КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400430 томов
Объем библиотеки - 524 Гб.
Всего авторов - 170281
Пользователей - 91006
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

2 ZYRA & Гекк
Мой дед таких как вы ОУНовцев пачками убивал. Он в НКВД служил тоже, между войнами.
Я обязательно тоже буду вас убивать, когда придет время, как и мои украинские друзья.
И дети мои, и внуки, будут вас убивать, пока вы не исчезнете с лица Земли.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Гекк про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Успокойтесь, горячие библиотечные парни (или девушки...).
Я вот тоже не могу понять, чего вы сами книжки не пишите? Ну хочется высказаться о голоде в США - выучил английский, написал книжку, раскрыл им глаза, стал губернатором Калифорнии, как Шварц...
Почему украинцы не записывались в СС? Они свободные люди, любят свою родину и убивают оккупантов на своей земле. ОУН-УПА одержала абсолютную победу над НКВД-МГБ-КГБ и СССР в целом в 1991, когда все эти аббревиатуры утратили смысл, а последние члены ОУН вышли из подполья. Справились сами, без СС.
Слава героям!

Рейтинг: -2 ( 1 за, 3 против).
ZYRA про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

stribog73: В НКВД говоришь дедуля служил? Я бы таким эпичным позорищем не хвастался бы. Он тебе лично рассказывал что украинцев убивал? Добрый дедушка! Садил внучка на коленки и погладив ему непослушные вихры говорил:" а расскажу я тебе, внучек, как я украинцев убивал пачками". Да? Так было? У твоего, если ты его не выдумал, дедули, руки в крови по плечи. Потому что он убивал людей, а не ОУНовцев. Почему-то никто не хвастается дедом который убивал власовцев, или так называемых казаков, которых на стороне Гитлера воевало около 80 000 человек, а про 400 000 русских воевавших на стороне немцев, почему не вспоминаешь? Да, украинцев воевало против союза около 250 000 человек, но при этом Украина была полностью под окупацией. Сложно представить себе сколько бы русских коллаборационистов появилось, если бы у россии была оккупирована равная с Украиной территория. Вот тебе ссылочки для развития той субстанции что у тебя в голове вместо мозгов. Почитаешь на досуге:http://likbez.org.ua/v-velikuyu-otechestvennuyu-russkie-razgromili-byi-germaniyu-i-bez-uchastiya-ukraintsev.html И еще: http://likbez.org.ua/bandera-never-fought-with-the-germans.html И по поводу того, что ты будешь убивать кого-там. Замучаешься **овно жрать!

Рейтинг: -3 ( 2 за, 5 против).
pva2408 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Никак не могу понять, почему бы американскому историку (родилась 25 июля 1964 года в Вашингтоне) не написать о жертвах Великой депресссии в США, по некоторым подсчетам порядка 5-7 млн человек, и кто в этом виноват?
Еврейке (родилась в еврейской реформисткой семье) польского происхождения и нынешней гражданке Польши (с 2013 года) не написать о том, как "несчастные, уничтожаемые Сталиным" украинцы, тысячами вырезали поляков и евреев, в частности про жертв Волынской резни?

А ещё, ей бы задаться вопросом, почему "моримые голодом" украинцы, за исключением "западенцев", не шли толпами в ОУН-УПА, дивизию СС "Галичина" и прочие свидомые отряды и батальоны, а шли служить в РККА?

Почему, наконец, не поинтересоваться вопросом, по какой причине у немцев не прошла голодоморная тематика в годы Великой Отечественной войны? А заодно, почему о "голодоморе" больше всех визжали и визжат западные украинцы и их американские хозяева?

Рейтинг: +5 ( 8 за, 3 против).
Serg55 про Головина: Обещанная дочь (Фэнтези)

неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Народное творчество: Казахские легенды (Мифы. Легенды. Эпос)

Уважаемые читатели, если вы знаете казахский язык, пожалуйста, напишите мне в личку. В книгу надо добавить несколько примечаний. Надеюсь, с вашей помощью, это сделать.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
ZYRA про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун:вероятно для того, чтобы ты своей блевотой подавился.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).

1-01. Серый туман (fb2)

- 1-01. Серый туман 1.78 Мб, 560с. (скачать fb2) - Евгений Лотош

Настройки текста:



Евгений Лотош

Серый туман


Часть первая. Мертвая зыбь


Часть вторая. Шквал


Часть третья. Серый туман


Послесловие


24.11.1561, понедельник


– И все-таки я не согласна.

– С чем, Ната?

– С тайной.

Наталья порывисто поднимается со скамейки. Зябкий и сырой предзимний ветер дергает подол ее длинной, до щиколоток, юбки, выдергивает из-под крапового берета непослушную каштановую прядь, забирается за отвороты легкого пальтишка. Под старыми изношенными ботами хлюпает грязь, перемешанная с гнилыми опавшими листьями. Однако молодая женщина не обращает на холод и слякоть никакого внимания.

