КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 426737 томов
Объем библиотеки - 584 Гб.
Всего авторов - 202983
Пользователей - 96604

Впечатления

Shcola про Мищук: Я, дьяволица (Ужасы)

В свои двадцать Виктория умирает при загадочных обстоятельствах. Вот тут и надо было закончить этот эпохальный шендевр, ой ошибся, ну да ладно, не сильно то я и ошибся.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Буревой: Сборник "Дарт" Книги 1-4. Компиляция (Фэнтези)

жаль автор продолжение не написал

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Вознесенская: Джой. Академия секретов (Любовная фантастика)

если бы у этой вознесенской было бы книги 3 и она бы мне понравилась, я бы исправил, поставил бы ей её псевдоним "дар". а на 19 - извините.
когда вы едете из районного зажопинска в областной мухосранск, бабы, вы едете за лучшей жизнью, так? знаете почему? потому что прекрасно осознаёте, что устроить революцию даже в маленьком провинциальном райцентре тыщь на 20 вам, в одну харю, немыслимо.
так какого же х... хрена! в очередной раз пишете о том, что ОДИН (!!!) мужик на ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ (!!!) в одну морду, обойдя миллионные службы сб всех планет!, войсковые штабы и части, органы правопорядка и какой-то таинственный "комитет-пси", переворот во вселенной чуть не устроил!!!??
он его и устроил, кстати, да богам не понравилось. а вот все остальные триллионы жителей - просрали.
у вас, бабьё деревенское, шикарный разрыв между "смотрю - и понимаю, что вижу". связки этой нет, шизофренички.
что касается опуса. настрогать 740 кб, где каждый абзац состоит из одного предложения - это клиника. укладывать бабу-ггню чуть ли не в каждой 5-й главе в регенерационную капсулу (когда только работа мозга подтверждена, а остальное - всмятку) - это клиника. и писать о "пси-импульсах", их генезисе, работе, пришлёпывая к богам и плюсуя эзотерику - это надо уметь хоть одну книжонку по теме прочесть, а потом попробовать пересказать своими словами, слова эти имея. точнее - словарный запас, знание алфавита здесь не поможет, убогие. это клиника.
сумбурно-непонятно-неинтересное чтиво. нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Кононюк: Ольга. Часть 3. (Альтернативная история)

Я немного ошибся «при подсчете вкусного».. Оказывается 40 страниц word`овского текста — в «читалке» займут примерно страниц 100... Однако несмотря и на такой (увеличившийся объем) я по прежнему «с содроганием жду обрыва пленки» (за которой «посмотреть продолжение» мне вряд ли удастся).

ГГ как всегда «высокомерно-пряма» и как всегда безжалостна к окружающим (и к себе самой). Начало войны ознаменовало для нее «долгожданный финал» в котором (наконец) будут проверены «все ее рецепты» по спасению РККА от «первых лет» поражений. Несмотря на огромный масштаб «проделанной работы», героиня понимает что (пока) не может кардинально изменить Р.И и... продолжает настаивать (уговаривать, обещать, угрожать и расстреливать) на том, что на первый удар (вермахта) нужно ответить не менее могучим, что бы «получить нокаут противника в первые минуты боя». В противном случае (как полагает героиня) никакие усилия не смогут «переломить ситуацию», и будут «работать» только на ее смягчение (по сравнению с Р.И).

Так что — в общем все как всегда: ГГ то «бьет по головам» генералов, то бежит из очередной западни, то пытается понять... что нужно делать «для мгновенной победы» (требуя нанести такой «удар возмездия», что бы уже в первый месяц войны Гитлеру стало ясно что «игра не стоит свеч»). Далее небольшой фрагмент от сопутствующего (но пока так же) безынтересного персонажа (снайпера) и очередные «интриги» по захвату героини «вражеской разведкой».

К финалу отрывка мне все же стало немного ясно, что избранная «тактика» (при любом раскладе) уже мало чем удивит и будет являться лишь «очередным повтором» уже озвученных версий (так пример с ликвидацией Ади мне лично уже встречался не раз... например в СИ «Сын Сталина» Орлова). Таким образом (как это не печально осознавать) первый том всегда будет «лучше последующих», поскольку все «открытия гостя и охоты за ним» сменяется канвой А.И и техническими описаниями происходящего...

По замыслу автора — первые сражения не только не были проиграны «в чистую», но завершились (для СССР) с крепким знаком «плюс», однако (думаю) что несмотря на тот «объем переданной информации (и масштаб произведенных изменений) корреного перелома и «аннулирования войны» все же «не планируется» (иначе я разочаруюсь в авторе)). Будут провалы и новые победы, будет предатели и новые герои, будет меньшим число потеря, но оно по прежнему будет исчисляться миллионами... Как то так...

В связи с этим я все-таки (по прошествии многих прочтений) намерен «заканчивать» с данной СИ. Продолжение? Честно говоря уже на него не надеюсь... Однако — если все же случайно встречу вторую (отсутствующую у меня) изданную часть, думаю все же обязательно куплю ее «на полку»... Все же столько раз читал и перечитывал ее))

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
DXBCKT про Биленкин: НФ: Альманах научной фантастики. День гнева (Научная Фантастика)

Комментируемый рассказ С.Гансовский-День гнева
Под конец выходных прочитав полностью взятую (на дачу) книгу — опять оказался перед выбором... Или слушать аудиоверсию чего-то нового (благо mp3 плайер на такой случай набит до отказа), либо взять что-то с полки...

Взять конечно можно, но на (ней) находтся в основном «неликвид» (старые сборники советской фантастики, «Н.Ф» и прочие книги «отнесенные туда же» по принципу «не жалко»). Однако немного подумав — я все таки «пересилил себя» и нашел небольшую книжицу (сборник рассказов) издательства «знание» за 1992 год... В конце концов — порой очень часто покупаешь книги известных серий (например «Шедевры фантастики», «Координаты чудес», «Сокровищница фантастики и приключений», «МАФ» и пр) и только специально посмотрев дату издательства отдельных произведений (с удивлением) видишь и 1941-й и 1951-й и прочие «несовременные даты». Нет! Я конечно предолагал что они написаны «не вчера», но чтоб настолько давно)). Так что (решил я) и сборник 1992-года это еще «приемлемый вариант» (по сравнению с некоторыми другими книгами приобретенными мной «на бумаге»)

Открыв данный сборник я «не увидел» ни одного «знакомого лица» (автора), за исключением (разве-что) Парнова (да и о нем я только слышал, но ни читал не разу)). В общем — Ф.И.О автора первого рассказа мне ни о чем не сказала... Однако (только) начав читать я тут же частично вспомнил этот рассказ (т.к в во времена «покупки» этой книжицы — эти сборники были фактически единственным «окошком в мир иной» и следовательно читались и перечитывались как откровение). Но я немного отвлекся...

По сюжету книги ГГ (журналист) едет с соперсонажем (назовем его «Егерь») в некое место... Место вроде обычное. Стандартная провинциальная глухомань, в которой... В которой (тем-не менее) с некоторых пор водится нечто... Нечто непонятное, пугающее и странное...

Этот рассказ ни разу не «про ужасы», однако при его прочтении порой становится «немного неуютно». По замыслу автора — ГГ (журанлист) словно попадает из мирного (и привычного) мира на войну... Место где не работают «права и свободы», место где тебя могут сожрать «просто так»... Просто потому что кто-то голоден или считает тебя угрозой «для местных».

Как и в романе Уиндема «День Триффидов» здесь заимствована идея «вырвавшейся на свободу военной разработки», которая (в короткое время) подчинило себе окрестности и корреным образом изменило жизнь всех людей данной области... По замыслу рассказа (автор) так же (как и Уиндем) задается вопросом: «...а действительно ли человек венец природы»? Или кто-то (что-то) может внезапно прийти «нам на смену» и забрать у нас «жезл первенства»? По атору этим «чем-то» стали существа (отдаленно напомнившие умных мутантов Стругацких из «Обитаемого острова»). Они могут разговаривать с Вами, могут решать математические задачи и вести с Вами диалог... что-бы в следующий миг накинуться и сожрать Вас... Зачем? Почему? Вопрос на который нет ответа...

ГГ который сначала воспринимает все происходящее как очередное приключение быстро понимает что вся эта «цивилизационная шелуха» (привычная в уютном мире демократий) здесь не стоит ни чего... И самая главная (необходимая) способность (здесь) становится не умене «делать бабло» (критиковать начальство или правительство), а выживать... Такое (казалось бы) простое действие... Но вот способны это делать не все... А в наше «дебилизирующее время» - так вообще почти единицы... И это очередной довод для темы «кто кому что должен» (в этой жизни) и что из себя представляет «правильное большинство», имеющее (свое) авторитетное мнение практически по «любой теме» разговора.

P.S И последнее что хочется сказать — несмотря на массовую обработку сознания (ведущуюся десятилетиями) и привычное отношение к ней (мол «а я не ведусь»), мы порой (до сих пор) все же искренне удивляемся тем вещам которые были написаны (о боже!!!)) еще советскими фантастами... При том что раньше думали (здесь я имею прежде самого себя) что «тут-то вроде ничего такого, уж точно не могло бы быть»)) В чем искренне каюсь...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Брэдбери: Ревун (Научная Фантастика)

Очередной рассказ из сборника «в очередной» уже раз поразил своей красотой... По факту прочтения (опять) множество мыслей, некоторые из которых я попытаюсь (здесь) изложить...

- первое, это неожиданный взгляд автора на всю нашу давно устоявшуюся и (местами) довольно обыденную реальность. С одной стороны — уже нет такого клочка суши, о котором не снято передачи (типа BBS или какой-то иной). И все уже давным давно изучено, заснято и зафиксированно... забыто, засижено и загажено (следами человеческого присутствия). Однако автор озвучивает весьма справедливую мысль: что мы (человечество) лишь «миг» в галактическом эксперименте, и что наше (всеобъемлющее и незыблемое) существование — может (когда-нибудь) быть (внезапно) «заменено» совсем другим видом. Видом живущим «среди нас», в привычной (нам) среде обитания... там, куда «всеядное человечество» еще не успело «залезть»... там — где может таиться все что угодно... там... о чем мы (до сих пор) имеем весьма смутное представление...

- по замыслу рассказа: некое сооружение («ревун»), маяк построенный для оповещения о скалах внезапно пробуждает (в самых глубинах океана) нечто... принадлежащее совсем другому времени, живущему сотни миллионов лет и помнящему... что-то такое о чем не знает школьный курс истории. Это «нечто» - слыша звук «ревуна», раз-за разом выплывает из тьмы моря что бы... в очередной раз убедиться в своем одиночестве.

- следующая мысль автора (являющаяся «красной нитью рассказа») говорит нам о том, что если ты что-то любишь, а твоя любовь к тебе не только равнодушна и безучастна, но при этом ВСЕГДА напоминает о себе - то (рано или поздно) наступает момент, когда (она) должна быть уничтожена... Так в финале рассказа (монстр) не выдерживает (очередной попытки) и убивает источник звука, который не дает ему «уйти в безмолвие прошлого» и там остаться навсегда...

P.S Но вот что будет после того как маяк будет восстановлен? Новый гнев и новая ярость? Автор об этом предпочел умолчать...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
каркуша про (Larienn): Запретное влечение (СИ) (Короткие любовные романы)

Фанфик про любовь Снейпа и Гермионы с хэппи-эндом.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Суд времени. Выпуски № 12-22 (fb2)

- Суд времени. Выпуски № 12-22 1.81 Мб, 666с. (скачать fb2) - Леонид Михайлович Млечин - Сергей Ервандович Кургинян - Николай Карлович Сванидзе

Настройки текста:



Суд времени Стенограммы передач № 12-22

12. Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность Высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Про антиалкогольный закон знают все: ничего не будут знать из истории, а уж что Горбачев начал антиалкогольную кампанию, будут помнить в веках. В этой памяти будет оттенок гордости — нас не возьмешь! Продавать спиртное не будете, да будем политуру пить, средства для очистки унитазов, но не сдадимся. В определенном смысле, это как последний рубеж обороны при тотальном давлении государства. Где угодно отступим, а тут встанем, в прямом смысле, насмерть. И государство со всей своей хваленой идеологией, ядерным оружием бессильно. При этом алкоголизм в позднем СССР — болезнь, катастрофически прогрессирующая, имеющая разные причины в разных социальных группах, болезнь, ставшая мощным экономическим фактором.

Итак, напоминаю, главный вопрос сегодняшних слушаний: «Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов — на Ваших экранах.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Обвинительна процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу Вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«В 6 утра поет петух / В восемь — Пугачева / Магазин закрыт до двух / Ключ у Горбачева». Эта частушка появилась во время самой масштабной в истории страны антиалкогольной кампании. В мае 1985 года был издан Указ об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом и искоренении самогоноварения. Согласно официальной статистике эта инициатива властей позволила добиться значительного увеличения продолжительности жизни, повышения рождаемости и снижения уровня преступности. Идея проведения антиалкогольной кампании возникла во многом по экономическим причинам. В Политбюро ЦК КПСС считали, что стагнация экономики связана с повальным пьянством строителей коммунизма и, как следствие, морально-нравственным упадком и халатным отношением к труду. Кампания началась стремительно: цена на водку взлетает в 3 раза, в стране закрываются винные магазины, регламентируется время продажи спиртных напитков, повсеместно распространяются публикации о недопустимости употребления алкоголя, а также о том, что пьянство чуждо русскому народу. Для самогонщиков меры наказания были предусмотрены в Уголовном кодексе. Оказывалось серьезное давление и на потребителей: власть пропагандировала безалкогольные свадьбы, с презрением относилась к «обмыванию» дипломов и диссертаций. Как считают многие эксперты, эти перегибы, помимо дефицита водки, и Вызывали недовольство населения. Закончилась кампания быстро. Экономический кризис в 1987 г., бюджетный дефицит и общее раздражение Вынудили власть свернуть свои инициативы. «Большое дело закончилось бесславно», — скажет позже Генеральный секретарь.

Почему Горбачев начал свой политический путь с антиалкогольной кампании? Какие ошибки были допущены? И что стало основной причиной провала госпрограммы?

Сванидзе: Перед началом прений у меня вопрос и к Млечину, и к Кургиняну: «В чем актуальность этой темы?»

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович.

Млечин: Я думаю, это самый простой вопрос, на который можно ответить. Пьем-то мы не меньше, чем пили в 1985 году, если не больше. И желание что-то с этим сделать, оно не меньшее, чем тогда. И эта боль, и это переживание у нас сейчас, может быть, еще сильнее, чем это было в 1985 году. История с антиалкогольной кампанией Горбачева вошла вот в нашу память, в нашу с Вами вместе как поражение. На самом деле у этой кампании был абсолютный успех. В каком смысле? В том, что на какое-то время в стране стали реально меньше пить. Примерно на 27 % — на четверть, в четверть меньше стали пить! И благодаря этому живыми остались, по разным подсчетам, около миллиона человек. Вы представляете себе, как можно назвать неуспешной кампанию, в результате которой, нас стало больше на миллион? Назовите мне сейчас какой-нибудь метод увеличить наше население на миллион, когда демографическая ситуация в стране такая ужасная. Появились на свет дети здороВые. Сейчас, между прочим, подъем рождаемости в России связан с тем, что рождаются дети от тех, кто родился тогда в момент антиалкогольной кампании. Спасибо Михаилу Сергеевичу Горбачеву — у нас-то… нас стало больше. Поэтому, эта кампания…

Сванидзе: Время. Завершайте.

Млечин: …при всем при том, что она кажется нам неудачной, на самом деле, стала успехом. А вот почему и что не получилось, почему не удалось ее продолжить — вот об этом давайте сегодня поговорим.

Сванидзе: Спасибо. Пожалуйста, сторона обвинения. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Мне видится здесь два аспекта, два аспекта — тактический и стратегический. Тактический состоит в том, что вот когда Вы воздействуете на общество как сверхсложную систему, то если Вы ему что-то предписываете, вот, говорите: «Я тебе предписываю не пить», — то это совершенно не значит, что общество Выполнит Вашу директиву. Может быть, оно перестанет пить, а может быть, оно начнет пить политуру, а может быть, оно станет как бы на дорогу каких-нибудь наркотиков. А вот стратегическая часть проблемы совершенно в другом. У человека есть 3 типа потребностей. Вообще неотменяемые: дышать, есть, пить. Очень трудно отменяемые: секс и так далее. И трудно отменяемые. Все потребности трудно отменять. Когда атакуются очень трудно отменяемые потребности, то общество начинает быть враждебным по отношению к атакующей структуре, в данном случае, по отношению к КПСС. Это первое. Партия вроде бы хотела наладить отношения с народом. Но она начала с того, что поставила себе задачу, которая очевидно осложнила эти отношения. Это первое. Второе. Меняется бюджет, а это значит нельзя вводить позитивных программ. И это второе, да? Опять-таки хуже с народом. Так я спрашиваю: не было ли у этой антиалкогольной кампании чего-нибудь, кроме первого удара по этой самой КПСС? Не было ли тут благих намерений, которые Вымостили дорогу в некий ад распада Союза?

Сванидзе: Спасибо.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы приступаем к слушаниям.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Тема наших сегодняшних слушаний: «Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Первый вопрос обеим сторонам: Есть ли в России особые традиции потребления алкоголя?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мне глубоко чужда позиция, согласно которой русские как-то пьют и напиваются, все остальные, так сказать, этого не делают. Я могу показать очень много, много, очень-очень много, так сказать, произведений искусства, в которых понятно как пьют и упиваются в других народах. Но я разделяю, в данном случае, ситуации на ситуации, когда в религии, причем, в той религии, которая исповедуется народом со страстью, есть запрет на алкоголь, и когда в религии этого запрета нет. Вот в Коране он есть, однозначный запрет: «Вино, майсир (азартные игры), жертвенники, стрелы — мерзость из деяний сатаны. Сторонитесь же этого — может быть, вы окажетесь счастливыми». А в христианской религии есть причащение вином. И мы никуда от этого не денемся. Говорили о том, что эта кампания, там, начала какие-нибудь, всякие там «шпаги звон, как звон бокала» — нужно было запретить фразу «звон бокала» в песне Миронова? Что делать с Пушкиным?

«Что смолкнул веселия глас,
Раздайтесь, вакхальны припевы!»
«Скорее бокал наливайте…»
«Выпьем, добрая подружка,
Бедной юности моей…».

Итак, я считаю, что традиции есть. Глубокие. Это не значит, что с ними не надо бороться. Есть такие традиции во всех северных странах, но эти традиции надо учитывать.

Я бы хотел спросить своего свидетеля Павла Сергеевича Шапкина, руководителя Центра разработки национальной алкогольной политики. Павел Сергеевич, если можно, подтвердите или опровергните мою точку зрения. Я совершенно не настаиваю на том, чтобы Вы ее подтверждали.

Павел Шапкин, руководитель Центра разработки национальной алкогольной политики: Ну, Россия занимает далеко не первое место по объему потребления алкоголя. Впереди есть Франция, Португалия, Чехия, ну, и порядка еще 15 стран. То есть мы где-то располагаемся на 16-м–17-м месте по объему потребления алкоголя.

Кургинян: И отнюдь не являемся такой перепивающейся, скотской страной.

Шапкин: Не лидеры. Есть разные экспертные оценки, сколько же мы на самом деле выпиваем, и оценки эти колеблются в пределах там 18 литров, 15 литров на душу населения в год, включая младенцев и стариков. Но, на самом деле, статистика официальная говорит, что это в пределах 11 литров потребления алкоголя в год приходится на каждого человека. В принципе, это не так много. Во Франции…

Кургинян: Но и не так мало.

Шапкин: …Во Франции более 20 литров алкоголя в год. Значит, у нас есть особый тип потребления алкоголя. Это связано, скорее, с географией и с климатическими особенностями, в которых мы находимся. У нас плохо растет виноград на территории России и только в отдельных южных регионах, и то, начиная с XVIII века виноделие стало развиваться на территории страны. У нас преимущественно население пьет крепкие алкогольные напитки. А вот во времена социализма до горбачевской кампании — еще и крепленые вина типа портвейнов. Народ привык к тому, что все-таки градусов нужно побольше.

Кургинян: Это вообще свойственно северным странам?

Шапкин: Это свойственно северному типу потребления. К этому типу потребления относится и Скандинавия, и Англия. И, в общем-то, ничего особенного для нас тут нет.

Кургинян: И такого скотски спивающегося русского нет.

Сванидзе: Время истекло. Время, время.

Кургинян: Скотски спивающегося русского нет. Это все миф.

Шапкин: Вы знаете, э-э-э, в отличие от Франции, где пьют, в основном, вино,…

Кургинян: Ну, понятно.

Шапкин: …у нас более тяжелые негативные последствия…

Кургинян: Понятно.

Шапкин: …от употребления именно крепкого алкоголя. Чем крепче алкоголь в напитках, там больше негативных последствий.

Сванидзе: Спасибо.

Шапкин: Тем больше…

Кургинян: Спасибо.

Сванидзе: Сторона защиты, прошу Вас, Леонид Михайлович, вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Павел Сергеевич, можно я уточню? Я, может быть, Вас неправильно понял, то есть Вы считаете, что на самом деле все не так уж и плохо, пьем не много, в сущности, и оснований для борьбы с алкоголизмом в нашей стране нет? Или я Вас неправильно понял?

Шапкин: Основания для борьбы с алкоголизмом есть всегда, но надо сказать, что вообще алкоголиками является примерно 8 % населения в силу своих генетических особенностей. То есть, в принципе, основная часть населения, она более-менее толерантна к алкоголю.

Млечин: То есть Вы хотите сказать, что никакой такой беды не было…

Шапкин: Нет.

Млечин: …такого страшного алкоголизма в стране не было, люди…

Шапкин: Был страшный алкоголизм, действительно, был страшный алкоголизм, вопрос — что это было? Причина или следствие? Я думаю, что алкоголизм этот был следствием каких-то более глубоких внутренних процессов, которые протекали в стране, и это было…

Млечин: Но алкоголизм все-таки был? Я прошу прощения, что Вас спрашиваю, я просто хочу уточнить. Значит, все-таки был алкоголизм или нет? Можете ли Вы мне это…

Шапкин: Безусловно, ситуация была угрожающая и, безусловно, нужно было принимать какие-то меры.

Млечин: Благодарю Вас.

Шапкин: Вопрос — какие?

Млечин: Благодарю Вас.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Ваш, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Мне кажется, что ситуация была ужасная. И она, между прочим, не стала легче. Поэтому и сейчас мыслящие люди озабочены тем, как избавить нас… наш народ от этой отравы. И что-то с этим сделать. Впрочем, у нас здесь присутствует свидетель — очень компетентный — Владимир Станиславович Мединский, депутат Государственной Думы, автор законопроектов о борьбе с пьянством и автор знаменитой книжки о пьянстве в России.

Сванидзе: Я только… Извините, пожалуйста, Леонид Михайлович. Я хочу напомнить о вопросе, который я поставил — есть ли в России особые исторические традиции в потреблении алкоголя, да?

Млечин: Вот, это… С этим вопросом я сейчас к Владимир Ростиславовичу и обращусь. Скажите, пожалуйста, действительно ли вот к 1985 году, по традиции, у нас не было никакой проблемы, ну, немножко выпивали, ну, 8 %, ну, ничего страшного: во Франции больше пьют? Или же была тяжелая и серьезная проблема, которую надо было решать?

Владимир Мединский, депутат ГД РФ: Это была тяжелая серьезная проблема, которая усугублялась с каждым годом. Значит, статистика показывает, что проблема алкоголизма в России — это, в основном, проблема XX века — в массовом масштабе. Накануне, рубеж XIX–XX века — примерно 4 литра на человека — легальное потребление алкоголя. Если даже мы добавим к этому некоторое самогоноварение, ну, это все равно, ну, 4 с копейками литра алкоголя на человека. Якобы Россия, 16-е — 17-е место занимающая в Европе по алкоголю, — это манипуляция с цифрами. Нелепо сравнивать Россию с Францией, потому что в случае с Россией это 15–18 литров чистого спирта, в случае с Францией, которая пьет 20 и больше, — это 20 и больше спиртных напитков.

Млечин: То есть вина некрепкого.

Мединский: Конечно. Конечно. Россия реально занимает по чистому спирту, в разные годы по разному, примерно 2–3–4 место, там 1-е место уверенно лидирует…

Сванидзе: Я прошу прощения…

Мединский: Да.

Сванидзе: Уточняющий…

Мединский: Да.

Сванидзе: …вопрос хочу Вам задать. Владимир Ростиславович, а это разве расчет, вот когда идет сравнение России с Францией, расчет идет разве не на чистом… не в чистом спирте?

Мединский: Нет.

Сванидзе: Не в единицах чистого спирта?

Мединский: Нет.

Кургинян: Я бы тоже хотел уточнить у своего свидетеля.

В.Мединский: Нет, Франция…

Кургинян: Мой свидетель настаивает, или поправится.

Шапкин: Привел цифры в пересчете на чистый спирт, и везде это учет ведется. Потребление чистого спирта, выжатого, так скажем, из всех видов напитков.

Сванидзе: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас.

Мединский: Я в данном случае не имею под… с собой статистики, но специально занимался этим вопросом — это нелепость. Россия по чистому спирту гораздо больше потребляет, чем Франция, Чехия и Германия. Не говоря уже о Португалии, Италии и так далее.

Так вот, значит, 4 литра — начало XX века. Царь объявляет «сухой закон» с начала мировой войны, который отменил Совнарком только, по моему, в 1924–1925 году. Более того, после революции этот «сухой закон» был даже ужесточен. Вот. Далее, и вот, начиная с 1925 года, постепенно повышается, повышается, повышается, резкий скачок с Победой в 1945 году, ну, там масса факторов, и следующий резкий скачок — это 70-е годы. Поэтому реальная ситуация была…

Сванидзе: Время истекает. Завершайте, пожалуйста.

Мединский: …реальная ситуация была катастрофической. Хочу…

Млечин: То есть не традиция?

Мединский: …добавить… Это не традиция. Традиция России многовековая — пить мало. XX век выбивался из традиции. Поэтому, конечно, Горбачев хотел, как лучше.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Благодарю Вас.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: Вы знаете, Вы как-то сказали, что под Вами нет статистики, но, так сказать, «мы живем, под собою не чуя страны», там, Мандельштам. Но дело в том, что статистика есть и я просил бы вывести здесь, поскольку у нас серьезный разговор, доказательство № 5.

Сванидзе: Доказательство обвинения, пожалуйста.

Кургинян: Вот это статистика Госкомстата Российской Федерации «О государственной продаже спиртных напитков». Это не я, это Госкомстат.

Годы | Регистрируемый алкоголь (Госкомстат РФ)

1976 | 10,17

1977 | 10,36

1978 | 10,57

1979 | 10,60

1980 | 10,51

1981 | 10,20

1982 | 10,13

1983 | 10,26

1984 | 10,45

Мединский: Сергей, но это доказывает мой тезис. Я сказал, что в 70-е годы увеличилось употребление алкоголя.

Кургинян: Вы посмотрите…

Мединский: Вы посмотрите цифры 1976-го.

Кургинян: Ну, и что?

Мединский: Посмотрите 1926 год и сравните.

Кургинян: Нет, ну, я могу посмотреть…

Мединский: Посмотрите 1936.

Кургинян: Я посмотрю и 1906.

Мединский: Да.

Кургинян: Я Вам сейчас говорю следующее. Что с 1976 года по 1984 год все колебалось вокруг 10,1; 10,3; 10,5; 10,6; 10,2; 10,1; 10,2 и так далее. То есть, никакой такой тенденции, что вдруг, в политически актуальный период все пошло колом наверх, это надо останавливать, а то оно сейчас зашкалит, судя по статистике, нет. Вы согласны?

Мединский: Я согласен с тем, что у Брежнева в 1976 году не было политической воли бороться с этими 10,1, а у Горбачева эта политическая воля была. В середине 70-х гг. мы вышли на цифры, вот это — все, что выше 9 литров на человека в год, по данным ВОЗ, говорит о вымирании нации. Вы вышли на рубеж вымирания нации. И нам понадобилось 8 лет, чтобы это осознать, чтобы сменилось политическое руководство и чтобы мы попытались — крайне неудачно, плохо, коряво, — но попытались что-то сделать.

Кургинян: Но Вы понимаете, цифры есть. И цифры — вещь серьезная.

Сванидзе: А мы объявляем небольшой перерыв, после которого продолжаем слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания антиалкогольная кампания Горбачева. Вопрос обеим сторонам: К каким итогом, положительным или отрицательным, обычно приводило введение строгих запретительных антиалкогольных мер в России и за рубежом?

Пожалуйста, сторона защиты. Леонид Михайлович.

Млечин: Тут мы с Вами посмотрели на цифру 10 литров в год, и казалось, вроде небольшая такая цифра. Но, во-первых, это без учета самогоноварения. Я читал, что есть работа… просто Госкомстат, естественно, их не учитывал… значит, работа, которая показывает, что в 70-е годы — еще плюс 2 литра, а в 80-е — еще 2. Четырнадцать литров! Ну, давайте, пересчитаем это, как это выглядит в конкретной жизни. Значит, ну, дети, старики, не всегда пьют водку, считается, что 4/5 водки выпивают мужчины… и пересчитай…не знаю, по мне получилось 180 бутылок на взрослого мужчину в год. Вот что эта цифра означает в реальной жизни.

Позвольте, мы продолжим. Владимир Ростиславович, давайте поговорим о позитивных результатах Горбачевской антиалкогольной кампании. А были? Может быть, не было? Только вот толпы — мы увидели — несчастных людей за бутылку бились?

Мединский: Значит, как правило, грамотно организованные антиалкогольные кампании и тогда, и сейчас приводили к позитивным результатам. Вот. Мы знаем, что скандинавский опыт организации антиалкогольных кампаний, в ряде штатов американских и сегодня фактически госмонополия на продажу алкоголя, вот, и там совершенно сломана тенденция к алкоголизации: пьют мало, государство получает большие доходы. Безусловно, этот опыт позитивный. В России точно так же был позитивный опыт во время реформ Витте, раз, крайне позитивный опыт «сухого закона» послереволюционный 1917–1925 год. Я читал выступление английской делегации, которые приезжали к нам с межправительственным визитом и поездили по многим городам, это начало 20-х годов, и затем в английских газетах они опубликовали потрясающие материалы. Они говорили, что русским удалось невиданное: мы не видели пьяных на улицах вообще. Более того, рабочие, с которыми мы встречаемся, имеют какую-то аристократическую гордость своим трезвым образом жизни, вот, и с иронией относятся к европейскому пьянству. Мы этого совершенно не ожидали. Это начало 20-х годов. Вот. Поэтому, грамотно организованные антиалкогольные кампании, безусловно, имеют позитивный результат.

Млечин: Владимир Ростиславович,…

Мединский: Да.

Млечин: …извините, я Вас прерву. А вот то, что Советская власть — это в 1923–1925 году — отказалась вот от этих ограничений — вино тогда продавалось, просто…

Мединский: Да.

Млечин: …были ограничения на крепкие…

Мединский: Свыше 20.

Млечин: …на крепкие напитки. Крепкие напитки свыше 15, по-моему, даже. Ведь это было сделано, я читал эти материалы, только для того, чтобы наполнять бюджет. И потом в 70-е годы, Вы правильно говорите о 70-х годах, когда разрушилась экономика, по существу, алкоголь стал единственным средством наполнения бюджета. В городе нечем платить зарплату…

Сванидзе: Время завершилось. Поэтому очень короткий ответ.

Млечин: Я просто договорю.

Сванидзе: Да.

Млечин: Завозят алкоголь, продают рабочим, они платят деньги, получают… бюджет получает. Круговорот алкоголя — денег в природе.

Сванидзе: Очень короткий ответ.

Мединский: Ну, безусловно, это была одна из причин. И безусловно, есть вторая важная причина: чем больше пьет население — это относится, кстати, и к сегодняшнему моменту — тем оно более политически лояльно.

Сванидзе: Спасибо.

Прежде, чем я предоставлю возможность Сергей Ервандовичу задать Вам вопрос, Владимир Ростиславович, у меня к Вам есть вопрос. Вы говорите о положительных итогах антиалкогольных кампаний, известных в мире. Вы всерьез утверждаете, что знаменитая антиалкогольная кампания в Соединенных Штатах, начавшаяся с 18-й поправки в американской конституции, — 1919 год, 18-я поправка — привела к позитивным результатам?

Которая родила, фактически, американскую мафию.

Мединский: А-а-а, я сказал, что грамотно организованные антиалкогольные кампании и тогда, и сейчас приводили к позитивным результатам. Американское государство, особенно в условиях кризиса и депрессии, оказалось неспособным обеспечить выполнение собственных решений.

Сванидзе: Ну, кризис и депрессия начались в 1929 году. И в 1933 году поправка была отменена. И «сухой закон».

Мединский: Конечно.

Сванидзе: А все 20-е годы кризиса и депрессии не было.

Мединский: Вот я говорю: американское государство оказалось неспособно обеспечить выполнение собственных решений. Точно так же, к сожалению, как и наше государство сейчас неспособно обеспечить выполнение собственных решений. Может быть, поэтому оно боится их принимать. Чтобы не выглядеть посмешищем.

Сванидзе: Спасибо. Я понял Вас.

Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: Я правильно понял, что для того чтобы меры были правильными, они должны быть очень грамотными, а государство должно быть способно их осуществить?

Мединский: Ну, принимать закон имеет в том смысле, если ты обеспечиваешь его безусловное исполнение. В противном случае…

Кургинян: В эпоху Горбачева была возможность обеспечить?

Мединский: У Горбачева была возможность обеспечить.

Кургинян: И он обеспечил?

Мединский: Он не смог. Он оказался слабаком.

Кургинян: Понятно, значит, в принципе антиалкогольная кампания Горбачева провалилась.

Мединский: Провалилась, безусловно.

Кургинян: Значит, так сказать, мы сейчас спрашиваем, что такое была эта кампания? Так сказать, забота о здоровье нации или политическая ошибка? Проваленная антиалкогольная кампания разве не является политической ошибкой, особенно, если она напрягает бюджет, и отношение между правящей структурой и нацией?

Мединский: Ну, это была, безусловно, забота о здоровье нации, которая вылилась в силу некомпетентности руководства в политическую, и организационную, и экономическую ошибку. Но исходили эти люди не из политиканства. Это был не пиар. Это было реальное беспокойство о судьбе страны.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, ну, как бы нет ничего более темного, чем политическая мотивация. Правда?

Мединский: Нет.

Кургинян: Правильно? Нет?

Мединский: Нет, неправда. Я считаю, что есть добро и есть зло. И как бы Вам ни объясняли, политики в том числе, мотивацию принятия своих решений, на выходе ответ всегда обычно очень простой. В данном случае, антиалкогольная кампания… есть масса …есть, знаете, еще версия о том, что у Раисы Максимовны брат был алкоголик, это правда, известный писатель, по-моему, Титаренко…

Кургинян: Я этого не знаю.

Мединский: И она…

Кургинян: Я этого не знаю. И знать совсем не хочу.

Сванидзе: Так, уважаемые коллеги, я прошу эту тему завязать.

Кургинян: Да, да. Я вот здесь поддерживаю полностью.

Мединский: Ну, и что? Нет, ну и что?

Кургинян: Нет, ничего.

Мединский: Это мотивация. Вопрос в том, что хотели сделать люди. Хотели как лучше, получилось плохо. Неспособны оказались.

Кургинян: Почему Вы в этом уверены?

Мединский: Что?

Кургинян: Почему Вы в этом уверены? Вы делали глубокие психологические зондирования? Откуда Вы знаете их мотивацию? Вы говорите: у них мотивация была хорошая. А вдруг она была другая?

Мединский: А Вы исходите из того, что мотивация…

Кургинян: Я ни из чего не исхожу, я спрашиваю — откуда и каким … с помощью каких исследовательских методов Вы видите их мотивацию? Вы говорите: «Несомненно, их мотивация…» Вы с ними близко знакомы, с Лигачевым и Соломенцевым?

Мединский: Хорошо, какой Вы предполагаете ответ? Вы предполагаете, что они начиная с мая 1985 года строили план по демонтажу СССР?

Кургинян: Нет, я хочу…

Мединский: И нашли слабое место — алкогольную зависимость? И вот решили надавить на эту педальку?

Кургинян: Я считаю, что только идиот…

Мединский: Ну, давайте в теорию заговоров поиграем…

Кургинян: …что только последний идиот в ситуации, когда напряжены до последнего предела отношения партии с народом и с бюджетом плохи дела, может начать лобовую, тупую антиалкогольную провальную кампанию, а поскольку эти люди были не идиоты, то они знали, что негативные последствия будут отрицательные. Вот моя гипотеза. У меня в ее пользу есть аргументы. Я предлагаю Вам считать Вашу концепцию, что их мотивы…

Сванидзе: Время. Время исчерпано.

Кургинян: …были хорошими, тоже гипотезой.

Сванидзе: Время исчерпано.

Мединский: Конечно, только…

Кургинян: Вот и все. А Вы говорите: «Это безусловно».

Мединский: Я ис…

Кургинян: Давайте откажемся от фраз «Это, безусловно».

Мединский: Сергей, при всем уважении, я согласен с Вашей гипотезой, только Ваша гипотеза базируется на теории заговоров, а моя гипотеза базируется на том, что старые коммунисты, в принципе, были честными людьми, исполненными наилучших убеж… побуждений, но руководить они оказались не способны. Они сделали массу ошибок, загубив эту идею

Кургинян: И то, и другое есть гипотеза.

Мединский: Да.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Теперь можно доказательство № 1.

Сванидзе: Да, пожалуйста. Доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Запрет на алкоголь, введенный в дореволюционной России в начале Первой мировой войны, продолжается и после Великой Октябрьской революции. После запрета значительно усилилось самогоноварение среди сельского населения. Так в 1922 году было обнаружено 94 тысячи случаев самогоноварения. А в 1924 году — 275 тысяч. Отобрано самогонных аппаратов в 1922 году — 22 тысячи, а в 1924 году — 73 тысячи. В 1925 году в СССР запрет был отменен.

Год/рост самогоноварения | Самогоноварение | Самогонные аппараты

1922 | 94000 | 22000

1924 | 275000 | 73000

Кургинян: Можно доказательство № 2?

Сванидзе: Следующее доказательство обвинения, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из книги Рональда Кесслера «Грехи отцов: Джозеф Кеннеди и его династия»: «Схема, по которой Джозеф Кеннеди создавал капитал. (…) Ящик лучшего шотландского виски стоил 45 долларов на Сен-Пьер и Микелон, группе из восьми скалистых островов в северной части Атлантического океана в 16 милях от Канады. (…) Доставка грузов в США добавляла 10 долларов к стоимости каждого ящика. Оплата труда и взятки — еще 10 долларов. Получалось, что ящик стоил 65 долларов, а партия из 5000 ящиков стоила 325 тысяч долларов США. Перед продажей виски часто смешивали с водой или другими спиртными напитками, разбавляя его наполовину. Потом его вновь запаковывали и продавали оптом по 85 долларов за ящик. То есть инвестиции в 325 тысяч долларов приносили доход почти в 525 тысяч долларов».

Кургинян: Джозеф Кеннеди заработал за это время, пока действовал «сухой закон», 100 миллионов долларов. Это сейчас примерно 30–40 миллиардов, мне так кажется. К концу 20-х годов в США доход мафии от сбыта спиртного превысил 2 миллиарда тогдашних долларов. За соблюдением исполнения «сухого закона» правительством США было назначено около 2,5 тысяч агентов. Но даже если их всех расставить в цепочку по сухопутным и морским границам США, то на долю каждого пришлось бы обеспечение неприкосновенности 20-мильного участка. Естественно, это было выше физических сил агентов. И они, чтобы как-то компенсировать усилия, стали взимать дань с каждого пойманного контрабандиста. В 1925 году товарищ министра финансов по делам «сухого закона» Эндрю заявил: «Лишь 5 % контрабандистов алкоголя перехватывается властями». Израсходовав 12 миллионов долларов на борьбу с нарушителями «сухого закона», правительство отменило закон.

Я хотел бы, чтобы эти данные прокомментировал Александр Викентьевич, правильно? Немцов — один из лучших специалистов сейчас в стране по проблеме, так сказать, алкоголя, автор книги «Алкогольная история России», руководитель отдела НИИ психиатрии. Мой конкретный вопрос, так сказать, заключается в том, что вот опыт этих мер все-таки показывает о том, что мы очень часто мостим благими намерениями дорогу в ад.

Александр Немцов, доктор медицинских наук, руководитель отдела НИИ психиатрии: Ну, это показано очень давно — насчет благих намерений. И, действительно, антиалкогольные кампании редко кончались исключительно позитивным эффектом. Но надо сказать, что во всякой антиалкогольной кампании есть и то, и другое. Вот так однозначно, значит, вот квалифицировать антиалкогольную кампанию Горбачева… она, кстати — более Лигачева и Соломенцева…

Кургинян: Да. Конечно.

Немцов: Да. Горбачев долго сопротивлялся этому. Так вот, и…

Кургинян: Как и Воротников, если мне память не изменяет.

Немцов: И Воротников, и Рыжков…

Кургинян: И Рыжков, да.

Немцов: …еще такой был, да. Так вот..

Кургинян: Не был, он есть. Николай Иванович Рыжков.

Немцов: Верно, ну, в контексте…

Кургинян: Да, да.

Немцов: …поэтому так однозначно сказать очень сложно. В данном случае политическая составляющая в антиалкогольной кампании была очень большая. Но связана она была не столько вот с желанием и предвидением развала нашей страны, сколько просто потому, что Горбачев был молодым политическим деятелем, только недавно ставшим крупным политическим деятелем, и, естественно, у него не было достаточно мощной поддержки в Центральном Комитете. Он не мог бороться с такими зубрами, зубрами политического … политической интриги, как Соломенцев и Лигачев, которые занимали… задолго до прихода Горбачева к власти занимали ответственейшие посты в Центральном Комитете. Один подбирал кадры, другой чего-то еще делал не менее значимое. Поэтому, тут вот так однозначно сказать позитивное-негативное… было в этом и позитивное, и негативное. Позитивное — сохранение миллиона человек.

Сванидзе: Время истекло.

Немцов: Негативное…

Сванидзе: Если можно, завершайте.

Немцов: Да. Негативное, негативное состояло главным образом в том, что была подорвана антиалкогольная идея. При этом подорвана была надолго.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, Александр Викентьевич.

Прошу Вас, сторона защиты может задать вопрос…

Млечин: Да, Александр Викентьевич, вот, ну, политическую сторону давайте оставим в стороне. Поскольку Вы специалист по медицине, я просто хотел спросить по Вашей специальности, я читал Ваши работы. Кстати, удивлен, что Вы здесь, а не там (показывает скамью своих свидетелей — прим. стенографа). Потому что не у Вас ли я прочитал о потрясающих позитивных итогах вот этого вот периода борьбы с алкоголизмом 1985–1987 годов? Не у Вас ли даже расчеты того, сколько остались людей живы благодаря антиалкогольной кампании? Не у Вас ли я прочитал вот эту цифру…

Немцов: У меня, у меня. Мое истинное место вот тут вот.

Млечин: Ну, давайте вот об этом. Я прошу прощения, почему я задаю этот вопрос, потому что политика — это все хорошо, но если почти миллион человек, как я у Вас прочитал, остались живы, то не перечеркивает ли это…

Немцов: Миллион двести.

Млечин: …не перечеркивает ли это все остальное?

Кургинян: Я только хочу сказать, что я всячески буду доволен, если Александр Викентьевич Немцов как блестящий специалист поддержит точку зрения господина Млечина. Я совершенно не против.

Немцов: Нет, я однозначно поддержать ее не могу. Беда состоит в том, что не успела закончиться антиалкогольная кампания, как начались рыночные реформы. И все те миллион двести с походом, с походом… вымерли, вымерли во время … в начале антиалкогольной кампании в тысяча девятьсот…

Млечин: В начале рыночных реформ, Вы хотите сказать?

Немцов: В начале рыночных реформ. Да. Значит, в 1995 году мы поставили мировой рекорд смертности.

Млечин: Александр Викентьевич, ну, рыночные реформы не были связаны все-таки с антиалкогольной кампанией. Согласитесь — это уже другое время. И, в общем, другими людьми, по существу…

Немцов: Верно, верно.

Млечин: …правда?

Немцов: Но надо было это предвидеть. Вымирание началось гораздо раньше, чем закончилась антиалкогольная кампания…

Сванидзе: Завершено время.

Немцов: …благодаря подпольному производству.

Сванидзе: Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Тема наших слушаний — «Антиалкогольная кампания Горбачева — забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Вопрос сторонам: Почему Горбачев начал свой политический путь именно с антиалкогольной кампании?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я прежде всего хотел вывести на экран доказательство № 3. «Общемировые тенденции запретительных антиалкогольных кампаний».

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения на экран.

Материалы по делу.

График «Общемировые тенденции запретительных антиалкогольных кампаний».

Кургинян: Вот посмотрите. Мне кажется, что, ну, все-таки вопрос-то не такой, чтобы он был идеологизирован до предела, чтобы он был… нужно было обязательно… ну, как бы, рвать тельняшку. Смотрите, вот есть уровень потребления, N литров, ну, 10, например. Да? В течение первых трех лет, примерно, интенсивной запретительной антиалкогольной кампании все падает до N\2, ну, до 5. И вот на этой первой части, действительно, есть все эти позитивные результаты. То есть, действительно, здоровеет нация и все прочее. Дальше происходит оформление окончательно теневого рынка: самогоноварения и прочих, так сказать, грязных продуктов, формируется мафия, начинается экспорт алкоголя и…

Сванидзе: Прошу прощения, Сергей Ервандович, я не хочу Вас перебить…

Кургинян: Да?

Сванидзе: Просто напоминаю о вопросе, который был задан.

Кургинян: Да?

Сванидзе: Почему Горбачев начал свой политический путь именно с антиалкогольной кампании?

Кургинян: И дальше, и дальше, и дальше мы видим обострения старых проблем и возникновение новых.

Млечин: Источник этой замечательной схемы, ну как бы вот…

Кургинян: Это исследования нашего отдела, так сказать, проведенные по 30 странам мира.

Млечин: Вашего отдела, прошу прощения?

Кургинян: Отдела нашего института…

Млечин: Вашего?

Кургинян: Нашего. По борьбе с пьянством.

Млечин: Все, все, понятно. Спасибо.

Кургинян: Пожалуйста. Попробуйте опровергнуть. Вам будет, наверное, это очень легко.

Значит, смысл заключается в том, что когда мы восхваляем нисходящую часть параболы, мы должны не забывать, что есть восходящая.

Можно ли вывести еще одно доказательство?

Сванидзе: Пожалуйста, следующее доказательство.

Материалы по делу.

Из интервью Фрица Эрмарта (изданию «Известия-Наука» 10.03.2004. «Белые пятна холодной войны. Откровенное интервью бывшего эксперта ЦРУ по России»): Я сделал, если мне память не изменяет, 4 крупных аналитических доклада (…) доклад 1985 года был посвящен уровню преступности, антиалкогольной кампании, коррупции внутри партийной номенклатуры в СССР. (…) Да, нас антиалкогольная борьба интересовала не меньше, чем число стоящих на дежурстве советских баллистических ракет. И в этом докладе до сих пор есть главы, с которых не снят гриф секретности.

Кургинян: Ну, для тех, кто не знает, Фриц Эрмарт в ту эпоху был одним из самых крупных работников ЦРУ, руководил Советом разведок и так далее. Я обращаю здесь внимание на то, что с ряда глав еще не снят гриф секретности. На протяжении 20 с лишним лет. Я спрашиваю, что же в этих главах?

А теперь я хочу Бориса Юрьевича Титова, председателя Союза виноградарей и виноделов, председателя совета директоров шампанского Дома «Абрау-Дюрсо» спросить. Да? Как Вы считаете, почему все-таки Михаил Сергеевич начал свой политический путь именно с антиалкогольной кампании, тем более, что доказано как бы, что не другие его нажимали, а он сам это сделал? Человек он умный.

Борис Титов, председатель Союза виноградарей и виноделов России, глава совета директоров шампанского Дома «Абрау-Дюрсо»: Я думаю, что, конечно, Михаил Сергеевич ставил очень амбициозные политические задачи перед собой и тогда пользовался большой популярностью в народе на волне демократических перемен, гласности, Перестройки. Поэтому ему нужны были доказательства, да, эффективности своей политики, поэтому он хотел, да, ему нужно было что-то сделать, для того чтобы утвердиться как политическому деятелю. Не думаю, что это целиком инициатива Лигачева или Соломенцева…

Кургинян: Я тоже не думаю.

Титов: Конечно же, Горбачев принимал активное участие…

Кургинян: Конечно.

Титов: …и он сомневался, как он сомневался во всем, что он делал. Но потом все-таки решился таким образом самоутвердиться как политический деятель, лидер страны.

Кургинян: Ну, начинающему пиарщику понятно, что если ты первую политическую кампанию делаешь на супернепопулярном вопросе, то у тебя все пойдет вниз. Да?

Титов: Я не думаю, что это был непопулярный вопрос. Я думаю, что…

Кургинян: Как? Народ должен был поддержать антиалкогольную кампанию?

Титов: …количество людей, которые являлись … те, кто поддерживал Горбачева в его демократических реформах, во многом его поддерживали в антиалкогольной кампании. Но не в той форме, в которой она реализовалась. Все были против, да, пьянства, которое в стране, действительно, процветало.

Кургинян: Вы знаете, я Вам открою тогда секрет. Мы написали тогда записки с тем, что… мы показывали, как именно будет падать авторитет партии и Горбачева. Нам было сказано: «Ну, и пусть».

Титов: Я не знаю, какие записки делали Вы…

Сванидзе: Время истекло.

Титов: …я говорю о своем мнении…

Сванидзе: Время истекает, коллеги.

Титов: О своем мнении… Другой вопрос, что это был пиарошный шаг…

Сванидзе: Спасибо, время истекло.

Кургинян: Спасибо большое.

Сванидзе: Вопрос Вам, Борис Юрьевич. Скажите, пожалуйста, на Ваш взгляд, вот эта антиалкогольная кампания, она имела только вот такую направленность: как слышится, так и пишется, вот антиалкогольную, бороться с алкоголизмом, бороться за здоровье нации, — или там были еще и экономические очень серьезные мотивы?

Титов: Вы знаете, притом, что объяснялась кампания частично экономическими мотивами, но понять я их не очень могу. И не очень разделяю эту аргументацию, которая приводилась в то время. То, что у нас страна пьет, поэтому неэффективно работает. Разумный экономист должен был понимать, что если он ставит под удар доходы страны, которые в то время составляли порядка 30 % от продажи алкоголя,…

Сванидзе: Вы имеете в виду просто бюджет?

Титов: Бюджет, да, да… он ставит под удар экономику страны. И мне кажется, что разумные экономисты, конечно бы, так бы не поступили. Я еще раз хочу сказать, по моему мнению, я не берусь утверждать, что это — абсолютная истина, но, тем не менее, это был пиар для самоутверждения Горбачева как политического деятеля. Он должен был провести… он считал, что проведет эту кампанию успешно, на самом деле — не получилось. И это, кстати, явилось очень важным фактором того, что произошло дальше. Мы унизили нацию, мы поставили нацию в безвыходное положение, многие перестали верить абсолютно в наше государство в результате…

Сванидзе: Я понял Вас, спасибо.

Титов: …произошли те реформы, которые были дальше.

Сванидзе: Здесь у меня есть тоже некоторое уточняющее замечание. Я согласен с Сергей Ервандовичем, когда он говорит, что для пиаровской операции уж больно непонятно.

Кургинян: Я хочу сказать, что это называется антипиар.

Сванидзе: Конечно.

Кургинян: На всем языке.

Сванидзе: Конечно, конечно.

Кургинян: На начинающего пиарщика.

Сванидзе: Это антипиар — бороться, убирать водку из магазина, … дайте я договорю.

Кургинян: Не ссорьте меня с моим народом…

Сванидзе: Да. Убирать водку — это странно, это действительно, антипиар. Он в нашей стране, да и не только в нашей, наверное, это, во-первых…

Кургинян: И антибюджет. А антибюджет — еще антипиар.

Сванидзе: Это само собой. И во-вторых… но при этом, ведь придумал это не Горбачев, и Вы, наверное, не хуже меня никак знаете, что идея эта сначала пришла в голову Андропову. Она пришла ему в голову еще при жизни Брежнева, кстати.

Титов: Я хочу сказать о пиаре. Вот для Горбачева была важна поддержка не всего общества. Горбачеву нужна была поддержка элиты — образованной части общества. Не та, которая пила вот эти 12, там, литров. А те, которые видели ситуацию в стране, которая приводила к ужасающим последствиям.

Сванидзе: А элита была счастлива от введения антиалкогольных мер?

Титов: Нет. Она от той формы, в которой она была введена, элита смеялась над Горбачевым. Но Горбачев думал о том, что …Вы знаете, ведь многие вещи, которые задумывались, они были правильными…

Сванидзе: Понятно.

Титов: Например, в постановлении правительства говорилось о том, что нужно искать альтернативу в вине…

Сванидзе: Я понял Вас.

Титов: А на самом деле потом были вырублены огромное количество виноградников.

Сванидзе: Я понял Вас. На самом деле Ваша позиция абсолютно солидарна с позицией Владимир Ростиславовича Мединского. Вы оба говорите, что он хотел как лучше, получилось как всегда.

Кургинян: Я только хочу сказать, что в элиту у нас входила армия и ГБ, да? Она, конечно, была в полном восторге от того, что ей запретили пить.

Сванидзе: Да все были в восторге.

Кургинян: Да. Интеллигенция тоже.

Сванидзе: Итак. Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Конечно, сомнений нет, что эти люди хотели сделать что-то хорошее для страны. У них перед этим была жизнь. Мы ее знаем, они не с Луны свалились. Но вот то, что дальше произошло, то, что можно назвать «по-советски делали», это когда пошлешь дурака богу молиться, он и лоб разобьет. Не было ли это вот выражением кризиса уже советской системы? Которая неспособна была ни что фактически?

Титов: Конечно. Я так и сказал.

Млечин: Даже на благое дело.

Титов: Конечно, кризис был советской системы. Мы это понимаем, что она была обречена уже к этому моменту. И Горбачев, собственно, и был могильщиком, по большому счету, этой советской системы. Другой вопрос, что даже задумывалась она лучше, чем она была реализована.

Млечин: Вот я и говорю — реализация показала, что система ни на что не годится.

Титов: Когда…

Кургинян: Так значит, это политическая ошибка.

Титов: Да, потому что…

Кургинян: Так значит, это политическая ошибка.

Титов: Я согласен.

Кургинян: Вы сейчас обсуждаете нашу позицию.

Титов: Я совершенно согласен, потому что судят по результату.

Сванидзе: Извините, я прошу прощения, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Пожалуйста. Андрей Витальевич Коротаев, доктор исторических наук, социолог, экономист, эксперт Российской ассоциации по контролю над алкоголем. Все-таки о мотивах. С Вашей точки зрения, руководители страны хотели ее подорвать и придумали такой ловкий способ, или все-таки хотели спасти людей?

Андрей Коротаев, доктор исторических наук, социолог, экономист, профессор РГГУ, эксперт Российской коалиции по контролю над алкоголем: Нет, ну, если брать данные статистики, все-таки данные статистики говорят, что после середины 60-х годов продолжительность жизни в СССР перестала расти и стала снижаться, что было, конечно, скандально на общемировом уровне, когда во всех странах, практически во всех странах мира продолжительность жизни достаточно быстрыми темпами росла. При этом в первой половине 70-х годов потребление алкоголя росло очень быстрыми темпами. Действительно, вот в тот период, как было показано, оно несколько стабилизировалось, но стабилизировалось на крайне угрожающем уровне. При этом факты показывают, что …и исследования показывают, что… дочь, соответственно, Горбачева Вирганская — все-таки тоже специалист в этой области… исследования показывают, что главный фактор российской сверхсмертности, то есть в России смертность абсолютно скандальная, неприличная для цивилизованной страны. Но с точки зрения эксперта, это выглядит в качестве достаточного основания, для того чтобы что-то предпринять. То есть ситуация была, действительно, такая, что требовала каких-то мер. Соответственно, все согласны, что снижение алкоголя, которое, в том числе, и при Горбачеве привело к очень заметным результатам. На 36 % сократилась смертность от убийств и от несчастных случаев среди мужчин…

Сванидзе: Завершайте.

Коротаев: На 56 % — смертность от алкогольных отравлений, на 40 % — смертность от пневмонии. Все-таки…

Сванидзе: Андрей Витальевич, завершайте.

Коротаев: …кампания Горбачева показала, что, действительно, сокращение алкоголя — это мощный фактор борьбы со сверхсмертностью в России.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо. Ваша Честь, извините, ради бога. Вот сейчас будет очень уместно вывести на экран доказательство № 8.

Сванидзе: Доказательство № 8, пожалуйста. Защиты.

Материалы по делу.

Интервью с Егором Лигачевым, секретарем ЦК КПСС 1983–1990 гг.: «С приходом на пост Генерального секретаря Юрия Владимировича Андропова в Центральный Комитет партии пришло тысячи, более того, скажу Вам, десятки тысяч писем, в которых жены, сестры буквально умаляли заняться вопросами, связанными с преодолением размеров пьянства и алкоголизации общества. Это был стон народа. В полном смысле слова».

Сванидзе: Сергей Ервандович, Ваше право задать вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: Можно еще раз вывести «Общемировую тенденцию запретительных кампаний»? Доказательство № 3.

Сванидзе: Выведите «Общемировую тенденцию…».


Кургинян: Да. Спасибо. Скажите, пожалуйста, ну, ведь сказать, что, так сказать, там был такой развитый пиар в 1985 году или что-то еще, — конечно, нет. Но были отделы, которые внимательно следили за реакцией общества на различные как бы нововведения, были… была закрытая, в основном, секретная социология, мы знаем, кто ее вел. Потом эти люди очень широко развернулись в постсоветский период, и так делее. Все это было. И все понимали, что если ты начал запретительную кампанию, что пока у тебя не разовьется инфраструктура и пока не начнется вот эта мутота, ты будешь выигрывать. А потом ты начнешь проигрывать.

Сванидзе: Вы вопрос будете задавать?

Кургинян: Так скажите, пожалуйста, вопрос один: Вы-то как считаете, что, так сказать, люди были так невежественны в ту эпоху, что вот не понимали таких тенденций?

Коротаев: Нет, меня просто немного удивляет с той стороны какие-то требования от Горбачева каких-то сверхъестественных способностей. Что Горбачев должен был предвидеть, что в 1991-м, в конце 1991 года Советский Союз распадется, к власти придет другой человек, который примет меры в прямо противоположном направлении. Напомню, что в начале 1991 года была опубликована масса прогнозов, ни один из прогнозов не предсказал распада Советского Союза в конце 1991 года.

Кургинян: Это неправда. Это неправда. Во-первых, я Вам хочу сказать, что мои прогнозы опубликованы, и я это предсказал. Во-вторых, Элен Каррьер д’Анкос, графиня Панина-Орлова, предсказала это за 7 лет до меня.

Коротаев: В конце 1991 года?

Кургинян: В-третьих, Канцеленбоген предсказал то же самое.

Коротаев: Ну,…

Кургинян: В-четвертых, Фриц Эрмарт тоже предсказал.

Коротаев: В конце 1991 года?

Кургинян: Не надо, не надо.

Сванидзе: Господа, я просил бы вернуться к теме алкоголя.

Кургинян: Вот это уже мой профессиональный вопрос. Это не так. И неприятности начались уже точно в 1988 году. А в 1989-м они начали развиваться. Тут 91-й ни при чем.

Коротаев: Ну,…

Кургинян: Давайте серьезно.

Коротаев: …принесите мне, пожалуйста, Ваш прогноз, опубликованный до 91 года…

Кургинян: Ну, я принесу, принесу. Сейчас я побегу кроссом к себе домой…

Коротаев: Хорошо.

Кургинян: …и принесу Вам прогноз.

Коротаев: До того момента, ну, вот…

Сванидзе: Уважаемые коллеги!

Кургинян: В 1988–1989 начались неприятности?

Коротаев: По поводу этой картинки, по поводу этой картинки — все-таки она бы имела бы значение, вот пошлите ее в какой-нибудь рецензируемый журнал…

Сванидзе: Все, спасибо, спасибо, господа.

Коротаев: …и ее не опубликуют. Ну, она, это… Это просто кривая нарисованная…

Сванидзе: Спасибо.

Коротаев: Абсолютно без всякого научного содержания.

Кургинян: Любая кривая есть оформление статистических данных.

Сванидзе: Спасибо, господа. Я…

Коротаев: Разве не видно, что это нарисовано рукой?

Сванидзе: Уважаемые коллеги, дорогие друзья, слушания будут продолжены на эту тему завтра в 21:00. Одного дня слушаний на такую богатую тему, как антиалкогольная кампания, нам, конечно, совершенно очевидно, недостаточно. Завтра слушания по теме «Антиалкогольная кампания Горбачева» будут продолжены. В 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня второй день слушаний по теме: «Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Про антиалкогольный закон знают все: ничего не будут знать из истории, а вот что Горбачев начал антиалкогольную кампанию, будут помнить в веках. В этой памяти будет оттенок гордости: нас не возьмешь! Продавать спиртное не будете — так политуру будем пить, средства для очистки унитазов, но не сдадимся. В определенном смысле, это как последний рубеж обороны при тотальном давлении государства. Где угодно отступим, но здесь встанем, в прямом смысле, насмерть. И государство со всей своей хваленой идеологией, ядерным оружием бессильно. При этом алкоголизм в позднем СССР — болезнь, катастрофически прогрессирующая, имеющая разные причины в разных социальных группах, болезнь, ставшая мощным экономическим фактором.

