучше просто пристрелить.

— Пристрелили уже. Будет теперь хромать на обе ноги и вспоминать тебя.

— Почему меня?

— Потому что ты бы поступила с ним куда суровее.

По прошествии двух с половиной месяцев со дня бойни в Кровавое Воскресенье власти, наконец, сподобились опубликовать отчет о расследовании произошедшего. Их мысль была прямолинейной: протестующие сами виноваты, что их расстреляли.

Полиция и армия сделали из этого должные выводы. Не прошло и недели, как одиннадцатилетнего мальчика солдаты убили резиновой пулей, а тринадцатилетнюю девочку расстреляли лоялисты.

Командир ВИРА МакСтифейн получил бомбу в посылке и теперь ходил с обожжённым лицом, зато живой. Именно он затеял переговоры с министерством по делам Северной Ирландии о временном перемирии и втянул в него других белфастских командиров, в том числе и Туми.

— А я предупреждаю, — нудила Алистрина, — только зря время потратите.

— Зато выиграем инициативу.

— И в чём это?

— Пообещаем сложить оружие в обмен на то, что армия покинет Ольстер к 1975 году.

— Три года? Не долго ли для отступления? Тут не сибирские просторы, а маленький кусочек маленького острова.

Но кто бы из высшего командования ВИРА стал слушать мнения рядового взрывотехника? Отрезвление к командиру МакСтифейну пришло только через три недели. Командир Туми донёс до своих бойцов весть, что переговоры сорваны британской стороной.

— Что, захотели два моста вместо одного? — насмешливо спросила Алистрина.

— Ты о чём?

— Да так…

— Ну, что-то вроде того, — понуро кивнул Туми. — Не поделили с нами три казармы.

— Три? Ну, конечно, это серьёзный повод поссориться, — продолжала хохмить Алистрина. — Две, конечно, не вопрос, а вот три…

— Ну, хватит, — стукнул кулаком по столу командир, — МакСтифейн настроен решительно. Ему нужно много людей определенной квалификации. Я сказал, что у меня есть ты.

— Так, — протянула Алистрина, понимая, что дело принимает серьёзный оборот. — Хорошо же ему подпалили физиономию, раз он жаждет мести.

— А ты?

— Я? Я всегда готова подать это холодное блюдо.

— Но я помню, в прошлый раз ты осталась недовольна.

— Тогда были голые эмоции, командир. Помнится, к концу дня мы прояснили все скрытые моменты.

— Да, так и было. Так каково твоё мнение сегодня?

— Оно очевидно. Властям не жалко своих граждан, ни первого, ни второго сорта. Им плевать на протестантских детей, которых они ведут к заведомо известному им месту взрыва, так почему о них должны заботиться мы, в то время как дети католиков погибают от армейских пуль?

И все белфастские бригады принялись готовиться ко дню, который позже окрестят «кровавой пятницей». План был грандиозен, а исполнение не менее выдающимся.

— Раз британцы не хотят отказываться от своей ольстерской колонии, — вещал накануне командир Туми, — тогда мы превратим город в коммерческую пустыню. Наша цель — торговые центры, наша задача — отвратить людей от бессмысленной траты денег, которые затем уйдут из Ольстера на счета торговцев-толстосумов в лондонские банки, в то время когда половина ирландских католиков голодает и не может позволить себе купить ничего кроме еды.

Алистрина выбила себе право собирать бомбы для мест, где ожидается меньше всего людей, и право лично известить власти о взрыве за полчаса. И ей пошли навстречу, лишний раз напомнив, что ВИРА не ставит целью убийство в этой акции людей. Истинная цель — экономический ущерб для города, чтобы Белфаст для Британии стал убыточным и, как желаемое следствие, ненужным бременем, от которого дешевле отказаться, чем и дальше тянуть за собой это балласт.

Настало время для тактики выжженной земли в эпоху капитализма. В пятницу после полудня двадцать шесть автомобилей с двадцатью шестью бомбами разъехались по всему Белфасту. С двух часов дня и до 3:30 каждые три минуты город получал очередное телефонное извещение и содрогался от взрыва, словно от артобстрела. Чёрное облако висело над Белфастом, над разрушенными домами, мостами, автостанциями, магазинами и банками. Как ни старались ВИРА, и как ни упорствовала полиция, но были погибшие и раненые, но куда меньше, чем при взрыве одной единственной бомбы у редакции «Известий». Власти и в этот раз успели отличиться, эвакуировав людей от одного места взрыва к другому. В ВИРА не сомневались, полицией так и было запланировано и поделать тут ничего нельзя: на совести бомбистов лишь груда кирпичей, кровь — на руках властителей.

Глава седьмая

1972–1973, Ватикан

После реорганизации статистического бюро Ватикана отец Матео Мурсиа лишился места, где неустанно трудился последние пять лет. Он успел подумать только: «Это конец», и уже готовился известить Ника Пэлема, что их авантюра по внедрению в Ватикан бездарно окончена, как отца Матео попросили зайти в приёмную монсеньора Ройбера.

— Вам, наверное, известно, — начал разговор епископ, — что я являюсь заместителем секретаря конгрегации по делам духовенства. В этой конгрегации в основном приходится заниматься вопросами дисциплины, апостольства и имущества. Примерно два раза в месяц проходит заседание коллегии кардиналов. Префект определяет повестку дня, я разрабатываю по этой повестке список конкретных задач, мой заместитель наряду с другими служащими готовит по нему материалы и предложения. Как считаете, сможете справиться с таким кругом задач?

Вопрос был крайне неожиданным, что отец Матео на миг растерялся. Идя на эту встречу, он ожидал разбирательств и обвинений по вопросу дисциплины, апостольства или имущества, но никак не предложение работы личного секретаря. Он не знал, что и ответить. Монсеньора Ройбера это молчание заставило немного поволноваться.

— Я понимаю, — сказал он, — это не то же самое, что работа в статистическом бюро. Там вам приходится иметь дело с сухими цифрами, здесь же нужно готовить досье на живых людей, а иногда и беседовать с ними. Я наслышан о той печальной истории с секретарем кардинала Оттавиани…

Вот в чём дело… Значит, слух о кающемся фальсификаторе писем всё же достиг ушей служащих конгрегации по делам духовенства. Удивительно, что они так и не начали своё разбирательство этого вопиющего случая, а монсеньор Агустони так и не покинул Ватикан, а лишь сменил должность и перевёлся в другую префектуру.

— Вы полагаете, — не без ехидства начал Мурсиа, — что на допросах провинившиеся священники будут тут же выдавать мне имена своих тайных жён и детей?

Монсеньор Ройбер вздохнул:

— Если бы проступки клира ограничивались только этим… Конечно, отец Матео, служитель церкви должен быть чист, но все мы люди, а значит, все мы грешны. Но грехи иных служителей ложатся чёрным пятном на тело всей Церкви. Может вы слышали, как десять лет назад на Сицилии разоблачили банду четырёх монахов? Да, именно что банду! Их судили за убийство и вымогательства… Очень тяжело слышать о подобном, но это данность и с ней надо что-то делать. И для этого необходимо больше информации, больше документов… В бюро вы ведь занимаетесь составлением Понтификального ежегодника?

— Так и есть.

— Это хорошо, стало быть, в вашем распоряжении сейчас картотека на всех тех, кто в ежегоднике упоминается.

— Была, до сегодняшнего дня, — напомнил Мурсиа.

— Надеюсь, — многозначительно произнёс монсеньор, — если вы примете моё предложение, двери статистического бюро не закроются для вас навсегда и в вашем, а если вы примите мое предложение, то и в распоряжении конгрегации, всегда будут эксклюзивные материалы.

— И я на это надеюсь.

— Так стало быть… — в надежде протянул монсеньор Ройбер.

— Для меня было бы большой честью стать вашим секретарем.

С этого дня в жизни отца Матео наступили безрадостные времена. Соглашаясь на службу в конгрегации по делам духовенства он думал, что эта работа будет похожа на ту, что он проводил, будучи квалификатором Инквизиции четыре века назад. Отчасти так оно и вышло, но Мурсиа и представить себе не мог, с какими проступками и преступлениями клира ему придется столкнуться. Уж лучше б он собирал досье на женатых священников и монахов-прелюбодеев… Но нет, все оказалось не так приземлённо и оттого куда страшнее. Теперь отец Матео полностью удостоверился в том, что Второй Ватиканский Собор придал Церкви новый импульс, вот только отныне она по инерции явно двигалась в пропасть.

Первым «подследственным» отца Матео стал священник средних лет из Голландии, на которого поступила жалоба от прихожан.

— Когда впервые, — спрашивал Мурсиа в ватиканском рабочем кабинете смущенного священника, вызванного из Амстердама, — вы начали служить мессу по новому чину?

— Сразу же, как его святейшество обнародовал новый служебник.

— Значит, два года, — заключил Мурсиа, и глянул сначала на письмо с жалобой, которое и так знал наизусть, и снова на провинившегося отца, отчего тот поспешил потупить взор. — Стало быть, за два года вы успели изучить текст нового служебника досконально, сопоставить его со старым текстом, сделать выводы о характере нововведений в служении мессы, правильно?

Священник замешкался под немигающим взглядом бывшего квалификатора Инквизиции и, потому, дрогнувшим голосом произнёс:

— Да, конечно, я прочёл всё… и… я решил, что… в общем…

— Скажите, где в тексте нового служебника вы прочли, что причащаться святыми дарами можно под видом не хлеба и вина, а кока-колы и бутербродов?

Внутренне Мурсиа передернуло от того, что пришлось произнести, но именно так и обстояло дело в одном из амстердамских приходов.

— Понимаете, — поведал в своё оправдание голландский священник, — в наши непростые времена, когда вера в людях угасает, задача Церкви вернуть их в своё лоно. Ту мессу я служил специально для подрастающего поколения, школьников, и потому использовал символы наиболее понятные для них. В моих помыслах не было ничего дурного.

— Однако часть умудренных жизнью прихожан написала, что сочли ваши благие порывы кощунством. По их мнению, Святой Дух не может сойти в бутылку кока-колы и нарезанный хлеб с колбасой.

— Но это же пережитки старого мышления, — как само собой разумеющееся выдал священник. — Неужели вы считаете, что для Святого Духа есть вещи ему не подвластные? Если он может присутствовать в хлебе и вине, то почему не может быть в газированном напитке и бутербродах?

Маневр амстердамца был хитёр. Действительно, Мурсиа бы никогда не посмел умалять могущество Святого Духа. Поэтому он зашёл с другой стороны:

— Скажите, чем, по-вашему, является месса? Каков её главный посыл для паствы?

— Это собрание в память о тайной вечере, — как ни в чём не бывало отвечал священник, — на нём паства и председатель собрания могут читать писание, молиться и вспоминать о последнем пасхальном ужине, где присутствовал Спаситель и апостолы.

«Ересь лютеранства», — машинально вывел Мурсиа на листе бумаги и тут же свою запись зачеркнул. Это замечание было бы справедливо ещё лет десять назад, когда месса считалась примирительной жертвой, таинством, где Христос присутствует в святых дарах, и хлеб становится его телом, и вино превращает в его кровь. А теперь после реформы служебника месса лишь вечер воспоминаний без всяких чудес…

— Хорошо, — каменным голосом заключил Мурсиа, — тогда скажите, почему проводя мессу для старшего поколения, вы под святыми дарами предлагали прихожанам виски и пирожные?

— Но не подавать же мне взрослым людям кока-колу.

Мурсиа едва подавил нервный смешок и вместо этого одарил священника таким взглядом, что тот нервно заёрзал на стуле.

— Стало быть, — держа себя в руках, спросил отец Матео, — сам факт присутствия на мессе виски вас не смущает?

— А что такого? Вино тоже содержит алкоголь.

— Но не пятьдесят же процентов. Где в новом служебнике сказано, что, — едва не поморщившись, повторил отец Матео, — вечер памяти о тайной вечере должен стать дружеской попойкой?

— Вы всё не так понимаете, — тут же затараторим амстердамец и пустился в долгие рассуждения о смысле святых даров и насущных потребностях современных прихожан.

Отец Матео внимательно слушал его и записал каждое произнесённое им слово в отчёт, и в конце заключил:

— Я вас понял. Всё сказанное вами я донесу до сведения монсеньора Ройбера, а он в свою очередь представит ваши слова совету кардиналов. О своём решении они сообщат позже.

На этом Мурсиа расстался с понурым амстердамцем. Через три дня состоялось заседание конгрегации и поступок голландского священника был решительно осуждён кардиналами. Больше в католическом мире кока-колой никто не причащался. Но что характерно, на провинившегося священнослужителя не наложили дисциплинарного наказания — не сослали на пару лет в монастырь и не запретили вести службы. Этот затейник и новатор так и остался при своём приходе, что для отца Матео было крайне огорчительным фактом.

Голландские приходы вообще подкидывали Мурсиа немало поводов для удивления, негодования и тихого ужаса от падения нравов и обмирщения Церкви.

— Почему во время мессы, — спрашивал он уже другого священника из Гааги, — Тело Христово прихожанам раздавала женщина? Это ведь ваша прерогатива как священнослужителя, но никак не мирянки.

— Но ведь согласно постановлению Второго Ватиканского Собора, — удивлялся тот в ответ, — Церковь должна теперь проявлять терпимость.

— Не улавливаю ход вашей мысли, — честно признался Мурсиа.

— Так ведь во время мессы священник не может быть в единственно уникальном положении. Все присутствующие на собрании люди служат мессу, так почему бы прихожанам не разделить обязанности священника между собой?

— Очевидно потому, что при рукоположении епископ наделил именно вас правом отправлять таинства, а их нет. — Оппонент хотел было возразить, но Мурсиа опередил его вопросом. — А исповедуют мирян в вашем приходе тоже миряне?

— Нет, — почти удивлённо ответил тот, видимо, подумывая ввести и такую практику. — Но я счёл справедливым дозволить женщине подавать святые дары, ведь столетиями Церковь угнетала женщин, но теперь в век равноправия и терпимости наш долг отвести в богослужении женщине свою роль.

Мурсиа не стал допытываться, что гаагский священник считает вековым угнетением женщин, рассчитывая услышать только глупости о ведьмах и кострах инквизиции. Спросил же он о другом:

— Согласно прошлогоднему заявлению, папа резко осудил саму идею женского участия в службе, если она не монахиня, разумеется. И ваша прихожанка, насколько я знаю, монахиней не является. Но меня больше всего интересует, почему она подавала Тело Христово в руки прихожан? В жалобе сообщается, что один пожилой человек с тремором рук выронил его, а после в суматохе Тело Христово было попрано ногами вашей же паствы. Разве вы не понимаете, что было совершено кощунство?

— Но ведь всё вышло совершенно случайно, — и без тени вины оправдывался тот, отчего отцу Матео стало дурно и, казалось, перестало хватать воздуха.

— Если бы вы как священнослужитель, что отправляет мессу, лично раздавали Тело Христово и не в руки, а как положено на язык, попрания ногами не могло произойти в принципе.

И подобных бесед с клиром у отца Матео за полгода службы при монсеньоре Ройбере состоялось великое множество. Он даже начал впадать в ранее не свойственный его натуре грех уныния, каждый день слыша собственными ушами о плодах реформ Второго Ватиканского Собора и введении нового чина мессы.

Вызывались в Ватикан и служители из Брюсселя, и отец Матео как можно более бесстрастным голосом спрашивал:

— Почему во время богословского конгресса в храме на алтаре демонстрировался пластмассовый макет мужского полового органа?

— Так ведь на конгрессе обсуждался половой вопрос.

— А изображение было наглядной демонстрацией для тех, кто не подозревает, как он выглядит? — Отец Матео отчаянно вздохнул и добавил, — Это уже что-то из фантазий Рабле…

— Так ведь на конференции было много молодых девушек.

— Так вы для них демонстрировали макет? — поразился Мурсиа. — Но зачем?

— Это был элемент полового воспитания.

— На алтаре? — Ещё более суровым голосом переспросил Мурсиа.

И священник согласно кивнул как ни в чём не бывало.

… и из Лиона:

— Почему вы обвенчали в церкви обнаженных мужчину и женщину?

— Они нудисты по убеждению, — говорил пожилой священник и мечтательно добавил, — и я подумал об Эдеме, об Адаме и Еве, первых людях и супругах, которые тоже не знали стыда наготы…

— Они не знали стыда ровно до того момента пока не вкусили плода от древа познания.

— Да, но воспоминания о том, как человек был безгрешен и жил в раю…

— Однако все мы теперь живём на грешной земле.

… и из Лондона:

— Почему во время мессы вам прислуживал абсолютно голый мальчик-пономарь?..

… и из Роттердама:

— Почему вы обвенчали двух мужчин-гомосексуалистов?

… и из Парижа:

— Почему во время мессы во время чтения символа веры вы курили сигарету?

… и из Гренобля:

— Как вы могли допустить, чтобы в вверенном вам храме устроили боксерский поединок с тотализатором?

… и из Реймса:

— Почему вы не вмешались, когда молодые люди начали раскуривать в соборе гашиш?

— Но что я мог поделать?

— Сразу же выгнать кощунников.

— Но их было человек десять.

— Тогда вы должны были вызвать полицию, а не допускать, чтобы святотатцы начали мочиться на стены и сношаться на полу. Это же Реймский собор, в нём принимали помазание французские короли, в нём причащалась Жанна д'Арк.

— Да, но ведь всё могло быть куда хуже…

Куда ещё хуже отец Матео расспрашивать не стал. Ему не хотелось знать.

Но самый дикий случай произошёл, что было крайне неожиданно для Мурсиа, в Мексике. В руки отца Матео попала кинопленка с записью служения мессы в храме Божьей Матери Гваделупской. На ней было запечатлено, как архиепископ Гомес на алтаре закалывает ножом черную козу. Цепким взглядом отец Матео сразу отметил, что распятие в храме перевернуто, что является главным атрибутом хорошо знакомой ему по старым временам чёрной мессы, на которой священник-отступник обыкновенно приносит животное в жертву демону Азазелю. Но вот неувязка: архиепископа Гомеса от Церкви никогда не отлучали. Более того, эту кинопленку прислал в Ватикан сам архиепископ в качестве демонстрации служения нового чина мессы в правильной, по его мнению, трактовке.

Этот фильм продемонстрировали совету кардиналов на очередном заседании конгрегации, и архиепископа Гомеса поспешили вызвать в Рим вовсе не для похвалы за новаторство. Беседу с ним поручили отцу Матео. Архиепископ был явно недоволен тем, что опрашивать его будет всего лишь священник, а не равный по сану, и потому с отцом Матео держался дерзко и высокомерно:

— Я вам ещё раз объясняю, месса служилась в День Искупления…

— А я ещё раз вам повторяю, — не сводя чёрных глаз с архиепископа твёрдо произнёс отец Матео, — что День Искупления, не христианский, а иудейский праздник.

— Величайший иудейский праздник, — не унимался тот. — В Израиле его соблюдают даже светские евреи.

— И много в Мехико евреев? Может в вашем городе им не хватает синагог?

— Левит, глава 16, - решительным тоном произнёс архиепископ Гомес, всем видом показывая, что тяжёлый взгляд отца Матео его не страшит.

— И что?

— Левит, глава 16. - снова повторил архиепископ, будто укоряя отца Матео в незнании Священного Писания.

— И возьмет двух козлов, — начал монотонно читать по памяти отец Матео, — и поставит их пред лицем Господним у входа скинии собрания; и бросит Аарон о обоих козлах жребий: один жребий для Господа, а другой жребий для отпущения. И приведёт Аарон козла, на котораго вышел жребий для Господа, и принесёт его в жертву за грех, а козла, на котораго вышел жребий для отпущения, поставит живаго пред Господом, чтобы совершить над ним очищение и отослать его в пустыню для отпущения.

На архиепископа Гомеса эта точная цитата впечатления не произвела, и потому отцу Матео пришлось задать ему самый животрепещущий вопрос:

— Ваше высокопреосвященство, мне надо полагать, что на пленку не попал второй козёл, на которого вы возложили все грехи паствы? Если не секрет, куда вы его отпустили? Вроде бы в окрестностях Мехико нет пустыни. Может вы кинули козла отпущения в жерло Попокатепетля? Достойное соединения мезоамериканской и древнееврейской традиций.