– Понимаешь, Джао, нельзя оставлять такие вещи лишь для себя, – твердо заявляет она. – Да, ты вырос на юге, где совсем другие понятия об эгоизме и смысле жизни, но ведь ты добровольно приехал в Ростанию. Ты сумел понять, что наш путь, путь народной справедливости, куда лучше и достойнее. Так пойми же и то, что сила – любая сила! – прежде всего должна служить народу. Особенно такая, как... как...

– Как сила Хранителей, – подсказывает мужчина.

– Пусть так. Вы должны передать ее людям. Обязательно!

– Конкретно кому?

– Что?

– Кого именно ты имеешь в виду под "людьми"? Я ведь не могу выйти на улицу, схватить за рукав первого встречного и начать рассказывать ему все подряд, верно? Меня в лучшем случае матом обложат, а в худшем можно и по морде схлопотать. Так с кем мне говорить?

– Ну... – девушка колеблется. Собеседник смотрит на нее с легкой полуулыбкой. – Ну, скажем, Народному Председателю. Вы же можете с ним встретиться?

– В любой момент. Ты согласилась бы, чтобы мы передали свое могущество Железняку? После всего, что о нем прочитала в самиздате и наших материалах?

– Он умер восемь лет назад!

– Но Хранители появились еще при его жизни. Окажись на месте Болека Славовича другой человек, сила вполне могла оказаться в руках Железняка. И тогда, вполне возможно, тиран здравствовал бы до сих пор. Ната, пойми – наша организация существует уже двенадцать лет, и мы очень внимательно наблюдаем за теми, кто стоит у власти. Железняк – не монстр, прилетевший из космоса. Он родился и вырос на нашей планете. И люди, которые его окружали, в том числе Майский, до сих пор у власти и никуда не делись. Возможно, они не такие хладнокровные убийцы, как Железняк, но в остальном ничем не лучше. Нашу силу они обратят не на улучшение жизни людей, а на уничтожение Сахары. И когда Народная Республика установится и там, людям на всей планете станет жить куда хуже. Впрочем, я повторяюсь, да и говорим мы не о том. Ната, тебе следует подумать о себе. Прямо сейчас.

– Ты серьезно говорил... насчет засады?

Джао стремительно поднимается со скамьи, шоколадно-черная кожа южанина матово поблескивает в сгущающихся сумерках. Он нависает над девушкой высокой черной башней и осторожно, словно боясь раздавить, обнимает ее.

– Да, тебя ждут возле общежития. Тебе даже с подругами не получится проститься. Но пока я с тобой, Ната, тебе ничего не грозит.

Наталья обмякает в его объятиях и шмыгает носом.

– А кто настучал? – беспомощно спрашивает она. – Ведь все же проверенные ребята...

– Самиздат довольно плотно контролируется общаками. Среди твоих "проверенных ребят" два известных нам сексота. А ты в последнее время слишком большую активность развела. Тебя решили показательно выпороть, чтобы другим урок преподать. Ната, мне очень жаль, что приходится заставлять тебя делать выбор в стесненных условиях, но так уж сложилось.

– А если я откажусь? У меня ведь диплом на носу...

– Мы сделаем все, чтобы ты не пострадала слишком сильно. Мы можем смягчить последствия, но из института тебя отчислят наверняка, да и из Молстропа выгонят. В любом варианте диплом тебе уже не светит. Но мы не сможем защитить тебя полностью. Ната, почему ты колеблешься? Ты хочешь счастья для всех и каждого, а мы предлагаем возможность его дарить. Почему ты отказываешься от своей мечты?

– Я... – Молодая женщина слегка отстраняется и смотрит на мужчину снизу вверх. – Я не знаю. Все так неожиданно. Меня ведь никто никогда особенно не замечал, и в активистках я никогда не ходила. А тут такое... Я не справлюсь, Джао, я точно не справлюсь.

– Робин не ошибается. Справишься. А я тебе помогу.

– Кто такой Робин?

– У-у... сложная история, в общем. Узнаешь, когда согласишься.

– Я... я должна подумать. Еще немного...

Она высвобождается из объятий мужчины и, съежившись и засунув руки в карманы, медленно идет по пустой аллее в сторону выхода. Джао несколькими размашистыми шагами догоняет ее и пристраивается рядом.

– Сложись все иначе, тебя дали бы достаточно времени на раздумья, – негромко говорит он, так что слова едва слышны сквозь порывы ветра. – Ты бы успела сдать все экзамены и защитить диплом. Но из-за СОД мы вынуждены действовать быстро. Вся подготовка уже завершена, дело за тобой. Прости, что так получилось.

– Джао, но если я соглашусь, то что с тетей Фимой? Она меня тоже забудет?

– Да, к сожалению. Но ведь вы с ней не виделись уже больше четырех лет, с тех пор, как ты поступила в институт, а письма... Нет, вы не так уж и близки, если не сказать хуже. Робин никогда не отбирает тех, кто сильно привязан к родственникам.