Напоминаю главный вопрос наших слушаний: «Антиалкогольная кампания Горбачева — забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов Вы видите на экране.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В конце 1985 года, в разгар антиалкогольной кампании в СССР на советских прилавках появляется «пивко» — безалкогольное пиво, пастеризованное, цена без стоимости посуды 20 копеек. В ходе развернутой Горбачевым антиалкогольной кампании водка в Союзе в условиях дефицита становится еще одним товаром, который нужно доставать. Почти 3 года она была практически твердой валютой, подлежащей достойному обмену. Но власть поначалу была настроена решительно. Как говорил один из авторов антиалкогольных инициатив, член Политбюро Егор Лигачев, задача была не в том, чтобы научить людей пить культурно, а в том, чтобы научить не пить вообще. На юге России, в Грузии и на Украине начинают вырубать виноградники. Алкоголь продают в строго определенных местах и в строго определенное время. У прилавков нередко возникают драки. Как-то раз на жалобы о бесконечных очередях за водкой, Горбачев, которого в ту пору прозвали «минеральным секретарем», сухо отрезал: «А Вы не стойте!» Антиалкогольная кампания закончилась кризисом 1987 года. Дыра в бюджете не позволяла советскому руководству бороться более за морально-нравственные ценности советского народа. За 2 года пить наш народ не отучили. Сегодня многие историки признают, что программа по борьбе с алкоголизмом середины 80-х, была одной из самых успешных в истории страны. Статистика говорит о том, что в ходе кампании советскому руководству удалось сохранить около миллиона жизней. Был ли шанс у организаторов антиалкогольной кампании довести ее до конца? Или борьба с русским пьянством — пустая трата времени и денег?

Сванидзе: Итак, второй день слушаний. Первый вопрос сторонам: Был ли алкоголизм в СССР реальной угрозой № 1 для страны?

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Я бы так повернул этот вопрос: а что мы выиграли от этого? В какой степени угроза уменьшилась? Ведь так вот посмотришь, кажется, что ничего не произошло. Все равно пили до кампании, пили во время кампании. Нет, меньше стали пить, ну так, примерно на четверть стали меньше пить. И сразу люди остались живы. И сразу болеть стали меньше. И умирать стали меньше. И здоровые дети появились. Если можно, я хотел бы вывести доказательства № 14.

Материалы по делу.

[таблица отсутствует в стенограмме]

Значит, вот таблица. Показывающая рождаемость и смертность в нашей стране. Давайте посмотрим, значит, смертность — резкое падение после начала антиалкогольной кампании, правильно?

Кургинян: Я вижу, 1985 год.

Млечин: И потом, резкий подъем уже после, когда все закончилось. Правильно?

Кургинян: Правильно.

Млечин: И подъем рождаемости там же, где 1985–1987 гг.

Так, теперь, если можно, я перейду к допросу свидетелей…

Кургинян: Как, как, как? Подъем рождаемости перед.

Млечин: Нет, нет, нет, не перед.

Кургинян: Ну, посмотрите.

Млечин: На 1985-м, нет, нет, посмотрите…

Кургинян: Ведь 9 месяцев надо.

Мединский: В марте 1985-го…

Кургинян: Ее сразу не родишь.

Млечин: В 1985 году начали заниматься этим хорошим делом.

Кургинян: В марте. В марте.

Млечин: Вот он — результат.

Кургинян: В марте.

Мединский: Да ладно.

Титов: 9 месяцев… для того, чтобы родить, надо.

Млечин: Правильно, поэтому в 1986 году эффект. А если честно, то в 1987-м.

Сванидзе: Да, Леонид Михайлович, прошу Вас. Да, опрос свидетелей. Леонид Михайлович.

Млечин: Владимир Ростиславович, давайте вернемся к вопросу о том, был ли алкоголизм серьезной опасностью для нашей страны.

Мединский: Нет, безусловно, алкоголизм не был опасностью № 1 в стране. В стране были другие опасности. В первую очередь — порочная экономическая модель, отсутствие мотивации к труду, кадровая политика порочная и так далее. Но если мы будем отрицать важность антиалкогольной кампании, если мы будем отрицать эту постановку вопроса, то мы придем к тому, что вообще не надо этим заниматься, вообще не надо с этим бороться. А на самом деле мы живем сейчас меньше, чем в конце 60-х гг. Так? Средняя продолжительность жизни мужчины сегодня в 2010 году меньше, чем в конце 60-х гг.

Млечин: Я прошу прощения…

Мединский: Та краткосрочная… та краткосрочная маленькая тактическая победа, которую мы получили в результате антиалкогольной…

Млечин: Антиалкогольной кампании.

Мединский: …кампании сейчас снизошла на нет. Мы сегодня пьем больше, чем в 1984 году. Мы пьем хуже, чем в 1984 году. Кстати сказать, старая модель, советская модель употребления алкоголя, и Титов подтвердит это, — на порядок больше вина было — плохого, но на порядок больше вина было, чем сегодня.

Титов: 19 литров, сейчас — 7.

Мединский: Да.

Титов: 19 и 7.

Мединский: Да, 19 и 7 сегодня. Тогда почти не было пива. А сейчас это катастрофа. И то, что мы пьем сейчас, это не пиво, это синтетический напиток в основном. Водки стало больше. И вот эти вот разговоры о горбачевских ошибках и прочее — не надо лезть, не зная, в воду и так далее, — опасность их не в том, что мы правильно разбираем ошибки Горбачева, опасность в том, что они говорят: и сегодня не надо ничего делать и не надо это трогать — развалится Российская Федерация. Российская Федерация, уважаемый обвинитель, развалится потому, что в ней некому будет жить и работать, потому что мы с каждым годом деградируем, потому что мы вымирающая нация. Вот тогда она развалится, если мы не будем честно отвечать на те вызовы, которые перед нами ставит, в том числе, и проблема алкоголизма.

Сванидзе: Владимир Ростиславович, немножко я хочу в другой плоскости — реально ли было вообще начинать эту борьбу — с этим злом, несомненно, — имея в виду еще вот какую проблему: ведь с пьянством связан целый пласт, я бы сказал, отечественной культуры, если угодно. У Есенина целый блистательный цикл его стихов «Черный человек» непосредственно связан с этой темой. У Высоцкого какое количество стихотворений. Это наши два самых народных поэта за все времена. «Москва-Петушки» — наиболее блистательное андеграундовое прозаическое произведение Венечки Ерофеева. То есть это целый пласт народной культуры. Было ли на Ваш взгляд реально вот с помощью какой-то кампании, по-дурацки проведенной или не по-дурацки, вообще с этим справится? Как Вы считаете?

Мединский: Ну, Ваша Честь, с одной стороны Вы приводите народных поэтов… ну что же Вы одну пьянь-то приводите?

Сванидзе: Как? Кого? Есенина и Высоцкого? Это пьянь?

Мединский: Высоцкий еще и сильнее злоупотреблял. А возьмите…

Кургинян: Пушкина — «выпьем, добрая старушка…»

Мединский: А возьмите Пушкина, возьмите Лермонтова…

Кургинян: А что Пушкин?

Мединский: А возьмите Толстого.

Кургинян: «Что смолкнул веселия глас, раздайтесь, вакхальны припевы…»

Мединский: Ну, если Пушкин…

Кургинян: «…скорее бокал наливайте…»

Мединский: Сергей, всем бы нам так пить, как Александр Сергеевич. Здорово…

Кургинян: Ну… как бы…

Мединский: здорово бы жили. Ладно. Дело не об этом.

Мединский: На самом деле Вы правы, конечно, есть определенные, хотя сильно преувеличенный и сильно романтизированный пласт народной культуры, и Венечка Ерофеев не есть истинно… типично русский интеллигент.

Сванидзе: Ой, ли? Кто его знает, кто истинно типичный?

Мединский: Нет. Но все равно ведь надо что-то делать? Понимаете, вот мы сейчас ищем оправдания, но мы живем 59 лет. Но ищем оправдания. Надо что-то делать. Мы реально вымираем. И тут и алкоголь, и проблемы с медициной, и курение, и социальная апатия — ну, масса всего.

Сванидзе: То есть, Вы считаете, что все равно надо было начинать, и был шанс это сделать?

Мединский: Надо было тогда начинать.

Сванидзе: Если бы это было сделано умнее — такова Ваша позиция?

Мединский: Мы не смогли. И то, что мы не смогли тогда, надо начинать делать сегодня.

Сванидзе: Спасибо, я понял Вас. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Я не хочу обсуждать вопрос, что делать сегодня. Я обсуждаю на этой исторической передаче конкретную антиалкогольную кампанию Горбачева.

Значит, теперь вопрос заключается в том, что нам все время говорят, что люди благодаря этому перестали умирать. Сначала перестали, Вы правы, а потом — начали. И еще хуже начали. Теперь я говорю следующее — Вы обратите внимание…

Сванидзе: Вы вопрос зададите?

Кургинян: Да, да.

Кургинян: Вот обратите внимание на этот график со стабилизацией алкоголя и дальше смотрите следующее: 11 марта умирает Черненко, 17 марта Генсеком назначают Горбачева, 1 июня начинается антиалкогольная кампания. Не собрана информация, не созданы новые институты осмысления этой ситуации, не просчитаны последствия — никто не хочет 7 раз отмерить! Все начинают резать! Через 2 года начинаются отрицательные последствия, потому что формируется мафиозная структура продажи нелегального алкоголя, потому что формируется вот этот рынок суррогатов и все остальное. И все позитивные результаты съедаются к чертовой матери! И начинается чистый рост негатива. При этом бюджета нет. И нужно решать другие задачи, а денег, на которые их решать — нету.

Сванидзе: Сергей Ервандович, я прошу прощения, Ваш вопрос?

Кургинян: Так я спрашиваю Вас — Вы хотите повторить этот опыт?

Мединский: Нет. Самый простой ответ на вопрос темы передачи: что это — забота о здоровье нации или политическая ошибка?

Кургинян: Вы хотите сделать вторую политическую ошибку?

Мединский: Это и то, и другое. Это было продиктовано заботой о здоровье нации и явило собой грубую политическую и организационную ошибку по методам исполнения. Вот. Но! Вот так, как делал Горбачев, — это политическая ошибка, по методам.

Кургинян: Да.

Мединский: И то, что мы делаем сегодня, когда в сентябре прошлого года Медведев дает поручение Правительству разработать антиалкогольную кампанию, там, баночки по 0,33, ограничить время. Прошел год и не принято ни одного закона. Только предложения. И предложил Минфин повысить цены на водку и снизить на вино, и это тут же отвергли — как же так, народ не поймет, выйдет на баррикады. Вот бездействие — это такая же политическая ошибка, как и прыганье поперед батьки в пекло при Горбачеве.

Кургинян: Так значит, при Горбачеве была политическая ошибка! Один за другим эксперт … мы обсуждаем простую тему.

Мединский: Была.

Кургинян: Была?

Мединский: Была. Была ошибка.

Кургинян: Была? Ну, все.

Мединский: И чтобы исправить его политическую ошибку…

Кургинян: Ну, все.

Мединский: …и не допустить новую, надо…

Кургинян: Я только хотел узнать — была политическая ошибка!

Мединский: …думать не о пиаре, а о здоровье нации.

Кургинян: Я Вам снова говорю…

Сванидзе: Если, если я правильно понял господина Мединского, он говорит о политической ошибке в методах, но не в идее, не в задумке, не в цели.

Мединский: Правильно.

Кургинян: Ну, товарищи, давайте сейчас цель будет поставлена, чтобы мы все были, так сказать, бессмертны. А через 3–4 года начнется падеж.

Сванидзе: Сергей Ервандович, регулярно…

Кургинян: И все скажут: ну, цель же прекрасна!

Сванидзе: Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш вопрос Вашему свидетелю.

Кургинян: Мой тезис абсолютно прост. Я хочу еще раз сказать: антиалкогольная кампания — то, что она была при Горбачеве ошибкой, говорят все. Я иду дальше и говорю, что это была странная ошибка. И вот теперь я хочу, чтобы Павел Сергеевич Шапкин снова сказал, что же все-таки такое… алкоголизм-то в СССР был реальной угрозой № 1? Что же мы так спохватились к июню, когда Генсека избрали только в марте?

Шапкин: Проблемой № 1 действительно была экономическая ситуация и действительно отсутствие мотивации для работы, для творчества людей, граждан. И произошла подмена, подмена причинно-следственной связи, то есть в ЦК КПСС почему-то связали экономические проблемы с пьянством. И посчитали, что пьянство и есть основная проблема. А я думаю, что наоборот — первична все-таки это общеэкономическая ситуация. Потому что, я вот… мне… получилась так… мне было 18 лет, и я через 6 дней женился после того, как мне 18 лет исполнилось, и мне встал вопрос, как денег заработать. Оказывается, никак. В стране не было возможности, так сказать, заработать денег. То есть вот столько, сколько, так сказать, причиталось…

Кургинян: Можно? Я правильно Вас понял? Создали чудовищное общество с гигантским разрывом между богатыми и бедными, с закрытыми каналами вертикальной мобильности и всего прочего. В этом обществе от безысходности и с других причин начинают пить, вместо того, чтобы менять общество и перебрать людишек, говорят, давайте-ка с алкоголем поборемся.

Мединский: Уважаемый… уважаемый обвинитель…

Кургинян: Так или нет?

Шапкин: Совершенно верно.

Кургинян: Я с ним согласен.

Шапкин: Все это вылилось в совершенно лицемерную антиалкогольную кампанию.

Кургинян: Я с ним согласен.

Шапкин: Причем, все же, как бы, смеялись над этим на самом деле, вот, про себя, да? Но на людях говорили, что да, все урезать, ограничить и т. д.

Кургинян: Но я говорил много с главным наркологом Москвы Дроздовым и с другими людьми. Пьянство — это социальная болезнь, это совершенно точно.

Шапкин: Пьянство есть социальная проблема.

Кургинян: Спасибо большое.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, Вы можете задать вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Говорят, что из-за того, что была антиалкогольная кампания, люди стали пить суррогаты, чудовищные какие-то жидкости всякие и стали больше умирать. А вот такую статистику я нашел. От всех спиртосодержащих жидкостей в стране в 1984 году умерло 27 тысяч человек. Со следующего года начинается антиалкогольная кампания. Кажется, что вот стали пить эти жидкости, одеколон, людей стало умирать больше — ничего подобного. 15 тысяч. На 12 тысяч меньше. Следующий год — 12 тысяч. Вот это — последствия антиалкогольной кампании. Да, может быть, они все не изменили, но кого-то спасли. С Вашей точки зрения, разве это не имеет никакого значения?

Шапкин: Совершенно справедливо. Действительно, статистика и негативных последствий, и общего уровня потребления алкоголя, она резко пошла вниз. Но параллельно стал развиваться теневой рынок, который и поныне здравствует и через который …через этот рынок, который по своим объемам, он уже сравним с объемами легальных продаж алкоголя, прокачивается, в том числе, и продукция двойного назначения, прокачивается синтетический гидролизный нелегальный спирт…

Млечин: Я прошу прощения, я ей богу, Вас не прерываю, я только хочу сказать, что это экономическая проблема, а для здоровья, я Вам еще раз говорю, — на 12 тысяч людей сразу стало меньше умирать. Когда Вы говорите, что появились эти жидкости — ну, кто-то все равно выпьет. Но их стало меньше. Вполовину меньше. Вполовину меньше.

Кургинян: В первые годы.

Шапкин: Совершенно верно.

Кургинян: В первые годы.

Шапкин: Меньше, действительно, стало в первые годы. Но…

Млечин: Да? Пошла антиалкогольная кампания и стало меньше.

Шапкин: Но нельзя вот просто взять и…

Кургинян: Нет, нет же.

Шапкин: …вырвать один-два года, так сказать, которые, может быть, привели к каким-то успешным начинаниям.

Млечин: А как прекратили антиалкогольную кампанию — стали опять пить.

Шапкин: Невозможно было настолько закручивать гайки, настолько ограничивать доступность алкоголя. То есть это надо было идти плавно, постепенно, как вот… с расчетом, там, на сокращение в 2 раза, там, в течение 10 лет объема потребления алкоголя.

Млечин: Это я с вами согласен.

Шапкин: С меньшим квотированием торговых точек, без вот этого, так сказать, действительно, унижения…

Сванидзе: Время, время истекает.

Млечин: Мы с вами в этом смысле абсолютные единомышленники…

Шапкин: То есть не надо было перегибать палку.

Млечин: Система была неспособна ничего сделать. Согласен.

Шапкин: Да. То есть…

Млечин: Согласен с вами.

Кургинян: И совершили катастрофическую ошибку.

Млечин: Но какое-то количество людей спасли.

Сванидзе: Время истекло.

Мединский: Миллионы.

Сванидзе: Сейчас небольшой перерыв, после которого мы продолжим слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Второй день слушаний. Тема слушаний — «Антиалкогольная кампания Горбачева». Вопрос сторонам: Методы антиалкогольной кампании — ошибки и перегибы на местах или реальный политический курс?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Жаль, что ушел Мединский. Когда я говорил о том, что сейчас создано общество, я еще раз говорю, сейчас создано общество чудовищного социального расслоения и социальной безнадежности. Тогда было создано общество с относительно большей социальной однородностью, но в нем тоже возникла безнадега, от которой начали пить. Так давайте снимем безнадегу. Сегодня ее гораздо больше. И тогда пьянство прекратится. Давайте будем бороться с причинами, а не со следствиями.

Что же касается того, перегибы ли это на местах, я прошу выдержку из статьи «Проигранная кампания».

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения.

Кургинян: Доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из статьи Аркадия Кречетникова «Проигранная кампания», ВВС-Москва, 13.04.2005 г.:

«Тон задал Лигачев, заявивший: „Задача не в том, чтобы научить людей пить культурно, а в том, чтобы научить не пить вовсе“. И где это говорилось? На собрании партхозактива виноконьячной Армении».

Кургинян: Он дальше сказал: «У Вас там есть какие-то традиции, ну так Вы о них забудьте». И мы хотим после этого сказать, что второй человек в партии, который вот так разговаривает — это перегибы на местах?

Первые лица, так сказать, делали все, для того чтобы уничтожить виноградники, для того чтобы потребовать, чтобы план там… уничтожения каких-то … винного производства рос, рос и рос.

Да, дайте мне все-таки второе доказательство. № 8.

Сванидзе: Доказательство обвинения следующее, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из воспоминаний экс-секретаря ЦК Компартии Украины Якова Погребняка (из статьи «Как и почему распался Советский Союз», газета «Главное» 24.10.2009 г.):

…за время борьбы за трезвость Украина потеряла примерно пятую часть своего бюджета, в республике выкорчевали 60 тысяч гектаров виноградников. (…) Активными проводникам антиалкогольной кампании были секретари ЦК КПСС Егор Лигачев и Михаил Соломенцев, которые и настаивали на уничтожении виноградников. Во время отпуска в Крыму Егора Кузьмича повезли в «Массандру». Там за все 150 лет существования знаменитого завода хранятся образцы выпущенных вин — винотека. Подобные хранилища имеют все известные винзаводы мира. Но Лигачев сказал: «Эту винотеку надо уничтожить, а „Массандру“ закрыть!» Владимир Щербицкий не выдержал и позвонил прямо Горбачеву — дескать, это уже перегиб, а не борьба с пьянством. Михаил Сергеевич сказал: «Ну ладно, сохраните».

Кургинян: Итак, тут разные свидетельства, которые говорят о том, что никаких перегибов на местах не было. Первые лица в партии начали расправляться с этим, как повар с картошкой. Творили достаточно абсурдные дела. В итоге всего этого разрушили бюджет и начали процесс глубочайшего антагонизма между партией и народом. И все это говорит о том, что это не просто ошибка, а странная ошибка. Теперь я бы хотел спросить по этому поводу Бориса Титова — как Вы считаете?

Титов: Ну, я считаю, что, конечно, перегибы были, но эти перегибы были как наверху, так и на местах. Лигачев реализовывал кампанию более жестко, чем это было написано в документах. Например, было написано, что виноградарство вообще не надо трогать. Тем не менее, вырублено было 16… 19 % виноградников мы потеряли с 1985 по 1990 годы.

Сванидзе: Время истекло, поэтому завершайте.

Титов: Были… были даже такие случаи, когда… вот знаменитый случай самоубийства виноградаря, у которого выкорчевали не просто виноградники, а это плоды селекции многих десятков лет. Это виноградники, которые сохраняли урожай в морозы, что очень важно для нашей страны.

Кургинян: Итак, поскольку Лигачев никак не «на местах», мы отвечаем, что дело не в «на местах».

Титов: Дело — наверху и на местах, которые еще усиливали.

Кургинян: Да.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Я то же самое и говорю, что это была последняя советская кампания, продемонстрировавшая полную неспособность этой системы функционировать. Но вот Вы упомянули историю с человеком, который покончил с собой из-за вырубленного виноградника. Мы располагаем… свидетельством его жены. Мы можем сейчас их послушать. Это доказательство № 11. Я думаю, что это будет очень к месту.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Мария Костик, ученица П. Я. Голодриги:

В 1984–85 году были сильные морозы, и многие виноградники пострадали от морозов. В этой ситуации руководители хозяйств некоторых решили воспользоваться этим законом и не восстанавливать виноградники, а раскорчевать их. Больше всего пострадали насаждения новых сортов в совхозах… в совхозе «Качинский», в колхозе «Дружба народов» — эти два хозяйства являлись флагманами по испытанию устойчивых сортов винограда, которые создавались в институте «Магарач» под руководством профессора Голодриги Павла Яковлевича. Он 30 лет своей работы в «Магараче»… это было его детище. Он фанатично предан своей работе, он не мог без нее. За несколько дней … за несколько недель до гибели он сказал, что «я не хочу присутствовать на похоронах „Магарача“». В среду он написал заявление об уходе с работы зав. отделом селекции, а в пятницу его не стало. Очень часто, значит, эти… эта трагическая вот… эта трагедия связывается с антиалкогольным законом. Но я знаю, что Павел встречался с Горбачевым, он показывал продукцию своих сортов, и Михаил Сергеевич говорил, что мы еще вернемся к этому вопросу. Нельзя так однозначно утверждать, что этот закон стал причиной гибели этого выдающегося ученого.

Млечин: Понимаете, какая интереснейшая история…

Сванидзе: Я прошу прощения, я прошу прощения, Леонид Михайлович. У меня к Вам есть вопрос уточняющий. При всем уважении к этой даме, к свидетелю — никаких вопросов. Вы всерьез считаете, что вырубка виноградников была связана исключительно с погодными условиями, а не с антиалкогольной кампанией?

Млечин: Нет, я хотел сказать, — если бы меня не прерывали, я бы как раз это и сказал, — какое происходит безумие со всех сторон. Сверху идут указания, снизу радостно подхватывают. А еще, если есть возможность от чего-то избавиться, там чего-то такое, и тоже делают. И вот все безумие этой советской системы нам и демонстрирует это.

Титов: Но мне кажется, по крайней мере, то, что мы знаем о том времени, действительно часть виноградников пострадала. Были виноградники заброшенные, которые не были списаны, да? Это тоже свидетельство неэффективности советской системы управления — они не могли их списать, потому что им план… им бы премию не выплатили. Но, когда ставили задачу вырубать, они не вырубали, а просто подкладывали тогда бумажки о том, что искали те виноградники, которые менее эффективны, которые уже действительно не существуют. То есть это, наоборот, сначала заставили их… ставили задачу вырубать, они просто таким образом избегали, да, за этой задачей и подкладывая вот эти бумажки.

Млечин: Свидетельство полного безумия, вообще говоря.

Титов: Конечно.

Млечин: Андрей Витальевич, давайте мы с вами продолжим разговор о перегибах и указаниях с центра. Что ж там было все-таки вместе-то? И чего было больше?

Коротаев: Я все-таки, прежде всего, начну с того, что все-таки одна статистическая справка, потому что здесь вот, видимо, распространяется не вполне верная информация. То есть я могу привести те данные вплоть до конца правления Горбачева, до 1991 года смертность оставалась ниже, чем в 1984 году. Продолжительность жизни была выше, чем в 1984 году. Да, после 1988 года, после того, как алкогольная кампания стала сворачиваться, смертность пошла вверх, а продолжительность жизни вниз, но в принципе какие-то меры продолжались, в принципе, до 1991 года. Пока кампания хоть как-то работала, ожидаемая продолжительность жизни оставалась выше, чем до Горбачева, смертность оставалась ниже. Падение катастрофическое ожидаемой продолжительности жизни и взлет смертности — это именно 1992 год. Это уже при Ельцине. Поэтому все-таки нельзя в этом обвинять… То есть, и это результат ошибок Ельцина, это результат отмены Ельциным монополии на водку 7 ноября 1992 года. Это жуткая ситуация в начале 1992 года, когда цены на все отпустили, на водку…

Сванидзе: То есть не успел Ельцин… не успел Ельцин прийти, уже снизилась продолжительность жизни?

Коротаев: Просто стремительно. То есть как вот при Горбачеве. Понимаете, чем интересна горбачевская кампания, там вот она показала, что, действительно, алкоголь как космический фактор для России, что алкоголь… как он влияет на смертность. Там же зависимость была по месяцам. То есть 1 июня ввели в действие закон, в июне сократилось употребление алкоголя, уже в июне снизилась смертность. В июле произошло… произошло дальнейшее снижение алкоголя — произошло дальнейшее снижение смертности, дальше была зависимость по месяцам. И это показывает, что это объясняется именно алкогольными причинами. То есть нельзя объяснять там какими-то лучшими … какими-то улучшениями жилищных условий там… чем-то там… питанием. Там четкая была зависимость от алкоголя. И поэтому я все-таки призываю не обвинять… Притом, что 1992 действительно взлет пошел просто немедленно.

Кургинян: Верните эту кривую.

Коротаев: Давайте-ка, пожалуйста.

Кургинян: Ну, знаете, я просто с кривыми работаю каждый день, Вы мне поясните, что…

Сванидзе: Осталось 40 … осталось 40 секунд.

Коротаев: Пожалуйста, я обращаю внимание. Обратите внимание — 1991 год — соответственно…

Кургинян: Да Вы на 1985 посмотрите.

Коротаев: Да, так. Так я обращаю внимание…

Кургинян: Ну, так на 1985 посмотрите. Вы же … кривую-то показываете.

Коротаев: В 1985 году уже произошел спад.

Кургинян: Ну, какой спад-то?

Коротаев: Смотрите…

Кургинян: В 1985 спад и сразу начинается подъем.

Коротаев: Ну, ну, обратите внимание, в 1991 году по-прежнему смертность заметно ниже, чем до Горбачева.

Кургинян: Подъем начинается или нет?

Коротаев: Только при Ельцине происходит, происходит взлет.

Сванидзе: Спасибо.

Коротаев: Я считаю неправильно обвинять Горбачева в ошибках Ельцина.

Кургинян: Правильно. Вы совершенно правы, что…

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: …в ошибках Ельцина Горбачева обвинять не надо. Горбачева надо обвинять в ошибках Горбачева.

Коротаев: Ну, вот здесь мы видим ошибки Ельцина.

Кургинян: Нет, а Вы что, хотите сказать, что…

Сванидзе: Так, пожалуйста,…

Кургинян: …я буду против?

Сванидзе: …Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: Ну, Вы же уже все признали. Вы признали, что это политическая ошибка.

Коротаев: Нет, это не я признал.

Кургинян: Вы признали, что чудовищными методами это все осуществлялось. Вы признали, что это породило за собой огромные последствия. Зачем нам здесь пытаться, ну, как бы остаточно как бы сопротивляться тому, что это была политическая ошибка, когда все понимают, что это была политическая ошибка. И единственное, что можно спросить — это странная политическая ошибка или нормальная? Вот я считаю, что странная.

Коротаев: Ну, за последние десятки лет известно довольно много случаев проведения жесткой ограничительной алкогольной политики. Это и Скандинавия — вся Скандинавия, это и Польша, и Латвия, и Эстония, вот в постсоветские годы стали проводить какую-то ограничительную алкогольную политику. Да, действительно, есть четкие свидетельства, что когда снижается доступность легального алкоголя, да, несколько растет доступность, ну, производство нелегального алкоголя.

Кургинян: Несколько?

Коротаев: В 1992 году все меняется с точностью до наоборот. Просто происходят чудовищные, неграмотные решения. То есть, которые просто немыслимы. Понимаете, Россия — это единственная северная страна, где нет государственной монополии на водку. Ну, это нонсенс, абсурд. Это Исландия, Фарерские острова — во всех северных странах есть государственная монополия на водку. Как можно отменять было в северной стране государственную монополию? То есть, ну…

Кургинян: Можно одно слово? Можно одно слово?

Коротаев: То есть… понимаете…

Кургинян: Одно слово?

Коротаев: Дикая доступность… В 1992 году водка становится небывало…

Кургинян: Андрей Витальевич?

Коротаев: …доступной…

Сванидзе: Позвольте Сергей Ервандовичу сказать слово.

Коротаев: …за всю историю страны. Как можно обвинять в этом Горбачева?

Кургинян: Можно сказать одно слово?

Сванидзе: Только 10 секунд осталось.

Кургинян: Что Вы признали ошибки Горбачева, а теперь обсуждаете ошибки Ельцина и говорите, что они больше.

Коротаев: Нет, я признал ошибки Ельцина.

Сванидзе: Спасибо, господа. Небольшой перерыв, после которого мы возвращаемся в студию и продолжаем наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы завершаем наши двухдневные слушания по проблеме антиалкогольной кампании Горбачева. Последний вопрос обеим сторонам: Каковы итоги антиалкогольной кампании?

Пожалуйста, сторона защиты. Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Тут звучали замечательные рассказы про всякие заговоры, про то, что затеяна была антиалкогольная кампания, для того чтобы подорвать государство. И так далее…

Кургинян: Леонид, это галлюцинации.

Млечин: Вот я хотел спросить своего свидетеля…

Кургинян: Это слуховые галлюцинации.

Млечин: Вадим Иосифович Дробиз, скажите, пожалуйста, Вы тоже считаете, что антиалкогольная кампания была затеяна с дальним… это не простая вещь…

Сванидзе: Если можно, представьте свидетеля, Леонид Михайлович.

Млечин: А свидетель сам представится.

Вадим Дробиз, директор Российского Центра исследований федерального и регионального рынка алкоголя: Дробиз Вадим, я директор центра исследований федерального и регионального рынка алкоголя. Я думаю, что из здесь присутствующих я больше всех знаю об алкоголе, поскольку сам 15 лет работал на этом рынке, и продавал алкоголь, возглавлял сбыт и маркетинг.

Млечин: Замечательно.

Дробиз: А до этого служил в аналитическом центре и антиалкогольную кампанию провел в армии, которую, как Вы говорили, как мы ее встретили. Поэтому я искренне совершенно считаю, что кампанию начинали с абсолютно благими намерениями. Горбачев не способен был ни на заговор, ни на что бы то ни было подобное. Поэтому в теорию заговора я тоже не верю. Другое дело, что последствия этой кампании, безусловно, своеобразны. И все зависело от форм. То есть не от цели самой кампании, цель…

Кургинян: Скажите, пожалуйста,…

Дробиз: …благая.

Кургинян: …кто обсуждает заговоры? Мы обсуждаем политическую ошибку. Правильно?

Дробиз: Хорошо.

Кургинян: Я не ослеп, я не ослеп…

Сванидзе: Хорошо.

Кургинян: …и не обалдел, да?

Сванидзе: Но Вы говорили о странной политической ошибке, Сергей Ервандович.

Кургинян: Это другой разговор.

Дробиз: Будем считать, что я неправильно интерпретировал Ваши слова. Так вот, я считаю, что цель была благая. Начинание было своевременным и правильным, несмотря на то, что уровень потребления алкоголя, действительно, был примерно одинаковым. Но мы примерно с 1972 года мы жили в обществе социальной нирваны — я так называю. Потому что была максимально возможная система социальной защиты населения. Население пило от спокойствия, а не только как часть интеллигенции, может быть, там от какой-то там может быть социальной неудовлетворенности…

Сванидзе: То есть не с горя, а от счастья?

Дробиз: Не с горя пило население. Абсолютно. И пили, кстати, высококачественную продукцию, даже портвейны производили на натуральном сырье. А сегодня — одна химия. Поэтому тому алкоголю можно только завидовать сегодня — я Вам гарантирую. Так вот, действительно, антиалкогольная кампания носила унизительный для населения характер. Ее нельзя вытащить из контекста тех событий, которые происходили в экономике. Вы вспомните, Вы же прекрасно сами знаете: региональный хозрасчет — первый гвоздь в развал экономики Союза. Кооперативное движение, неграмотно организованное, которое позволило вытащить из государственной экономики деньги и перетащить в частные компании, — второй гвоздь. Третий гвоздь — идеологическое разрушение.

Кургинян: А первый гвоздь, а первый гвоздь — антиалкогольная кампания.

Дробиз: Нет, нет. Нет, не согласен категорически.

Млечин: Спасибо большое. Я просто еще хочу Андрея Витальевича очень коротко спросить об итогах.

Сванидзе: Буквально одно слово. У Вас 10 секунд, я Вам даю.

Коротаев: Ну, главный итог — это итог для нас. Кампания показала, что алкоголь — это главный фактор российской сверхсмертности, и меры по ограничению алкоголя в России работают. И сокращение потребления алкоголя в России приводит к очень существенному снижению смертности.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Я правильно понял, Вадим Иосифович, Вас, что, как я понимаю, Вы высказываете фактически ту же позицию, которую высказывал коллега Мединский, а именно, что антиалкогольная кампания Горбачева содержала абсолютно правильную, благую, благородную идею, но была абсолютно неправильна по форме проведения?

Дробиз: Абсолютно. Топ-менеджеры были совершенно некудышными…

Сванидзе: Спасибо.

Дробиз: …в государстве. Как и сегодня.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелям защиты.

Кургинян: Я спрашивал Вас, и спрашиваю опять, ну, объясните мне, почему сначала умирает в марте Черненко, потом, так сказать, назначается Горбачев и фактически тут же, ничего не проработав, в условиях достаточно стабилизованного фона и всего остального, просто это начинает гнаться лошадь так, как будто бы на пожар, да? Ни институтов не создано, в которых это изучается, ни информация не собрана — слепые директивы, и быстрее, быстрее. Тут такой форсаж, который, действительно, вызывает странные ощущения. У меня вопрос — он у Вас не вызывает странного ощущения?

Дробиз: Вы знаете, я аналитик по профессии изначальной. Я заканчивал…

Кургинян: Вы знаете, я тоже.

Дробиз: Да, я знаю. Ну, а я военным аналитиком был и так далее. Вспомните карьеру Горбачева. Секретарь Краснодарского …Ставропольского… и в течение буквально там в 1982 году он становится секретарем ЦК, отвечает за сельское хозяйство, продовольственная программа. В 1985-м — Генеральный секретарь. У человека опыта не было государственного руководства. Ему хотелось, да, в определенной степени, да, завоевать политические какие-то…

Сванидзе: У Горбачева не было опыта государственного руководства?

Дробиз: Конечно, не было. Разве это опыт? Это несерьезный опыт. Руководства серьезным чем-то — у него не было.

Сванидзе: Он же… он же руководил … сколько десятилетий он руководил огромным краем?

Дробиз: Да, крайком. Да, но этого недостаточно.

Сванидзе: Ну, каждый человек…

Дробиз: Этого недостаточно.

Сванидзе: …который становится во главе государства, он начинает приобретать опыт государственного руководства, естественно.

Дробиз: Ну, не важно. Он был винтиком на этом посту.

Кургинян: Вы говорите нам о чем? О причинах политической ошибки. По причине опыта отсутствия…

Дробиз: Вы поймите, что мы говорили … вот я говорил о гвоздях. Это экономические гвозди. А здесь была попытка социального преобразования общества.

Сванидзе: Спасибо.

Дробиз: И вспомните…

Кургинян: Все экономические гвозди социальны.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: А сейчас начинается конец этой мистерии, конец этой мистерии, потому что на сцену выступает сам Михаил Сергеевич Горбачев.

Пожалуйста, доказательство № 9.

Материалы по делу.

Из книги Михаила Горбачева «Жизнь и реформы»: «…Негативные последствия антиалкогольной кампании намного превзошли ее плюсы. Что ж, должен покаяться: на мне лежит большая доля вины за эту неудачу. Я не должен был всецело передоверять выполнение принятого постановления. И уж во всяком случае, был обязан вмешаться, когда начали обнаруживаться первые перекосы. (…) Помешала отчаянная занятость лавиной обрушившихся на меня дел — внутренних и внешних, в какой-то мере и излишняя деликатность. И еще одно скажу себе в оправдание: уж очень велико было наше стремление побороть эту страшную беду. Напуганные негативными результатами кампании, мы кинулись в другую крайность, совсем ее свернули. Шлюзы для разгула пьянства открыты, и в каком жалком состоянии находимся мы сейчас! Насколько труднее будет из него выбираться!»

Кургинян: К чести Горбачева, должен сказать…

Сванидзе: Очень честно, очень честно.

Кургинян: Это очень честно. Он признает политическую ошибку. Раскаивается в ней, объясняет ее, конечно, очень деликатными обстоятельствами — занятостью и собственной деликатностью, но в любом случае, он неопровержимо признает политическую ошибку. То же самое делает и партия. Прошу доказательство № 7.

Материалы по делу.

Из постановления ЦК КПСС «О ходе выполнения Постановления ЦК КПСС по вопросам усиления борьбы с пьянством и алкоголизмом» от 25 октября 1988 г.: «Делу борьбы с пьянством наносят огромный вред ориентация преимущественно на запретительные, волевые методы, перехлесты, забегания вперед. (…) Поспешно (…) сокращались объемы производства винно-водочных изделий, необоснованно уменьшался выпуск коньяка и сухого вина, шампанского и пива, ликвидировалась сырьевая и производственная база их изготовления. Допускался непродуманный подход к упорядочению торговой сети и режима по продаже спиртных напитков. Эти действия превратили спиртные напитки в предмет повышенного спроса, привели к большим очередям, резкому росту самогоноварения, спекуляции спиртным, токсикомании и наркомании. Возникли трудности в торговле сахаром и кондитерскими изделиями.»

Я хочу сказать только, что я никогда не считал, что плохо, когда люди признают ошибки. Но политическая ошибка признана, описана, разобрана. Признана самим Горбачевым и всеми. И теперь я хотел бы Александр Викентьевич Немцов чтобы это все прокомментировал.

Немцов: Для меня вопрос состоит вот в чем: могли ли быть другие пути решения острейшей проблемы в стране? Кампания была единственно возможным способом решения этой проблемы? Вот, политический деятель, да такого масштаба, да в таком большом государстве, обязан был знать, что помимо кампанейских методов еще есть алкогольная политика. Политика, растянутая на многие годы.

Кургинян: Это очень умный тезис.

Немцов: В такой сильно пьющей, в такой большой и трудно управляемой стране.

Кургинян: Это очень умный и тонкий тезис.

Немцов: Да. Так вот возможность была пойти по другому пути. Но хотелось быстрого результата. Конечно, это была политическая ошибка. Не обращение внимания на алкогольные проблемы в стране, а принятие решения о кампанейском, скоропалительном решении этой тяжелейшей для России…

Сванидзе: То есть опять-таки, не идея, не идея, не намерения, а форма?

Немцов: Форма, форма. И главное, что формы, такие формы уже существовали в других странах. Требовалось ответственно изучить опыт других стран, как они боролись вот с этими, с данным злом.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Я хочу обратить Ваше внимание на одно обстоятельствоиз Гегеля и Канта, что любая форма содержательна.

Немцов: Правильно. Да.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Немцов: А это ко мне, то есть.

Млечин: А можно ли было ожидать, что в советской системе, которая у нас существовала, вообще могут быть приняты разумные, осмысленные решения такого плана?

Немцов: Можно. Потому что…

Млечин: Пример, может быть, приведете?

Немцов: Да. Потому что тот же Горбачев, начавши с Ускорения, как Вы помните, да? перешел потом к таким демократическим мерам трансформации нашего государства. Можно было не спешить за 2,5 месяца принять это решение. Вы знаете, что к тому времени существовал маленький наркологический отдел, меньше 20 человек, в составе института Сербского. Ну, можно ли было, располагая такими вот… научной такой базой, начинать такую грандиозную кампанию в нашей стране?

Млечин: А в Афганистан они войска ввели, вообще не прочитав ни одной бумаги, у них вообще ничего на столе не было. Такая система была.

Немцов: Да. Мы ведь обсуждаем исключительно антиалкогольную кампанию 1985 года.

Млечин: Но в отличие от истории с Афганистаном…

Кургинян: Господин Млечин хочет…

Млечин: …в результате которой погибло 13 тысяч человек…

Кургинян: …чтобы Вы оценили пуштунский фактор.

Немцов: Да.

Млечин: Нет, я хочу сказать, что в отличие от решения по Афганистану, жертвами которого стало 13 тысяч человек только наших солдат, жертвами антиалкогольной кампании, ну, стали, наверное, кустарники или еще что-то, а миллион человек-то осталось живой и даже мы прибавили миллион человек. Если это ошибка — побольше таких ошибок бы в нашей жизни. Спасибо большое.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас предоставляю возможность сторонам для краткого заключительного слова.

Прошу Вас сторона защиты, Леонид Михайлович. По итогам слушаний.

Млечин: Эта проблема разваливается как бы на 2 части. На саму идею спасти людей от алкоголя и на то, как это делалось. И мне кажется, что мы разобрались и в том, и в другом. Люди хотели и в самом деле спасти. И самое фантастическое состоит в том, что они действительно спасли людей. И это самое главное. А что касается методов, то мы выяснили, что — да, эта система была неспособна к реализации даже замечательной и благородной идеи. Потому она и рухнула через несколько лет, потому она и развалилась.

Но все-таки, если так, знаете, подводить итог и ставить оценку, если исходить из того, что ценность человеческой жизни, все-таки, — это самое главное, если думать сейчас о том, как скукоживается население России, если думать о том, как важен нам каждый человек, то прибавка в миллион, прибавка в миллион жизней, была огромным плюсом для нашей страны. И если так взвесить, то я бы сказал этим людям спасибо.

Благодарю Вас.

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович.

Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваше заключительное слово.

Кургинян: Всегда считал и считаю, что алкоголизм — это страшная проблема. Пьянство — страшная проблема. Люди очень нужны, а каждый, кто может спасти даже 10 жизней, а тем более миллион, заслуживает всяческого поощрения. Но пять раз за это время я подчеркивал и подчеркивал, что позитивные эффекты подобных кампаний бывают только на первом этапе и что издержки на втором резко перекрывают позитивы на первом. И что тут сказано было, абсолютно блестяще, что главный вопрос, чтобы были не кампании, а политика. Чтобы мы ушли от кампаний, тех или иных, в политику — продуманную стратегию, и спасали жизни так, чтобы жизни были спасены, а издержек не было.

Что же касается ошибки, то ошибка — это всегда технология осуществления чего-то. Если я сейчас задумаю сойти вниз, это не может быть ни ошибкой, ни не ошибкой. Но если я сейчас прыгну и сломаю ногу, то это будет ошибка в осуществлении замысла. Ошибка — это из сферы политических технологий. Абсолютно бесспорно, что была совершена грубейшая политическая ошибка. Остается весь вопрос — это был первый гвоздь в распад СССР или это была просто грубейшая политическая ошибка? Я убежден, что это был первый гвоздь в распад СССР. Но то, что это политическая ошибка, причем грубейшая, не вызывает никаких сомнений.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. Я прошу зрителей, сидящих в нашем зале, проголосовать. Возьмите, пожалуйста, пульты. Кнопка № 1 — «забота о здоровье нации», кнопка № 2 — «политическая ошибка».

Выведите, пожалуйста, на экран результаты голосования. Итак,

«Забота о здоровье нации» — 37 %

«Политическая ошибка» — 63 %

Сейчас короткий перерыв, после чего мы объявим результаты телевизионного голосования.


Сванидзе: Антиалкогольная кампания, начатая Горбачевым, — это классическое советское мероприятие. И ладно бы боролись с алкоголизмом, было бы полбеды. Но на самом деле борются не с алкоголизмом, главная цель — оживить, поднять лежащую, не желающую работать советскую экономику. В смысле, она не работает, потому что народ пьет, потому что дисциплины нет. Но случай со спиртным — особый, всем близкий и потому все вдруг увидели государственные меры во всем их безобразии. Хотя и раньше были поводы не слабее запретов на водку. Скажем, чтобы построить в стране заводы, крестьян согнали с земли и выслали на стройки с малыми детьми, которые там умерли. И при этом некому стало кормить страну. Согласитесь, это не слабее, чем вырубка элитных виноградников в целях борьбы за здоровый образ жизни. Но в середине 80-х советская бюрократическая машина уже вообще ничего не может. Только и способна, что навесить большой замок на винный отдел. Это и есть символ окончательного одряхления Советской власти. Это мое личное мнение.

Теперь выведите, пожалуйста, на экран результаты телевизионного голосования.

«Забота о здоровье нации» — 14 %

«Политическая ошибка» — 86 %

13. Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?».

Сегодняшняя тема больная, потому что она сплетена с таким великим испытанием нашей истории, как война. Шоковое, трагическое начало войны вынуждает снова и снова думать о том, каковы были истинные планы Сталина, и какую роль в них играл пакт с Гитлером. Чем дальше, тем больше ясно, что вопросы безопасности страны не были в числе первоочередных для Сталина. Его увлекали собственные геополитические проекты.

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов Вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр», политолог Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В августе 1939 года в Москве был подписан документ, который оказал существенное влияние на начало и исход Второй мировой войны — Пакт Молотова-Риббентропа, договор о ненападении между СССР и Германией сегодня считают ключевым как в советской, так и в европейской истории. Его участники обязывались не нападать друг на друга и не вступать в коалиции, которые действовали против интересов той или другой стороны. Некоторые эксперты уверены, что документ фактически развязал руки Адольфу Гитлеру: ведь после заключения соглашения уже ничто не мешало фюреру вести боевые действия на Западе без оглядки на угрозу с Востока. Однако, по мнению ряда экспертов, пойти на подписание соглашения СССР вынудили бывшие партнеры. Незадолго до появления Пакта Молотова-Риббентропа провалились переговоры о создании военной коалиции с Англией и Францией, и именно эта дипломатическая неудача могла сыграть роковую роль в развитии событий. Как показала история, зная о возможной войне с Германией, к ней оказались не готовы ни страны Запада, ни Советский Союз. После победного шествия по Европе Гитлер идет на Восток, и начинается одна из самых кровавых трагедий XX века. Какие ошибки были допущены политиками предвоенной Европы, почему дипломаты отказывались идти на компромиссы, когда германская угроза уже давно перестала быть гипотетической, и какую роль сыграл в истории советско-германский договор о ненападении.

Сванидзе: Сейчас я предлагаю ознакомиться с фрагментами договора о ненападении с Германией и фрагментами секретных протоколов к нему.

Из договора о ненападении между Германией и СССР:

Обе Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами.

В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу.

Настоящий договор заключается сроком на десять лет.

Из секретного дополнительного протокола:

В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих прибалтийским государствам (Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве), северная граница Литвы будет являться чертой, разделяющей сферы влияния Германии и СССР.

В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих Польскому государству, сферы влияния Германии и СССР будут разграничены приблизительно по линии рек Нарев, Висла и Сан.

Сванидзе: До начала прений у меня вопросы к Млечину и Кургиняну. В чем актуальность этой темы? Прошу. Сторона обвинения, Леонид Михайлович.

Млечин: И в зале много молодых людей, смотрят нас многие молодые люди, им наверное даже трудно представить себе, каким шоком в 39 году был договор между коммунистическим Советским Союзом и фашистской Германией. Сталин заключал договор с фашистской Германией, понимая, кто перед ним, но он делал это ради безопасности государства — говорят так: он сделал это для того, чтобы выиграть время и хорошо противостоять нацистской Германии. Если таковой была цель, то эта цель не была достигнута. В 39 году Советскому Союзу противостояла еще не такая Германия, которой она стала в 41 году. К 41 году время использовал не Сталин, а Гитлер. Сталин подарил Гитлеру два года, за которые он, Гитлер, сокрушил всех своих противников, которые могли бы стать нашими союзниками, завоевал практически всю Европу, создал мощную армию, с которой обрушился 22 июня 41 года на нашу страну. Выяснилось, что эти 2 года потеряны впустую. Пакт Молотова-Риббентропа был ошибкой — это мягкое слово, — преступлением против нашего народа.

Сванидзе: Спасибо. Сторона защиты, Сергей Кургинян, прошу вас.

Кургинян: То, что произошло в конце 80-х годов в каком-то смысле представляет собой большой хапок, когда очень быстро и очень эмоционально были сказаны определенные вещи по принципу «чем дальше — тем больше нам все известно», а потом оказалось, что чем дальше, тем меньше нам все известно, но было поздно. Когда людей взяли в психологическое некое заложничество того, что «Вы ж с Гитлером, гады! Что ж вы сделали?» Вот сейчас огромная задача состоит в том, чтобы этот хапок нация преодолела. Но это не значит, что мы можем что-то фальсифицировать. Мы должны быть абсолютно корректны, абсолютно спокойны, абсолютно доказательны, обсуждая этот вопрос, который породил распад СССР.

Сванидзе: Сейчас объявляется короткий перерыв, после которого мы приступим к слушаниям.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Начинаем слушания по теме «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» Первый вопрос сторонам: Война или мир — был ли такой выбор для гитлеровской Германии? Сторона обвинения. Прошу вас, Леонид Михайлович. Ваш тезис, ваш свидетель.

Млечин: Мы столкнулись в 33 году с не бывалым делом: к власти в европейской державе пришел человек, который считал войну нормальным, правильным и нужным делом, потому что только война вернет Германии утерянное достоинство. Могу ли я предложить выступить свидетелю Борису Сергеевичу Орлову, одному из самых знаменитых и опытных наших германистов. Да?

Сванидзе: Да, прошу вас.

Млечин: Борис Сергеевич, скажите, пожалуйста, Гитлер ведь с самого начала, с момента прихода к власти хотел воевать, я не ошибаюсь?

Борис Орлов, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам РАН: Он хотел воевать не с момента прихода к власти, а с момента формирования своей концепции — концепции национал-социалистического господства, создания нового порядка в Европе на базе господства арийской расы. Он представлял себе, что реализовать свои взгляды на новый порядок невозможно без уничтожения мирового большевизма, который концентрировался, главным образом, в Советском Союзе.

Млечин: В нашей стране… Борис Сергеич, скажите, пожалуйста: ну хорошо, это, с этим политик приходит на выборы.

Орлов: Да.

Млечин: С этим он побеждает, потом он становится руководителем государства, и у многих политиков эти взгляды трансформируются.

Орлов: Да.

Млечин: Может быть, Гитлер, когда он потом говорил о мире или когда хотел заключить пакт со Сталиным, передумал, решил, что он с Россией воевать не будет? Он уже практический политик, может быть, он изменил свои взгляды?

Орлов: Я думаю, что тут нужно иметь в виду следующее: Гитлер возглавлял тоталитарный режим со своими специфическими особенностями, в основе которых определенная идеологическая мотивация. И эта идеологическая мотивация как раз и заключалась в том, чтобы любой ценой добиться цели, установить новый порядок, уничтожить Россию как геополитическое понятие и создать новый порядок.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу вас, сторона защиты. Сергей Ервандович, вы можете задать вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, можете ли вы как профессионал разорвать некую ситуацию Веймарской Германии и приход Гитлера к власти? Вот некие обстоятельства Веймара являются ли источником прихода к власти такого мерзавца? Да или нет?

Орлов: По-моему, да, конечно, потому что…

Кургинян: Скажите, пожалуйста, державы-победительницы ответственны хотя бы в какой-то части за ту ситуацию, которая была создана в Веймарской Германии?

Орлов: Ну, можно по-разному оценить это обстоятельство.

Кургинян: Ну как вот вы оцениваете как профессионал?

Орлов: Версальский договор лишал возможности Германию становиться мощной милитаризованной державой как таковой и в этом отношении он сыграл положительную роль.

Кургинян: Замечательно. Вы мне не подскажете, сколько правительственных кризисов было в Веймарской республике?

Орлов: Веймарское правительство пыталось каким-то образом решать эту проблему, причем очень своеобразно. Я хочу обратить ваше внимание, что как раз в период Веймарской республики рейхсвер, вермахт, имел свои подгот… свои вооруженные части в России, в Советском Союзе.

Кургинян: Я просто хотел задать, уточнить два вопроса… прошу вас… вы совершенно не обязаны… я, так сказать, никоим образом не подрываю… я бесконечно уважаю вашу компетенцию.

Орлов: Да.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, союзники отвечают за Веймар, Веймар — за Гитлера и вместе союзники и Веймар отвечают за Гитлера? Или Гитлер возник ниоткуда?

Орлов: Ну… Я могу ответить?

Сванидзе: Да, пожалуйста, прошу вас, очень коротко, если можно.

Орлов: союзники не могут отвечать за Гитлера, потому что, в конце концов, это явление политической жизни в самой Германии как таковой. Другое обстоятельство: Гитлер и его окружение возникли в результате поражения Германии в Первой мировой войне, естественно, определенные политические круги испытывали недовольство в этой связи и хотели возродить мощь новой Германии как таковой. Так можно понимать развитие событий.

Сванидзе: Спасибо, Борис Сергеевич, спасибо. Прошу вас, Сергей Ервандович. Ваш тезис, ваш свидетель.

Кургинян: Я только хочу зафиксировать позицию свою: я считаю, что союзники полностью отвечают за Гитлера, за формирование… Они отвечают косвенно. Они сформировали эту реальность, эта реальность породила Гитлера, и они этого Гитлера стимулировали — это абсолютное, мерзкое зло.

Так, теперь я хотел бы предложить

Млечин: Нам этого никогда не говорили.

Кургинян: Так, теперь я хотел бы предложить доказательство. Доказательство, пожалуйста. Выведите на экран Уинстона Черчилля о Версальском договоре.

Сванидзе: Прошу вас, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Уинстон Черчилль о Версальском договоре: «Территориальные статьи в Версальском договоре оставляли Германию фактически нетронутой. Она по-прежнему оставалась крупнейшим однородным национальным массивом в Европе… Экономические статьи договора были злобны и глупы до такой степени, что становились явно бессмысленными. Германия была принуждена к выплате баснословных репараций. В этом диктате нашли свое отражение гнев держав-победительниц, а также вера их народов, что побежденную страну можно обложить такой данью, которая способна возместить стоимость современной войны. Маршал Фош, генералиссимус союзных армий, услыхав о подписании Версальского мирного договора, удивительно верно сказал: „Это не мир. Это перемирие на двадцать лет“».

Кургинян: Итак, это мнение Уинстона Черчилля по поводу того, в какой мере союзники, Версаль, репарации и все прочее отвечают за Гитлера. А теперь я хотел представить свидетеля Михаила Ивановича Мельтюхова, доктора исторических наук, старшего научного сотрудника НИИ документоведения и архивного дела, автора книг «Канун Великой Отечественной войны: дискуссия продолжается» и «Советско-польские войны». Скажите, пожалуйста, вопрос настолько серьезен, что я бы вас просил опровергнуть или подтвердить данное мое утверждение.

Михаил Мельтюхов, доктор исторических наук, старший научный сотрудник НИИ документоведения и архивного дела: Дело в том, что вот тот вопрос, который вынесен сегодня на обсуждение, имеет как бы две стороны. Совершенно очевидно, что Германия хотела и в 20-е и в 30-е годы устранить вот те версальские ограничения, наложенные на нее после Первой мировой войны. Разоруженная после Первой мировой войны Германия просто не могла себе позволить никакие военные действия вообще, в принципе. Соответственно, германская политика строилась на, так сказать, дипломатических играх с вчерашними победителями, а в принципе, уже к концу 20-х годов Англия и Франция согласны с тем, что нужно как-то подкорректировать Версальский договор и, в общем-то, восстановить, так сказать, равноправие Германии в Европе. И, собственно, буквально с начала 33 года все вот эти вот настроения принимают такой очень конкретный характер. Уже в феврале — в марте 33 года с подачи Англии Италия предлагает так называемый Пакт четырех: фактически, четыре европейские державы должны договориться между собой и тем самым устранить вот те ограничения Версальского договора, которые были. Как мы знаем, этот договор был подписан, но не ратифицирован Францией, поэтому не вступил в силу. Тем не менее, продолжаются с Германией переговоры о отмене военных ограничений — там речь шла в основном о том, на каких условиях англичане и французы согласны с тем, что немцы получат определенные, так сказать, бонусы в военной сфере. В итоге, эти переговоры заканчиваются тем, что немцы в одностороннем порядке в марте 35 года заявляют о том, что они не будут признавать ограничения военные Версальского договора. Англия и Франция, к сожалению, ограничились всего лишь протестами, причем протестами очень такими аккуратными, никаких мер принуждения Германии к выполнению этого договора принято не было.

Сванидзе: Время истекает.

Мельтюхов: Да, конечно. И, собственно, вот эта вот позиция западных стран в итоге дает возможность Германии вооружиться и, соответственно, получить возможность использовать военную силу сначала в качестве угрозы, а потом и для ее применения, что, в общем-то, и происходит, в итоге, в 39 году.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Прошу вас, сторона обвинения может задать вопрос свидетелю защиты.

Млечин: А почему, собственно, Германия не должна была пострадать после Первой мировой войны? Она пострадала сильно и после Второй мировой войны, и наша страна приняла в этом участие, и это справедливо, что мы наказали Германию. Справедливо было наказать Германию и за Первую мировую: она начала эту войну и из-за нее погибли многие люди. Не кажется ли вам, что когда мы вступаем на этот путь, то мы начинаем оправдывать Гитлера, потому что это была его идея: «К нам отнеслись несправедливо, нас лишили армии большой…» — слава богу, что лишили! Как только она получила эту армию, это закончилось известно чем. Вот скажите, Михаил Иванович, как вы считаете. Может быть, такая позиция все-таки не должна в нашей стране поддерживаться, а? В нашей стране, пострадавшей от Германии.

Мельтюхов: Ох… Вы знаете, Леонид Михайлович, во-первых, начнем с того, что речь не идет об оправдании Германии. Мы ж с вами — вы же сами предложили, да? — давайте разберемся, как это получилось, тем более у нас с вами стоит вопрос о том, война или мир — выбор именно Германии, да? Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы с вами должны понять, а как вообще немцы получили возможность эту войну вести? Вот именно политика уступок Германии со стороны западных стран, так или иначе, создает для Гитлера условия для развязывания войны.

Млечин: Секундочку, я вас не прерываю, я только хотел с вами посоветоваться.

Мельтюхов: Да?

Млечин: А не правильнее было бы сказать, что приход… главная причина — это приход Гитлера к власти, а остальные ему попустительствовали: не Англия с Францией нападали на Польшу.

Мельтюхов: С точки зрения того, что Германия совершила агрессию против Польши, безусловно, она виновна, да, в начале этой войны. Но, извините, Леонид Михайлович, вот, возвращаясь опять к вашему тезису…

Млечин: Да.

Мельтюхов: Как политик, отстаивающий интересы своего государства, Гитлер на самом деле действовал в той вот логике, понятной для всех европейских тогдашних политиков. Ведь до нападения на Польшу он в принципе не переходил как-то серьезно границ относительно, так сказать, принятых отношений между европейскими странами.

Млечин: Конечно, у него еще армии не было. А как только обзавелся, напал.

Мельтюхов: Выбор между войной и миром для Германии, безусловно, конечно, существовал, но в условиях, сложившихся в 39 году, Гитлер посчитал, что ему дешевле будет именно война, а не мир.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания Пакт Молотова-Риббентропа. Вопрос обеим сторонам: стремились ли западные демократии избежать войны или создавали видимость этого. Пожалуйста, сторона защиты. Прошу вас, Сергей Ервандович. Ваш тезис, ваш свидетель.

Кургинян: 26 января 34 года заключается договор о ненападении между кем и кем, как вы думаете? Между Польшей и Германией. Польшей и Германией. 12 сентября 38-го премьер-министр Великобритании Чемберлен заявляет: «Германия и Англия являются двумя столпами европейского мира и главными опорами против коммунизма. И потому необходимо мирным путем преодолеть наши трудности. Наверное, можно будет найти решение, приемлемое для всех», — внимание! — «кроме России». Понимаете? Кроме России. 30 сентября Мюнхенский сговор — Чемберлен начинает это осуществлять. 15 марта 39-го Гитлер, растоптав мюнхенские соглашения, оккупирует Чехию. Ни Англия, ни Франция не реагируют. Начинается раздел Чехословакии. Между кем и кем, как вы думаете? Между Польшей и Германией. При этом немцы сетуют на то, что Польша проявляет ненасытность во всем, что касается пожирания чешских территорий. 23 августа 39 года, буквально в день подписания пакта о ненападении между СССР и Германией, Геринг готовится лететь на встречу с Чемберленом для подписания аналогичного англо-германского пакта. К сожалению, такая элементарная схема вытеснена из сознания многих воплями о «негодяе Сталине, подписавшем преступный пакт с Гитлером». Теперь я представляю свидетеля Александра Дюкова, директора фонда «Историческая память», автора книги «Пакт Молотова-Риббентропа в вопросах и ответах». Александр, стремились ли западные демократии избежать войны или создавали видимость этого.

Александр Дюков, историк, директор фонда: Уважаемые коллеги! Здесь, в этом вопросе есть очень серьезный, очень серьезный, на мой взгляд, изъян. Потому что мы должны понимать, что он состоит из двух частей: во-первых, хотели ли западные демократии избежать войны сами? Безусловно, хотели. Мы должны понимать, что 39 год — это 25-летие…

Сванидзе: 20 секунд вам добавляю.

Дюков: 25 лет юбилея Первой мировой войны. Хотели ли они избежать войны как таковой? К сожалению, мы вынуждены говорить о том, что, скорее всего, нет.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, сторона обвинения может задать вопрос свидетелю защиты.

Млечин: давайте мы с вами продолжим этот разговор. Я вот уже в таком взрослом возрасте только понял, почему в Англии Первая мировая называется Великой. Потому что масштаб потерь в этой стране в Первой мировой был настолько страшным, что они действительно боялись войны. И во Франции они действительно боялись новой войны с Германией, это правда. Ну, согласитесь.