— Вы не понимаете о чём говорите, — затараторил на эту издёвку архиепископ. — Это древняя традиция, она упоминается в Библии, она служится по сей день…

— Иудеями, а не христианами.

— Вы умаляете значение Ветхого Завета? — пошел он в контратаку. — Да будет вам известно, что в декларации «Об отношении Церкви к нехристианским религиям» сказано, — и он начал медленно и степенно цитировать документ Второго Ватиканского Собора, — что католическая церковь никоим образом не отвергает того, что истинно и свято в этих религиях, и с уважением относится к этим нормам и доктринам, которые, хотя они во многом отличны от ее собственных установлений и предписаний, всё же несут в себе лучи той истины, которая просвещает всех людей.

— Тогда вам стоит снять архиепископское облачение, пройти гиюр и исправно ходить в синагогу.

Тут страсти начали только накаляться, и архиепископ заносчиво произнёс:

— Вы что, не слышали о комитете по связи между католической церковью и международным иудейским комитетом по межрелигиозным консультациям? Да будет вам известно, что комиссия призывает обогатить христианское мышление с помощью лучшего понимания той или иной реальности в иудаизме.

— Да будет вам известно, — так же отвечал ему отец Матео, — что новым чином мессы забивание козла в церкви не предусмотрено. Никогда ранее в христианской церкви не лилась жертвенная кровь, потому как слишком много её было на языческих капищах. Господь уже принёс жертву на кресте за грехи всего рода человеческого. Мы прощены в Иисусе Христе. Почему бы вам не отпустить грехи каждого, как и положено, на исповеди? Зачем вам ещё и козел?

Отец Матео понимал беспомощность своих слов. Что такое новый чин мессы? Это разрешение делать что хочешь. Потому прихожане отныне и причащаются кока-колой, потому и архиепископ режет козла. Отец Матео уже успел узнать о немалом количестве случаев, когда мессу исказили до неузнаваемости в угоду новому чину. Вином из чаши причащались через соломинку — так гигиеничнее, так разрешил сам папа. В африканских церквях больше не пел григорианский хор, вместо него играли местную музыку — отбивали ритм на там-тамах, тот самый ритм, каким местные колдуны обычно призывают к себе демонов. В Европе вместо органа уже играла электрогитара на манер популярных эстрадных песенок — так понятнее и современнее.

Церковь сделала слишком широкий шаг в сторону общества, но общество не пошло навстречу Церкви. Говоря с бывшими коллегами по статистическому бюро, отец Матео узнал, что число прихожан повсеместно начало сокращаться. Люди не хотели идти в обмирщенную церковь, в ней они больше не видели спасения.

Многие священники, с кем проводил беседы отец Матео, позже предстали перед конгрегацией, где их пожурили, наказали больше не своевольничать и отпустили домой. Но самый неожиданный жест сделал папа. В его заявлении было сказано, что отныне женщины в Римско-Католических церквах могут раздавать причастие, независимо от того, монахини они или нет. Вот так глава Церкви непогрешимый в вопросах веры за год сменил одно своё мнение на прямо ему противоположное.

Что до архиепископа Гомеса, то отец Матео с удивлением узнал, что его, как и многих, не лишили сана, не наложили временный запрет на службу, не сослали для покаяния в монастырь. Его лишь пожурили и наказали больше не резать козлов на святом месте, где Дева Мария явилась крестьянину Хуану Диего в 1531 году и явила чудеса, после которых даже язычники-ацтеки без всяких увещеваний миссионеров начали массово креститься. И на этом месте архиепископ Гомес сам того не осознавая, перестав различать добро и зло, предал смерти живое существо в угоду тёмным силам.

Отец Матео настаивал, что храм Божьей Матери Гваделупской необходимо заново освятить после поругания. Но его не слушали.

— Вы слишком остро реагируете на подобные вещи, — мягко успокаивал его монсеньор Ройбер.

— А как я должен реагировать на поругание христианской веры его же служителями? Как должен реагировать на святотатства, если нет греха страшней, чем хула на Господа?

— Я понимаю вас, понимаю… Но, отец Матео, подходите к этому проще, без эмоций, иначе вы рискуете перегореть на этой работе.

Но Мурсиа, будучи христианином, не мог заставить своё сердце стать каменным. От порыва уйти обратно в монастырь его удерживало только обязательство перед Фортвудсом оставаться при Ватикане единственным стражем врат Гипогеи.

От полного разочарования отца Матео спасали лишь беседы с кардиналом Оттавиани, которому он некогда помог с написанием критического рассмотрения нового чина и разоблачением секретаря-фальсификатора Агустони. Восьмидесятиоднолетний слепой старец, отстраненный от всех важных постов после ссоры с папой, любил приглашать на чай, как ему казалось, молодого священника, чтоб за чашечкой, которую Мурсиа всегда бесшумно выливал в горшок с фикусом, обсудить последние новости и обменяться мнениями. Что удивительно, кардинал Оттавиани больше слушал Мурсиа, чем наставлял его, видимо, подсознательно чувствуя у кого из них за плечами больший жизненный опыт. Но в этот раз, видимо, ощутив отчаяние собеседника, кардинал решился на долгие поучительные рассуждения:

— Что поделать, папа упразднил Верховную Священную конгрегацию Священной канцелярии. Нет больше наследницы Святой Инквизиции, есть только некая Священная конгрегация доктрины веры, а это уже совсем не то. Конгрегация выродилась, у неё больше нет права на суд веры, зато есть почётная обязанность вести всевозможные теологические исследования, писать бесчисленные тексты, в которых нет ни смысла, ни содержания. Появись сейчас в мире новая, ранее невиданная ересь, теологи конгрегации не осудят её, а просто туманно отпишутся, что это учение не достойно кафедры католической теологии. И это в лучшем случае. Вы же помните, Второй Ватиканский Собор постановил, что католическая церковь больше не обладает истиной, а ищет её. Вот так вот, почти две тысячи лет обладала, а теперь перестала. А мусульмане всё ещё считают свою религию единственно верной, иудеи тоже, восточные ортодоксы тем более, но католическая церковь в одностороннем порядке решила стать терпимее и открытие. Просто в одной из новых соборных конституций сказано, что богооткровенность присутствует во всех религиях, даже частично. Видимо, по мнению Собора, беременность тоже может быть частичной. Как можно искать богооткровенность в шаманских и вудуистских культах Африки? Как смотреть с пониманием и видеть благо в общении с духами и в колдовстве, если наша же церковь разоблачает подобное как демоническое обольщение? В любой религии есть благая сторона, безусловно, но есть ли в ней спасение?

— Не во всякой религии есть даже понятие Бога, — заметил отец Матео. — В мире шаманизма понятия Бога нет, есть лишь многочисленные духи, которым нужны подношения и поклонения. Тем духам не важны благие деяния людей, лишь бы они в правильной последовательности соблюдали магические ритуалы. И в буддизме нет Бога. Единственное, к чему стремится буддист, так это к бесстрастию. Чтоб достичь его нельзя вершить плохих дел, нельзя делать добра, лишь созерцать, пока не остановится движение ума и сердца. Зато даосисты знают, что во главе всего стоит Дао. Дао правит, но ничего не желает и люди для него лишь пыль на дороге. Дао — это «Великая Пустота», как о нём говорят, которой не нужны ни злые, ни благие дела, она не мыслит, не дает заповедей, не любит мир, которым правит. Брахманизм считает, что весь мир лишь иллюзия, сон Брахмана. Человек не существует на самом деле, ему лишь нужно осознать, что он ничто, а его душа лишь частица Брахмана.

После этой мини-лекции кардинал лишь весело усмехнулся:

— А нынче любят говорить, что различные религии это различные пути к Богу и каждый человек вправе выбрать свою дорогу. Глупость, конечно. Религиозная свобода, которую так поощряет курия — это ведь свобода от Бога. Не важно, какому божеству ты молишься, истинному, а может быть и ложному — все они равны. Нет разницы между канонической верой и ересью. Когда поддерживаешь всех богов, значит, не веришь ни в одного из них.

— Потому что в головах многих людей всё смешалось, — согласился с ним Мурсиа. — Они не осознают, где Бог, где Аллах, где Дао или Брахман, для них все они абстрактное верховное божество, которое и милует, и карает, и приходит к людям, и равнодушно взирает на мир. В такой пёстрой смеси представлений потерялся истинный и единый Бог, который есть любовь, который принёс свою жертву людям и не требует физических жертв от них. Нынче всё чаще слышны роптания «где был Бог когда…». Бог всегда с нами, жаль, что мы часто не видим и отвергаем его. Все горести нам даны за грехи наши в наказание или же во испытание веры. Кто мы такие, чтобы понять Божий замысел во всей его полноте и красоте? Все те заблудившиеся люди не знают истинного образа Бога и потому отвергают его. Они отвергают ту карикатуру, что сложилась в их головах после книг и телевидения и теперь уже не могут поверить, что Бог не надсмотрщик за человеками, Он — евангельский Бог Любви. Для нас Бог — Отец, для них — владыка, и потому они не хотят ему подчиниться, не понимая, что отказываются не от рабства, а от отеческой любви. Чтобы увидеть в Христе Бога, нужен подвиг веры. Но сейчас всё больше людей видят в нём лишь галилейского проповедника — для такого видения не нужно особых усилий.

— Как точно вы сказали, отец Матео. Вот именно, зачем вообще христианину заниматься бесконечным поиском истины среди множества культов, если абсолютная истина воплотилась в Христе? Пусть мусульмане или иудеи считают иначе, но ведь христианин должен в это верить, или он не христианин более! Впрочем, постсоборная Церковь и вправду утратила истину, раз позволяет происходить тем мерзостям в церквях, о которых вы постоянно мне рассказываете. Я слышал, одна монашенка расстриглась и принялась проповедовать повсюду, что Бог Отец — это женщина. А другой монах-доминиканец из Голландии не постеснялся сказать во всеуслышание, что самый честный человек этот тот, кто ни во что не верит, а христианство должно уступить место атеизму. Другой доминиканец прямо в соборе Парижской Богоматери заявил, что Бог подобен Сталину и сатане.

— Вы о Кардоннеле? — уточнил Мурсиа.

— Да, о нём. И что самое страшное, папа благоволит ему. Он шлёт ему благодарности и поздравления с блестящими проповедями. Разве было мыслимо такое ещё десять лет назад? Нет, конечно, даже в страшном сне никому бы не приснилось. Если уж клир потерял всякий стыд и ориентиры, то что уж говорить о пастве. Вы ещё поддерживаете связь со статистической службой?

— Да, конечно.

— И что они говорят, сколько в мире священников, монахов и прихожан?

Мурсиа понуро вздохнул и ответил:

— С каждым годом и тех и других становится всё меньше и меньше.

— И это было ожидаемо. Люди не такие глупцы, как о них привыкли думать те, кто обличены даже маломальской властью. Люди почувствовали, что Собор их обманул. Да, Церковь обновилась. Во благо ли? Конечно же, нет. Кто-то считает, что без латыни в мессе не осталось больше сакральности, а обыденный язык на то и обыденный, что говорить на нём с Богом как-то совестно. Кто-то отказывается понять как без исповеди, без очищения от грехов, можно позволить себе прикоснуться к святым дарам, не осквернив их. Кто-то потерял веру после того как святых, которым он годами молился и находил в этом общении утешение, этих святых назвали выдумкой средневековья и их статуи вынесли из всех церквей. Люди растерялись. Даже если они не знали всех тонкостей богослужения, они почувствовали фальшь, потому и ушли из Церкви. Это горькая потеря, невосполнимая. Скоро родятся новые поколения, которые не будут знать, что такое тридентская месса, как она красива и величественна. А ведь ей 399 лет, а неофициально и того больше. Её канон был проработан настолько тщательно, что за четыре века в служение мессы не просочилась ни одна ересь. А новая месса и есть ересь лютеранства. Из неё убраны важнейшие молитвы, отменены коленопреклонения. В новом чине больше нет и намека на веру в присутствие Святого Духа. Тогда о каком таинстве может идти речь, если алтарь назван столом, священник — председателем собрания, будто речь идет не о мессе, а о профсоюзном заседании. Профанация и десакрализация! Ведь тридентская месса — это время, когда мы можем говорить с Богом, а Бог — снизойти к нам. Месса — это таинство, непостижимое разумом, но открытое для души. Она обращена к Богу, служится для Бога и возносит человека к Богу. А новая месса служится человеку и обращена лишь к человеческому разуму. Она длится лишь сорок минут, потому что папа и куриальные теологи решили, что не надо утруждать верующих долгой церемонией и потому сократили время мессы за счёт молитв и коленопреклонений. То есть папа и курия отказала Богу в почитании из надежды, что от этого в церквях станет больше прихожан. Это ужасно! Нынешнему поколению оставили только скучное подобие былого величия тридентской мессы, только «вечер воспоминаний о Тайной Вечере», как теперь принято говорить. Если старшее поколение уже отвернулось от этой поддельной мессы, то и молодые люди не пойдут в церковь, и их дети тоже не пойдут. Всё будет так, как хотел тот голландский доминиканец — атеизм займёт место веры.

Мурсиа внимательно слушал и ждал, когда же кардинал Оттавиани скажет, что царство антихриста уже близко, но к, к счастью, не дождался. Кардинал был опытным теологом и такими словами не разбрасывался, даже если и думал именно о них.

— Нам говорят с придыханием, почти с восхищением, — продолжал старец, — что католицизм стал терпимее ко всем остальным религиям. Вот только они, остальные религии, что-то не пожелали относиться терпимее к нам. Вы знаете, почему вообще стало возможно то, что произошло в Мексике с архиепископом Гомесом? Не так давно после конференции между католическим и иудейским комитетами наши епископы выпустили декларацию об «Отношении христиан к иудаизму». Знаете, до чего они додумались? Оказывается, богоизбранными католическая церковь должна считать не христиан, нет, а исключительно иудеев. Они называют это «теологией Освенцима». Согласно ей, иудеев ни в коем случае обижать нельзя. Нельзя поминать строчки из Евангелия, где сказано «Говорят ему все: да будет распят», нельзя напоминать другую строчку, «И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших». Цензура Евангелия Ватиканом — вы можете себе это представить? Какая-то комиссия взяла на себя смелость редактировать Священное Писание. По их мнению, Ветхий Завет куда важнее Нового. То есть, книги, что священны для иудеев, и для христианина должны быть важнее Евангелия и слов Спасителя. Да, конечно Библию наши новаторы переписывать не станут, просто выдумают новый смысл для затруднительных моментов. И получится, что иудеи не принимали и не отвергали Христа. Интересный богословский ход, согласитесь. Мне даже любопытно, как епископы собираются примирить два таких факта, что христиане встретили своего Мессию две тысячи лет назад, а иудеи продолжают ждать его по сей день? Но я и другого не могу понять, с чего вдруг нынешних иудеев стали отождествлять с иудеями ветхозаветными? Всё-таки Моисей, Соломон и Христос не знали Талмуда с его специфическими законами. А знаете, что после той конференции написала иудейская комиссия? Это очень показательно для того, что в Ватикане почему-то именуют межконфессиональным диалогом. Они написали прямо и честно, что для современного иудея библейское наследие может спокойно обойтись без Христа, а христианство с точки зрения иудаизма лишь ложный, фальсифицированный монотеизм в противовес монотеизму иудейскому. И по-своему они правы. Зачем им, иудеям, делать уступки в собственном вероучении, только потому, что так захотели какие-то католики? Их позиция мне более чем понятна. А вот ватиканская абсолютно нет. Мы идём на святотатственные уступки, которые для нашей же религии немыслимы только потому, что вдруг решили, будто католицизм нужно исповедовать осторожно, чтоб ни в коем случае не обидеть своей верой иудеев. Я уж не буду поминать строчек из их священных текстов, где Христа поносят последними словами, раз уж априори считается, что иудей христианина обидеть не может. Я просто хочу сказать, что папская инициатива межрелигиозного общения из благого начинания оборачивается катастрофой. Конференция иудейской и католической комиссии не была диалогом. Это было началом зарождения иудо-христианства без Христа.

В словах кардинала Оттавиани было мало утешения для отца Матео, и сам старец это прекрасно понимал. Просто не нашлось повода поговорить о хорошем, как ни искать.

Утешение же для себя отец Матео находил только в одном — в булле пятисотлетней давности, что издал папа Пий II. «Какой бы то ни было Собор, созванный, чтобы произвести резкую перемену в Церкви, заранее объявляется недействительным и аннулируется». Стало быть, и Первый Ватиканский собор, где папу наделили непогрешимостью в вопросах веры, и Второй, который переломил хребет Церкви новыми реформами, отец Матео имел полное право считать нелегитимными и их нововведений не исполнять. Вот только как быть, если такой принципиальности во всем Ватикане придерживался только он один?

Отец Матео вернулся в приёмную монсеньора Ройбера, всё ещё рассуждая о словах кардинала. От ещё большего разочарования в нынешнем служении его спасла новая жалоба, поступившая в конгрегацию.

— Вот, — монсеньор Ройбер подал Мурсиа связку конвертов и мягко предупредил, — никаких святотатств или поругания церквей. Я подумал, что вам нужно отвлечься от мрачных раздумий и заняться чем-то другим, новым для вас. К тому же, полагаю, как человеку со свежим взглядом вам будет легче во всём разобраться.

С этим загадочным напутствием монсеньор оставил Мурсиа читать письма в приемной. И тут было о чём задуматься. Это были многочисленные жалобы от венецианского духовенства, и все они касались одного единственного вопроса: как Ватикан допустил, чтобы Католический банк Венето поднял процентные ставки по кредитам?

Отцы жаловались, что теперь, когда лишились привилегированных заниженных ставок, они не имеют возможности взять у банка деньги на строительство приютов для сирот, больниц для душевнобольных или на кухни для бродяг, ибо вернуть всю сумму да ещё с процентами не имеют ни малейшей возможности.

Ранее на посту личного секретаря епископа отцу Матео не доводилось рассматривать жалоб провинциального клира да ещё и на финансовые экзерсисы Ватикана. Но всё когда-нибудь случается впервые, и монсеньор Ройбер не зря поручил разобраться в этом деле отца Матео. И он начал собирать информацию.

Первоначально 51 % акций Католического банка Венето принадлежали Институту Религиозных Дел, он же, банк Ватикана. Первоначально была твердая договоренность между ИРД и венецианским банком, что владея контрольным пакетом акций, Ватикан не даст третьей стороне захватить банк. Однако власть в ИРД переменилась, и о былых договоренностях новое руководство поспешило забыть — епископ Ортинский самовольно продал Католический банк Венето миланскому банкиру Роберто Кальви.

«… Дело в том, — писал один из епископов, — что ранее приходам Венето принадлежало около 5 % акций Католического банка Венето. Если епархии нужны были ссуды, мы обращались в ИРД и обеспечением займа служили те самые акции Католического банка Венето. Теперь же эти заложенные акции проданы Роберто Кальви. Если бы нам был известен заранее такой маневр ИРД, епархия изыскала бы средства выкупить свои акции. Но теперь мы лишились всего».

За последнее время епископ Марцинкус успел сменить пост секретаря ИРД и стать президентом банка. Три года назад, когда в Маниле безумный художник попытался ударить папу ножом, злодеянию помешали двое — секретарь папы Паскуале Макки, и епископ Марцинкус. Однако вряд ли близость к папе даёт право разбрасываться церковным имуществом направо и налево.

Мурсиа вспомнились слова альварского банкира Ицхака Сарваша. Уж если он назвал епископа Ортинского вульгарным дельцом, жаждущим только денег ради ещё больших денег, это многое объясняет.

— Я думаю, — Мурсиа начал излагать монсеньору Ройберу план своих действий, — ситуацию может прояснить только руководства ИРД. Не знаю, насколько будет уместной моя беседа с епископом Марцинкусом…

— Я постараюсь её устроить, — тут же пообещал монсеньор.

Мурсиа был немало удивлен. Он не понимал, с чего вдруг ему, простому священнику, один епископ доверяет допрос другого епископа.

— Вы считаете это правильным?

— А вы удивлены?

— Если честно, да. Почему вы сами не хотите поговорить с епископом Ортинским?

— Мне кажется, у вас это выйдет намного лучше. У вас большой опыт в этом деле и ваши слова обладают определенной степенью убедительности.

— Как с архиепископом Гомесом? — усмехнулся Мурсиа.