Девушка съеживается еще сильнее и невольно ускоряет шаг, словно хочет сбежать от спутника. Впереди метрах в пятидесяти в сумерках загорается тусклый фонарь над воротами парка. От них по аллее быстро шагает группа – четверо мужчин в теплых осенних пальто и низко надвинутых мягких шляпах. Джао всматривается в них и внезапно резко тормозит. Его рука опускается на плечо спутнице, вынуждая остановиться.

– Что? – встревоженно спрашивает Наталья. – Что-то не так?

– Ната, у тебя еще меньше времени на решение, чем я предполагал. Вон те ребята – из СОД. Вероятно, тебя кто-то проследил сюда.

Девушка охает, прижимая руки ко рту.

– Ната?

Четверо быстро приближаются.

– Вадзима Наталья Константиновна? – резко спрашивает один из них, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. – Служба Общественных Дел. Вы арестованы за хранение и распространение нелегальной литературы. Молодой человек, вы тоже задержаны для выяснения личности. Идите за нами.

Двое мужчин обходят мужчину с женщиной с боков, так что те оказываются в кольце.

Джао поворачивается к Наталье и кладет руки ей на плечи.

– Время для окончательного решения, Ната, – тихо говорил он. – Соглашайся.

Та бросает на людей в пальто ненавидящий взгляд, потом переводит глаза на Джао. Ее растянувшиеся в натужной улыбке губы заметно дрожат.

– Кажется, выбора у меня и не осталось, – произносит она. – Но ведь ты со мной, да?

– Разумеется.

– Тогда согласна.

– Вас что, силой... – голос мужчины в пальто внезапно обрывается, когда четыре тела безвольными мешками падают в осеннюю грязь. Наталья дергается.

– Они... умерли? – с ужасом спрашивает она.

– Нет, разумеется, ничего серьезного. Кратковременная потеря сознания. А когда придут в себя, то забудут последние минут пять. Эффект побочный, но иногда весьма полезный.

– Да уж, совсем ничего серьезного. Совсем ничего... – в смехе девушки слышатся истерические нотки. Джао слегка встряхивает ее.

– Соберись! – в его голосе скрежещут командные нотки. – Нам пора отправляться.

– Куда?

– На Базу. Знакомиться с народом на небольшом банкете в твою честь, а также вводить тебя в курс дела. Добро пожаловать, Суоко ты моя бедная.

– Суоко?

– Помнишь старую японскую сказку, где леший девчонку в дремучий лес завел? Ты сейчас вылитая она: маленькая, одинокая, несчастная и перепуганная. Ну все, все, хватит нам тут мерзнуть. Поехали.

Серая тень незамеченной скользит во все сгущающейся мгле и растворяется в низко нависших облаках. И только предзимний ветер дергает и качает кусты вдоль аллеи, срывая последние листья и швыряя в грязь, где недоуменно шевелятся четверо мужчин в теплых пальто и сбившихся набок шляпах.


Часть первая. Мертвая зыбь


13.10.1581, пятница


Фонари еле светились посреди промозглой вечерней мглы. Серый туман клубился вокруг них, превращая давно знакомую улицу в подобие огромного предбанника, в который с внешнего космического холода ворвались клубы морозного воздуха. Явно холодало, под ногами похрустывали корочки льда. Время близилось к девяти, и улица была пустынной. Поеживаясь в своем еще по-летнему легком платье, Татьяна дробно цокала каблучками по асфальту. Она торопилась поскорее оказаться в теплой квартире, где ее уже, наверное, заждались муж и сын, в кои-то веки взятый на выходные из интерната. По такому случаю Татьяна сразу после работы заскочила в расположенный рядом с ее музеем гастроном, где работала продавщицей хорошая приятельница сестры. У нее в подсобке – совершенно случайно, конечно – завалялся шмат буженины грамм на триста весом. Теперь Татьяна предвкушала, как она приготовит печеную картошку с мясом и как возрадуется желудок отпрыска после двух месяцев интернатской пищи. Она сморщила носик, вспомнив первое и последнее свое посещение тамошней столовой. Нет, больше она ни за что не покажет там еще хоть раз даже кончик своего не в меру чувствительного, по мнению мужа, обонятельного органа.

Сзади раздались мягкие шаги и приглушенный кашель – из-за необычных для октября холодов в последнее время многие ходили простуженными. Мельком оглянувшись, женщина краем глаза уловила, что за ней идут двое молодых мужчин. Они лениво шагали, не оглядываясь по сторонам и вроде бы не обращая на нее внимания, но Татьяне стало не по себе. Она еще прибавила шагу. Впереди в темноте уже светились огоньки в окнах ее дома. Оставалось лишь миновать длинную улицу, с одной стороны которой за забором располагалось старое закрытое кладбище, а с другой тянулась шеренга молодых тополей, отсекая дорогу от панельных девятиэтажек. По дороге к микрорайону уже не первый год обещали пустить автобус, продлив один из маршрутов, но пока что полкилометра от остановки приходилось топать пешком.