Дюков: Они смертельно боялись своего участия в войне…

Млечин: Своего, да, естественно, естественно, мы будем…

Дюков: Безусловно.

Млечин: Они, конечно, боялись. И вот безумие, что на всем европейском пространстве, от Лондона до Москвы. От Черчилля до Сталина не оказалось ни одного серьезного политика, способного разгадать стремления и устремления Гитлера. Ведь вы согласитесь со мной, что Чемберлен ничего не понимал в Гитлере.

Дюков: Чемберлен понимал, что Гитлер очень отрицательно настроен к СССР. И как… и Чемберлен понимал, что после Мюнхена, когда вопрос о Чехословакии, союзнике СССР, напомню, решался без участия СССР, возможно, следующий шаг Гитлера был против СССР. И правительство Чемберлена делало для этого очень многое.

Сванидзе: Прошу прощения, я хочу напомнить нашим телезрителям. Я прошу прощения. Я хочу напомнить нашим телезрителям…

Млечин: Да, давайте это сделаем

Сванидзе: …поскольку этого разговор коснулся, что «Мюнхен» — имеется в виду знаменитый мюнхенский сговор, когда европейские державы Англия и Франция фактически отдали Гитлеру Чехословакию. Это был 38 год.

Млечин: Да, да, а Чемберлен — премьер-министр Великобритании в те годы, который пытался с Гитлером договариваться каким-то образом. Нет, я хочу сказать, что он был совсем плохой политик, потому что, если бы он понимал, что он делает, он бы, конечно, не должен бы был этого делать. Потому что это закончилось разгромом британских войск в 40 году и поставило Великобританию — небольшое государство — на грань катастрофы. То есть никто из этих людей не был способен предвидеть развитие событий, просто плохо понимали Гитлера. И, кстати говоря, заметим, что и Чемберлен, премьер-министр Великобритании, и Даладье, премьер-министр Франции — глубоко презираемые в этих странах люди именно за то, что они не поняли, что такое Гитлер, и что их махинации политические приведут эти страны к разгрому. Вы согласитесь со мной?

Сванидзе: И потому избранные своими народами.

Дюков: Я соглашусь с тем…

Сванидзе: Краткий ответ.

Дюков: …что их действия привели к страшной катастрофе — к Второй мировой войне, со всеми ее последствиями.

Млечин: К катастрофе для их собственных стран.

Дюков: В том числе, да.

Млечин: И вы говорите, что это были дальновидные политики.

Сванидзе: Спасибо. Пожалуйста, прошу вас, Леонид Михайлович, ваше слово. Ваш тезис, ваш свидетель.

Млечин: Благодарю вас. Войны в Европе в 30-е годы хотел, вообще говоря, только один человек — Гитлер. Причем его собственные генералы, и это самое поразительное, тоже не хотели войны, потому что они понимали соотношение сил. Западные державы хотели избежать войны, но они были рады, если б воевал кто-то другой — Германия с Россией. И Сталин тоже не хотел великой войны, он хотел, чтобы повоевали кто-то другие, например, Германия с союзниками. Можно, я допрошу свидетеля? Андрей Борисович Зубов, доктор исторических наук, один из самых выдающихся исследователей истории XXстолетия.

Сванидзе: Прошу вас.

Млечин: Андрей Борисович, давайте с вами сформулируем. Итак: что хотели западные державы в 30-е годы?

Андрей Борисович Зубов, доктор исторических наук, профессор кафедры МГИМО (у) МИД: Леонид Михайлович, для того чтобы это понять, надо, во-первых, понять, что России тогда не было. Тогда был Советский Союз, было коммунистическое государство, которое стремилось создать всемирное коммунистическое государство. Идеи мирового интернационала, идеи Коминтерна тогда были очень популярны, и еще в начале, в январе или феврале, я не помню, 39 года в статье в журнале «Большевик» заместитель наркома иностранных дел Потемкин писал, что Вторая мировая война уже началась, имея в виду Чехословакию, и теперь, между двумя жерновами — между Советским Союзом и рабочим… мировым рабочим движением — будут размолоты до конца капиталистические государства. То есть идея вот этой всемирной революции была жива. И Запад, конечно, этого боялся. Соответственно, был один агрессивный очаг в Европе — это был Советский Союз. Второй агрессивный очаг — это была нацистская Германия. Нацистская Германия, возглавляемая Гитлером, на самом деле была… она не одержимо хотела войны. Гитлер был не идиот: лучше взять все мирным путем, чем воевать. До какого-то времени он мирным путем, путем запугивания, путем интересных дипломатических шагов добился аншлюса Австрии, до этого — возвращения себе Рурского бассейна, потом, естественно, присоединения Чехии, протекторат Богемия и Моравия, потом Мемель…

Сванидзе: 10 секунд у вас.

Зубов: Да. Таким образом, вот эти два агрессивных режима и Англия и Франция, которые хотели одного, действительно, — чтобы их народы не были втянуты в новую войну. Но если уж война суждена, пусть лучше воюют те, кто хотят войны — нацистская Германия и Советский Союз.

Сванидзе: Спасибо. А у меня уточняющий вопрос к вам.

Зубов: Ко мне?

Сванидзе: Да, к вам, Андрей Борисович. Вы сказали, что было два агрессивных центра: Германия и Советский Союз. Ну, в том, что касается Германии, здесь пояснения не нужны. Поясните вашу позицию в том, что касается Советского Союза.

Зубов: Советский Союз, даже еще Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика с момента своего образования объявила, что ее задача — всемирная социалистическая революция. Герб Советского Союза был вовсе не гербом национальным — это был земной шар, на который были наложены символы пролетарского труда: молот и серп. То есть, идея всемирного государства, идея всемирной советской республики. В период и позднего Ленина, и Сталина до 39 года попытки, попытки с помощью Коминтерна, с помощью тех или иных действий рабочего класса, стимулированных из Советского Союза, расширить вот эту зону коммунистического государства предпринимались постоянно. Постепенно Сталин убеждается, и об этом не раз говорит…

Сванидзе: 20 секунд еще даю вам, извините.

Зубов: …говорит, что в мирное время практически невозможно добиться победы всемирной социалистической революции. Исходя из этого, Сталин ждет, что война в Европе, война в Европе поможет ему раздвинуть вот эту коммунистическую… всемирное коммунистическое государство, которое он все больше и больше считает своим государством.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу вас, ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Какие доказательства вы как историк можете привести своему утверждению?

Зубов: Сергей Ервандович, все знают о том, что Коминтерн ставил своей задачей соз… расширение коммунистического государства, коммунистического общества до пределов земного шара. И это была ленинская идея, с которой, собственно говоря, большевики пришли к власти, идея всемирной революции, ее никто не отменил. Я не знаю ни одного заявления Сталина, чтобы он сказал, что всемирная революция отменяется.

Кургинян: Но я знаю, что Сталин отменил Коминтерн.

Зубов: да, но значительно позже.

Кургинян: Ну, он

Зубов: Значительно позже.

Кургинян: Он его отменил.

Зубов: Во время войны.

Кургинян: Хорошо, дело не в этом, я хотел от вас, от историка что-нибудь услышать конкретное. Вот конкретное, со ссылками, желательно, на архивные документы или на какие-то факты.

Зубов: Э-э-э…

Кургинян: Вот я, например, могу вам привести факт, который, к сожалению, (он мне очень нравится, а господин Млечин изъял из своих доказательств). Да. Как бы там, вот в этом факте Черчилль говорит, что, так сказать…

Зубов: Какой факт?

Кургинян: Вот факт, я вам сейчас говорю: в Данциге, 14 июля 38 года — вот, это исторический факт, да — встречаются Черчилль и Форстер — руководитель фашистской организации в Данциге. Черчилль, в частности, говорит, что «я не являюсь противником мощи Германии, большинство англичан желают, чтобы Германия заняла место в качестве одной из двух или трех руководящих держав мира». Поясните, что значит «одной из двух»? Да? Понимаете, да?

Зубов: Да.

Кургинян: Это договор между Англией и Германией о разделе мира. Правильно?

Зубов: Не совсем так.

Кургинян: А как?

Зубов: Объясняю. Дело в том, что тогда становилось ясно — вот как раз 38–39 год, — что Германия стремится покончить с остатками Версальской системы. В принципе, считалось в Западной Европе — Чемберленом, Даладье и Черчиллем — с оговорками очень большими — считалось, что это разумно, считалось, что Германия переросла уже эпоху наказаний и должна восстановить себя. Правда, без колоний — колонии отдавать никто не хотел.

Сванидзе: 10 секунд у вас.

Зубов: Да. Поэтому Англия, в общем, поддерживала Германию в ее переговорах с Польшей о том, чтобы Данциг вернуть Германии, из статуса вольного города вывести и разрешить…

Кургинян: Я прошу прощения, отдайте мне 3 секунды, поскольку я ценю время. Я хочу просто сказать, что поскольку мы все-таки обсуждаем Пакт Молотова-Риббентропа…

Сванидзе: 20 секунд — на все про все, Сергей Ервандович.

Кургинян: я вам могу сказать, что Пакт Молотова-Риббентропа — это некий преступный сговор, который мы… как это сказать… как это кричали: «Я это не поддерживаю!», между Гитлером и Сталиным. Но я вам объясня… хочу сказать, что непрерывно существовало желание Англии и других европейских держав, с одной стороны, способствовать Гитлеру развиваться, и об этом трагически говорили высшие интеллектуалы этих стран, и с другой стороны, вступить с ним в сговор и по возможности накрыть Советский Союз.

Сванидзе: Это вопрос?

Кургинян: Я хочу сказать: Вы считаете, что это не так?

Зубов: Разумеется, не так. Потому что Великобритания…

Сванидзе: 10, 10 секунд, потому что время давно истекло.

Зубов: Да. Великобритания не стремилась получить ни одного квадратного километра земли в Польше, Сталин же мечтал получить половину Польши и получил ее в результате этого пакта.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем обсуждать Пакт Молотова-Риббентропа, вернее, события, пока еще, предшествующие этому пакту. Вопрос сторонам: готовилось ли руководство СССР к завоеванию Европы. Прошу вас, сторона обвинения. Леонид Михайлович, вам слово.

Млечин: А-а… Это очень непростой вопрос, потому что ведь на самом деле, когда мы имеем дело со Сталиным, у нас почти не сохранилось документов, которые свидетельствовали бы о том, что этот человек на самом деле хотел. Мы можем судить достаточно косвенно. И вот, ну, главный вопрос, с моей точки зрения: а для чего на самом деле Сталин пошел на договор с Германией? Что, собственно, Гитлер мог ему предложить? И вот мне кажется — это мое предположение — что он пошел для того, чтобы… Вот я не совсем согласен со своим свидетелем. Сталин не только руководитель Коминтерна, Сталин — человек, ощущающий себя продолжателем дела российских императоров. У него имперские взгляды — я сейчас говорю без оценки. У него ощущение, что он должен восстановить Российскую империю, вернуть утерянные территории, территории, утерянные большевиками после 17 года. И эту возможность договор с Гитлером ему дал. Сталинских высказываний у меня нет, но есть высказывание Андрея Александровича Жданова — члена Политбюро в ту пору, руководителя Питера, человека, отвечавшего за идеологию в стране. 20 ноября 40 года в Питере, на Пленуме горкома и обкома Жданов говорит: «У нас нейтралитет своеобразный. Мы, не воюя, получаем кое-какие территории». «Зал смеется», — сказано в стенограмме. То есть, мы получаем территории — вот что мы делаем. А вот его же высказывание вообще за несколько дней до нападения Гитлера — в июне 41-го, на заседании Главного военного совета — он говорит — Жданов, фактически, в партии — второй человек после Сталина: «Мы стали сильнее, мы можем ставить более ист. активные задачи. Война с Польшей и Финляндией», — война… две войны вел Советский Союз, — «не были войнами оборонительными», — говорит Жданов, — «мы уже вступили на пусть наступательной политики».

Сванидзе: У вас 30 секунд, вы не зададите вопрос свидетелю?

Млечин: Вот, если позволите, я теперь вернусь…

Сванидзе: 30 секунд.

Млечин: К свидетелю Зубову и скажу, и спрошу вас: вот мне кажется, что Сталин не собирался завоевывать всю Европу, но присоединить кое-какие территории он хотел.

Зубов: Я думаю, что говорить о том, что он мечтал стать… восстановить Российскую империю… слабовато. Нет. Он мечтал намного больше. Действительно, есть еще «Разговоры с Молотовым» Чуева, где Молотов вспоминает, как Сталин ему, подмигнув, сказал: «Ну так что, мы с тобой восстановили все-таки границы Российской империи?»

Сванидзе: 10 секунд.

Зубов: Вот, это был где-то 40 год. Но ведь значительная часть территорий, которые он присоединил в 39–40 году, не входили никогда в Российскую империю: та же Галиция. Другие, например, Литва — он от нее отказался потом…

Сванидзе: Завершайте.

Зубов: Да, поэтому мне кажется, речь шла о том, взять так много, как удалось бы взять, но…

Сванидзе: Спасибо.

Зубов: разумеется, силы были ограничены.

Сванидзе: Сторона защиты. Сергей Ервандович, прошу вас, ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Сейчас здесь было сказано о разделе сфер влияния. Скажите, пожалуйста, сколько раз в мировой практике заключались соглашения о разделе сфер влияния. Это уникальная вещь, что вот эти договоры заключались между Сталиным и Гитлером, или это мировая практика.

Зубов: Видите ли, действительно, договоры о разделе сфер влияния — это весь XIX и начало XX века, НО данный договор открывал путь самой страшной войне в истории человечества.

Кургинян: Хорошо, значит, они были.

Зубов: А, скажем, договор о разделе сфер влияния в Персии конца XIX века или в Китае не открывал таких возможностей.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вы знаете о существовании раздела сфер влияния в пределах британо-японского пакта Арито-Крейги от 24 июля 39 года?

Зубов: По правде сказать, не знаю.

Кургинян: Не знаете. Предлагала ли Великобритания Германии раздел сфер влияния в Европе и мире летом 39-го?

Зубов: Раздел между собой и…

Кургинян: …и Германией.

Зубов: и Германией не предлагала.

Кургинян: Не предлагала. Прекрасно. Как в 44-м разграничивалось с участием Черчилля сферы советско-британского влияния?

Зубов: Ну, это…

Кургинян: Достоверно ли следующая цитата, когда Черчилль приводит свои собственные слова на совещании в Москве 9 октября 44 года: «Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии, у нас там свои интересы, свои миссии, агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Как вы относитесь к тому, чтобы иметь 90 % господства в Румынии при наших 90 в Греции, а в Югославии — 50 на 50». Так. Это личная цитата Черчилля. Это раздел сфер влияния?

Зубов: Безусловно, это раздел и это безобразное действие со стороны Великобритании.

Кургинян: Давайте тогда зафиксируем, что раздел сфер влияния — это мировая практика той эпохи и ничего само в себе, само по себе раздел сфер влияния, так сказать, оговоренный в секретных дополнениях — не будем там все это детально обсуждать — ничего исключительного в этом нет.

Зубов: Все дело в том, что раздел сфер влияния предполагает всегда определенную вещь: скажем, какая-то страна здесь доминирует, какая-то — в другой части доминирует. Но при этом не предполагается ликвидация национального суверенитета.

Кургинян: Ввод войск не предполагается.

Зубов: Не предполагается завоевание, да.

Кургинян: А клайпедский, мемельский вариант предполагается?

Зубов: Клайпедский, мемельский вариант — это, в общем-то, маленький «Мюнхен», это насилие над Литвой и Германией при пособничестве западных держав.

Кургинян: Но все юристы той эпохи говорят, что это дипломатическая практика той эпохи, мы же обсуждаем определенную эпоху, еще нет Ялты, еще нет ООН, нет ничего. Вот реальная политика той эпохи, ее практика. Да, ввод войск, завоевание — это одно, а вот это…

Сванидзе: Время истекло.

Зубов: Дело в том, что этот пакт был бесконечно губителен для народа, от имени которого говорил Сталин, и поэтому это — преступление по отношению к нашему народу.

Сванидзе: Спасибо. Так, прошу вас, Сергей Ервандович. Ваш тезис, ваш свидетель, вам слово.

Кургинян:7 мая 2008 года в военно-историческом управлении бундесвера в Потсдаме вышла презентация двух книг заключительного, десятого тома 10-томника «Гитлеровский рейх и Вторая мировая война». Это создавали 67 авторов, работавших 30 лет, это история из 13 книг общим объемом 12260 страниц и это великолепное историческое произведение. В этом произведении раз и навсегда поставлен вопрос о том, что не было никакого желания Сталина начать войну и захватническую деятельность. Теперь можно доказательство.

Сванидзе: Прошу вас. Доказательство защиты.

Материалы по делу.

Из статьи израильского историка Габриеля Городецкого: «Сотрудники военно-исторического исследовательского управления бундесвера глубоко продуманную и написанную со знанием дела историю Второй мировой войны. Авторы посвятили отдельный том операции „Барбаросса“, где категорически отвергается идея „упреждающего удара“. Необходимо сказать, что авторский коллектив имел полный доступ к немецким архивам и тщательно восстановил все, что предшествовало решению Гитлера напасть на Россию. При этом было установлено, что нападение никак не было связано с существованием угрозы со стороны России».

Кургинян: Так что же это все такое, эти разговоры о том, как мы хотели напасть? Это свистопляска или объективный исторический факт?

Мельтюхов: Значит, здесь мы должны с вами в принципе вспомнить, что Советский Союз после первой мировой войны больше не был великой державой, он в принципе был за пределами Версальско-Вашингтонской системы, и естественно, что перед Москвой был, в общем-то, очень простой выбор: либо мы соглашаемся с тем, что мы никто и ничто, да? — региональная держава, естественно, с тем, что и дальше будет наше влияние падать, уже там ниже плинтуса, да, как говорится, либо мы все-таки каким-то путем попытаемся вернуться в клуб великих держав. Вот, собственно, эту задачу, на мой взгляд, и решало советское руководство. Соответственно, в данном случае, конечно, ни о каких планах, так сказать, военного похода там куда-то речь, в общем-то, не идет, просто Москва не могла себе этого позволить. Что касается 30-х годов, то, как мы с вами помним, Москва пытается играть в политику коллективной безопасности, предложенную, кстати, французами.

Сванидзе: Завершайте, Михаил Иванович.

Мельтюхов: Да. Это как раз вот попытка вернуться в большую политику путем соглашений с частью великих европейских держав. Понятно, что раз немцы против нас, то мы хотим договориться с англичанами и французами.

Кургинян: Итак, не нападение, а лихорадочное желание построить коллективную безопасность.

Сванидзе: Михаил Иванович, а, скажите… вот, мой вопрос к вам, уточняющий. Черчилль сегодня уже цитировался и еще, наверное, будет цитироваться по ходу обсуждения этой темы неоднократно, он хотел, если не ошибаюсь, в 36 году, о прибалтийских странах и Финляндии такое ироническое у него было замечание — в их адрес, но тем не менее. Что руководство прибалтийских стран и Финляндии сами не знают, кого они больше боятся — гитлеровской агрессии или советской защиты. Вы это объясняете просто нелюбовью к Советскому Союзу?

Мельтюхов: Нет, я это объясняю прежде всего тем, что местные власти прежде всего боялись, что вдруг если придут на помощь советские войска, то местное же население прибалтийское или там финское захочет изменить социальную реальность в их государствах.

Сванидзе: То есть они испугались революции в своих странах?

Мельтюхов: Да, да, в каком-то смысле, да, они испугались революции.

Сванидзе: Все, спасибо, я понял вашу позицию. Прошу вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Михаил Иванович, давайте, с вашей помощью все-таки проясним это понятие — «сферы влияния», которые, именно применительно к секретным протоколам, потому что разные слова употребляются в разных случаях, да, по-разному. Вот, если мы возьмем на карту и посмотрим о каких сферах влияния идет речь, то обратим внимание наверняка на то, что те территории, которые отмечены как сферы влияния Германии, очень быстро были завоеваны Гитлером. Те сферы влияния, которые отнесены к Советскому Союзу, также очень быстро оказываются присоединенными к Советскому Союзу. Не следует ли из этого, что об этом, собственно говоря, они втроем — Сталин, Молотов и Риббентроп — поздно вечером 23 августа и договорились в Москве? Причем, как это произошло? Советский Союз принял участие в разделе Польши, потом происходит присоединение Прибалтики, причем прибалтийские государства обращаются к Германии за помощью, Германия говорит: нет, нет, нет, это ваши дела с Советским Союзом. Потом нападение на Финляндию, финны тоже обращаются к немцам за помощью, Германия говорит: нет, это ваши дела с Советским Союзом. Не имелось ли в виду, как вы считаете, эта договоренность Сталина и Гитлера — вот такое вот деление сфер влияния. Не то, что мы здесь будем торговать или у этих государств пусть там лучше относятся, нет, речь шла о территориальном разделе, не правда ли? Не это ли следует из практики?

Мельтюхов: Нет. Леонид Михайлович, в данном случае, вы немножко, по-моему, смешиваете разные вопросы. Начнем с того, что в момент подписания вот этих документов в принципе, я думаю, никто из участников, в общем-то, не знал, что произойдет дальше. Вот об этом сегодня уже, кстати, говорили. И понятно, что сама эта формулировка сферы интересов была исключительно расплывчатая. Ну, а проблемы, вот как вы совершенно верно сказали, именно в том, что каждая из сторон брала на себя определенные обязательства не вмешиваться в сферу интересов своего партнера. И вот это было самое важное. А дальше — да, вы совершенно правы, конечно, Москва, безусловно, использует тот факт, что немцы не будут поддерживать вот этих вот западных наших соседей. И, естественно, может себе позволить какие-то, так сказать, действия. Кстати, как вы наверняка помните, в данном случае везде речь идет, прежде всего, о переговорах о взаимной помощи, и, кстати сказать, финны просто отказались, да, от этих переговоров, и в итоге это вылилось как раз в войну. С прибалтами такого не произошло, прибалты пошли как раз на это соглашение.

Млечин: Свидетель сказал, что никто из участников переговоров не знал, что и как будет. Можно попросить вывести доказательство… Одну секундочку. Доказательство № 9. Это показания Риббентропа, участника переговоров,

Сванидзе: Но это уже будет за рамками. Ну, давайте выведем.

Млечин: Из которых станет ясно, что очень хорошо все понимали, что будет происходить. И все, у меня больше комментариев нет.

Материалы по делу.

Из показаний Иоахима фон Риббентропа на Нюрнбергском процессе. «Когда я приехал в Москву в 1939 году к маршалу Сталину, он обсуждал со мной не возможность мирного урегулирования германо-польского конфликта, а дал понять, что если он не получит половины Польши и прибалтийские страны еще без Литвы, с портом Либава, то я могу сразу же вылетать назад. Ведение войны, видимо, не считалось там в 1939 году преступлением против мира».

Сванидзе: Спасибо. Я бы сказал, что это доказательство серьезное, оно известное очень, но я бы сказал, что оно, может быть, вами не совсем вовремя представлено, на мой взгляд, Леонид Михайлович, потому что, вот, та часть нашего обсуждения, которая сейчас прошла, она носила, конечно, совершенно очевидно, такой предварительный характер, только ввода в тему. Потому что совершенно очевидно, что и одного, и двух, наверное, слушаний по такой могучей теме, как Пакт Молотова-Риббентропа, недостаточно. Поэтому завтра наши слушания на эту тему в 21 час будут продолжены, а сейчас я предоставляю двум сторонам возможность для заключительного краткого слова по этому дню слушаний. Прошу вас, Леонид Михайлович, сторона обвинения, прошу.

Млечин: Как я предполагал, оказалось очень интересное обсуждение. Что же мы выяснили сегодня? Мы выяснили, что этот договор, заключенный нашей страной с фашистской Германией, оказался тяжелым шоком для населения нашей страны. Он был тяжелым шоком для всех, кто испытывал симпатию к нашей стране, и очень многие люди отвернулись от нас и от коммунистического движения. И я еще раз скажу, что этот договор не помог Сталину достичь той главной цели, которая стояла перед нашим государством — обезопасить себя от нападения нацистской Германии, сделать нашу страну настолько сильной, настолько мощной, чтобы она могла противостоять нацистской Германии. Время, полученное в результате этого пакта, было использовано просто бездарно, в результате родилась катастрофа 41 года. И с моей точки зрения, полное безумие было принимать участие в разделе Польши, которая была буфером между двумя нашими государствами. Красной армии для развертывания требовалось 14–15 суток.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Млечин: Этих 14–15 суток у нас не было, потому что 22 июня немецкие войска сразу хлынули на нашу территорию. Поляки сопротивлялись немцам три недели — вот эти три недели могли бы нас спасти.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Я понимаю, что все силы в мире всегда как бы в результате как бы нашего собеседования подтверждают то, что говорит одна из сторон. Но мне вот очень обидно. Мне обидно не за это, а мне обидно за то, что мы вроде бы уточнили какие-то вопросы, мы вроде бы куда-то продвинулись, и мы уходим в риторику. Так что же мы уточнили? Первое. Мы уточнили, например, что пакт о ненападении — это норма, что был пакт о ненападении между Польшей и Германией. Как бы уточнили, например, что эти территориальные разделы тоже были нормой, что Польша участвовала в разделе Чехословакии. Мы уточнили, например, что существует огромная вина Запада за приход Гитлера к власти, и эта вина очевидна. Мы не уточнили, к сожалению, так сказать, знаете, сейчас такое есть популярное обвинение, что Сталин там помешал коммунистам сделать пакт с социал-демократами, в результате не было большинства, и Гитлер пришел к власти. Мы не уточнили, что Гитлер пришел к власти чрезвычайным законом, не через какие-то парламенты, а напрямую, решением Гинденбурга, и что никакого отношения к этому это не имеет. Я хотел бы, чтобы в оставшееся время по этому, удивительно больному и нужному нации вопросу…

Сванидзе: Сергей Ервандович, время истекло.

Кургинян: Да, было сказано как можно больше исторического, а не пропагандистского. Вот.

Сванидзе: Спасибо. Мы прекращаем наше телевизионное голосование, завтра слушания по теме «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! В России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня у нас второй день слушаний по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?».

Сегодняшняя тема больная, потому что она сплетена с таким великим испытанием в нашей истории, как война. Шоковое, трагическое начало войны вынуждает снова и снова думать о том, каковы были истинные планы Сталина, какую роль в них играл Пакт с Гитлером. Чем дальше, тем больше ясно, что вопросы безопасности страны не были в числе первоочередных для Сталина его увлекали собственные геополитические проекты.

Итак, напоминаю. Вопрос слушаний: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов Вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

22 июня 1941 года в 4 часа утра германская авиация нанесла первые удары по Советскому Союзу — бомбардировке подверглась вся пограничная территория от Балтийского моря до Карпат. Началась Великая Отечественная война. Германия нарушила условия Пакта Молотова-Риббентропа — советско-германского договора о ненападении. Западные историки впоследствии часто припоминали Советскому Союзу этот документ, поскольку именно он, по их мнению, развязал руки руководству вермахта и позволил разгромить бывших партнеров СССР по антигерманской коалиции. Однако ряд экспертов считает, что подписание пакта было неизбежным. Советскому Союзу требовалось время, чтобы подготовиться к возможной войне. Рассчитывать приходилось только на свои силы. Но бытует и другая версия: этот договор — далеко не чрезвычайная мера. Он был очень выгоден советскому руководству. Министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп на Нюрнбергском процессе заявил, что Сталин отказывался даже обсуждать пакт, если немцы не отдадут СССР половину Польши и Прибалтику. Кому и для чего был нужен Пакт Молотова-Риббентропа? Имеет ли право на существование версия о том. Что договор если не развязал, то ускорил начало Второй мировой войны?

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний. Вопрос сторонам: партнерство Сталина и Гитлера — тактический ход или закономерность? Пожалуйста, сторона защиты. Сергей Ервандович, вам слово.

Кургинян: Два боксера профессиональных ведут бокс, хотят победить друг друга. В этот момент вдруг кто-то кричит: смотрите, этот человек уклоняется, он ушел в глухую защиту, он не наносит удар. Поэтому у него, наверное, стратегический сговор с другим боксером. А может быть, у него тактические ходы.

Люди вели беспощадную игру, основываясь на своих национальных интересах и понимая, что за ними стоят народы. Одна из этих сторон была безумна, и мы это все знаем. Она была абсолютным злом. Другая сторона это абсолютное зло остановила. Говорят, что чем дальше, тем больше нам становится понятно, что не проблемы безопасности были главными. Мне чем дальше, тем больше становится понятно, что главными были именно проблемы безопасности и вот эта игра. Но я бы не хотел говорить о том, что ясно мне, я хотел бы приводить исторические доказательства. Пожалуйста.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Из речи посла Великобритании в СССР Ричарда Стаффорда Криппса 27 сентября 1941 года: «Нет никакого сомнения, что непосредственной причиной подписания этого пакта являлось, как это неоднократно заявляли советские лидеры, их желание остаться вне войны. Они считали возможным осуществить это, хотя бы на время, путем заключения соглашения с Германией».

Кургинян: Теперь я хотел бы спросить Александра Дюкова: Вот эта нормальная, как вы убедились, многократно применяемая практика договоров о ненападении, свидетельствует ли она о том, что у Сталина с Гитлером есть сговор, глубокое внутреннее тяготение.

Дюков: Ну, если мы будем говорить о том, закономерность ли сговор Сталина и Гитлера или тактический ход, то мы должны вспомнить о том, что в течение 30-х годов Советский Союз настойчиво пытался сформировать систему коллективной безопасности, которая предотвратила бы агрессивные действия Германии на территории Восточной Европы. Мы должны вспомнить, что даже после Мюнхенского сговора, после того как западные демократии пошли на соглашение с Гитлером и решили вопрос о Чехословакии за спиной СССР, Советский Союз был открыт для переговоров с западными странами. Мы должны вспомнить о том, что даже после заключения пакта Арито-Крейги, который играл крайне важное значение для всего расклада, политического расклада в то время, даже после заключения этого соглашения Англии с воюющей против Советского Союза, милитаристской Японией, даже после этого Советский Союз был открыт для переговоров и принял для переговоров англо-французскую делегацию. Поэтому мы видим как раз, что Советский Союз последовательно в течение долгого времени, в течение всех 30-х годов, начиная с прихода к власти Гитлера, предпочитал общению с нацистами, сговору с нацистами, соглашению с нацистами, соглашение с западными странами. И не вина Советского Союза, что западные страны не видели для себя выгоды в этом соглашении.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, Леонид Михайлович, ваш вопрос оппонирующей стороне, стороне защиты, свидетелю.

Млечин: Скажите, пожалуйста, Александр, согласитесь вы со мной или нет, что вот я так понимаю, зачем Гитлеру нужен был договор в августе 39 года. Он готовился напасть на Польшу. Вермахт в 39 году не вермахт 41 года, какой мы видим на экранах, когда нам хронику показывают, — он мощный, моторизованный, еще достаточно несильная армия. И Гитлера преследовал страх войны на два фронта: а что если Сталин вдруг возьмет и поможет Польше? И ради того, чтобы получить от Сталина хотя бы благожелательный нейтралитет, он идет на все. Он отложил день нападения на Польшу. Он пишет личное письмо Сталину, он умоляет принять Риббентропа, министра иностранных дел Германии, чтобы тот привез Сталину то, что хочет. Правильно? То есть для Гитлера главным мотивом подписания этого пакта был страх: а что, если Советский Союз вдруг возьмет и поддержит Польшу. Вы согласны со мной?

Дюков: Нет, я с этим не согласен. Для Гитлера главным мотивом подписания этого пакта было желание достичь дипломатической изоляции Польши, создать такую ситуацию, в которой Польша бы не получила военной поддержки ни от какой стороны. Гитлер принял решение о нападении на Польшу еще до того, как самолет с Риббентропом сел в Москве, — это было сделано 22 августа, а не 23 августа. Я хочу напомнить также, что это нападение было назначено на 26 число, однако 25 августа было подписано англо-польское соглашение о взаимопомощи, и после этого германские войска были остановлены. И только после зондажных бесед в Великобритании, только после того как из Лондона было получено утверждение, что в случае чего они не будут вмешиваться, было принято решение о войне.

Млечин: Ваши слова никак не сходится с реальностью…

Дюков: Таким образом,

Млечин: Извините,

Дюков: Извините,

Млечин: Извините, потому что Англия и Франция объявили войну Германии, понимаете, я не знаю, о каких зондажах вы говорите, но есть реальность историческая, ее нельзя опровергнуть:

Дюков: Есть…

Млечин: Франция и Англия объявили войну Германии,

Дюков: А какие…

Млечин: а Советский Союз, наоборот, объявил войну Польше

Дюков: Извините, извините, извините, пожалуйста…

Млечин: и ударил Польшу в спину 17 числа

Дюков: Извините, Леонид Михайлович

Млечин: тогда, когда польские войска сражались с фашистами.

Дюков: Извините, пожалуйста, Леонид Михайлович. Вы сейчас, только что допустили совершенно недопустимый тезис о том, что Советский Союз объявил войну Польше.

Сванидзе: Время завершается.

Дюков: Как известно, ни Польша, ни Англия, ни Франция не объявили войну Советскому Союзу после вхождения советских войск на территорию западной Украины и Западной Белоруссии. Следовательно, чисто юридически состояния войны между СССР и Польшей не было, что впоследствии было подтверждено…

Млечин: То есть, когда ты входишь на территорию другого государства

Дюков: соглашениями 41 года.

Млечин: и громишь его войска, берешь этих солдат в плен — это не война?

Дюков: Леонид Михайлович,

Млечин: Благодарю вас.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо.

Дюков: Леонид Михайлович, международное право не зависит от демагогии.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Прошу вас, Леонид Михайлович, ваш тезис, ваш свидетель.

Млечин: Вот на самом деле вопрос о том, какие были движущие мотивы Сталина вот в сближении с Гитлером, действительно, не совсем мне понятно и не совсем ясно, просто потому, что действительно так мало сохранилось его высказываний прямых, по которым мы могли бы судить. Поэтому, можно я обращусь, переадресую этот вопрос Борису Сергеевичу Орлову, нашему выдающемуся германисту, и спрошу вас: вот, действительно, вопрос поставлен очень точно — это сближение, которое произошло между Сталиным и Гитлером — это была закономерность, случайность? Что толкало этих людей друг к другу?

Орлов: Вы знаете, я думаю, что мы имеем в данном случае дело с достаточно сложным феноменом. С одной стороны, это было сближение представителей двух тоталитарных режимов, каждый из которых полагал, что в этой игре он обманет другого, и есть сугубо стратегические представления о том, что, в общем-то, Советский Союз должен обеспечить свою безопасность в результате того, что Германия развяжет боевые действия со странами Запада.

Млечин: И увязнет в этой войне, да?

Орлов: Да, и увязнет в этой войне. Мы же… я вот хочу подтвердить очень важную вашу мысль о том, что ведь, в общем-то, немецкие стратеги весь XX век твердили о том, что Германия не может воевать на два фронта, что восточ… один из тылов… один из флангов должен быть обеспечен, и вот этот договор 39 года и дал возможность Гитлеру обеспечить этот восточный фланг, и который, в общем-то, впоследствии, через два года он, в общем-то, и нарушил.

Млечин: Извините, вы сказали очень важную вещь. Правильно ли я понимаю, что договор 39 года дал Гитлеру возможность сначала разбить Польшу, потом нанести удар на Западе, уничтожить Францию и английскую армию и, уже освободившись от всех врагов, потом нанести удар по Советскому Союзу.

Орлов: Совершенно верно. Я думаю, что это был как раз договор, который позволил Гитлеру все эти стратегические намерения реализовать. Между прочим, я хочу обратить ваше внимание, что Сталин в этой ситуации вел себя как достаточно большой дилетант. Я напомню вам, что 5 мая 1941 года, за полтора месяца до начала войны, нападения нацистской Германии на Советский Союз, Сталин принимает выпускников 16 военных академий и 8 военных факультетов и говорит следующее: наша Красная армия такая же сильная, как и нацистский вермахт, второе, наша стратегия, конечно, заключается в том, чтобы вести наступательные действия…

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Орлов:…и так далее. И мы знаем, чем закончилось это предостережение, слова Сталина через полтора месяца. Буквально в считанные недели 4 млн солдат-красноармейцев попали в плен с трагической судьбой для них. Вот чем обернулась стратегия Сталина, в конечном счете, для судеб конкретных людей.

Сванидзе: Спасибо, Борис Сергеевич. Спасибо. Прошу вас, Сергей Ервандович, ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Конкретная стратегия Сталина обернулась знаменем победы над Рейхстагом. Цена за это заплачена была невероятно большая. Если можно было заплатить меньшую цену, то Сталин совершил преступление, заплатив большую. Если меньшую цену заплатить было нельзя, то это великое достижение. Но в любом случае, страна спасла мир от фашизма.

Орлов: Мудрость политика как раз и заключается в том, чтобы не платить человеческими жертвами.

Кургинян: То есть, не воевать. Я бы хотел, просто, поскольку я убежден в вашей исторической компетенции, спросить: скажите, пожалуйста, Польша летом и весной 39 года соглашалась на помощь, которую мы хотели ей оказать согласно нашему союзническому договору?

Орлов: Вы понимаете, коллега Кургинян, вы все время, вот я обратил внимание, что в этом обмене мнениями вы выискиваете какие-то факты небольшие…

Сванидзе: Борис, Сергеевич, я прошу вас, я прошу вас не комментировать…

Орлов: незначительные…

Кургинян: Я бы хотел, чтобы вы еще больше в этом стиле продемонстрировали свою историческую компетенцию.

Орлов: Я призываю вас осмыслить историческую логику происходящих событий, как таковых.

Кургинян: Я обращаюсь к вам как к историку, которому знакомы факты.

Орлов: Да. Факты — хлеб истории.

Орлов: Совершенно верно.

Кургинян: А вы хотите подменить их риторикой и уходом от темы. Мы обсуждаем одну тему, вы выступаете на другую.

Орлов: Я хочу…

Кургинян: Мы молчим. Но могу ли я узнать ваше мнение специалиста

Орлов: предложить вам анализ исторических событий.

Кургинян: Простите, пожалуйста, я ни разу вас не перебил, уважая вашу компетенцию,

Орлов. Извините.

Кургинян: …и многое другое. Кстати говоря, даже обязан это делать, но я клянусь вам, что я не буду. Так скажите, пожалуйста, весной и летом 39 года Польша на это соглашалась? Польша соглашалась хотя бы на то, чтобы мы со своей армией прошли через ее территорию.

Орлов: Не соглашалась.

Кургинян: Не соглашалась. Скажите, пожалуйста, знаете ли вы, что самолет с Герингом находился под парами в тот же день, когда Риббентроп подписывал договор со Сталиным.

Орлов: О самолете Геринга ничего не знаю.

Кургинян: Не знаете. Скажите, пожалуйста, знаете ли вы… Я восхищен вашей исторической компетенцией. Скажите, пожалуйста, знаете ли вы, что Гитлер личным звонком остановил полет Геринга?

Орлов: Да, да.

Кургинян: Скажите, пожалуйста… Знаете? Скажите, пожалуйста.

Сванидзе: Нет, я думаю, что если свидетель не знает, а полете Геринга, то он не знает и о звонке Гитлера.

Кургинян: Хорошо, тогда я об этом информирую.

Сванидзе: А откуда известно о самолете Геринга, Сергей Ервандович? Потому что…

Кургинян: О самолете Геринга известно… из истории

Сванидзе: Потому что, потому что известный германист не знает об этом.

Кургинян: О самолете Геринга известно из истории дипломатических отношений.

Орлов: Я не знаю, что вытекает из вашего вопроса, понимаете?

Кургинян: Теперь я спрашиваю, теперь я спрашиваю. Скажите, пожалуйста, сколько жизней мы потеряли, если, отказавшись от заключения договора с Риббентропом и даже не имея возможности войти на территорию Польши, которая, как вы знаете, … Чехи любили Англию и Францию, а Польша нас не очень любила, да? Если бы вот в этой ситуации мы бы оказались перед лицом договора Англии с Германией, и вся совокупная мощь обрушилась бы на неподготовленный СССР в 39 году. Сколько жизней наших людей, которые вы так оплакиваете, было бы потеряно в этом случае и чем кончилась бы

Сванидзе: Я не понял, Сергей Ервандович, я прошу

Кургинян: Великая Отечественная война.

Сванидзе: …чтоб я сам понял, извините. Ваш вопрос повторите,

Кургинян: Этот вопрос…

Сванидзе: …чтобы понял свидетель и я.

Кургинян: …все время встает.

Сванидзе: Да, но повторите его, просто сформулируйте.

Кургинян: Вопрос заключается в следующем. Существовал шанс на то, что другая сторона, прежде всего Великобритания,

Сванидзе: Нападет на Советский Союз?

Кургинян: Нет! Заключит договор с Гитлером. Она стремилась сама заключить договор с Гитлером. Сдает Польшу, мы оказываемся в 39 году с не перевооруженной армией, и об этом мы еще поговорим, перед лицом не войны, когда у нас есть союзники, а войны, когда все поддерживают Гитлера, нас уничтожают

Сванидзе: Я понял.

Кургинян: мир падает в объятия фашизма.

Сванидзе: Я понял ваш вопрос.

Млечин: Ваша честь, но это пустые предположения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, хотя бы раз…

Млечин: Никакой…

Кургинян: Николай Карлович, скажите, пожалуйста, хотя бы раз…

Млечин: Ну пустое предположение, ну невозможно…

Кургинян: Я назвал глубочайшие высказывания Млечина пустыми предположениями?

Млечин: А я не делаю пустых предположений.

Кургинян: Я готов… Вы молодец, вы гениальны…

Млечин: Я прошу прощения, я вам сочувствую.

Кургинян: В отличие от меня. Вот это ваше высказывание есть перл, который…

Сванидзе: Хорошо, я

Млечин: Я вам крайне сочувствую, не огорчайтесь.

Сванидзе: Господа, Борис Сергеевич, вы, вы поняли вопрос?

Орлов: Я понял вопрос, но мне кажется…

Сванидзе: Да, прошу вас.

Кургинян: Юпитер, ты сердишься, сочувствую.

Орлов: Такое предположение может носить крайне гадательный характер. Если по существу, обратите внимание, что Англия сразу же вступила во Вторую мировую войну, поддержав Польшу, и через некоторое время, когда Гитлер напал на Советский Союз, мы с Англией заключили договор для того, чтобы бороться с фашистской Германией…

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а почему в 39 году Англия и Франция не ввела свои войска на территорию Польши?

Орлов: Ну, я не знаю, почему она не ввела, во-первых, это было…

Кургинян: Если она вступила в войну, то в чем это заключалось?

Орлов: Морально поддержала…

Кургинян: Почему она спасла Польшу совокупной мощью английских и французских сил?

Орлов: Морально поддержала Польшу.

Кургинян: Ах, морально поддержала?

Сванидзе: Спасибо, спасибо, время истекло.

Орлов: А это очень важно,

Кургинян: Понятно.

Орлов: Между прочим.

Кургинян: Это называется «вступить в войну».

Сванидзе: Спасибо. Значит, я хотел бы сделать одно некоторое замечание, что… уточняющее, историческое. Разница между позицией Советского Союза и позицией Англии в то время состояла в том, что Англия физически не поддержала Польшу, но объявила войну Германии, и это неоспоримый исторический факт. Советский Союз же в это время, когда началась Вторая мировая война, был в союзнических отношениях с Германией. Разница очень велика.

Кургинян: «Союзнические отношения» — абсолютно некорректная историческая формулировка.

Сванидзе: Абсолютно в данном случае корректно, мы сейчас будем как раз рассматривать в следующем эпизоде именно этот момент.

Кургинян: Это была ваша личная точка зрения.

Сванидзе: Мы к этому вернемся. Нет, это не личная как раз. Небольшой перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Продолжаем второй день слушаний. Вопрос сторонам. Ускорил ли Пакт Молотова-Риббентропа начало Второй мировой войны? Пожалуйста, сторона обвинения, прошу вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Благодарю. Я хочу представить еще одного нашего свидетеля: Александр Владимирович Панцов, доктор исторических наук и профессор. Александр Владимирович, давайте ответим на этот вопрос, ускорил или нет?

Александр Панцов, доктор исторических наук, профессор Капитолийского университета США: С моей точки зрения, пакт ускорил Вторую мировую войну, и, собственно говоря, этот пакт и напрямую был связан с подготовкой войны сначала в Европе, но все понимали, что за этим может последовать и более глобальные действия. И мне хотелось бы дать слово самому товарищу Сталину, чтобы было совершенно ясно, что стояло за подписанием пакта, и как Сталин рассматривал вообще ситуацию того времени. Значит, конец августа — начало сентября 39 года. Что, собственно, Сталин хотел от союза с Гитлером, как он рассчитывал использовать этот пакт? Дело в том, что существует изумительный исторический источник — это дневник Георгия Димитрова, который до сих пор, к сожалению, не опубликован в нашей стране, но он хранится целиком в…

Млечин: Это руководитель Исполкома Коминтерна?

Панцов: Да, это руководитель исполнительного комитета Коммунистического интернационала, всемирной организации коммунистов, созданной в марте 19 года Владимиром Ильичем Лениным. Димитров вел на русском языке, но он был болгарин, делал ошибки, поэтому прошу прощения за ошибки. Значит, речь идет о встрече товарища Сталина в его кремлевском кабинете с Димитровым, Ждановым и Дмитрием Захаровичем Мануильским, который тоже был секретарем Исполкома Коминтерна, 7 сентября 39 года. Вот что Сталин сказал, судя по дневниковым записям Димитрова: «Война идет между двумя группами капиталистических государств за передел мира, за господство над миром. Мы не против, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии было расшатано (надо: „будет расшатано“) положение богатейших капиталистических стран, в особенности Англии. Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему. Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались.

Сванидзе: Завершайте.

Панцов: Пакт о ненападении в некоторой степени пугает Германию. Следующий момент подталкивает другую сторону. Еще очень важный момент. Единый народный фронт вчерашнего дня был для облегчения положения рабов при капиталистическом режиме. Что плохого было бы если бы в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население».

Сванидзе: Спасибо.

Панцов: Вот курс товарища Сталина.

Сванидзе: Прошу вас, Сергей Ервандович, ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Это не курс товарища Сталина. Это риторика товарища Сталина.

Панцов: Ну, конечно.

Кургинян: Риторика в разговоре с Димитровым, отраженная в его дневнике. Теперь, поскольку я откликнулся на ваш призыв,

Панцов: Да.

Кургинян: я хотел бы спросить, да: скажите, пожалуйста, когда был подписан Договор о взаимопомощи между СССР и Чехословакией?

Панцов: 35 год.

Кургинян: Какие дополнительные условия этого договора? Что мы можем помочь Чехословакии в случае нападения на нее Гитлера только при согласии Франции, да?

Панцов: Да.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот тот самый заместитель наркома внутренних дел Потемкин, про которого говорили, как он там коминтерновские дела распространяет, как отвечает на запрос главы Чехословакии Бенеша от 19 сентября 38 года?

Панцов: Ну, я не помню, а что?

Кургинян: Он заявляет, что СССР всячески готов помочь Чехословакии при согласии Франции, в противном случае это невозможно.

Панцов: Да. Вы…

Кургинян: Скажите, пожалуйста,

Панцов: Хорошо.

Кургинян: что на следующий, день, 20-го, заявляют их английский и французский послы?

Панцов: Вы знаете, если вы будете меня вот так…

Млечин: Ваша честь… не экзамен… разве можно так

Панцов: Я не на экзамене

Кургинян: Хорошо.

Сванидзе: Справедливо, Сергей Ервандович…

Панцов: Вы мне задаете вопрос, который я точно так же вам могу спросить, что 3 марта 39 года заявил…

Кургинян: Хорошо.

Сванидзе: Это очень конкретный вопрос

Кургинян: Вы меня призывали к историкам [источникам]

Сванидзе: это вопрос, напоминающий экзамен, да.

Панцов: Литвинов.

Кургинян: Хорошо, тогда давайте я чуть-чуть, так сказать, учтя, что это вас раздражает,

Сванидзе: Нет, это, это естественно, потому что

Панцов: Правильно, это же ненормально

Сванидзе: Мы же не в школе и не на экзамене.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, известно ли вам, что после этого, этих переговоров была директива Ворошилова о выдвижении войск, что реально двинулись крупные контингенты, что Ворошилов информировал Генеральный штаб Франции о том… о полной готовности советских войск…

Панцов: Все понял.

Кургинян: войти на территорию Чехословакии. Да. И скажите мне, пожалуйста, по поводу всех этих фактов неопровержимых, которые привел, что мы сделали или, точнее, не сделали для поддержки Чехословакии, после того, как нас там блокировали. И в этом контексте

Млечин: Ваша честь, Чехословакия не в это раз … речь идет о Пакт Молотова-Риббентропа, если я не ошибаюсь, какая связь…

Кургинян: как мы должны были… Я привел контекст, я привел контекст, вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, я привел контекст, я показал в этом контексте, как вела себя Франция

Сванидзе: Я в данном случае понимаю позицию защиты, потому что позиция защиты связывает в данном случае, проводит некую линию логическую — и имеет на это право — между Мюнхенским сговором и Пактом Молотова-Риббентропа. Я правильно вас понимаю?

Кургинян: Правильно. И поставьте себя на место людей в этот момент, когда самолет Геринга стоит под парами.

Панцов: Хорошо. Я отвечу на вопрос. Во-первых, самолет Геринга стоит под парами или нет, еще совсем неясно, потому что товарищ Митюков, который приводит это в своей книге, или Безыменский, не дают документов по этому поводу…

Кургинян: А для вас Безыменский не авторитет? По всем вопросам

Панцов: Документы, документы вы мне покажите, где написано… Написать можно, сослаться на что угодно, но, то есть, там даже ссылок нету.

Сванидзе: Я думаю, что самолет, я думаю, что самолет Геринга в данном случае — не самое главное событие в…

Панцов: Не самое главное событие

Сванидзе: в прелюдии к второй мировой войне.

Панцов: если то, что вы говорите о Чехословакии,

Кургинян: Каждый из нас определяет главные события сам.

Панцов: Если то, что вы говорите о советских войсках, которые хотели выдвигаться или выдвигались — это совершенно справедливо, я с вами согласен. В этом вся суть 39 года. Если вы посмотрите на позицию англичан и французов на переговорах с Советским Союзом, на позицию Советского Союза 39 года на политических переговорах, потом военных переговорах. Речь идет о следующем…

Сванидзе: 20 секунд вам еще добавляю.

Панцов: Англия и Франция все время стремятся к тому, чтобы Советский Союз сделал такое же заявление, как они, по поводу Польши — что мы в случае агрессии поддержим всячески… будем и так далее, что мы вот поддержим Англию и Францию и будем не на стороне агрессора. Политическая декларация. Советский же Союз все время ставит вопрос о практических военных мерах.

Кургинян: И он прав.

Панцов: Вот в чем дело.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: И он прав.

Панцов: А это…

Кургинян: И он прав.

Панцов: …заранее обречено на провал.

Кургинян: Почему?

Панцов: Потому что ни Польша, ни Румыния, ни все эти (показывает рукой) страны никогда не примут

Кургинян: Вот эти (показывает рукой), да, вот эти?

Панцов: Эти — я имею в виду… Ну зачем вы меня ловите на слове?

Кургинян: Да, ну как же.

Панцов: Ну, хотите — у меня нет времени, я могу назвать — Эстония, Латвия, Литва,

Сванидзе: Спасибо, спасибо.

Панцов: Пожалуйста. Они не допустят того, чтобы советский

Сванидзе: Александр Владимирович

Панцов: солдат ступил на эту землю

Кургинян: Вот!

Панцов: Да, безусловно!

Кургинян: Вот! Замечательно!

Панцов: Да потому что не надо совершать революцию и угрожать этим странам. Потому что Советский Союз, как справедливо говорил мой коллега и друг Зубов являлся одним из самых агрессивных стран Европы того времени.

Сванидзе: То есть вы хотите сказать, вы хотите сказать…

Панцов: Достаточно вспомнить…

Сванидзе: что его боялись?

Панцов: Безусловно. Да поставьте себя на место обыкновенного европейского обывателя того времени. Конечно, он боится Советского Союза.

Сванидзе: Спасибо.

Панцов: Конечно, он боится. Потому что Советский Союз…

Сванидзе: Александр Владимирович,

Панцов: …Коминтерн находится в Москве.

Сванидзе: спасибо, спасибо, ваша позиция понятна.

Кургинян: Замечательно!

Сванидзе: Сергей Ервандович…

Кургинян: Ну, я… Я крайне…

Сванидзе: Прошу вас. Ваш тезис, ваш свидетель.

Кургинян: Да. Я крайне благодарен за то, что, наконец, было сказано главное. Что эти страны нашей помощи не хотели. Да? В одной фразе. Как: «Поставьте себя на их место». Я ставлю себя на их место, но вывод в этом.

Теперь я хотел бы сказать о другом. Я хотел бы сказать о другом. О том, что на самом деле мы сделали все, что возможно, для того, чтобы сдержать войну, мы делали это, и это говорит, так сказать, в своих конкретных статьях «Миссия в Москве» в National Review Девис, о том, как Галифакс сказал ему: «Тяни переговоры, переговоров не будет». Это документальный текст. Мы сделали все, для того чтобы сдержать войну. И я хочу спросить Наталью Нарочницкую: скажите, пожалуйста, это действительно так, или все-таки мы в чем-то виноваты и мы чего-то не сделали? Как вы считаете как блестящий историк и общественный деятель?

Наталья Нарочницкая, доктор исторических наук, член Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России: Дорогие слушатели, уважаемый судья! Пакт этот совершенно ничего не ускорил, во-первых, потому, что план «Вейс» о нападении на Польшу был принят гитлеровским командованием и Гитлером в марте 39 года, когда ничто еще не предвещало вот такого вдруг шанса возникшего, о том, чтобы заключить пакт о ненападении с Гитлером. Окончательное решение о дате, которая сначала была 26 августа, было принято до заключения Пакта Молотова-Риббентропа. Следующее. Мне бы хотелось бы также сказать, что очень важно, действительно, обращаться только к документам и источникам. Мемуары любого государственного деятеля, даже Черчилля, если они не снабжены ссылками на документы, являются, по учению истфаков всего мира, не документами, источниками, а сопутствующими материалами важными, которые лишь погружают в контекст и в мышление этих деятелей, которые помогают нам интерпретировать документы, потому что мы понимаем их мировоззрение. Поэтому то, что мы привели…

Сванидзе: Наталья Алексеевна, у вас минута времени осталась.

Нарочницкая: Да. Это раз. Во-вторых, Советский Союз вплоть до мая 45 года не был великой державой, едва справлялся с собственным наследием, постоянно борясь с так называемой внутренней контрреволюцией, повергая себя в репрессии, поэтому он угрожать вообще никому не мог, это было ясно. Коммунистическая идеология и страх перед революцией, действительно, были очень велики. Так вот, если бы не этот пакт… Сталин знал прекрасно, что если Гитлер нападет на Советский Союз сначала, а не сначала на Западную Европу и Польшу, то — у меня вот здесь, в этих книгах процитирован закрытый доклад Рузвельта своему кабинету — Соединенные Штаты и англосаксы вмешиваться не будут, пока стороны не истощат друг друга до предела, и вмешаются лишь тогда, если вдруг кто-то из двух воюющих, так сказать, континентальных держав начнет становиться господином Евразии.

Сванидзе: Я вам добавляю 20 секунд.

Нарочницкая: так вот, если бы этот… Этот пакт, безусловно, поменял расписание войны, то, что она будет на два фронта — и на Западе, и на Востоке — было ясно всем. И поэтому это — крупнейший провал британской стратегии за весь XX век, и только поэтому этот пакт демонизируют до сих пор и переводят стрелки часов с Мюнхенского сговора на этот пакт для того, чтобы вот сейчас, в русле нынешней идеологии объявить СССР таким же отвратительным тоталитарным монстром,

Сванидзе: Спасибо

Нарочницкая: как гитлеровская Германия.

Сванидзе: Спасибо, Наталья Алексеевна, спасибо. Сейчас короткий перерыв, осле которого мы вернемся в студию.


Сванидзе: В эфире «Суд времени» — «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» Итак, мы продолжаем второй день слушаний.

Наталья Алексеевна, у меня к вам есть уточняющий вопрос: ускорил ли пакт начало Второй мировой войны? Мы все — специалисты и люди, которые интересуются предметом в большей или меньшей степени профессионально — знаем обстоятельства подписания этого пакта. Вот этот обмен телеграммами между Молотовым и Риббентропом, этот ускоряющий, такой энергетический «звонок» — телеграмма Гитлера, когда он просил от Сталина ускорить приезд Риббентропа в Москву для подписания пакта, перенести этот приезд с 25–26 числа, о чем говорил Сталин, на 22-е, максимум 23-е, о чем просил его Гитлер. И Сталин согласился. Гитлер спешил, потому что он знал, что 1 сентября он должен напасть на Польшу, ему нужно было как можно быстрее подписать этот договор, и Сталин пошел ему навстречу, договор был подписан в ночь с 23-го на 24 августа 39 года, после этого был банкет, на котором Сталин сказал: «Мы знаем, как германский народ любит своего фюрера и я хочу поднять тост за его здоровье». После этого, вернее, еще до этого, накануне приезда Риббентропа, но когда он уже был согласован, Гитлер встречался с дипломатами немецкими и сказал: «Дело в шляпе — теперь мы гарантируем себе благоприятную позицию России в случае любого конфликта, и дорога для наших солдат расчищена». И в этот день, а это именно было 22 августа, за день до подписания. Был дан окончательный приказ на начало Второй мировой войны, на нападение на Польшу. После этого, уже после этого, когда Советский Союз вошел в Польшу… Я приведу вам телеграмму, которую… вернее, это не телеграмма, а это позиция, которую Молотов просил немецкого посла в Москве Шуленбурга передать министру иностранных дел Риббентропу. А позиция была такая — речь шла об объяснении Советским Союзом вхождения в Польшу — позиция была тонкая, потому что в Польшу-то вошли, восточную-то Польшу захватили, а нужно было объяснить это миру. И Молотов говорил, что… и наша официальная позиция была, что мы освобождаем поляков, а немцы говорят: «Секундочку, ребята! Мужики! Это от кого? От нас? А мы с вами что, не союзники? Мы с вами только что договор не подписали? И вы от нас освобождаете? Нет, ребята, вы либо крест снимите, либо штаны наденьте — вот от нас освобождать не надо». И тогда Молотов передал Риббентропу через Шуленбурга, что предлог… — я цитирую дословно: «предлог введения войск — защиты белорусов и украинцев, конечно же обиден для немцев», — говорит Молотов, но он просит германское руководство принять во внимание сложное положение советского правительства, потому что советское правительство — я повторяю, я дословно цитирую: «советское правительство должно оправдать свое вмешательство для заграницы, чтобы не выглядеть агрессором». Вот, дословно я цитирую. Вот, пожалуйста, теперь скажите мне, не значит ли все это ускорение пактом Второй мировой войны?

Нарочницкая: Нет, это не значит ничего абсолютно, это лишь… вы лишь обнажили теневую архивную сторону любой внешней политики любого государства. Есть внешнеполитическая идеология и программа — то, как подается это: под флагом ли прав человека Ирак бомбят Соединенные Штаты… Знаете, внутренние разработки совсем по-другому — а там так: мы берем это, это, нефтяные вышки будут наши, и так далее, и так далее. А внешняя-то — права человека.

Сванидзе: То есть вы считаете, что это не означает ускорение?

Нарочницкая: Нет. Это означает… К ускорению именно это не имеет отношения, это…

Сванидзе: А вот эта…

Нарочницкая: это имеет отношение…

Сванидзе: спешка Гитлера, спешка Гитлера, то, что

Нарочницкая: к цинизму нашей идеологии, когда любой акт, нужный для национальных интересов страны, чтобы отодвинуть войну против собственной страны, нужно было обрамлять вот интересами либо мировой революции или рабочего класса и так далее. Если бы этого не произошло? Почему лорд Галифакс…

Сванидзе: Наталья Алексеевна, если можно, скорее,

Нарочницкая: Почему лорд Галифакс…

Сванидзе: потому что у нас нет возможности для столь

Нарочницкая: через месяц после ввода войск в так называемую вами Восточную Польшу, а на самом деле — на территорию Западной Украины и Белоруссии, выступая в Палате общин, и потом Черчилль, через два дня — в Палате лордов, — сказал: «мы…

Сванидзе: 10 секунд, Наталья Алексеевна, извините.

Нарочницкая:…мы не осуждаем эти действия, потому что, во-первых, Гитлер сам начал первый. А во-вторых, это та самая линия, которую мы предлагали для границ после Первой мировой войны — линия лорда Керзона». Польши как государства не существовало,

Сванидзе: Черчилль… Наталья Алексеевна, вы знаете,

Нарочницкая: правительство капитулировало,

Сванидзе: вы знаете, что потом сказал Черчилль…

Нарочницкая: мы спасли десятки тысяч евреев

Сванидзе: Спасибо, я понял вас

Нарочницкая: на этой территории, иначе бы они все погибли бы в топке.

Сванидзе: Вы считаете, что цель Сталина была спасти евреев?

Нарочницкая: Нет, безусловно, нет. Безусловно, нет.

Сванидзе: Спасибо.

Нарочницкая: Цель Сталина была — воспользоваться ситуацией, для того чтобы отодвинуть войну против собственной страны, играя на противоречиях, да еще воспользоваться шансом, чтобы восстановить

Сванидзе: Еще раз я повторю..

Нарочницкая: территорию собственной державы,

Сванидзе: Наталья Алексеевна, извините

Нарочницкая: утраченную в 18 году.

Сванидзе: Наталья Алексеевна, извините, я вынужден вас прервать.

Нарочницкая: Цинизм его велик

Сванидзе: Наталья Алексеевна…

Нарочницкая: но не больше,

Сванидзе: извините, мне острый нож…

Нарочницкая: чем цинизм лорда Саймона.