— Да, именно. Ведь, в конце концов, после вашей с ним беседы он признал, что был неправ и заблуждался.

— Возможно. Но одно дело говорить с провинциальным архиепископом, что вернётся в Мехико, и больше я его не увижу, другое дело допрос куриального епископа, приближенного к папе и обладающего немалым весом в Ватикане.

— Я понимаю, — кивнул монсеньор Ройбер, — вы опасаетесь за свое положение…

— Вовсе нет, — поспешил заверить его Мурсиа.

— Тогда просто имейте в виду, что вы мой личный секретарь и за все ваши действия и слова отвечаю я. Вы действуете по моему персональному поручению, и епископ Ортинский должен это понять.

— А по чьему поручению действуете вы? — задал вопрос в лоб Мурсиа. — Не сочтите за бестактность, но я не поверю, что заместитель секретаря конгрегации по делам духовенства может по личной инициативе начать сбор информации против человека, спасшего папе жизнь.

Монсеньор Ройбер глубоко вздохнул и признался:

— Вы как всегда правы. Это инициатива заместителя статс-секретаря Бенелли.

Теперь картина сложилась полностью: второе лицо в государстве Град Ватикан инициировало внутренне расследования против ставленника первого лица. Сложно предугадать, чем может закончиться такое разбирательство, и какие силы внутри Ватикана будут в него втянуты.

— Дело в том, — продолжал монсеньор Ройбер, — что на днях к статс-секретарю пожаловали гости из ФБР. В виду занятости, он перепоручил беседу с ними мне и ещё двум епископам. Агенты рассказали нам ужасные вещи. Оказывается, два года назад ИРД приобрёл американские облигации на сумму в четырнадцать миллионов долларов. Но эти облигации оказались поддельными. Агенты ФБР говорят, что облигаций было изготовлено на один миллиард долларов, и все их собирался купить Ватикан, точнее епископ Марцинкус.

— Чудовищный обман, — согласился Мурсиа, — хорошо, что Господь отвел от Ватикана угрозу разорения.

— Да вы правы, это великое счастье. Но послушайте внимательно, — и монсеньор понизил голос до заговорщического шепота. — Те облигация напечатала мафия, семья Гамбино, но заказал подделку сам епископ Ортинский.

Мурсиа недоверчиво глядел на монсеньора Ройбера и пытался понять, в чём же может быть смысл такой аферы.

— Да-да, — продолжал монсеньор, видя его скепсис, — ФРБ нашло у изготовителя фальшивок официальное письмо из ИРД, от епископа Ортинского. Вы понимаете, что это значит? Епископ Марцинкус сам заказал фальшивки, чтобы купить их на государственные средства Ватикана.

— Но зачем?

— Чтобы получить за поддельные облигации ещё больше денег. Сами посчитайте разницу между миллиардом и четырнадцатью миллионами. Даже с вычетом налогов это огромнейшая сумма. ФБР предполагает, на неё епископ планировал купить миланскую компанию Бастоджи. Вы понимаете, это ведь мошенничество и обвиняют в нём самого главу банка Ватикана. Вы же сами понимаете, статс-секретариат Ватикана не обязан отчитываться перед американским властями, и потому никакие кары епископа Ортинского не ждут. Но в своей вотчине нам просто необходимо что-то делать. Я знаю, что агенты ФРБ не далее как вчера беседовали с епископом Марцинкусом, но без особых результатов.

— А сейчас вы хотите, чтобы к нему на приём пришёл я и додавил больную мозоль? — усмехнулся Мурсиа.

— Что-то вроде того, — согласился монсеньор Ройбер. — Нельзя так просто оставить действия епископа безнаказанными. Сегодня одна его афера не удалась, а завтра всё может получиться. И кто знает, чем это обернётся для Ватикана в будущем.

В его словах был смысл. Это недопустимо и аморально, чтобы после того как папа отдал свою тиару, крест, украшенный камнями, и кольцо в пользу бедных, его ставленник занимался финансовыми махинациями, исчисляемые сотнями миллионов.

— Прошу вас, повремените с моим визитом к епископу хотя бы неделю. Хочу попробовать получить дополнительную информацию со стороны.

— Хорошо, как пожелаете, — согласился монсеньор.

И отец Матео поспешил на телеграф. Ему было необходимо срочно связаться с Ицхаком Сарвашем. В былые времена Мурсиа бы и не подумал искать встречи с банкиром, но раз теперь тот является кем-то вроде финансового консультанта при финансовом советнике папы, то должен быть в курсе дел своего патрона Микеле Синдоны, или кем он его там считает, а значит, осведомлен и о финансовых процессах внутри Ватикана. Другое дело, как найти самого Сарваша. Можно было разузнать его служебный телефон через многочисленные фирмы и банки, принадлежащие Синдоне, но этот ход был бы крайне глупым. Можно было спросить помощи у Ника Пэлема — было бы невероятным, чтобы Фортвудс не следил за каждым шагом такого заметного альвара как Сарваш. Но и от этой идеи Мурсиа поспешил отказаться. Он предпочел задействовать самый трудный, но надежный способ — альварские связи.

Он отослал в Никарагуа телеграмму своей сестре Маноле с просьбой узнать у своих многочисленных подруг с самым разнообразным источником доходов, где Ицхак Сарваш, ведь свои деньги они наверняка хранят на засекреченных счетах при его непосредственном содействии.

Как далеко растянулась по миру цепочка телеграмм от одной альварессы к другой, отец Матео не знал, но через три дня на квартиру, где он снимал комнату, пришла ответная телеграмма с номером телефона.

На переговорном пункте выяснилось, что номер этот американский. Мурсиа порылся в бумажнике и заказал звонок в Нью-Йорк.

Что удивительно, но Вечный Финансист обрадовался его звонку и, что уж совсем удивительно, охотно согласился прислать Мурсиа компромат на своего начальника.

— Не стоит удивляться, — лился из трубки веселый юношеский голос, — я же говорил вам, что не люблю спекулянтов. Хотя, вынужден покаяться, я недооценил фантазию дона Микеле. Один миллиард долларов в поддельных облигациях, это не каждому придет в голову.

— Всё-таки вы признаете авторство аферы за вашим клиентом?

— Ну не за епископом Марцинкусом же. Он, конечно, американец, но все его связи в Штатах — это Чикагская епархия, хотя и это немало.

— В каком смысле?

— А вы поинтересуйтесь личностью кардинала Коуди и его финансовыми подвигами, тогда поймёте, какая глыба стоит за епископом Марцинкусом.

— А кто стоит за Синдоной?

— Итало-американская мафия, разумеется. Хотя не знаю, есть ли смысл ставить подобное в вину сицилийцу.

— И вы продолжаете работать на этого человека? — больше с удивлением, чем с укором произнёс Мурсиа.

— Что поделать, пока что он мой работодатель.

Для Мурсиа было абсолютно понятно, что деньгами Сарваш обеспечил себя веками ранее, а теперь просто развлекается, готовясь обанкротить очередного мошенника. Но на взгляд Мурсиа, в этой игре было больше подлости, чем благородства.

— Значит, вы охотно поделитесь со мной неблаговидными фактами биографии вашего клиента?

— Да, конечно, — как само собой разумеющееся произнёс Сарваш. — Завтра-послезавтра ждите пакет с курьером.

— Вот так просто?

— А зачем усложнять и так нелегкую жизнь? Мои мотивы весьма просты — если вы пошатнёте позиции епископа Марцинкуса в ИРД, мне будет проще свалить дона Микеле с финансового Олимпа не только Ватикана, но и Италии.

— И что потом?

— Одним посредником семьи Гамбино станет меньше. А папа найдёт себе другого финансового советника, их в Италии немало.

— Да, господин Сарваш, — вздохнул Мурсиа, — мне вас тяжело понять.

— Ну, — рассмеялся тот, — вы не одиноки в своем непонимании.

Через два дня на квартиру, где жил отец Матео курьер действительно доставил пакет с документами. После их внимательного изучения, Мурсиа был во всеоружии для беседы с президентом Института Религиозных Дел.

Покуривая сигарету в своем рабочем кабинете, пятидесятиоднолетний епископ Марцинкус старательно изображал радушие перед нежданным гостем:

— Я готов ответить на все ваши вопросы, раз того требует служебное расследование, — заверил он, глубоко затянувшись.

Отец Матео смерил взглядом мощную фигуру епископа напротив и начал задавать вопросы о Католическом банке Венето. Поначалу Марцинкус был благожелателен и учтив, пока разговор не дошел до конкретных цифр:

— Какая доля акций банка была продана вами Роберто Кальви?

— Тридцать семь процентов.

— И за какую цену?

— Двадцать семь миллиардов лир.

— Не слишком ли дорого?

Такого вызывающего вопроса епископ Ортинский не ожидал и потому заметно изменился в лице. Но после следующего вопроса он поспешил потушить сигарету и сложить пальцы рук в замок.

— Куда пошла прибыль от сделки? — спросил Мурсиа.

Но рослый епископ, прозванный за могучее телосложение «Гориллой» не спешил, в отличие от секретаря Агустони, каяться во всех прегрешениях.

— Имеете ли вы понятие о банковской тайне? — ответил вопросом на вопрос Марцинкус.

— Разумеется. Наверное, и вам известно о таком понятии как кредит доверия, в особенности у статс-секретариата. Так где сейчас находится прибыль от продажи акций Католического банка Венето?

— В ИРД.

— А конкретнее, на каком счете? Личном?

— На что это вы намекаете? — всполошился епископ.

— Я не намекаю, а спрашиваю, где находятся вырученные деньги. Так где? На вашем личном счету или техническом?

— Я не стану отвечать на этот вопрос, — каменным голосом произнёс епископ, — из соображений банковской тайны.

— Хорошо, — охотно согласился Мурсиа, — тогда перейдём к следующей теме. Вы в достаточной мере осведомлены о деловой репутации Роберто Кальви?

— Мне рекомендовал его советник папы Микеле Синдона. У меня нет причин не прислушиваться к его мнению.

— А в каких отношениях с Микеле Синдоной состоите лично вы?

— В дружеских, — кратко ответил Марцинкус.

— Хорошо, — Мурсиа изобразил, что делает некие важные пометки, чем ещё больше разнервировал епископа Ортинского. — Тогда, может, до ваших ушей доходили разговоры, что после продажи части акций банка Кальви, венецианское духовенство потребовало убрать из названия Католический банк Венето слово «католический»?

— Нет, не слышал. С чего вдруг такое неприятие?

— Видимо из-за репутации Роберто Кальви. Так вы уверены, что продали акции достойному человеку?

— Отец Матео, в банковском деле нет понятия достойный или недостойный…

— Да-да, — закивал Мурсиа, — есть только деление на платежеспособных и нет, а остальное не так уж и важно, правда ведь?

Епископ ещё больше помрачнел, и Мурсиа решил, что настало самое время разыграть козырь, что прислал ему Ицхак Сарваш.

— Есть ли у вас личный банковский счёт на Багамах?

— Нет, откуда?

— Даже в филиале Банка Амвросия, где вы входите в совет директоров?

На лице побледневшего епископа не осталось и тени любезности, только холод голубых глаз, что пытались прожечь Мурсиа насквозь.

— Вы что-то путаете, отец Матео, — только и произнёс Марцинкус.

— Разве? — Настала очередь Мурсиа сверлить епископа черным взглядом в ответ, — Наверно я путаю это так же, как и то, что в совете директоров того филиала помимо вас состоит и папский советник Синдона и ваш недавний покупатель Кальви. Наверно я ещё и путаю, что вам принадлежит два с половиной процента акций багамского филиала Банка Амвросия. Вы ведь каждый год проводите отпуск на Багамах?

— Да, и что в этом такого?

— Ничего. Просто интересно, деньги вы везете туда из Рима наличными или всё-таки снимаете с личного счёта на месте в почти что собственном банке?

— А вам не кажется, что это совсем не ваше дело? — прошипел епископ. — Какое отношения ваши вопросы имеют к Католическом банку Венето?

— Прямое. Вы продали его акции одному миланскому банкиру по совету другого миланского банкира, и вместе с этими людьми вы состоите в совете директоров багамского филиала Банка Амвросия. Подобные вещи принято называть сговором.

— С чего вдруг? Сделка была вполне законной.

— Да, вот только духовенство Венето недовольно и заявляет, что лично вы обманули их, удержав за собой их акции.

— Заложенные акции.

— Ну, разумеется. Как президент ИРД вы можете позволить себе такую вольность.

— Если в Венето кому-то что-то не нравится, он может взять ссуду в другом банке.

— Так и происходит. Кстати, в вопросе продажи акций банка вы советовались с архиепископом Венеции?

— Кем? — спросил Марцинкус таким тоном, что сразу стало понятно, мнение никакого архиепископа не может интересовать его в принципе.

— С его высокопреосвященством Альбино Лучани, — произнёс Мурсиа, подозревая что епископ Ортинский первый раз в жизни слышит это имя.

— Нет, с чего бы?

— Хотя бы с того, что он является патриархом Венеции и заведует всеми делами епархии, в том числе и финансовыми.

— Как президент Института Религиозных Дел Ватикана я не обязан отчитываться в своих действиях и решениях перед провинциальным архиепископом.

— Возможно, вот только у простого духовенства возникает недоумение, почему Ватикан в вашем лице позволил себе ущемить их по части финансовых привилегий, и, как следствие, потерял клиентуру банка, отчасти всё ещё принадлежащего Ватикану.

— Вы слишком вольно трактуете события.

— Возможно. Не волнуйтесь, статс-секретариат обязательно разберется во всех неувязках. — Поднявшись с места, отец Матео произнёс, — Благодарю за содержательную беседу, ваше преосвященство. Всё вами сказанное я обязуюсь в точности довести до сведения монсеньора Ройбера. Приятного дня.

— И вы будьте осторожны, отец Матео, — кинул на прощание епископ, когда Мурсиа уже покидал его кабинет. — В Ватикане на каждого найдётся немало недоброжелателей, и на вас тоже.

Мурсиа отнесся к этой плохо замаскированной угрозе без интереса. Составив отчёт для монсеньора Ройбера, он приложил к нему распечатку, присланную Ицхаком Сарвашем, с информацией о багамском отделении «Банка Амвросия». Через неделю до ушей отца Матео дошли слухи, что статс-секретарь Бенелли сумел ограничить до того всеобъемлющие полномочия президента ИРД Марцинкуса, но папа… папа отказался отправлять епископа Ортинского в отставку.

И смириться с этим было труднее всего.

Когда отец Матео вернулся в пустую приемную епископа Ройбера, то с полчаса собирался с мыслями, прежде чем взять ручку с бумагой и начать выводить на староиспанском языке письмо в Манагуа. Оно было адресовано единственной женщине, которую любил всю свою жизнь, с которой делился всеми переживаниями и радостями, которая всегда понимала его и поддерживала все годы их долгой жизни — своей сестре-близнецу Мануэле:

«Здравствуй, Манола, милая моя сестрица.

Хочу поблагодарить тебя за помощь с разысканием Вечного Финансиста, она оказалась бесценной.

Уже месяц прошёл как не получал твоего письма. Я всё понимаю, наверное, ты очень занята, ведь ты никогда не позволяешь себе лениться, уж я тебя знаю. Расскажи, как тебе новая работа в школе? Много ли детишек теперь на твоем попечении?

Я слышал жизнь в Манагуа очень тяжела, ведь всего лишь год прошёл со дня того страшного землетрясения. Расскажи, где ты сейчас и как живешь, всего ли тебе хватает?

Знаю, тебе ужасно интересно узнать последние новости из Ватикана. Прости, что нарушу сегодня эту нашу с тобой традицию, ибо о хорошем писать почти что нечего.

Я страшный грешник, Манола, ведь я желаю зла половине обитателей этого Града. Если бы ты только знала, какие нравы царят в Ватикане, что говорят и делают кардиналы и епископы, что вытворяют простые священники, ты бы поняла всю глубину моих страданий. Здесь совсем не осталось веры в Господа нашего Иисуса Христа. Каждый день я не могу удержаться, чтобы не осудить какого-либо прелата, за речь, что он произносит. Знаю, что ввергаю этим душу свою в грех, но то, что говорят они, в былые годы все посчитали бы за ересь. Теперь как будто это вижу и слышу только я один и оттого мне горько и обидно. Неужто в граде Ватикане не осталось больше истинной веры?

Когда шесть лет назад я приехал в Рим, то поступил на службу в статистическое бюро, исключительно по нужде, но не из честолюбия. Я прекрасно понимаю, что не сделать мне здесь себе громкого имени, и, признаться честно, я очень рад этому обстоятельству. Теперь я скорблю лишь о том, что обрёк себя на добровольное заключение в стенах грешного города.

Как же он походит на заключение моей души в теле. Многие столетия я размышлял, за что же я получил бессмертие тела, но до сих пор не знаю — за грехи или добродетели? Всякий человек по своей природе и смертен и бессмертен. Смерть вошла в этот мир после того как свершился эдемский грех, после того как человек пал. Не Бог сотворил его смертным, а сам человек утратил дар бессмертия. Спаситель обещал даровать нам жизнь вечную, к ней стремился и я, потому в семнадцать лет и покинул мир и ушёл в монастырь, чтобы славить Господа нашего. Но я и подумать не мог, что жизнь вечная будет дана мне не на Небесах, а в теле.

Я часто вспоминаю те первые годы моего служения, как мне было тяжело привыкнуть к аскезе и вместе с тем радостно от того, что посвящаю я свою жизнь Богу. Но то было в смертной жизни. Как и все я спал от силы шесть часов в день в ризе на соломе в нетопленной спальне, общей для всех. Поутру мы с братией работали в поле, в полдень возвращались к монастырю для скудной трапезы, а после снова работали. Было очень тяжело. Помню, как в первый месяц я валился с ног от усталости и недостатка сна. Но там, вдали от мира и суеты мне было доступно главное — возможность непрестанно творить молитву.

Я стал монахом в пору, когда отшельничество и аскеза были основой жизни любого монастыря. Потом всё переменилось, и монахи больше не бежали от мира, а служили ему. В то время и я ощутил всем сердцем порыв обратить свои знания в помощь людям.

Теперь же быть монахом для меня несравненно тяжелее, чем это было раньше. Ты наверняка слышала о тех преобразованиях, что постановил Второй Ватиканский Собор — монашеские ордена призывают вернуться к первоначальному духу, что был утрачен за века. Когда я впервые услышал об этом, моё сердце ликовало при мысли, что отныне не я один во всей братии буду нести послушание со всей строгостью и аскезой. Но я ошибся в благих намерениях Собора.

Нынешние монастыри перестают быть похожи на монастыри былых веков, какими были до французской революции и реформации. Они вообще перестали быть похожи на христианские обители. Во многих братиях больше не соблюдают распорядок дня, там даже не носят монашеских облачений. Можешь ли ты себе представить жизнь такого монастыря? Да и стоит ли называть такие заведения монастырями? Ещё собор постановил, что монашество не есть особый путь, что духовный путь мирянина к Богу ничем не хуже монашеского. Правильно ли это? Я знал немало мирян столь благочестивых и праведных, что и не могу помыслить, будто им уготовано иное место, нежели у престола Божьего. Но когда мне было семнадцать лет, я бежал из отчего дома, из родного города как раз потому, что не в силах был найти среди знакомых мне лиц благодати. Лишь в обители я обрёл душевную силу и спокойствие. Лишь там, вдали от суеты и обыденности, я мог предаться молитве со всей глубиной, мог отрешиться от пустого и мирского. Я выбрал аскезу не для того, чтобы моим самообладанием восхищались жители соседних деревушек, но только для спасения собственной души.

А теперь после реформ Собора с каждым годом постриг принимает все меньше и меньше людей, ведь согласно нынешним веяниям путь мирянина и так достаточен для спасения. И люди остаются в миру. А ведь в нынешнем мире куда больше искушений, чем восемь веков назад. Положа руку на сердце признаюсь — будь мне сейчас семнадцать лет, я бы и не помыслил стать монахом.