 Молодая женщина почти миновала кладбище, когда заметила в десятке шагов, у выломанной секции ограды, силуэты еще двоих. Те неподвижно стояли у столба с потухшим фонарем, почти неразличимые в сумерках, лишь мерцали огоньки сигарет, подсвечивая их профили. Сзади поспешно затопали затихшие было шаги. Двое впереди бросили сигареты на землю и молча двинулись навстречу. Почему-то самым страшным Татьяне показалась окружившее ее мертвое безмолвие. Она попыталась крикнуть, но тишина обволокла ее, сдавила горло и погасила еще не родившийся крик. Парализованная ужасом, она замерла на месте.

Один из подошедших спереди сунул руку в карман и вытащил маленький продолговатый предмет. Щелкнула пружина. В темноте смутно блеснуло лезвие.

– Жить хочешь? – буднично произнес бандит. – Тогда молчи...

Сзади выдернули из руки сумку с заветной бужениной.

– Смотри-ка, мясцо! – загоготал кто-то сзади еще почти мальчишеским, ломающимся голосом. – Пожрем сегодня вечерком!..

Несмотря на вальяжность в голосе чувствовалась нервная дрожь.

– Заглохни, дурак, – сказал первый. – Услышит кто – кишки выпущу. Ну? – придвинулся он вплотную к Татьяне. – Кричать не станешь?

Изо рта у него неприятно воняло чесноком.

Ослабевшая от страха женщина только помотала головой. Непонятно откуда взявшийся густой туман окутал окружающее, скрадывая очертания предметов уже в десятке шагов. Шансов на спасение не оставалось. Если даже и появится кто, только идиот свяжется на свою голову с четырьмя здоровыми мужиками. Разве что в полицию позвонит из автомата... Но пырнуть ножом и раствориться в темноте – и минуты не надо. Неподалеку светились в домах окна, люди в тепле и уюте своих квартир смеялись, ругались, мирились, ужинали, но здесь были лишь темнота и промозглый холод. И смерть.

Главарь медленно, словно гипнотизируя, провел лезвием перед глазами Татьяны. Не в силах оторваться от клинка, она провожала его завороженным взглядом. Под обшлагом толстого свитера на мгновение мелькнула слабо фосфоресцирующая татуировка. Потом нож пропал, а бандит протянул руку и прикоснулся к щеке женщины. Мгновение помедлив, рука поползла вниз. По шее. По плечу. По груди. Она сделала слабую попытку отклониться в сторону, но сзади ее схватили за локти, вывернули руки, потная ладонь зажала рот. Тот, что стоял перед ней, ощерился.

– Не бойся, детка, – прогнусавил он, растягивая слова и явно играя на публику. – Мы не сделаем тебе больно. Наоборот, тебе очень понравится. Правда, пацаны?

Сзади загыгыкали. Все шло по плану. Как обычно, девка даже не пыталась сопротивляться, звать на помощь, бежать. Затащить ее в кусты, по очереди они совершить то, ради чего вышли на улицу, и исчезнуть в большом городе, оставив позади еще один обобранный и изувеченный труп. Город велик, ищи ветра в поле! На их век хватит бессловесных жертв, которые можно насиловать, грабить, убивать. Прохожие? Бараны, стыдливо отворачивающие морды, когда проходят мимо...

– Туда ее! – главарь мотнул головой в сторону пролома в ограде. – Ты, шалава, лучше молчи...

– Эй, мужики, отпустите ее! – чей-то новый голос сорвался от напряжения. С внезапной надеждой Татьяна встрепенулась. Невысокий паренек лет двадцати пяти на вид стоял в нескольких шагах от них, сжимая в кулаке мокрую свежеобломаную палку. Брезентовая ветровка, обтрепанные полотняные штаны и, совершенно не по погоде, легкие сандалии – студент-старшекурсник на практике? – Вы ей, похоже, не нравитесь!

– Да ну? – удивился главарь. – Ты че, сявка, умом двинулся? Ты кого тут мужиком назвал, чмо недобитое? Жить надоело? Кочумарь-ка отсюда, да побыстрее.

Он мотнул головой, и один из подручных угрожающе двинулся в сторону незваного защитника.

– Слушайте, ребята, – быстро заговорил парень, стараясь не выпускать из вида обходящего его по дуге бандита, – вы же все равно засветились. Если уйдете сейчас, это даже на хулиганку не потянет, верно? Вам же лишние проблемы не нужны, да?

Мгновение главарь колебался.

– Точно, пацаны, проблемы нам не нужны, – он осклабился. – Франты – тоже. Кончай его, Сизый.

Бандит прыгнул в сторону паренька, но тот оказался проворнее. Чуть отступив в сторону, пропуская нападающего мимо себя, он с размаху ударил его палкой по запястью. Незадачливый Сизый взвыл, выронив нож и скорчился, прижимая поврежденную руку к животу.

– Я не хочу драки, – парень успокаивающе развел руки в стороны. – Ребята, разойдемся мирно, а? Вдруг еще кто мимо пройдет, вам же хуже...