Сванидзе: …острый нож, но время ограничено передачи. Я еще раз задаю четкий вопрос и требую односложного ответа: итак, вы считаете, что пакт, со всеми приведенными мною цитатами, фактами, не ускорил начало Второй мировой войны?

Нарочницкая: Вторая мировая война,

Сванидзе: Не ускорил?

Нарочницкая: по моему глубокому убеждению, началась, когда Италия применила… погубила 200 тысяч…

Сванидзе: 1 сентября, нападение на Польшу не ускорило?

Нарочницкая: Нет. Оно…

Сванидзе: Спасибо, спасибо.

Нарочницкая: Оно лишь создало условия, при которых Советский Союз мог подготовиться к войне.

Сванидзе: Наталья Алексеевна, спасибо, меня интересовал ваш односложный ответ, спасибо.

Нарочницкая: Нападение на Польшу, так или иначе, было бы.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас. Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Наталья Алексеевна, правильно вы тут сказали: Сталин уничтожил собственных генералов, и это дало Гитлеру ощущение, что он может легко разделаться с Красной армией. Ну мерзавец Сталин, правда? Мы не будем с вами его защищать здесь, верно, не станем?

Кургинян: Я не знаю, можно ли такие же термины применять по отношению к другим политическим деятелям.

Млечин: Можно, к Гитлеру запросто можете.

Сванидзе: Можно по отношению к лю…

Кургинян: Это один из наших политиков,

Сванидзе: По отношению…

Кургинян: между прочим, большей частью…

Сванидзе: По отношению…

Кургинян: …общества поддерживаемый.

Сванидзе: бога ради, но по отношению, по отношению…

Кургинян: если вы поддерживаете, я вам крайне сочувствую, Наталья Алексеевна не поддерживает, если говорит, что он уничтожил собственный генералитет.

Сванидзе: …и считаю, что по отношению к человеку, который убил миллионы людей, этот термин подходящий.

Кургинян: Я считаю, что этот термин выводит историческую дискуссию на совершенно другое пространство, и я лично в этом отказываюсь участвовать.

Сванидзе: Ну, вы можете отказываться присоединяться к мнению Леонида Михайловича. Это естественно.

Кургинян: Нет,

Сванидзе: Это ваше право.

Кургинян: Я считаю, что…

Млечин: Не дают нам с вами поговорить, Наталья Алексеевна.

Кургинян: …использование, использование хамских терминов по отношению к российским политикам, между прочим, умершим, и по отношению к людям, которые шли «За Родину, за Сталина»,

Сванидзе: Умерли все.

Кургинян: являются недопустимым

Сванидзе: Умерли уже очень многие:

Кургинян: Вот именно,

Сванидзе: …мы живем в XXI веке

Кургинян: …вот именно. Вы нас останавливали, когда кто-то применял избыточную риторику по…

Сванидзе: Правильно!

Кургинян: …отношению… Вот я сейчас останавливаю господина Млечина, чтобы он не применял эту риторику, а если он на ней настаивает, я в дискуссии участвовать не могу.

Сванидзе: Леонид Михайлович, вы настаиваете, или данном случае… измените, измените…

Млечин: Нет. Я вообще обращаюсь к Наталье Алексеевне, с которой мы сейчас просто…

Сванидзе: Хорошо,

Млечин: …абсолютные единомышленники.

Сванидзе: …сойдемся на этом.

Млечин: И она сказала, что Сталин уничтожил…

Кургинян: Может быть, нам и всем остальным покурить?

Млечин: Вы можете, а Натальей Алексеевной я с удовольствием останусь один на один.

Сванидзе: Нет, нет, Леонид Михайлович задает вопрос свидетелю защиты. Он имеет на это право.

Кургинян: Но мы при этом присутствуем, наши потребности(?) не должны быть задеты.

Млечин: В третий раз попытаюсь задать вопрос. Наталья Алексеевна, мы с вами согласны оба — вы это сказали, — что Сталин уничтожил командный состав Красной армии и это, возможно, спровоцировало Гитлера на нападение на Советский Союз, и я с вами абсолютно согласен. И, конечно, вы не станете в этом защищать Сталина и говорить, что да, он правильно это сделал. Скажите мне, вот, чисто по-человечески… Вслед за Пактом Молотова-Риббентропа ведь был другой договор. Риббентроп — еще министр иностранных дел Германии — еще раз прилетел в нашу страну, и подписали новый договор под довольно страшным и неприятным для меня названием «Договор о дружбе и границе». О дружбе! Между Советским Союзом и нацистской Германией. О дружбе! — он подписал этот договор. И это накладывает такой какой-то ужасный отпечаток. Ну я хочу сказать, что вот мы с вами не отвечаем…вот ей-богу, мы в этих переговорах не участвовали, мы в кабинете Сталина не были и Риббентропу руку не пожимали, почему мы должны сейчас это защищать? Почему вы защищаете Пакт Молотова-Риббентропа? Я прошу прощения, абсолютно личный вопрос.

Нарочницкая: Хорошо. Хорошо. Во-первых, я защищаю историю, факты и я защищаю интересы собственной страны, которой — не интересов, а этой страны, вот той страны — просто бы не осталось, если бы не этот своевременный, циничный, но увы, оставшийся единственным возможным акт. Если бы не было этого пакта, Гитлер напал бы на нас через Литву и прибалтийские страны, потому что…

Млечин: Извините, ради бога, я вас не прерываю…

Нарочницкая: …мы бы…

Млечин: …можно я уточню…

Нарочницкая: …англосаксы, да, англосаксы бы, конечно, не позволили Гитлеру завоевать от Буга до Тихого океана, они бы били его, но на нашей территории, загоняя нас в тундру. Япония, которая была обескуражена этим пактом, поняла, что нельзя напасть. Тогда Гитлер ей сказал…

Сванидзе: Я прибавляю 20 секунд, я прошу прощения, не больше.

Млечин: Я отдам свое время, ради бога, Наталья Алексеевна, только…

Нарочницкая: Сталин…

Млечин: Я прошу прощения, можно уточнить…

Нарочницкая: Не надо идеологией подменять историю.

Млечин: Можно я уточню ваш ответ?

Нарочницкая: Демоны революции, тем не менее, оказывались во главе нашего государства, которое было признано другими государствами, меня не беспокоит то, что договор называется «Договор о дружбе». На гитлеровских балах во время приемов вальсировали точно так же посланники и послы Британии и так далее, и так далее…

Млечин: Ну, правда, «о дружбе» договор никто не подписал.

Нарочницкая: Есть типы договоров, которые…

Млечин: Наталья Алексеевна, я хотел просто одну вещь спросить.

Нарочницкая: …степень обязательности

Млечин:. Наталья Алексеевна, скажите, пожалуйста, Вы сказали: если бы не был подписан пакт, Гитлер в 39 году вслед за Польшей напал бы на Советский Союз…

Нарочницкая: Да.

Млечин: Вам известен хотя бы один документ немецкий — Верховного командования вермахта, командования сухопутных сил –

Нарочницкая: Полно.

Млечин: …о подготовке нападения на Советский Союз?

Нарочницкая: Полно.

Млечин: 39 года?

Нарочницкая: Полно.

Млечин: Ни одного!

Нарочницкая: Более того,

Млечин: Ни одного!

Нарочницкая: …мне известны документы, полностью свидетельствующие о двурушнической позиции прежде всего англосаксов…

Млечин: Да при чем тут англосаксы? Немцы не могли напасть — армия была не готова, после кампании 39 года против Польши…

Нарочницкая: Гитлер записал…

Млечин: …Гитлер воевать ни с кем не мог

Нарочницкая: Гитлер записал в июле в своем дневнике…

Сванидзе: В июле какого года, Наталья Алексеевна?

Нарочницкая: 39-го. Запад глуп и туп. Если он не понимает, что все, что я делаю, направлено прежде всего против Советского Союза, и не хочет мне дать возможность напасть на Польшу, потому что я все равно ее возьму, я пойду другим путем: я договорюсь в Советском Союзе о временном ненападении, разгромлю сначала Запад и со всей полученной мощью потом разделаюсь…

Сванидзе: Спасибо.

Нарочницкая: …с Советским Союзом. Это записано у Гитлера.

Сванидзе: Спасибо.

Нарочницкая: У Геббельса записано: нельзя потерпеть на Востоке такого…

Сванидзе: Наталья Алексеевна, спасибо.

Нарочницкая: …огромного государства.

Сванидзе: Наталья Алексеевна, спасибо. Спасибо. Значит, на самом деле все, что здесь говорится, об этом сказал, как пелось в песне Высоцкого: «Черчилль в 18 году». Но не в 18-м, а много позже, когда Черчилль сказал, что тактика — это было как раз во второй половине 30-х годов — он сказал, что тактика Гитлера — поодиночке, поодиночке. Гитлер понимал, что он не может одновременно воевать с Англией и Советским Союзом, поэтому в данном случае он пошел на союз с Советским Союзом, чтобы обескровить Англию, а потом напасть на Советский Союз. Это была тактика Гитлера.

Ну, как я и ожидал, двумя днями слушаний по теме Пакта Молотова-Риббентропа ограничиться не удастся, и завтра у нас будет третий день слушаний на эту тему. А сейчас — короткий перерыв. После которого я предоставлю сторонам возможность произнести заключительное слово по этому дню слушаний.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Пожалуйста, заключительное слово сторон по сему дню слушаний. Прошу, сторона обвинения, Леонид Михайлович, коротко.

Млечин: Можно было бы даже говорить, что Сталин довольно ловко провел все эти дипломатические игры 39 года, если бы не трагический итог этих игр, если бы он и в самом деле сделал так, чтобы в 41 году Красная армия не потерпела такой ужасной катастрофы лета 41 года. Я не знаю, напал ли бы Гитлер на Польшу, если бы не Пакт Молотова-Риббентропа, если бы он боялся Сталина. Он точно — Гитлер — не напал бы в 40 году на Францию, имея в тылу враждебную Польшу и Советский Союз, и точно в 41-м не напал бы на Советский Союз, имея в тылу враждебную Францию и Англию. В 39 году, осенью, вермахт ни в коем случае не мог напасть на Советский Союз, такая задача и не ставилась никогда. В 39 году вермахт был значительно слабее Красной армии, чего не скажешь о 41 годе, когда он сравнялся в мощи с Красной армией. В 39 году вермахт едва осилил войну с Польшей. После этой кампании небольшой Гитлер не смог напасть на Францию, как он хотел, а вынужден был отложить до мая 40 года, потому что его авиация лишилась всего запаса бомб…

Сванидзе: Время истекло, Леонид Михайлович.

Млечин: …значительная часть бронетехники вышла из строя, и производство бронетехники осенью 39 года упало вдвое. Таким образом, Пакт Молотова-Риббентропа оказался причиной трагедии 41 года. Благодарю вас, ваша честь.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу вас.

Кургинян: Нам говорят о трагическом итоге в качестве первой стадии войны, да, первого года или первого полугодия этой войны. Да, это трагический итог. Это трагический итог, его никто не будет оспаривать. Но если бы эти полтора года не были получены, если бы эта отсрочка не позволила нам хотя бы добиться двух-трех тысяч тяжелых танков и всего остального, то этот трагический итог был бы другим. Если бы мы не получили эту отсрочку, то мы бы столкнулись с блоком англо-французским и немецким против себя. Если бы мы не сделали тогда того, что мы сделали, то здесь сейчас никто бы в этом зале не сидел, и война бы кончилась не трагическим итогом в виде великой победы, за которую заплачена ужасная цена, а полным разгромом и геноцидом нашего населения. Вот что мы считаем, и мы это будем доказывать дальше.

Сванидзе: Спасибо.

Мы сейчас прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушания по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» будут продолжены в 21 час.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, тоже будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?»

Сегодняшняя тема больная, потому что она сплетена с таким великим испытанием нашей истории, как война. Шоковое, трагическое начало войны вынуждает снова и снова думать о том, каковы были истинные планы Сталина, и какую роль в них играл пакт с Гитлером. Чем дальше, тем больше становится ясно, что вопросы безопасности страны не были в числе первоочередных для Сталина. Его увлекали собственные геополитические проекты.

Мы запускаем наше телевизионное голосование. Номера телефонов вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Германия атаковала приграничные территории СССР от Балтийского до Черного моря, при том, что между Советским Союзом и Германией действовал договор о ненападении — знаменитый Пакт Молотова-Риббентропа. Сегодня многие историки склонны считать, что этот документ не мог предотвратить войну, но, в то же время, Сталину удалось выиграть время: нападению на Советский Союз в 39-м Адольф Гитлер предпочел захват Западной Европы. Тем не менее, ряд западных историков склонны представлять прагматизм советского руководства трусостью и предательством бывших партнеров по антигерманской коалиции. До сих пор в адрес Сталина звучат обвинения в сотрудничестве с Германией накануне войны. Однако оппоненты уверены: фактор нравственности не имеет никакого значения, когда речь идет о судьбе огромной страны. По их мнению, Пакт Молотова-Риббентропа спас Советский Союз. Был ли у советского руководства, которое к тому времени осталось без западной поддержки, выбор — голыми руками бросаться на врага или полтора года готовиться к неизбежному нападению? И мог ли договор о ненападении предотвратить войну в СССР?

Сванидзе: Сейчас я предлагаю ознакомиться с фрагментами Договора о ненападении с Германией. И фрагментами из секретных протоколов к нему.

Из договора о ненападении между Германией и СССР:

Обе Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами.

В случае если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу.

Настоящий договор заключается сроком на десять лет.

Из секретного дополнительного протокола:

В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих прибалтийским государствам (Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве), северная граница Литвы будет являться чертой, разделяющей сферы влияния Германии и СССР.

В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих Польскому государству, сферы влияния Германии и СССР будут разграничены приблизительно по линии рек Нарев, Висла и Сан.

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний. Первый вопрос сторонам: Позволил ли Пакт Молотова-Риббентропа подготовиться СССР к войне с Германией? Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, вам слово.

Млечин: После заключения этого пакта, о котором мы говорим уже третий день, обе стороны готовились к войне и знали, что она неминуема — и Советский Союз, и Германия. Вопрос в том, кто подготовился лучше. В 39 году по всем объективным показателям Красная армия была сильнее вермахта. Тут в один из дней возник вопрос, такой прозвучал вопрос: сколько бы людей наших погибло, если бы в 39 году схватились Германия и Советский Союз? Я не знаю, но могу сказать точно: меньше, чем в 41-м. Это время, говорят, Сталин использовал для подготовки. Использовал, использовал, конечно. Страна делала все, что могла. Но Гитлер-то сделал больше, ему эта передышка дала больше. Во-первых, он уничтожил всех своих врагов в Европе, если в 39 году там было мало друзей, кроме Италии, пожалуй, я не знаю, Румынии, может быть, к 41 году практически вся Европа была под властью Гитлера и только островная Англия ему противостояла. Ситуация геополитическая изменилась не в пользу Советского Союза. И да, мы победили в этой войне. С моей точки зрения, мы не могли не победить. Советский Союз, конечно, могущественнее держава, чем Германия, и тот факт, что мы потеряли так много людей, — это преступление Сталина, этого не должно было быть. Он плохо использовал это время. Более того, он это еще время использовал для помощи Германии. Ведь эти полтора года Советский Союз снабжал Германию тем сырьем, без которого военная промышленность Германии не смогла бы работать.

Теперь, если можно, я задам этот вопрос Александру Владимировичу Панцову, профессору, доктору исторических наук. Скажите, пожалуйста, Александр Владимирович, итак, дал ли Пакт Молотова-Риббентропа Советскому Союзу возможность подготовиться лучше к войне, которая была неминуема?

Панцов: Ну, я бы ответил на этот вопрос отрицательно и хотел бы привести некоторые цифры вначале, а потом — буквально, пару тезисов, и все.

Конечно, я с вами совершенно согласен, что полтора года Советский Союз использовал для того чтобы улучшить показатели в тяжелой металлургии, промышленного производства, и естественно, они не терялись впустую. Но дело в том, что, во-первых, в 39 году — мы все время почему-то говорим о возможности войны Советского Союза с Германией в 39 году –

Сванидзе: У вас полминуты.

Панцов: …в 39 году не было такой возможности. Достаточно посмотреть на карту — почему-то все об этом забывают: Советский Союз ни с какой Германией не граничил — посередине была Польша. И поэтому вопрос шел именно о Польше. Англия и Франция хотели сохранить Польшу, а Советский Союз поделил Польшу с Германией и привел границу как раз к Германии.

Млечин: Своими руками лишил себя буфера.

Панцов: Да, конечно, конечно, своими же руками лишил себя буфера, и, естественно, немцам… потом оккупировал Прибалтику, и, естественно немцам было гораздо удобнее напасть на Советский Союз сейчас, после этого.

Сванидзе: Время, время истекло, 20 секунд вам добавляю.

Панцов: Советский Союз захватил Северную Буковину, тем самым дал толчок тому, что бы мы сотрудничали с немцами и стали поставлять им нефть. Только один факт, одна цифра: в 39 году в Германии было 52 с половиной дивизии, в Советском Союзе было 147 дивизий в то время, а в 41 году в Германии было 166 дивизий, а в Советском Союзе 190 дивизий. Я могу привести и другие данные по тяжелому вооружению, по самолетам и так далее. И видно, что за это время Германия намного, в несколько раз улучшила свои показатели в вооружении и, конечно, была подготовлена гораздо лучше к нападению на СССР.

Сванидзе: Спасибо.

Панцов: Но, еще раз повторю: в 39 году не стояло такого вопроса.

Сванидзе: Спасибо, Александр Владимирович. Прошу вас, Сергей Ервандович. Сторона защиты может задать вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Потери начала войны — это тема отдельной передачи: потери как бы на первом этапе Великой Отечественной войны — объективно обусловленная жертва или ошибка Сталина, да? Мы не будем сейчас так это обсуждать, мы только понимаем, что если бы, как у нас тут сказали, «одна островная держава», а тогда это называлось «величайшая держава мира, держава номер один», Великобритания, Америка только готовилась стать державой № 1, не оказалась бы в условиях непримиримого конфликта с Германией, в который потом оказалась включена поэтому и Америка, да, то наши потери были бы несоизмеримо больше. И что оказалась она туда включена за счет той реал-политики, при которой начался конфликт между Германией и Англией, а он мог бы не быть. Вот, это понятно.

Теперь мы обсуждаем, как использовал время Советский Союз для подготовки к войне. Это военно-техническая проблема, и я прекрасно понимаю, что все историки не обязаны знать каждый день и каждое число, но я просто спрашиваю: вот, в принципе, военно-технические задачи на первые три пятилетки вы представляете себе? То есть, представляете себе, что на первую пятилетку была поставлена задача выиграть в маленькой войне, во вторую пятилетку — на одном театре военных действий, и только на третью пятилетку, которая кончалась в 42 году, задача была поставлена — быть полноценным геополитическим государством. Вы это…

Панцов: Я согласен, да.

Кургинян: …согласны? Согласны, хорошо. Значит, как вы думаете… Нет-нет, опять, не думаете… Согласны ли вы — вот мне так очень… кажется, что это такая вещь…что, так сказать, к концу, только концу 39 года были доведены до производства — только доведено до производства — производство средних и тяжелых танков Т-34 и КВ, а также самолетов-штурмовиков ИЛ. Согласны ли вы, что дата доведения до производства — 39 год.

Панцов: Я согласен.

Кургинян: Согласны ли вы, что только 3–4 года, никак не меньше, нужно для того, чтобы от стадии доведения до производства до серийного выпуска довести?

Панцов: Ну, кто спорит.

Кургинян: Так. Значит, только к 42 году по-настоящему могли развернуть эти вооружения. Согласны ли вы, что Танк Победы и все остальные, так сказать, те средства, с помощью которых мы вели войну, оказались реально, так сказать, задействованы хотя бы в количестве, там, КВ — 639 (говорю по памяти), Т-34 — 1250, только к 41 году.

Панцов: Да.

Кургинян: Значит, мы должны сделать вывод, что, начиная войну раньше, мы оказались бы без этих вооружений, мы оказались бы с конницей, легкими танками и так далее. Это же арифметически следует. Согласны вы с этим?

Панцов: Нет. Дело…

Кургинян: Почему? Можно еще одну вещь? Приведите доказательство. Приведите доказательство, которое… Согласны ли вы с этими цифрами? Минометы, 39 год — 4457, 40 год — 38 349. Авиабомбы: 39 год — 2 834, 40 год — 7691. И так далее. По самолетам, бомбардировщикам и танкам я уже назвал, в чем дело — шло перевооружение с легкой техники на ту технику, с которой мы воевали.

Сванидзе: Вы уже задали вопрос, Сергей Ервандович.

Кургинян: Согласны ли вы с этими цифрами?

Сванидзе: Я даю 30 секунд. 30 секунд вам даю, потому что время уже истекло на ответ на вопрос.

Панцов: Да я с цифрами-то согласен. Я с самого начала вам сказал, что Советский Союз, конечно, использовал время для того, чтобы нарастить свои вооружения, кто же спорит-то с этим?

Кургинян: Нет, вот если бы без этих вооружений он воевал, что бы было?

Панцов: Да, во-первых, я возвращаюсь к тому же самому вопросу, на который вы не ответили. Я не знаю, имею ли я право задавать вопросы…

Сванидзе: Ну, не вполне, не вполне.

Панцов: Но в 39 году…

Кургинян: Не имеете, но я полностью… Я отвечу на вопрос.

Панцов: Почему вы считаете…

Сванидзе: Не вполне. Вы можете задать риторический вопрос.

Панцов: Почему вы считаете, что в 39 году Германия должна неминуемо была напасть на Советский Союз?

Кургинян: Я так не считаю. Я считаю совершенно

Панцов: Тогда почему мы ведем речь о том,

Кургинян: Отвечаю вам: я так не считаю…

Панцов: …что Германия должна была воевать с Советским Союзом?

Кургинян: Я считаю, что в 39 году могла возникнуть ситуация, при которой, так сказать, возникла бы договоренность между Англией, а значит и всем остальным, и Германией, она неминуемо могла возникнуть. Мы оказались бы в изоляции. Оказавшись в изоляции, мы стали бы тут же жертвой агрессии. Я не знаю при этом была ли бы оккупирована Польша,

Панцов: Через Польшу?

Кургинян: …или Польша пропустила бы войска

Панцов: Ну зачем же так?

Кургинян: Но ясно же вам, что она бы их пропустила.

Панцов: Да это не так совершенно!

Сванидзе: Спасибо. Спасибо.

Кургинян: Ну зачем же так?

Панцов: Ну зачем же так вы-то допускаете? Вы сами говорите о фактах, а потом говорите о гипотезах.

Сванидзе: Спасибо, спасибо.

Кургинян: Если Англия и Германия заключают договор, а Польша — союзница Англии, она не пропускает войска?

Сванидзе: Спасибо, спасибо.

Панцов: Ну я не понимаю…

Сванидзе: Сергей Ервандович, Сергей Ервандович, я должен сказать, что то, что вы говорите…

Панцов: Вы совершенно о другом говорите.

Сванидзе: Секундочку, то, что вы говорите, глубоко гипотетично. Есть хоть одно основание полагать, что Германия могла вступить в военный союз с Англией против России и напасть на Россию в 39 году?

Кургинян: Конечно.

Панцов: Да нет таких…

Сванидзе: Какое?

Панцов: Да нет таких…

Кургинян: Что вы здесь называете фактами?

Сванидзе: Что угодно — факты. Фактами я называю факты.

Кургинян: Я знаю, что Политбюро…

Сванидзе: До 40 года нет…

Кургинян: Да.

Сванидзе: …ни одного упоминания о том вообще, письменного и документального, что Гитлер собирался… он скрывал… может быть у него это было, наверняка было в голове, собирался, но ни в каких документах этого не было,

Кургинян: Но вот то, что…

Сванидзе: а уж Англия-то вообще ни при чем.

Панцов: Более того,

Кургинян: Вы с этим 13-томником знакомы, который выпустили в Баварии.

Сванидзе: Я знаком с 13-томником.

Кургинян: Знакомы? Вы читаете по-немецки?

Сванидзе: Нет, по-немецки я не читаю.

Кургинян: Вам его переводили? Не важно! Но смысл заключается в том, что такие факты есть. Это первое.

Сванидзе: Какие? Нет таких фактов.

Кургинян: И второе. Самое главное без всяких фактов заключается в том…

Сванидзе: Нет, без всяких фактов ничего не может быть, Сергей Ервандович.

Панцов: Николай Карлович, милый, дорогой…

Сванидзе: …можно предположить все что угодно, и что Америка с ними вступила бы в войну…

Кургинян: Вы можете вставлять любые шпильки и перебивать меня как угодно, но я знаю твердо, что я считаю, и я то, что я считаю, доведу до сведения, понимаете

Сванидзе: Да нет, доведите то, что вы считаете, но меня интересует…

Кургинян: я вот это и делаю

Нарочницкая: Задайте мне вопрос, я приведу вам…

Сванидзе: чтобы то, что вы считаете, соответствовало бы хоть каким-нибудь историческим фактам, понимаете.

Панцов: Да в 38 году Литвинов говорил, что мы прекрасно понимаем, что Гитлер решает…

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович. Я вам как раз сейчас хочу предоставить слово. Ваш тезис, ваш свидетель. Прошу вас.

Кургинян: Вот я хочу сказать одно, что достаточно одного того, чтобы Германия и как бы Англия, а также все остальные страны оказались в союзе или даже в ситуации нейтралитета — и нам конец! Нам конец, все! В этом смысле то, что называется преступлением, сговором и всем прочим, — есть величайшее достижение дипломатии и военно-стратегической мысли. Теперь… Это моя позиция. Теперь я хочу спросить…

Сванидзе: Сергей Ервандович, извините меня, но на улице, на улице можно подойти к человеку, исходя из того, что, кто его знает, может, у него в кармане нож и он сейчас вас им пырнет, и на всякий случай дать ему кирпичом по голове.

Кургинян: Николай Карлович, это оригинальнейшая вещь…

Сванидзе: Сергей Ервандович, на всякий случай, от греха, от греха…

Кургинян: Я же называю вам факты за фактами, а вы блистаете иронией, блистаете.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, продолжайте.

Кургинян: Итак. Теперь я хотел бы спросить Михаила Мельтюхова. Скажите, пожалуйста, как вы считаете, мы воспользовались этим временем или нет?

Мельтюхов: Ну, в данном случае…

Кургинян: Эффективно воспользовались или нет?

Мельтюхов: На мой взгляд, мы здесь должны перечислить целый ряд факторов, которые как раз и составляли содержание, да, вот этого вот периода действия советско-германского договора. Прежде всего, Советский Союз, как мы уже сегодня говорили, смог вернуть в свой состав Прибалтику, Западную Украину и Западную Белоруссию, Бесарабию, Северную Буковину, то есть, соответственно, те стратегические регионы, которые, безусловно, повышали его обороноспособность и создавали новые условия для развертывания советских вооруженных сил в случае войны с Германией. В ходе этих событий Красная армия получила реальную практику сосредоточения на театре военных действий, развертывания, ведения боевых действий, особенно в Финляндии. Естественно, на этой основе происходила реконструкция советских вооруженных сил, какие-то, так сказать, слабые места пытались расшивать, и так далее, и так далее. Как здесь уже говорилось, происходило формирование новых воинских частей и соединений, в том числе, кстати сказать, танковых, и так далее, и так далее. Сокращалась кавалерия, то есть, здесь такой очень сложный процесс модернизации советских вооруженных сил. Плюс еще и вот та проблема перевооружения, о которой здесь говорилось. Третий фактор — это фактор экономический. Мы с вами тут уже тоже затрагивали вопрос о том, что были взаимные поставки Германии и Советского Союза, и я здесь должен напомнить, что Советский Союз поставлял Германии, в основном, сырье в ограниченных масштабах, а Германия поставляла Советскому Союзу как раз технические различные изделия, начиная от станков и кончая различными образцами военной техники, что, безусловно, способствовало развитию советской экономики, в том числе и военного производства. И в этом смысле, конечно, вот те успехи, о которых сегодня говорилось, в плане, так сказать, запуска в производство новых образцов и их доведения до армии, это, конечно, большой, мне кажется, выигрыш. И кроме того, мне кажется, мы с вами должны еще вспомнить и о том, что вот в общем глобальном контексте вот эта вот позиция Советского Союза — невоюющего и постепенно усиливающегося — конечно же привлекала внимание англичан, прежде всего, которые были, как мы с вами помним, заинтересованы в том, чтобы немцы где-нибудь еще повоевали, кроме как блокировать британские острова. И как мы с вами помним, в 40 году…

Сванидзе: Время истекло, если можно, завершайте.

Мельтюхов: Да, я заканчиваю. Начинается как раз вот прощупывание англичан: что они могут получить от Советского Союза, если вдруг дело дойдет до войны между Германией и Советским Союзом. Так что, на мой взгляд, это достаточно серьезные выигрыши…

Сванидзе: Спасибо.

Мельтюхов: …хотя, конечно, были и ошибки.

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу вас. Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Михаил Иванович, конечно, вопроса нет, конечно, полтора года старались и делали, что могли. Вопрос вот в чем: кто использовал лучше? Кто больше выиграл? Кто больше приобрел и кто больше потерял за эти полтора года, за это время, прошедшее после Пакта Молотова-Риббентропа и до 22 июня 41 года. Все-таки есть такое ощущение, что Гитлер приобрел больше. Я еще раз повторю, что этот такое. Он сокрушил всех врагов, и фактически не оставалось союзников у Советского Союза на случай войны, да? Он… да, конечно, наши войска в коротких кампаниях в Польше и не очень удачной войне с Финляндией приобрели определенный опыт, но вермахт-то больше приобрел опыта. Кроме того, Гитлер сумел мобилизовать ресурсы большей части Европы и воспользовался нашими поставками. Нет ли ощущения… Ведь мы о чем говорим? Нет ли ощущения, что все-таки это было мнимое… что мы отсрочили, и мы благодаря этому выиграли? Гитлер выиграл-то, нет?

Мельтюхов: Леонид Михайлович, вы меня простите, ради бога. Насколько мы с вами помним, войну все-таки выиграл Советский Союз, и вот с этой точки зрения…

Млечин: Он же мог выиграть это меньшей ценой. Да Гитлер вообще…

Мельтюхов: Подождите…

Млечин: …не должен был нападать на нашу страну при наших-то масштабах.

Мельтюхов: А почему же он не знал, зараза, об этом, что он не должен был нападать?

Млечин: А потому что он авантюрист!

Мельтюхов: Взял и напал…

Млечин: Если бы у него вообще что-то было в голове, он бы вообще не начал войну, которая закончилась катастрофой для Германии

Мельтюхов: Правильно. Вот, замечательно.

Млечин: Мы говорили с вами с первого дня…

Мельтюхов: Я с вами в данном случае полностью согласен.

Млечин: …это чудовищный авантюрист! Конечно!

Мельтюхов: Вот, к сожалению, советское руководство в то время тоже считало, что Гитлер не такой вот авантюрист, как мы сейчас знаем…

Млечин: Да, да.

Мельтюхов: …и не полезет он воевать просто так. Это была, к сожалению, очень серьезная ошибка, в том числе, кстати, и ошибка советской разведки, да?

Млечин: Сталинская, в основном, сталинская.

Мельтюхов: Хорошо, сталинская, какая разница, дело-то не в этом. Но вы поймите, что с точки зрения вот именно выигрышей глобальных, это все нюансы. В итоге, в итоге Советский Союз оказался среди трех держав, которые определяли структуру мира после второй мировой войны.

Млечин: Но нюанс, знаете… 26–27 миллионов погибших — это нюансом, вы меня извините, конечно, не назовешь.

Мельтюхов: Простите, я…

Млечин: Я просто… Извините, я буквально одну секунду… Я что хочу сказать, наша страна по своему демографическому, промышленному, военному потенциалу превосходила Германию, и война либо вообще не должна была начаться, либо, конечно, немецкие войска должны были быть остановлены у Днепра и разгромлены там, конечно. И значительно меньшими усилиями. Вот об этом…

Мельтюхов: Леонид Михайлович, вот вы помните, говорили в прошлый день о том, что германские генералы отговаривали Гитлера от войны с Францией, да? Вот та же самая ситуация: никто не верил, что немцы быстро выиграют войну во Франции. И вдруг вот этот вот облом весь — Франция упала сразу.

Млечин: Да.

Мельтюхов: Понимаете, немцам удалось создать тогда новейший механизм вот этого нового блицкрига. Никто так еще до немцев не воевал. Это действительно ноу-хау, нравится это нам или нет, это уже другой вопрос. И в этом смысле как раз вот то, о чем вы говорите…

Сванидзе: Время истекает.

Мельтюхов: …неудачи советских войск, да — это как результат того, что мы не умеем пока вот с этим бороться. Мы выиграли за счет того, что

Млечин: Скорее, мы не хотели, вы помните, что Тимошенко говорил: «Ничего на Западе нового, интересного не произошло, учиться не надо». У нас был год с мая 40 года — можно было научиться, согласитесь.

Мельтюхов: Нет, нельзя научиться. К сожалению, это вот та самая ситуация про боксеров — Сергей говорил, да –

Сванидзе: Завершайте, господа.

Мельтюхов: …это практика. Теория — это все замечательно, но как это работает реально? Это можно только…

Сванидзе: Но когда ты с порога даже не хочешь учиться…

Мельтюхов: …выучить.

Млечин: …то это ведет к катастрофе, на мой взгляд.

Сванидзе: Благодарю вас, да. Спасибо. Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжаем наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Сегодня третий день слушаний по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» Мой вопрос сторонам: нравственный фактор соглашения с Гитлером. Существенен ли он для геополитики или не имеет для нее определяющего значения. Слово предоставляется стороне защиты, прошу вас Сергей Ервандович.

Кургинян: Я прошу вывести на экран два доказательства. Сначала из воспоминаний народного комиссара иностранных дел Молотова.

Сванидзе: Доказательство, пожалуйста, защиты.

Материалы по делу.

Из воспоминаний народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Молотова. «Мы знали, что война не за горами, что мы слабей Германии, что нам придется отступать. Весь вопрос был в том, докуда нам придется отступать — до Смоленска или до Москвы… Мы делали все, чтобы оттянуть войну. И нам это удалось — на год и десять месяцев. Сталин еще перед войной считал, что только в 1943 году мы сможем встретить немца на равных…»

Кургинян: Большое спасибо. Теперь Черчилля, если можно.

Сванидзе: Следующее доказательство, пожалуйста.

Материалы по делу.

Уинстон Черчилль о границах СССР: «Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий, с тем, чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи… Им нужно было силой или обманом оккупировать прибалтийские государства и большую часть Польши, прежде чем на них нападут. Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной».

Кургинян: Теперь я сразу передаю слово Наталье Нарочницкой и хочу спросить: вот каково значение все-таки нравственного фактора в геополитике или в реал-политике, что близко.

Нарочницкая: Ну, то, что человек задумывается о нравственной стороне любого поступка, в том числе исторического деятеля, — это говорит о нас хорошо: мы различаем добро и зло, грех и добродетель, и всегда моральная сторона исторического деяния для нас важна. И мы поэтому не были бы русскими, если бы не спорили бы до сих пор о том, кто такой Иоанн Грозный. Англичане никогда не пишут плохо о своем Кромвеле, о Генрихе VIII, французы не пишут плохо о Екатерине Медичи. Но. Почему вдруг вот этот акт Молотова-Риббентропа, и даже пактом его называют, хотя это удовлетворяющий всем критериям международных договоров определенного типа договор о ненападении, демонизируется сегодня как что-то из ряда вон выходящее и аморальное? Со времен Вестфальского мира до Дейтона стороны рисовали границы для других государств, а уж секретный дипломатический вообще только этому посвящены. Наполеон в Тильзите безуспешно пытался Александра I уговорить «проглотить» Пруссию, на Венском конгрессе державы, чтобы не допустить усиления одних держав, прирезали к Швейцарии стратегические горные перевалы, на Берлинском конгрессе после русско-турецкой войны 1877–78 года… значит … помните, Ленин писал: «Грабят Турцию»? — делили территории. Боснию захватила Австро-Венгрия в 1908 году, получила согласие держав. Теодор Рузвельт с Кацурой договорились о том, что Япония оккупирует Корею, а США — Филиппины. На Версале победившие демократические страны, в отличии от большевистской России, про которую они забыли и даже про свои обязательства перед ней, расчленили Австро-Венгрию, притом так: решили, кому можно иметь независимость, кому нельзя, кого, как Галицию, передать от одного хозяина к другому, русинов, вообще, так сказать, разделили, лишили национального самоопределения. В конце концов, Ялта и Потсдам — это тоже решения держав, когда рисовались границы: изменена была итало-французская граница в пользу Франции, Калининградская область передана нам, там, и так далее, и так далее. Может быть, это только в период борьбы тоталитаризма и демократии, как сейчас трактуют все исторические события в бытность Советского Союза, в нашу бытность в форме Советского Союза. Нет! Дейтон, пожалуйста. Сербы победили, их принудили по указанию Джорджа Кеннона — я читала его, опытнейшего патриарха — нарисовали новое территориальное статус-кво и заставили стороны его соблюдать. Поэтому ничего необычного в Пакте Молотова-Риббентропа, если проанализировать вот все такие договоры и прочее, не было. И Соединенные Штаты демократические, за своего Самосу, помните, такой был замечательный диктатор? — пили шампанское на приемах (я работала тогда в Соединенных Штатах)…

Сванидзе: Время истекло, Наталья Алексеевна.

Нарочницкая: …а потом объявили его диктатором, не демократом и скинули, когда мавр сделал свое дело. Поэтому я не защищаю моральную сторону этого договора о ненападении, но то, что он точно не выпадает из ряда обычных дипломатических успехов ценой некоего нравственного компромисса, — это признал Киссинджер в своей книге «Дипломатия», сказав, что искусство, с которым Сталин обвел Британию и сделал этот пакт, могло быть заимствовано из учебника дипломатического искусства XVIII века.

Сванидзе: Спасибо. Вопрос нравственного звучания этого договора мне представляется ключевым. Я скажу, почему. Дело в том, что можно спорить и никогда не придти к единому мнению о том, какие реально политические последствия имел этот договор. Вот здесь спорят две группы экспертов и не могут придти к единому мнению, исходя из одних и тех же фактов. Одни говорят, что…

Нарочницкая: (неразборчиво)

Сванидзе: Совершенно верно, одни и те же факты по-разному интерпретируются. Одни говорят, что это облегчило Советскому Союзу подготовку к войне, другие говорят, что это лишило Советский Союз буфера в виде Польши, позволило Германии подготовиться лучше и так далее, и спорить можно до бесконечности. Сколько бы мы потеряли, если бы это было… мы не знаем. А вот нравственный вопрос, он на мой взгляд важен и подлежит обсуждению. Вот тот же Черчилль, он сказал про Чемберлена, когда Чемберлен приехал с «Мюнхеном», когда Чемберлен отдал Чехословакию Гитлеру, Черчилль вы знаете, что сказал? Он сказал: «Вы между войной и бесчестьем выбрали бесчестие и получите войну», — вот, что сказал Черчилль. И Чемберлен в Англии — презираемая фигура. Мы же, на мой взгляд, и меня интересует здесь ваше мнение, Наталья Алексеевна, мы же, на мой взгляд, никак не можем отделить нашу великую историю от Сталина и его преступлений. И нам кажется, что если мы поставим точки над iи назовем все так, как есть, и употребим то слово, которое употребил Леонид Михайлович, то мы как бы таким образом очерняем свою историю. А вам не кажется, что это не так? Вам не кажется, что мы таким образом нравственно очищаемся и говорим правду и себе, и своим детям, вам не кажется?

Нарочницкая: Я очень рада, что вы задали мне именно этот вопрос. Я хочу всех призвать не бояться вот этого морального внутреннего разделения, которое в сознании каждого из нас, потому что большинство наших людей, и даже те, кто под коммунистическим флагом до сих пор, прекрасно понимают, что революционный проект был ужасный, сам предполагал репрессии, сначала ленинские, потом сталинские, и так далее. И мы отвергаем и не желаем повторения этого времени и вот этого революционного проекта, но Запад, видя это, ловит нас на удочку, пытаясь увязать нашу победу в Великой Отечественной войне и наш главный вклад в победе над фашизмом вот с этой моральной стороной революционного проекта и обесценить в нашем сознании нашу победу. И народ наш именно потому вдруг стал опять любить Сталина, потому что он не может объяснить, но он интуитивно чувствует здесь подмену понятий, что вот это

Сванидзе: Да бог бы с ним, с Западом, Наталья Алексеевна…

Нарочницкая: Да нет, но…

Сванидзе: …давайте в глазах наших с вами, наших самих выглядеть нормально.

Нарочницкая: Так все же это идет из такой новой интерпретации Второй мировой войны. Даже в холодную войну, когда стороны обливали друг друга огро… такая была психологическая пропаганда, и готовились к новой войне и Советский Союз, и тогда уже блок западных стран, и уже с НАТО, а у нас еще ничего не было, ни Варшавского…никто не отождествлял, ни политики, ни политологи нацизм с коммунизмом, потому что все понимали, что это абсолютно разные вещи, и никто не называл Советский Союз таким же ужасным тоталитарным монстром…

Сванидзе: Знаете, я, извините, разные вещи, Наталья Алексеевна

Нарочницкая: Это нужно для того… но, позвольте…

Сванидзе: Извините, извините

Нарочницкая: …фразу закончить.

Сванидзе: Да, конечно, просто я…

Нарочницкая: Это нужно для того, чтобы изменить толкование смысла второй мировой войны. Раньше считалось, что гитлеровская агрессия лишала народы права на историю. Война была за право француза остаться французом, русского — русским, литовца — литовцем, поляка — поляком. Строй выберем потом, как вот сейчас это происходит. Потом американцы взяли другой тезис: война была за американскую демократию.

Сванидзе: Наталья Алексеевна, Наталья Алексеевна, Наталья Алексеевна

Нарочницкая: И те страны, которые не были демократичными, — одинаково плохие.

Сванидзе: Наталья Алексеевна, извините, бога ради, извините, бога ради,

Кургинян: Простите, я только хочу на минуточку сказать…

Сванидзе: Да.

Кургинян: Я с восхищением слушаю ваш спор, но только сейчас нам скажут, что другие свидетели…

Сванидзе: Мы говорим о нравственности, мы говорим о нравственности, Сергей Ервандович…

Кургинян: Конечно, это великий бесконечный

Сванидзе: Поэтому я позволил себе задать этот вопрос…

Кургинян: …русский разговор, Достоевский…

Сванидзе: …Наталье Алексеевне.

Кургинян: Я не против, я обращаю ваше внимание на чисто технические…

Сванидзе: Это замечательно, это замечательно.

Кургинян: …я с удовольствием его слушаю.

Нарочницкая: Поэтому я совершенно не боюсь того, что я…

Сванидзе: Ближе к нам, бог с ней, Наталья Алексеевна, бог с ней, с Америкой…

Нарочницкая: я с содроганием, я с содроганием вспоминаю,

Кургинян: Тогда вы не останавливайте.

Сванидзе: Позвольте мне действовать, хорошо?

Нарочницкая: …что брат моего отца стал врагом народа в 37 году, а в ленинский террор погибли, там, другие, но при этом я все время своим западным коллегам задаю вопрос, который для них не политкорректный. Почему вы не делает никогда…

Сванидзе: Наталья Алексеевна, ну я вам…

Нарочницкая: …злодея из Робеспьера и Кромвеля, и вдруг из

Сванидзе: …я вам про…

Нарочницкая: Сталина одного сделали вселенского зла

Сванидзе: Наталья Алексеевна, я вам про наших детей, а вы мне про западных коллег.

Нарочницкая: И детям надо говорить, что революционный проект…

Сванидзе: Да плевать на западных коллег! Сто тысяч раз!

Нарочницкая: революционный проект стоил нам очень дорого…

Сванидзе: Спасибо.

Нарочницкая: Он расчленил русский народ на квазигосударств и мы потом рассыпались, мы истребили в безумной классовой борьбе за какую-то абстрактную человеческую идею очень много друг друга, мы ослабили себя перед лицом неминуемой в любом случае гитлеровской агрессии, но тем не менее, наша победа и наш вклад, и наши действия были единственно правильные, если мы вообще как данность берем то,

Сванидзе: Спасибо, Наталья Алексеевна, спасибо большое.

Нарочницкая: …что у нас была революция и мы стали другими.

Сванидзе: Спасибо

Нарочницкая: Вот теми другими, какими мы были, лучшего мы не могли сделать.

Сванидзе: Спасибо.

Нарочницкая: И сделали все-таки, и победили.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Сегодня третий день слушаний по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» Леонид Михайлович, ваша возможность задать…

Млечин: Ваша честь, я готов принести себя в жертву… Свидетель произнесла два взволнованных монолога и очень ясно обрисовала свою позицию, поэтому давайте сэкономим время…

Сванидзе: Нет, былине монологи, а просто свидетель отвечала на мои вопросы и…

Млечин: Да, я страшно благодарен и позиция совершенно обрисована, поэтому…

Сванидзе: Да.

Млечин: Я готов пожертвовать собой…

Сванидзе: Тогда ваша возможность высказать тезис…

Млечин: Благодарю вас.

Сванидзе: …обратиться к своим свидетелям.

Млечин: Благодарю вас, да. Конечно, господи, послов посылают даже к людоедам, и послы там приходят и кланяются, да, и о чем-то говорят. Но это одно дело. А когда ты дружишь с людоедом, это совсем другое, когда заключаешь договор о дружбе с нацистской Германией, с фашистской страной, ты знаешь, с кем ты имеешь дело и подписываешь договор о дружбе. Тут что-то другое. Это — текст Совместного заявления советского и германского правительств от 28 сентября 39 года, где речь идет о дружественных отношениях между двумя странами. Я просто хотел сказать: «о дружественных отношениях»! Самое потрясающее произошло во время второй беседы…

Риббентроп, министр иностранных дел Германии вновь прилетел тогда в Москву и беседовал со Сталиным. И Сталин ему сказал — вот это я цитирую точно по записи: «Если Германия вопреки ожиданиям попадет в тяжелое положение, то можете быть уверенными, что Советский Союз придет на помощь Германии и не допустит, чтобы Германию удушили. Советский Союз заинтересован в сильной Германии». Риббентроп приехал и рассказал это, и в Берлине ему не поверили. И посла немецкого в Москве попросили придти к Молотову и попросить копию советской записи беседы. И она была представлена, и там было написано то же самое. В Берлине не поверили, что Сталин фактически предлагал нацистской Германии помощь в том случае, если она будет терпеть поражение в войне. Теперь, если позволите, я попрошу свидетеля, Андрея Сергеевича Маслакова, философа, и мы с ним поговорим как раз на вопрос о нравственности. Скажите, Александр Сергеевич, тем не менее, нравственность — не самое главное, что играет роль в мировой политике, но может быть, Сталин был прав: черт с ним — дружим с нацистской Германией — это полезно для страны. Вот полезно это оказалось и или не полезно?

Андрей Маслаков, кандидат философских наук, доцент МПГУ, исследователь истории Советского Союза 1930–1940 гг.: Ну в какой-то степени ответ на этот вопрос здесь был уже дан сторонами, насколько дало это возможность подготовиться, которая была, действительно, я здесь согласен, неизбежна. Но здесь вопрос немножко в другом… Наталья Николаевна совершенно справедливо поставила эту проблему — насколько вообще можно говорить о…

Млечин: Наталья Алексеевна.

Маслаков: Наталья Алексеевна, прошу прощения. … о нравственности политики. Но тогда, если мы говорим, что политика и нравственность несовместимы, тогда почему мы называем действия Сталина абсолютно оправданными с моральной точки зрения. Мне непонятно, где здесь критерий. То есть, «права она или нет — это моя страна», — это так получается, или вот как? Это один момент. Второй момент: здесь не нужно забывать, что, когда англичане и французы договаривались с Гитлером в Мюнхене, они договаривались со вполне респектабельным главой государства, который в общем-то выдвинул идею собирания немецких земель, да, после Версаля, который был, кстати говоря, «человеком года» по версии журнала Time 38-го, да, и который не воспринимался тогда еще вот так, как он воспринимается сейчас. В Советском Союзе Гитлер изначально был исчадием ада, это изначально был, ну… не совсем даже человек: враг-то не человек, с врагом не спорят, своего врага уничтожают — это же известный тезис.

Млечин: Советских людей воспитывали в антифашистском духе.

Маслаков: Конечно, конечно. И тот факт, когда вот эта пропаганда развернулась, да вот,

Млечин: В один день.

Маслаков: …ровно на 180 градусов, то есть, как вы верно заметили, пакт заключаете, но зачем дружить еще при этом, да? Все были учениками, но почему ты был лучшим учеником? Вот для чего вот это необходимо, да вот? И плюс к этому, конечно же, еще нельзя оценивать пакт просто как отдельно взятый факт, как и Договор о дружбе. Нужно смотреть, что за этим последовало. То есть если мы говорим о пакте, о Договоре о дружбе, нужно сразу, конечно же, вспомнить и о Катыни, вспомнить о советизации на присоединенных землях…

Млечин: Я прошу прощения, что я вас прерываю.

Маслаков: и так далее, и так далее.

Млечин: Давайте вспомним о том,

Сванидзе: Время истекает, господа.

Млечин: …что гестапо выдали немецких антифашистов и коммунистов,

Маслаков: и об этом тоже, да.

Млечин: …которые нашли убежище в нашей стране и считали, что мы антифашистская страна, и их вслед за Пактом Молотова-Риббентропа, через этот мост, через Буг ведущий, передали их в гестапо на уничтожение.

Сванидзе: 20 секунд.

Млечин: Благодарю вас, я все сказал, спасибо.

Сванидзе: Сергей Ервандович, пожалуйста, прошу вас. Сторона защиты может задать вопрос свидетелям обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вам известно такое выражение: «язык дан дипломату, чтобы скрывать свои мысли»?

Маслаков: Известно.

Кургинян: Да? Это Талейран, да?

Маслаков: Да, да, конечно.

Кургинян: Значит, почему мы говорим о том, как два дипломата, призванные говорить только для того, чтобы скрывать свои мысли, и ненавидя друг друга… «значит, мой дорогой, я тебя обожаю»… что именно они сказали, почему это имеет такое значение? Или вам кажется. что это имеет такое значение?

Маслаков: Можно конкретизировать, не очень понятно, что именно вы спрашиваете.

Кургинян: Вот вы там… У нас дружба, мы с вами…да мы… мир-дружба-жвачка да мы так любим друг друга… мой дорогой…мой обожаемый Иоахим… После этого этот Иоахим висит в петле, да, а русский Ваня гуляет по Берлину. Значит, это называется высокое достижение дипломатии, когда язык дан человеку, для того чтобы скрывать свои мысли. В данном случае речь идет о дипломатии. Почему мы ставим в вину людям, ведущим по профессии циничную дипломатическую игру, то они говорят «мой дорогой», имея в виду: «как я тебя повешу».

Маслаков: Можно ответить?

Сванидзе: Да, конечно.

Маслаков: Сергей Ервандович, ну, во-первых, да, речь идет здесь не о дипломатических…

Кургинян: Простите, это не вы, это Млечин, вы можете сказать, что это не к вам…

Маслаков: Нет, нет, я могу ответить.

Кургинян: да, пожалуйста.

Маслаков: Здесь речь не идет о дипломатических документах. Речь идет о документах, которые были предназначены, так скажем, для внутреннего употребления, да, для советских людей газета «Правда» печаталась, а не Гитлера и не для Риббентропа. И реально, если мы почитаем, посмотрим с вами газеты 39-го, с августа, 40-го, ну в начале 41 года там немножко уже ситуация изменилась, там это было понятно, что, действительно, пропаганда разворачивалась, но, но факт остается фактом, да. Подобного рода вещи были.

Кургинян: Я понял позицию. Мне нужно было только понять позицию.

Маслаков: Только я в вину это не ставлю, да.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, второе. Вы считаете, что… вы действительно считаете, что к 38 году Гитлер был респектабельным политиком? — вы ведь это сказали. А холокост?

Маслаков: Подождите, в 38 году никакого холокоста еще не было…

Кургинян: «Хрустальная ночь» еще…

Маслаков: «Хрустальная ночь» была после Мюнхена, она была после Мюнхена.

Кургинян: Ах, значит, этого не ждали? Не читали «Майн Кампф», не было уже выкидывания евреев из всего чего угодно? Он не назывался главным антисемитским хулиганом мира, он был респектабельным политиком к 38 году? А в 39… Но тогда, простите меня, он и в 39 такой же. Это одно и то же. И тут я имею право сказать, поскольку это не мой политик, это один и тот же мерзавец и негодяй, каким он был с 33-го и раньше, он уже полностью себя проявил. Но им хотелось видеть его респектабельным политиком, а вы-то что по этому поводу считаете?

Маслаков: Нет, я с вашей оценкой абсолютно согласен.

Кургинян: Спасибо.

Маслаков: Как и любой здравомыслящий человек, по-моему…

Кургинян: Спасибо, теперь скажите, пожалуйста,

Маслаков: Нет, давайте я все-таки отвечу…

Млечин: Дайте договорить.

Маслаков: Я вас не перебивал все-таки…

Кургинян: Нет, нет, я…

Маслаков: Ну так вот…

Кургинян: …я думал, что вы закончили.

Маслаков: Я в данном случае основываюсь на вполне конкретных фактах, как вы это говорили.

Кургинян: да.

Маслаков: Если мы посмотрим, на ситуацию, да, вокруг Чехословакии, если мы к ней вернемся, да, как она оценивалась не только, да, вот, руководителями держав…

Сванидзе: Если можно, коротко.

Маслаков: а истеблишментом, вот… тем, что тот же самый Линдберг, вот в качестве примера, вот первое, что приходит в голову — это же был просто фанат Гитлера, известнейший летчик, да, амер… он был горячим его поклонником. То есть среди политической элиты и Штатов, и Франции, да, Гитлер не оценивался тогда так однозначно, как мы оцениваем его сегодня.

Сванидзе: Я не понимаю, честно говоря, к чему этот разговор сейчас?

Кургинян: Я спрашиваю: вы снимаете позицию, что Гитлер был респектабельным политиком в 38 году?

Маслаков: Нет, нет. Это не моя позиция, я этого не говорил.

Кургинян: А чья позиция?

Маслаков: Это позиция тех политиков, которые тогда эту, собственно говоря, политику вели.

Кургинян: Но эти политики были правы — тогда?

Маслаков: История показала, что они ошибались, по-моему.

Кургинян: Нет, а тогда, вот в 38-м они смотрят него вот такого, он уже существует, и говорят: «это респектабельный политик, душка»

Маслаков: Нет.

Сванидзе: Еще можно короткий вопрос, потому что все время вышло.

Маслаков: Нет.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Ваша честь, извините, мы о каких-то политиках говорили… никто из них пакт о дружбе с Германией — нацистской — не подписывал. Но ведь кто же это скажет.

Кургинян: О-о-о… Как они обнимались, как они его называли «мой дорогой».

Млечин: Не знаю, кто с кем обнимался — это вам ближе…

Кургинян: На Олимпийских играх не сидели рядом?

Млечин: Но факт… Никто пакта с Гитлером больше не подписывал. Ну это хотя бы вы знаете, хоть немножко-то вы должны знать историю.

Кургинян: Как никто? Чехи не подписывали?

Млечин: Пакт о дружбе, друг мой, о дружбе!

Кургинян: Поляки не подписывали?

Млечин: Пакт можно подписывать о торговле, еще о чем-то… о дружбе

Нарочницкая: Не о дружбе, а о ненападении, зачем…

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Дорогой мой, это шедевр! Это шедевр интеллектуальной дискуссии.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Идет третий день слушаний по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» И я предоставляю возможность для заключительного слова обеим сторонам. Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, короткое заключительное слово по теме.

Млечин: О чем мы здесь спорили три дня? Мы спорили о том, с моей точки зрения, могла ли наша страна выиграть Великую Отечественную быстрее и с меньшими жертвами — вот о чем мы помнили. Потому что война, растянувшаяся на столько лет и так дорого нам стоившая, оставила память во всех поколениях. И все время возникает вопрос: а могло ли быть это иначе? История теперь говорит нам, что возможно сослагательное наклонение, вот эта диктатура изъявительного наклонения: могло быть только так, а по-другому никак — это отброшено. Нет! С моей точки зрения, это могло быть по-другому. Если бы у власти находился другой человек, если бы не было уничтожено руководство Красной армии, если бы не было бездарно построена внешняя политика, если бы Сталин не подумал, что союз с Гитлером на какое-то время будет ему выгоден и допустил тем самым колоссальный просчет, лишившись союзников, дал возможность Гитлеру восторжествовать над всей Европой, и так хорошо подготовиться к 41 году. Мы, конечно, победили, мы должны были победить, мы не могли не победить — мы великая страна! Прошу прощения, Германия — держава среднего разряда. Мы должны были победить ее значительно быстрее, с меньшим числом жертв. И знаете, я вам так скажу, такая простая вещь: нас сейчас смотрело бы больше зрителей, просто людей было бы больше, понимаете, не погибло бы 28 миллионов человек. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу вас.

Кургинян: Если бы все это не было сделано, то здесь на этой территории был бы Остланд, смотрели бы тех, кто быстро выучил бы немецкий язык, а остальные ходили бы в лаптях, если бы ходили, или бы лежали бы в гробах. Вот что, с моей точки зрения, мы выяснили, если в двух словах, но я-то считал, что выясняем мы не этот вопрос, а выясняем вопрос о том, Пакт Молотов-Риббентроп — путь к началу мировой войны или необходимая передышка? Мы постарались показать как можно больше исторического материала для того, чтобы можно было сформировать нормальное мировоззрение. Мы показали, как Польша заключала такой же пакт, мы показали, как эти пакты заключались по всему миру, мы показали, как Польша рвала тело Чехословакии вместе с Гитлером. Мы показали, что когда-то нас взяли «на хапок», народ взяли «на хапок», на вот этот моральный шантаж, и с этого начался тогда распад Советского Союза, тогда это использовали цинично и грубо для этого распада. И дальше используют, для того чтобы лишить вас права на Победу. И пока народ против этого не ответит настоящее сосредоточенное «Нет!», мы будем страной с переломанным историческим хребтом, а этого не должно быть!

Сванидзе: Спасибо.

Мы прекращаем голосование. Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.


Сванидзе: Я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?». Пожалуйста, голосуйте, возьмите пульты. Кнопка № 1 — «путь к началу Второй мировой войны», кнопка № 2 — «необходимая передышка для СССР».

Прошу вывести результаты голосования на экран.

«путь к началу Второй мировой войны» — 56 % сидящих в этом зале

«необходимая передышка для СССР» — 44 % нашего зала.

Наша великая Победа, добытая неслыханными жертвами, списала Сталину провальную дружбу с Гитлером. Все послесталинское советское руководство, историческая наука говорили о пакте с Германией сталинскими словами и ссылались на то, что Запад первый начал игры с Гитлером. Мюнхенское соглашение Англии и Франции с Гитлером — чистая правда. Но правда и то, что эти страны давным-давно назвали этот факт позором и провалом и своей политики, написали об этом в школьных учебниках. И ничуть не меньше от этого стали уважать самих себя. Это — мое личное мнение.

Теперь я прошу вывести на экраны результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах

«путь к началу Второй мировой войны» — 9 %

«необходимая передышка для СССР» — 91 %

14. Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?».

На первый взгляд время Петра I уж точно подпадает под богато звучащий термин «точка бифуркации», что попросту означает развилку. Историческую развилку, когда страна выбирает путь дальнейшего развития. Именно в этом русле в России шли дискуссии о Петре, и в XVIII и в XIX веке. Одни говорили: здорово, что Петр ввел Россию в Европу. Другие видели в этом большое зло. К концу XX века страна продемонстрировала, что вопрос гораздо сложнее. Задачи по-прежнему те же, что и в петровские времена. Решение предполагается оттуда же, то есть сверху. За три века основы устройства страны не изменились. И это многое говорит о сути петровских реформ.

Итак: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

31 декабря 7207 года Россия пребывала в недоумении. В народе поговаривали, что завтра наступит не 7208, а всего лишь 1700 год. Молодой государь, вместо союзников в войне с Османской империей, привез домой из Европы бритву, рубанок и новый юлианский календарь. Реформы и нововведения Петра Iсовпали с рубежом двух столетий и коренным образом изменили историю государства. В России появляются мощные армия и флот. Вместо неэффективной боярской думы учреждается Сенат — прототип кабинета министров, с персональной ответственностью руководителя. Вводится знаменитая «Табель о рангах». Теперь продвижение по службе зависит не от происхождения, а от собственных достижений. Проводятся реформы образования. За 25 лет в стране выпускают в 2 раза больше книг, чем за всю прежнюю историю книгопечатания в России. Всеми силами Петр пытается изменить облик российского солдата, дворянина и помещика. Одним из его первых указов стал запрет на ношение бороды. Но главное — постепенно в правящей среде, а затем и среди остального населения, складывается совершенно иное мировосприятие, иная система ценностей и эстетических представлений. Вольтер позже напишет, что русские за 50 лет смогли добиться того, чего другим нациям не удаётся сделать и за 500. Однако указы царя Петра, нарушавшие привычный уклад жизни, поначалу не приняли не только в российской глубинке, но и при дворе. А интенсивная модернизация не смогла не сказаться на здоровье нации. Как считают многие критики Петра, население России после этих реформ сильно сократилось. По словам историка В. Ключевского: «После Петра Россия стала сильнее, но народ беднее».

Что было бы со страной, если бы не было Петра? Можно ли говорить о том, что петровские преобразования оправдали затраченные средства? И оказалась ли страна в выигрыше от царских реформ?

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и к Кургиняну — в чём актуальность темы? Прошу Вас, сторона обвинителя. Вернее, сам обвинитель. Вам слово, Леонид Михайлович.