Но самое горькое, так это то, что сегодня монастыри не могут и не хотят найти себе места в мире. Нынешние монашеские ордена перестают помогать больным, потому что у государства есть больница, перестают учить детей, потому что у государства есть школы. В общинах больше нет места физическому труду, потому что, как говорят, он отвлекает от апостольской деятельности. Этого я никак не могу понять. Каждодневная работа в поле и на пастбище в дождь и зной никогда не мешали мне творить вечернюю и утреннюю молитвы. Напротив, труд только помогал мне, он учил, прежде всего, созиданию. Взрастить из лозы виноград, а виноград преобразовать в вино, что будет на причастии, или заботливо пасти и ухаживать за овцами, чтобы состричь с них шерсть а из шерсти соткать полотно для ризы — разве это не радость от того, что хоть на миг, хоть на самую малость, соприкасаешься с замыслом Божьим?

Наверное, ты помнишь, как ещё сто лет назад папы порицали либералов за их призыв к свободам. Сейчас же папа свободу личности только поощряет. Монахи больше не должны слушать настоятеля и делать то, что не предусмотрено уставом. Но как же обет послушания в его исконном смысле? Оказывается, папе и братии он больше не нужен. А теперь появилось столько курящих монахов, и ни один настоятель не в силах запретить им праздно расточать время на то, что не принесёт им ни здоровья, ни благодати, потому как разрешено всё, что не запрещено, и нет больше истинного послушания, когда монах должен усмирить свою гордыню и приблизиться к спасению своей души.

Ты ведь слышала о той порочной практике, что сложилась в монастырях в последние века, когда братия была разделена на простых монахов и монахов в сане священника. В таких обителях священник был занят лишь богослужениями и наукой. На монахах же лежало исполнение всех бытовых обязанностей, и так их было много, что не находилось у них времени на молитву, когда как священники, от всех бытовых обязанностей освобождённые, взваливали свои собственные нужды на плечи монахов. Как искать в таком монастыре спасения? Кому оно будет даровано, если одни не могут найти время на служение Господу, а другие не желают облегчить участь первых?

Сейчас, после Собора, все изменилось и вернулось на круги своя, как в годы нашей с тобой юности — и монахи и священники — все равны перед Богом и монастырским уставом. Да только мало оказалось в этом пользы. Представь себе седых старцев, что по полвека прожили в монастыре, только и делали, что предавались созерцанию и служению мессы. А теперь никто не станет чистить им ботинки или стирать одежду. А они и сами не знают, как это правильно делать, ибо за полвека в монастыре стали совсем беспомощными в вопросах быта. И никто из молодых монахов не поможет старикам, ибо об этом ничего не говорится в монастырском уставе, и настоятель не накажет их за чёрствость.

Даже в Риме священники и монахи перестают носить облачение. Встреть мирянин такого служителя на улице, он в жизни не разглядит под его светской одеждой сан. И это печально. Если Собор постановил, что путь мирянина может быть равен монашескому, то и монаху незачем носить облачение. Если Собор признает, что личность монаха превыше всего, то и монашеская община помеха свободе.

И так много подобных противоречий оставил после себя Собор, что невольно приходишь в уныние и ещё больше предаешься печали, понимая, что впереди у нас с тобой вечная жизнь среди порока и греха, от которых теперь не укрыться ни в миру, ни в монастыре.

Никогда я не роптал на Господа, что обрёк меня на вечную жизнь, ведь всякий дар и наказание даются Им для испытания нашей веры. Как же мне хочется оправдать Его надежды и остаться христианином в городе безбожников.

Перерождение всё смешало в моей душе. С тех пор как сон и пища потеряли всякое значение, когда я стал свободен от уз плоти, мне всё сложнее сосредоточиться на молитве. Любому монаху под силу духовный подвиг, что будет он вершить те пятьдесят-семьдесят лет, отведённые ему. Прошло больше семи веков, как я дал обет послушания, нестяжательства и целомудрия. Семь веков. Знаешь ли ты кого-нибудь, кроме нас, кто несет этот дар и ношу дольше?

Апостол Павел говорил, что Господь один, имеющий бессмертие. А значит, мы с тобой смертны, только не знаем, как и все, своего срока. Я много думал об этом. Может нам суждено дожить до Судного Дня, когда все мёртвые обретут тела, чтобы предстать перед Судьей. Вот тогда всё и кончится, и мы обретём жизнь вечную с Богом, а не в миру…».

Глава восьмая

1973–1974, Ольстер, Англия

В Ольстере время шло своим неспешным кровавым ходом. И дня не обходилось без чьей-нибудь смерти: то лоялисты нападут на католиков, то республиканцы убьют солдата, то армия расстреляет гражданских. Засады, перестрелки, снайперы, ловушки, заминированные автомобили и взрывы в пабах. Изредка в круговерть смертей и увечий врывались невнятные попытки властей решить конфликт политическим путем, многодневные забастовки несогласных, марши в память об интернированных без суда и следствия. Даже некоторые лоялистские банды объявили британскую армию своим врагом. Но главным их врагом оставались католики.

В Дублине прогремело два взрыва около здания парламента: погибло два человека, и 127 были ранены. Именно в этот день ирландские сенаторы должны были обсудить закон об упрощении суда над членами военизированных групп вроде ВИРА.

В белфастской бригаде негодовали:

— Это же очевидная провокация британцев, — взял слово командир Адамс, когда эмоции собравшихся в штабе бригады добровольцев начали зашкаливать. — Бомбы в машинах очевидная подделка под наши методы, предупреждающий звонок — тоже. Вот только почему-то он был сделан не за полчаса, как положено, а за несколько минут до взрыва. Сделай такое кто-нибудь из вас, лично бы выдал властям для суда или пристрелил бы за нарушение устава. — После этого замечания, собравшиеся окончательно притихли, даже перестали перешёптываться. — Наши осведомленные друзья из республики говорят, что тот, кто звонил в газету, говорил с английским акцентом. И это подтверждает версию о провокации по очернению ВИРА. И, между прочим, тот англичанин не назвался и после взрывов ответственность на себя никто не взял. Так могли поступить только трусливые лоялисты или провокаторы. На наше счастье, сенаторы оказались людьми не глупыми и не истеричными, после взрывов они отложили заседание на час, и потом тот законопроект о судебно-полевых тройках вообще не обсуждали. Можете считать, их здравомыслие уберегло наших бойцов от скорого суда, который можно было бы устроить по доносу одного единственного полицейского — мало нам внесудебного беспредела с интернированием здесь, в Ольстере…

— В газетах писали, — подал голос молодой парнишка, — что они и так не собирались принимать тот закон, люди его не поддерживали.

— А после того как кто-то устроил кровавую баню в правительственном квартале, поддержали бы, — твёрдо заявил ему командир Адамс. — Это же давление на сиюминутные эмоции от потрясения, желание испугать сенаторов так, чтобы они переменили своё первоначальное мнение о готовящемся законе против нас на прямо противоположное.

И добровольцы снова загудели:

— Точно англичане, — раздались комментарии, — больше некому.

— Доколе терпеть такое нахальство?

— Они нас подставляют, а мы должны в тюрьму садиться?

— Нужны ответные действия!

— Пора встряхнуть Лондон.

— Дадим бой метрополии!

— Устроим диверсию!

Идея назревала давно, да только была трудновыполнимой. Зато повод и цель нашлись быстро.

— Как вы знаете, — говорил адъютант командира Белл на очередном совещании для избранных добровольцев, — через три месяца состоится референдум, на котором жителей Ольстера спросят, хотят ли они остаться в составе Британии или нет…

— Можно подумать, результат непредсказуем, — буркнула Алистрина.

— Да, результат известен и потому католики как меньшинство намерены бойкотировать референдум. Пусть власти получат свои сто процентов «за», но проблему Ольстера это голосование не решит, потому что никто улаживать её и не собирался. Наша задача дать Лондону это ясно понять. — И Белл развернул карту британской столицы с цветными пометками и повесил её на стену. — Итак, план таков, в день голосования четыре машины со взрывчаткой должны быть припаркованы в центре Лондона: у почтового отделения, у штаба ВВС, около здания Центрального уголовного суда и в правительственном квартале возле здания Министерства сельского хозяйства. Далее всё как обычно — оповещение за полчаса, очередность взрывов также полчаса. Итак, кто желает добровольцем отправиться в Лондон?

— Скажу сразу, — подала голос Алистрина, — что я категорически не желаю. Такую акцию нереально выполнить.

— Обоснуй, — потребовал адъютант Белл, — или не критикуй и покинь помещение.

— Я-то покину, — охотно согласилась Алистрина, — только пусть те, кто останутся, подумают, куда и как они поедут. У ВИРА что, есть бригада в Лондоне, есть не засвеченные квартиры, есть надежные сбытчики материалов для взрывчатки? Или вы позвали меня сюда специально для того, чтобы я приготовила четыре бомбы, а другие люди их потом повезли в Лондон? Нет, я отказываюсь участвовать в этой авантюре.

Она тут же встала с места и пошла к выходу, но обернулась, когда услышала:

— В следующий раз хорошенько подумай, когда будешь отказываться от акции. Здесь война и ты боец. На войне не выбирают, когда ринуться в бой.

— Командир, — измученно протянула Алистрина, — мне чертовски нравится идея пустить на воздух здание уголовного суда, да ещё в день показушного референдума. Но не прошло бы и двух дней, как меня бы за это посадили. Я не критикую идею, я просто говорю как есть. В Лондоне у нас нет своей подпольной сети. Для начала её нужно создать, а потом планировать такие грандиозные акции.

Прошло три месяца и время показало правоту обоих: адъютанта Белла в прогнозе референдума — 98 % из 57 % явившихся проголосовали за союз с Британией, и Алистрины — всех участников террористической акции в Лондоне арестовали в день её же исполнения. Сама акция устрашения прошла по плану: машины с бомбами были оставлены, где и было оговорено, власти и пресса о них были осведомлены и даже успели обезвредить две бомбы, а оставшиеся, видимо по традиции, решили оставить как есть, чтобы продемонстрировать общественности кровожадность ВИРА. Как итог: один человек погиб, но не от ранения, а инфаркта, и две сотни ранены, а зданию уголовного суда предстоял дорогостоящий ремонт. Все десять участников акции в тот же вечер планировали улететь из Хитроу в Белфаст. У полиции планы были иными.

Чтобы излить свои мысли и печали, Алистрина отправилась в Дублин, куда недавно перевели командира Туми, назначив его начальником штаба. Для Алистрины Туми был единственным человеком из ВИРА, кто понимал её и, что удивительно для такого авторитарного человека как Туми, он был одним из немногих, кто прислушивался к её мнению.

— Ну, это же очевидный итог, — жаловалась ему Алистрина. — Было дуростью всей группе сразу же лететь в Белфаст. На что они рассчитывали? Что пограничный контроль не заметит, что они ирландцы, да ещё спешат домой после встряски в Олд-Бейли?

— В Лондоне они тоже не могли остаться.

— И это плохо. Я уже говорила, что пора создавать новую бригаду.

— Пока только сеть. И мы уже работаем над этим, — многозначительно произнёс командир Туми. — Ты вовремя заговорила об этом. Я как раз обдумываю решение.

— Какое?

Туми оценивающе оглядел Алистрину и спросил:

— Ты ведь знаешь, что случилось с командиром Кахиллом?

— Естественно. Полковник Каддафи любезно пожертвовал ВИРА пять тонн оружия на борьбу с британскими империалистами, а приспешники этих самых империалистов вероломно арестовали рыбацкое судно с оружием и командиром Кахиллом, его сопровождавшим.

— А если без иронии, у нас больше нет посредника по вооружению. Кахилл поддерживал связь с американцами и ливийцами, а теперь выбыл из игры. Ты в своё время умело вывозила старое оружие из Манчестера.

— Было такое, — кивнула Алистрина, ожидая, что скоро вновь займётся привычным делом, по которому уже успела соскучиться.

— Так вот, путь из Манчестера в Лондон по суше куда быстрее.

— То есть… — в нерешительности начала она.

— Да, — кивнул Туми. — ВИРА начнет массированное сопротивление на территории противника. Слишком долго англичане топчут нашу землю, пора дать и им почувствовать, каково это, когда противник приходит в твой дом. Ты поедешь в Манчестер, потом в Лондон. Нам нужен надежный канал поставки. Ещё нам нужен взрывотехник. И хладнокровный боец, который не спасует в момент опасности.

— Я, конечно, на все руки мастер, но не слишком ли много для меня одной?

— Разумеется, ты будешь не одна. Люди в диверсионную группу будут приезжать постепенно. Кое-кто уже давно на месте, из диаспоры найдутся сочувствующие, они тебе помогут. Даю тебе шесть месяцев. Что думаешь?

— А можно взять с собой Дарси?

— Твою соседку? Думаешь, без неё на чужбине будет скучно?

— Она мой ассистент, без неё я гелигнит делать не могу, — «и надо же мне пить чью-то кровь», резонно подумала она, но вслух сказала, — К тому же мы уже участвовали в совместных акциях.

— Я слышал, как раз на днях. Дом на Антрим-роуд, трое британских солдат. Молодцы, чистая работа.

Да, это было всего полторы недели назад. Из Дерри в Белфаст перевели первый батальон парашютного полка, того самого, что расстреливал мирных безоружных активистов за права человека. Вместо прав людям достались пули, а убийцы получили индульгенцию от власти. Правосудие пришлось взять на себя ВИРА. Алистрина согласилась привести приговор в исполнение, не раздумывая. Никто и не возражал, все в белфастской бригаде знали, что в день Кровавого Воскресенья она «чудом выжила».

Опыт общения с британскими солдатами у Алистрины уже был. Для Дарси же это было боевым крещением. Приодевшись как можно фривольнее, чтоб сойти за проституток, они отправились к пабу, где всё время собирались военные. Приметили их быстро и с большой охотой. Солдаты оказались настолько жадными скотами, что решили снять двух девиц на троих. Алистрина и Дарси привели их на квартиру, снятую на одну ночь специально для этого повода с припрятанным там же оружием. На этот раз Алистрина лапать себя не дала, пристрелили двоих сразу и без лишних слов. Третий, совсем молодой и пьяный, поскользнулся в луже крови мертвого сослуживца, и Дарси трясущимися руками в нерешительности направила на него пистолет. Алистрина тогда сказала ей: «Дамьену Донахью было пятнадцать, когда они убили его, а Аннет МакГевиган — четырнадцать». Больше Дарси не колебалась. На звуки выстрелов прибыла полиция, но никого кроме трёх трупов в квартире они не нашли.

— Хорошо, поедешь с Дарси, — согласился командир Туми. — Но учтите обе, финансирование пока ограничено, и шиковать вы там не будете.

— А Лондон дорогой город, — резонно возразила Алистрина.

— На жилье и еду вам обеим хватит. Остальное не обещаю.

— Да, собственно, вряд ли нам что-то ещё понадобится. Мы ведь солдаты и привыкли к лишениям.

Задание организовать в столице вражеского государства диверсионную группу и тем самым оправдать свою подготовку в трёх лагерях по соответствующей специальности, воодушевляло Алистрину. Но прибыв в Манчестер, и впервые прогулявшись по городу, а не по пристани и оружейному складу, Алистрина тут же поняла, что сильно просчиталась, и её ошибка могла стать фатальной. Стоило только Дарси что-нибудь сказать Алистрине, а той ответить ей, как люди на улице оборачивались и как-то опасливо расходились в стороны, подальше от них.

— Они слышат наш акцент, — быстро разобралась в ситуации Алистрина.

— Ну, конечно, — тут же оскорбилась Дарси и чуть повысив голос произнесла так, чтобы её слышали остальные, — все ирландцы ведь террористы и людоеды, да?

Добравшись до оставленной специально для них квартиры, Алистрина твёрдо заявила:

— Надо что-то делать, как-то исправлять положение с нашим произношением. Иначе придется туго.

Решение было найдено на следующий же день, когда проходя мимо автобусной остановки, Алистрина заметила объявление: «Школа актерского мастерства приглашает учеников…».

— Это наш шанс, — объявила она и принялась пересчитывать наличность, какая была у неё на руках.

— Не понимаю в чём шанс-то? — недоумевала Дарси, — Объясни.

— Там нам поставят правильное произношение. Королевский английский, понимаешь?

— Понимаю. Но мы ведь не актрисы, зачем нам это?

— Лишним не будет. Вспомни свое лицо, когда ты проходила паспортный контроль, — серьёзно отчитала её Алистрина и Дарси в ответ скорчила рожицу. — Тут поможет только система Станиславского. Какая им в школе, к чёрту, разница, зачем нам учиться актерству. Кстати говоря, будет неплохим прикрытием — мы приехали в Лондон из Белфаста, потому что без ума от Шекспира.

— Ага, а потом вернемся в Белфаст и будем играть Йейтса. — хихикнула Дарси. — Где деньги-то возьмем? Учеба ведь длится долго.

— А я припасла кое-что на чёрный день, — обнадежила её Алистрина, разумно не уточняя, что деньги эти остались от работы на непонятно какую спецслужбу. Уезжая из Белфаста, Алистрина предусмотрительно заложила в тайник сообщение, что перебирается на новое место службы, и теперь ей оставалось надеяться, что неизвестный работодатель не разорвёт с ней контракт за такую фривольность и продолжит исправно присылать подачки.

Придя по объявлению в актёрскую школу, Алистрина и Дарси столкнулись с хорошо им знакомой по Ольстеру проблемой — для ирландцев мест нет. Но Манчестер большой и театральных школ в нём немало, вот только после унизительных ужимок, замечаний, что для спектакля на роли ирландских прачек как раз не хватает двух статисток, Алистрина и Дарси всё же нашли труппу, где никто на них косо не смотрел. Там даже были раду появлению новых лиц.

Преподавали здесь такое количество дисциплин, о существовании которых женщины даже и не подозревали. Правда, педагогов было шесть, а учеников чуть более тридцати. Зато все они были сплошь брокеры, менеджеры, секретарши, продавцы, одним словом, люди, в театр не стремившиеся.

У кого-то были проблемы с дикцией, у кого-то не хватало смелости выступать на собрании в университете с публичной речью. Кого-то беспокоила неправильная осанка и психологическая скованность в движениях, а кто-то хотел научиться примерять на себя чужую роль и надевать маску, когда приходится идти на переговоры с партнерами.

— Ой, как здорово, хочу всё попробовать, — воскликнула Дарси, как только прочла расписание учебного курса.

Алистрина мысленно пересчитала требуемую сумму, помножила на два и скрепя сердце согласилась, подумав, что потом ей придется раскрутить Родерика на премиальные по случаю пятилетнего юбилея на службе.

Придумав легенду, что они мелкие служащие в мелкой конторе, вечерами Дарси и Алистрина постигали азы правильной артикуляции гласных и согласных, днём же они были плотно заняты проблемами создания лондонской сети.

Пока политики мутили воду, не зная, что ещё придумать для управления Ольстером, две женщины из ВИРА, позабыв о белфастской жизни, армейских патрулях, о постоянных досмотрах документов, и опасении, что вот-вот к тебе прилетит шальная пуля, учились выражать свои эмоции в движениях и понимать язык тела других.

На занятиях по хореографии учитель танцев явно и недвусмысленно кадрил Дарси, а она делала вид, что не замечает этого и продолжала развивать «телесную чувствительность», как он это называл.

Были и уроки вокала. Алистрина вспомнила, что когда-то она была маленькой девочкой Сашей, а потом девушкой Сандрой Метц. Тогда она умела и любила петь. Почему-то после того как она стала госпожой Гольдхаген, тяга к творческому самовыражению у неё резко упала.

— Вы никогда не занимались классическим вокалом? — допытывалась у неё преподаватель.

— В детстве, совсем немного. Да это и было давно.

— Вы зря бросили, — строго сказала она, — у вас очень хорошие данные, непростительно зарывать их в землю.

Но Алистрине было не до пения. Больше всего её интересовали занятия по, собственно, актерскому мастерству, навыки перевоплощения в совершенно другого человека, которым не являешься, искусство понимать того кто напротив по одним лишь жестам и мимике. А главное — её увлекли занятия по импровизации.

Когда на уроке перевоплощения ученикам начали объяснять методы наложения грима, в том числе и пластического, это заинтриговало Алистрину не на шутку. В конце концов, если придётся скрываться от полиции, грим не помещает. А ещё лучше идти на дело каждый раз с новым лицом, а жить со своим родным — полиции это очень затруднит опознание.