– Ну, Сизый, ну, фраер бездарный! – просипел главарь сквозь зубы. Одним ловким движением он снова выхватил финку, развернул девушку спиной к себе и упер лезвие в горло. – А вы че встали? Мочи его!

На сей раз паренек не стал ожидать нападения. Он сам бросился к насильникам, странно отведя в сторону локоть руки. Спустя секунду палка, отбив нож, со свистом рассекла воздух и звучно приложилась к скуле одного из бандитов. Уходя от второго ножа, парень перекатом нырнул в сторону, зацепив ногу одного из противников и опрокинув того на землю. Татьяна завороженно смотрела, как незваный защитник вскакивает, поворачивается к нападающим так, чтобы видеть сразу всех четверых и, оскалившись, резко выдыхает воздух.

– Я мастер спорта по самообороне, – процедил он сквозь сжатые зубы. На скулах заходили желваки. – В последний раз предлагаю – разойдемся миром. На хрена вам такие проблемы?

– Ну, сука! – изумленно просипел главарь. – Ладно, мы тебя еще достанем. Рожу твою я хорошо запомню... Айва, пацаны!

И тут Татьяна, наконец оправившаяся от шока, отчаянно закричала.

Автоматическим движением руки главарь вспорол ей горло. Крик женщины захлебнулся, и ошеломленный паренек непроизвольно сделал шаг в ее сторону.

И поднимающийся с земли бандит всадил нож ему под ребра, а наскочивший сзади Сизый с размаху ударил кастетом в затылок.

– Е...ть тебя в рот! – выругался главарь, отталкивая от себя тело женщины, безжизненно оседающее на землю. – Опять лишняя мокруха вышла! Вот теперь точно рвем когти. Кость, че развалился, вставай! Шустрый, тожан у фраера дерни и еще раз его на перо посади для надежности. Сизый, портик прихвати. Да живее, живее!

Невдалеке взвыла полицейская сирена.

– Ну что за невезуха, сплошная труба! – пробормотал главарь, машинально стряхивая кровь с рукава свитера. – Все врассыпную, встречаемся у Зинки. Кто мусорам попадется – я не отвечаю.

Он прыгнул в пролом ограды и растворился во мраке. Его товарищи тоже бросились под прикрытие спасительной темноты. Через пять секунд под фонарем в растекающейся кровавой луже остались лежать только два тела.

Словно еще одна сумеречная тень, над землей неслышно скользит челнок. Сирена умолкает. Тает перепонка двери. Хранитель наклоняется над телом паренька, прижимает пальцы к шее.

– Еще жив, – вслух комментирует он. – Робин, как его состояние?

"Сканер показывает обильное внутреннее кровотечение. Повреждены левая плевральная полость и околосердечная сумка, хотя сердце не задето. Состояние бессознательное. Медицинский модуль челнока активирован. Приступаю к восстановлению раны и возвращению крови в кровеносную систему".

– Что с женщиной?

"У объекта нападения перерезаны трахея и сонная артерия. Потеря более трех литров крови. Сердце остановилось. Состояние клинической смерти. Смерть коры головного мозга в пределах четырех минут. Достоверная реанимация невозможна".

– М-мать... – зло цыкает Хранитель. – Жалко девчонку. Не закричала бы в последний момент... Ну почему я не оказался чуть-чуть ближе? Немного ведь не успел! Робин, может, все-таки сможем и ее вытащить? Случайность ведь.

"Сам понимаешь, что случайности здесь ни при чем. Допущенная потеря крови смертельна, кровь разлита по грязи и возвращению в организм не подлежит. Кроме того, реанимация и восстановление всех функций глотки потребует не менее месяца пребывания в лечебном коконе. Мы не сможем обосновать ее спасение перед ней самой, ни перед другими. Фарлет, сейчас не время для самобичевания. Медицинский модуль заканчивает коррекцию раны кандидата, максимум через две минуты ты должен уходить".

Хранитель опускается на колени перед телом женщины. Одной рукой она все еще сжимает горло, словно пытаясь прикрыть рану, на лице застыло выражение ужаса и отчаяния. Глаза неподвижно смотрят в черное небо. Мужчина осторожно дотрагивается до ее лба кончиками пальцев.

– Ты сдохнешь у меня, мразь! – сквозь зубы обещает он неизвестно кому. – Ох, сдохнешь!

"Фарлет, напоминаю о необходимости самоконтроля. Ты перевозбужден. Люди в таком состоянии допускают ошибки, о которых потом жалеют всю жизнь".

– Мне и без того есть, о чем жалеть до самой смерти и еще немного после нее, – по-прежнему сквозь стиснутые зубы огрызается Хранитель. – Не беспокойся, я себя вполне контролирую.

"Реанимация кандидата завершена. Достоверность в пределах нормы. Фарлет, с юга приближаются два потенциальных свидетеля, время опасного сближения – двадцать пять секунд. Напоминаю, что задернутые занавески не спасают от прямого столкновения. Необходимо немедленно покинуть сцену".