Млечин: Иногда, ей-богу, кажется, что в нашей стране вообще ничего не меняется. Как при Петре сидели и ждали, что батюшка придумает, так и сейчас. Как тогда вся модернизация шла от императора, так и сейчас, мне кажется, о модернизации в стране говорит один только президент Д.Медведев. Как и тогда, так и сейчас, люди замерли, пассивные, в ожидании, что сделают сверху, придет ли что-то сверху. А не придет, может быть, даже станет и легче.

Петр, конечно, останется в истории как Великий. И памятник стоит ему в Петербурге. И будет стоять всегда. И он действительно принес, и старался принести в нашу страну, всё, что он мог, хорошего. И это правда, но что именно он принес, давайте задумаемся.

Условно говоря, часы. Увидел нечто, привез часы. Ага! И по сей день, давайте, сейчас в зале посмотрим, у кого какие часы? Все иностранные. И пошло, и поехало! Что-то не растет кукуруза, увидели — давайте будем кукурузу здесь растить. Нет автомобилей — покупаем «Фиат». «Жигули» и по сей день существует, а наших автомобилей как не было, так и нет. Он привнес сюда конечный продукт! И при этом выстроил систему, при которой страна сама, общество само, народ сам по себе ничего не придумывает и не создаёт. А в этом беда! Импортным можно пользоваться, но недолго. Заёмное нужно, но только до того момента, пока сам научишься что-то создавать. Он выстроил жесткую систему, которую называйте, как хотите, хоть вертикалью власти, как сейчас любят. И приказ иногда хорошо. На фронте.

Сванидзе: Время истекло.

Млечин: Но по приказу открытие, за которое дают Нобелевские премии, не дают. Не позволяют создать. И нет у нас Нобелевских премий. И нет, к сожалению, общества, способного создавать своё.

Сванидзе: Время истекло, Леонид Михайлович.

Млечин: В этом вина Петра. Благодарю Вас, Ваша честь.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, защитник, Сергей Кургинян. Прошу.

Кургинян: Возможно, вина Петра и состоит в том, что у нас сегодня нет Нобелевских премий. Но я, наверное, думаю, что с таким же успехом эту вину можно возложить на Владимира Мономаха, или на Рюрика, или на кого-нибудь ещё. Нельзя ли поискать поближе что-нибудь? Это первое.

Теперь второе. Петр исповедовал концепцию «меркантилизма», согласно которой внутренний рынок очень быстро насыщался внутренними товарами. Рассказы о том, что только завез товары сюда — это сейчас завозят «Мерседесы». Гигантское увеличение чугуна, создание нового типа продукции, новый рост мануфактуры и так далее, определялся тем, что гигантские налоги на ввоз продукции из-за рубежа сопрягались с мерами поощрения внутреннего рынка. Но всё это мелочи.

Мне кажется, что намного важнее другое. В течение тысячелетий история занималась — чем? Издержками и приобретениями действий тех или иных великих фигур. Одни говорили — больше издержек, другие — больше приобретений. А потом родилась специфическая субкультура, которая отделила одно от другого. И стала огульно убивать достижения, и подчёркивать издержки. И я лично считаю, что эта субкультура, которую можно называть по-разному: специстория, пропаганда, или вот мне ближе термин «постмодернистский вариант истории». Она представляет собой огромную угрозу. Ибо, обратите внимание, она особо бурно разрастается именно у нас. И если мы это не остановим, мы будем получать то дискредитацию Александра Невского, то Петра, то всей нашей истории.

Сванидзе: Время закончилось, Сергей Ервандович.

Кургинян: И жить мы не сможем!

Сванидзе: После короткого перерыва мы приступим к слушаниям.


Сванидзе: В эфире Суд Времени. В центре нашего внимания Петр I. Первый вопрос сторонам: Можно ли назвать реформы сверху историческим изобретением Петра?

Я предоставляю слово стороне обвинения.

Млечин: Если можно, давайте для начала выведем цитату одного замечательного историка, книги Сергея Соловьева «Публичные чтения о Петре Великом». По-моему, доказательство № 1 просто называется.

Сванидзе: Пожалуйста, первое доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Из книги Сергея Соловьева «Публичные чтения о Петре Великом»: «Необходимость движения на новый путь была сознана, обязанности при этом определились; народ поднялся [и собрался] в дорогу, но кого-то ждали, ждали вождя, вождь явился». Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984. С. 38

Млечин: Конечно, это традиция российская, в ожидании кого-то другого, это правда. Были и до Петра люди, которые многое делали для России. Мы тоже не должны себе представлять так, что появился Петр, а до Петра вообще ничего не было, и ничего не создавалось. А можно ли я приглашу первого свидетеля: Андрей Михайлович Буровский, профессор, доктор наук, автор книги о Петре. Андрей Михайлович, будьте добры. Давайте мы с Вами побеседуем. Так что же у нас, реформы сверху — это историческое изобретение Петра? Или до него тоже кое-что было сделано?

Андрей Буровский, кандидат исторических наук, доктор философских наук, профессор: А царя Соломона вспомнить не хотите? Начиная с глубочайшей древности, с фараона Нехо, даже с фараона Джосера, то есть за 30 веков до Рождества Христова были…

Млечин: А если к России поближе?

Буровский: Владимир, оба Ивана Грозных — и Иван III, и Иван IV. А Борис Годунов? А всё Смутное время? А первые Романовы? Весь XVII век в России — это сплошные реформы. Это специфическая традиция абсолютно любой страны почти на любом витке её истории. Реформы снизу редки. Более того, реформы узурпаторов не проходят — они незаконные. Нужен законный владыка, который деспотически, жестко поведёт страну. Вопрос — куда он поведёт?

Дело в том, что в отличие от большинства реформ, которые мы назвали, реформы Петра I— это фикция. Всё, что приписывают Петру: от кукурузы и зеркал, и кончая реформой армии и флота — дело его отца и деда. А конец реформ приходится на правление Федора, старшего сводного брата Петра. Примерно 1680–1681 годы. Тогда, благодаря этим реформам была выиграна первая война с Турцией. Причем блестяще выиграна!

Млечин: Вы совсем отрицаете за Петром звание реформатора, Андрей Михайлович?

Буровский: Нет, почему же, в определенной степени, реформы были. Вопрос — какие? Это не те реформы, которые прописаны в учебниках. Это превращение свободной европейской страны в примитивную, восточную деспотию.

Млечин: Россия была европейской страной до Петра?

Буровский: Несомненно. Более демократичная, чем Британия.

Млечин: Благодарю Вас, Ваша честь.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, сторона защиты. Вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а вообще бывает другой путь? Кроме того, который описан С.Соловьевым, который восхищен Петром Великим. Тут… Кажется ли Вам, что тут описана классическая схема любого исторического преобразования? По-моему, Вы это и сказали?

Буровский: Нет, я сказал то, что это очень типичная, но не единственно возможная картина.

Кургинян: Вы не можете назвать другую?

Буровский: Пожалуйста.

Кургинян: В такое, «додемократическое» время, до XXI века.

Буровский: Да, пожалуйста, ради бога. Избрание Романовых на престол.

Кургинян: И что?

Буровский: Земля избирала царя, а не царь проводил реформы. Земля была главней царя.

Кургинян: И что?

Буровский: В Европе примеров такого рода гораздо больше. Начались раньше.

Кургинян: Людовик XIV…

Буровский: Вот после Смутного времени, вполне однозначно, Россия стала государством, стала страной, где земля была важней царя. И царь не проводил никаких реформ без согласования с землей, с Земским собором.

Кургинян: Я понял.

Буровский: Участвовало в этих Земских соборах, пассивно или активно, примерно 5 процентов населения России.

Кургинян: А что это были за 5 процентов? Вы не уточните?

Буровский: От свободных крестьян…

Кургинян: Сколько их было?

Буровский: Вы имеете в виду, сколько свободных крестьян?

Кургинян: В процентах, Вы же называете проценты.

Буровский: Порядка 30 процентов?

Кургинян: Крестьян? А остальные?

Буровский: Посадские люди, служивые люди. Священники, их было много — полмиллиона.

Кургинян: Аристократия вообще не участвовала в принятии решений?

Буровский: Аристократии было очень мало. Всего 100 боярских родов. Россия как раз до Петра — классическая страна, где очень мало аристократии и почти нет чиновников.

Кургинян: То есть Россия — это демократическая страна?

Буровский: Несомненно!

Кургинян: И при Иване Грозном тоже?

Буровский: Да, конечно! Несомненно!

Кургинян: Понятно. Давайте зафиксируем, что Вы считаете страну демократичной при Иване Грозном…

Сванидзе: Время истекло, поэтому завершайте.

Кургинян: …и на этом поставим точку. Спасибо.

Буровский: Не только при Иване Грозном. А вот теперь — точку!

Сванидзе: Сторона защиты. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, на экран наше доказательство.

Материалы по делу.

Из книги Федора Достоевского «Дневник писателя»: Царь Иван Васильевич употреблял все усилия, чтобы завоевать Балтийское побережье, лет сто тридцать раньше Петра. Если б завоевал его и завладел его гаванями и портами, то неминуемо стал бы строить свои корабли, как и Петр, а так как без науки их нельзя строить, то явилась бы неминуемо наука из Европы, как и при Петре.

Кургинян: Я обращаю внимание, что Достоевский — почвенник, как мы знаем. Он не западник. И что он отдает должное Петру, это первое. И что его позиция абсолютно созвучна той, которая говорилась в доказательстве защиты [читай «обвинения» — прим. стенографа], за которое мы очень благодарны: страна ждала вождя; она созрела для вождя. Исторические преобразования были необходимы, они начались.

Теперь, я хотел бы передать слово Павлу Александровичу Кротову, доктору исторических наук, профессору Санкт-Петербургского государственного университета.

Павел Кротов, доктор исторических наук, профессор СПбГУ: Спасибо.

Кургинян: У нас основной вопрос, можно ли назвать реформы сверху историческим приобретением Петра?

Кротов: Петр не вписывается в обычные ординарные рамки. Вот, выдающийся историк С. Соловьев сказал: «…народ поднялся и собрался в дорогу, ждали вождя, и вождь явился». В моем представлении всё было наоборот. Народ был пассивен. Народ, может, и ждал вождя, но он… куда его поведут, туда он в реальной обстановке России XVII века и шёл. И вот явился Петр. И из страны слабой, отсталой, которую открыто не уважали, сделал великую державу. Сделал за два десятилетия. Создал флот, которого не было.

Сванидзе: Если можно, завершайте, время уже закончилось.

Кротов: Регулярную армию, из той, которая бежала от одного слуха, что идут шведы. В общем, новую столицу за двадцать лет сделал, которая стала крупнейшим городом на Балтике. И одним из крупнейших портов. И всё это делал — я завершаю — вопреки, а не благодаря. То есть, я завершаю цитатой. Историк… публицист петровский Посошков сказал, думаю, он более прав, чем С. Соловьев: «Ты, государь, на гору один тянешь за десятерых. А под гору — миллионы». Ему приходилось преодолевать сопротивление миллионов. Восстания, бунты, заговоры. Но он сделал своё дело. И это дело продолжается и поныне. И Россия — она была великой, и она останется, благодаря Петру. Она вышла тогда…

Сванидзе: Спасибо.

Кротов: Пожалуйста.

Сванидзе: Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю.

Млечин: Павел Анатольевич, давайте с Вами продолжим этот разговор. Разве Петр не подмял под себя города, где были зачатки демократии, о которой говорил Ваш коллега профессор, сидящий напротив. Не подмял, и не лишил возможности людей присоединиться к нему в реформировании. Разве не в этом вот историческая-то проблема России, что ждем: придет император-реформатор и потащит один вверх — хорошо, а не придет — все вниз покатились. Разве не как раз это-то Петр и не сделал? Всё подчинил. Разделил на губернии. Лишил даже того минимального демократического начала, которое уже было в России, которое могло бы развиваться, как и в других странах. Вы не согласны со мной?

Кротов: Я, конечно, не согласен с Вами. Дело в том, что…

Млечин: Почему — конечно?

Кротов: Ну, потому что я принципиально другой позиции придерживаюсь. Она основывается на всем моем, ну, наверно, 30-летнем опыте изучения Петра Великого. И я хочу сказать, что Вы не учитываете, в каких условиях Петр начал. Подмял под себя города? Города были слабые. И вот, протопоп Аввакум, лидер старообрядчества, сказал: как положено испокон века, так и должно быть, — я своими словами говорю. Вот народ что думал. Не надо реформ. Надо сохранять Святую Русь, как тогда говорилось. И Петр пошел, разорвал с традицией.

Млечин: Извините ради бога, я Вас нисколько не прерываю. Разве в городах не развивалось то, что важно так — русская культура? Да, они были слабые. Так их придушат. Ребеночек рождается слабый, так ты его придуши сразу! А может дать ему возможность развиться? Смотришь, и олимпийский чемпион по тяжелой атлетике!

Кротов: Петр I это и дал! Он создал Петербург…

Млечин: Где ж дал! Где города? Во что они превратились? Эти города в России.

Кротов: …и 483 корабля пришло в Петербургский порт! Заморских, с моря — в 1723 году. Порта не было еще двадцать лет, примерно, назад, двадцать ровно. А тут крупнейший на Балтике порт. Петр перенес торговлю из Архангельска в Санкт-Петербург. Петербург стал крупнейшим уже на Балтике, самым красивым городом, за двадцать лет.

Млечин: Ну, посмотрите, что произошло со старыми русскими городами? Тверь, Псков, Новгород! Посмотрите, что с ними произошло. А ведь это было — центр русской культуры. Здесь развивалась Россия.

Сванидзе: Время закончилось. Завершайте, пожалуйста.

Млечин: И куда это все делось? Разве не Петр придавил все это?

Кротов: Россия совершила скачок. Во всех отношениях. В том числе и в городской жизни.

Сванидзе: Очень коротко, если можно.

Кротов: И реформированы были практически все области. В том числе и городская жизнь. По крайней мере, не была угнетена. И он дал самоуправление городам. В 1699 году были созданы бурмистерские избы. Прав было, конечно, маловато, но…

Млечин: Вот именно, первых секретарей райкомов, председателей горисполкомов, прав было море. Благодарю Вас.

Сванидзе: Спасибо, коллеги, спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Тема наших слушаний: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик».

Вопрос сторонам: Была ли возможность у Петра I проводить реформы другими методами?

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович.

Кургинян: Россия — великая. Мы не спорим, что она великая. Она бы могла быть более великая. Но если Петр завел страну в тупик, то одно из двух. Либо её из тупика кто-то вывел. Тогда кто? И второе. Если она заведена в тупик и её никто из него не выводит, то она не может быть великой.

Теперь вопрос еще один. Есть такой уклад, абсолютно традиционалистский, из которого выйти уже невозможно. Это превращается в застой, а потом застой в такое всяческое удержание традиций вопреки всему. Чем выше этот уклад, тем больше усилий нужно, чтобы вывести из него. Конечно лучше, чтобы усилия были не так велики. Но иногда кажется, что вот только таким способом её можно выводить.

Теперь, пожалуйста, можно на экран доказательство. Доказательство № 6.

Сванидзе: Доказательство № 6 защиты.

Материалы по делу.

Из речи царевича Алексея о своем отце Петре I: «Близкие к отцу люди будут сидеть на кольях, и Толстая, и Арсеньева, свояченица Меньшикова; Петербург недолго будет за нами.»

Кургинян: Это позиция традиционалистской «демократии», которую здесь защищали. Вот это — то, что было альтернативой. Говорят, а вот тогда бы у нас началась демократия. «Будут сидеть на кольях…» И этот будет сидеть, и этот, и этот. Петербург — к черту. Вот в чем позиция…

Млечин: Нельзя ли уточнить, что произошло с самим Алексеем? Кто на кольях-то оказался, в конечном счете?

Кургинян: Нет. На кольях…

Млечин: Уточните, пожалуйста.

Кургинян: С Алексеем что произошло, не знает никто.

Млечин: Да-да-да.

Кургинян: Он умер.

Сванидзе: Прошу прошения, у меня есть два замечания. Царевич Алексей умер при очень странных обстоятельствах в тюрьме. И, по общему мнению, был задушен. Кем? Когда? Другой вопрос. Но он перед этим был приговорен к смертной казни по приказу своего отца Петра I.

Второе. Никаким он, к чертовой матери, демократом не был. Шла при дворе борьба за власть. На стороне царевича Алексея была часть приближенных его отца. А именно круг, связанный с Долгоруковыми и Голицыными. Противостояли ему другие приближенные его отца, в частности Меньшиков. Он поссорился с отцом. Был он заточен. И вот, задушен.

Теперь прошу Вас продолжить.

Кургинян: Нет, я не могу просто продолжить, поскольку эта длинная филиппика должна иметь ответ.

Сванидзе: Длинная…? Это не филиппика, это замечание по поводу цитаты из Алексея и вашего диалога.

Кургинян: Ну, можно назвать её — давайте не будем спорить, филиппика это или замечание. Скажем — замечание

Сванидзе: Скажем, замечание.

Кургинян: Но, на это замечание невозможно не отвечать.

Сванидзе: Нет, я прошу прошения. Филиппика — это обвинительная речь, Сергей Ервандович…

Кургинян: Хорошо, хорошо.

Сванидзе: …а никаких обвинений в моей речи не было.

Кургинян: Это моя оценка. У Вас — другая. Можем по-разному относиться, но не отвечать я не могу.

Сванидзе: Пожалуйста, отвечайте. Дело в том, что Вы завели разговор о демократических взглядах Алексея — я впервые об этом слышу.

Кургинян: Пожалуйста-пожалуйста. Пожалуйста, я завел разговор о том, о чём считаю нужным.

Первое. Я хотел только подчеркнуть, что царевич Алексей умер неизвестной смертью. Так сказать, то, что он был арестован и был приговорен к казни, — и зачем его надо было не казнить, а убивать? Это вопрос сложный, о нем дискутируют историки.

Сванидзе: Да чего там сложного — он поссорился с отцом!

Кургинян: Хорошо. Неважно. Но не в этом главное.

Сванидзе: Ничего сложного не было…

Кургинян: Не в этом главное. Главное, что Вы блестяще доказали сейчас, в своём замечании развернутом, что у России альтернативных демократических возможностей не было. Или альтернатива была вот эта. Эту Вы сами назвали недемократической, и сказали, что она будет… А я показал, что эта альтернатива использовала кол в качестве главного средства демократии. В этом и есть дискуссия, и за этим я привел цитату. А теперь, я бы хотел…

Сванидзе: Прошу Вас, продолжайте.

Кургинян: Чтобы мою позицию опровергли или поддержали, так сказать — я подчеркиваю — опровергли или поддержали специалисты. Я прошу Наталью Гурьевну Самарину, кандидата исторических наук, профессора Московского гуманитарного педагогического института, сказать — так ли это. Может быть, это по-другому? Сложнее.

Наталья Самарина, кандидат исторических наук, профессор МГПИ: Я рада, что сторона обвинения нас поддержала в этом отношении. Потому что в первом же тезисе прозвучало, что реформы снизу не проводятся. Да, у нас есть две альтернативы: или это революция и, соответственно, какие-то массовые движения, или реформы сверху, да? Поэтому, в данном случае, реформы сверху были неизбежны. Они были подготовлены, да, всем предшествующим ходом развития. И в этом смысле, Петр как раз выступил как деятель исторический, который осознавал необходимость этих преобразований. Но Петр оказался в ситуации, когда реформы надо было бы проводить, ну, во-первых, да, безусловно, испытывая сопротивление. Безусловно, аристократия, как она в свое время не поддерживала реформы Ивана Грозного, так она и не поддерживала реформы Петра Великого.

Сванидзе: Наталья Гурьевна, завершайте.

Самарина: Да. И, да, происходило усиление угнетения. И третий фактор, наверное, это Северная война. Потому что Петр ввязался в войну за Балтийское море. И, как писал тот же самый В. Ключевский, война сообщила такой нервный ход реформе. И ускорила её проведение. Это привело к тому, что реформы проводились методами насильственными. Но это было неизбежно в данной ситуации.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Прошу Вас, сторона обвинения может задать вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Наталья Гурьевна, нет вопроса. Конечно, нужны были реформы. Нет вопроса, что сверху. Конечно. Вот Вы преподаватель, вот Вас назначают ректором вашего учебного заведения. Вы приходите и говорите, пожалуй, всё преподавание было неправильным — новые учебники, новые методики. Это реформы сверху. А есть другой вариант. Вы приходите и говорите, всех преподавателей сейчас расстреляем, а книжки сожжем. Это тоже реформы сверху. Но, есть разница, согласитесь со мной? Обязательно ли надо расстреливать? Давайте об этом замечательном реформаторе скажем, как есть.

А лично головы рубить?! Вот Вы представьте себе, не всякий нормальный человек курице голову отрубит сам топором, не всякий! А повесить стрельцов, двести или шестьсот там?! И чтоб трупы их не снимали по нескольку недель или месяцев в Москве, под Новодевичьем монастырем, чтоб царица Софья это видела. Это как?! А сказать палачам: «вы ноздри плохо рвёте, не так надо, до кости»? Это — реформатор сверху?! Вы считаете, это такими методами, этих методов ждала Россия?! Эти методы, Вы думаете, каким-то образом помогли России? Да, напугали! Да, конечно, они со страху всё сделали! А как он спиной повернется, так я плюну на всё на это! Вот что с Россией произошло. Вот проблема. Когда сверху, вот так вот.

Самарина: Во-первых, я бы развела реформы и Петра. Да, в основном то, что Вы сейчас говорили, это относится к личности Петра. И, кстати говоря, историки постоянно разводили эти две проблемы, когда они возникли. Потому что есть личные особенности реформатора, который, да вот, в такие вот, какие-то экстремальные эпохи возглавляет преобразования. И есть реформы как таковые, да? Поэтому я бы их здесь не смешивала все в одну кучу.

Млечин: Ну, я тоже считаю, если мне ноздри рвут, я не знаю — тут вот реформатор, тут вот личные качества, — без ноздрей.

Самарина: Но мы, в тоже время, говорим и о судьбе России, о том, что повернул…

Млечин: Но судьба Россия не стала лучше, от того, что их казнили и ноздри им! Я об этом говорю! Судьба России стала хуже от этого!

Самарина: Так, но поскольку мы уже выяснили вопрос, что до Петра демократии не было, по-моему, тут у нас какая-то общая позиция назрела. Поэтому методы-то были в данном случае традиционными.

Млечин: Ой, разве! Не все!

Самарина: Нового он не привнес, в этом смысле.

Млечин: Как не все лично ноздри рвали. Его папа этого не делал, Тишайший-то Алексей не рвал ноздри.

Самарина: А как же! А медный бунт, а соляной бунт!

Млечин: Лично? Сам?

Самарина: Я и говорю, что речь идет о личных особенностях. А мы, в данном случае с вами говорим и о реформах как таковых.

Млечин: Это имеет значение!

Самарина: И, на мой взгляд, в тех условиях… реформы они вообще сопровождаются вот в такие эпохи, как в данном случае, когда мы говорим о Петре, они сопровождаются жертвами. Конечно.

Млечин: А вот разве это хороший метод? Разве…

Самарина: А нельзя, с точки зрения исторической, сказать — хорошо это или плохо.

Млечин: А почему? Как нельзя?

Самарина: Потому что можно сказать, что оправдано это исторически.

Сванидзе: Время завершилось, коллеги.

Млечин: Вот если бы Вы убедили меня в своей правоте, Вы обошлись бы без насилия. А так Вам придется мне голову срубить.

Самарина: Нет.

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Если можно, доказательство № 3.

Сванидзе: Пожалуйста, третье доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Из книги Михаила Богословского «Областная реформа Петра Великого»: «Подданный не только был обязан нести установленную указами службу государству, он должен был жить не иначе, как в жилище, построенному по указанному чертежу, носить указанное платье и обувь, предаваться указанным увеселениям, указанным порядком и в указанных местах лечиться, в указанных гробах хорониться и указанным образом лежать на кладбище, предварительно очистив душу покаянием в указанные сроки…» Богословский М. М. «Областная реформа Петра Великого. Провинции 1719–1727». М., 1902, С 12–13.

Млечин: Если можно, доказательство № 4. Хотя, вообще, и этого достаточно было бы, но уж, тем не менее.

Сванидзе: Следующее доказательство обвинения, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из книги Василия Ключевского «Сочинения»: «Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства — это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времен Петра два века и доселе не разрешенная.» Ключевский В. О. Сочинения. М., 1958, Т.4, С.221.

Млечин: И, если можно, последнюю цитату, подводящую итог.

Материалы по делу.

Из доклада Павла Ягужинского Сенату 1725 года «О содержании в нынешнее мирное время армии и каким образом крестьян в лучшее состояние привесть»: «…(крестьяне) от такого несносного отягощения пришли в крайнюю нищету и необходимо принуждены побегами друг за другом следовать, и многие тысячи уже за чужие границы побежали, и никакими заставами удержать от того не можно.»

П.И. Ягужинский (1683–1736) — граф, генерал-аншеф, государственный деятель и дипломат, сподвижник Петра I.

Млечин: Это о положении крестьянства в петровской России. А теперь, если можно, свидетель, Елена Борисовна Емченко, проработавшая всю жизнь в Институте Российской истории, а ныне возглавляющая кафедру истории.

Елена Борисовна, в общем, у нас спор идет об одном и том же. Итак, была ли альтернатива этим методам? Вот мне кажется, что у нас вырисовывается понимание, что существовала другая возможность. В России были развивавшиеся, как и в западной части Европы, города, с уже определенной демократией, возможной на тот период, разумеется. И их развитие, этих городов, с их демократией, с их культурой, могло бы и составить вот основу России. И Петр с этим покончил. Правильно я понимаю или нет?

Елена Емченко, кандидат исторических наук, заведующая кафедрой отечественной истории и культуры МИИГАиК: Первое, что я хотела бы сказать то, что Великая Россия — впервые этот термин появляется в XVI веке. Иван Грозный — это не только опричнина, это время очень успешных реформ конца 40-х — 50-х годов. Это Земские соборы, это земская реформа, это создание сословно-представительных органов…

Сванидзе: Елена Борисовна, я прошу прошения, я бы всё-таки… Иван Грозный — отдельная и очень крупная фигура, и я бы всё-таки попросил бы Вас сосредоточиться на Петре.

Емченко: Просто, я хотела бы отметить, что в более тяжелые времена, то есть в Смутное время, когда государственность была разрушена, когда необходимы были средства, когда необходимо было освободить страну от поляков, от оккупации, и тут Совет всея земли справился с этим, с этими задачами. Собрал средства, собрал ополчение, освободил страну и начал строительство новой государственности. Единственное, что не хватало сословно-представительным учреждениям в России, — это законодательное оформление. Вот, а в общем, сословно-представительные органы, как показало Смутное время, вполне успешно справлялись с очень тяжелыми задачами. Кстати, я могу привести даже параллели из западноевропейской истории. Собственно, сословно-представительные органы возникли тогда, когда королевской власти нужна была помощь, когда нужны были средства. Может быть…

Млечин: Елена Борисовна, правильно ли я Вас понимаю, что была…

Сванидзе: Очень коротко.

Млечин: Очень коротко, просто резюмировать. Была альтернатива, то есть люди сами образовывали общество, которое справлялось, как Вы говорите, с самыми сложными проблемами. И вовсе не обязательно нуждались в том, чтоб вознесся на царь и предписывал нам, как ходить — налево или направо, в каком мундире нам быть. И они спасали Россию!

Емченко: Да, совершенно верно.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Благодарю Вас, ваша честь.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот как Вы относитесь к методу, когда, первое, — игнорируется содержание эпохи. Ведь всё-таки абсолютизм. Мы не отменяем это понятие, да?

Емченко: Абсолютизм?

Кургинян: Вот есть абсолютизм, есть его методы, которыми он себя ведет. Есть Людовик XIV, есть Петр Великий. Мы не отменяем логику абсолютизма как основу метода?

Емченко: Нет, логику абсолютизма мы не отменяем, но, тем не менее, в западноевропейских странах…

Кургинян: Он был более мягким.

Емченко: …сословно-представительные органы, они всё равно существовали. То есть, Петр I берет шведскую модель управления обществом, государственного устройства, и из этой модели он вычеркивает сословно-представительные органы. Вот эту самую низшую…

Кургинян: Понятно. И мы говорим, и мы критикуем его за эту ошибку.

Емченко: Мы не можем…

Кургинян: Большую ошибку. Скажите, эта ошибка завела его в тупик? Мы пребывали в тупике 300 лет Романовых, а потом и всё оставшееся время?

Емченко: Значит, было создано бюрократическое государство. Бюрократия работает на себя. Человеческая личность ничего в это время не стоит.

Кургинян: Понятно. А когда, простите, я не хочу Вас перебивать совершенно, но скажите, когда Людовик XIV говорит: «Государство — это я!», он, как бы, не ущемляет ничьи права? Это такая логика развития — а-ля Джон Фитцджеральд Кеннеди?

Емченко: Ну, я думаю, что, ну, говорит и говорит. Мало ли, что говорит.

Кургинян: Как говорит и говорит? Давайте я Вам скажу, кто за это и чем отвечает. Теперь, второе. Как Вы относитесь…

Емченко: Ну, существовало законодательство, по которому работало и действовало государство…

Кургинян: Законодательство существует везде…

Емченко: …а он мог говорить.

Кургинян: …где нет тоталитарного произвола. Это законодательство есть везде, и Вы это тоже знаете.

Млечин: Нет! Вам свидетель объясняет, что не было здесь законодательства. Слушайте, ради бога.

Кургинян: Вообще не было?!

Емченко: Дело в том, что, когда мы сравниваем с западноевропейскими странами, там существовало законодательство, которое допускало сословно-представительные органы. В России такого законодательства не было. И не было законодательства, которое бы оформляло бы вообще сословия. Эти сословия были оформлены в конце XVIII века, только при Екатерине.

Сванидзе: Понятно. Спасибо.

Кургинян: Спасибо. Теперь у меня следующий вопрос, скажите, пожалуйста, а как Вы относитесь к двум приемам. Первое. Когда достижения вообще не обсуждаются, а обсуждаются издержки. А дальше говорится, там, он рвал ноздри, он… Вы понимаете, что, там, Карл IX или современник Петра Людовик XIV тоже много чего делал? И вообще, Вы как считаете, что если человек сидит рядом с палачом и говорит: рви ноздри, — то он более гуманистичен, если он сам их рвет?

Сванидзе: Если можно, коротко.

Кургинян: Это качественно принципиальная для Вас разница? Или, конечно, отвратительная деталь, которую привлекать к делу необязательно.

Емченко: Ну, Вы знаете…

Кургинян: Ведь у нас вся история начинает строиться на отвратительных деталях. Согласны Вы с этим методом?

Млечин: Кто без головы остался — тому не деталь.

Емченко: Да нет, по-разному, история очень разная. Я не могу сказать о том, чтобы она была везде одинаковая.

Кургинян: Спасибо Вам за этот, очень объективный ответ.

Сванидзе: Спасибо. Еще вопрос к Вам, Наталья Гурьевна. Вот была приведена цитата из В. Ключевского. На мой взгляд, блистательная цитата. Петр хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Вот сравнивали там XVII век русский и западный. Кто читал «Три мушкетера», помнит, что у них, прежде всего, личная честь. Да? Личная честь — за что они всё время шпагу то рвут из ножен, дворянство французское. Личная честь!

Самарина: Но это тоже сословная привилегия.

Сванидзе: В России, в России, Петр это всё задавил так, что какая там личная честь. Телесные наказания для дворян запретила только Екатерина. Это в конце XVIII века. Вот, подавление личности, подавление свобод, подавление инициативы, на Ваш взгляд, насколько это согласуется с самим понятием реформ?

Самарина: Ну, я бы не ставила вопрос так резко, что подавление личности. Во-первых, там было еще одно доказательство у защиты, на счет регламентации одежды сословий и прочего. Сословный строй вообще подразумевает регламентацию. И сам по себе сословный строй он личность подавляет. Вот когда Вы говорите о дворянской, о мушкетерах, это привилегия дворянства. Дворянство в любой стране — привилегированное сословие. И, конечно, оно имеет определенный кодекс чести, чего нельзя сказать о французском крестьянстве.

Сванидзе: А российское дворянство до Екатерины аж не имело подобных привилегий.

Самарина: Да, при Петре, да, в данном случае. Но, Петр дифференцировал своё окружение. И, кстати, тот же самый В. Ключевский писал, что он был блестящим организатором, умел выбирать людей, которые становятся опорой реформы. И здесь я бы не говорила о едином целом, в данном случае, о дворянстве. Оно находилось в процессе…

Сванидзе: На Ваш взгляд согласуется ли… Не, ну какой процесс! Ну, в процессе, не в процессе — подавлено было! Телесные наказания были разрешены! Надувал он их, извините меня, через задницу мехами. Это уже к вопросу о его садизме…

Самарина: Ну, это…

Сванидзе:…который уже затрагивался, и к вырыванию ноздрей. Это всё это имело место.

Самарина: …можно трактовать и так демократизацию.

Сванидзе: Ну не могли, не могли против него слово сказать.

Самарина: Одинаковые наказания для всех сословий можно трактовать как демократизацию некоторую.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд Времени». В центре нашего внимания реформы Петра I. Вопрос сторонам: Искупали ли приобретения модернизации её издержки?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Ваше слово.

Млечин: Благодарю Вас. А можно ли попросить доказательство № 7? Я не большой поклонник иностранных оценок, но любопытно, как люди смотрели на это все со стороны.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Из статьи Дени Дидро «О России»: «…хорошие наблюдатели, которые исследуют результаты деяний, без труда разберутся в череде блестящих ошибок, оставивших обширные области без законов, без свободы, без богатств, без населения и без промышленности.» Г. Рейналь «Философская и политическая история … обеих Индий». Амстердам. 1770. С.204.

Млечин: Благодарю Вас. Я сейчас, если можно, обоих своих свидетелей попрошу ответить коротенько.

Сванидзе: Да, прошу Вас. Конечно, это Ваше право.

Млечин: Елена Борисовна, я знаю, что Вас особенно ценят в кругах православной церкви за Ваши исследования по истории церкви. Скажите, что Петр сделал с православной церковью. Не превратил ли он её в часть государственного механизма? Просто, как бы, в аппарат, отдел.

Емченко: Да, ну, собственно, так и происходило на самом деле. Потому что в допетровской Руси церковь сохраняла свою автономию. Чего, конечно же, Петр очень боялся. В Духовном регламенте он написал, что для многих простых сердец — я, к сожалению, точно не смогу процитировать — но патриарх — это второй государь. И, конечно, вокруг патриарха, вокруг церковных сил могли группироваться люди инакомыслящие. Это было недопустимо. Для Петра I любое инакомыслие — это было преступление. Поэтому церковь стала частью государства.

Млечин: Елена Борисовна, извините, может быть, это церкви пошло на пользу?

Емченко: Вы знаете, я не думаю. Во-первых, в допетровской Руси — я не идеализирую допетровскую Русь, — но у иерархов было право печалования. То есть, когда митрополит или патриарх мог попросить царя о снисхождении к преступнику, к осужденному, опальному. И царь обязан был исполнить эту просьбу патриарха. Значит, здесь эта система была разрушена. И церковь, действительно, стала частью государственной системы. И она должна была проводить исключительно государственную идеологию.

Млечин: Елена Борисовна, спасибо большое. Я прошу прощения, что я Вас прервал, просто хочу, чтобы Андрей Михайлович Буровский тоже сказал бы. С Вашей точки зрения, может быть, модернизация искупила все издержки?

Буровский: Не было никакой модернизации. Не говоря об уничтожении свободы, было уничтожение промышленности. Вот возьмем то, что ставится Петру в заслугу чаще всего. Построение флота. Да не было никакого построения флота! Построен был кое-как собранный, из очень плохого дерева, которое плохо было просушено, плохо просмолено, кое-какой флот, который выйти в море не мог. Реально, Алексей Орлов, через много-много десятилетий после Петра, реально создал русский флот.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Я вот…Для меня очень сложно, и я, между прочим, считаю, что, может быть, и нужно применять такие как бы адресации, как к «Трем мушкетерам» Дюма, да. Но там есть и другие произведения, например, «Королева Марго», где изображены зверские пытки. И там фигурирует не только Бастилия, но и Грефская крепость. А также есть Король-Солнце Людовиг XIV, перед которым холуйствовало это дворянство так, как никто.

Скажите, пожалуйста, не считаете ли Вы, что есть какая-то универсальная практика абсолютизма? Нормы его поведения, конечно, варьируются, но они, так сказать, не могут быть раскритикованы, исходя из норм совершенно других эпох?

Емченко: Я могу привести два примера. Один из допетровской Руси — это во время городских восстаний 1648 и 1662 года — бунтовщики очень свободно общались с Алексеем Михайловичем. То есть, если говорить о 1662 годе, они явились к нему в Коломенское, и один из гилевщиков [Гилевщик — участник в гиле; Гиль — смута, мятеж, скопище — прим. стенографа], как опять же написано в источниках, вот так вот крутил пуговицу на кафтане у Алексея Михайловича, и они били по рукам. Вот. А в первом случае, в 1649 году, когда бунтовщики…

Млечин: Били по рукам — в смысле договаривались.

Емченко: Ну, да, били по рукам — договаривались, да. А в 49 году Алексей Михайлович для того, чтобы спасти своего близкого человека Морозова, вышел на крыльцо перед восставшими и со слезами на глазах просил бунтовщиков оставить в покое Морозова. И могу привести примеры уже из послепетровской Руси: дворцовые перевороты, табакеркой по голове и шарф на шею — Павел I.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я прошу вывести доказательства № 8.

Материалы по делу.

Из книги Льва Тихомирова «Монархическая государственность»: «Он понял, что как монарх, как носитель царского долга имел обязанность бестрепетно взять на свои плечи тяжкую задачу: привести Россию возможно быстрее к возможно полному обладанию всеми средствами европейской культуры. Это составляло для России вопрос „быть или не быть“. Страшно даже подумать, что было бы, если бы мы не сравнялись с Европой до конца XVIII века. Мы и при Петровской реформе попали в доселе длящуюся кабалу к иностранцам, но без этой реформы, конечно, утратили бы национальное существование, если бы дожили в варварском бессилии своём до времен Фридрихов Великих, французской революции и эпохи экономического завоевания Европой всего мира. Петр, железной рукой принудивший Россию учиться и работать, был, конечно, спасителем всего национального будущего.»

Кургинян: Я хочу обратить внимание здесь на очень интересное слово «средствами», средствами европейской культуры, да? И на то, что вопрос стоял «быть или не быть». Как бы… Что же касается того, что эпоха была абсолютистская, страшная, полицейская, авторитарная — такая была вся эпоха, в которой мы жили. Результаты Петровских реформ, с моей точки зрения, ясны всем, кто приезжал просто в Петербург, и ходил по нему. И видел это чудо.

Но, я бы хотел спросить снова Наталью Гурьевну Самарину. Скажите, пожалуйста, всё-таки с Вашей-то точки зрения, окупают ли издержки приобретения или нет?

Самарина: Ну, в данном случае, постановка вопроса, она с точки зрения исторической эпохи, наверное, не очень правомерная. Потому что есть какие-то закономерности. И вот, я как раз начинала с подготовленности преобразований. То есть наступил этот период борьбы нового и старого. И новое как раз было в том, чтобы Россия повернулась на Запад и стала таким же господствующим элементом в Восточной Европе, как германский элемент в Западной Европе. То есть Петр стремился русский народ сделать великим народом.

Кургинян: А можно я спрошу еще второго своего свидетеля, который этим занимался специально? Скажите, пожалуйста, у нас был какой-то огромный флот до Петра? И что, Гангутскую битву выиграли плохо просмоленные ладьи? Вы — специалист по флоту. Скажите, как это выглядит?

Кротов: С большим трудом удалось понять мысль своего оппонента об уничтожении флота. В общем, сводилось к тому, что…

Кургинян: Вы много занимались флотом, да?

Кротов: Да, у меня две диссертации…

Кургинян: У Вас две диссертации по этому.

Кротов: По петровскому флоту. Флот был создан прекрасный. До Петра флота не было, был торговый флот. А Петр создал за полтора десятилетия, за два, флот, который вышел на 3-е место в Европе! После английского и французского. Обогнав голландский, датский, шведский — и по количеству, и качеству судов. Его, созданная им, найденная мной в архиве, табель о корабельных пропорциях по технологии обогнала на 15 лет английский флот! В Англии застой — а у нас гений на престоле! Лучший в Европе корабельный мастер — Петр! И он создал этот документ, технологический прорыв. Где Петр — там везде прорывы! Какой был флот уничтожен, если блестящие победы он одержал, если…

Сванидзе: Завершайте.

Кротов: …третье место в Европе, и иностранцы были в восторге от качества наших кораблей. Я не понимаю, как можно такое говорить тогда.

Сванидзе: Спасибо.

Кротов: Пожалуйста.

Сванидзе: Прошу Вас, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Павел Александрович, можно я про флот Вас расспрошу сейчас, удовлетворю собственное любопытство. Построили флот, однако ж Англия как была, так и осталась владычицей морей, а Россия не стала. Вот, что мне… Вот, что я у Вас хотел бы спросить. Если я правильно понимаю, Петр строил флот…

Кургинян: Так он построил флот!

Млечин: …и хотел вырваться к морям, правильно? Ну, в общем, я думаю, в основном для торговли, не столько для завоевания всего мира — я не буду ему приписывать этого.

Кургинян: Конечно, конечно.

Млечин: Для развития торговли. Что произошло-то? Не стала Россия много продавать! Почему? Купечества не было! Продавать было, в общем, не много что. Или, вернее, что тогда продавали, то, в общем, и потом.

Кургинян: Экспорт превышает импорт!

Млечин: В основном, получилось, импорт вырос! То есть открыли все для импортного товара. Я не против этого.

Кургинян: Как открыли?

Млечин: Я просто хочу сказать, в чем вот мне представляется проблема. Да, вырвались к морям, и это замечательно. Построили флот, и это чудесно. А главное, не создали здесь базу для торговли. То есть того, что можно было бы продавать.

Кургинян: Как не создали?

Млечин: К сожалению, импортные товары лучше.

Кургинян: Что это всё означает?

Млечин: Боже мой, я сейчас прочитал это с изумлением, тогда был импортный товар лучше — и сейчас.

Кургинян: Как импортный товар?

Кротов: С удовольствием отвечаю. Дело в том, что Россия шла и идет своим путем. И вывоз морским путем, через порты, например, в 1726 году составлял 2 миллиона 600 тысяч рублей. При бюджете 10 миллионов. То есть это… Россия стала торговой страной. Значит, было что вывозить, если четверть бюджета формировалась за…

Млечин: Нет, а все равно, импорта-то больше!

Кургинян: Нет! Ну как же больше?

Кротов: Нет. Импорт меньше. Импорт — 1 миллион 600 тысяч, а экспорт — 2 миллиона 600 тысяч…

Кургинян: Это же цифры!

Кротов: …с ними не поспоришь. То есть Россия стала вывозящей промышленной державой. Было совершено это благодаря гениальной личности Петра в считанное время. И вообще, личность Петра настолько мифологизирована, вот тут…

Кургинян: И чудовищные налоги на импорт!

Сванидзе: Спасибо. Ну, очевидно, что тема Петра I одной… одними слушаниями исчерпана быть не может, и завтра мы продолжим эти слушания. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушание по теме: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?» будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема второго дня наших сегодняшних слушаний: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?».

На первый взгляд время Петра Iуж точно подпадает под богато звучащий термин «точка бифуркации», что попросту означает развилку, историческую развилку. В которую страна выбирает путь дальнейшего развития. Именно в этом русле в России шли дискуссии о Петре, и в XVIII, и в XIX веке. Одни говорили: здорово, что Петр ввел Россию в Европу. Другие видели в этом большое зло. К концу XX века страна продемонстрировала, что вопрос гораздо сложнее. Задачи по-прежнему те же, что и в петровские времена. Решение предполагается оттуда же, то есть сверху. За три века основы устройства страны не изменились. Это много говорит о сути петровских реформ.

Итак, второй день слушаний по теме: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В 1699 году уже по новому, юлианскому календарю, Петр I ввел повсеместное празднование Нового года 1 января. В его специальном указе было записано: «В знак доброго начинания в сей день поздравить друг друга, желая в делах благополучия и в семье благоденствия. В честь Нового года учинять украшения из елей, детей забавлять, на санках катать с гор, а взрослым людям пьянство и мордобой не учинять, на то и других дней хватает». Как показала история, даже мало-мальски значимые наказы Петра Россия сохранила надолго. По мнению ряда историков, современное общество насквозь пронизано Петровскими нововведениями, и за 300 лет мало что поменялось. Спустя годы страна вернулась к назначению губернаторов — так было и при Петре. Действует система обязательного образования. Даже «Табель о рангах», в том или ином виде, России не чужда. Всё это — отголоски Петровских реформ. Современники отмечали, что царь привозил из Европы всё, что попадалось на глаза. А потому некоторые его инициативы у своевольных русских успеха не имели. А самые непопулярные пришлось свернуть. Россия не может, и не могла стать Европой, отмечают критики Петра. Например, знаменитый историк Карамзин ставил царю в вину смену ориентации Российского государства с традиционной Византии на Европу и попытку уничтожения русской самобытности.

И всё же, как преобразования Петра отразились на истории России? Какие реформы позволили стране ускорить своё развитие, а какие оказались лишними?

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Начинаем второй день слушаний. Вопрос сторонам: Успел ли царь-реформатор завершить своё дело, и были ли достойные продолжатели реформ Петра I?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Ни один реформатор не может завершить свое дело, иначе бы жизнь остановилась. Но мне кажется, кое в чём Петр преуспел. Он хотел создать такое жестко управляемое государство, такое бюрократическое государство, где власть принадлежит бюрократам. Где собственно и государство-то существует ради бюрократов. И преуспел в этом. И мы пожинаем плоды этого и по сей день. Можно я попрошу вывести доказательство № 12, это Карамзин, упоминавшийся здесь.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Из книги Николая Карамзина «Записка о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях»: «Петр уничтожил достоинство бояр; ему надобны были министры, канцлеры, президенты…Ещё народные привычки имели столь великую силу, что Петр … долженствовал прибегнуть ко всем ужасам самовластия для обуздания своих, впрочем, столь верных подданных … пытки и казни служили средством нашего славного преобразования государственного.»

Млечин: Можно ли я попрошу двух свидетелей, двух историков: Анатолия Владимировича Макеева, Александра Борисовича Широкорада. Александр Борисович — автор книги «Прибалтийский фугас Петра Великого», автор книги о самом Петре.

Александр Широкорад, историк, писатель: Ну и еще ряда… ряда, около 50 опубликованных монографий. Значит, Петр, на мой взгляд, не успел провести реформы, и он сам точно не знал, что же он хотел. Дело в том, что здесь не прозвучал момент об ответственности правителя перед обществом, перед государством. Петр не боялся никакой ответственности. К примеру, скажем, давайте подойдем к вопросу о войнах Петра Великого по критерию знаменитого генерала Клаузевица, что война есть продолжение политики иными средствами. Вопрос. Все войны Екатерины Великой это были продолжение политики России, все они были нужны Российской империи. А у Петра, простите, только Северная война более-менее отвечала интересам России. Все два Азовских похода Петра, Прутский поход — они, это была дорога в никуда. Петр должен был знать, что, захватив Азов, он никуда не выйдет в море. Дальше шла Керчь, которая контролировала Керченский пролив своими пушками. А дальше шел Босфор. То есть выход на Средиземное море был недостижим ни для Петра, ни для его ближайших преемников. То же самое можно сказать и о Персидском походе. Это вообще было фантастической глупостью — поход Петра. Наконец, самое… мы почему-то считаем, что Петр построил Петербург на ровном месте. Там стоял город Ниен — огромный город с 30-тысячным населением. А он сдался Петру Iв мае 1703 года. Поначалу Петр три недели хотел иметь там свою столицу. Потом передумал и велел разрушить этот огромный город.

Млечин: Спасибо большое. Если можно, два слова все-таки и Анатолию Владимировичу Макееву.

Сванидзе: Время ваше истекло.

Млечин: Ну, несколько секундочек, ну хотя бы?

Сванидзе: Хорошо. Даю Вам двадцать секунд.

Млечин: Спасибо большое, да.

Анатолий Макеев, автор исторических экскурсий по Москве: Спасибо. Значит, завершил ли Петр реформы? Вопрос сразу же: а были ли они вообще, эти реформы? Вот насколько это можно подтвердить? Ведь, вообще, минуточку, вообще, в основе любой реформы его личность лежит. Личность Петра была очень противоречива, очень противоположна. Вы понимаете, я знаю, да, точно сказать, что…

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Макеев: …моральные, и так сказать, качества многих правителей, они не отличались высокими качествами. И пьянство своё, в общем-то, как-то не очень скрывали. Но Петр — это первый и единственный, который возвел пьянство и табакокурение в ранг государственной политики, когда насильно всех заставляли пить и курить, трубки не вынимая.

Сванидзе: Спасибо.

Макеев: Иначе казни, вы почитайте указы его.

Сванидзе: Спасибо.

Макеев: И еще одно маленькое замечаньице, короткое совершенно. Благодарность Питеру. Питер — замечательный совершенно город, я его люблю очень. Но, вот, скажите, питерцы, уважаемые, что там от Петра осталось? Вот, надо стать на колени перед Елизаветой Петровной и Екатериной Великой — они сделали Питер. Вот им поклон.

Сванидзе: Спасибо.

Прошу Вас, сторона защиты, вопрос свидетелям обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а Елизавета Петровна не считала себя полной наследницей дела Петра? Не преклонялось перед этим делом, да или нет?

Макеев: Елизавета Петровна не считала себя полной наследницей.

Кургинян: Не считала. Спасибо.

Макеев: Не считала, но Питер-то она сделала.

Кургинян: Спасибо. Значит, Елизавета Петровна не считала себя полной наследницей Петра.

Макеев: Она была человеком, в отличие от папеньки своего, человеком очень ответственным. При всех её недостатках, но, тем не менее, это было так.

Кургинян: Хорошо. Спасибо. Скажите, пожалуйста, второй вопрос. Я считаю, что литературные цитаты — это абсолютно допустимое, но оно обоюдоострое оружие. Для Вас вот эта цитата из Булгакова, или всё, что Пушкин написал о Петре, — что важнее? Для Вас лично.

Макеев: Видите ли, Пушкин сначала написал «Полтаву», где Петра восхвалял, а потом написал «Медного всадника», где железный конь своими копытами давил граждан, людей в этом самом городе.

Кургинян: И где было сказано:

Отсель грозить мы будем шведу,
Здесь будет город заложен
Назло надменному соседу.

Макеев: Да, как оказалось, как оказалось…

Кургинян:

Прошло сто лет, и юный град,
Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознесся пышно, горделиво.

У меня больше вопросов нет!

Макеев: Как оказалось, было много альтернатив Питеру!

Кургинян: У меня больше вопросов нет!

Сванидзе: Прошу Вас, сторона защиты, Сергей Ервандович, Ваш свидетель, Ваш тезис.

Кургинян: Я, пожалуйста, прошу на экран доказательство № 9.

Сванидзе: Доказательство защиты, пожалуйста.

Материалы по делу.

Указ Елизаветы Петровны от 12 декабря 1741 года: «12 декабря 1741 года явился именной Указ … для отвращения прежних непорядков императрица повелевала … все указы и регламенты Петра Великого наикрепчайше содержать и по них неотменно поступать, не отрешая и последующих указов, кроме тех, которые с состоянием настоящего времени несходны и пользы государственной противны». С. М. Соловьев. История России с древнейших времен.

Кургинян: Это по поводу того, как Елизавета Петровна не продолжала дело Петра. Все знают историки, что она продолжала дело Петра, молилась на Петра, двигала его дальше. В сущности, она и является главным, кто оформил результаты революции сверху Петра.

А теперь я хочу спросить… передать слово своему свидетелю, господину Кротову, и спросить: так всё-таки, были ли продолжатели? И что происходило в реальности! В реальности, от которой пытаются оторвать. Успел ли царь-реформатор завершить, так сказать, были ли у него последователи?

Кротов: Да, понятно. Царь прожил неимоверно мало для государственного деятеля — 52 года. Но всё же, как представляется, цель свою он достиг. Эта цель, в моем понимании, — это строительство империи. Книгу «О деяниях Александра Македонского» ему положили на стол — целый год писали эту книгу — в 4 года. Царь Алексей Михайлович четырех иконописцев задействовал, переписчиков. По этой книге в 4 года царь учился азбуке. И Петр усвоил с детских лет эту государственную модель имперского строительства. Он желал быть не меньше чем Александр Македонский, Юлий Цезарь, Траян, византийские императоры. Он желал, чтобы страна его, отчизна, Россия, была с такой же ролью великой, как Древний Рим, как…

Кургинян: Можно мне уточняющий вопрос. Желают-то все. Но он стал!

Кротов: Да!

Кургинян: Он вошел в список великого Тойнби, да?

Кротов: Да, в 20 самых великих деятелей всех времен и народов.

Кургинян: Англичанина?

Кротов: Да. Согласно мнению этого выдающегося англичанина — объективного! — середина XX века, великий историософ Арнольд Тойнби. Так вот, Петр — великий уже при его жизни. Пруссия, Дания, Швеция и другие державы признали императорский титул. Англия еще в 1710 году признала императорский титул — добровольно его поднесла. Петр не просил. После Полтавы Англия сама признала Петра императором в 1710 году. И Петр в основном своё дело успел завершить.

Сванидзе: Какое?

Кротов: Строительство великого государства — империи. И вот Петр в итоге своей реформой сделал, что Россию уважали, Россия была модернизирована.

Сванидзе: Время истекло, завершайте потихоньку.

Кротов: Да. Современное государство — с Академией наук, с обсерваториями, наукой. Науки не было в России — теперь профессиональная наука, славные ученые.

Кургинян: Школы были созданы?

Кротов: Петербург!

Кургинян: Школы были созданы? Новая генерация школ, учебники?

Кротов: Были, много. Первый университет, академия наук, армия регулярная. Петр насильно внедрил понятие чести. И дал стимул! Если имеешь честь, если есть у тебя достоинство, то, как он записал в «Табели о рангах», «знатность по годности считать». И стали простые пирожники, как Меньшиков, генералами, фельдмаршалами, генералиссимусами и адмиралами.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Спасибо.

Кургинян: Какая блестящая фраза — «Знатность по годности считать»! Какая актуальная фраза!

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Давайте по поводу того, что же он создал. Создал империю — создал. Вертикально управляемую. Лишил страну возможности самоуправления местного — лишил. Лишил-лишил! Да потом, бургомистры, конечно, первые секретари райкомов, это у нас всё было. А возможности развития у людей, города? В городах рождается всё, от культуры до промышленности, от открытий до всего. Это он всё напрочь закрыл. Он, мне кажется, вообще закрыл возможность иную, тенденция до него нарастала, некрепостнического развития России. И это, к сожалению, если говорить об отдаленных последствиях, и привело нас к катастрофе 1917 года. Не согласитесь со мной, Павел Александрович?

Кротов: Я, конечно же, не соглашусь!

Млечин: А почему — конечно?

Кротов: Вопрос о жертвах, он буквально преувеличенный, буквально выдуманный. Или это ошибка историков, как Милюкова, который сказал, что…

Млечин: Буквально выдуманный, это со стороны — когда палач, сам казнишь, а когда тебя казнят — это точно не выдуманный! Вот поверьте мне!

Кротов: А вот как крестьяне к этому относились, как «жертвы»…

Кургинян: Это относится к жертвам всей истории? Это относится ко всем жертвам истории или только к жертвам в русской истории?

Кротов: Вот путешественник спросил, спросил крестьян местных…

Сванидзе: Нет, сейчас мы обсуждаем русскую историю, Сергей Ервандович. Действительно, история не вымощена батистовыми платочками, как известно из литературы. Вся — и русская, и нерусская. Но в данном случае мы обсуждаем русскую историю, а именно — великого русского императора Петра I. И если от того, что он был жесток, рубил сам головы стрельцам, и учил палачей, как вырывать ноздри, мы знаем, несмотря на это, что Генрих VIII делал примерно то же самое, и кто-то еще делал то же самое, от этого Петр I не становится более гуманным. И если, и если в соседнем дворе кто-то задушил девочку, — это не значит, что мы можем позволить себе из патриотических соображений тоже задушить девочку. Согласитесь?

Кургинян: Николай Карлович, мы обсуждаем не «патриотические соображения», а ме-то-до-ло-гию.

Сванидзе: Совершенно верно — вот методологию. В Библии сказано, в откровении Иоанна, что есть две абсолютных ценности: бог и человек. Поэтому когда убивают людей, когда они погибают массами, то это — часть методологии правителя. И результат должен, соответственно, когда мы оцениваем этот результат, мы должны оценивать количество жертв. Сколько бы ни было чугуна, стали, тракторов, штук ткани, если в борьбе за это погибло много людей, мы должны об этом говорить. Это важно!

Кургинян: Мы обсуждаем тупик. Мы обсуждаем тупик — это первое. И второе. Люди, как мы убедились в целой серии наших очень интересных обсуждений, гибнут иногда не только по воли сильных правителей, но и по воле слабых.

Сванидзе: Совершенно верно.

Кургинян: И в гораздо большем количестве.

Сванидзе: В разном количестве.

Кургинян: В разном.

Сванидзе: Да, в разном количестве гибнут.

Кургинян: Да?

Сванидзе: Да.

Кротов: Могу сказать, что это миф, придуманный историками, с тем, чтобы…

Сванидзе: Добавляю минуту, потому что я её занял.

Кротов: …с тем, чтобы одной чертой или, вот, двумя, перечеркнуть всё его великое дело. Это очень эффектно, но это не соответствует фактам. Милюков пришел к выводу, что миллион людей погиб якобы при реформе Петра I. А потом выяснилось, что это погрешность источников, погрешность подсчетов. А как вот отношение жертв к Петру? Вот Вы спрашивали, Леонид Михайлович, вот скажу. Путешественник спросил крестьян, поморов, на Севере: «Бают (говорят), здесь тысячи людей погибли?». Это, кстати, — миф тоже. Но крестьяне ответили: «Так хоть и погибли, а по крайности у дела. А так без пользы бы всякой бы и умерли». Вот отношение жертв. Выяснилось, кстати…

Млечин: Какой кошмар! Вам это нравится?

Кротов: Нет.

Млечин: То есть люди в такой обреченности, что они должны погибнуть, и вам это нравится.

Кротов: В своих работах я как раз показал, что там вообще никто не погиб.

Млечин: Постойте, Вы знаете, я прошу прощения…

Кургинян: Это называется жертвенное отношение к Отечеству!

Сванидзе: Короткий перерыв объявляется, после которого мы продолжим наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд Времени». В центре нашего внимания — реформы Петра I. Вопрос сторонам: Осталась ли Россия в выигрыше в результате Петровских реформ?

Пожалуйста, сторона защиты. Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство.

Сванидзе: Доказательство защиты, пожалуйста.

Материалы по делу.

«За годы правления Алексея Михайловича: В 1669 г. под Коломной строится первый русский боевой корабль „Орёл“.

За годы правления Петра I: К концу царствования у России 48 линейных и 787 галер и мелких судов.» Ратная слава Отечества. Кн. 2. «Войны эпохи Петра Великого и Екатерины II», 2000.

Из речи царевича Алексея Петровича: «Когда буду государем, буду жить в Москве, а Петербург оставлю простым городом, корабли держать не буду, войско стану держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хочу… зиму буду жить в Москве, а лето в Ярославле.» С. М. Соловьев. История России с древнейших времен.

Кургинян: Вот — альтернативная позиция. Дальше английский адмирал Норрис, который воевал: «Русские корабли во всех отношениях равны наилучшим кораблям этого типа, какие имеются в нашей стране, и притом более изрядно закончены». Тарле: «Мало того, так это во Франции признано было необходимым — спешно увеличить королевский французский флот. По совету Компредона французское правительство хотело купить у России линейный 92-пушечный корабль. Но цена оказалась высокой. Самая мысль, что Франция, старая морская держава, желает покупать линейные корабли у России, могла бы еще в 1715 году показаться фантастической». Обращаю ваше внимание, что это слова великого академика Тарле.

А теперь я предоставляю слово историку Александру Сергеевичу Орлову, кандидату исторических наук, директору Музея истории МГУ имени М.В. Ломоносова, автору учебника по истории России. Скажите, пожалуйста, как Вы лично отвечаете на этот вопрос?

Александр Орлов, кандидат исторических наук, директор Музея истории МГУ им. М. В. Ломоносова: Петр получил в наследство страну с низким, удивительно маленьким совокупным общественным продуктом. Страну, где 92 процента населения составляли крестьяне. Страну, которая еле выживала в условиях сложнейших природно-климатических условий. И получив эту страну, Петр вынужден был, считаясь с обстоятельствами, сделать её великой державой. И он это сделал! Ну а… Петр получил страну с крепостным правом, и он не только уменьшил крепостничество, крепостное право при Петре получило дальнейшее развитие. Указ 1721 года, прикрепляющий крестьян к заводам, — они стали называться посессионные работники, которых продавали вместе с заводами — один из таких указов. Я не говорю о переписи населения, которая носила чисто фискальный характер. То есть, иными словами, Петр находился на уровне передового знания того времени. И это знание использовал для того, чтобы добиться выхода к Балтийскому побережью; для того, чтобы реформировать государственный аппарат, с использованием западного опыта; для того, чтобы сделать Россию великой державой, которой она просуществовала, после Петра, несколько столетий. И, дай бог, сейчас будет существовать. Петр был сложнейшей личностью. Когда великий Пушкин говорит — и он лучше всех оценил Петра — когда он говорит о том, что указы Петра «написаны кнутом, что их писала рука нетерпеливого помещика, перед ним всё дрожало и трепетало», — пишет Пушкин, то, о чем говорил Сергей Ервандович. Который Россию поднял на дыбы. Когда под стук топора и грохот пушек, Россия вошла в число мировых держав и стала в своё время мировой державой. Вот что такое Петр!

Сванидзе: Прошу прошения, Александр Сергеевич, Вы, с одной стороны, ставите Пушкина оценку, а с другой — Сергея Ервандовича?