Однажды Алистрина спросила преподавателя по актерскому мастерству, может ли женщина научиться сыграть мужчину. Вначале мастера этот вопрос поставил в тупик, и всё же ему самому стало любопытно узнать ответ. И начались индивидуальные занятия. Через месяц скрупулезных наблюдений за всеми мужчинами, которых Алистрина видела даже мельком на улице, проб и ошибок, выслушивания советов и порицаний, у неё всё же начало получаться. И довольно неплохо, даже убедительно. После наложения грима и переодевания, её не узнала даже опоздавшая на занятия Дарси. Вот только голос выдавал в Алистрине женщину. Но и это она смогла исправить, и без самоистязания тут не обошлось. Мастер хоть и оценил изменившийся тембр и хрипотцу, но за выкуривание пяти сигарет подряд не похвалил.

— Жанр травести, это конечно интересно и необычно, — говорил он, — но зачем это вам?

— Ради свободы быть, кем захочешь. Это абсолютная свобода личности, разве нет?

Мастер согласился, но лишь для вида. Алистрину не сильно заботило, что он о ней подумал, но тот же вопрос дома задала ей и Дарси.

— Женщины в нашем деле всегда заметны, потому что их немного — объясняла Алистрина, — а появление мужчины всегда ожидаемо. Вот представь, что укомплектую я машину и поеду на Даунинг-стрит. Потом выйду из машины, кто-нибудь меня увидит, может потом даже вспомнит и поможет полиции составить мой примерный портрет. А теперь представь все то же самое, но меня в мужском костюме и гриме. Так кого будет потом искать полиция? Правильно, мужчину, которого не существует. Поддельные паспорта по-своему хороши, но поддельная личность ещё лучше.

Курс обучения подошел к концу, как и припасенные деньги, что пришлось за него отдать. Но главное, в школе Алистрину и Дарси научили таким вещам, каких в обычной жизни своим умом им было не постичь. Например, думать иначе, по-другому смотреть на людей, всегда выискивать в их ответных взглядах сигналы, угадывать потаенные мысли и желания. Это ведь так полезно, когда рядом с тобой осведомитель полиции или сам полицейский в штатском, а ты уже видишь его насквозь.

Теперь можно было ехать в Лондон и обустраиваться на месте. Командир Туми не поскупился на новые паспорта с новыми именами для своих агентесс. Провезти оружие и взрывчатку в багажниках двух машин оказалось несложно, ведь везли их согласно документам уроженки Бирмингема и Нортгемптона. Снять квартиру в Лондоне оказалось проще простого, ведь Алистрина и Дарси теперь англичанки с правильным английским произношением. Приходилось привыкать жить как «белый человек» по обычаям главенствующей в королевстве нации. И наступило время сказать:

— Пора начинать.

Инструкции от командира Туми были однозначны: первой целью будет универмаг Хэрродс — цитадель капитализма и поставщик королевского двора. Пока католики Ольстера страдают от оккупационного гнёта, безработицы и недоедания, пока рабочий-католик получает зарплату вдвое меньше английского рабочего, пока метрополия выкачивает налоги из единственной оставшейся у неё ольстерской колонии, есть смысл напомнить господам-толстосумам, благодаря чьим страданиям они так сыто и красиво живут.

Чтобы проникнуть в один из самых дорогих и больших фешенебельных универмагов мира, пришлось соответствующе приодеться. Алистрина пошла дальше и решила на деле опробовать свои достижения на ниве перевоплощения и театрального мастерства.

Одним августовским днем в Хэрродс вошла молодая семейная пара. Походив по разным отделам, так ничего себе и не присмотрев, они покинули универмаг. Через несколько минут в редакцию газеты «Гардиан» позвонила девушка и сообщила, что через тридцать минут в универмаге Херродс сработает взрывное устройство. Перепуганных покупателей и персонал начали эвакуировать не менее перепуганные полицейские. Конечно, одно дело, когда в Белфасте погибают от бомб и перестрелок рядовые протестанты и лоялисты. Совсем другое дело, когда ВИРА посмела покуситься на небожителей с деньгами и связями, которые давно привыкли думать, что их жизнь всегда будет протекать в комфорте и безопасности.

Бомба сработала точно в срок около служебного входа в складские помещения. Весь ущерб ограничился лишь небольшим пожаром и сорванной с петель дверью.

Из Дублина командир Туми поздравил женщин с их первым лондонским успехом:

— Резонанс есть, но он невелик, — всё же посетовал он, — слишком несущественен ущерб для такого заведения как Хэрродс.

Алистрина как руководитель операции не могла не оскорбиться:

— Лондон это не Белфаст, пока что здесь не получается наладить производство гелигнита, чтобы делать из машин бомбы на колесах. Пользуемся промышленной взрывчаткой, какая есть, а мощность заряда у неё не такая большая. К тому же в Хэрродсе пришлось прятать бомбу в урну, она и самортизировала взрыв.

— Я это прекрасно понимаю. Значит надо менять тактику. В лондонской сети уже шесть человек, ведь так?

— Я бы сказала, что четверо постоянно здесь, а двое в разъездах.

— Ничего страшного. Для метода, который я предлагаю, много людей не надо. Главное, что ты умеешь собирать взрывные устройства.

— Так в чём метод?

— Как у сионистских террористов из «Иргуна» и «Лехи» тридцать лет назад. Будем слать письма.

Алистрина вспомнила, как в годы Второй мировой одни из них называли англичан «преступной нацистской британской оккупационной армией», а другие и вовсе на полном серьёзе планировали сотрудничать с Третьей Империей в войне против англичан. Алистрина слишком хорошо помнила год, что она провела среди кочевников и палестинских беженцев, особенно рассказы выживших в Дейр-Яссине и принципе сионистских боевиков «око за око», благодаря которому они не видели разницы между вооруженными ополченцами, женщинами и детьми.

— Это в каком смысле? — на миг опешив, возмутилась она. — Что-то я не хочу как «Иргун» минировать трупы солдат. Они же были бешенными фанатиками. ВИРА ещё не докатилась до того, чтобы делать набеги на протестантские кварталы и вырезать там всех без разбора.

— Ты меня слушаешь? — резко прервал её словесные излияния командир. — Я сказал про письма, и только. Пусть метрополия вспомнит, какие подарки им слали из уже утраченной колонии. Это прозрачный намёк, пусть задумаются о судьбе их последней колонии.

Вмонтировать мини-бомбы в письма и бандероли было не так уж сложно. Другой вопрос, как их отправлять. Ничего лучше курьерской доставки придумано не было. В первый же день четверо подпольщиков решили не мелочиться и доставить двенадцать посылок по всему Вест-Энду. На все сообщений в прессу о бомбах власти среагировали неукоснительно, даже Центральный уголовный суд на сей раз не сплоховал, и взрывное устройство обезвредил. Зато сколько было суеты, паники и беготни полиции… Все же, лондонские власти заботились о жизнях и здоровье своих горожан куда лучше, чем власти Белфаста, когда эвакуировали людей от одного места взрыва к следующему.

Акции в Лондоне необходимо было продолжать, чтобы об Ольстере не забывали, но работать в заданном темпе было решительно невозможно — слишком невелика лондонская сеть. Было решено отправлять по одному-два письма, но каждый день. И началась круговерть тяжёлых трудовых будней. Пока Алистрина собирала посылки, Дарси и двое отряженных из Белфаста добровольцев разносили послания от ВИРА по всему городу. Центральный офис консервативной партии, Министерство обороны, лондонская фондовая биржа, Банк Англии. За пять дней пострадал лишь один человек — его обожгло, когда он полез разминировать бандероль.

— Молодцы, — хвалил командир Туми, — но пора повышать ставки. Когда по всему Лондону начнут взрываться излюбленные магазины среднего класса, этот самый изнеженный, но влиятельный средний класс спросит своё правительство, почему он не может без страха тратить нажитой капитал. И правительству придется что-то отвечать и что-то делать. Тогда главным вопросом станет: «А может Ольстер и ВИРА слишком дорого обходятся Соединенному королевству?».

И настала очередь торговой сети. На сей раз ограничиваться малыми зарядами командир Туми не собирался — деньги на покупку взрывчатки у лондонской сети были. После сообщения, что в торговом центре Солихалле заложено две бомбы, власти не понадеялись на случай и эвакуировали не только торговый центр, но и все здания вокруг него, и не прогадали. Стекла повылетали в радиусе пятидесяти метров, в самом торговом центре обрушился потолок на первом этаже.

На следующий день настала очередь обувного магазина, от которого осталась только несущая стена и груда обломков. Так закончился насыщенный событиями август.

К лондонской сети ВИРА присоединилось трое добровольцев, в том числе и ещё один взрывотехник. Командир Туми отдал приказ заняться транспортной артерией Лондона. Цель: вокзал Кинг-Кросс и соседняя станция метро Юстон. Поручив Кинг-Кросс одному из новичков в сопровождении Дарси, сама Алистрина взяла шефство над двадцатитрёхлетним Бренданом.

Акция не задалась с самого начала. Выйдя из поезда на платформу в самый час пик понедельника, Алистрина сумела углядеть одну странность — два приметных крепких парня, что вышли за ней и Бренданом следом, не пошли ни к северному, ни к южному выходу. Не спустились они и в переход на соседнюю ветку — те двое просто перешли платформу, сели в подошедший поезд и поехали туда, откуда только что приехали.

— Что-то мне это не нравится, — мрачно произнесла Алистрина.

— Может, просто пропустили свою станцию, — предположил Брендан.

— Или это какая-то служба безопасности. Пойдем-ка отсюда.

И они спустились в переход. Перейдя на соседнюю станцию, Алистрина огляделась. Один поезд, видимо, только что ушёл, и потому половина платформы была пуста. Приглядевшись, в какой мусорный бак можно ненавязчиво скинуть маленький сверток газеты, Алистрина почувствовала на себе чей-то взгляд.

Он стоял в трёх метрах и за тёмными очками угадывался пристальный прожигающий взгляд. Высокий, почти два метра роста, широкоплечий, мощный, шатен, но волосы длиннее, чем раньше, усы и борода те же, но сам он ничуть не постарел за двадцать восемь лет с их последней встречи в Берген-Белзене.

Она знала, сними он очки, и зрачки за стеклами окажутся красными. Она его узнала, но он признал её раньше, вот и смотрел, видимо, ожидая, что же она сделает дальше. А в голове крутились лишь вопросы и воспоминания — как он всадил ей нож в сердце, как позволил своему напарнику пристрелить её. После той пули в рот всё стало как в тумане года на два или все три. Она даже не помнила как из чешской реки попала на побережье Туниса, что с ней случилось за то время, пока чёрная кровь не переставая сочилась из глаз и ушей.

А он все неподвижно стоял и смотрел. Будь он обычным человеком, то сейчас должен был выглядеть лет на семьдесят, не меньше. А он всё такой же, как в последние дни войны. Значит он такой же, как она, а она подобна ему.

Алистрина попятилась, хватая за руку Брендана.

— Время. Опаздываем, — отрывисто проговорила она, не сводя глаз с пугающего её гиганта. — Поедем, лучше, поездом.

Брендан хотел было возразить, но не стал. Они поднимались к выходу, а Алистрина всё оборачивалась — красноглазый провожал её взглядом, но следом не пошёл.

— Чёрт… чёрт… — тихо ругалась она.

— Что случилась? — начал было паниковать парень.

— Не знаю, какая-то странная дребедень творится. Я не останусь больше в метро. Тут что-то происходит, не пойму что.

Они поднялись на железнодорожную станцию Юстон. План акции пришлось корректировать на ходу, а время поджимало. Телефонное оповещение уже должно было сработать, а бомба все ещё не заложена. Скинув сверток в ближайшую урну, Алистрина и Брендан поспешили уехать прочь со станции. Ей пришлось звонить самой и делать новое заявление о бомбе в Юстоне — на железнодорожной станции, а не в метро.

Накладка дала о себе знать через десять минут, благо заряд был не слишком мощным. Но власти не успели среагировать. Пока они прочесывали несколько платформ метро, людей для патруля на вокзале не хватило. По счастью никто не погиб, но двенадцать человек были легко ранены.

Вечером на конспиративной квартире неминуемо начался разбор полётов. Телефонному порицанию от командира Туми подверглась исключительно Алистрина как руководитель группы.

— Я ещё раз объясняю, — терпеливо оправдывалась она перед сообщниками, — мы с Бренданом чётко видели, что метро кто-то патрулирует. Кто это, транспортная служба, полиция, разведка, контрразведка — мы не знаем. В любом случае, рисковать было нельзя.

— Но ведь план был другой — одна бомба в метро, одна на вокзале. А получилось, что обе заложили на железной дороге. А от второй пострадали люди.

— Я не снимаю с себя ответственности, — заявила Алистрина. — Во всём, что сегодня произошло, виновата только я. Но, к слову сказать, и на Кинг-Кросс бомбу тоже не нашли даже после получасового оповещения.

— Зато успели очистить платформу.

Алистрина не отнекивалась от критики. Туми и её сослуживцы были правы. Но не сказать же, что после потенциального патруля на следующей же платформе она увидела своего давешнего убийцу. Да ещё такого же долгоживущего, как и она сама. Что он ей сказал тогда в 1945 году? Не убивать ради крови? Она и не делали этого. Те девять убитых и 204 раненых от её бомб пали жертвами во имя прав и свободы ольстерских католиков, но никак не из-за слепой жажды крови.

Эта неожиданная и пугающая встреча, навела Алистрину на мысль, которая не приходила ей в голову раньше. Значит, есть на земле такие же, как она. Те белобрысые маньяки из подземелий не в счёт, они хоть и пьют кровь, но человеческий облик и совесть утратили окончательно. Значит, в Лондоне есть хотя бы один долгоживущий как сама Алистрина, жуткий красноглазый громила, но все же, у них одна природа на двоих. А кто знает, может и Лили сейчас жива? Может у её муженька хватило ума увезти её в Аргентину или ещё куда? А если она жива?.. А не все ли равно, да или нет? Помнится, в войну сестрица не сильно интересовалась её судьбой, и даже на похороны их переходящей первой любви, Гольдхагена, не приехала.

Может и стоило поговорить с тем типом, если б было время и другие обстоятельства. Только о чём спросить? Кто мы такие? И почему? Можно ли нас чем-нибудь по-настоящему убить? Мы хоть от чего-нибудь можем помереть? Сколько нам ещё жить? И как правильно? Да и к чёрту все эти вопросы, прожила без ответов столько времени и ещё проживет.

После частичного провала, командир Туми отправил в Лондон новых людей и поменял приоритеты в плане целей. Штаб королевских ВМС, аэропорт Хитроу, универмаг, армейская база — шестеро раненых, погибших нет. И всё же британские власти не в пример больше пекутся о лондонцах, чем о каких-то жителях Белфаста с Дерри.

И вдруг в эйфории предстоящих подвигов из Ольстера пришла плохая новость — командир Туми арестован в Дублине. Обвинение — членство в ВИРА, приговор — пять лет.

— Чёрт, — проскрипел зубами Брендан. — И что теперь с нами будет? Кто будет отдавать приказы?

— Тот, кто старший по рангу, — ответила Дарси и глянула в сторону Алистрины. — Ну что, командир, какие будут приказы?

— Залечь на дно, — затянувшись сигаретой, мрачно ответила та. — Никаких акций, пока из Белфаста не будет сигнала. Подождём и узнаем, как нашей сетью решит распорядиться новый начальник штаба.

— Ну а планировать акции хотя бы можно?

— Можно. Но только в уме и держать их при себе.

Новый начальник штаба тридцатичетырёхлетний О'Доерти грандиозными замыслами Туми пока не проникся и отдал аналогичный приказ — временно прекратить акции, использовать передышку для пополнения арсенала, смену конспиративных квартир и перестройку сети в полноценную бригаду.

Сколько будет длиться это «временно», никто не знал, зато в Белфаст были отозваны пять добровольцев и взамен им прислан лишь один — новый руководитель лондонской бригады. Алистрина не без недовольства сдала полномочия, но все же на О'Доерти не сердилась. Понятное дело, ставить женщину во главе бригады не совсем правильно, когда в подчинении много мужчин. И, видимо, О'Доерти был наслышан от командования, что иногда в голове у Алистрины может что-то переклинить и тогда начнутся дикие выходки, вроде простреливания вражеским солдатам гениталий и обещаний отрезать предателям руки и головы.

Что и говорить, но Туми был старше и доверял Алистрине куда больше. Сам он человек крутого нрава, мог накричать, угрожать кому угодно, но только не ей. Почему? Может, чувствовал родственную душу, как знать?

Потому Алистрина и переживала за его судьбу, проклиная несправедливые и пробританские законы Ирландии. Но из Лондона помочь Туми было нечем. Зато постаралась дублинская бригада.

Не прошло и месяца, как заголовки газет запестрели сообщениями: «Побег из Маунтджой», «Боевик ИРА снова на свободе». Даже после скупых и злобных текстов британских статей, нельзя было не восхититься смелостью и дерзостью бойцов ВИРА.

А дело обстояло так. Один американец заказал легкий пятиместный вертолет для аэрофотосъёмки в окрестностях Дублина, и попросил пилота в назначенный день и час приземлиться на поле, чтобы загрузить оборудование и лететь дальше. На поле пилота встретили два вооруженных человека в масках и убедительно попросили выполнить все их требования. Не зарегистрировав рейс, не сообщив диспетчерской службе о полёте, все трое, ориентируясь по железнодорожным путям, полетели к тюрьме Маунтджой. Вертолёт сел во дворе тюрьмы, в то время как заключенные были на прогулке и смотрели футбольный матч по вынесенному во двор телевизору. Никто из надзирателей не удивился появлению вертолёта — наверное министр обороны прилетел для инспекции, обычное дело. Когда надзиратели опомнились, было уже поздно — заключенные как по команде напали на охрану во дворе, а трое арестантов из ВИРА без всяких препятствий сели на борт. Вертолёт поднялся в воздух, и лишь один надзиратель в истерике кричал: «Закройте ворота! Закройте эти чертовы ворота!». Вертолет сел на заброшенном ипподроме, оттуда беглецов забрали на загодя угнанном такси. Двадцать тысяч полицейских и солдат ринулись на поиски беглецов, но безуспешно.

Тем временем Туми успел дать эксклюзивное интервью западногерманскому «Шпигелю», а ВИРА — выпустить официальное заявление: «Трое республиканских заключенных были спасены специальным подразделением из тюрьмы Маунтджой. Операция завершилась безоговорочным успехом, спасенные в безопасности, несмотря на массированную охоту со стороны сил независимого государства Ирландия».

Радости в католическом Белфасте не было предела, в лондонской бригаде тоже. Вот только командир Туми на пост начальника штаба не вернулся, оставшись в бегах. Приказ из Белфаста о возобновлении работы лондонской бригады пришёл только через полтора месяца вместе с распоряжением отправить Алистрину в Манчестер за очередной партией взрывчатки.

То, что новоприбывший командир лондонской бригады мало что понимает в акциях устрашения, Алистрина узнала из газет, где чуть ли не каждый день сообщалось, что в Лондоне в очередном почтовом офисе в отделе сортировки взорвалась очередная бомба, так и не дойдя до адресата.

Потом были взрывы в пабах и полицейских участках, и всегда с ранеными. А потом наступило Рождество и всё стихло. Пока Алистрина курсировала из Манчестера в Лондон и обратно, лондонскую бригаду едва не накрыла полиция. Пришлось спешно сворачивать дела и разъезжаться по стране.

Всё-таки под началом Алистрины не до конца организованная сеть могла успешно наводить ужас на лондонцев целых два месяца. Под руководством нового командира реорганизованная бригада не продержалась и одного.

Алистрина и Дарси вернулись в Белфаст — из шума и блеска столичной жизни в полувоенную серость оккупированной провинции. Приказ начальника штаба был недвусмысленным: не светиться, не лезть, не болтать, стать образцовыми и тихими горожанками, вспомнить, что такое ирландский говор и приберечь свой опыт до лучших времен.

Тогда-то и навалилась беспросветная тоска. Алистрина не знала, куда себя девать, чем заняться, о чём думать. Ирландия совместно с Британией запланировала некое соглашение о разграничении полномочий в Ольстере и создании трансграничного Совета Ирландии, и руководство ВИРА посчитало, что вооруженную борьбу стоит свернуть до минимума, и ограничиться лишь перестрелками с армией. Но Алистрину не допускали и до этого.

Целыми днями она пролеживала в постели, в которой даже не спала, просто валялась, перекатываясь с одного бока на другой. Есть было не надо, читать или смотреть телевизор не хотелось. Оставалось только изучать сетку на растрескавшемся потолке.