Хранитель еще раз касается лба мертвой женщины пальцами, опускает кончики пальцев ей на веки и замирает.

"Не стоит. При осмотре сцены криминалист наверняка обратит внимание на закрытые глаза. Фарлет, я понимаю твои чувства, но..."

– Ни хрена ты не понимаешь! – морщится Хранитель. – Вещдок сделал?

"Требуемый предмет синтезирован и находится в приемном боксе уже семь минут. Установить на местности?"

– Разумеется, – кивает Хранитель, поднимаясь.

Легкий хлопок, и по земле катится мятый бумажный листок. Ветерок подхватывает его и, словно развлекаясь футболом, метко забрасывает между двумя полуприжатыми к земле ветками шиповника.

– Что у тебя там? – машинально интересуется Хранитель.

"Справка об освобождении на имя Перебойщикова Жака Петровича".

– Главарь, что ли? – Хранитель засовывает руки в карманы и медленно идет к машине. – Не забудь меченого сохранить, он еще понадобится.

"Забывчивость мне не свойственна. Десять секунд до опасного сближения с потенциальными свидетелями".

– Зануда же ты, Робин, – качает головой Хранитель. Он садится в операторское кресло челнока, и дверь затягивается за ним, словно ряска на болотном омуте. В тот момент, когда двое мужчин в перепачканных малярных робах приближаются к фонарю и замирают, рассматривая два тела, почти невидимая тень скользит над кустами и окончательно растворяется во тьме.

Паренек, скорчившийся на земле, с трудом разлепляет глаза, со стоном ощупывая рану на два пальца ниже ребер.


23.10.1581, понедельник


За окном снова собирался дождь.

Олег подошел к окну и устало оперся на подоконник. Туман стелился по земле, затягивая все вокруг мутной пеленой. Опять дождь, опять осень, опять слякоть... И почему бы нашим славным народным ученым не придумать метеогенераторы? Уже лет пять как трубят о выдающихся прорывах, премии получают. Солидные премии, даже того, что родное государство оставляет, хватает на приличную жизнь. Почти как у меня.

Он задумчиво продефилировал от окна обратно к креслу, своей гордости – черному, кожаному, вращающемуся. Комитет получил такие совсем недавно, под лимиты развития. Олег задумчиво усмехнулся, в очередной раз представляя себе вытянутое лицо снабженца-конкурента из Соцбыта, давнего противника в баталиях по выбиванию всех и всяческих дефицитов. Впрочем, лично они никогда не встречались, и в своих мыслях Олег позаимствовал ему лицо из серии "Их ищет полиция", которую видел недавно на доске объявлений. Вот еще взяли моду в последнее время – на досках объявлений бандюг разных вешать. Профкому стенгазету присобачить некуда, а они туда же... Можно подумать, солидные чиновники из Комстроя все враз кинутся на улицу уголовников отлавливать. Нет, полиции за это деньги платят, вот пусть они и пашут. Нас охраняют. А если не справляются, пусть пашут больше...

Звякнул телефон.

– Шустрик? – раздался в трубке насмешливый голос. – Привет доставалам. Чем занимаешься?

Пашка Бирон прекрасно знал, что Олег не переносит кличку "Шустрик". Как в школе прилепили, так и не переносит. Вот так, значит? Ладно. Война так война.

– А-а, Бегемотик! – фальшиво-приветливым тоном воскликнул Олег, поднеся микрофон трубки поближе ко рту, чтобы чуткая техника немного напрягла барабанные перепонки собеседника. – Ну, здравствуй, дорогой! Гиппопотамчик ты наш, сколько лет, сколько зим! С чем на сей раз пожаловал, референт ты наш всезнающий?

Кличку "Бегемот" Павел не переносил еще больше, чем Олег – Шустрика. Кличка прилепилась у нему еще в третьем классе, и вовсе не за толщину, а за уныло-сонное выражение лица. За прошедшие годы морда у него изменилась, растолстела и залоснилась, но в унылом настроении он по-прежнему неуловимо напоминал гиппопотама.

– С совещанием пожаловал, – голос в трубке стразу стал суше. Не любят бегемоты, когда зеркало подносят, ох как не любят! А незачем другим полезные качества в упрек ставить, шустрость – она качество полезное, никому не помешала бы. Только вот нету ее у некоторых, вот и завидуют. – Общее собрание и большое толковище в Старом Доме, через полчаса. Пропуску не подлежит. Вызывают всех начиная с начальников отделов. От себя лично советую прибыть в темпе, – голос пресноводного травоядного немного смягчился. – Тут большие шишки намечаются. В чем дело – не говорят, но требуют срочного сбора. У нас все на ушах стоят.

Несмотря на пристрастие к глупым остротам и туповато-унылую физию, дураком Бирон не являлся. Отнюдь. Если уж речь заходила о служебных делах, шутки кончались сразу и бесповоротно. Так что если он говорит про стояние на ушах, то так и есть. Ну, более или менее... Олег сразу подобрался.