Орлов: Я ставлю оценку Сергея Ервандовича… Пушкина! Пушкина!

Кургинян: Пушкина, которую я привел. Для меня важнее всего его слова, что он всё это сделал над самой бездной!

О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной
Россию вздернул на дыбы?

Сванидзе: Александр Сергеевич, завершайте, завершайте, хорошо?

Орлов: Я завершу. Просто я спешу, но я хочу сказать, что…

Сванидзе: Потому, что время давно кончилось.

Орлов: Я хочу сказать, что в средневековье, когда неразвиты политические институты, когда у человека нельзя отнять микрофон, когда его нельзя посадить в тюрьму и лишить бумаги, очень большую роль приобретают прямые казни, наказания. И здесь дело не в пьянстве Петра. Не в пьянстве Петра, хотя он имел уменье приложиться к рюмке, так сказать. А дело — в гении Петра, который преобразовал Россию.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Александр Сергеевич, во-первых, рад видеть, я… ради бога, пожалуйста…

Сванидзе: Сидите, сидите, пожалуйста, сидите.

Млечин: Я рад как выпускник Московского университета, рад видеть директора нашего института. Скажите, пожалуйста, ведь здесь спор идет не о том, великий Петр или не великий — великий! Конечно, я говорю, памятник стоит, и будет стоять всегда, и в этом никто не сомневается. А вопрос в другом. А если бы он действовал по-другому? Вот Вы говорите, что он сделал еще более крепостную Россию. А разве это не чудовищно? Разве вот одно это не ставит под сомнение, на самом деле, все остальные его достижения? Разве не это, в конце концов, и погубило российскую империю. Ведь не только это. Вот эта вот система управления, повторяю это вновь и вновь, не дающая возможность народу развиваться, вот эта — жестокий корсет, эти обручи, вот как в бочку запихнули народ — обруч. Потом, в конце концов, страна не выдержала, разрывает к чертовой бабушке, и рушится империя. Разве не тогда, не Петр приложил к этому такие усилия? Всё то же самое, о чём Вы говорите, все его достижения, ведь можно было сделать по-другому. Не было никакой предопределенности.

Орлов: Вот один из самых ярких историков России, который должен был быть на сегодняшней передаче, ленинградец Анисимов…

Млечин: Мы искали его! Вы знаете, он где-то в экспедиции.

Орлов: Очень хорошо. Вот он сказал, что, к сожалению, по-другому сделать было нельзя. Но то, что личность оказала воздействие, — да! Путь России лежал в направлении 1861 года, дальше к 1917 году, и дальше к нынешним временам. И вот мы, историки, обязаны осмыслить этот путь — к чему призывает Сергей Ервандович, понять механизм этого движения, закономерности этого движения. А не обвинять историю! И не обвинять Петра!

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Пожалуйста, Леонид Михайлович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш…

Млечин: Благодарю Вас. Доказательство № 13, если позволите.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения.

Млечин: Как раз из Ключевского.

Материалы по делу.

Из книги Василия Ключевского «Афоризмы и мысли об истории»: «После Петра государство стало сильнее, но народ беднее». Ключевский В.О. Афоризмы и мысли об истории // Сочинения: В 9 томах. М., 1990. С.439.

Млечин: Давайте, раз мы пошли по классикам, то еще и Карамзина, № 14.

Материалы по делу.

Из книги Николая Карамзина «Записка о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях»: «Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государств… Сей дух… есть не что иное, как привязанность к нашему особенному, не что иное, как уважение к своему народному достоинству…» Ключевский В. О. Афоризмы и мысли об истории // Сочинения: В 9 томах. М., 1990. С.439.

Млечин: Благодарю Вас. А теперь, если можно, Игорь Владимирович Курукин, доктор исторических наук, профессор, автор многих трудов по истории России.

Игорь Курукин, доктор исторических наук, профессор кафедры истории России и раннего нового времени РГГУ: С чего начался наш разговор? Разговор начался о модернизации. Так вот вопрос? А в чём, собственно, была модернизация? В России появляются вот те самые новые технологии, о которых мы так много говорим, но на подневольном труде. Появляется вот такой российский вариант. Появляется супермонополия. Вот Россия — здесь говорили — производит, там, огромное количество железа. Оно поставляется на импорт. Появляются Демидовы. Что такое Демидовы? 60 % всей металлургии в руках Демидовых. Демидовы подчиняются лично государю-императору. Всё. Вот появляется такой вариант развития, который в дальнейшем, в перспективе, исключает ту самую модернизацию: а на фига работать, если всё и так получится? Зачем совершенствоваться? Кредит в России, чтобы было понятно, да, о чем мы говорим, — тоже тема актуальная сейчас — что такое кредит. Во Франции или в Англии кредит — 2–4 процента, да, если хотите начать свой бизнес.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Курукин: А в России — 20 процентов, и это хорошо: банков нет.

Млечин: То есть как сейчас. Бог мой! Ничего не изменилось!

Курукин: Ну, сейчас может и больше, я не знаю — я не компетентен.

Млечин: К худшему еще…

Сванидзе: Спасибо.

Курукин: И последнее, в России до 1767 года вы не найдете слово «собственность» ни в одном документе. Ваша собственность вам не гарантирована, в любой момент придут и отберут. Всё.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, что… я хочу прежде всего все-таки… для меня это всё интересно, я хочу понять, что… до какого года?

Сванидзе: 767-го.

Кургинян: До 1767-го в России не было института частной собственности?

Курукин: Я говорил о термине. Но если Вас интересует институт, то объясняю, в России была такая формулировка: «потомственное владение». Это означает примерно следующее… те же Демидовы, о которых я сейчас говорил.

Кургинян: При феодализме существует институт собственности?

Курукин: Специфический, не такой, как мы сейчас с вами понимаем.

Кургинян: В России был феодализм? Вот всё-таки…

Курукин: Я бы так вот не сказал.

Кургинян: А что там было? Как? А что? Я теперь начинаю понимать, что в России при Петре не было феодализма. А что там было? Капитализм? Первобытно-общинный строй?

Курукин: Ой… Вот…

Кургинян: Формализуйте.

Курукин: Вот, формулировку я даже затрудняюсь сказать, что у нас было.

Кургинян: Да?

Курукин: Но феодализма в том классическом варианте, когда формировался этот термин применительно к средневековой Европе, в России XVIII века точно не было. Это я гарантирую!

Кургинян: Значит, в России феодализма не было, Николай Карлович. Слышите — не было!

Курукин: В том классическом, в каком виде, как он понимается.

Кургинян: А в каком? Какие-то есть пять способов… Дальше, прошу доказательство, таблицу № 11. Прошу Вас прокомментировать вот эту таблицу.

Материалы по делу.

Начало XVIII века. Общая продукция крупных металлургических заводов составляла 150 тысяч пудов чугуна. Россия закупала для оружейного производства железо в Швеции.

Конец первой четверти XVIII века. К 1726 году металлургические заводы производили 800 тысяч пудов чугуна. В 1726 году за границу было вывезено свыше 55 тысяч пудов железа.

Кургинян: То есть, ну, 3 процента! Вы говорите, что всё было вывезено. Есть цифры! Теперь дальше. За первую половину XVIII века возникло не менее 200 мануфактур, вместо 15–20. Модернизация — это термин Вебера, примененный для того, чтобы как бы описать путь движения в капитализм. Но Россия существует в феодализме! И весь мир в нем существует! Французская революция произойдет, прошу прошения, еще очень не скоро. Мы обсуждаем феодальные пути развития. При наличии таких неопровержимых данных и цифр. И при признании того, что модернизация не началась еще даже во Франции, в строгом смысле слова…

Сванидзе: Время истекает, Сергей Ервандович, задавайте вопрос.

Кургинян: …как мы можем обвинять Петра в том, что он нарушил какие-то каноны модернизации? И какие каноны?

Курукин: Я говорил о модернизации как о создании неких, качественно новых явлений. Если бы, допустим, в России 100 или 200 мануфактур, в Баварском королевстве — 30, значит Баварское королевство во столько-то раз ниже развито? Мы себя обманываем. Во Франции 9 миллионов человек в Петровскую эпоху, треть населения, заняты в промышленности. Но, не в крупных мануфактурах!

Кургинян: И что? Это другая структура производительных сил!

Курукин: Конечно.

Кургинян: Вот то, что только что говорили. И что?

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Завершаем наши слушания по реформам Петра I. Последний вопрос: Стала ли Россия европейской после реформ Петра I?

Пожалуйста, сторона защиты. Сергей Ервандович.

Кургинян: Прошу на экран доказательство № 18.

Материалы по делу.

Из книги «Сто великих битв». Обращение Петра I к армии перед Полтавской битвой:

«Воины! Пришел час, который должен решить судьбу Отечества. Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство… А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, жила бы только Россия во славе и благоденствии для благосостояния вашего.

Карл XII воодушевляя солдат, объявил, что завтра они будут обедать в русском обозе, где их ожидает большая добыча.»

«Сто великих битв», М., 2004.

Кургинян: Да, он был в каком-то смысле, потрясающим синтезом западника и традиционалиста. А теперь я хотел спросить Владимира Алексеевича Артамонова, кандидата исторических наук, историка, автора книги «Полтавское сражение». Что Вы можете об этом сказать?

Владимир Артамонов, кандидат исторических наук, историк Института российской истории РАН: В отношении Петра Великого всегда сказывается политическая предвзятость. Все цитаты, которые здесь приводились, они исходили из современного положения России. Например, Милюков критиковал царизм времен Николая II на самом деле. Критикуя царизм, он критиковал и Петра Великого. Насчет крепостничества хочу сказать. Представляете, когда в России полгода земля под снегом, когда крестьянину не хватало совершенно на элементарное пропитание, то все 90 процентов страны заняты были в сельском хозяйстве. Рынка рабочей силы не было. Поэтому и получились приписные крестьяне, которые к заводам прикреплялись. Иного рычага политического развития для России не было. Только вот развития вот этого жестокого крепостного права.

Сванидзе: А освободить крестьян. А освободить крестьян?

Артамонов: Как, как?

Кургинян: Николай Карлович, а Вы знаете эту гениальную фразу, когда крестьяне при Александре II, великом человеке, спрашивают: «А как мы будем свободны? А земля?». А земля, говорят, будет наша. «Давай, говорят, лучше земля будет наша, а мы будем — твои». Потому что они понимают, что их — на голодную смерть. Отобрать — это у правящего класса эпохи абсолютизма, ну, значит, быть казненным на дыбе!

Сванидзе: Ну, исходя из этого, я с Вами согласен, что таковы могли быть позиции. И были позиции крестьян на протяжении веков. Но тогда, исходя из этого, лучше вообще не отменять крепостное право.

Кургинян: Нет. Когда развиваются производительные силы, и создаются условия для прихода капитализма, их надо немедленно освобождать. И самое большое преступление власти, что она это не сделала. Самое большое преступление в российской истории. Но эти условия к эпохе Петра — ну всем очевидно — не были сформированы.

Артамонов: У России не было золотых рудников, как у Испании. Россия не имела такой торговли, как Голландия. Она не имела колоний, как Англия. И только единственно из крепостного крестьянства можно добывать вот это вот средства для дальнейшего развития.

Сванидзе: Тридцать секунд добавляю Вам.

Артамонов: Действительно, очень чудовищный пресс на крестьянство был — это я согласен. Но, например, такая вещь, как солдаты. Ведь солдаты, по сути дела, стали сословием. Человек, который поступал…

Сванидзе: Рекрутчина была.

Артамонов: …он не становился уже крепостным. Он уже становился свободным человеком в армии. И он считал себя выше крестьянства — любой солдат. То есть сословие получалось. И даже его дети освобождались от крепостного права.

Кургинян: И офицером он мог стать.

Артамонов: Да и офицером — в «Табели о рангах».

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас. Сторона обвинения, вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Вы сами говорите: крестьяне большую часть времени свободны были. Так зачем же их закабалять? Что ж им не дать…

Артамонов: Где?

Млечин: Не заняты трудом, да? Вы же сами сказали, большую часть года они не заняты трудом в поле.

Артамонов: Нет-нет. Вы не правильно меня поняли.

Млечин: А? Уточните.

Артамонов: Они до предела были заняты добыванием необходимых средств к существованию.

Млечин: Но не зимой? Вы говорили, по-моему?

Артамонов: Всё время! Зимой уже отходные промыслы были.

Млечин: Вот! Так зачем же было их закабалять, вместо того чтобы дать им возможность зарабатывать? Ну когда это крепостной труд был лучше свободного? Что ж тут хорошего?

Артамонов: Отхожие промыслы получили своё максимальное развитие уже только во второй половине XVIII века…

Млечин: Да я не про отхожие промыслы говорю! Я говорю про крепостничество! И Вы так легко об этом говорите: ну да, пресс стал тяжелее. Основная часть России — это крестьяне, это почти все население. Вот это есть Россия! Вот это есть русский народ! И он закабален! Ещё хуже! И Вы это в заслугу ставите Петру?

Артамонов: Это тяжелый путь России. Это, по сути дела, подвиг русского народа был совершен.

Млечин: Да зачем же? Он не хотел такого подвига! Почему же он должен был так мучиться-то?

Артамонов: Нет, нет, нет.

Млечин: Их что… можно, я крепостным буду? Император своей волей заставил! И Вы называете это достижением? Теперь, Вы сказали по поводу армии, что солдат становится свободным. Служба бессрочная, это называется свободой?

Артамонов: Да.

Млечин: Велел клеймо ставить на руку, чтобы угадать, который рекрут беглый.

Артамонов: Верно-верно.

Млечин: И замечательный, значит, указ от 1724 года.

Сванидзе: Двадцать секунд даю, на всё про всё, на вопрос и ответ, Леонид Михайлович.

Млечин: Очень коротко. Такие вечные квартиры для полка. То есть, ты не только служишь, а ты живешь здесь. Значит, жену тебе подберут из местных, чтобы ты вообще никуда не делся. И Вам нравиться такое развитие, Вы называете это свободным? Это еще хуже крепостничества!

Артамонов: Солдат считал себя, когда попадал в деревню крестьянскую, он считал себя чуть ли не барином. Он был, по сути дела, господином там. И в первые годы службы рекруты бежали в массовом порядке. Но потом они втягивались в эту лямку служебную и чувствовали себя, по сути дела, таким же сословием, условно говоря, как казачество.

Сванидзе: Спасибо. Так, прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Так. Благодарю Вас. Если можно, Андрей Михайлович Буровский, профессор, доктор исторических наук, автор книги о Петре. Давайте, как Вы считаете?

Сванидзе: Как Вы считаете что, Леонид Михайлович? Какой вопрос?

Млечин: Мы обсуждаем последний вопрос, если я не ошибаюсь — стала ли Россия европейской державой? Вот этот вопрос я и переадресую.

Буровский: А это очень провокационный вопрос. Потому что само понятие «европейская» сейчас в России используют, во-первых, оценочно. То есть, «европейское» — то, что мне нравится, то, что считаю хорошим. А во-вторых, это такая, как бы знак качества: европейское, значит хорошее. Если Петр привел любой ценой, неважно какой ценой, Россию в Европу — он хороший. Не привел — это уже хуже. Или плохой, вообще. Давайте уточним, что такое Европа. Обычно используют признак этнографический. Вместо сарафанов — платья в талию, в зубах трубка, немецкий кафтан, а не русский — уже Европа, да? Отказываюсь признавать всерьез. В Голландии железных руд нету. Там выплавить чугун при всем желании не могли. В Англии тоже. Но 80 % чугуна, произведенного в России Демидовыми, ввозилось в Англию. Из этого скверного, негодного чугуна, где свободные, подчёркиваю красным карандашом, лично свободные британские мастера выплавляли хорошее железо, которое шло потом в Россию обратно. В этом смысле, Петр, независимо от количества мануфактур, пушек, количества штук сукна и мачтовых… там, с парусами, совершил страшное преступление перед своим народом. Народом европейским по духу. По сути.

Сванидзе: Десять секунд.

Буровский: Хорошо. Народом, вечно борющимся со своим то деспотическим, то демократическим государством. Петр совершил страшное преступление, создав жуткую восточную деспотию. Вопреки которой русский народ прожил 150 лет своей истории и вопреки которой остался европейским народом.

Сванидзе: Спасибо.

Буровский: За что ему честь и слава!

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Вы говорите, что народ у нас всегда вопреки государству как-то выживал и делал. Я говорю: народ всегда понимал, что без государства он был бы уничтожен! Растоптан! Ликвидирован до конца. Он это государство любил. Он его строил вместе со всеми. И он все время стремился сделать его лучше. Потому что народ понимает, что без этого государства он жить не будет вообще. Что придет чужая армия, и он будет её рабом. А то, что мы должны делать государство лучше, демократичнее и давать больше возможностей народу — это абсолютная правда! Но не противопоставлять народ государству, а соединять его с государством! Государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает своё историческое предназначение!

Сванидзе: Ваш вопрос. Сергей Ервандович.

Кургинян: Вам этот тезис чужой или нет?

Буровский: Ответ такой. В Московии это единение государства и народа, пусть очень несовершенное, но всё же было. В более поздние эпохи этого не было никогда. Это является мифом. Я просто приведу один пример. В 1812 году партизан, выступавших в тылу французов на стороне Российской империи, чьи портреты потом вешали в Зимнем дворце, и так далее, соотносилось с другими повстанцами, которые били и французскую, и русскую армии, как один к десяти. Вот и всё.

Кургинян: Я благодарен Вам, я благодарен сам за то, что Вы выразили эту позицию. Она мне глубоко чужда. И я понимаю, как именно она начнет работать на следующем этапе нашей истории. Спасибо Вам, за то, что Вы её так внятно проартикулировали.

Сванидзе: Спасибо.

Буровский: Пожалуйста-пожалуйста.

Сванидзе: Спасибо. У меня есть к Вам вопрос, такой немножко чудноватый, наверно. Потому что касается низкой стороны жизни. Но, на самом деле, он важный. И выходит далеко за эту сторону жизни. В связи с Петром. Петр среди своих многочисленных регламентов и указаний, в том числе касающихся очень больших подробностей и частной жизни людей, как известно, поставил специального человека и целую цепь людей следить за чистотой туалетов. Он приказал, значит, если кто будет, я извиняюсь, гадить мимо очка, так переводя, так сказать, хотя примерно так это и было сказано.

Буровский: Да-да, так и было сказано.

Сванидзе: Тогда находить таких людей, бить кошками, и заставлять чистить.

Млечин: Ваша честь, Указ не исполняется и по сей день, должен заметить!

Буровский: А моё отношение к нему…

Сванидзе: Позвольте, позвольте Леонид Михайлович, позвольте.

Кургинян: Для этого надо обсуждать не нынешнюю власть, а Петра Великого.

Сванидзе: Тема вызвала столь горячий интерес, вы мне дайте, собственно, завершить вопрос. Я еще вопрос-то не задал. Значит, естественно, да, все присутствующие понимают, кто имел некоторое отношение в обозримый какой-то период прошлого к общественным туалетам, что приказ не исполняется до сих пор. Значит, вот в связи с этим. Ну, не Петр же в этом виноват?

Буровский: В том, что люди гадили мимо очка?

Сванидзе: В том, что до сих пор мимо. Ну, не Петр же в этом виноват!?!

Буровский: А-а-а. Нет, не Петр. Если интересно, я могу высказать гипотезу, кто виноват. Но пока, давайте о Петре. Петр, на мой взгляд, пытался воспротивиться некой народной традиции — безразличие к отхожему месту. Ну, всегда земли было у русских очень много.

Сванидзе: Я, кстати сказать, поясню. Бить кошками…Кошками — это знаете что? Кошками — это не значит, что котятами, кошками — это плётками.

Буровский: Нет, плетками с железными, с этими, как называются, когтями. Да. Ну что же. Петр варварскими средствами пытался восстать против этой народной традиции. И, кстати, пример очень хороший! Почему? Как бесплодны попытки не менять образ жизни народа, а наказаниями, пытками и казнями, заставлять его изменять своей натуре. Бесплодность этого указа, одного из 20-ти…

Сванидзе: А кто виноват? Вы хотели, Вы обещали сказать, кто виноват в том, что до сих пор указ не исполняется.

Буровский: А я уже, собственно, сказал. Земли у нас очень много! Русский народ привык, что земли много и об отхожем месте можно не заботиться.

Кургинян: Можно в качестве интереса спросить, в какой стране того времени, от Китая до Англии, этого не было?

Буровский: Начнем с Китая. Начнем с Китая и Японии. Там было. Далее. Если говорить о сортирах, простите, пожалуйста…

Кургинян: Я не про сортиры.

Сванидзе: Я бы не хотел остаток времени посвятить обсуждению сортиров.

Кургинян: В каких вещах некоторые нормы не отстаивали в эту эпоху драконовских мер — где не рубили, к примеру, руку за воровство, не сдирали кожу…Где это всё? Такая… назови мне такую обитель.

Буровский: На этот вопрос тоже можно ответить. Есть некоторая гипотеза на этот счет…

Кургинян: Только той эпохи. Не сегодняшнюю Швейцарию.

Сванидзе: Вопрос, вопрос-то не в этом, Сергей Ервандович. Вопрос задан не в интересах, я даже не знаю, какой-либо одной стороны.

Кургинян: Я понимаю.

Сванидзе: Я сам хочу выяснить, почему до сих пор мимо.

Кургинян: Хорошо, отвечу. Хотите, чтобы я ответил?

Буровский: Но на этот вопрос я тоже готов ответить!

Сванидзе: Всё, спасибо.

Буровский: Нет-нет, извините Ваша честь, но тут все принципиальные вопросы.

Сванидзе: Если Вы считаете его принципиальным? Я тоже считаю его принципиальным.

Буровский: В чем-то провинился, везде рубили руки — все правильно, везде рубили руки, везде сажали на кол. Только понимаете, какое дело. Можно взять каждый уголовный кодекс — сравнить. Сколькими конкретно пунктами и параграфами закона, в каких случаях, полагается такая кошмарная казнь. И вот интересная вещь: при Алексее Михайловиче 66 статей, а при Петре их была почти сотня. А вот в тогдашней Британии было их около двухсот.

Кургинян: Опа!

Буровский: Казнили, соответствующих статьей… А что — опа? А потом большая, красивая …опа!

Кургинян: Да.

Буровский: А я не возражаю!

Сванидзе: Кстати, так сказать.

Кургинян: К вопросу, а поднятой Николаем Карловичем теме.

Сванидзе: Все спасибо. Да-да-да-да. Наши слушания двухдневные по кандидатуре императора Петра Алексеевича завершаются. И я предоставляю последнее заключительное слово обеим сторонам. Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович.

Млечин: Мы здесь спорили не о том, нужно ли государство или нет. А мы спорили о том, какое государство нам нужно, слабое или сильное. Слабое государство — это то, которое полностью зависит от высшего одного лица, и который командует — как шить кожу. А знаете, какой ответ? Кожаные куртки, если у кого есть дома, — они все импортные. Слабое государство — это где чугуна можно выплавить — во! Потом, в советские времена, чугуна будем выплавлять больше, чем Соединенные Штаты, и тракторов больше! И трактора все будут стоять в поле, а чугун пропадать. А зерно будем возить из Соединенных Штатов. Слабое государство — это где вот увидели конечный продукт хороший: автомобиль, — и привозим сюда. «Фиат» — выпускаем «Жигули», выпускаем уже несколько десятилетий и ездим. На итальянской старой машине — а своей нет. Вот это — слабое государство! Потому что всё решает один человек. Вот как скажет, так и будет. А все остальные должны слушаться. И так пошло с Петра! А сильное государство — государство, которое организовано, где люди сами понимают, что и как им делать.

Сванидзе: Время.

Млечин: И я думаю, что вопрос о том, который Вы задали, он связан с тем, что самоуправление было подавлено. Если в городе есть нормальное самоуправление — наводится порядок. Я проголосовал за этого районного начальника, он отвечает здесь, вы ему выделили деньги — и в городе чисто. Так мы видим в городах, где есть местное самоуправление. Петр уничтожил местное самоуправление. Города грязные и по сей день.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, сторона защиты.

Кургинян: Мы спорим об издержках и приобретениях. О деяниях Петра и злодеяниях. И никто, по крайней мере, никто из нас, не скажет, что злодеяний не было. Что Петр не совершал ошибок, включая страшные. Вопрос в том, что он при этом совершал великие деяния.

Великие деяния — он назван Великим. Он действительно сделал безумно много для страны. Что касается того плохого, что он сделал, издержек, то, как я подчеркну еще раз, они искупаются не его деяниями, хотя и ими тоже, они искупаются теми чудовищными издержками, которые были бы, если бы он эти великие деяния не сделал. Вот тогда народ был бы уничтожен.

И есть еще одна формула. Самое страшное — да, когда издержки есть и нарастают, а великих деяний — нет! Вот когда народ начинает думать снова о тех, кто совершил великие деяния. «Красуйся, град Петров, и стой / Неколебимо, как Россия»!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?». Возьмите, пожалуйста, пульты. Первая кнопка — «Прорыв в будущее», вторая кнопка — «Путь в тупик».

Пожалуйста, выведите на экран результаты голосования в зале.

«Прорыв в будущее» 78 % зрителей в нашем зале,

«Путь в тупик» — считают 22 % зрителей в нашем зале.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.


Сванидзе: Помимо многих своих начинаний, Петр I ускорил в России один процесс, который будет иметь отдаленные последствия. Петр необыкновенно ценил знания. Он, во многом насильственно, давал эти знания привилегированному классу. Более того, Петр запустил новый социальный лифт. Тесный, но всё же расширявший круг тех, кто мог учиться и увидеть мир. Это будут люди иной культуры внутри огромной старой страны. Со временем из детей и внуков этих Петровских людей причудливым образом сложится особый русский социальный слой — интеллигенция. Роль этого не слишком многочисленного слоя в стране, в конце концов, окажется решающей и незавидной. Это — моё личное мнение.

Сейчас, пожалуйста, огласите результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах.

Суд Времени. Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?

80 % — прорыв в будущее

20 % — путь в тупик.

15. Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! В России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы и их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?».

Холодная война это долгая история. У моего поколения на холодную войну пришлось 30 лет жизни. Однажды, в 62-м, эта холодная война чуть не закончилась ядерной. Но по- малолетству я этого тогда не почувствовал. Финиш холодной войны должны помнить еще многие. Это драки в продуктовых магазинах за кусок дрянной колбасы, отсутствие детского питания, колготок и лекарств. Это неведение населения о том, что такое дезодорант и предметы женской гигиены, это счастье от случайного приобретения туалетной бумаги. У нас отобрали все ради гонки вооружений. Но даже это не помогло.

Итак, тема наших сегодняшних слушаний «Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов Вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Холодная война — мировая конфронтация между двумя военно-политическими блоками во главе с США и СССР. Участие в ней принимали более 60-ти государств. Это больше, чем во Второй мировой.

Открытого вооруженного противостояния главных участников мир не увидел. Однако 45 лет человечество находилось на грани полного уничтожения.

После взятия Берлина в 45-м году Запад назвал Советский Союз главной угрозой демократии в мире.

Уже 5-го марта 1946-го Уинстон Черчилль в своем выступлении в США призывает начать борьбу с коммунизмом. Эта дата формально становится началом глобального противостояния.

Спустя несколько дней Сталин сравнивает Черчилля с Гитлером и обвиняет в развязывании войны с СССР. Справедливости ради многие эксперты говорят о том, что подобный план у главы британского правительства действительно был. Как писал Черчилль «на всякий гипотетический случай».

Большинство современных историков считает, что основной причиной конфронтации стала борьба идеологий.

Оппоненты же уверены, что изначально Запад делал резкие выпады только на конкретные шаги Советского правительства: территориальные претензии Турции, установление контроля над странами Восточной Европы, требование протектората над Ливией, чтобы обеспечить присутствие Советского флота в Средиземном море.

Кроме того, Москва прикладывала невероятные усилия, чтобы лишить Соединенные Штаты монополии на ядерное оружие. Американские эксперты предупреждали, что рано или поздно СССР удастся обзавестись ядерным арсеналом. Испытания 49-го года шокировали западные державы. Никто не мог предположить, что это произойдет так скоро.

Почему же бывшие союзники по антигитлеровской коалиции не смогли договориться между собой?

И как страны, проливавшие кровь друг за друга во время Второй мировой, оказались на грани взаимного уничтожения после нее?.

До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну. В чем актуальность темы?

Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович. Актуализируйте тему.

Кургинян: Я помню время, когда господствовали мощные и приведшие к катастрофическим последствиям иллюзии. Согласно которым, холодная война неизбежна, потому что мы так скверны, что с нами нельзя не воевать. Что мы всех задираем.

А вот если мы станем хорошими, станем паиньками, откажемся от своей идеологии. Так сказать чего-нибудь такое сделаем с территориями и разоружимся, то нас все полюбят и заключат в объятия. Мы знаем, чем это кончилось. А потом, когда это все произошло над нами еще и посмеялись.

Так вот, я обвиняю эти иллюзии в том, что они не соответствовали ничему: ни исторической истине, ни представлению о должном.

Потому что, на самом деле, неизбежности холодной войны нет.

И ближе всего к равноправному сотрудничеству мы были тогда, когда в Америке был Рузвельт, а у нас Сталин. Тот самый чудовищный Сталин, который и был идеологичен, и великодержавен. Вот тогда-то, как мы намерены доказать, был реальный шанс на равноправное сотрудничество.

Потом он все время существовал, но он зависел, прежде всего, от того, насколько мы сильны и гибки одновременно. Одна только грубая сила ничего не дает.

Но есть возможность избежать холодной войны. Она была тогда. И она абсолютно не означала, что мы должны капитулировать. Напротив. Мы должны были одной рукой наращивать нашу мощь правильным образом, а другую руку протягивать противнику.

Это было. Это было в отношениях Сталина с Рузвельтом. И мы намерены это доказать. Поэтому неизбежности холодной войны не было! Это миф!

Сванидзе: Спасибо.

Леонид Михайлович, прошу Вас! Сторона защиты — Ваше слово.

Млечин: Сейчас, может быть, даже и не все вспомнят, откуда и выражение тогда пошло. А был такой, знаменитый в ту пору американский журналист Уолтер Липман, который летом-осенью 47-го года напечатал в газете «New York Herald Tribune» серию статей об американской внешней политике.

В конце года она, как у нас журналистов положено, вышла под названием «Холодная война». И этот термин вошел в историю, потому что это было действительно нечто совершенно необычное. Война без линии фронта. Иногда война, которая не убивает. А иногда убивает. Потому что в этой войне сплелось множество интересов. Она, то вспыхивала, то затухала. То в одном краю мира, то в другом. Иногда она рассекала союзников, и союзники перебегали на другую сторону. Иногда они возвращались. Иногда эта война рассекала собственные страны, когда вспыхивали восстания. Это была война, я бы сказал, в первую очередь, непонимания и подозрительности. Вот подозрительность, как мне кажется, самое точное слово. Тогда родилось выражение «промывание мозгов». Сейчас об этом знают из художественных кинофильмов. Ученые искали способы воздействия на мозг человека. Иногда этих лекарств просто не требовалось, и какой-то амок охватывал целые народы. Целые народы и целые государства становились подозрительными и готовыми начать воевать. И в этом был весь ужас. Холодная война — это когда сидишь на пороховой бочке, со всех сторон фитили и нет ни одного предохранителя. И в любую минуту может взорваться. Поскольку мы здесь сидим и обсуждаем, мы знаем, что этой самой страшной войны не произошло. Но было очень много других войн в рамках холодной войны, и там людей убивали. И, кроме того, наследство холодной войны в определенном смысле существует. Когда вот сейчас были пожары, и я слышал разговоры о том, что на самом деле, эту засуху устроили американцы. И я понимаю, что какое-то наследство холодной войны все еще существует в нас самих. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо.

В эфире «Суд Времени». В центре нашего внимания холодная война.

Первый вопрос сторонам: «Была ли идеология главной причиной холодной войны»?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович! Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я согласен с тем, что подозрительность — это чудовищная вещь.

И, как мы знаем, она была двусторонней. И все эти паники с американской стороны мы тоже себе представляем по этой части.

Но, с моей точки зрения, есть еще более плохая вещь, чем подозрительность.

Это наивность. Про которую Коржавин говорил: «Наивность, хватит лицемерия, она отнюдь не благодать». Пожалуйста, доказательство.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Из интервью Збигнева Бжезинского газете «Сегодня»:

«Американское партнерство с Россией не существует, и существовать не может.

Россия не является партнером США. Россия — клиент США.

Когда говорят о партнере, имеют в виду равенство.

Россия — побежденная держава. После 70 лет коммунизма она проиграла титаническую борьбу.

Говорить, что Советский Союз — не Россия — значит бежать от реальности. Советский Союз был исторической Россией. Россия бросила вызов США и была побеждена. Не надо подпитывать иллюзии о великодержавности России».

«Сегодня», 1994 г.

Кургинян: Итак, здесь сказано, что когда мы говорим, что Советский Союз — не Россия это все болтовня.

«Мы победили историческую Россию, мы воевали с исторической Россией…».

Значит тезис, о котором нас спрашивают: «Идеология главная причина или нет?»

Конечно, нет, если победили историческую Россию.

А теперь я бы хотел, чтобы чего-нибудь сказал по этому поводу Андрей Афанасьевич Кокошин. Российский государственный деятель, ученый, политолог, депутат Государственной Думы.

Андрей Афанасьевич, что Вы думаете по этому поводу?

Кокошин: Ну, идеологический фактор, безусловно, играл важную роль. Иногда, может быть, даже очень важную.

Но я согласен с тем, что если взглянуть на мышление государственных руководителей вот этих обеих сторон в холодной войне, то в нем доминировали, конечно, классические геополитические соображения в духе, в значительной степени, 18–19 века. Это было и в голове у Сталина, и у ближайшего окружения. Молотова возьмем, хотя бы, того же. Наиболее осведомленного и наиболее просвещенного в этих вопросах.

И уж тем более у Черчилля — одного из классических представителей политического реализма в самой такой, я бы сказал, откровенной и даже циничной форме.

Это же присутствовало в значительной степени и у американского государственного руководства, хотя там можно усмотреть разные оттенки.

И столкновение после Второй мировой войны между союзниками в этой войне — оно во многом было обусловлено, конечно, вопросом различной трактовки, что кому положено получить в результате этой войны. Это же было и предметом столкновения, и, в то же время, это было предметом торга.

И я глубоко убежден в том, что при определенных условиях возможности договоренностей здесь вполне имелись, хотя, конечно, продолжение того сотрудничества, которое сложилось в ходе Второй мировой войны в борьбе с такой страшной опасностью, которой была гитлеровская Германия, вряд ли можно было ожидать. И конфликты были неизбежны. Весь вопрос был в том, какие масштабы примут эти конфликты. Я, исходя из своего собственного видения истории того периода, конкретных исторических фактов, могу заключить, что при наличии, скажем, Рузвельта во главе Соединенных Штатов возможности компромиссов, избежания вот таких лобовых столкновений, которые имели место в 40-е уже годы между СССР и США, между СССР, США и Великобританией были достаточно большими.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, сторона защиты, можете задать вопросы свидетелю обвинения.

Млечин: Андрей Афанасьевич, а давайте обратимся сейчас к первоисточнику и выведем на экран выступление Черчилля в Фултоне. Ну, часть его. То самое, которое считается началом холодной войны и вот, если можно, после него задам Вам вопрос.

Да? Можно вывести да?

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Из речи Уинстона Черчилля в Фултоне, 5 марта 1946 года:

«От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике железный занавес опустился на наш континент. По ту сторону занавеса все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы — Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София. Все эти знаменитые города и их население оказались в советской сфере…

Почти все эти страны управляются полицейскими правительствами, в них нет подлинной демократии…Это явно не та свободная Европа, ради которой мы сражались. Я не верю, что Советская Россия жаждет войны. Она жаждет неограниченного расширения своей власти и идеологии. Из того, что я наблюдал в годы войны, я заключаю, что наши русские друзья и соратники ничем не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость».

Млечин: Скажите, Андрей Афанасьевич! Вот что собственно в этой цитате может вызвать спор? Железный занавес был? Был. Зона влияния, так как понимал ее Сталин в этих государствах, которые мы потом будем называть социалистическими, восточно-европейскими, установил режимы такие, какие он хотел? Это так. Могло это вызвать одобрение в Вашингтоне или в Лондоне? Могло понравится это этим людям? По моему, нет. Разве не было это? Не предопределяло ли это холодную войну?

Кокошин: Я могу сказать, что не надо преувеличивать роль фултонской речи Черчилля. Мне кажется, что здесь некая есть аберрация общественного сознания. Даже у многих историков она присутствует. Это только один из фрагментов. Хотя она была очень важной.

Млечин: Достаточно характерной. Вы согласитесь, Андрей Афанасьевич?

Кокошин: Да, поскольку эта речь была заранее широко разрекламирована. Она была произнесена в присутствии Трумэна, который уже целый ряд таких нехороших сигналов послал…

Млечин: Трумэн отрицал, что он с нею знакомился и говорил, что это была личная инициатива Черчилля. Вы же знаете…

Кокошин: Ну, он отрицал, но мы знаем, что окружение Трумэна было точно с ней ознакомлено. Что Черчилль заранее послал эту речь…

Сванидзе: Я прошу прощения, Андрей Афанасьевич. Тут речь идет не роли речи в Фултоне Уинстона Черчилля. Ясно, что Черчилль констатировал определенную реальность. Вот как раз вопрос Млечина, если я правильно понимаю, состоит в том, что действительно ли то, о чем говорит Черчилль, было правдой? И если это так, то как можно было тогда избежать холодной войны?

Кокошин: Вы знаете, я думаю, что Черчилль забежал вперед. По крайней мере, на пару лет. Основные события в Восточной Европе произошли примерно в 48-м году. События в Чехословакии в первую очередь. Да и в Польше, в значительной степени, то же.

Млечин: Прошу прощения! Можно я только уточню. Я хотел сказать, что спор из-за Польши возник уже в 44-м году.

Кокошин: Даже раньше…

Млечин: Нет. По-настоящему в 44-м году уже раскололись союзники из-за Польши. Так, что он вряд ли забегал вперед.

Кокошин: Ну, тогда еще, как говорится…

Сванидзе: Я бы сказал, что он возник в 39-м году. Так, по большому-то счету.

Млечин: Нет. То, как он расколол союзников в 44-м году. Да великие. Вместе воюют. И все расколото.

Кокошин: Нет, я не согласен, что он расколол союзников. После 44-го года еще все-таки были все основные соглашения о разделе сфер влияния. И союзники согласились с тем, что Польша попадала в сферу влияния Советского Союза. И, фактически, они уступили контроль.

Сванидзе: Полминуты добавляю.

Кокошин: Поэтому, еще раз, дело не в речи Черчилля в Фултоне. Хотя она сама носила, я бы сказал, довольно раздражающий и в какой-то степени даже оскорбительный характер. Хотя Черчилль, вспомним, сделал даже несколько реверансов в адрес Сталина. В начале.

Млечин: Чего не сделал Сталин, в феврале 46-го года за месяц до него выступая…

Кокошин: В Большом театре…

Млечин: …перед избирателями на выборах в Верховный Совет. Где сказал, что война с миром капитализма неминуема. Чего Черчилль не говорил, кстати говоря.

Кокошин: Но дело там — в реальных действиях и столкновении интересов по самым разным направлениям. Вспомним хотя бы Иран и прочие…

Сванидзе: Меня интересует Ваше мнение. Поскольку здесь собрались, я бы сказал, элитные специалисты по истории международных отношений. Вот реальность была такова, что в той или иной форме холодная война была, на Ваш взгляд, неизбежной в тот момент или нет?

Кокошин: Нет.

Сванидзе: Нет? Хорошо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: С моей точки зрения, к сожалению, холодная война была неизбежна потому, что на время войны государства вступили между собой в союз перед самым страшным врагом и закрыли глаза на то, как они не любили и ненавидели друг друга. И мы знаем, что для американских и для британских политиков Сталин не многим был лучше Гитлера. Так они его воспринимали. И это все вспыхнуло вновь, как только Гитлер был уничтожен. В этом смысле, мне кажется, к сожалению, холодная война была неизбежна.

Но можно я обращусь к своему свидетелю?

Анатолий Леонидович Адамишин. В прошлом заместитель министра иностранных дел Советского Союза, посол.

Анатолий Леонидович! Скажите, пожалуйста, с Вашей точки зрения, неизбежно ли это?

У нас здесь территория полной свободы высказывания.

Адамишин: Вы знаете, у американцев есть выражение: «Неизбежны в этом мире только две вещи: смерть и налоги». И я бы сказал, что, скорее всего, холодная война была закономерна. У истории всегда есть какая-то альтернатива. Но главное, что меня интересует, почему возникла холодная война?

И вот моя версия этого такова, что начал холодную войну Трумэн.

И начал он ее от страха, от слабости, не от силы. И почему? После Второй мировой войны капитализм как строй оказался сильно потрепанным. Он был дискредитирован в глазах миллионов людей. Он породил Великую Депрессию. Он породил страшную войну. Он породил фашизм и газовые камеры.

Советский Союз был в этом смысле реальной альтернативой. И это происходило на фоне, когда Европа была в руинах.

Вот-вот греческие коммунисты придут к власти.

Итальянские коммунисты в 43-м году имели 7 тысяч человек. В 45-м году они имели 1,5 миллиона человек.

И вот у Трумэна и его окружения было опасение, что Сталин воспользуется теми возможностями, которые пред ним открываются. Тем более, что в Китае была гражданская война, где выигрывали коммунисты. Индия продолжала бороться за независимость. Шли войны освободительные уже в Индонезии и во Вьетнаме, или были готовы к этому.

То есть, Советский Союз, как считали американцы, может воспользоваться этой ситуацией для того, чтобы создать реальную угрозу американскому капитализму, американскому образу жизни. Советский Союз надо было остановить. Вот в этом была причина, почему американцы начали холодную войну.

Млечин: Не напуганы ли они были тем, что происходит на самом деле в странах Восточной Европы?

Сванидзе: Время истекло, поэтому очень коротко.

Млечин: Разве не это было главным предметом споров уже при Рузвельте? Разве не об этом Гарриман все время сообщал в Вашингтон, говоря о том, как трудно становится договариваться с русскими? Разве не это подтолкнуло в первую очередь?

Адамишин: Вы знаете, это был элемент спора, элемент возникновения холодной войны. Но никакая Восточная Европа для американцев не означала больше, чем собственное государство, чем собственный образ жизни.

И впервые, может быть, в истории, борьба двух общественных систем могла реально закончиться победой социализма.

Вот откуда контрнаступление американцев. Причем подавалось оно в идеологической упаковке.

Сванидзе: Если можно завершайте.

Адамишин: Это наступление против идеологии коммунизма, хотя, на самом деле, имелись в виду геополитические мотивы в соревновании с Советским Союзом.

Сванидзе: Можно уточняющий вопрос Вам, Анатолий Леонидович?

Скажите, пожалуйста, Вы имеете в виду именно защиту капиталистической системы, или Вы имеете в виду определенную систему ценностей, о которых до сих пор идет речь? Ценностей свободного мира и так далее. О чем собственно говорил Черчилль в Фултоне.

Адамишин: И то и другое. Американская логика была простая. Сначала нас отрежут от Европы, куда придут коммунисты, потом нам перекроют пути снабжения нефтью и так далее. Нашу экономику поставят в условия, когда она должна будет защищаться всеми возможными силами, а это подорвет наш американский образ жизни. Так, что здесь была цельная боязнь, страх за то, что это может совершиться на самом деле.

Сванидзе: Спасибо.

Прошу Вас, Сергей Ервандович! Ваш вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: Я поддерживаю каждое слово из того, что Вы сказали. Я хотел бы просто задать Вам как блестящему специалисту, несколько вопросов.

Скажите, пожалуйста, значит, это был объективный процесс? Ну, не мы же вызвали Великую Депрессию. И не мы же вызвали такой рост итальянской или французской компартии, которые называли партиями расстрелянных. И Гитлер! То, что им были так разочарованы — это опять не мы. Это был объективный процесс, который побудил американцев к наращиванию конфронтации. Правильно ли я Вас понял?

Адамишин: Правильно.

Кургинян: Теперь скажите, вот как Вы прокомментируете? Вот как Вы считаете?

4-го декабря 43-го года личное послание Рузвельта Сталину по итогам Тегеранской конференции: «Я считаю, что конференция была весьма успешной, и я уверен, что она является историческим событием, подтверждающим нашу способность не только совместно вести войну, но также работать для дела грядущего мира в полнейшем согласии».

Это, все-таки демагогия Рузвельта, или он в это верил?

Адамишин: Я считаю, что на обеих сторонах было согласие о том, что они продолжат свое сотрудничество и в военное, и в мирное время. Для этого создавалась Организация Объединенных Наций, для этого были заявления на той же Тегеранской конференции и так далее. И правильно говорил Андрей Афанасьевич: «Если бы остался жив Рузвельт, то вполне возможно, что ситуация пошла бы в другом направлении».

Кургинян: Значит, неизбежности не было?

Адамишин: Точно так же, как если бы Господь прибрал Сталина на 8 лет раньше, а это, что называется, для истории мгновение, то и в этом случае тоже могло бы пойти развитие в другом направлении.

Кургинян: Ну, Господь не прибрал. Тем более, неизбежности не было.

Но теперь я хочу обратить Ваше внимание на то, что есть личные заметки Рузвельта, датированные 8-м марта 45-го:

«Начиная с последней встречи в Тегеране, мы работаем в действительно хорошей кооперации с русскими, и я считаю, что русские вполне дружественны. Они не пытаются поглотить всю Европу и остальной мир».

В личных-то записках человек не должен быть, так сказать, лукав.

И второе. Из телеграммы Рузвельта Черчиллю от 28-го сентября 44-го:

«Необходимо относится к СССР как к полноправному, равному члену любой организации великих держав, создаваемой с целью предотвращения войны».

Телеграмма Рузвельта за час до смерти, когда он просит Черчилля:

«Не обостряй польский вопрос».

И, наконец, я хотел, чтобы вывели 16-е доказательство.

Сванидзе: Пожалуйста, 16-е доказательство.

Материалы по делу.

Из книги Уинстона Черчилля «Вторая мировая война»:

«Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас там свои интересы, свои миссии и агенты. Не будет ссориться из-за пустяков. Как вы относитесь к тому, чтобы иметь 90 % господства в Румынии при наших 90 % в Греции, а в Югославии 50:50?

9 октября 1944 года»

Кургинян: Значит, на раздел мира были готовы? В 44-м готовились разделить мир, позиции. И никакой такой вот вещи, что опускается железный занавес?

Черчилля ведь не пугал в этот момент железный занавес? Он же понимал, он называл слово «господство». 90 % господства. Да?

Адамишин: Сергей Ервандович, последние 2 года после окончания Второй мировой войны обе стороны были согласны. Были готовы на то, чтобы продолжать сотрудничество. Сотрудничество не удалось довести до конца именно потому, что капитализм был слаб тогда. И он должен был защищаться. А Сталин принял этот вызов вместо того, чтобы обеспечить более мирный, что называется, модус вивенди с американцами. И поэтому получалось так, что при этих действующих лицах, при Трумэне и при Сталине война стала неизбежной или закономерной, как хотите.

Кургинян: Последний вопрос к Вам как к блестящему специалисту. Очень короткий. Выборы 45-го года в Болгарии и Венгрии, которые полностью контролировались русскими, были демократическими, а не коммунистическими? 45-го, я подчеркиваю.

Адамишин: Я и повторяю, что до 47-го года, до середины 47-го года Сталин допускал поблажки. Он вывел войска из Чехословакии, он обеспечил вот эти демократические выборы, как Вы говорите, он вывел войска из Ирана, он не стал поддерживать итальянских и французских коммунистов. А изменилось это через…

Сванидзе: Завершайте Анатолий Леонидович.

Кургинян: Спасибо огромное. Значит, никакой неизбежности не было. Все были готовы к тому.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени».

Второй вопрос сторонам: «Были ли у холодной войны влиятельные сторонники?»

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович. Вам слово.

Млечин: Я бы хотел пригласить Николая Васильевича Злобина, доктора исторических наук. Николай Васильевич, давайте мы продолжим этот разговор. Так были ли какие-то силы, которые хотели холодной войны? А то можно сделать вывод из предыдущего раунда, что, на самом деле, никто и не хотел, и непонятно откуда она началась тогда.

Злобин: Ну, я в свое время посвятил два года своей жизни работе в архиве Трумэна. И я терпеть не могу, когда начинается непрофессиональными историками игра цитатами. Цитаты можно найти у любого политика по любому поводу. На это и есть политика, а они борются за своих избирателей. Когда работаешь с американскими документами, а я работал

сначала в архиве Рузвельта, а потом в архиве Трумэна, который стал президентом в апреле 45-го года, было видно, что происходит в американской политической машине, было видно в какой ужас приходит американский истеблишмент от того, что происходит в Европе с окончанием Второй мировой войны.

Млечин: Поясните, это очень важная вещь.

Злобин: Одно за другим, как пишут послы американские президенту и в Госдеп, Советским Союзом нарушаются все Ялтинские соглашения. Одно за другим, одно за другим. То же самое потом произошло с Потсдамским договором. Все практически договоренности были нарушены. Войска не выводятся. Что происходит в Югославии? Что происходит в Германии? Советский Союз начинает вывозить германскую индустрию. Когда Трумэн приехал в Потсдам и проехал по Германии… Трумэн, кстати говоря, очень хорошо относился к Сталину, почти до самой смерти. Он писал очень хорошее. В своих личных, кстати, бумагах он писал, называл его «старик Джо». И писал, что он, в общем, симпатичный парень, его там держит за руки Политбюро, но мы бы с ним легко договорились, но эти проклятые коммунисты, что русские, что американские, они не дают нам договориться. Он боялся того, что американские коммунисты, которых к этому времени в Америке было около 3-х миллионов, начнут саботировать работу собственного правительства. Но это был маленький, так сказать, аспект причин, по которому дело шло к тому, что произошло. Главное то, что американцы видели, и как они это видели. То, что Советский Союз после окончания Второй мировой войны, даже немного до окончания Второй мировой войны, по сути дела, перестал быть союзником Соединенных Штатов и стал заниматься, по сути дела, попытками геополитического позиционирования самого себя в тех странах, куда были введены войска. Американская, кстати говоря, была довольно небольшая группировка военная в Европе к этому времени. Все попытки договорится с Москвой. Кстати говоря, последнюю вещь сейчас скажу, Трумэн не знал о содержании речи Черчилля. Черчилль был отставным к этому времени премьер-министром Англии. Большую часть речи (я читал все шесть вариантов, которые Черчилль написал). Это речь, а не экспромт. Этого параграфа вообще нет ни в одном печатном варианте, написанном от руки. Это был совсем полный экспромт Черчилля в последний момент им рожденный. И Трумэн пригласил Сталина выступить на той же трибуне в том же самом городе Фултон. И Сталин категорически отказался. Кстати говоря, речь Черчилля, которую мы так обсуждаем, от 6-го марта 46-го года в Советском Союзе никогда не публиковали. Ее никогда не публиковали, потому что, на самом деле, там была правда.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Благодарю.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю защиты. Прошу.

Кургинян: Я с огромным интересом слушал то, что Вы говорите. Вы читали интересные архивы и все прочее. Но не кажется ли Вам, если нет то, пожалуйста, так и скажите, что термин «я терпеть не могу когда, что-то делают другие» в научной дискуссии как-то неуместен?

Ну, как ее вести? Вот я, например, терплю все, что Вы говорите и даже с интересом слушаю. Но что значит «терпеть не могу»? Наверное, это оговорка такая, да?

Злобин: Нет. Трумэн дальше, я не стал просто цитировать, поскольку я сам выступил против цитат, следующая фраза Трумэна такая: «Что эти американские коммунисты, пусть они ради бога живут себе, но они слушают Сталина, а не американское правительство. Я с удовольствием их отпущу в Советский Союз. Я уверен, что через 48 часов они будут в Сибири. Ради бога, пусть уезжают, живут, как хотят, я не их держу».

Кургинян: А сколько там было американских коммунистов?

Злобин: Ну, Трумэн упоминает 2 миллиона.

Кургинян: Это как так? По какой калькуляции? Членов партии? Вы, как эксперт по этому вопросу, Вы знаете количество членов американской компартии?

Злобин: Я не знаю. Нет. Нет. Я ссылаюсь на президента США.

Кургинян: Их 100 тысяч было. Поэтому ни о каких миллионах речи быть не может.

Злобин: Ну, я не знаю, откуда такая цифра у Вас.

Кургинян: Я спрошу уважаемых экспертов. Николай Карлович здесь справедливо сказал, я полностью разделяю эту позицию, что здесь сидят блестящие американисты.

Сванидзе: Сергей Ервандович, только с одним вопросом о численности тогда американской Компартии. Все. Потому что сейчас Вы задаете вопросы той стороне.

Кургинян: Директор института США и Канады. Это цифра. Цифра не имеет идеологической окраски.

Рогов: Численность Коммунистической партии США в 44-м году составляла 100 тысяч человек. Но, Коммунистическая партия США была распущена. В 43-м году Сталин распустил Коминтерн. В 44-м году Компартия США была преобразована в ассоциацию. Потом заклеймили ревизионистами. Вот Браудер, которому сейчас не дают визу — это внук бывшего Генерального секретаря Коммунистической партии США, который распустил Компартию.

И Черчиллю, когда шла торговля грязная, циничная о процентах, никогда в мировой истории не было, Сталин сказал: «Я заверяю Вас, я не хочу большевизации Венгрии, Болгарии, Румынии и Югославии».

Злобин: Сергей, и Трумэн говорил, которого я цитировал, говорил о коммунистах, а не членах Коммунистической партии. Формальные.

Кургинян: А что тогда имеется в виду под коммунистами?

Злобин: Поэтому я не знаю, откуда такая информация. Коммунистическая партия финансировалась из Москвы. Это было понятно.

Кургинян: Николай, я не буду обсуждать этот вопрос. А также природу маккартизма. Это слишком больная тема американской истории.

Сванидзе: Сергей Ервандович, не уходите далеко сейчас…

Кокошин: Наверное, Трумэн имел в виду всех тех гнусных либералов, которых правые причисляли к коммунистов.

Сванидзе: Вероятно. Вероятно. Которых, он считал, в принципе, поклонниками советского режима.

Злобин: Может быть. Вполне. Я не отрицаю.

Кургинян: Ну, примерно, да. Вице-президента Уилби, кого-нибудь еще… Генри Морган, наверное, тоже.

Сванидзе: Я хочу сказать, что Николай Злобин, в данном случае, не настаивал на численности той или иной Компартии США. Он цитировал Трумэна.

Кургинян: Я просто хочу спросить…

Сванидзе: Сергей Ервандович, уже Вам слово.

Кургинян: Теперь я хотел бы по этому поводу ответить на вопрос: «Были ли у холодной войны влиятельные сторонники?»

И я хотел бы передать слово бесконечно мной уважаемому директору института США и Канады. Который, конечно же, специалист номер 1 для меня по этому вопросу, Сергею Михайловичу Рогову.

Рогов: Спасибо за лестные слова. Но я хочу сказать, что, на самом деле, холодная война началась в 1917 году. Когда большевистская революция расколола мир. «Мы водрузим над землею…» и «до основания разрушим…». То есть, вопрос стоял: «Кто кого?». И тот же Рузвельт был не меньшим антикоммунистом. И не случайно Штаты были последними, кто в 33-м году признали Советский Союз де юре. Но, почему признали? Появился Гитлер, Япония захватила Манчжурию. И вот тут идеологические соображения начали уступать соображениям реальной политики. А это были по существу соображения того, кто будет распределять результаты войны. И Сталин, например, забыв всю борьбу против нацизма, заключает договор с Риббентропом о том, как разделить Европу. И потом, как только начинаются переговоры с англичанами и с американцами, он тут же просит подтвердить результаты границы 41-го года. То есть, то, что он получил от Гитлера. Ему это не дают. Но по мере того, как Красная Армия смогла одержать победу под Сталинградом, в очень большой степени благодаря американской и английской помощи. По мере того, как советские войска выходят на границы Польши, Румынии — вот тут-то настало время торговли. И интересно, вот Вы приводили цитату из того, что предложил Черчилль Сталину.

Кургинян: Да.

Рогов: Но на следующее утро ничего не подозревающего советского посла в Вашингтоне, Громыко… в 6 утра ему звонит…

Сванидзе: Это октябрь 44-го?

Рогов: Это октябрь 44-го года. Ему звонит ближайший помощник Рузвельта Гопкинс и говорит: «Надо срочно встретиться для завтрака». И Громыко потом шлет телеграмму: «Гопкинс мне сказал: „О чем вы говорите с Черчиллем? Нет таких вопросов, которые Америка и Советский Союз не решат между собой от Берингова до Адриатического моря“».

Вот. Великий демократ Рузвельт, а звучит почти как фраза из пакта Молотов — Риббентроп.

Сванидзе: Это риббентроповское предложение Сталину.

Рогов: И Сталин никак не мог поверить тому, что Трумэн отказался от тех заготовок будущего передела мира. И тут возникает вопрос, были ли силы, которые хотели холодной войны? И вот такими силами, я считаю, были две группировки очень часто между собой совпадающие.

Это, во-первых, мощнейший идеологический комплекс антикоммунистический, который сложился и в Америке, и в Англии. И тот же Черчилль был патентованный антикоммунист. Но когда он объединился со Сталиным, Рузвельт сказал, что Черчилль готов хоть с дьяволом сотрудничать против общего врага.

Так вот. Вторая группировка — это мощнейший военно-промышленный комплекс, который достиг и в Америке, которая была до этого почти пацифистской страной. И у нас в стране, которая не была пацифистской страной, мощнейших масштабов. И когда начались геополитические противоречия, каждая сторона обвиняла другую, что она не соблюдает договоренности о том, кто насколько процентов… Вот тут-то на первый план вышло сочетание идеологического крестового похода, вплоть до того, как говорил Рейган: «Империя зла», значит, черно-белая, или, точнее говоря, красно-белая… То же самое и у нас. Не может быть никакого сосуществования с капитализмом. И все, что говорил Сталин про сотрудничество с западными демократами, мгновенно забыто было. Но не сразу — к 48-му году, когда началось. И, одновременно, гонка вооружений. Причем гонка вооружений ядерных. Никогда история… Были когда-то крестовые походы, религиозные войны, но никогда не было…

Млечин: Ваша честь, прошу прощения. Я готов отдать время потому, чтобы Сергей Михайлович продолжил. Потому что мне так нравится, что он говорит, что дайте возможность продолжить!

Сванидзе: Хорошо. Мне очень интересно то, что он говорит.

Рогов: Спасибо. Никогда в истории не было такого сочетания. И никогда не возникала возможность уничтожить целиком и полностью в первом ядерном ударе противника. И одержать победу в глобальных масштабах. Вот отсюда мы видим, как постепенно и в Соединенных Штатах, и у нас начали тон задавать группировки, которые были заинтересованы именно в такой холодной войне. И тот же Жданов во время Великой Отечественной войны в Ленинграде, в общем, играл второстепенную роль. А вот идеологический поход, начатый за очистку советской интеллигенции и, вообще, советского образа жизни от буржуазного влияния. Потом за этим последовала, за ждановской кампанией, борьба против космополитизма. Когда идеология превращалась в средство, ну если хотите, убивать. Но, честно говоря, такая же ситуация, не будем забывать, была и на Западе. Ведь, когда мы говорим о демократии…

Сванидзе Млечину: Вы продолжаете жертвовать своим временем?

Млечин: Да.

Рогов: Тот же Черчилль: «Британскую империю сохранить любой ценой». А Сталин. Сталину Рузвельт сказал: «Я не хочу вести эту войну для того, чтобы сохранить Британскую империю и Французскую империю. Давайте установим над ней опеку».

Ну, товарищ Сталин не стал возражать.

А потом Рузвельт спросил: «А что Вы думаете? А подойдет ли советизация Индии? Только не сверху, а снизу».

На что Сталин, закурив трубку, сказал: «Нет, я думаю, что советский строй для Индии не подойдет».

Вот когда читаешь эти документы, забываешь о том, что это были идеологические противники.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович!

Кургинян: Здесь две вещи. Я тоже с наслаждением слушаю и убеждаюсь все больше, что с 45-го по 48-й годы была реальная возможность избежать неизбежности.

Сванидзе: Нет! Я сейчас в этом как раз не убеждался, когда слышал это.

Кургинян: Нет? Нет? Вы считаете, что с 45-го по 48-й не было шансов избежать холодной войны?

Рогов: Я считаю, что шанс был.

Сванидзе: Сергей Михайлович, скажите, надо ли Вас так понимать, что и у американцев, и у Советского Союза, в частности у Сталина, были свои, достаточно глубокие внутренние причины для холодной войны?

Рогов: Были достаточно глубокие внутренние причины.

Сванидзе: Заинтересованность в холодной войне.

Рогов: Но были в тот момент еще более серьезные причины избежать вот такого лобового столкновения, достигнуть модус вивенди, по-милому договорится. И соперничать, но продолжать какое-то сотрудничество. И если бы не произошла…

Ведь посмотрите, Черчилль выступал, уже проиграв выборы.

Сванидзе: Если можно, коротко, Сергей Михайлович.

Рогов: Пришел новый премьер-министр в Англию. Рузвельт умер.

То есть, смена западных партнеров, которые привыкли к Сталину, знали кто такой Сталин, сколько человек он убил. Но они привыкли к тому, что Сталин выполняет то, что он им обещает.

Трумэн совершенно иначе относился.

Плюс второй момент. Появилась атомная бомба, а это значит мощнейший рычаг.

И тогда мы заставим Сталина уйти на те рубежи, на которых он был до начала войны.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо.

Кургинян: Был короткий, но исторически очень важный период. Все-таки, это же не ристалище.

Сванидзе: Ваше доказательство.

Кургинян: Прошу доказательство. Сначала № 4.

Материалы по делу.