— Ну, не лежи, — пыталась ободрить ее Дарси. — Не лежи, пойдем гулять.

— Там патруль, — монотонно отвечала Алистрина.

— И что? — беззаботно произнесла та, — Мы же гражданские.

— В прошлом году женщину пристрелили во время досмотра, — апатично заметила Алистрина. — Она тоже оказалась гражданской.

Дарси запрыгнула в кровать и заставила её подвинуться.

— Ну что с тобой, подруга? Почему все время грустишь?

— Безделье.

— Так делай что-нибудь.

— Что?

— Не знаю, придумай.

— Не получается.

С полчаса они лежали в полной тишине, а потом Дарси обняла её за плечи. Алистрина ответила тем же, обвив рукой шею своей дарительницы, машинально считая удары пульса. А потом она ощутила теплоту дыхания на щеке и робкий поцелуй.

— Я не поняла, это что сейчас было? — тут же выйдя из полусонного состояния, спросила Алистрина.

— А как ты думаешь, что? — загадочно спросила Дарси.

Алистрина на всякий случай отстранилась и завернулась в одеяло.

— Понятия не имею. Может у тебя от безделья тоже крыша поехала?

— А может я в тебя влюбилась?

Алистрина продолжила отползать на край кровати, поняв, что лежит под одеялом только в майке и трусах.

— Дарси, если это шоковая терапия, то ты победила — я взбодрилась.

— А хочешь я ещё раз тебя поцелую? — спросила Дарси и с грацией кошки поползла в её сторону.

— Дарси, мы же с тобой два года знакомы, — начала уговаривать её Алистрина, — ты же не такая.

— А ты какая? — понизив голос до эротического шепота, спросила она.

— Если это актерские штучки, — пришла ей в голову спасительная мысль, — то кончай этот хоррор, ты меня до смерти напугала.

— Вспомнила актерские курсы? Я тоже помню. Особенно как ты переодевалась в мужчину, и обнимала меня в Херродсе, а все смотрели и думали, что мы молодожены…

— Это было один раз и для дела.

— Но ты была такой убедительной, — и Дарси подползла совсем близко, тяжело дыша, — такой властной, с тех пор я только и хочу отдаться тебе.

Алистрина в ужасе дернулась в сторону и свалилась с кровати, больно ударившись локтем. Не успела она опомниться, как поняла, что Дарси прыгнула сверху и уже лобзает её шею. Одним уверенным рывков Алистрина отбросила её в сторону и поднялась на ноги:

— Лучше найди себе мужика и трахай его, а не мои мозги!

— Ты моя мачо, — подобострастно продолжала Дарси, глядя на неё снизу вверх. — Да все мужики тебя боятся, потому что чувствуют твое мужское начало. И я чувствую.

— Дарси, ты совсем дура? Если у меня не видно вторичных половых признаков, — она машинально провела ладонью вдоль плоской груди, — то первичные точно есть.

— Покажи.

— Да пошла ты!

Это был первый раз, когда они поссорились. Вернее обиженной себя считала Алистрина. Она надеялась если не на извинения, то хотя бы на то, что половой психоз у Дарси скоро пройдет. Алистрина не разговаривала с ней ровно до тех пор, пока слабость в теле не дала о себе знать — настал день забора крови. Она принялась искать медицинские иглы, которые всегда хранила в шкафчике в ванной и которыми начала пользоваться ещё с Шеймасом. Но ни одной иглы не оказалось на месте. Если это был намёк, то Алистрину он не сильно порадовал.

— Дарси, — впервые за неделю заговорила с ней Алистрина, — если ты больше не хочешь давать кровь, то могла бы просто сказать. Я бы успела найти кого-нибудь другого.

— Кого? — с лёгкими нотками ревности, спросила она.

— Чёрт возьми, не знаю, но пришлось бы искать. Это не игрушки, Дарси, не приму сегодня, завтра мне будет хуже. Это болезнь, понимаешь?

— Болезнь, которая заставляет не пить, не есть и не спать? — с ехидством в голосе, Дарси пошла в наступление, — Эта болезнь заставляет быть очень умной, ловкой и предвидеть многие события?

Алистрина только помотала головой. Рано или поздно такие вопросы должны были прозвучать. Но почему так не вовремя?

— Последнее вообще не в тему.

— Разве? А по-моему это самое важное.

— Это достигается годами тренировок и приобретением опыта.

— А сколько тебе лет?

— А не скажу.

— Это какая-то магия крови? — не отставала Дарси, — колдовство?

— Ага. А ещё я эльфийка, поднялась на грешную землю из холма и теперь жду, когда сородичи заберут меня на запад в страну вечной юности. Дарси, кончай эту ерунду. Нет, так нет.

— Я ни отчего не отказываюсь, — серьёзно произнесла она. — Пошли.

И она повела Алистрину в свою комнату. Скинув с плеч халат и выставив на обозрение свое обнаженное тело, Дарси взяла со стола складной нож и произнесла:

— Я знаю, ты хочешь моего тела.

— Крови, Дарси, — в замешательстве только и произнесла Алистрина.

— Это одно и то же, — Она провел острием ножа над грудью, и на коже выступила бордовая полоска. — Пей.

Алистрина с минуту смотрела Дарси в глаза, а кровь струйками уже начала растекаться по соску, ложбинке и животу.

— Чего ты ждешь, иди ко мне.

И Алистрина пошла, но в другую сторону, покинув комнату. Вернулась она через пару минут с пластырем и антисептиком в руках и кинула их Дарси на кровать:

— Обработаешь сама.

Дарси пораженно заморгала:

— Но это же кровь… Ты не будешь?..

— Да, — твёрдо произнесла Алистрина, — я не буду облизывать тебе грудь. Я ещё в своём уме.

Дарси опустилась на кровать и тупо смотрела на Алистрину, даже не шевелясь. Та не выдержала, и, оторвав кусок бинта и промокнув его лекарством, силой прижала его к ране. Дарси невольно зашипела от боли.

— Ну что, пришла в чувства? Не приятно?

— Приятно, — перехватив её руку, Дарси попыталась притянуть Алистрину ближе к себе, но получила лишь толчок в плечо.

Упав на кровать, она тут же взяла в руки нож и широко расставила ноги. Дарси поднесла лезвие к бедру, но Алистрина выхватила нож и придавила Дарси к кровати, слегка придерживая за шею.

— Ты что творишь, идиотка? — едва подавляя гнев, произнесла Алистрина. — Ты хоть знаешь, что такое бедренная артерия? Хотела все простыни залить кровью, чтоб я потом тебе скорую вызывала?

— Я хотела дать то, что ты просила, — шептала Дарси. — Или тебе уже не нравится моя кровь? Два года ты делаешь это со мной. Я тоже хочу кое-чего взамен.

— Для этого кое-чего ты не пробовала найти себе парня?

— Мне не нужен какой-то абстрактный парень. Я тебя хочу. Больше всего на свете хочу.

— А я нет, — твердо произнесла Алистрина и отпустила Дарси. В дверях она кинула, — Я не бью женщин, но ты не женщина, ты — змея. Ещё раз такое устроишь, я тебя точно ударю.

На следующий день они снова не разговаривали. Алистрина стала подумывать о том, что пора искать новую квартиру. И в этом и состояла главная сложность. Она доброволец ВИРА, Дарси тоже. Нельзя просто так взять и переехать, придётся объяснять командованию, что происходит. Даже скажи им, что с Дарси они поссорились по бытовым причинам, потому что осточертели друг другу за два года, вряд ли штаб пойдёт ей навстречу — солдат из окопа может бежать только в бой, а подпольщик не должен разбрасываться оплаченными конспиративными квартирами. К тому же Алистрина давала себе отчёт, что из-за отсутствия обоняния она не в состоянии заниматься изготовлением взрывчатки самостоятельно, а значит, как взрывотехник-одиночка несостоятельна. Но найти ассистента среди добровольцев можно. И новую квартиру тоже.

Когда на следующий день Алистрина, превозмогая усталость, беседовала с молодой соседкой на улице возле дома, из подъезда тут же выбежала Дарси и чуть было не устроила скандал.

— Твою же ж мать! — восклицала Алистрина, когда Дарси всё же затащила её в квартиру. — Ты что творишь?

— Ты хотела уйти жить к ней?! — не менее жарко восклицала Дарси, — к этой шлюхе?

— У тебя крыша от ревности поехала? Мы просто разговаривали.

— Тогда почему ты не пьешь мою кровь?

— Потому что ты дура и изводишь меня своей дуростью.

— Ты нашла кого-то другого? — испуганно вопросила Дарси. — Ты уже встречаешься с кем-то другим? Ему втыкаешь иглу в вену?

— Господи… — простонала Алистрина и устало закрыла лицо руками.

— Ты спишь с ним? — продолжала допрос Дарси. — Вот так просто после двух лет, что мы вместе, ты собираешься меня бросить?

Алистрина изобразила самое жесткое и угрожающее выражение лица, на какое только была способна:

— Если скажешь ещё хоть слово, я тебя ударю, клянусь.

— Ударь! — не отставала Дарси. — Сделай хоть что-нибудь. Ты только обещаешь.

Дарси кинулась к Алистрине и получила пощечину, но отрезвления не наступило — девушка только рассмеялась.

— Ну давай, давай ещё.

И Алистрина ударила во второй раз. И снова смех в ответ. Глаза застлала багровая пелена, и, не помня себя от злости, Алистрина с силой схватила Дарси за руку и потащила её в комнату. Толкнув Дарси на кровать, Алистрина принялась за поиски ножа.

— Сейчас я всё сделаю, — лихорадочно обещала она, — и потом не вздумай обижаться.

— Ну, давай, я жду, — злобно смеялась Дарси.

Алистрина нашла нож. Ещё один смешок и она бы точно прирезала Дарси. Видимо та всё поняла по лицу Алистрины и испуганно попятилась назад. Без единого слова Алистрина забралась на кровать и немигающим холодным взглядом двинулась к Дарси. Та не шевелилась. Алистрина ухватила её за майку и притянула к себе. Сбивчивое дыхание Дарси обжигало руку, но девушка и не думала вырываться. Алистрина просунула лезвие под лямку и резко рванула на себя — ткань с треском лопнула.

Резко ухватив Дарси за обнаженное плечо, Алистрина прижала её к кровати лицом вниз. Одним быстрым движением она рассекла кожу над лопаткой и приникла к ране. Она пила пока кровь не остановилась, а после молча вышла из комнаты, не спросив как обычно о самочувствии Дарси, не обработав рану — просто ушла, а Дарси так и лежала, уткнувшись лицом в подушку и тяжело дыша.

Наутро Алистрине было стыдно смотреть Дарси в глаза. Она не ожидала от самой себя такой реакции, того, что она способна на насилие к человеку, который дарит ей свою кровь. От самой себя становилось мерзко, плохо и хотелось без перерыва курить, но ровно до того момента, пока Дарси не заговорила первой:

— Знаешь, — нерешительно начала она, — то, что было вечером… Нам обязательно ждать две недели, чтобы повторить?

— Чего? — только и смогла выговорить Алистрина.

— Просто, — Дарси накрыла рукой её ладонь и с нескрываемым вожделением посмотрела Алистрине в глаза. — Мне ещё ни с кем не было так… как с тобой вчера. Так сильно… так мощно…

— Ты что, ещё и мазохистка? — выдергивая руку из-под её ладони, спросила Алистрина.

— Не знаю, — Дарси пожала плечами, — но раз было хорошо, так не всё ли равно?

— Это тебе было хорошо, — сурово произнесла Алистрина туша сигарету, — а мне до сир пор хреново.

— Я сделаю все, что ты захочешь. Скажи, что тебе нравится?

— Мне нравится, когда меня не домогаются и не пытаются манипулировать. Ты заигралась, Дарси, я не сплю ни с мужчинами, ни тем более с женщинами, потому что я слишком стара, чтоб мне было это интересно. Единственные мужчины, с которыми я делила постель, были моими законными мужьями, потому что я верю в таинство брака. Тебе бы не мешало тоже в это верить.

— Ну что мне сделать?! — бессильно воскликнула Дарси.

— Сходи в церковь на исповедь, ибо ты согрешила.

В этот же день Алистрина отправилась в дублинский штаб и настояла на разговоре с командиром О'Доерти:

— Я больше так не могу, дайте мне хоть какое-нибудь задание, иначе я свихнусь в четырёх стенах.

— Ещё не время, — говорил он, — В Лондон вас никто пока не отправит.

— К чёрту Лондон. Дайте хотя бы сплавать до Манчестера. Оружие ведь нужно всегда.

— Оружие, а не та рухлядь, которую вы всё время привозили.

— Это сборное оружие после починки, а не рухлядь, и оно намного дешевле нового.

— Зато ненадежно. Знаете как неприятно, когда в вас целится армейский патруль, а ваш автомат заклинило?

— Хорошо, я согласна с критикой. Да, такое бывает, но всё-таки не часто. Новенькие с конвейера стволы тоже нередко клинит. Может у вас появились деньги? Я слышала, американская диаспора прониклась нашими страданиями и борьбой. Так давайте пустим их пожертвования на закупку оружия поновее. Я подниму старые связи, дайте мне только слетать в Брюссель, там всегда можно договориться о покупке списанного натовского оружия.

— Нет, не сейчас, — был ей непреклонный ответ. — Снабжением занимаются другие люди. Ждите, пока ваши навыки не понадобятся бригаде.

И пришлось ждать. Жизнь в одном доме с Дарси стала невыносимой обязанностью, почти тюремным заключением. Но условия заключения стали ещё невыносимее после того как ольстерский совет рабочих под предводительством лоялистов устроил всеобщую забастовку в знак протеста против разграничения власти в Ольстере между Ирландией и Британией. В первый день закрылось большинство фабрик. Вооруженные люди патрулировали гавань, не выпуская суда и не впуская. Когда электростанция прекратила свою работу, вынуждены были закрыться оставшиеся фабрики, что и не думали участвовать в забастовке. Совет армии Ольстера следил, чтоб ни один человек не посмел вернуться на рабочее место под страхом получить пулю. Именно таким протестанты видели мирный гражданский протест.

В обесточенных домах жить стало сразу как-то неуютно. Свет давали на несколько часов в день, а в остальное время ни посмотреть телевизор, ни послушать радио, ни включить утюг. Всё время приходилось думать, холодильник разморозится окончательно или удержит хоть немного холода до следующего включения?

На следующий день в магазинах резко обозначилась нехватка молока.

— Ну, это уже дикость, — возмущались люди в очереди. — Коровы не бастуют, они пасутся и доятся строго по часам. Им вымя в узел не завяжешь и вырабатывать молоко не запретишь.

— Это служба грузоперевозок забастовала.

— А где тогда молоко? Что с ним делают?

— В землю выливают.

Алистрине вспомнились далекие годы, когда она была гражданкой Баварской Советской Республики, что просуществовала аж целый месяц. Тогда белая армия тоже решила устроить продуктовую блокаду простым жителям Баварии, вовсе не призывавших к себе русских коммунистов, которые пришли и захватили власть сами. Тогда молоко, что везли из соседних земель, перехватывали на границе и просто выливали на землю. Варварство, что ещё сказать.

На второй день забастовки профсоюзные лидеры всё же сообразили, что есть службы, работу которых останавливать не стоит и любезно разрешили работать пищепрому, больницам, фермерам, водопроводу, школам, угольщикам и почте. В этот список собирались включить и пабы, но жены бастующих резко выступили против, ибо в нежданно образовавшееся свободное время их мужья успели бы спиться.

В небольших католических городках всё было куда спокойнее — вооруженные лоялисты не врывались в цеха, не закидывали заводы «коктейлем Молотова» и не выгоняли рабочих прочь — подобное лоялисты вытворяли в Белфасте, где их позиции были сильны.

— А почему мы, собственно говоря, не вмешиваемся? — подняла вопрос Алистрина на очередном собрании в штабе бригады. — Сейчас получается так, что реальную власть в городе держат лоялисты. Это они решают, будет в наших домах свет или нет, будет ли еда в магазинах, кому работать, кому нет. Мы-то почему это терпим?

— А что вы предлагаете? — спросил командир бригады. — Тоже объявить какой-нибудь бойкот?

— Тогда нас точно всех расстреляют на месте, — прокомментировал здоровяк Джо, — как говорится, что позволено Юпитеру, не позволено быку.

— Всё не так просто, как кажется на первый взгляд, — продолжал командир, — эта тонкая политическая игра, которую придумал Лондон.

— Я понимаю, — согласилась Алистрина, — что Лондон хочет сделать вид, будто он согласен на разделение власти, а вот протестантские жители Ольстера вроде как этого не хотят. Я понимаю, что это игра на публику, что вооруженные лоялисты создают видимость всеобщего протеста, в то время как протестантские рабочие хотят вернуться на фабрики, а их не пускают. Мы-то чем можем ответить? В конце концов, страдают от всего этого и католики.

Но ответа не было. Не появилось его и вечером, когда пришла новость, что армия разбирает баррикады на улицах, провоцируя этим стычки католиков и протестантов, а лоялистский снайпер успел убить женщину.

На следующий день новости пришли и из Ирландии — в Дублине и Монахане прогремело четыре взрыва, убито тридцать три человека, ранено триста. Такого кровавого теракта не было за всё время конфликта католиков и протестантов в Ирландии. Лоялисты не ВИРА, они не предупреждают о взрыве за тридцать минут.

В забастовочном комитете заявили, что очень рады бомбежкам Дублина, и в войне с Ирландией они могут посмеяться над ней. Британские власти делали вид, что ничего страшного не происходит и забастовка вскоре сойдет на нет.

К четвёртому дню забастовки перестала работать почта, бензина на всех не хватало; на пятый — власти Ольстера объявили чрезвычайное положение; на шестой — по телефону можно было дозвониться только в экстренные службы.

На седьмой день состоялся марш «Вернёмся к работе», когда двести рабочих фабрик и верфи попытались призвать людей одуматься, не слушать лоялистский забастовочный комитет, который ведёт Ольстер к экономическому коллапсу, и вернуться на службу. За эти политически невыверенные лозунги лоялисты избили участников марша. В этот день тринадцатилетней девочке оторвало ноги миной.

И каждый день от бомб и стрельбы лоялистов погибали люди. Власти дрогнули — они обещали отложить разграничение власти на три года. Но забастовщикам этого было мало. Они желали, чтобы разграничение не состоялось никогда.

На плечи армии легла работа электростанций и снабжение бензином, с чем она справлялась из рук вон плохо. Премьер-министр Британии назвал забастовщиков паразитами и нахлебниками. В ответ оскорбились все протестанты Ольстера, и на следующий день даже сомневающиеся и терпящие убытки, вышли поддержать забастовку.

Полиция арестовала тридцать лоялистов, заподозренных в убийствах и терактах, но насилия это не остановило, и в следующие дни без предупреждения тоже взрывались машины и гибли люди.

Апофеозом стал последний, четырнадцатый день забастовки, когда фермеры блокировали бульдозерами ольстерский парламент, и власти сдались, отказавшись от плана создать систему власти, которая устроила бы и католиков и протестантов. Теперь все должно остаться как есть, то есть, как хочет лишь одна сторона в ущерб другой. В этот день в протестантских кварталах не стихало ликование. Да, они победили и показали, что могут оставить жителей Ольстера без еды, транспорта, денег и электричества, и вернуть людей в каменный век, если только захотят.

В дублинском штабе ВИРА Алистрина напросилась на беседу с командиром О'Доерти:

— И что мы сделали для наших людей? — спокойным тоном спрашивала его Алистрина. — Что мы сделали, чтобы прекратить лоялистский террор? Что мы сделали, чтобы детей и женщин не убивали? Что мы вообще сделали, для того чтобы в Ольстере хотя бы попытались ввести двойное управление? Может оно бы смогло утрясти конфликт?.. Так что мы сделали?

— Если бы мы ответили на акции лоялистов, — словно заученный текст говорил командир, — началась бы свара, которая затмила бы коллапс от забастовки. Вначале представьте, что творилось бы в Белфасте, а потом задавайте такие вопросы.

Алистрина не сменила тона и спросила в лоб:

— Если вы такой пацифист, то что делаете в ВИРА? Идите в ОфИРА, там считают своим долгом воевать только с британской армией и то после особо вызывающих выходок.