– Пашка, в чем дело? – придерживаясь привычки извлекать выгоду из всякого положения, он мысленно прикидывал, чем ему в случае персональной проработки защищаться от возможного нагоняя – есть за что, чего греха-то таить (так ведь не по злому умыслу и не корысти для, а по молодости, по горячности и для дела...), и как половчее выпятить собственные успехи (разумеется, достигнутые благодаря мудрому руководству). Там, где все на ушах, всегда пыль стоит столбом, а уж мутная вода – его стихия. – С каких пор меня на собрания в Старом Доме вызывать начали? Что вы там у себя в Канцелярии химичите?

– Ничего не знаю, – отрезал закадычный однокашник на другом конце провода. – Мне список сунули, сказали, чтобы все приползли, в детали не вдавались.

Судя по голосу, он чего-то не договаривал.

– Ладно, мне еще толпу народа обзвонить надо. Появишься – тогда и объяснят. Собрание в большом конференц-зале. Все, пока.

Ну ладно, друг любезный, мы еще припомним тебе твои недомолвки. Олег бросил трубку на рычаг, откинулся на кожаную спинку и уставился в потолок. Так, шуточки кончились, а пятница, как известно, день тяжелый, поскольку почти выходной. Что бы могло такого случиться, что меня вдруг вызывают в Старый Дом? Если не считать редких общекомитетских собраний, от меня вообще на толковища ходить не требуют. Одно из двух: либо какой-то умник выдвинул очередную инициативу типа всеобщей политинформации, либо что-то случилось глобальное.

Что там просачивалось из шибко секретных последних событий? В связи с ростом преступности Директор Управления Общественных Дел заслуженный генерал-полковник... или все же лейтенант?.. в общем, отправлен в отставку, на его место в очередной раз назначен всенародно любимый Дуболом... просим пардону, Дровосеков Петр Казганович. После утверждения Народным Председателем он толкнул по ящику речуху на тему... Впрочем, не суть. Тема всегда одна – как плохо было до и как хорошо станет после. Молоток Дуболом, съел-таки конкурентов, уже в который раз. Непотопляемый ты наш...

Что еще? Разграбленный винный магазин где-то на Синих Камнях, пьяные трудящиеся перевернули трамвай, жертв нет. Как, интересно, они умудрились трамвай с монорельса свернуть? Их же туда двумя кранами поднимают!.. По просьбам тех же трудящихся с Первого Машинного в связи с массовой автоматизацией на пять процентов подняты нормы выработки. Правильно, теперь стружку от станка полувековой давности на электрокарах вывозить станут, а не на ручных тележках, так что и карты вам в руки... Замминистра медицины ушел на пенсию, по причине преклонных лет. Лета и в самом деле немалые, так что, вполне может случиться, что сам ушел. Не знаю, ничего другого не слышал. Из официального вроде все.

Что у нас со слухами? Шварцман снова наводит марафет и одновременно устраивает большую чистку в Канцелярии всеми горячо любимого Народного Председателя. Интересно, кто кого – он Дуболома, или Дуболом его? Нормально, обычное море-окиян – кто победил, тот и съел, а кто на съеденного шестерил, тому и на пенсии хорошо. Или в охранниках на лесопилке, допустим. Ходят слухи, что Соцбыт собираются сливать с Культбытом. Ну-ну. Надо ожидать еще пару претендентов на канцдефицит. У нас если уж министерство или комитет отпочковались, то слить их можно только путем деления на несколько новых. Ладно. Всенародно любимый Сам как всегда бодр и весел, все идет хорошо, преступность... ну, почти невелика, с коррупцией усиленно боремся, общаки и кнопари бдят за порядком, трудящиеся довольны, по крайней мере, в Самом Главном Месте – в Моколе. Тишь да гладь, жить бы да радоваться, а тут шторм. С чего бы вдруг? Неужто в провинции что-то произошло?

Несколько минут Олег сидел в глубоком кресле, бездумно глядя в потолок. Встал, прошелся по комнате. Потом подошел к несгораемому шкафу, по привычке распахнутому настежь. Рассеянно покопался в его внутренностях, повертел в руках бумажки, захлопнул дверцу, так ничего и не взяв. Затем вернулся к столу и снял трубку, набрав внутренний номер.

– Лидочка! – промурлыкал он. – Кислицын беспокоит. Не посчитай за труд, позвони, лапушка, в гараж, закажи машину. Да попроси, будь ласка, чтобы не какую-нибудь "ладогу" подсунули, а хотя бы "полячку", что ли. А с меня шоколадка!..

У Старого Дома стояло два десятка автомобилей. Среди черных и бежевых "молний" одиноко затесался "громобой" с броневыми стеклами и правительственными номерами. Отпустив машину, Олег отворил дверь, намереваясь, как обычно, пройти мимо вахтера, ограничившись кивком головы, но не тут-то было. Вместо старого добродушного (но и въедливого иногда) деда с пустой кобурой на боку рядом с турникетом отирался здоровый амбал в пиджаке с оттопыривающейся подмышкой. Он преградил Олегу проход.