Из дневника морского министра США Джеймса Форрестола:

«Рузвельт высказал опасения, что англичане очень хотели бы, чтобы Соединенные Штаты в любое время начали войну против России, и что, по его мнению, следовать британским планам — значит идти к этой цели.

Март 1945 года»

Кургинян: А теперь № 6.

Материалы по делу.

Из статьи Олега Ржешевского «Секретные военные планы У. Черчилля против СССР в мае 1945 г»:

«Согласно документам Госархива Великобритании, 22 мая 1945 года объединенный штаб планирования военного кабинета Великобритании представил план экстренной операции „Немыслимое“.

Этот план был разработан по заданию премьер-министра Черчилля, полученного военным кабинетом в апреле 1945 года.

Цель плана — „принудить Россию подчиниться воле Соединенных Штатов и Британской империи“.

Способ достижения цели — „разгром России в тотальной войне“.

Дата начала агрессии — 1 июля 1945 года.

Нападение на СССР предлагается осуществлять объединенными силами США, Англии, Британских доминионов, Польского экспедиционного корпуса и 10 дивизий вермахта с последующим наращиванием немецкого контингента, возможно, до 40 боевых дивизий».

Кургинян: Копии этих документов уже предоставлены, наконец, нам. Они рассекречены совсем недавно и предоставлены сейчас нашему институту Всеобщей Истории. Они у нас есть. Поэтому в данном случае речь идет о том, что это абсолютно корректный документ.

И я хотел сказать, что это были мои доказательства в пользу того, что влиятельные силы, которые хотели холодной войны, БЫЛИ.

Но с 45-го по 48-й был шанс ее избежать. Особенно при Рузвельте. И Сталин, и его идеология этому никоим образом не мешали.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, у меня вопрос Вам. Вы можете его, если хотите, переадресовать кому-либо из Ваших уважаемых свидетелей.

52-й год. Немножко позже, но тем не менее. Сталин беседует с лидером итальянских социалистов Пьетро Ненни и говорит: «Америке недостаточно разрушить Москву, а нам — Нью-Йорк. Нужно мобилизовать сухопутные силы для 3-й мировой войны в Европе и Азии. А где Соединенные Штаты найдут миллионы солдат, что бы вести 3-ю мировую войну?».

Андрей Афанасьевич!

Кокошин: То, что вы процитировали это яркая иллюстрация того, что Сталин прекрасно понимал слабость Советского Союза перед лицом США, обладающим значительным количеством ядерных боезарядов. У Советского Союза была испытана бомба, но ядерных боезарядов было крайне мало. И ему нужно было уравновесить американскую ядерную мощь мощью Советского Союза на сухопутных потенциальных фронтах. Это совершенно ясно. И потом, это 52-й год…

Сванидзе: То есть, он рассчитывал, как во 2-ю мировую на свои сухопутные силы. Но вполне практически рассматривал перспективу.

Кокошин: Ну, конечно. Корея. В Корее уже была конфронтация. Наши и американские летчики регулярно входили в боевое столкновение. Были довольно большие потери. Сначала у американцев, потом у нас они возросли. Но я еще раз тоже хочу сказать, что если взять отрезок с 44-го по 48-й год, то у Сталина были серьезные соображения насчет того, чтобы не развязывать того, что потом назвали холодной войной.

Сванидзе: Атомной бомбы не было?

Кокошин: Да. Он прекрасно понимал, какую играли роль колоссальные потери, которые понес Советский Союз в Великой Отечественной войне. 46-й год была засуха у нас. Голод фактически. Были горячие головы у нас среди военных, которые думали, что мы можем там за несколько дней действительно до Ла-Манша дойти. И гипотетически мы действительно могли, но я помню, во всяком случае, мне попадалось, что Сталин на одном из заседаний Политбюро говорил, что мы дойти-то дойдем, но как мы их потом кормить всех будем? Поэтому у него был серьезный настрой, по крайней мере, не вступать в ту лобовую конфронтацию, которую вела фактически линия Трумэна и Черчилля.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Очевидно, что тема холодной войны не исчерпана и не могла быть исчерпана в течение одного дня слушаний. Завтра мы продолжим слушания на эту тему. Сейчас заключительное слово сторон по сегодняшнему первому дню. Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович.

Кургинян: Мне кажется, что мы даже не очень-то и спорим о том, что с 45-го по 48-й год примерно, и, особенно, при Рузвельте, в тандеме Рузвельт-Сталин была возможность избежать холодной войны. Что Сталин в 45-м пошел на демократические выборы в Венгрии и Болгарии. Что всячески он стремился к смягчению из геополитических соображений. Что мы были тогда слабые и не хотели этой войны, помимо всего прочего.

Я только хочу сказать о том, что это настолько несомненный факт, а как говорят математики «контр пример», значит, неизбежности не было.

Но мне важнее другое. Что ее не было при Сталине. Что эта неизбежность исчезает тогда, когда есть сильный и проявляющий внешнеполитическую гибкость лидер, который готов, ГОТОВ строить равноправные отношения.

И второе. Вся возможность избежать холодной войны в одном — РАВНОПРАВИЕ. Равноправные отношения. Как только они исчезают — конец.

Сванидзе: Спасибо.

Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Я, правда, не услышал ни одного аргумента в пользу того, почему можно было избежать холодной войны после окончания 2-й мировой войны. Я услышал, наоборот, замечательный аргумент Сергей Михайловича Рогова, и с которым согласен на 100 %, что холодная война началась 25-го октября 17-го года. Конечно, после прихода большевиков к власти и объявления ими войны всему миру холодная война и началась. Она вынужденно затихла. Или сменилась горячей войной. Во время 2-й мировой войны с 22 июня 41-го года по 9-е мая 45-го года мы были союзниками с Соединенными Штатами. На самом деле, вынужденными с обеих сторон. И обе стороны это понимали прекрасно. Но как только исчез этот враг, из-за которого сплотились, все вернулось на свои места. Как в Советском Союзе ненавидели мир буржуазии, обещали его похоронить, так и в этом мире вовсе не хотели,

чтобы его похоронили. И они боялись Сталина. Боялись его, практически, как Гитлера. И сколько я понимаю, не видели большой разницы между ним и Сталиным. Может кто-нибудь и видел, но только не те, кто приезжал в Москву, только не те, кто работал. Достаточно почитать для этого послов. Там и Кеннона, и Смита, и всех остальных, как они воспринимали Сталина. Поэтому, к сожалению, холодная война была неизбежна. И эта катастрофа продолжалась многие десятилетия, пока она не закончилась. В один день исчезла, и все закончилось.

Сванидзе: Спасибо. Завтра в 21 час слушания «Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу» будут продолжены.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! Сегодня второй день слушаний по теме: «Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?».

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«26-го сентября 1983-го года офицер ПВО СССР Станислав Петров на основании данных со спутника зафиксировал запуск межконтинентальных баллистических ракет с территории США, однако, проанализировав ситуацию, полковник Петров объявил тревогу ложной. 23 года спустя, в Штатах ему вручили статуэтку с гравировкой „Человеку, который предотвратил ядерную войну“.

Случаев, когда мир находился на грани ядерной войны, а, следовательно, и полного уничтожения, было 5. Четыре ложных сигнала компьютерных систем и Карибский кризис 62-го. Вопрос: „Кто кого?“ стоял между США и СССР только в начале холодной войны. Спустя всего несколько лет на кону была уже жизнь целой планеты. Холодная война получила свое название только потому, что история не знала открытого вооруженного противостояния Москвы и Вашингтона. Ни одна из сторон в итоге не нажала ядерную кнопку. Тем не менее, жертвы были. Идеологическая борьба двух сверхдержав вылилась в многочисленные конфликты по всему миру. Самые громкие — войны во Вьетнаме и Афганистане. Может ли идеология сверхдержавы стоить хоть одной человеческой жизни? Какими средствами Советский Союз и США боролись за влияние в мире? И принесла ли эта борьба дивиденды, хотя бы одной из воинствующих сторон?»

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Второй день слушаний по теме «Холодная война». Вопрос сторонам: «Была ли возможность избежать гонки вооружений»?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович. Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, меморандум Стимсона.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения — меморандум Стимсона.

Материалы по делу.

Из интервью бывшего военного министра США Генри Стимсона журналу «Harper's Magazine»: «Мы не должны опоздать. Ядовитые семена прошлого очень живучи и не могут быть уничтожены профилактическими мерами. Монопольно владея бомбой, по крайней мере, на сегодняшний момент, Соединенные Штаты занимают лидирующее положение в мире. Но это положение, скорее всего, является преходящим. Наша страна должна признать это и действовать незамедлительно».

Кургинян: Вот, что такое 46-й год. Стимсон говорит: «Откажемся, откажемся, ради равноправных отношений, откажемся от монополии на ядерное оружие. Не будем доводить Советы до гонки вооружений, не будем делать так, чтобы Советский Союз изобрел свою бомбу. Ради бога!». Происходит совещание и Трумэн отказывается это делать. Стимсон подает в отставку. Вот какая борьба шла. И отсюда у меня два тезиса главных. Во-первых, все не закончилось. Все не закончилось, совсем не закончилось.

Потому что, когда я увидел американские корабли в Черном море. И, когда, поверьте мне, в очень высоких местах я слышал слова о том, что, если нам надо начать работать по Черному морю, то работать будем, не заходя в него из Средиземки, я понял впервые, что мы опять повисли на грани того же самого.

Отсюда две заповеди. Быть гибкими и сильными, гибкими и сильными и ничего больше. Только эти две заповеди помогут избежать холодной войны.

И второе. Ну, понимаете, мы же обсуждаем все-таки определенный период.

Мы доказываем, что тогда холодной войны можно было избежать. И ее пытались избежать. Но если мы скажем, что это идеологический конфликт, то что же мы скажем, что американо-китайский конфликт неизбежен? Раз он идеологический? Коммунизм и все прочее…

Но это не так! Сталин был готов идти на огромные смягчения в идеологии. На многое другое. У нас есть огромная предвзятость в понимании внешней политики Сталина на этом периоде. Ее надо избежать просто для того, чтобы мы могли учиться и не допустить второй раз холодной, а, на самом деле, горячей войны. Ибо, если идеологическая еще может быть холодной, то конфликт интересов слишком быстро переходит в горячий.

А теперь я бы хотел спросить Сергей Михайловича Рогова, так ли это?

Рогов: Ну, гонка вооружений в период холодной войны — это ее составная часть и, может быть, самая важная. Потому что, действительно, впервые в истории человечество создало средство своего уничтожения. И то, что мир уцелел и существует до сих пор, одни считают, это, благодаря ядерному сдерживанию. Что обе стороны, после того, как мы тоже создали атомную бомбу, ликвидировали американскую монополию, могли уничтожить друг друга. Но есть и другая точка зрения, что вопреки ядерному сдерживанию. Потому что в логике ядерного сдерживания, на мой взгляд, содержатся некоторые философские очень спорные моменты. То есть, я хочу заставить другую сторону действовать рационально и не переходить некую красную черту. Это может быть границы, это могут быть еще какие-то действия. И для этого я должен демонстрировать, что я могу действовать иррационально. Вплоть до того, что пойти на свое собственное уничтожение. То есть, я считаю, это вот страшная самоуверенность, когда ядерное оружие рассматривается, как инструмент воздействия на мышление другой стороны. Изнутри. С помощью особых средств демонстрации мощности ядерного оружия и способности запустить его в течение нескольких минут. И, к сожалению, сегодня, через 20 лет после прекращения холодной войны, мы по-прежнему с Америкой находимся вот в этом состоянии гарантированного взаимного уничтожения.

Вот смотрите, как удивительно. Вроде нет идеологического конфликта, холодной войны нет, а гарантированное ядерное взаимное уничтожение есть.

Сванидзе: Спасибо.

У меня уточняющий вопрос Вам, Сергей Михайлович. Скажите, пожалуйста, вот Сергей Ервандович сказал, что Сталин был готов на значительные идеологические смягчения. Значит, конец 40-х годов — это компания борьбы против космополитов, а в том числе, кстати, напомню в связи с нашей сегодняшней темой непосредственно, меч был занесен над компанией замечательных советских физиков. В частности: Харитон, Капица, Зельдович, Ландау. И этот меч не был опущен только потому, что в какой-то момент успел объяснить Курчатов Сталину, точнее не Сталину, а Берии. Успел объяснить, что эти ребята нам нужны, без них зарез. Это ребята, которые над бомбой работают. Поэтому этот меч не был опущен. Вот вся эта свирепая внутриполитическая компания, завинчивания гаек. А гайки завинчивали. Что такое борьба против космополитов? Это не только ведь компания борьбы против людей с еврейскими фамилиями, или скрывавшими эти фамилии под псевдонимами, так или иначе. Это была борьба против людей, которых обвиняли в тех или иных связях с Западом. Капицу еще аж с каких времен! Вот, на Ваш взгляд, готов был Сталин к идеологическому смягчению?

Рогов: До 47-го, до 48-го года Сталин был готов идти на определенные послабления, но под своим контролем. Вообще-то, честно говоря, ведь он же к этому времени уже в значительной степени встал на великодержавные имперские позиции, используя коммунистическую фразеологию в качестве ее прикрытия. Но проводил курс классической великой державы, которая стремится создать свою сферу интересов. Но когда стало ясно, что с Западом договориться не удалось, вот тут уже, что называется, все маски были сброшены и тут вот действительно был «железный занавес» установлен.

Но, кстати, и на Западе, в тех же Штатах пошел маккартизм и прочие очень некрасивые вещи.

Но, возвращаясь к тому эпизоду с нашими ядерными физиками, о котором Вы сказали.

Вот мне было 5 лет, когда я помню, когда испытали водородную бомбу в СССР. И я очень радовался, что вот теперь у нас есть, чем защитится от американцев. И мы действительно гордимся, что усилиями наших ученых, американская монополия была… (разрушена).

Но кто их защитил? И кто вообще-то был политический создатель нашего атомного оружия? Берия. И я думаю, когда мы говорим о ядерном сдерживании, надо задуматься о том, что у его истоков были не только великие физики, но такой персонаж как Берия.

Что-то, наверное, в этом есть, потому что это оружие массового уничтожения людей. И кому, как не эффективному менеджеру Берия…

Сванидзе: По этой части…

Рогов: По этой части… Было Сталину поручать создание ядерного оружия. Он блестяще это сделал. И с помощью физиков наших, и с помощью наших разведчиков в Америке, которые ускорили процесс создания нашей ядерной бомбы. Но, тем не менее, вот это вот соседство имен великих ученых рядом с именем Берии. Это вот что-то такое, отчего у меня мороз по коже.

Сванидзе: Так я, извините, Сергей Михайлович, повторяю еще раз вопрос. Был готов Сталин к идеологическому смягчению внутри страны или нет?

Рогов: До 47-го — 48-го года.

Сванидзе: Спасибо.

Леонид Михайлович, прошу Вас! Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Сергей Михайлович, в моем представлении, холодная война родилась, как неспособность понять друг друга. И каждой стороне казалось, что другая сторона готовит некий дьявольский замысел, под него вооружается и имеет оружия больше, чем я. И следовательно, я должен ответить. И ответить с лихвой. И, таким образом, идеология завела вот этот вот военно-промышленный маховик. А дальше военно-промышленный маховик уже стал говорить: «А смотри: а у них больше, а у них лучше, а у них есть ТО. Давай ЭТО». Идеология обеспечивает «крышу», пугая нас американской бомбой, а американцев советской бомбой. Разведка, замечательно откликаясь на социальный заказ, сообщает, что у них там в 10-ть раз больше танков, чем на самом деле. Я сейчас не шучу — это реальность. Я так понимаю, что в условиях холодной войны этому альтернативы не было. Ведь даже в разрядку, в период разрядки, ну что? Немножечко, немножечко, чуть-чуть сдержались. Но помимо ядерного оружия создавали биологическое, химическое и обычное. 50 000 танков, по моему, создали. Вы согласитесь со мной?

Рогов: Вы знаете, вот история холодной войны — это история идеологической борьбы, история гонки ядерных вооружений и обычных вооружений, шпионских операций. Но это еще и стратегия изматывания. Вот отец стратегии сдерживания Джордж Кеннан. Он ее как раз предложил в самом начале холодной войны. Что надо победить Советский Союз, не вступая в прямой военный конфликт с ним. Тем более, когда Советский Союз создавал ядерное оружие, это уже становилось действительно самоубийственным. И поэтому, надо втянуть Советский Союз в гонку вооружений. А поскольку американская экономика, Западной Европы и все прочее были во много раз больше, чем советская экономика, поэтому ставка делалась на то, чтобы добиться истощения советской экономики.

И 65-м году Леонид Ильич Брежнев заявил на съезде КПСС: «Мы доказали, что реальный социализм может одновременно удовлетворять потребности трудящихся и крепить надежную оборону». То есть и танки, и масло. А оказалось, что это не так, но для этого потребовалось 4 десятилетия.

Млечин: Я хотел бы уточнить. Немножко, может, это выглядит так, что вот мы такие наивные: нас захотели втянуть, и мы втянулись, как мышка за сыром в мышеловку. Охотно полезли потому, что была масса желающих, которым это нравилось в военном, в военно-промышленном комплексе. Ведь это создавало для них особое ощущение в обществе. Ощущение нужности, полезности. Мы нужны, мы замечательны. Получать ассигнования, строить новые заводы, создавать армии и так далее. Это не такая наивность была.

Рогов: Наивности не было, но было понимание и у Сталина, и у тех, кто возглавлял Советский Союз после него, что конечно паритета в экономической сфере нет. Ставилась задача добиться военного паритета, ядерного паритета и при этом наращивать экономику. И вот сделать и то, и другое не удалось. Расчеты такие были. Вот Хрущев, например, сокращал в огромных размерах обычную армию, за что его до сих пор военные проклинают, делая ставку на ядерное оружие только. Мол, оно дешевое и раз, два и победили империалистов. Но от этого отказались и стали делать и ядерное оружие, и обычное оружие, чтобы у нас и танков было больше всех в мире, и ядерных бомб больше всех в мире. Вот пупок и развязался.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Второй день слушаний по теме «Холодная война». Я повторяю вопрос: «Была ли возможность избежать гонки вооружений?»

Леонид Михайлович, прошу Вас, Ваш вопрос.

Млечин: Можно я сейчас попрошу обоих свидетелей по очереди высказаться?

Евгений Петрович Бажанов, доктор исторических наук, профессор и Николай Васильевич Злобин, тоже доктор исторических наук.

Давайте дальше продолжим обсуждение темы гонки вооружений. У меня было полное ощущение, что, на самом деле, это очень нравилось. Потому что, если ты имеешь возможность командовать полком — это одно дело, а когда у тебя полк разворачивают в дивизию — это еще лучше, а если дивизию в армию, то ты растешь в званиях, ты нужен, у тебя ощущения замечательные. Если дать возможность создать одну ракету — это хорошо, а 10 — лучше. Не создала ли гонка вооружений класс людей крайне заинтересованных в гонке вооружений и в холодной войне? Евгений Петрович, пожалуйста.

Бажанов: Спасибо. Прежде, чем я отвечу на Ваш вопрос, я о Китае слово одно скажу, если можно. Вот Вы (указывает на Кургиняна) говорите, почему нет холодной войны между Китаем и США, если у них вот разные идеологии и все — в идеологии. Дело в том, что Китайцы не устраивают сейчас коммунистические революции в Малайзии, в Сингапуре, в Таиланде, на Филиппинах. Когда устраивали, была холодная война и почти горячая за Вьетнам, и так далее. Поэтому нет, они этим экспортом сейчас не занимаются, а мы занимались, как Вы сами говорили, и, как все говорили. Это первое. Теперь по поводу гонки.

Кургинян: Во Вьетнаме — это мы экспортом занимались?

Бажанов: Ну, немножко, да. В Польше там, в Болгарии там, немножко.

Кургинян: Мы экспортом занимались во Вьетнаме?

Бажанов: Ну, немножко. Вы же сами говорили.

Кургинян: Благодарю Вас.

Бажанов: Это, во-первых. Теперь по поводу гонки. Вот у нас сейчас нет холодной войны, как мы все говорим, но мы считаем каждую американскую ракету и каждый радар. Китайские считаем, хотя мы — стратегические партнеры. Индия, Китай — партнеры, но считают. Все друг у друга считают. Это всегда было и гонка продолжается. Нами не в той степени, как раньше, а большинство стран мира продолжает заниматься гонкой. Теперь, что касается той гонки. Она просто была неизбежна, потому что, как мы все говорим, это была война, глобальная война, когда мы ненавидели их, они ненавидели нас и категорически друг другу не доверяли. Если мы сейчас не доверяем, то уж тогда — тем более. И в руководстве Советского Союза, и не только в руководстве, но и вообще в обществе, за исключением может быть двух-трех человек. Вот на последнем этапе академик Сахаров. Вообще не было людей, которые на эту тему могли задуматься. Сказать: «Давайте прекратим заниматься ракетами». Я представляю, пришел бы к Сталину генерал и сказал: «Ну, пусть они там делают ракеты, а нам хватит». Расстреляли бы. При Хрущеве не расстреляли, на Колыму поехал бы золото добывать. В США любой генерал, любой там представитель какой угодно партии пришел бы к президенту и сказал: «Ну, пусть там русские делают ракеты. Они ребята неплохие они все равно ракеты на нас… Ну, на Кубе там поставили ракеты…». Что бы с ним было? Ну, может быть, на Аляску не послали бы золото добывать, но должности своей лишился. То есть, не было ни сил никаких, ни партий ни в той стране, ни в другой в условиях той жесточайшей холодной войны, которая шла на грани горячей. (Обращается к Млечину). Причем, как Вы сами говорили, да? В любой момент она могла в горячую перейти. Как мы могли допустить, чтобы нас?.. И, конечно, военно-промышленные комплексы и у нас, и там, и в любой стране — они всегда ищут себе работу, ищут обоснование для того, чтобы у них были деньги, был престиж и так далее, и тому подобное. Это совершенно естественно.

Млечин: Ваша честь, 30 секунд Николай Васильевичу Злобину.

Сванидзе: Хорошо. 30 секунд.

Злобин: Я начну с того, что президент Трумэн никогда не использовал словосочетание «холодная война». Все говорят об этом, но ему это словосочетание было вообще не известно. Говоря о политике в отношении Советского Союза, он говорил: «Мы ведем войну нервов». Потому что уровень недоверия был действительно большой. И что получилось. Ведь я, может быть, внесу некий диссонанс, но ведь холодная война, по сути дела, это серьезная попытка избежать горячей войны. Это не горячая война — это попытка от нее уйти. Ведь смотрите, холодная война для Европы, самого кровавого континента в истории человечества, была самым длительным мирным периодом в истории Европы. Поэтому — попытка уйти от войны. А как уйти от войны? Хочешь мира — готовься к войне. Вооружайся, вооружайся. Пытайся доказать свое военное преимущество. На тебя не нападут, если у тебя больше оружия. Это логика примитивная, простая военная стала действовать, и постепенно она стала набирать обороты, и дальше она подмяла под себя и одну, и другую политические системы. Но все началось с попытки избежать горячей войны. Ведь американцы, обладая монополией на атомную бомбу, ее не использовали против Советского Союза. Хотя могли. У них было целых несколько лет. Никогда американцы не выходили на прямую конфронтацию с Советским Союзом, избегая этого. То есть, это попытка балансирования. И в этом была ее опасность, что она не всегда была предсказуема — возможность уйти от войны.

Сванидзе: Спасибо. Вопрос Вам уточняющий, Николай Васильевич. Вот такая цитата Хрущева: «Советские люди сами добровольно отказываются от стиральных машин, чтобы у нас было больше ракет». Вот в какой мере, на Ваш взгляд, внутренняя политика Советского Союза делала неизбежной, или, наоборот, не делала холодную войну? Может быть, нуждалась в холодной войне, или не нуждалась, потому что, если бы, не было холодной войны, ну тогда было бы больше стиральных машин.

Злобин: Я понял Ваш вопрос. Я отвечу так. Холодная война стала средством выживания советской системы. Я совершенно не понимаю идею, что после Второй мировой войны был период, когда Сталин был готов на идеологическое послабление. О чем речь? Смотрите: огромное количество российских советских граждан были за границей с армией. Они увидели эти страны, которые все время в их стереотипных газетах, по радио говорили: «загнивающий капитализм, страны ужасные, там Германия…». Они это увидели собственными глазами. Они вернулись обратно. Повторился феномен 1812-го года. Из них потом могли получиться декабристы. Кстати, шестидисятники потом получились из них. Сразу шли в лагеря. Военнопленные шли в лагеря. Сразу начались гонения на любую интеллигенцию, на любое свободомыслие, цензура была введена моментально. Любые связи с иностранцами, любые попытки, так сказать, сотрудничества пресекались на корню. Как только советские люди стали касаться Запада, для советского режима это стало, в общем-то, ядом. И этого надо было избежать. И поэтому «железный занавес» был опущен.

(Обращается к Сванидзе). Все было сделано, чтобы прекратить контакты советских граждан с любыми западными стиральными машинами, там я не знаю, электрическими бритвами, столовыми самообслуживания и так далее. Все пресекалось на корню.

Сванидзе: Ну, хорошо. Если, повторяю еще раз, не было бы войны, было бы больше стиральных машин, популярней был бы Хрущев? Грубо говоря.

Злобин: Ну, наверное, популярней был бы Хрущев. Но когда у тебя появляются стиральные машины и другой выбор, ты начинаешь требовать политического выбора.

Сванидзе: Спасибо.

Сергей Ервандович, прошу Вас, вопрос. Вопрос свидетелям защиты.

Кургинян: Вы просто сказали, что, как только появляется больше стиральных машин, сразу требуют политическую свободу. В Китае давно-давно появляется все больше стиральных машин, а политической свободы, как-бы, никто не требует. Я не знаю…

Злобин: Так Вы не знаете или никто не требует?

Кургинян: Наверное, политическую свободу всегда кто-то требует и я, кстати, считаю, что это великая ценность. Но я говорю, что вот есть однопартийная система. Живет она себе и живет.

Бажанов: Там не однопартийная система.

Кургинян: Ну, практически однопартийная.

Злобин: Не так уж она и живет.

Кургинян: Ну, вот сейчас, так сказать вы будете здесь что-то…

Бажанов: Если бы китаец это слышал, он бы обиделся. Там многопартийная система.

Кургинян: Это вы так все время будете, да? Все время?

Бажанов: Нет, ну просто, Вы меня один раз перебили, теперь я Вас перебил.

Кургинян: Ну, я тогда тоже как-то буду действовать симметрично.

Начнется гонка вооружений, а мы обсуждаем, как ее не допустить.

Николай Карлович, Вы бы здесь по-дружески объяснили, что это у нас не принято.

Что с места вот так вопросы не задают.

Я вынужден тогда отвечать, и не могу задать те вопросы, которые я хочу.

Вы утверждаете, что непрерывно вот так шла парабола или, не знаю, линия наращивания гонки вооружений. Вы готовы это утверждать?

Злобин: Я? Да.

Кургинян: То есть, Вы считаете, что это был не ритмический процесс, что не было никаких переговоров в истории наших отношений о разоружении, что не было концепции разоружения, концепции мирного сосуществования двух систем, что не были подписаны основы взаимоотношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами?

(Неразборчиво). Советский Союз и Соединенные Штаты в 72-м согласились: первое — они будут исходить из общей убежденности, что в ядерный век не существует иной основы для поддержания отношений, кроме мирного сосуществования. Различия в идеологии не могут быть препятствиями. Что, не было реальных переговоров? То есть, не было ОС-1, ОС-2?

То есть, что это все колом шло наверх? Если оно шло по какой-то синусоиде…

Сванидзе: ОСВ Вы имеете в виду?

Кургинян: Да-да. ОСВ правильно! Их по-разному там называли. Если все это шло по какой-то синусоиде…

Сванидзе: Как правило, называли ОСВ.

Кургинян: По-разному, по-разному. Поверьте, по-разному. Это разные транскрипции: наши, их. Смысл заключается в том, что много раз шли эти разрядки. С Европой разрядка шла стремительно. Стремительно. Де Голль выводил войска из НАТО. Мы делали газопроводы в Германию. У нас были огромные заделы там. В разные периоды времени мы шли на это сближение.

Злобин: Заделы чего?

Кургинян: Заделы в Европе для того, чтобы договорится гораздо более полно. Гораздо более полно. Кстати, может быть, Вы бы проконсультировали меня, кто этому препятствовал? Но ведь настолько ясный вопрос.

Значит, теперь дальше. Мы и с американцами шли на эту дружбу. Скажите, пожалуйста, как можно утверждать, что процесс был одностороннего наращивания, наращивания, наращивания, если все процессы в мире идут ритмично.

Злобин: Почему одностороннего? Я не говорил «одностороннего».

Кургинян: …двустороннего наращивания, постоянного наращивания, если все процессы идут ритмично, и, если ритмы этого процесса описаны в сотнях книг.

Злобин: Фактом является то, что, конечно, процесс гонки вооружений шел постоянно. Да, на каком-то этапе политические власти в той или иной стране принимали решение попытаться договориться об ограничении или сокращении какого-то класса вооружений, совсем не останавливая гонку вооружений в другой области. Например, в области биологического оружия или химического оружия. При этом договаривались о ядерном. О сокращении какого-то количества каких-то конкретных ракет. Нужно было проводить внешнюю политику, нужно было балансировать, о чем я говорил, на грани не перехода в горячую войну, потому что без этого политического балансирования этот переход мог бы произвести (горячую войну). И, кстати говоря, одну вещь я скажу в ответ, так сказать, еще на начало нашего разговора. Ядерное оружие всегда было и остается единственным политическим оружием. Это единственное оружие, которым военные не могут командовать, им командуют политики. Поэтому политики должны были садиться за стол и договариваться о правилах использования этого оружия, не останавливая гонку вооружений в целом, как систему, планируя войну друг с другом, но так, чтобы не довести до реальной войны.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд Времени». Продолжается второй день слушаний по теме «Холодная война».

Вопрос сторонам: «Была ли реальная возможность идеологического сближения в связи с формированием доктрины мирного сосуществования?»

Пожалуйста, сторона защиты! Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Благодарю Вас. Я тоже сейчас переадресую этот вопрос обоим свидетелям: Евгению Петровичу Бажанову и Николаю Васильевичу Злобину, только уточнив. Мне кажется, что вообще, вот если говорить о Соединенных Штатах и Советском Союзе, то эта разрядка возникла, вообще говоря, и по военным и по политическим соображениям. Советский Союз боялся Китая. А Китай завяз во Вьетнаме. Вот Вы как китаист, Евгений Петрович, ведь, наверное, это было одним из таких серьезных мотивов?

Бажанов: Можно начать опять, чуть-чуть издалека? В 79-м году я вернулся из долгосрочной командировки в США. Работал в посольстве 7 лет. Поступал в Дипакадемию. Сочинение писал вступительное «Мирное сосуществование» и написал, что Советский Союз выступает за мирное сосуществование во всех областях, включая идеологическую. Мне хотели двойку поставить. Сказали: «Мальчик, ты слишком долго пробыл в США. Какое может быть мирное сосуществование в идеологической области. Это они этого хотят. Они хотят нас разложить. С нашей стороны этого быть не может». И не могло быть. Что касается всех других областей, безусловно, вот мы здесь все обсуждали, что и они были за разрядку и мы. С определенного момента. Почему? Прежде всего, то, что уже сегодня упоминалось — Карибский кризис. Дошли до «ручки». И они поняли и мы: дальше так нельзя, иначе будет ядерная война, которая… все хотят жить. Первое. Второе. Мы догнали США, в целом, в военной области, и у них появился стимул сесть за стол переговоров. До этого они не хотели вообще с нами разговаривать. Тем более, появились средства контроля сверху — кто как разоружается. До этого таких средств не было. Третье. И мы, и они завязли в массе проблем. У нас бунтовали наши «младшие братья». Сначала югославы, потом венгры, потом Чехословакия, потом поляки и потом, наконец, китайские братья встали во весь рост и сказали, что они наши не братья, а решили сближаться с Соединенными Штатами. А США завязли во вьетнамской войне, из-за которой их весь мир ненавидел и собственный народ. И выхода не было и у той, и у другой стороны, кроме как начать поиск разрядки. И они начали. Но получалось очень плохо из-за того, что они оставались идеологическими противниками и уже геополитическими противниками, не доверяли друг другу, опасались и так далее. Но попытки были. И я как раз все 70-е годы просидел в США в Посольстве и наблюдал эту разрядку и приезды Брежнева, и переговоры, и поездку Форда к нам и т. д. и т. п. Конечно, попытки были и довольно серьезные.

Млечин: Николай Васильевич, теперь Ваше слово.

Злобин: Разрядка действительно была, но она была ограничена военной сферой. Воевать не хотелось. Все остальное было направлено и там, и там на выживание системы. Американская либеральная демократия, Советский коммунизм, Марксизм-Ленинизм должен был выживать. Страна была закрыта. Советский Союз продолжал оставаться закрыт «железным занавесом». А, начиная с тех военнопленных, которые шли в лагеря, кончая последними: Сахаровым, последними диссидентами, пресекалось все. Это был совершенно незыблемый фундамент, в рамках которого шла вся остальная разрядка. Только на принципе Марксизма-Ленинизма, полного контроля за лояльностью населения советские вожди шли на переговоры с американцами, договариваясь о каком-то сокращении каких-то ядерных ракет.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваши вопросы свидетелям защиты.

Кургинян: Как нам быть со всеми реальностями этого идеологического сближения? С Римским клубом, с конвергенцией, с работами Уолтера, Ростоу и другими о том, что капитализм и социализм отменяются, и наступает индустриальное общество. Разве у нас не было огромных заделов, с точки зрения того, чтобы осуществлять конвергенцию идеологий? Если их не было — скажите, что не было.

Злобин: Я думаю, что в Римском клубе Советский Союз никогда не участвовал. Я думаю, что теория конвергенции в Советском Союзе изучалась как лживая буржуазная теория. Я думаю, что с нашей стороны…

Бажанов: Опасная. (О теории конвергенции).

Злобин: Опасная, да. За нее сажали, действительно. Книги эти не переводились. Все блюлась, так сказать, идеологическая невинность. А на Западе — да, либеральные профессора на Западе говорили, что Советский Союз рано или поздно признает реальность. Ему надо признать частную собственность, ему надо признать право на то, что человек выше государства и, в конце концов, наши системы могут сблизиться. Да, об этом шла речь. Но все это пресекалось очень жестко на границах, а люди, которые вдруг получали даже саму такую мысль, они сразу попадали в лагеря.

Кургинян: Вы считаете, что Римский клуб не имел никакого отношения к Советскому Союзу? Вот Римский клуб не создавался, как площадка для переговоров? Нет?

Злобин: Наверное, создавался, я не знаю. Я пытаюсь вспомнить.

Кургинян: Но, Вы же, все-таки историк. Ну, где-то конец должен наступить всему этому. Вы считаете, что академик Гвишиани не участвовал в работе Римского клуба?

Злобин: Я пытаюсь вспомнить, что Римский клуб не был создан в 45-м году, о котором Вы говорите.

Кургинян: Почему в 45-м? Я говорю Вам, что на определенном интервале времени…

Млечин: Не в Римском клубе, а в Венском институте, друг. Это разные две вещи.

Кургинян: Вы считаете, что академик Гвишиани не участвовал в работе Римского клуба?

Млечин: Не участвовал. Ездил он в Вену и участвовал в другом учреждении.

Кургинян: Значит, смысл заключается в том, что Римский клуб существовал, как…

Вы считаете, что Гвишиани не был послом на переговорах по этому поводу? Вы считаете, что у Косыгина не было стремления трансформировать нашу (идеологию)?

Злобин: Как Вы на идеологию перескочили, я не понимаю.

Кургинян: Если вы все это считаете, то это букварь.

Сванидзе: Сергей Ервандович, по-моему, Евгений Петрович Бажанов готов ответить про Гвишиани.

Бажанов: Вы знаете, если бы здесь Михаил Андреевич Суслов был, секретарь по идеологии, он бы на Вас не только обиделся за то, что вот Вы защищаете Конвергенцию и говорите, что мы к Римскому клубу…, а куда-нибудь позвонил, там рядом площадь и сказал: «Проверьте товарища». Это враги наши были, они хотели подорвать социалистический строй.

Кургинян: Это касается Косыгина то же?

Млечин: Конечно.

Кургинян: Ну что вы…

Млечин: Я прошу прощения, но Косыгин был самый жесткий в идеологическом смысле из членов Политбюро. Самый такой ригидный. В идеологии! Не в экономике, а в идеологии. Он был самый ригидный.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш тезис Вашему свидетелю.

Кургинян: Существуют воспоминания о переговорах академика Гвишиани по этому вопросу. Он написал их. Они опубликованы. Мы имели шанс на идеологическое сближение. Это моя позиция, и по этому поводу есть много вещей. А я хотел бы теперь, чтобы Александр Алексеевич Нагорный либо подтвердил эту позицию, либо опроверг.

Нагорный: Это гораздо более сложный процесс, чем, так сказать, тотальная холодная война. Там были и моменты попыток договоренности, и попытки конфронтации. И надо сказать, что мы опять же трактуем холодную войну, как борьбу там коммунизма и демократии, а холодная война может вестись между разными странами, которые принадлежат и к одной системе. Если мы посмотрим на Китай и США: вроде бы все нормально, а холодная война ведется между ними. И это проявляется и в азиатско-тихоокеанском регионе, и в финансовой сфере, и так далее, и так далее.

Сванидзе: Александр Алексеевич, извините, вот отвечая на вопрос, который в данном фрагменте программы был поставлен, уже время у нас истекает. Вы считаете, что была возможность идеологического сближения в связи с формированием доктрины мирного сосуществования? Я повторяю вопрос, просто.

Нагорный: Вы знаете, конечно, это «если бы» — такой вопрос. Конечно, была такая возможность, если бы скажем, у нас пошла реформа Косыгина в полном объеме, и она бы повторила китайский путь. Тогда бы развивались бы совершенно другие тенденции и в обществе.

Сванидзе: Но она не пошла и не могла пойти.

Нагорный: Но она не пошла.

Сванидзе: Вы имеете в виду китайский путь нынешний, не того времени? Тогда была в Китае «Культурная Революция».

Нагорный: Нынешний, нынешний. Конечно, нынешний. Да.

Кургинян: Могу ли я спросить у свидетеля две вещи. Знаем ли мы все…

Сванидзе: Нет, если можно, если можно — 20 секунд! Вы не успеете. Время давно истекло.

Кургинян: За 20 секунд я трижды успею. Две вещи, которые меня интересуют. Первое Афганистан и тезис Рейгана об империи зла. Не это ли сорвало перспективы для нашего сближения?

Нагорный: Мне кажется, что мы вообще не очень правильно смотрим на ситуацию в Западном мире. Тот кризис, который сейчас развивается, он и тогда, собственно, в латентном состоянии был. И поэтому бросок Рейгана вправо или в антисоветское русло — это была не только, так сказать, попытка уничтожить своего идеологического противника, но и одновременно это мотивировалось внутренними аспектами позиции Соединенных Штатов. И это было достаточно успешно сделано. Но, если сравнивать ситуацию, как она развивалась: динамика в Советском Союзе, смена поколений, то, возможно, новые лидеры, если бы, так сказать, они пришли в 81-м, 82-м году, они бы создавали новые условия для взаимодействия с Соединенными Штатами.

Сванидзе: Спасибо. Я, если можно, задам уточняющий вопрос, Александр Алексеевич, Вам. Ну, хорошо. Афганская война, конечно, не улучшила, прямо скажем, ситуацию по части взаимоотношения с западным миром. Но не с нее же началось, Александр Алексеевич? Значит, была Венгрия, после которой, вот то, что говорил у нас вчера в наших первых слушаниях посол Адамишин, что после войны вырос авторитет Советского Союза, так он после Венгрии резко снизился. Была Чехословакия, после которой он снизился еще резче. И, фактически, мы после Венгрии и Чехословакии, Советский Союз, потеряли западное, в том числе лояльное к нам общественное мнение. В том числе и коммунистические партии, кстати, в значительной степени потеряли. Куда же было деваться, какая же это была возможность идеологического сближения? И то, что Вы справедливо, на мой взгляд, сказали о связи между внешней политикой и внутренней. Есть известная, поскольку мы сегодня много цитируем, да, наверное, это и неизбежно, есть известная цитата советского писателя Первенцева, сказанная в 68-м году в связи с Прагой. Он сказал, Первенцев, член союза писателей СССР. «Прежде чем вводить наши войска в Прагу, нужно было их ввести в редакцию „Нового Мира“» — сказал он. И это, кстати, скоро было сделано реально. Естественно танки не вводились в редакцию «Нового Мира», но она была разгромлена, и Твардовский был изгнан. То есть, это было абсолютно взаимосвязано: внутренняя политика и внешняя. О каком же идеологическом сближении можно было говорить?

Нагорный: Когда мы говорим об идеологическом сближении надо, прежде всего, задуматься об экономической основе этого сближения. Если бы, я уже сказал, реформа Косыгина, которая бы проводилась по принципам Китайской реформы 78-го…

Сванидзе: Которая была через 20 лет.

Нагорный: Да, но понимаете, идейно можно было продумать ту же форму.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: С момента Брежнев-Никсон началось новое сближение. И с момента выхода Де Голля из НАТО. Это ритмический процесс.

Сванидзе: Это была разрядка!

(Обращается к Рогову). Сергей Михайлович!

Рогов: К вопросу об идеологии. Но я хочу напомнить, что была идеологическая эволюция и колебания. Провозглашалось в начале холодной войны после 48-го года, что война между социализмом и капитализмом неизбежна. Потом мирное сосуществование. Потом появляется вместо диктатуры пролетариата в СССР, вспомним брежневскую конституцию и еще раньше, получается советский народ уже. Классового врага внутри страны нет. Но потом появляется, в противовес мирному сосуществованию, пролетарский интернационализм. То есть, Куба, Ангола, Афганистан и так далее. Борьба с диссидентами. Провозглашается, что на идеологическую сферу мирное сосуществование не распространяется. То есть, эволюция-то оказалась незаконченной. И до конца 80-х годов, практически, формально идеологическая догма продолжала существовать. Хотя произошли изменения. А вообще-то конечно, это процесс интересный.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелям оппонирующей стороны.

Млечин: Мы, кажется, сильно отдалились в сторону, но это действительно любопытно.

Сванидзе: Это все столбовая тема, на самом деле наших слушаний.

Млечин: Да-да-да. Действительно, очень интересно, когда Маленков, в недолгую бытность свою главой правительства, сказал, что не может быть победителей в водородной войне, что за этим последовало? Пленум ЦК на котором ему сказали: «Как вы смеете это говорить. Вы разоружаете коммунистов всего мира. В 3-й мировой войне победит рабочий класс и мировая революция». Это говорят товарищи Хрущев и Молотов.

Рогов: А Берия, когда предложил нейтрализацию Германии?

Млечин: Конечно, идеологическое развитие шло. Сидел же огромный аппарат на Старой площади под руководством того же самого, упоминавшегося здесь, Михаил Андреевича Суслова, который все время продуцировал новые документы. Совершенно верно. То можно победить в войне, то войны быть не должно, то еще что-то. Но, к сожалению, была еще реальность. Это все произносилось для публики, или на партийных собраниях. Мы сидели, поднимали руку, голосовали за что-то еще. А оставалась реальность, в которой военные, Сергей Михайлович со мной согласится, которые исходили из того, что в ядерной войне можно и нужно побеждать.

Рогов: (отрицательно качает головой)

Млечин: Можно и нужно побеждать. У Соколовского, начальник Генерального штаба, не последний человек в вооруженных силах нашей страны. Можно и нужно победить. Это вычеркнули потом. Но если Вы, Сергей Михайлович, скажете, что наши военные считали, что в войне мы не победим, то Вы меня сильно удивите. Потому, что военные должны из этого исходить. Они из этого и исходили. А что касается разрядки, то это было такое достаточно условное мероприятие. Люди действительно пришли новые одновременно в Лондоне, в Вашингтоне и в Москве. Приходят новые люди. Там — Джонсон, здесь — Гарольд Вильсон, здесь — Леонид Ильич Брежнев. Все более или менее нормальные по темпераменту. И, действительно, меняется внешняя политика. А потом еще Джонсона сменяет Никсон, который хочет все изменить по-другому. В первую очередь, установить отношения с Китаем. И ему говорят: «Вы что! Если Вы установите отношения с Китаем, Вы с русскими поссоритесь». Он говорит: «Нет». Я просто хочу сказать и надеюсь, что Вы это подтвердите, что никакого идеологического примирения быть не могло. Для чего здесь существовала советская система? Чтобы эти, вдруг ни с того, ни с сего, когда мы побеждаем, (пошли) на мир с американцами в идеологии? А зачем мы тогда существовали столько десятилетий?

Сванидзе: Так, вопрос!

Млечин: Так вот вопрос. Неужели Вы, в самом деле, считаете, что идеологическое примирение было возможно?

Нагорный: Я имею в виду, что идеологическая трансформация была возможна. И если Вы посмотрите американские работы 60-х 70-х годов, то они предлагали систему Конвергенции…

Млечин: Так нет! Они-то могли предлагать, но мы-то, что? Разве хотели этого?

Нагорный: Минуточку, Вы мне задали вопрос — дайте ответить.

Сванидзе: Совершенно верно, Леонид Михайлович, дайте ответить. Полминуты добавляю.

Нагорный: Эти предложения, конечно, скажем, в ЦК КПСС они рассматривались как провокационные в значительной степени. Но в советском обществе тоже вызревали такие же идеи, понимаете?

Млечин: У кого? Назовите поименно. Вы назовете человек 10 и все сидели.

Нагорный: Ну не все сидели.

Рогов: Можно я отвечу?

Млечин: Да.

Рогов: Ну, поскольку я по возрасту немножко постарше большинства присутствующих и застал это время еще. Значит, марксистско-ленинская идеология была замечательная вещь, где можно было найти цитату на любой случай жизни. И у меня был вот такой список цитат, которым я долбал своих противников. Всегда у меня был в загашнике. У них был свой список цитат. Но, на самом деле, то, что казалось для многих какой-то галиматьей — это, на самом деле, была настоящая серьезная политическая и идеологическая борьба внутри режима. Которая, конечно, на поверхности выглядела, как просто бла-бла-бла — набор пустых слов. Это не был набор пустых слов. Это была попытка подтолкнуть режим к эволюции, либо наоборот его законсервировать, а может быть, даже вернуть к Сталинским временам.

Млечин: Сергей Михайлович, Вы хотите сказать, что в Политбюро на сей счет были споры?

Рогов: Да.

Млечин: Между кем и кем? Может быть, Вы даже назовете?

Рогов: Ну, давайте, может быть, отдельно передачу на эту тему проведем. Чтоб можно было, как в известном фильме, огласить весь список.

Млечин: Я боюсь, что Вы не назовете в Политбюро ЦК КПСС людей призывавших к идеологическому сосуществованию с Западом. Не назовете, Сергей Михайлович.

Кургинян: Это не так называлось.

Рогов: Как человек имевший набор цитат я Вас хочу заверить…

Млечин: Цитаты найдете, а члена Политбюро нет.

Рогов: И, между прочим, некоторые из них этим и пользовались. Которые не говорили: «Да, идеологическое сосуществование возможно», но была подборка таких цитат, которые по сути это означали. Это была борьба.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Практика показывает, что и двумя днями слушаний по холодной войне мы ограничиться не имеем возможности. Завтра будет третий день слушаний на эту тему. Сейчас предоставляю возможность заключительного слова обеим сторонам по сегодняшнему дню слушаний. Прошу Вас, сторона обвинения. Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Мы занимаемся здесь не обвинением, а единственно, чего мы хотим — это раскрыть сложность процесса и, нам кажется, что мы продвигаемся в эту сторону и даже получаем поддержку. При Сталине и Рузвельте произошло огромное и очень показательное сближение между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Очень важно понять на каких основах оно происходило. Очень важно понять, что это не имеет никакого отношения к позиции слабости с нашей стороны, что это совсем другой процесс. При Сталине и Трумэне произошло обострение. При Хрущеве и Эйзенхауэре сначала сближение, потом обострение. При Хрущеве и Кеннеди два процесса и так далее. При Никсоне и Брежневе глубокое сближение. При Рейгане…

Ну, вы понимаете, если человек называет члена Совета Безопасности «Империей Зла» и все прочее — это было глубокое расхождение. Если бы после всего этого, процесс последнего периода не был бы процессом с позиции слабости, а был бы процессом с позиции силы, то мы бы сблизились на равных отношениях, и мир был бы другим.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Сторона защиты.

Млечин: В тот момент, когда после неурожая 63-го года в Советский Союз поплыли первые суда с американским зерном, возникла очень забавная ситуация: с одной стороны враги, непримиримые идеологические враги, а с другой мы получаем американское зерно. И в этом есть некоторый элемент, как ни странно, взаимного доверия. И когда у власти находились люди незлобливые, ну, вроде Леонида Ильича Брежнева, скажем, то немножечко этот градус действительно снижался и иногда даже какие-то хорошие слова произносились. Когда Брежнев ехал в Америку, или когда к нам приезжал американский президент, вдруг все советские газеты и телевидение переставали плохо писать о Соединенных Штатах. Вдруг находились какие-то сюжеты хорошие. Там есть американцы, фермеры, еще что-то. Забавно. Градус снижался. Потом визит заканчивался, и все возобновлялось, потому что, в принципе, это сидело в сердцевине системы. Система «хотела» этого противостояния. Она жила с этого. Идеологические работники жили с этого. Потом, как выяснилось, они ничего другого делать не умеют, и им было это нужно. Военные, к сожалению, жили с этого и жил с этого военно-промышленный комплекс. Поэтому, конечно, никакого идеологического сотрудничества быть не могло. Слава богу, хоть не повоевали, за что им спасибо.

Сванидзе: Спасибо.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте!

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«В 2007 году в США была учреждена медаль за победу в холодной войне. Многолетнее противостояние фактически приравняли к боевым действиям. Борьба Москвы и Вашингтона была уникальной. Никогда в истории еще не было подобных конфликтов. Закончилась она так же своеобразно. Без подписания акта о капитуляции и договора о перемирии. Окончание противостояния стало возможным только с прекращением существования Советского Союза. Почти точное совпадение завершения холодной войны и распада СССР вызвало в мире споры о том, какова связь между этими событиями, и явился ли распад Союза результатом глобальной стратегии США. Так или иначе, в начале 90-х мир перестал быть биполярным. Стал ли мир более безопасным? Удалось ли США доказать, что борьба с Советами была не напрасной, что падение „железного занавеса“ освободило планету от войн и насилия? И чему научила холодная война?»

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний по теме холодная война.

Первый вопрос сторонам: «Отвечало ли сближение СССР и США при Горбачеве геополитическим интересам обеих стран?»

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство номер № 22.

Материалы по делу.

Из книги Маргарет Тэтчер, «Искусство управления государством»: «Так и не удается объяснить, почему, выражаясь словами профессора Ричарда Пайпса, „после четырех лет жесткой рейгановской политики конфронтации Советский Союз не ответил тем же… не назначил такого же бескомпромиссного, агрессивно настроенного первого секретаря, а остановился вместо этого на человеке, склонном к компромиссам?“»

Пожалуйста, доказательство № 28.

Материалы по делу.

Из статьи Збигнева Бжезинского «Холодная война и ее последствия»: «С геополитической точки зрения, результат поражения СССР в „холодной войне“ напоминает 1918 год: потерпевшая поражение империя находится в стадии демонтажа. Как и в процессе прекращения предшествующих войн, и здесь наблюдался отчетливый момент капитуляции… Вероятнее всего, такой момент наступил в Париже

19 ноября 1990 года. Там, на конклаве, проходившем в атмосфере показной дружественности, которая была призвана скрыть реалии ситуации, Михаил Горбачев принял условия победителей. В завуалированных и изящных выражениях он назвал объединение Германии, которое произошло исключительно на западных условиях, „великим событием“. По существу же это было эквивалентом акта о капитуляции, подписанного в железнодорожном вагоне в Компьене в 1918 году или на борту линкольна „Миссури“ в августе 1945 года, хотя это главное содержание и было аккуратно упаковано в слова о „дружбе“…»

Кургинян: Для меня в ситуации есть три урока. Первый: никогда не говорите, что наша конфронтация неизбежна. Всегда ищите путь к сближению. Второе: урок позитивного сближения — это Сталин — Рузвельт. Третье: урок негативного сближения — это время, когда мы идем при Горбачеве на односторонние уступки и получаем такой вот результат. Какие односторонние уступки? По советским ракетам Ока СС-23, которые мы почему-то отдали, притом, что американцы стали разворачивать (неразборчиво) УНС2. По демонтажу красноярской радиолокационной системы предупреждения о ракетном нападении, притом что США аналогичные системы в Гренландии и Великобритании сохранили. И по объединению Германии.

Не только Бжезинский, но и Эгон Бар говорит: «Откровенно говоря, я поражен согласием Горбачева на включение Германии в НАТО. Можно сказать, что Североатлантическим альянсом одержан странный триумф».

Значит, весь смысл заключается в том, что когда ты идешь на односторонние уступки, тебе ставят ногу на голову и это кончается твоей смертью. Но ты должен идти на уступки с позиции силы. Ты должен искать гибкую стратегию и это показал союз Сталина с Рузвельтом.

А теперь я хотел бы попросить Юрия Николаевича Рогулева, директора Фонда изучения США имени Рузвельта, МГУ, чтобы он опроверг, или подтвердил этот тезис.

Рогулев: Ну, меня немножко удивляет такая жесткость постановки вопроса: да или нет, возможно или невозможно. В истории, конечно, всегда альтернативы присутствуют в той или иной форме. Но пример Рузвельта, между прочим, очень хороший так же, как и пример Горбачева. Он показывает, что и в советский период были возможности установления, если не дружественных, если не партнерских, то, по крайней мере, не враждебных отношений.

Кургинян: Но при Рузвельте они были?

Рогулев: При Рузвельте были. Более того, нами было подписано соглашение о совместной борьбе. То есть, мы были союзниками.

Кургинян: Значит, если бы Рузвельт остался, Вы сами подтвердили, что это может быть, то Сталин, вот этот самый Сталин с Рузвельтом могли бы поделить мир и устроить равновесный мир на основах кооперации?

Рогулев: Ну, знаете, конечно, в истории, как мы говорим, не бывает сослагательного подхода. Рузвельт был уверен в том, что он может найти общий язык со Сталиным.

Кургинян: И Томас Манн говорил: «Мы найдем с ними общий язык на почве воли к улучшению человечества».

Рогулев: Рузвельт был в этом уверен.

Сванидзе: Спасибо.

Юрий Николаевич, уточняющий вопрос Вам. Рузвельт и Сталин, они в какие годы были союзниками?

Рогулев: Во Второй мировой войне.

Сванидзе: Значит, от чего зависел их дальнейший союз? От того проживет ли несколько лет Рузвельт, или от состояния международных отношений, иначе говоря, продолжится ли война? Черчилль, ненавидевший Советы, ненавидевший Сталина вступил с ним в союз во время войны. Ненавидел. Не то, что Рузвельт.

Рогулев: Безусловно.

Сванидзе: Так согласитесь с тем, что союз Сталина с Рузвельтом, он определялся не их доброй волей и любовью человеческой друг к другу, а объективными условиями, а именно страшными условиями войны против смертельного мирового врага?

Рогулев: Согласен.

Сванидзе: Вы не видите разницы между союзом Рузвельта и Сталина и Черчилля и Сталина?

И еще один вопрос.

Рогулев: Нет, а ответить нельзя?

Сванидзе: Да, пожалуйста, прошу Вас.

Рогулев: Я бы ответил таким образом. У каждого из участников этой антигитлеровской коалиции были свои цели в войне. И они были известны. И понятно, что Рузвельту…

Сванидзе: Но сама коалиция-то определялась войной.

Рогулев: Безусловно. Но в период войны, например, Черчилль, хотел сохранить всеми способами Британскую империю. Рузвельт этого не хотел. Ему не нужно было потакать Черчиллю в том, чтобы сохранить Британскую империю.

Сванидзе: Разумеется, у них были разные…

Разумеется, Черчилль «болел» за Британскую империю, Рузвельт «болел» за Америку, а Сталин за Советский Союз и свою власть в нем.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, Рузвельт хотел сохранить послевоенный мир со Сталиным?

Рогулев: Безусловно. У Рузвельта была главная идея — идея 4-х мировых полицейских.

Кургинян: Или «концерт держав».

Рогулев: Да. Или «концерт держав», в котором, конечно, он отводил первую скрипку Соединенным Штатам.

Сванидзе: Спасибо.

Уважаемые коллеги! Хотел. Не сомневаюсь.

Дело в том, что их реальный союз — не желание абстрактное, а их союз определялся войной. Это одно.

Рогов: Наличием общего смертельного врага.

Сванидзе: Несомненно. И второй вопрос. И второй вопрос, который я хотел бы, наверное, задать Вам, Сергей Ервандович. Потому что Вы об этом говорили. Насчет противопоставления дружбы или союза между Сталиным и Рузвельтом и между Горбачевым и Западом. Что у Горбачева это плохое сближение, а у Сталина — хорошее. Не согласитесь ли Вы с тем, что ногу себе на голову Советский Союз поставил сам. Потому что он к тому времени, когда Горбачев, как Вы говорите «сдавал», действительно реально сдавал позиции Западу. Горбачев не имел никаких внутренних резервов для продолжения холодной войны? Никаких. Он экономически уже был несостоятелен.

Кургинян: Объясняю. Экономически несостоятельным. И когда нам все говорят об этих суперпустых прилавках и показывают, как лежит одна килька и томатная паста, все-таки надо сказать о каких прилавках это идет речь? Мы же жили тогда.

Сванидзе: О наших прилавках Сергей Ервандович, о наших прилавках.

Кургинян: Нет, Николай Карлович. На прилавках 72-го года у нас не лежала одна килька и томатная паста. Либо Вам очень не повезло с магазином, если это было так.

Сванидзе: В конце 80-х лежала.

Кургинян: Вот в конце 80-х правильно!

Сванидзе: Так именно об этом и идет речь!

Кургинян: Правильно — при Горбачеве.

Сванидзе: Да.

Кургинян: Значит Горбачев начал политику последовательно, которая ослабила все экономически и сделала неизбежными уступки.

Сванидзе: Сергей Ервандович, нет. В Афганистан вошел не Горбачев. И цены на нефть резко упали не из-за Горбачева, а из-за Афганистана.

Кургинян: Я не могу понять, как вход войск в Афганистан мог понизить цены на нефть.

Сванидзе: Объяснить Вам? Объясню охотно.

Кургинян: Объясните.

Сванидзе: Вход войск в Афганистан чрезвычайно разозлил исламский мир. И американцам после этого, которые долго окучивали исламский мир, но не пользовались там успехом, теперь было гораздо легче с ними договариваться в отношении Советского Союза и в отношении цен на нефть. У них появился общий враг. Советский Союз, войдя в Афганистан, объединил Америку и исламский мир против себя и тем подписал себе смертный приговор. Поэтому, когда Вы обвиняете Горбачева, что он сдался — он сдался, чтобы у него народ не начал с голоду пухнуть.

Кургинян: Я категорически отвергаю эту точку зрения. Все, что написано сейчас Турки Аль Фейсалом, все, что написано в книге Швейцера «Победа» и так далее, говорит о том, что американцы договорились по поводу снижения цен совершенно вне зависимости от этой войны. Я Вам говорю, если бы в 85-м году к власти пришел не Горбачев, а сильный и гибкий лидер…

Сванидзе: Сталин!

Кургинян: Не Сталин, а сильный и гибкий лидер, то мы бы прекрасно накормили народ…

Сванидзе: Чем? Его силой? Его силой мужской мы бы накормили?

Кургинян: Николай Карлович, это шпилька. Мы бы накормили его. Шпилька, которая видимо нравится барышням, но это не политический разговор. Мы бы провели другую политику. Эта альтернативная политика была. Советский Союз имел все потенциалы. Он в этот момент вышел бы на новые рубежи. Я Вам снова говорю. Вы же спрашиваете мою позицию. Все произошло потому, что была принята крайне неэффективная, мягко говоря, линия Горбачевым. Это моя позиция.

Сванидзе: Горбачевым? Хорошо, я понял Вас.

Прошу Вас, Леонид Михайлович. Вы имеете возможность задать вопрос свидетелям обвинения.

Млечин: Ну, в общем, с момента прихода к власти Сталина накормить страну так ни разу и не удалось. Юрий Николаевич, скажите, пожалуйста, я так и не услышал ответ на тот вопрос, который мы, в общем, взялись здесь обсуждать. Вы как оцениваете? Вот отказ Горбачева вести холодную войну — он пошел на пользу или во вред нашей стране? Вот самый главный вопрос я так и не услышал. Можете сформулировать?

Рогулев: Понимаете, отказ от ведения холодной войны в любом случае пошел на пользу и нам, и всему миру, и Соединенным Штатам. Эта постановка вопроса, по моему, не вызывает никаких сомнений. Поэтому надо, может быть, в какой-то другой плоскости рассматривать.

Млечин: А зачем? Вот именно в такой плоскости: выгодно это было нашей стране или не выгодно? Давайте в этой плоскости рассматривать. Зачем же нам в другой-то плоскости?

Рогулев: Конечно, нашей стране было выгодно заканчивать холодную войну. Конечно, нашей стране было невыгодно противостояние, которое продолжалось столько времени и оно, конечно, было изматывающим. Здесь никакой, по-моему, тайны нет в том, что нас противостояние в холодной войне изматывало так же, как Соединенные Штаты.

Млечин: Конечно. У меня за американцев не болит душа совершенно. Юрий Николаевич, вот у нас целый класс ракет существовал средней дальности. Вот поставили эти Пионеры — последовал ответ «двойное решение НАТО». Мы уничтожили целый класс ракет. Представляете, сколько их было построено, какие деньги были вбуханы? Они исчезли. Разве безопасность страны стала меньше? Разве мы что-то потеряли? Ну, то есть, мы потеряли, когда их строили, а когда уничтожили-то, что потеряли?