— Я занимаю то место, которое мне доверили.

— Надолго ли?

О'Доерти с минуту молча смотрел ей в глаза и всё же произнёс:

— Вы оспариваете моё пребывание на посту начальника штаба?

— Ну что вы, я военный человек и чту такую вещь как субординация. Все бригады подчиняются вашим приказам. За все четырнадцать дней забастовки и террора вы не отдали ни одного.

— Это было необходимо.

— Кому? Лоялистам? — ехидно спросила она.

— Ваши намеки недопустимы.

— Да ну что вы, какие могут быть намеки. Это так, наблюдение. А хотите ещё и предсказание? Шестое чувство подсказывает мне, что скоро власти арестуют вас. Просто узнают, где вас искать, придут и повяжут.

— Не от вас ли узнают?

Алистрина покачала головой.

— За две недели вы нажили себе огромное число недоброжелателей, подозрительным образом совпадающее с количеством личного состава ВИРА. Поэтому сегодня я и пришла к вам одна. Вы теперь нерукопожатны, командир О'Доерти.

Через неделю её слова претворились в жизнь. О'Доерти арестовали, с чьей помощью, Алистрина не знала, да это и не было ей интересно. Главное — на пост начальника штаба вернулся командир Туми.

— Ну что, соскучилась по Лондону? — первым делом спросил он Алистрину. — Что-то слишком там спокойно в последние полгода.

И Алистрина, не медля и дня, отправилась в столицу метрополии. Лондонская бригада из замороженного состояния снова вернулась к работе. Нужно было успеть многое: обустроиться на месте, привезти взрывчатку, в конце концов, суметь сработаться после длительного вынужденного бездействия. Командир лондонской бригады тоже успел смениться и, будучи ставленником командира Туми, к Алистрине неприязни и пренебрежения не выказывал.

Началась подготовка к акциям. Кипучая работа даже у Дарси отбила охоту к дурацким выходкам в отношении Алистрины. Та в свою очередь начала забывать старые обиды и даже поддалась на уговоры командира вспомнить былые времена и пойти на акцию в мужском костюме и гриме.

Первой целью стал парламент, так старательно изображавший все четырнадцать дней ольстерской забастовки, что он не в силах повлиять на протестантов и образумить профсоюзных лидеров. Что поделать, раз британское правительство не в силах совладать с лоялистами, особенно если им это так удобно и выгодно, то и ВИРА им не подвластна. На сей раз никаких телефонных предупреждений, здание парламента — это не гражданский объект, а резиденция врага.

— Жаль, что сейчас июнь, — сетовал Брендан, — если бы провести акцию в октябре или ноябре, когда будет церемония открытия парламента…

— Зачем? — не поняла Алистрина.

— Тогда бы это выглядело как наша солидарность с Пороховым заговором 370-летней давности. Что не смог Гай Фокс, сделали бы мы.

— Действительно, хорошая аллюзия, — согласился командир. — Те заговорщики были католиками и готовы были подорвать всё здание с обеими палатами в полном составе и королем — убийцей католиков. Две с половиной тонны пороха…

— У нас столько нет, — тут же отрезала Алистрина.

— Понятное дело, что нет. Но как было бы величественно через 370 лет довести Пороховой заговор до логического конца.

— Там больше тысячи комнат. — Алистрина решила опустить мечтателей с небес на землю. — Никакой взрывчатки не хватит минировать. И времени тоже. И вообще нас засекут, если вертеться около здания больше получаса.

— Да знаем мы, не нуди. Это же просто мечта, уничтожить правительство в память о Гае Фоксе…

Всё обошлось куда проще — в здание парламента вошёл малоприметный молодой человек в строгом костюме, наверное, один из помощников какого-нибудь пэра, и в забывчивости оставил портфель с бумагами за мусорной корзиной, что не сразу и заметишь. Одним зарядом порушило стены в вестибюле, выбило стекла и ранило одиннадцать человек.

Не прошло и месяца, как в том самом Вестминстерском дворце после завершения ремонта на одном из заседаний парламента прозвучало важное заявление: вскоре процедура интернирования в Ольстере будет постепенно упразднена.

— Три года, — говорили в бригаде, — они хватают людей и сажают за решетку без всякого суда и следствия, держат их годами без предъявления обвинения. Их бьют, пытают, выбивают ложные показания. А теперь нам говорят, что это, конечно, закончится, но постепенно. А сколько это «постепенно»? Год, два, десять? Скольких ещё они пересажают? Наших добровольцев там единицы, а лоялистов почти что нет — одни мирные католики. Сколько ещё их арестуют во время этого «постепенно»?

— То заявление в парламенте только политическая уловка. Два месяца назад Ирландия подала на Британию иск в Страсбургский суд по правам человека за эту саму практику интернирования и пыток. Вот власти теперь и изображают видимость перемен.

В Дублине тоже слышали новость о «постепенном» прекращении интернирования и тоже всё поняли. Командир Туми отдал приказ подобрать цель. Знатоки истории сошлись на Тауэре — зловещей тюрьме, где томились те, кого власть и короли посчитали изменниками. Опять же, там пытали и казнили Гая Фокса.

— Что-то мне это кажется сомнительным, — жаловалась Алистрина. — это же музей и сокровищница, там только туристы. Кого вы собираетесь устрашать этой акцией?

Видя её колебания, командир бригады распорядился, чтоб она изготовила бомбу, доставить её до места он поручил другим людям. Как итог — один человек убит, сорок один ранен.

Командир Туми рвал и метал, особенно после того как на лондонскую квартиру одного из добровольце нагрянула полиция и арестовала его. Бригаде спешно пришлось сворачивать все свои действия и перебираться за город, подальше от тех мест, куда полицию мог навести ещё недавний соратник. Никто не обвинит его, если он заговорит, все понимают, что у полиции есть много действенных и крайне болезненных методов развязывать язык.

— Зря мы пошли в этот Тауэр, — сетовал Брендан. — Майк засветился, я нет. Пока что. Хватит теперь этих исторических параллелей, надо делать свою историю.

— Это точно, — кивнула Алистрина. — опять та же ерунда получается — один месяц, только две акции и залегли на дно. Хорошо хоть в Белфаст не отзывают.

— Это ты об О'Доерти? Да, тот ещё был перестраховщик. Потому и запороли с его командиром почти все акции. Пока ты была за старшую, успевали куда больше и почти без крови.

— Брось, — отмахнулась она на похвалу. — Сам помнишь, как я испортила акцию в метро.

— Зато нас не взяли, — резонно возразил Брендан. — Уж лучше перебдить, чем сесть.

— Ага, прямо как О'Доерти — и перебдел и сел.

— Знаешь, — серьёзно сказал ей Брендан. — О'Доерти не предатель. Знаю, многие об этом говорили, но это не так. Просто он один из тех людей, которые боятся принимать решения, боятся брать на себя ответственность. Ему просто не надо было становиться начальником штаба, это совсем не его место.

— Как знать, — кинула Алистрина.

— А ты бы смогла отдать приказ, зная, что при его выполнении может полечь половина исполнителей?

Она задумалась и закурила:

— Ты прав, не смогла бы и не стала. Я не рвусь на высокие должности, потому что моё дело простое — выполнять приказы.

Новый приказ пришёл только через два месяца — пока в Ольстере спецслужбы один за другим отстреливали законно избранных членов национального совета, необходимо было продумать, согласовать и организовать массированное устрашение британских солдат на территории, которую они по наивности считают безопасным тылом. Полномочия командира лондонской бригады свернули до представительских, планирование было поручено Алистрине.

Начали с Гилфорда, где после бегства из Лондона жили Алистрина с Дарси. На примете у женщин были два паба, где постоянно собирались резервисты. Бомбы решено было делать по старинке — гелигнитовые, но с малым зарядом, чтобы можно было пронести их в паб. Первым взрывом ранило шестьдесят пять человек и убило пятерых — одного гражданского, но всё же четырех солдат. Две из них были женщинами из королевского армейского корпуса, но что поделать, на войне как на войне — и бомбу эту собирали две женщины. Власти среагировали быстро — вторым взрывом никого не задело — всех посетителей другого паба успели эвакуировать.

И тут же настало время готовиться к возвращению в Лондон с новой акцией. Вот только часовых механизмов больше не было.

— Можно, конечно, — рассуждал командир, — сделать ручную бомбу, с коротким предохранителем… — Посмотрев в сторону Алистрины он спросил. — Можно ведь?

— Можно, конечно, — без энтузиазма согласилась она. — Только кто согласится её метать?

В комнате наступила тишина. Никто не соглашался на такой риск.

— Я, конечно, могу попробовать, — продолжила Алистрина, — сделать. Но тогда я пойду сама.

— Почему? Это не обязательно.

— Обязательно, — твёрдо заявила она. — Как я могу дать человеку ручную бомбу, если раньше их не собирала? А если она сработает раньше и метателю оторвёт руку? Это вопрос доверия и для начала мне нужно довериться самой себе. Есть ещё тонкость — куда кидать? А что если не успеешь скрыться после взрыва?

— А может, отложим акцию и дождемся, когда со склада привезут часовые механизмы? — предложила было Дарси, но присутствующие всем видом показали, что отказываются её понимать.

— Значит так, — заявила Алистрина, — вы занимаетесь подбором места и маршрута отступления, а я — сбором трёх бомб…

— Почему трёх?

— Потому что на акцию как испытатель пойду я сама. Если после первого взрыва мне не оторвёт руку и меня не схватят, то после второго я предпочту, чтобы в запасе оставалась хотя бы одна бомба, на случай если придётся прорываться с боем.

— Так может, выберем одну цель?

— Нельзя заставлять противника думать, что мы расслабились или боимся совершить больше одной акции за день. В прошлый раз в Гилфорде было две и сейчас будет две.

На том и порешили. Применив все свои познания в маскировке, и заняв одежду у Брендана, Алистрина пошла к клубу, где собирались отставные военнослужащие. Было поздно, темно и совсем немного прохожих. Плохо, что нельзя будет затеряться в толпе. Хорошо, что незаметно можно поджечь фитиль.

Окно подвала здания было открыто, и Алистрина, не задумываясь, бросила бомбу туда. Через пять спешных шагов за спиной прогремел взрыв и раздался звон битого стекла. Алистрина не останавливалась и быстрым шагом шла вперед — надо было успеть к клубу ВМФ. И она успела — кинула бомбу в открытое окно на первом этаже. Снова грохот, снова бьются стекла за спиной. Кто-то окликнул её:

— Эй, парень, остановись!

Алистрина рванула со всей скоростью, на которую была способна, как когда-то учили её в лагере, выкладываясь на все сто процентов и даже больше. Вдали выли сирены, а она петляла переулками, пока не запнулась и не ударилась о стену. Ощупав лицо, на предмет, не отклеились ли усы и бакенбарды, она, тяжело дыша, прислонилась к стене. Кто-то подошел из-за угла.

— Эй, красавчик, — слащаво проворковала девица, подозрительно похожая своим нарядом на проститутку, — не пригласишь меня к себе в гости?

— Иди-ка отсюда, и поживей, — прохрипела Алистрина, пытаясь усмирить дыхание.

— Да ладно тебе, — проигнорировала её выпад проститутка и потянула ручонки к Алистрине, — я тебе такое могу показать и…

Она осеклась, как только положила ладонь на чужой пах. На лице проститутки отпечаталось непередаваемое изумление, смешанное со страхом, когда она не нащупала то, что искала. Девица тут же отпрянула и рванула прочь. Алистрину пробрал смех, вместе со сбившимся дыханием он получился слишком громким и каким-то нечеловеческим.

Домой Алистрина вернулась поздно. На следующий день в газетах сообщили, что от двух взрывов пострадал один человек — он легко ранен и его жизни ничего не угрожает.

— Господа, — не без гордости заявила Алистрина на собрании, — ручные бомбы работают, главное не мешкать и рассчитать время зажигания и броска и так же не забыть о сопутствующих факторах, а именно о бдительных прохожих, которые могут скрутить вас раньше времени и сдать полиции. А так — в бой.

Потом была акция в ещё одном клубе, оставшемся после этого без столовой. Потом Алистрина наконец-то раздобыла часовой механизм и собрала бомбу с таймером. Заложили её в коттедж на территории кадетской школы специально для главы тамошнего объединенного совета. Чтобы впоследствии не мучала совесть, время выставили на 23:30 и за полчаса сообщили о готовящемся взрыве в Агентство Печати.

А потом случился взрыв в Бирмингеме. Два паба, больше двадцати убитых, все гражданские.

— И кто это сделал? — вопрошал Брендан.

— В Бирмингеме нет нашей бригады, — авторитетно заявил командир. — В штабе сделали официальное заявление, что ВИРА к взрыву не причастна. Это явная кровавая провокация, не наши методы.

— Зато в новостях говорят, что это были наши. Даже нашли каких-то шесть человек и арестовали их.

— Они не из ВИРА, и не и ОфИРА. Никто их не знает. Скорее всего обычные обыватели, которых полиция взяла просто так, лишь бы предъявить общественности злодеев.

— Что-то мне это не нравится, — говорила Алистрина, — Как будто власти что-то замышляют, и нам это выйдет боком.

Так оно и оказалось. Через четыре дня после взрыва неизвестного авторства, министр внутренних дел заявил, что Ирландская республиканская армия должна быть объявлена вне закона.

— Ну, так давайте и британскую армию распустим, — разговаривала с телевизором Алистрина, — хотя бы за одно Кровавое Воскресенье и постоянный террор мирного населения. ВИРА ничего принципиально нового в ответ не делает.

— Командир Туми звонил, — сказал позже командир бригады. — Нужна ответная акция и немедленно. О твердости наших намерений должны знать. У нас есть что-нибудь в запасе?

— Три «малышки» с таймером.

В этот же день на трёх почтовых офисах в течение одного часа взорвались почтовые ящики. Двадцать два человека были ранены.

Через два дня британский министр дал свой ответ — отправил в Вестминстер законопроект о предоставлении полиции полномочий задерживать на 48 часов всех заподозренных в терроризме без предъявления им обвинения.

— И чем это принципиально отличается от интернирования? — обсуждали новость в лондонской бригаде.

— Тем, что интернирование «постепенно» будет прекращено, а взамен введут такие же аресты без обвинения.

Ответ министру был сделан в этот же вечер — ещё две бомбы в почтовых ящиках и двадцать раненых.

Вестминстер отреагировал через два дня, приняв обещанный закон о предотвращении терроризма — теперь каждый заподозренный в оном будет арестован на семь дней без предъявления обвинений.

— Так ведь говорили про 48 часов — возмутился Брендан.

— Верь им больше, — ответила Дарси. — На следующий год придумают что-нибудь ещё, и будет не семь дней, а целый месяц.

— Отчасти это реакция и на наши акции, — заметил он.

И тут вмешалась Алистрина.

— Наши акции это приказ командира Туми, это, во-первых. А во-вторых, британцы очень любят считать раненых гражданских и кричать на всех углах, что ВИРА угрожает невиновным женщинам и детям. Вот только наших женщин и детей погибших от армейских пуль никто из британцев никогда считать не брался. Мы раним, а они убивают. Чувствуешь разницу?

— Ну, чувствую, — нехотя согласился Брендан.

— С новым законом ты почувствуешь её ещё больше, потому что власти будут арестовывать невиновных. Мы уже полгода как начали кампанию в Лондоне. Кого они арестовали? Только Майкла и с десяток явно ничего не смыслящих в бомбах людей.

— Вот именно, что не смыслящих. После Гилфорда ведь арестовали четырёх человек, скоро их отдадут под суд. Но мы-то точно знаем, что в Гилфорде были мы. А мы все здесь, на свободе.

— Только благодаря Майклу. Он настоящий боец, не заговорил, не выдал нас этим собакам. Поэтому они отыгрываются на здешних ирландцах. Они давят на нас, на тебя. Они бессильны сделать что-либо нам, потому что мы профессионалы своего дела. То, что в тюрьмы за наши акции сажают невиновных, отвечаем не мы, а власти, полицейские и судьи — это они отправляют в тюрьмы людей, не мы. Мы боремся за право, чтобы нас слушали и слышали, чтобы нас перестали считать низшей расой, которой только кости со стола кидают, а в остальном требуют заткнуться и не высовываться. Мы боремся за будущее объединенной Ирландии, где каждый её гражданин хоть протестант, хоть католик будет иметь одинаковые права и равные возможности. Если британские власти сейчас унижают и лишают свободы невиновных ирландцев и обещают продолжить делать это в будущем с новой силой, разве мы не правы, что продолжаем борьбу с королевством тюремщиков и извергов?

В комнату вошёл командир:

— У нас новый приказ. Будет очень насыщенный месяц.

В Ольстере прошла тайная встреча между лидерами ВИРА и восьмью протестантскими пасторами, ибо представители британской власти явиться лично побоялись — это ведь армия и полиция может убивать католических священников, пока они причащают умирающих, а в ВИРА состоят настолько дикие и суеверные люди, что у них и рука не поднимется на пастора. Итог переговоров был предсказуем — полный провал. О чём можно говорить с людьми, которые реально ни за что не отвечают?

И начались суровые трудовые будни. Акции следовали одна за другой с передышкой в день-два.

— Ты бы хоть ночью спала, а не бомбы собирала, — высказывал командир своё недовольство Алистрине.

— Некогда спать, — привычно отмахивалась она.

Успеть нужно было многое. Целями стали армейские клубы, телефонная станция, снова буржуйский Хэрродс, другие универмаги. Ущерб капиталистам был причинён на миллионы фунтов.

А потом из Белфаста пришло извещение: с 22 декабря 1974 объявляется перемирие — британские власти пошли на уступки, надо дать им время выполнить их обещания.

— Надо как-то отметить это дело, — воодушевилась Алистрина, — последний день для последней акции как-никак.

— Есть предложения? — поинтересовался командир бригады.

— Ну, зная любовь некоторых к историческим параллелям, я предложу параллель из недавнего прошлого. Возьмём всего-то пять последних лет. Чего только не было: и схватка за Богсайд в Дерри, и битва за Шорт-Стренд в Белфасте, потом начался беспредел интернирования, оккупация, расстрел Кровавого Воскресенья, показной референдум, который ничего для католиков не решал, а ещё всеобщая забастовка, которая сорвала компромиссное размежевание власти. В общем, много чего было за эти пять лет. А ещё был премьер-министр Эдвард Хит, при котором вся эта жуть и случилась. Можно конечно сказать, что он тут не при чём, и Ольстер далеко от Лондона. Но, друзья мои, если бы главы государства на своей шкуре прочувствовали ответственность за людей, чьими судьбами управляют, может они бы стали больше задумываться о последствиях своих политических решений? Как вы считаете?

— Лично я считаю, — сказал Брендан, — что просто так подойти к даже бывшему премьер-министру это гарантированный арест.

— А если подойти не к нему, а к его квартире?

— И что? — спросил командир, — ты знаешь адрес?

— Представь себе, да. Это не такой уж большой секрет — Белгравия, улица Вильтона. Даже знаю номер дома, и как выглядит тамошний балкон.

— Хочешь метнуть зажигательную бомбу?

— Представь себе, очень хочу. Лично. Ты же позволишь?

Командир с минуту помолчал, обдумывая предложение:

— Если в квартире никого не будет, получится мелкое хулиганство, а если Хит будет дома, и ты убьешь его?..

— То горевать не буду. А ещё не будут горевать тысячи горняков по все стране, и газовики с угольщиками, автомобилестроителями, почтовиками, портовыми служащими и ещё много кто. Хит своим реформами обозлил стольких трудяг, и в Ольстере, что в Англии, что в Шотландии с Уэльсом, теперь пусть ощутит пыл народного гнева.

В тот же вечер, не тратя время на переодевание и грим, Алистрина просто отправилась в Белгравию и сделала то, что обещала. Фешенебельный район и дома богатых и знаменитых встряхнуло от взрыва.

Перемирие началось.

Глава девятая

1973–1974, Нью-Йорк

Пять лет Карла Боффи возглавляла экономический департамент Франклинского национального банка, и за эти годы она, сорокачетырёхлетняя ухоженная, элегантная зеленоглазая блондинка, если и бывала на светских мероприятиях, то всегда в окружении уже осточертевших за двадцать лет работы в банке коллег. Так и в этот раз, ей пришлось изысканно одеться и потратить время на макияж только для того, чтобы слушать на званом завтраке в отеле хвалебные речи в честь владельца банка Микеле Синдоны.

Прошёл год, как «итальянский Ротшильд», а именно так его порой называли, выкупил банк и занял свой пост, но до сих пор Синдона оставался для Карлы, как и для многих служащих банка, личностью глубоко загадочной. Он не любил публичности, и это казалось странным. Но в этот раз на завтраке в отеле собралось много людей. Присутствовал и премьер-министр Италии Андреотти. Политик настолько расчувствовался во время своей торжественной речи, что назвал Микеле Синдону ни много ни мало, а «спасителем лиры».

— Чем же он заслужил столь громкую похвалу? — поинтересовалась Карла у сидящего от неё по правую руку главы отдела ценных бумаг.

— Кто знает, что на уме у этих итальянцев, — пожал тот плечами. — Это ещё что, я слышал, как кто-то назвал его величайшим итальянцем после Муссолини. В Риме говорят, что курс лиры всё падает, безработица растёт, за коммунистов голосует всё больше и больше людей. Но раз премьер-министр считает, что всё в порядке, и Синдона спас лиру, может так оно и есть.

А потом Карла посмотрела поодаль в сторону помянутого Микеле Синдоны, но взгляд её задержался на темноволосом смуглом молодом человеке, что сидел от него по левую руку. Карле внезапно стало жутко интересно, чем в таком возрасте можно заслужить право быть приближенным «спасителя лиры». С минуту она, не отрываясь, наблюдала за молодым человеком, как он неспешно перебирает тонкими изящными пальцами столовые приборы, как учтиво наклоняет голову в сторону своего патрона, пока тот что-то нашептывает ему, как сам не суетливо и с достоинством что-то ему отвечает. Карла никак не ожидала, что юноша заметит её внимание и сам посмотрит в её сторону. В испуге она отвела глаза.

— Кто это, рядом с Синдоной? — спросила она у главы отдела.

— Изаак Блайх, швейцарский консультант Синдоны. Занимается антикризисным управлением в банке. Кто-то средний между мальчиком на побегушках и серым кардиналом.

Карлу не на шутку заинтриговала столь противоречивая характеристика.

— Хочешь, устрою вам встречу? — предложил глава отдела, расценив её молчание как знак заинтересованности.

— Что? Нет, — тут же отчеканила Карла, и уже после подумала, — хотя… Не знаю, может быть. В рабочем порядке.

На следующий день, когда Изаак Блайх действительно пришёл в рабочий кабинет Карлы Боффи, она даже растерялась от такой неожиданности. Быстро собравшись с мыслями и напустив на себя флёр холодной бизнес-леди, непроницаемым голосом она начала:

— Мы не представлены, ваше имя мне известно. Моё вам, полагаю, тоже. Проходите, присаживайтесь. Начнём работу.

И молодой человек повиновался. Он даже не стал задавать лишних вопросов, и Карла это оценила. Она тут же подала ему папку с документами и велела:

— Будьте добры, ознакомьтесь со списком наших контрагентов. Завтра финансовый комитет должен вынести решение для кого из них мы закроем лимит, а для кого нет. Было бы интересно узнать ваше мнение.

— Оно интересно лично вам или комитету? — улыбнувшись, спросил Изаак.

Карла пару раз моргнула, пытаясь понять: он так пытается с ней шутить или это просто самоуверенное хамство? И отчего-то он как-то странно на неё смотрел.

— Я доведу до комитета ваши соображения, — холодно пообещала Карла.

Молодой человек только безразлично пожал плечами и углубился в изучение документов. С минуту Карла наблюдала, как тонкие пальцы торопливо перебирают страницы. Её заворожили эти легкие невесомые движения так, что она не сразу вспомнила, что хотела ему сказать:

— Может, лучше возьмёте материалы с собой и проведёте расчёты и анализ балансов?

Изаак посмотрел на неё с теплотой и улыбкой, как обыкновенно смотрят воспитатели на неразумных детей, и ответил:

— Насколько я знаком с работой финансового комитета, там никого не интересуют длинные формулы и сложные расчёты. Им нужны конкретные указания, кому давать деньги, а кому нет. Если позволите, я всё же закончу анализ в этом кабинете и сразу же скажу вам своё мнение.

И Карла согласилась, хотя ей показалось, что Изаак вовсе не читает материалы, а просто бегло их перелистывает.

Через пять минут он закончил перебирать бумаги и, разделив их на две части, одну стопку откинул на стол, а другую протянул Карле.

— Этим пятерым можете спокойно отказать в доступе к кредитным ресурсам банка, — произнёс он.

Карла принялась изучать данные неблагонадежных контрагентов, силясь понять, что же подозрительного нашёл в них молодой финансист:

— Хорошо. А почему именно они?

Молодой человек лишь пожал плечами.

— Так подсказывает мне мой опыт, — улыбнулся он.

— Ну, уж нет, — возмутилась Карла, — это больше походит на гадание на кофейной гуще.

— Возможно. Но если не хотите подвести финансовый комитет…

Карла раздражённо перебила его:

— Я не согласна.

— Ну, не согласны, так не согласны, — без капли раздражения, но с возмутительным равнодушием ответил он, — зачем тогда надо было спрашивать моё мнение?

И он ушёл. Карле оставалось только удивляться такому безразличию к её мнению, но видимо, близость к Синдоне застлала молодому финансисту глаза. И Карла поручила двум своим ассистентам произвести расчёты для финансового комитета. С этими данными на следующий день она отправилась на собрание. Президент банка тут же отверг все её доводы. Он назвал всё тех же пятерых контрагентов, что и Изаак Блайх, и поручил с сегодняшнего дня закрыть для всех пятерых лимит. Карла возражала, спорила, что именно эти пятеро всегда были надежными клиентами и исправно погашали долги, но в итоге поняла, что бессильна идти против зарвавшегося Блайха, который нашептывает глупейшие решения Синдоне, а тот спускает их правлению банка.

Каково же было её негодование и удивление, когда в течение двух недель те пять контрагентов, что отметил Изаак, объявили о своём банкротстве. Внутри у Карлы всё похолодело. Если бы она настояла на выводах своих ассистентов, банку пришлось бы не сладко. Получается, молодой финансист и вправду хорош, как о нём и рассказывают. Но от осознания его правоты легче на сердце у Карлы не стало.

Когда она случайно столкнулась с Изааком в холле банка, то не захотела даже смотреть в его сторону, не то, что говорить. Но он подошёл к ней сам:

— Не расстраивайтесь, — мягко произнёс молодой человек, — просто дон Микеле уже давно привык верить мне на слово и не требовать доказательств.

— Вы слишком самонадеянны, — холодно заметила Карла.

— Вы тоже.

От удивления она не нашлась, что и сказать, только обескураженно уставилась на Изаака. А он доброжелательно улыбался. Но было в этой улыбке, в этих глазах и что-то иное, такое странное и неожиданное. Нет, Карла отказывалась верить, что молодой человек с ней флиртует. Ведь это немыслимо, сколько ей лет и сколько ему. Наверное, лет двадцать разницы, не меньше. Растерявшись, Карла ушла прочь.

Каждый день она видела Изаака, то на заседании кредитного комитета, то на совещаниях, да и просто в коридорах банка. И ни разу он даже не пытался с ней заговорить, только смотрел, внимательно, выжидающе, как охотник на добычу. Эти глаза, насыщенно карие, по-восточному раскосые, манили и завораживали её.

Сидя за переговорным столом, слушая, как президент банка разоряется о клиринге, Карла только и чувствовала, что Изаак сидит напротив и внимательно изучает её. Отчего-то ей было страшно даже повернуть голову, чтоб посмотреть в его сторону. Это молчаливое внимание со стороны молодого человека с каждым днём все больше выматывало её, и Карла даже не понимала почему. Да, он молод и симпатичен. Да, ей уже сорок четыре года, но она всегда тщательно следила за собой и потому в свои годы выглядит куда моложе сверстниц. Да, у неё слишком давно не было любовника. Слишком давно, потому что большинство кандидатов в ухажеры пасовали перед ней в самом начале общения, а остальных она распугивала сама. Но Изаак не испугался, и это обстоятельство казалось Карле очень странным. Но ещё более странным ей казалось его поведение. Каждый день он не давал ей забыть о своём существовании, но никогда даже не пытался пригласить её в ресторан или оперу. Карла решительно не понимала его тактики.

И в один из дней она не выдержала и через секретаря вызвала Изаака в свой кабинет:

— Снова хотите спросить совета? — улыбчиво поинтересовался он.

Карла не стала реагировать на подколку и сразу же начала с дела:

— Нет. Хочу задать вам только один вопрос и получить на него прямой ответ.

— Всего один? — с недоверием спросил он.

— Один, — подтвердила Карла.

— Хорошо, задавайте.

— Чего вы от меня хотите?

— А как вы думаете?

Карла взбунтовалась.

— Вы обещали ответить прямо.

— В таком случае, я не понимаю сути вопроса, — едва не рассмеялся Изаак. — Будьте добры, перефразируйте его специально для меня.

Карла нервно сглотнула, закрыла глаза и досчитала до десяти. Этот юнец явно намеревается вывести её из себя, но такого удовольствия она ему точно не доставит.

— Почему вы постоянно смотрите на меня?

— Вы очень красивая женщина.

— А вы — лжец.

— Докажите.

— Что? — растерялась Карла, не зная, как и возразить.

А Изаак всё продолжал смотреть на Карлу, явно наслаждаясь моментом, пока она смущена и не знает, что ему ответить. Он заговорил первым:

— Просто у вас слишком много комплексов, чтобы просто поверить мне на слово.

— У меня нет комплексов, — отрезала Карла.

— Тогда вам придется согласиться со мной.

— В чём?

— Что вы красивы. Что вы эмоциональная, а значит страстная натура. Вы умеете приказывать, но совсем не умеете подчиняться. И вы очень соблазнительны, когда сердитесь.

Карла слушала его очень внимательно:

— Вы ещё забыли прибавить, что я умна, — съехидничала она.

Изаак снисходительно улыбнулся.

— Хорошо. Вы умны.

— Только не надо делать мне одолжений.

— И ещё вы всегда поддаетесь на мои провокации. И это обстоятельство обольщает меня больше всего.

Карлу смутило такое признание:

— Значит, любите манипулировать окружающими?

— Совсем немного, и ровно настолько, насколько они мне это позволяют.

Эти слова не на шутку заинтриговали Карлу.

— Вам нравится играть со мной? — с интересом спросила она.

И он ответил, понизив голос почти до шёпота, отчего по её коже побежали мурашки:

— А вам не нравится эта игра?

Карла хотела ответить, но не смогла, слова будто застряли в горле. Может и так, может эта игра и забавляет её, но лишь отчасти. А Изаак продолжал говорить подобно искусителю:

— А может, вы ждёте других развлечений? Только одно ваше слово и…

Разгорающийся пожар в её груди потушил телефонный звонок. Хозяин банка потерял своего любимого советника и звонит во все отделы подряд, лишь бы тот в сию же минуту появился в его кабинете.

— Подумайте, Карла, — на прощание произнёс Изаак. — Я буду ждать вашего ответа, сколько понадобится. У меня слишком много времени.

И он ушёл, оставив Карлу наедине с собой и своими мыслями. От волнения она вскочила с места и принялась расхаживать из стороны в сторону. Изаак Блайх только что пытался её соблазнить, но как опытный сердцеед, а не юноша. Его слова не на шутку взволновали Карлу, разбередили старые раны и спутали все мысли. Она принялась уговаривать себя успокоиться, в конце концов, она взрослая женщина и должна взять себя в руки. Никакому юнцу не под силу выбить её из наезженной долгими годами колеи — работа, работа и ничего кроме работы. Или всё-таки под силу? Это и пугало. Перемены в застоявшемся ритме жизни привлекали своей новизной и непредсказуемостью, но в то же время отпугивали всё по тем же причинам.

С этого дня Карла решила больше узнать о Изааке, но никто в банке толком не мог ничего о нём сказать. Зато про его патрона Синдону Карла наслушалась всласть:

— Он оказался на гребне волны ещё в сороковые, — в задумчивости вещал всё тот же глава отдела ценных бумаг, — по протекции Лаки Лучано. Да-да, того самого мафиози, которого в годы Второй мировой наши военные выпустили из тюрьмы, чтобы он помог им высадиться на Сицилии. Это Лаки Лучано назвал нашим военным имя Синдоны, и те не раз давали ему поручения. Синдона тогда был совсем молодым, всего двадцать пять лет. В то время им всерьёз увлеклась одна аристократка. Она доверила ему всё свое состояние, а он использовал его как свой первоначальный капитал. А потом он переехал в Милан, сделал себе недурную рекламу — регулярно публиковал в журналах биржевые прогнозы. Ну, ты понимаешь, что это такое — сегодня сбудется, а завтра нет — зато, чем необычнее изложить свою мысль, тем больше последователей с открытым ртом будет ждать откровения новоявленного биржевого гуру. А потом Синдона прикупил банк, начал играть на бирже, спекулировать обменными курсами, и всё всегда для него заканчивалось успехом. У Синдоны завелись лишние деньги, он купил ещё один банк в Италии, и ещё один уже в Швейцарии, и ещё один в Западной Германии. Потом он начал скупать самые разные фирмы без разбора их специализации. Теперь в его руках сотни корпораций.

— Откуда столько денег? — только и спросила Карла, прекрасно понимая, что поднявшийся из низов юрист пусть даже с помощью любвеобильной аристократки и игры на бирже, таких капиталов своими силами нажить не мог.

— На Сицилии есть только один щедрый кредитор, — пожал плечами собеседник. — Кстати, Синдона ведь финансировал съёмки того фильма, «Крестный отец», кажется. В общем, ты не глупая девочка, поняла меня.

И Карла кратко кивнула. Сицилийская и американская мафия, что уж тут непонятного.

— А он ведь не только графиню очаровал, — продолжал глава отдела ценных бумаг. — Был ещё и архиепископ Миланский. Синдона то ли провернул для него какую-то сделку с недвижимостью, то ли просто пожертвовал огромную сумму на строительство приюта, и архиепископ этого не забыл. Потом архиепископ стал папой и теперь Синдона его советник в Ватикане.

— Понятно, — кивнула Карла. — А его консультант Изаак Блайх, кто он такой?

— Да кто его знает? — пожал плечами глава отдела. — Появился из ниоткуда. Вроде бы швейцарец, хотя чисто внешне не тянет на такового. Вроде бы при Синдоне он уже четыре года. Парень слишком умён для своих лет. Я слышал, ты и сама обожглась на финансовом комитете…

— Не будем об этом, — отрезала Карла.

— Хорошо, не будем. А говорят, что купить наш банк Синдоне посоветовал именно Блайх. И почему они выбрали Франклинский национальный банк, не знаю, но Синдона просто пришёл к Лоуренсу Тишу, спросил, сколько стоят 20 % его акций, тот сказал, что тридцать два миллиона, и Синдона выписал ему чек на сорок. Вот и вся история, простая и незатейливая. Теперь Синдона фактический владелец девятнадцатого банка США с 3700 служащими, 104 филиалами, четырьмя миллиардами вкладов и небоскребом в центре Манхеттена.

— Превысить цену акций на четверть? — всё не шло у Карлы из головы. — Нет, так просто не бывает.

— Сицилиец, что ты хочешь…

Сицилиец и швейцарец. Карле оставалось только гадать, что между ними общего. Мотивы Синдоны ясны, но Изаака… Понять его Карле не удавалось ни в чём. И это привлекало и немного раздражало.

И она решила: почему бы и нет? Он молод, а значит, она будет задавать правила игры и держать ситуацию под контролем. Контроль всегда хорошо, только он её и устраивает. Какую бы игру не предложил Изаак, Карла обязательно навяжет свою, иначе пусть он катится куда подальше.

С такими мыслями и настроем в один из вечеров Карла пригласила Изаака в свой дом, вроде как по делам банка, вроде как попросила принести из офиса расчёты, чтобы доделать работу на дому. Играть, так играть. И Изаак принял правила, но тут же их изменил.

— Учти, я не мальчик на одну ночь, — предупредил он. — Или ты будешь моей женщиной и только моей, или никак.

Карла смотрела на него сквозь любовную лихорадку первого поцелуя и была согласна на всё, что он скажет, только бы поцеловал снова. Никто и никогда не говорил ей ничего подобного. Никто не обращался к ней со столь зрелыми и властными речами. И она ответила:

— Да…

Сорвавшись, забыв о принципах и напускном приличии, Карла отдалась ему без ненужных уговоров и условий, как женщина может подарить себя мужчине, просто доверившись ему. И это было великолепно, по-новому, как никогда ранее. Совсем другие ощущения, новые эмоции, не доступные прежде. И море нежности и блаженства, в котором хотелось плыть и плыть, лишь бы не выбираться на берег.

Вместе они провели все выходные. Это время было похоже на сказку, где сбываются все сокровенные желания, о которых даже и не подозреваешь. Карла чувствовала себя совратительницей и позволяла себя совращать. В темноте зашторенной спальни, с криком впивалась пальцами в хрупкое юношеское тело, обвивая его тело руками и ногами, Карла кожей чувствовала, что рядом с ней совсем другой человек, не тот, которого она видит только глазами.

— Ты такой искушенный, — едва дыша, говорила она. — Не могу понять тебя. Ты ведь молод…

— Возможно, — улыбнулся Изаак, проводя пальцами по её шее.

— Ты ведь годишься мне в сыновья, — с лёгким возмущением в голосе произнесла Карла и тут же осеклась. — Но мне часто кажется, что рядом с тобой это я маленькая глупая девчонка. Это странное чувство, — она в отчаянии мотнула головой, — не могу его понять.

— Так и не надо, — поцеловав её в плечо, ответил Изаак. — Человеческие взаимоотношения не дебетно-кредитный баланс, не надо их просчитывать до мелочей.

Карла задумалась над его словами. Обычно именно так она и поступала с остальными… да со всеми друзьями, коллегами, любовниками. Это ведь Нью-Йорк, по-другому здесь не выжить.

Наступили трудовые будни, но протекали они совсем по-иному. С каждым днём Карла чувствовала, что становится только моложе. Жизнь заиграла новыми красками, ранее невиданными, будто и вовсе началась заново. Конечно, на людях она и Изаак не подавали вида, что между ними пылает огонь страсти. Но его молчаливое внимание, этот взгляд ясных и пронзительных, без всякой детской наивности глаз заставлял её чувствовать себя особенной.

— Ты профессионал с мужской хваткой, — говорил Изаак Карле в краткие минуты, когда они могли остаться в офисе одни, — и слишком женскими эмоциями.

— Ты считаешь, в этом мой недостаток? — серьёзно спросила она.

Он рассмеялся:

— Я просто рассказал о том, что вижу. С чего вдруг ты решила, что я тебя критикую?

— А разве нет?

В словах Карлы был вызов и Изаак это понял. Он взял её руку в свою и целовал кончики пальцев.

— Только не вздумай приносить женственность на алтарь профессии. Эта жертва будет явно лишней.

— Может, ещё скажешь поступить наоборот? Уйти из банка и лелеять свою женственность? — Карла начала накручивать себя. — Ну, уж нет, с такими взглядами на жизнь можешь катиться отсюда…

Изаак с улыбкой умоляюще замахал руками:

— Постой, ты приписываешь мне мысли какого-то патриархального деспота, которого я даже не знаю.

— Да неужели?

Он чуть подался вперёд и внимательно посмотрел Карле в глаза:

— В чем ты меня подозреваешь?

— Я? — наигранно вопросила она.

— Да, ты. Не могу избавиться от ощущения, что ты ждешь от меня удара в спину. Карла, у меня нет обыкновения так поступать с любимой женщиной.

— А нелюбимой?

— Эта история не о тебе.

Эта игра, кто первый не выдержит чужого взгляда, могла продолжаться долго. Но Карла отвернулась первой:

— Сначала я думала, что ты хочешь подобраться к моим деньгам. Но ведь Синдона даст тебе куда больше. Потом я подумала, что тебе интересно моё положение в банке, но ты и так приближен к Синдоне, дальше уже стремиться некуда. Так в чём причина? Скажи мне.

— Это ты мне скажи.

— Что?

— Почему всё время ищешь подвоха. Почему всё время меня подозреваеш