Рогулев: Нет, безусловно, безопасность от сокращения вооружений не уменьшается, а более того, возрастает. В этом смысле я хотел бы обратить внимание, что даже в период холодной войны было сделано, с моей точки зрения, исторически очень важное достижение двумя странами. Впервые в истории была не только достигнута договоренность, но разработаны институты по разоружению, по проведения реального разоружения.

Млечин: Только реального разоружения не было. Институты-то были, а разоружения, согласитесь…

Рогулев: Нет, разоружение было.

Млечин: Сергей Михайлович!

Рогов: Ну, я хочу, прежде всего, возразить против нескольких вещей, которые тут выдаются за аксиому. Сдача Горбачевым позиций. Договор о стратегических наступательных вооружениях, Договор об обычных вооруженных силах в Европе, Договор о ракетах средней и малой дальности — эти соглашения идеальны с точки зрения равноправия СССР и Запада. То есть, это была фиксация ничейного результата в гонке вооружений. После чего началось реальное сокращение стратегических, полностью уничтожено 1000 средних ракет среднего класса, колоссальное сокращение обычных вооружений.

Сванидзе: То есть, Горбачев не сдавал ничего. Я Вас правильно понимаю?

Рогов: Горбачев не подписывал соглашений, которые сдавали позиции СССР. Возникла другая проблема. Холодная война началась с того, что Сталин хотел получить сферу безопасности в Восточной Европе для защиты границ СССР. Это не требовало большевизации. Помните, я говорил, что Сталин обещал, что он не будет большевизировать. Его финляндизация устроила. Но когда не удалось договориться, вот тогда он провел на полную катушку большевизацию. И вот эти режимы, которые были установлены в Восточной Европе, они держались только на наших танках. И когда вновь, как в 52-м году в Берлине, в 56-м году в Будапеште, в 68-м году в Праге, вновь в Восточной Европе началось движение и ГДРовский режим не смог удержать стену, что надо было делать? Выводить танки и давить людей, как это мы, увы, делали раньше? И вот здесь возникает вопрос. Оказалось, что без наших танков эти режимы не удержались. В мгновение ока компартии были отстранены от власти и новые режимы потребовали, чтобы мы уходили. Никакого это отношения к договорам не имеет о сокращении вооружений. И что? Мы должны были повторять опять не то, что в Афганистане, а во много раз в больших масштабах? Направлять войска в ГДР, в Польшу, в Чехословакию, чтобы всех задавить?

Сванидзе: Слава богу, мы этого не сделали.

Рогов: Это не дает ответа на вопрос, почему распался Советский Союз. Я не думаю, что по этой причине. Я возражаю против формулировки «Горбачев сдал». Это не Горбачев сдал, это режим, который перестал применять танки и штыки против любой попытки народного волеизъявления. Этот режим рухнул. А это уже тема для особого разговора: почему внутри он рухнул.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Третий день слушаний по теме «Холодная война».

Я повторяю вопрос: «Отвечало ли сближение СССР и США при Горбачеве геополитическим интересам обеих стран?»

Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Позвольте продолжить этот разговор с нашим свидетелем. Анатолий Леонидович Адамишин — посол, заместитель министра иностранных дел. С Вашей точки зрения: окончание холодной войны и политика Горбачева на сближение с Соединенными Штатами на пользу нашей стране, или не на пользу?

Адамишин: Безусловно, на пользу. Безусловно, она на пользу, и я хотел бы привлечь внимание к такому моменту. Холодная война, продолжавшаяся 40 лет, фактически вылилась в войну между двумя образами жизни. Это была война за умы и сердца людей. И когда дело пришло, что называется к «раздаче», то оказалось, что мы не можем предъявить ни по одному показателю. Ни по продолжительности жизни — у нас уже с 82-го года смертность превышала рождаемость, ни по уровню жизни населения, ни по качеству образования, ни по выезду заграницу, ни молиться, скажем, в церкви, и т. д. То есть, во всем том, что касалось жизни обычных людей, мы были банкротами. Мы были банкротами. Поэтому единственный козырь, который мы предъявили — оружие. Оружие, конечно. Танки. Вот, знает Сергей Михайлович, что у нас было в 70-е годы 60 000 танков.

Рогов: 64 000.

Адамишин: То есть, больше, чем у всех стран мира вместе взятых. Но вот эти танки, это оружие, эти ракеты они не пригодились ни на что. И вот, между прочим, здесь кроется интересная одна особенность: мы не потерпели военного поражения. А раз не потерпели военного поражения, то наша последующая элита приобрела бОльшую наступательность, говоря: «Так ничего не случилось. Мы могли спокойно выбраться из этой ситуации». Горбачев фактически, я согласен полностью с Вами (жест в направлении стороны Кургиняна) подписывал условия того мира, который мы проиграли много лет до этого. Много лет до этого. Его трагедия заключалась в том, что страна усилиями наших лидеров от Сталина до Черненко была доведена до черты, но эту черту не перешла. И вот переход этой черты достался на него (Горбачева).

Млечин: Достался на него. Спасибо Вам большое. Можно я еще Николай Васильевичу Злобину, доктору исторических наук, дам возможность высказаться на эту же тему.

Злобин: Ну, я думаю, что, проиграв экономически, Советский Союз, на каком-то этапе стал проигрывать геополитически. Действительно, я согласен с Сергеем, удержать союзников в Восточной Европе было невозможно. Польша стала откалываться.

Кургинян: Сергеи тут все. Поэтому, Вы скажите: «с Роговым».

Злобин: С господином Роговым. Польша первая стала. Вины Горбачева в создании «Солидарности» тут нет никакой.

Сванидзе: Вы имеете в виду польскую «Солидарность»?

Злобин: Польскую «Солидарность». Да. Организацию «Солидарность». Но, я думаю, это стало, так сказать, началом цепной реакции, по которой Советский Союз стал терять сателлитов. Терять сателлитов он стал, оказывается, в ситуации, когда его идеологическая основа начинала размываться. Люди перестали верить. Лояльность людей к коммунизму стала теряться, буквально, на глазах. Это все попало на время Горбачева. Да, военный паритет сохранялся. Надо было что-то с этим делать. Горбачев и американский президент сели и стали решать, что с этим делать, но судьба Советского Союза была уже решена. Плюс стали сыпаться союзные республики, национальный вопрос в Советском Союзе так никогда, оказался, и не был решен окончательно. И когда распался Советский Союз, можем об этом позже поговорить, американцы первые, кто стояли и чесали в затылке и думали: «Что же случилось со страной-то? Мы уничтожали коммунизм, а почему же они-то распались?»

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш вопрос.

Кургинян: Я хочу обратить Ваше внимание, что то, что Вы сейчас сказали, противоречит всему, что Вы говорили на предыдущем этапе. Вы же понимаете.

Злобин: Нет.

Кургинян: Ну, как? Все говорят, что холодная война неизбежна, что американцы все время боролись, доктрина Трумэна, директива СНВ-2.

Злобин: С коммунизмом.

Кургинян: Теперь оказывается, что нет.

Мы привели цитату о том, что Бжезинский говорит: «Вы проиграли холодную войну, вот теперь вы клиенты, а не партнеры».

Вы говорите «нет».

Бжезинский говорит: «Вы в Компьене в железной клетке будете тут сейчас сидеть против Версальского мира».

Злобин: Да что Бжезинский. Я не понимаю почему…

Кургинян: Что такое Бжезинский? Ну, конечно, он — никто и Америкой управляет Злобин. И я надеюсь дожить до этого часа.

Злобин: Авторитет, ну, не Бжезинский же.

Кургинян: Но я сейчас хотел сказать не об этом.

Злобин: Я понимаю, что Вы хотели …(неразборчиво).

Кургинян: Я хотел сказать абсолютно о другом. Я хотел задать Вам конкретные вопросы, если Вы мне позволите. Смысл этих вопросов заключается в следующем.

Я абсолютно предполагаю, что у разных людей могут быть разные позиции. У господина Рогова есть определенная позиция, и он считает, что Горбачев ничего не сдал и, на самом деле, все произошло по причине исчерпавшей себя советской системы. Я могу представить себе, что такая же позиция есть у господина Адамишина.

Но я, все-таки, хочу спросить об одном.

Скажите, пожалуйста, когда я читаю этот текст, где говорится про Версаль и компьенскую клетку, когда я читаю текст, где говорится о том, что вы должны быть клиентами, а не партнерами, у вас, как людей того времени и как у людей, которые за что-то отвечали, не шевелится ничего внутри?

Вам не кажется, что списывать это все на дефекты советской системы, значит просто уходить от ответственности за то, что в определенный этап определенные люди повели линию, которая привела к сокрушительному поражению в холодной войне.

И это сокрушительное поражение в холодной войне превратило нашу страну, или ее попытались превратить, в клиента, то есть, в растоптанную версальскую державу?

Вам не кажется, что если это происходит при определенных людях, то политика этих людей есть главная вина, а не чьи-то там недостатки в предыдущее время?

Вам не кажется, что несправедливо снимать ответственность с людей при ком, при чьей абсолютной власти произошла капитуляция подписанная?

И, наконец, Вам не кажется, что все это вместе отдает чем-то странным?

Сванидзе: Сергей Ервандович, время исчерпано, но я, естественно, даю время на ответ. Пожалуйста, прошу Вас.

Адамишин: Однажды Сталину задали вопрос насчет пребывания 6-го флота в Средиземном море. И вопрос был примерно на полстраницы: «Вот не волнует ли СССР, что там 6-й флот та-та-та?..» и Сталин ответил одной фразой: «Не волнует».

Вот я точно так же скажу: «Не кажется».

Кургинян: Вы сказали это нации. Вы это сказали нации.

Сванидзе: Сергей Ервандович, мне кажется, что нация не интересовалась у господина Адамишина. Вопрос задавали Вы.

Кургинян: Но сказал он это нации. Это телевидение.

Злобин: Ну, на самом деле, ну жалко конечно, что распалась страна…

Рогов: Можно два слова?

Кургинян: Вам жалко. Я понимаю.

Злобин: Жалко, конечно. Распадаться она начала давно. Всем было понятно, что проблемы…

Кургинян: Я не спрашиваю… Мне даже как-то странно, я даже не спрашиваю Вас.

С точки зрения Вас, как гражданина Соединенных Штатов, Вы должны испытывать триумф. Я бы Вас понял.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Вы уже задали вопрос. Прошу Вас.

Злобин: Жалко конечно. Я все-таки гражданин России, во-первых.

Кургинян: Да?

Злобин: Страна начала, конечно, испытывать трудности задолго до прихода Горбачева. Вы это знаете не хуже меня. Мы все жили в этот период. Мы жили в период застоя, когда спасались за счет высокой нефти, потом все стало сыпаться, все от нас отвернулись и не Америки вина то, что мы…

Рогов: Уже не все. Половина здесь присутствующих родились после Советского Союза.

Злобин: Нет-нет, я имею в виду нас с Сергеем. Нас вдвоем. Что мы же тогда жили, мы знаем, как это было. Что Горбачев пришел уже в условиях разрухи…

Кургинян: Вы считаете, что трудности оправдывают капитуляцию? А в 41-м году не было трудностей?

Злобин: В принципе, я думаю, что Горбачев в большей степени волновался, например, и американцы, кстати говоря, всерьез об этом говорили, если уж все это рушится, то чтобы это рушилось сравнительно мирно. На самом деле, это была большая проблема американцев. На самом деле, это было настолько сильное военное доминирование, начиная с 92-го года, что если бы они хотели это захватить…

Кургинян: В 41-м у державы нашей не было трудностей?

Злобин: Подождите. Тут надо понять, какая задача стояла перед Горбачевым. Какая задача стояла перед американцами. Какая задача стояла перед их оппонентами. Какую цель они хотели достичь? Сохранить Советский Союз и дать ему возможность еще одной попытки? За счет чего? За счет людей? За счет вот граждан, которые здесь сидят? Они бы сейчас были гражданами Советского Союза. Мы бы этой передачи не вели с Вами. Мы бы так не обсуждали. Мы бы обсуждали очередную статью нового Михаил Андреевича Суслова и ее бы обсуждали. За счет этого? За счет того, что все бы продолжалось, как продолжалось тогда. Талоны начались когда? Вы не помните талоны до Горбачева на еду? Наверное, Вы помните.

Кургинян: Я в третий раз задаю вопрос…

Злобин: Мне жалко, что так пошло. Мне жалко этот народ. Я не хочу, чтобы над ним постоянно производили эксперименты.

Кургинян: «Этот народ! Этот народ!»

Если вы гражданин, то это наш народ.

This people — это не русское.

«Этот народ»! Если Вы — гражданин, то он называется «наш народ».

Злобин: Хорошо. «Этот народ» — я имею в виду наш народ, живущий в этой стране и живший в Советском Союзе.

Рогов: Позвольте мне вопрос.

Злобин: Нет, мне конечно жалко. Жалко. Выиграл ли он от этого? Я, думаю, что выиграл, отвечая на Ваш вопрос.

Сванидзе: Секундочку. Вот насчет «наш» и «этот» я считаю, что каждый человек должен говорить так, как он говорит. В свое время Анна Андреевна Ахматова написала в одном из своих великих стихотворений: «Если когда-нибудь в ЭТОЙ стране поставить задумают памятник мне». Вы будете Анну Андреевну тоже учить патриотизму?

Кургинян: Нет. Я просто хочу сказать, что «эта страна», «этот народ» — это разные вещи. Абсолютно разные вещи. Абсолютно.

Сванидзе: «Этот народ» можно называть, «наш народ». Но…

Кургинян: Я могу сказать, что например Анна Ахматова, когда сказала, что «я жила с моим народом там, где он в несчастье был», говорила о том, что он БЫЛ.

А вот сейчас стоит вопрос о том, будет ли он через 5 лет или не будет?

Сванидзе: Вы любите эту цитату? Нет-нет, она говорила «к несчастью». «К несчастью».

Кургинян: Она, говорила, БЫЛ.

Вы ставите акцент на одном слове — это Ваше право, а я — на другом.

Сванидзе: К сожалению, мы не можем спросить у Анны Андреевны, поэтому наш с Вами спор достаточно безысходен.

Кургинян: Ну, вот. Значит, у нас с Вами гипотезы равноправны, Николай Карлович. Как всегда.

Сванидзе: Да. Хорошо.

В эфире «Суд времени». Мы завершаем третий день наших «горячих» слушаний по теме «Холодная война».

Последний вопрос сторонам: «Стал ли мир устойчивее и безопаснее, после того как Холодная война была завершена»?

Пожалуйста, сторона обвинения. Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Если при каком-то лидере происходит крах страны, никто не виноват, кроме этого лидера. Трудности никогда не могут быть оправданием для того, чтобы капитулировать. Трудности являются оправданием для борьбы.

И теперь, хорошо. Капитулировали. Так упоительно и замечательно.

Теперь приведем последствия, чем это кончилось. Доказательство № 26.

Материалы по делу.

Из документа «Стратегия национальной безопасности США» получившего название «Доктрина Буша»:

«Наши силы должны обладать такой военной мощью, чтобы у потенциального противника не возникло желания наращивать свой военный потенциал в надежде превзойти Соединенные Штаты в военной мощи или сравняться с ними.

Сентябрь 2002 года»

Кургинян: «…Превзойти или сравнятся с ним».

Пожалуйста, доказательства № 24.

Сванидзе: Следующее доказательство обвинения.

Идет показ видеофрагментов:

— Бомбардировки в Сербии.

— 11 сентября 2001 года.

— Война в Афганистане.

— Война в Ираке.

— Южная Осетия и боевые корабли США в Черном море.

Кургинян: Вот он — мир без Советского Союза. Мир капитуляции.

Это мир глобальной войны с террором.

Это не мир во всем мире, это не гармония.

Но это еще не все. А есть еще бомбардировки в Сербии. А есть еще война в Афганистане новая. А есть еще война в Ираке. А есть еще Южная Осетия и боевые корабли США в Черном море. Это все есть. И это все вместе есть результат нарушения геополитического баланса. Результат этой капитуляции.

И концом этого результата были эти боевые корабли в море, когда мы оказались после Южной Осетии и Грузии на грани войны.

Значит, мы капитулировали, но это кончилось вовсе не тем, что установился равноправный мир.

Отсюда главный урок. Договаривайтесь, договаривайтесь и договаривайтесь, но только, никогда не капитулируя, никогда не уступая. Иначе вас добьют до конца. Вы уступите все, но в конце всего этого вам скажут одно: «Знаете, что еще надо. Повесьте гирю себе на шею, пойдите в море и утопитесь. Тогда мы вас полюбим окончательно».

Я хочу спросить своего друга и политолога известного Александра Нагорного. Прав ли я в этой позиции?

Нагорный: Конечно, нестабильность, которая сейчас существует в мире она, в общем-то, усиливается. И, в значительной мере, не только мы об этом говорим, но и американские и западноевропейские специалисты. Региональные конфликты расползаются с гораздо большей силой.

Поэтому, естественно, мир стоит перед крупными событиями. Какими они будут? Я думаю, они будут связаны с установлением более жесткого американского порядка, который будет основываться именно на новом технологическом рывке и на новых видах вооружений. И это является, безусловно, результатом той серии ошибочных реформ, которые предпринял Горбачев и его окружение.

Поэтому мне представляется, что тема анализа итогов реформ — это, в общем-то, несколько другой вопрос, но, тем не менее, он имеет отношение к нашему сегодняшнему обсуждению.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Александр Алексеевич, четыре десятилетия, скажем так, наша страна жила под страхом атомной войны, да? Всерьез ждали здесь войны мы. Это была не шутка. И они ждали войны. Вы хотите сказать, что после стало менее безопасно? Мы стали больше бояться войны? С 49-го года четыре десятилетия готовились к войне с НАТО. Сколько вбили денег в это? Разве НАТО напало на нас? Разве русские солдаты, советские солдаты умирали в войне с НАТО? Не, они умирали на юге, в Афганистане. Я не помню, чтобы мы воевали после 45-го года там с Францией, с Германией, с Англией, с Соединенными Штатами, здесь на западной границе. Этого ничего не было. Мы сейчас выясняем один вопрос: «Стало ли безопаснее нам после окончания холодной войны»? Ну, разве не стало, разве это не очевидно? А что в мире? Что мир чудовищен по-своему, что там полно безумцев, которые дома взрывают и у нас метро взрывают и что их будет еще очень много, и что будут локальные войны и еще какие-то — это, ясное дело, от этого нас никто не избавит. Но мы избавились, благодаря окончанию холодной войны, от страха ядерной войны, которая могла быть реальностью. Согласитесь со мной или нет?

Нагорный: Можно отвечать?

Сванидзе: Да.

Нагорный: Вы знаете, страх ядерного катаклизма я, как человек, который жил при Советском Союзе, мне кажется, наше население не испытывало. Очень спокойно относилось к существованию американской угрозы. Даже более того, собственно говоря, над этим подсмеивались. Но это анализ, собственно говоря, состояния общественного мнения.

Млечин: То есть, подсмеивались. На черта столько денег выбрасывали на противостояние, если это шутка была.

Нагорный: Минуточку, Вы спросили, я просто подхожу к ответу на вопрос.

Млечин: Я просто не понимаю Вашего ответа.

Нагорный: А с точки зрения того, что мы сейчас имеем: это война в Дагестане, это война на Северном Кавказе, это подкатывающаяся война в Средней Азии, там, где гибнут, собственно говоря, русские люди, русские солдаты.

Млечин: Извините, это имеет какое-то отношение к блоку НАТО? Это процесс наш внутренний, от нашей неспособности наши решить проблемы.

Нагорный: Это имеет прямое отношение. Это внутренний процесс, который опирается на определенные внешние силы.

Млечин: Когда мы сваливаем собственные проблемы на кого-то чужого, мы лишаем себя способности эти проблемы решать.

Нагорный: Это не есть собственные проблемы. Это аспекты одного явления.

Млечин: Здесь серьезные историки рассказывали Вам. Послушали, хотя бы один раз. На пользу пошло бы.

Сванидзе: Так, завершили. Время истекло.

Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Вопрос относительно того, что стал ли мир и положение России безопаснее. Можно я начну с Евгения Петровича Бажанова, профессора, доктора исторических наук?

С Вашей точки зрения Евгений Петрович?

Бажанов: Стал. Значит, ну, мы все об этом говорили, в холодную войну была конфронтация. Тысячи американских ракет были нацелены на Москву и на всю нашу страну. И в любую секунду из-за какого-то идиота, из-за ошибки президента, из-за того, что великолепный Рузвельт у власти не находился, еще там из-за чего-то, а у нас Сталин, мы могли закончить со своим существованием и американцы. Точно также наши ракеты.

То есть, опасность была колоссальная. Нам очень всем повезло, что этого не случилось. Сейчас этой холодной глобальной тотальной войны, безусловно, нет. Есть и остается соперничество уже чисто геополитическое. Мы теперь не делим там страны: мы ставим коммунистов, они антикоммунистов. Оно есть, оно остается. В частности, выражается оно в том, что американцы действительно после окончания холодной войны возобновили, что теперь они должны руководить миром. Они самые прогрессивные, они самые хорошие и умные, самые сильные и должны руководить. Это стало вызывать сопротивление и у нас, и у Бен Ладена, и у Китая, и у Индии, и так далее. Это была одна из причин такого обострения. Есть и другие вопросы, по которым мы соперничаем, но мы уже не враги, мы просто соперники. А по очень многим вопросам, чего не было в холодную войну, мы по-настоящему сотрудничаем. Это, прежде всего, с моей точки зрения, вопрос нераспространения ядерного оружия. Не дай бог Бен Ладен или кто-то еще получит ядерное оружие. Это будет похуже, чем ядерное оружие в руках там Буша или еще кого-то. Да? Бахнет по всем подряд. Значит, терроризм, наркоторговля, экологические катастрофы, локальные конфликты. Раньше же это автоматически было. В Африке какой-то вождь племенной приезжает в Москву и говорит нам, что он социализм собирается строить…

Сванидзе: Леонид Михайлович, если Вы хотите дать время трем свидетелям, то…

Бажанов: Я все, я заканчиваю. Значит, тут же мы на его стороне. Приезжает другой вождь в США и говорит, что он капитализм (будет строить) — на другой. Сейчас этого нет. По очень многим конфликтам у нас очень близкие позиции. Даже возьмите северокорейскую ядерную проблему. Там, Иран, Ближний Восток и так далее. То есть, мир, конечно, не стал идеальным и никогда не будет. Это пороховая бочка страстей, потому что в мире… Мы два человека на даче не можем 30 лет помириться. А когда нас миллиарды и разделены на государства? Но, вот, если так ставить вопрос, безопаснее? То, безусловно.

Сванидзе: Спасибо большое. Николай Васильевич, положение России стало безопаснее? Что больше всего меня волнует.

Злобин: Я все-таки скажу три вещи. Во-первых, безусловно, положение России стало безопаснее. Ни один серьезный российский политик или военный всерьез не рассматривает возможность ядерной войны с Соединенными Штатами или с НАТО. Это очевидно. Это первое. Второе. Положение мира гораздо сложнее. Мы привыкли жить в условиях холодной войны. Мы научились, как это жить. Было два полицейских. Вы предлагали четыре — их было два. Один убит, другой не справился. Вот это положение мира: мир стал гораздо более не стабилен. Эта проблема действительно есть. Мы не умеем управлять региональными конфликтами — они очень тонкие. Мы готовились к большой ядерной войне. Это второе. И третье. Извините, Советский Союз начал распадаться, но отнюдь не закончился. Вот этот котел кипит, и эти проблемы никакие американцы, никакие европейцы за нас не решат. Это проблема распада Советского Союза, который находится в процессе поиска самого себя, как на мировой арене, так и внутри самой страны.

Сванидзе: Николай Васильевич! Спасибо!

Млечин: Анатолий Леонидович, пожалуйста, будьте добры.

Адамишин: Внешние угрозы для России в настоящее время гораздо менее значимы, чем внутренние угрозы. Вот где главная опасность для нашей страны.

Млечин: Спасибо большое.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы.

Кургинян: Господин Злобин, Вы сказали, что было два полицейских. Один убит, другой переживает трудности. Или как?

Злобин: Один убит, второй принял на себя роль единственного полицейского. Не справился и думает, что сейчас делать. Да!

Кургинян: Неважно, но тогда единственный полицейский это сверхдержава?

Злобин: Ну, это единственная самая большая…

Кургинян: Ну, хорошо, давайте назовем его единственным полицейским. Будем, нет?

Злобин: Нет. Ну, это самая большая экономика мира.

Кургинян: Гегемон, да?

Бажанов: Не гегемон.

Кургинян: Не гегемон? А кто он?

Злобин: Что значит кто?

Бажанов: Это страна, которая много лет пыталась стать гегемоном. И еще будет пытаться.

Кургинян: И еще будет пытаться. Хорошо. Вот эта вот страна единственный полицейский, пытавшийся стать гегемоном и так далее. Эта вот страна. Вот мы с ней сейчас строим отношения на равных? Мы являемся тоже полицейским, у нас тоже есть те же возможности, у нас есть баланс? Есть сейчас баланс между СССР и США? То есть, Россией и США?

Бажанов: Она нами не командует. Так же, как не командует Китаем, даже Северной Кореей, даже Кубой. То есть, те страны, которые не хотят, чтобы ими командовали, ими США не командуют. Поэтому США не гегемон. Вот гегемон — это страна, которая может всех поставить на колени, под козырек.

Кургинян: Просто: всеми, кем не хотят, они и не командуют. То есть, вы считаете, что мир, в котором существовал ядерный баланс, и в котором существовало два полюса, которые, между прочим, выполняли взаимные обязательства и так далее, этот мир хуже, чем мир в котором существует один полюс, фактически…

Бажанов: Нету одного полюса…

Кургинян: В котором все рассыпалось. Нет полюсов вообще. Вот этот новый мир — он более безопасен?

Бажанов: Да, ну мы же с Вами! Вот все говорят, о чем идет разговор, что нет ракет — тысяч, которые нацелены на Москву и в любую секунду могут выстрелить. Нет и, Слава Богу!

Кургинян: Нет. Ну, нет ракет некоторых, но если распространилась угроза использования террористами ядерного оружия, есть угроза ядерных локальных конфликтов, есть ядерное оружие в других точках?

Бажанов: Ну, что Вы теперь мои слова повторять будете? Я ведь это сказал уже. Да, я это сказал.

Кургинян: Вы не связываете это все?

Бажанов: И я говорю, что мы с США вместе, и с Китаем вместе, и с другими еще странами…

Кургинян: Ну, вместе с кем-то… Я спрашиваю: «Что угроза ядерной войны в результате просто геополитической конкуренции между тем же Китаем, например, и Соединенными Штатами строго равна нулю?»

Бажанов: Почти нулю. Почему? Потому что, я повторяю, есть очень много общих интересов в нашем глобализирующемся взаимозависимом мире, где эти страны вынуждены сотрудничать. И я уже назвал, и Вы стали называть области, где мы могли бы сотрудничать. И даже Афганистан. Мы там же сотрудничаем сейчас?

Кургинян: Да. Вы не прокомментируете статью американских профессоров, в «Foreign affairs», в которой они разбирали возможность первого удара?

Бажанов: Я извиняюсь, Вы все время цитируете каких-то странных людей. Вот Бзежинский. Он, что диктатор в США, президент в США?

Кургинян: Он известный политик и эксперт.

Бажанов: Извиняюсь, у меня был такой друг Хантингтон, Вы знаете. Он у нас преподавал в Дипакадемии. Он мне говорил и не один он, многие в Америке: «Ты знаешь, это вообще не ученый, а это просто русофоб и американофоб с польским акцентом».

Кургинян: Замечательно. Я передам господину Бжезинскому эту оценку. Спасибо большое.

Сванидзе: Уважаемые коллеги, заключительное слово я предоставляю обеим, оппонирующим друг другу, сторонам. Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Горячий спор на эту тему имеет отношение к нашему будущему. И, если бы он не имел, то его можно было не вести. Я считаю, что обсуждение темы «Холодной войны» — это просто способ извлечь некоторые уроки. Этих уроков несколько.

Во-первых, есть урок того, как мы могли и должны были построить равноправный мир.

И, во-вторых, есть урок того, как мы упустили эту возможность, пойдя на односторонние уступки. И что после того, как мы на них пошли у нас исчезли очень, очень, очень, очень многие возможности.

С той точки зрения, которую я отстаиваю, мир не стал от этого безопаснее.

Возможно, даже Соединенным Штатам не стало лучше.

Но главное, повисла угроза нового столкновения, причем ядерного, по модели Первой мировой войны, когда борются не идеологии, как боролись в холодную войну, а борются интересы.

Мир стал хуже и наш урок: никогда больше ничего не уступать и всегда помнить, что дружат, только пока вы сильны!

И всегда помнить, что когда вас уговаривают чего-то отдать, то уговаривают не потому, что вас потом полюбят, а потому, что вас потом кинут.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваше слово.

Млечин: Не зря мы три дня разбирали холодную войну потому, что она продолжалась 40 лет. Она продолжалась 40 лет, и 40 лет над нами висел страх настоящей войны. Сейчас это отошло и, может быть, даже, кажется, что этого не было. Это было. И 40 лет, четыре десятилетия из страны высасывались соки и четыре десятилетия люди были заняты в общем бессмысленным делом. Ну, я себе представляю людей. Они создавали ракеты ну, скажем, средней дальности. Вложили в это всю свою жизнь, все свои силы, ресурсов сколько. А потом оказалось, что этого не надо ничего. Это была безумная растрата. Возникает вопрос: «Кто проиграл, и кто выиграл в холодной войне»? Говорят, выиграли американцы. Нет. Мы выиграли тоже. Мы выиграли потому, что мы избавились от этого страха. А это страшно жить под угрозой войны. Если это молодые люди — они себе этого даже не представляют. Это когда все может быть уничтожено. Мы избавились от этого страха. Мы избавились от необходимости выбрасывать в пустую ресурсы. Просто выбросили уже так много, что мало что осталось. А кто же проиграл? А проиграла сама холодная война. Проиграли те, кто хорошо себя чувствовал благодаря холодной войне. Проиграла холодная война как атмосфера ненависти, подозрительности, нелюбви к другим. Холодная война возникает в мозгах и так же легко, поэтому, она и заканчивается.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Напоминаю вопрос: «Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?»

Итоги голосования в студии:

Неизбежность — 56 %

Курс, имевший альтернативу — 44 %


Сванидзе: Получается такая неприглядная картина. Если присмотреться, Советская власть — это сперва Гражданская война, потом жестокая, с миллионами жертв, подготовка к большой войне. Потом сама эта огромная страшная война, после которой сразу, без передыха, холодная война с бешеной гонкой вооружений. Потом в рамках этой холодной войны горячий Афганистан как полигон для советского оружия. И все. Как только фактор войны исчез при Горбачеве — государство исчезло с карты мира. Это мое личное мнение.

А сейчас прошу огласить результаты телевизионного голосования.

Результаты телевизионного голосования:

Неизбежность — 14 %

Курс, имевший альтернативу — 86 %

16. Бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте. У нас в России, как известно, прошлое не предсказуемо, каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть — проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

У нас Усама бен Ладен не пользуется такой мрачной славой как в США, где был теракт 11 сентября. Планы бен Ладена, как о них пишут, действительно отдают фантастикой — создать объединенное исламское государство, включить в него около 50 стран Африки, Азии и Европы, в том числе Албанию, Боснию, Азербайджан, Казахстан, Киргизию, Таджикистан. Потом расшириться на Северную и Южную Америку, Австралию, Гренландию. Северный Кавказ также не обойден его вниманием. Всё это сделать к 2100 году.

Итак, напоминаю главный вопрос наших слушаний: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов — на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин. Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу:

Материалы по делу.

11 сентября 2001 года был совершен самый громкий теракт в истории человечества. Два захваченных самолета врезались в башни-близнецы Всемирного торгового центра. Кадры с летящим прямо в небоскреб авиалайнером с людьми на борту 24 часа в сутки показывали все телеканалы мира. А ещё через несколько дней мировая история поменяла свой ход: власти США назвали организатора кровавой трагедии — Усама бен Ладен.

Сегодня многие эксперты говорят о том, что бен Ладен — это наследие Холодной войны, что его создали сами американцы. Во время войны в Афганистане при поддержке властей США он формировал отряды моджахедов для борьбы с советскими войсками. А спустя всего несколько лет после окончания боевых действий террорист № 1 тем же оружием атаковал американские посольства в Кении и Танзании. Сегодня его обвиняют в финансировании исламского сопротивления в Боснии и Герцеговине, Албании, Узбекистане и на Северном Кавказе.

Усама бен Ладен стал олицетворением всемирного зла и международного терроризма. Многие эксперты не без удивления отмечают, что за долгие годы розыска американским спецслужбам не удалось не только найти и уничтожить террориста № 1, но даже внедриться в Аль-Каиду, главное детище бен Ладена.

Сегодня нередко выдвигаются версии о том, что террорист всего лишь пешка в чьих-то руках. Но кто тогда бросает вызов всему миру? Или всё же бен Ладен действительно самостоятельная фигура, безумный фанатик, мечтающий о воссоздании исламского халифата?

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну: в чем актуальность этой темы?

Прошу Вас, коротко. Леонид Михайлович, вроде бы очевидная тема, но тем не менее актуализируйте её.

Млечин: Мы с Усамой бен Ладеном — ровесники, оба 57-го года.

Сванидзе: Я Вас поздравляю, Леонид Михайлович.

Млечин: …У него много жен и много детей. Беда состоит в том, что он любит своих детей, но ненавидит чужих и их уничтожает. Вот такая между нами маленькая разница.

Усама бен Ладен — может быть, самый удачливый террорист последнего времени. И поэтому возникает ощущение недоверия — неужели один человек такое способен сделать! И хочется подумать: наверное, за ним кто-то стоит, кто-то влиятельный, кто-то могущественный. Ну разве одному человеку это под силу?

Во-первых, мы все любим детективы и склонны к поиску таких интриг. Во-вторых, в нас работает инстинктивный антиамериканизм, очень распространенный в нашем обществе. Мы почти везде ищем руку американцев и часто находим даже там, где их нет. Не такие уж они длинные, не надо преувеличивать их могущество.

Усама бен Ладен — не единственный террорист такого свойства, их довольно много. Он преуспел по нескольким причинам. Первое — это особый случай, он — сын миллиардера и сам владелец огромного состояния. Во-вторых, случай или история предоставили в его распоряжение целое государство, вернее то, что раньше было государством, Афганистан, который в результате апрельской революции, ввода советских войск и гражданской войны перестал быть государством. На этой территории развелось большое количество бандитов.

В-третьих, в его распоряжении оказался потрясающий отряд профессионалов-террористов — те, кто в Афганистане вел войну против советской армии. И в-четвертых, он поймал волну радикализма, который поднялся в исламском мире. Радикализм, ненавидящий и Америку, и Россию. Америку больше, потому что считается врагом № 1. Мы — следующие.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Никогда в жизни не думал, что я окажусь в роли защитника бен Ладена. Бен Ладен — это абсолютно адская фигура, фигура черная и угрожающая действительно не только Америке, но ещё очень и очень многим. Это террорист, человек, который несет собой зло.

Но весь вопрос не в этом, весь вопрос совершенно в другом. Мы перестаем понимать мир, в котором живем.

Вот говорят «теория заговора». Демонизация теории заговора в Америке везде отпала, когда эти башни рухнули. И оказалось, что заговор-то есть. Он реально существует. Мир реально непрозрачен. Под ковром идут реальные интриги.

Я даже не говорю, что Усама бен Ладен — это картотека США, это очевидно. Бывает, что картотека потом переходит на другую сторону.

Я просто говорю о том, что этим миром движут достаточно сильные и достаточно зловещие силы, которые, между прочим, хотят отнять у нас современность, гуманизм и очень многое другое.

Пока мы не поймем, как эти силы устроены, мы будем абсолютно беспомощны против них. И они придут к нам, и они уже приходят к нам. И наша задача по-настоящему — понять, что это такое. Мы не должны обольщаться простотой. Бен Ладен — это не бен Ладен, это человек, за спиной которого стоит очень и очень многое.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы приступим к слушаниям.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы начинаем наши слушания по теме: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

Первый вопрос сторонам: Бен Ладен — порождение радикального ислама или международный спецпроект?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово, тезис, свидетель.

Млечин: Я хотел бы побеседовать со свидетелем. Евгений Янович Сатановский, президент Института Ближнего Востока.

Евгений Янович, это важный вопрос, он выходит за рамки даже нашего обсуждения. Итак, бен Ладен — это самостоятельная фигура, такой успешный, удачливый террорист или всё-таки на самом деле за ним стоит кто-то и мы предполагаем, кто это. И это сознательная провокация.

Сатановский: Во-первых, это безусловно не Кургинян.

Кургинян: Спасибо.

Сатановский: Адвакатура бен Ладена хотела бы защитить адвоката. Во-вторых, кто сказал, что пешка не проходит в ферзи? Замечательная фраза «он — пешка, за ним стоит кто-то».

Мы знаем таких пешек много. Сталин был пешкой. Что потом стало с теми, кто стоял за ним? Мао был пешкой. Ким Ир Сен был пешкой для Сталина. И Сталина нет, а вот Кимы почему-то правят в Корее.

Когда вы неудачно подбираете инструменты вашей политики, вы можете найти ферзя там, где его не ждали. И сегодня международный проект, революционный проект глобальной исламской революции — это во многом бен Ладен и те, кто пошли за ним. Это пошло в масс-медиа, в виртуальное пространство, в интернет. Это теперь больше бренд. Его можно убить и действительно ничего не изменится. Он создал ситуацию.

Это уже и не пешка и уже давно пора забыть, что когда-то были какие-то хозяева. Да нет сегодня таких хозяев. 11 сентября те, кто думал, что они хозяева бен Ладена, получили своё. И с тех пор Америка не выигрывала войны, в том числе и против Аль-Каиды.

Млечин: А был всё-таки пешкой, вы полагаете, или не был?

Сатановский: Он полагался пешкой и не только он один. Когда создавали Аль-Каиду, ну конечно, это был инструмент, добрые, верующие мусульмане против безбожного Союза. Добрые, замечательные люди, которым можно было давать «Стингер». А бен Ладен взял всё, что ему давали, использовал организацию, которую создали. С удовольствием использовал деньги, военные технологии.

Я сейчас скажу очень грубую политически некорректную вещь. Был такой «принцип белого человека» времен Киплинга: не надо учить туземцев стрелять из мушкетов, плохо кончится. Ну, мушкеты оказались «Стингерами», кончилось очень плохо.

Сванидзе: Леонид Михайлович, время истекло. Сторона защиты, прошу вас. Сергей Ервандович, можете задать вопрос свидетелю оппонирующей стороны.

Кургинян: Прежде всего мы установили, что был или полагался пешкой, да. Теперь у меня такой вопрос. Скажите, а Вы знаете, что бывших не бывает?

Сатановский: Это красивая фраза. Хотел бы я…

Кургинян: Это принцип вербовки.

Сатановский: Это принцип вербовки, верно. Но в тот момент, когда Троцкому ледорубом кончали жизнь в Мексике, он ох как хорошо понял, что бывший маленький администратор, которого он упустил из рук, ох какой он бывший! И так бывает всегда.

Поверьте мне, Сергей Ервандович, я не знаю насчет принципов вербовки… Хотя наверное вера в то, что бывших не бывает, спасает.

Бывшие — они всегда бывшие. И они делают всё возможное, чтобы быть бывшими. Это то, на чем японцы… Вы — человек, занимающийся восточной культурой, помните ронина — самурай без хозяина, самурай, который зарежет любого, в том числе и своего бывшего хозяина. И сделает это с огромным удовольствием. И бен Ладен таков.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот такие бывшие движутся в пределах определенной системы или они ломают систему?

Сатановский: Да у нас такими бывшими являются все президенты бывших союзных республик, которые все бывшие в одной системе.

Кургинян: Как говорила леди Макбет: «У тана файфского была жена. Где она теперь?»

Сатановский: Вот Борис Николаевич Ельцин, создавая СНГ, думал, что бывшие будут работать в рамках системы. Вот только бывшие думали как-то иначе и каждый создал свою систему. И, поди теперь, с этими системами справься.

Кургинян: И что, бен Ладен не перепрыгнул в другую систему, он просто создал свою?

Сатановский: Любая система создается на чем-то, выходит из чего-то. Бен Ладен тот короткий промежуток времени, когда радикальный ислам в борьбе против Советского Союза совпадал в своих интересах с американскими геополитическими традициями. Что называется, у Америки были свои террористы, у нас — свои. Мы сделали свои глупости, они — свои. Каждый встретился потом со своим террористом на поле боя.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а элиты? Они тоже не существуют? Бен Ладен входит в саудовско-аравийскую элиту. Феномен элиты существует? Он может себе позволить несистемное поведение?

Сатановский: Бен Ладен — член заблудшей секты и задача бен Ладена после Америки как раз добить саудовскую элиту и занять её место, в первую очередь. Занять место лидера исламского мира.

Кургинян: Можно ли добить элиту как бы руками маргинала?

Сатановский: А только маргиналы элиту и добивают!

Кургинян: А с помощью кого?!

Сванидзе: Спасибо, господа, время истекло. Сергей Ервандович, Ваше слово, Ваш тезис, Ваш свидетель. Я только хочу напомнить, что вопрос был задан: бен Ладен — порождение радикального общества или международный спецпроект?

Кургинян: Это ужасно тонкий вопрос. Я вспоминаю стихотворение Маяковского:

Этот вихрь от мысли до курка
И зарницы, и пожаров дым
Прибирала партия к рукам…

Значит, вопрос заключается в том, кто управляет этой энергией, а не в том, что этой энергии нет.

Прошу вывести на экран доказательство № 4.

Материалы по делу.

Из книги журналиста-международника Ахмеда Рашида «Талибан»: «Когда бен Ладен решил присоединиться к джихаду, его семья горячо поддержала такое решение. В 1980 году он привез с собой инженеров-строителей и тяжелую строительную технику, чтобы строить дороги и склады для моджахедов. В 1986 году он помогал строить подземный город в районе Хоста высоко в горах, неподалеку от пакистанской границы, где на деньги ЦРУ сооружался большой склад оружия, тренировочный лагерь и госпиталь для моджахедов». «Когда надо было бороться с русскими атеистами, саудовцы называли меня своим представителем в Афганистане, — рассказывал бен Ладен позднее. — Я обосновался в Пакистане, в районе афганской границы… Я основал свой первый лагерь, там пакистанские и американские офицеры обучали добровольцев. Оружие давали американцы, деньги — саудовцы».

AFP, «Laden planned a global Islamic revolution in 1995», 27 august 1998.

Я хотел бы теперь передать слово Леониду Григорьевичу Ивашову, президенту Академии геополитических проблем, одному из самых ярких военных интеллектуалов России.

Ивашов: Я бы не говорил, что это международный проект — Усама бен Ладен и Аль-Каида. Это проект США в союзе со спецслужбами Саудовской Аравии и Объединенным разведывательным управлением Пакистана. Это доказано уже.

Во-вторых, почему бен Ладен и Аль-Каида — это, знаете, инструмент американского глобализма и американской политики. 2000 год — принимается стратегия национальной безопасности США на XXI столетие. Это важнейший документ, определяющий стратегию и политику США. И там, по сути дела, провозглашается однополярный мир, мир Америки, и ставится формула мирового господства. Я цитирую: «обеспечить безопасносный доступ в ключевые районы мира, к стратегическим коммуникациям и глобальным ресурсам».

И вот американцам было нужно принятую, одобренную, утвержденную конгрессом стратегию однополярности реализовывать.

Просто поступить, как поступили с Югославией, было сложно. И американское общество было разделено, и Европа отказалась бы в очередной авантюре участвовать, и поэтому нужен был предметный, мощный повод, чтобы консолидировать и международное сообщество, и европейское. И поэтому был избран Усама бен Ладен.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Если можно, я сначала короткий вопрос, уточняющий Ваше предыдущее высказывание. Вы полагаете, что Усама бен Ладен — американский, саудовский и пакистанский агент и теракты…

Ивашов: Американский.

Млечин: И теракты, убийство огромного числа людей, что стало результатом взрыва в Нью-Йорке, это он выполнял указания американской разведки. Я правильно понял?

Ивашов: Нет. Он не мог… Вообще такая примитивная организация не могла осуществить операцию, где по данным американских специалистов и бывшего министра обороны ФРГ (он даже книгу издал) необходимо было осуществить проникновение в 32 государственные службы.

Млечин: Это чтобы уточнить. Не сам бен Ладен, а Вы полагаете, что это американцы сами себя взорвали?

Ивашов: Здесь я с этим тоже не соглашусь.

Млечин: А кто же это сделал?

Ивашов: Ну, во-первых, мы знаем, что не каждый президент управляет Америкой. Есть силы более мощные.

Млечин: Некая тайная организация, которая на выборах…

Ивашов: Я бы сказал силы интернационального характера, которые…

Млечин: Более мощные силы, которые знаете Вы, а мы не знаем?

Ивашов: …которые определяют политику.

Млечин: Вы полагаете, что это агенты…

Ивашов: Это не значит, захватить самолет и спланировать, чтобы 32 службы ничего не заметили.

Сванидзе: Господа, время истекло. Леонид Григорьевич, имеет ли бен Ладен какое-то отношение к радикальному исламу?

Ивашов: Да, безусловно имеет. И кстати, Аль-Каида, что и заботит американских специалистов, что в Аль-Каиду проникают неподконтрольные радикальные мусульмане.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжаем наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Продолжаем наши слушания. В центре нашего внимания бен Ладен. Вопрос сторонам: Талибан — боевой авангард ислама или искусственная конструкция?

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово первому.

Кургинян: Начнем с того, что всё происходит гораздо сложнее. По данному вопросу у нас есть некоторое заявление, которое достаточно авторитетное и которое не является не ангажированными мифами оппозиции, ни какой-то такой дешевой конспирологией.

Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из книги Йозефа Бодански «Талибы. Международный терроризм и человек, объявивший войну Америке»: «…Бывший министр внутренних дел Пакистана Насирулла Бабар признавался осенью 1998 года, что Талибан был организован под его руководством в 1994 году. „В конце 1994 — начале 1995 года Межведомственная разведка начала оказывать Талибану широкую помощь, включая новые автоматы Калашникова, большое количество амуниции, военное обучение, материально-техническое обеспечение!“»

Теперь доказательство № 6, пожалуйста. Просто, чтобы не было ощущения, что бен Ладен — это выражение ислама, ибо тогда мы демонизируем мировую религию.

Материалы по делу.

Цитата шейха Ибн База, одного из самых авторитетных исламских ученых: «Моё наставление аль-Мас’ари, аль-Факъихи, бен Ладену и всем, кто выбрал их путь, чтобы они оставили этот пагубный путь, чтобы убоялись Аллаха и остерегались Его гнева, чтобы вернулись к верному руководству и покаялись за то, что совершили!»

А теперь я хочу обратить внимание на то, что это такая настолько спецслужбистская, закрытая всё время тема и настолько в ней надо опираться не на дешевую конспирологию, а на материалы, что эти материалы на вес золота.

И один такой материал существует. Это раскрытые архивы сетей «Гладио» и других. И вот в этих архивах сказано, что действительно кто-то убивал большое количество итальянских людей. Это называлось «стратегия напряженности».

Оказалось, что это определенная элита спецслужб Италии. Это уже окончательный исторический вывод, подтвержденный открытыми архивными материалами.

А теперь я хотел бы спросить Раджаба Сатаровича Сафарова, генерального директора Центра изучения современного Ирана.

Вот это подключение — специфический радикализм плюс спецслужбы — оно для Вас существует?

Сафаров: Я полагаю, что никакого отношения к светскому, нормальному исламу движение «Талибан» не имеет, поскольку… и тем более не является, господин Сатановский, боевым авангардом ислама — «Талибан».

Поэтому я полагаю, что в данном случае имеется сговор, мировой сговор в лице трех китов: США, Саудовской Аравии и Израиля. И это конгломерат этих государств практически претендовали на новый передел мироустройства.

Сванидзе: Время истекло, к сожалению, господа.

Кургинян: А Пакистан?

Сафаров: Я прошу прощения, вместо Израиля я хотел бы назвать Пакистан.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваша возможность задать вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Давайте мы всё-таки вернёмся к истории создания «Талибана». Талибы, и я надеюсь, вы согласитесь со мной, это дети беженцев из Афганистана, оказавшиеся на территории Пакистана. Беженцев было очень много, больше миллиона. Это их дети — неграмотные и которые ничему не учились. Немножко их учили Корану, очень чуть-чуть. Потом их стали вооружать, это правда. Пакистанские спецслужбы вооружали их для того, чтобы они противостояли советским войскам. И главным образом для другого. Если говорить о Пакистане, мы понимаем, что интересует Пакистан — это одно, это противостояние с Индией. Эти два государства всю свою историю с момента разделения Британской империей враждуют друг с другом и ничего их другое не интересует. Единственное, что нужно Пакистану, это превратить Афганистан в союзника против Индии.

И всё движение «Талибан» было действительно поддержано Пакистаном, чтобы они взяли власть в Афганистане и создавали другой фланг атаки на Индию.

Сафаров: В чем заключается Ваш вопрос?

Млечин: Вопрос: Вы согласны с этим или нет? Или будете говорить, что талибов создали американцы и это их проект для завоевания чего?

Сафаров: Я совершенно уверен, что студенты так называемые, талибы, они вовсе не были безграмотными.

Млечин: Их просто ничему не учили!

Сафаров: Они были продвинутые студенты, которые учились в Пакистане. И это было придумано для того, чтобы на самом деле создать некую структуру. После ухода Советского Союза из Афганистана неминуемо спецслужбы США и других стран пришли к такому выводу: междоусобица между северным мощным альянсом во главе с Ахмадшахом Масудом и Бурхануддином Раббани…

Млечин: Не надо преувеличивать аналитические способности ЦРУ.

Сафаров: Одну секунду!.. И Хекматиаром, и т. д., и т. п. И для того, чтобы политическим чистильщиком объявить и создать, придумали «Талибан». Это одно.

Потом Пакистан максимально выжал из геополитической ситуации то, что мог. Готов был помочь борьбе США, Саудовской Аравии с Советским Союзом в Афганистане, помогая максимально моджахедам, взамен для того, чтобы иметь ядерную бомбу для противостояния с Индией. И это была главная задача Пакистана.

Млечин: Согласен с Вами. Только давайте мы ещё скажем про талибов, что талибы — это в первую очередь пуштуны. И это Пуштун-вали, кодекс пуштунов — это даже ещё более важное, что определяет талибов. И талибы пришли к власти в Афганистане, потому что представляют там большинство.

Сафаров: Не забывайте, что «Талибан» для многих нормальных исламских государств с исламской идеологией является самым главным компрометирующим исламскую модель управления. Такие страны, как Иран и многие другие государства, просто ненавидят «Талибан», поскольку они в мировом общественном сознании создали негативнейший образ ислама.

Млечин: Конечно, Иран ненавидит талибов-суннитов.

Сванидзе: Я хотел бы здесь сделать замечание и на всю нашу будущую дискуссию на эту тему оно распространится. Если талибы молятся по законам ислама и читают Коран, это ни в коем случае не бросает тень на эту великую мировую религию, разумеется.

Кургинян: Никоим образом.

Млечин: Эти слова здесь ни разу не звучали. Я просто вступился за талибов, потому что они считают себя очень набожными людьми.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Если Вы позволите, я продолжу допрос Евгения Яновича Сатановского. Давайте мы с Вами поговорим про талибов, которые один раз взяли власть в Афганистане. Теперь, когда американцы уйдут, видимо второй раз возьмут власть в Афганистане. И нам придется иметь с ними дело. Поэтому довольно важно для нас, для нашей страны понимать, кто эти люди. Давайте, кто они или ими в самом деле кто-то управляет?

Сатановский: Давайте говорить о том, что условно мусульмане — не все террористы и абсолютное большинство мусульман — не террористы.

Так вот те террористы, о которых мы говорим сегодня, по всему миру в основном, в абсолютном и подавляющем почему-то исповедуют ислам.

Мы говорим о том, что ислам, который не есть только религия, но есть цивилизация, в рамках которой живут сотни миллионов людей, переживает период революционный. Мы говорим о том, что в рамках этой революции оружие угнетенных масс против собственного государства, а за одно и против всех остальных, если нет реактивных самолетов, — это терроризм. Как было в нашей стране 100–150 лет назад.

Талибы в Афганистане к власти пришли, потому что нынешнему президенту Афганистана, плейбою, «мистеру 10 %», человеку, платившему на каждом блок-посту за свои траки, которые ездили с грузами из Пакистана в Иран, из Пакистана в Центральную Азию, надоело платить моджахедам. И именно тогда, в годы, когда Беназир Бхутто была президентом, а потом Наваз Шариф возглавлял Пакистан, лидеры Пакистана реализовали этот проект, который для них казался простым инструментом этой территорией.

А потом — «феномен Франкенштейна». И, кстати говоря, талибы — это не только пуштуны. сегодня есть пенджабские талибы, этнически не пуштуны, которые от талибов пуштунских набрались много чего, и они взрывают Лахор. Это они атакуют ядерные арсеналы Пакистана и военные центры, включая разведку.

Сегодня есть, извините, «талибанизация» африканского Сахеля. Посмотрите на самолеты, которые летят в Бомако, Мали, набитые людьми в так называемых афганках. Сегодня это распространилось, но не потому что есть заговор, не потому что есть инструмент, которым управляет мировая закулиса. Глобализация терроризма пошла, талибанизация исламистского терроризма по всему миру, в том числе и в Центральной Азии, и на Кавказе. И это безумная опасность.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш вопрос свидетелю.

Кургинян: Сейчас существует гигантский спрос в обществе, в российском особенно, на понимание, на сложные вещи. И мне кажется, что этот спрос рано или поздно будет удовлетворен или дешевой и очень опасной конспирологией, или настоящим знанием. Поэтому давайте всё-таки попытаемся с вами выяснить, как именно устроена эта система. Вот Бабар, Гюль и, может быть, вы назовете третьего отца основателя талибов, который не имеет отношения к Пакистану. Вот эти трое людей и нарколаборатории на северной границе Пакистана — это сказка или абсолютно профессиональная, достоверная информация? Банк BCCI — это сказка конспирологов или это факт, который разбирался. Я буду задавать эти факты десятками. Как устроена система? Не говорите мне о том, что барахтается какой-то там бен Ладен и на весь мир наводит ужас. Ужас на мир может наводить только система. Что это за система? Внутренняя структура, узлы, как она построена?

Что такое героиновые лаборатории, на которые снабжалась война в Афганистане? Что такое Тед Шекли и передача этих полномочий Бабару, Гюлю и другим? Как это устроено? Что такое BCCI? Вы можете что-нибудь на это ответить?

Сатановский: Понятно. давайте расскажите мне устройство мира за тридцать секунд, желательно сделайте это подробно и, пожалуйста, в деталях. Это великолепная и чрезвычайно важная часть игры. Это 95–98 % героина…

Кургинян: Каковы на сегодняшний день обороты наркосистемы? Сколько это в долларах?

Сванидзе: Время завершено, поэтому развернутый ответ уже исключается.

Сатановский: Да, безусловно, он и так был исключен, по определению, поскольку вопрос занял всё время ответа. Вы знаете, цифры, стоял бы, наверное, бен Ладен, он Вам точные данные дал.

Кургинян: Это триллион долларов в год.

Сатановский: Ну, понятно. Значит, о триллионе пока не говорим. Бюджет Аль-Каиды, чтобы Вам было всё-таки спокойнее, на сегодня в рамках афгано-пакистанского проекта порядка 50 (не 500, не 5 миллиардов) миллионов долларов в год. Именно поэтому…

Кургинян: На 50 миллионов долларов в год хотят изменить мир.

Сатановский: Сергей Ервандович, от имени бен Ладена и муллы Омара дайте закончить нам с ними.

Именно поэтому сегодня Аль-Каида выведена по всему миру на самофинансирование. Поэтому каждая из ячеек Аль-Каиды Магриба, движения Аль-Шабаб в Сомали должно теперь, и слава богу, у нас там кто бегает по Чечне и Дагестану должны находить деньги на местах. Из центра не получат.

Сванидзе: Спасибо. После небольшого перерыва мы продолжим наши слушания.


Сванидзе: В эфире «Суд времени». Продолжаем слушания по теме: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

Вопрос сторонам: Аль-Каида — конфликт западной и восточной цивилизаций или инструмент переустройства мира.

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович. Частично этой темы мы уже коснулись.

Кургинян: Я не спорю, совсем не спорю. Просто в этом жанре очень трудно говорить о чем-то сложном. Я здесь согласен с Сатановским.

Но трудно — не значит невозможно. Наркотрафики никогда не существуют без оружейных поставок. Это в принципе невозможно. Оружейная мафия и наркомафия действуют вместе. Этот нарко-террористическо-оружейный консорциум с существенным спецслужбистским присутствием, ибо такой бизнес без спецслужб не существует, элитная группа составляет систему. Работает эта система. Это общепризнанное слово «система».

Теперь я хотел бы, чтобы Михаил Юрьевич Крысин опроверг или подтвердил бы именно мою позицию. Не исламская цивилизация, а система.

Крысин Михаил Юрьевич — к.и.н., член Общества изучения истории отечественных спецслужб.

Крысин: Конфликт цивилизаций здесь ни причем, хотя я признаю, что и социальные, и глобально-политические причины возникновения Аль-Каиды.

Я хотел бы начать с другого: что такое Аль-Каида, что мы подразумеваем под этим понятием. Это переводится как «основа», знают все востоковеды, здесь присутствующие. Основа, другой перевод — база данных.

Усама бен Ладен заведовал базой данных по зарубежным наемникам, которые воевали в Афганистане в 80-е годы. И, собственно говоря, именно на этой базе данных он и заработал свой политический капитал, свою известность, продавая наемников.

Если подразумевать под Аль-Каидой террористическую организацию, то где её руководство, где её структура, численность, вооружение? Это всего лишь база данных.

О чем мы говорим? Обычно мы подразумеваем фронт борьбы против иудеев и крестоносцев, организованный бен Ладеном в 1998 году. Но это конгламерат исламистских, террористических организаций. Там две египетские организации, одна пакистанская, одна бангладешская плюс в последующие годы несколько пополнился…

Сванидзе: Время истекло. Можно я задам уточняющий вопрос. На Ваш взгляд, кто стоит за бен Ладеном? Вы говорите «организация», какая, кто?

Крысин: В свое время за ним стояли именно спецслужбы Запада. Это правильно сказано. Но в 90-е годы, я считаю, он вел свою игру. Но стоит добавить, что сама фигура бен Ладена стала хорошо раскрученной торговой маркой, это лейбл. Многие террористические группировки стараются работать именно под этим лейблом, чтобы получить наемников из-за рубежа, получить своего рода известность.

Сванидзе: Сейчас на Ваш взгляд, я правильно понял, за ним никто не стоит?

Крысин: А вот это большой вопрос, кто за ним стоял в 2001 году, кому на руку играл, самостоятельно или нет. Я считаю, что здесь ставит точки над i пока ещё рано. Можно только предполагать.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Разве Аль-Каида… Здесь ни разу не объяснили, что Аль-Каида — террористическая организация, которая ставит перед собой задачу уничтожения неверных, неверных вообще, но не только неверных, а также наказания властителей арабского, исламского мира, которых они считают погрязшими в неисламском поведении. Разве не есть появление этой организации отражение очень серьезных процессов, которые происходят в исламском мире и в арабском мире особенно?

Давайте возьмем арабские страны — это же огромные производители нефти, это страшно богатые государства. Саудовская Аравия, откуда сам бен Ладен, Катар, другие. А люди, живущие там, ничего не получают. И этот социальный протест, он и подпитывает появление этой организации. Социальный протест против собственных властителей, и протест, окрашенный в религиозные тона против «золотого миллиарда», против белых людей, которые так преуспели. Разве не в этом основы, питающие, как Вы правильно сказали, Аль-Каида — это теперь как бы крышевая организация, под которую теперь в арабском мире подходят, работают огромное количество разных террористических организаций.

Крысин: Всё, что Вы сказали, — это действительно имеет место быть. И более того, все эти призывы содержались в фетвах бен Ладена, которые издавались от имени Международного исламского фронта борьбы против крестоносцев и иудеев.

Млечин: Мы имеем дело с конгломератом различных террористических организаций. Причем здесь агенты, причем здесь тогда, извините, иностранные разведки? Давайте правде в глаза-то посмотрим. Если бы это управлялось какими-то агентами, иностранными державами, с этим можно было бы легко покончить. А покончить с этим не удается!

Почему бен Ладена не ловят? А как его поймать на территории Пакистана? Кто был, тот представляет эту территорию. В Северо-Западной провинции правительственные войска получили право войти туда всего лишь несколько лет назад. Там живут пуштуны, они своих не выдают. Согласитесь.

Агенты здесь причем? Причем здесь разведки?

Крысин: Я бы хотел бы задать ответный вопрос: а хотел ли кто-то его поймать? Мне кажется, что вся операция в Афганистане имела совершенно другие цели.

Млечин: Я могу даже рассказать, если есть интерес, как проходила операция по его поимке. Она не увенчалась успехом ввиду бездарности спецслужб, что является таким распространенным явлением по всему миру.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Для начала попросим показать доказательство № 1. Давайте из первоисточника посмотрим, что человек этот, джентльмен…

Материалы по делу.

Из декларации джихада, изданной бен Ладеном в августе 1996 года: «Мусульмане страдают от несправедливости и злодеяний, исходящих от союза сионистов и крестоносцев и предателей, сотрудничащих с ними. Сейчас каждый род на Аравийском полуострове обязан вести джихад и очистить нашу землю от этих оккупантов. Их богатство достанется тем, кто будет убивать их».

Теперь доказательство № 9. Оно принадлежит перу его ближайшего соратника Завахири.

Материалы по делу.

Из книги Аймана аз-Завахири «Рыцари под знаком Пророка»: «