– Куда? – не слишком вежливо спросил амбал. Не привыкший к такому обращению Олег слегка опешил, но сразу же взял себя в руки. Где большие шишки, там большие охранники, философски оценил он ситуацию, и полез за удостоверением.

– На совещание... – проклятое удостоверение не находилось. Блин! Он уже давно отвык его предъявлять. Там, где нужно, вахтеры знали его в лицо, а там, где его не знали, он появлялся крайне редко. В ожидании призыва на службу своему хозяину удостоверение лежало где-то в глубоко в недрах дипломата, с коленкоровыми корочками, слипшимися от долгого неупотребления. Между тем амбал со все возрастающей подозрительностью смотрел на Олега и, кажется, прикидывал, сразу ли его арестовать как диверсанта или же сначала дать окончательно провалиться. С последующим допросом второй степени. Из дежурки появился второй амбал, более интеллигентного вида, но все с тем же оттопыривающимся под мышкой пиджаком. – Сейчас... Где-то здесь ...

– Проблемы? – осведомился второй нехорошим голосом.

– Ага! – радостно отозвался первый. – Вот, господин пройти хотел, а удостоверение не предъявляет.

– Нехорошо, господин! – согласился второй со своим коллегой. – Как же вы так – в казенное учреждение пройти хотите, в секретное, можно сказать, учреждение – и без удостоверения! Пройдемте, господин, в дежурную комнату, разберемся.

Его глаза ехидно блеснули.

И тут проклятые корочки наконец нашлись. Олег победно сунул их первому амбалу, но не удержал и уронил раскрытый дипломат. Его содержимое разлетелось по полу, так что Олегу пришлось поспешно собирать бумаги под уже откровенные ухмылки охранников. Амбал номер раз не забывал внимательно разглядывать удостоверение, по-видимому не оставив надежды поймать незадачливого диверсанта хотя бы на липовых документах. Однако удостоверение стойко сопротивлялось подозрительному взгляду, так что в конце концов охранник с сожалением протянул его красному как рак Олегу.

– Цель визита? – он придвинулся к столу и раскрыл журнал посещений.

– Доклад на совещании, – буркнул Олег. – На служебном совещание, – злорадно добавил он, – с грифом. Посторонним без допуска знать не положено.

Он с удовольствием увидел, как ухмылочки на лицах амбалов сменяются слегка растерянным выражением.

– Кстати, господа, – он нарочито подчеркнул последнее слово, – как мне объяснить причину моего, – он взглянул на часы, – почти трехминутного опоздания? Могу ли я сообщить, что меня на контроле задержали?..

Он сделал паузу, как бы дожидаясь, чтобы его собеседники представились.

– Ну, ты того... – испытанный прием с докладом, как всегда, сработал. Откуда же шкафообразным с хорошо если десятиклассным образованием знать, что завотделами на секретные собрания не приглашают? Тем более – в Старом Доме! – Ладно, друг, ты не очень... Не злись, – теперь уже первый амбал явно занервничал. – Сам понимаешь, работа такая...

– Ну ладно, работа так работа, – покладисто ответил Олег. – Понимаю. Хорошо, на сей раз посчитаем инцидент исчерпанным.

Такие мудреные слова, как правило, окончательно добивали противника. Первый охранник сник окончательно, второй тихо ретировался обратно в дежурку. Олег аккуратно расписался в журнале, закрыл его, положил ручку на стол и пошел к лестнице, покровительственно похлопав дежурного по плечу:

– Только уж вы, ребята, в следующий раз полегче. А то сами понимаете, у меня тоже – работа.

Из-за двери большого конференц-зала на втором этаже доносился чей-то хорошо поставленный голос. Пашка, скотина, похоже, специально поздно позвонил, чтобы я оказался опоздамши и под начальный гнев попамши. Впрочем, сказал же он, чтобы я приехал пораньше, так что, может, и ни при чем. Отнесем нестыковки пока к разделу стояния на ушах, а там разберемся.

Олег проскользнул через полуоткрытую дубовую дверь и остановился за шторками у входа, озираясь в поисках знакомых. Зал оказался заполнен почти полностью, но человека, вещавшего с трибуны, Олег не знал. То есть совсем не знал: ни имени, ни поста, ни даже в лицо. Зато толкал оратор речуху очень даже интересную, а может, и невероятную.

– ...не желающих считаться с мнением окружающих людей. Особенно прискорбно, что немало среди тех людей оказалось нашей молодежи, золотой, не побоюсь громкого слова, молодежи. Все вы прекрасно знаете, как много усилий наше демократическое государство потратило на создание благоприятных для нее условий – сокращение сроков службы в армии, повышение стипендий в институтах, льготы молодым специалистам на предприятиях! Но несмотря на все меры даже сейчас находятся безответственные элементы, которые идут против своего собственного народа и правительства, устраивают вооруженные провокации, выдвигают абсурдные, бессмысленные и заведомо невыполнимые требования по бессмысленному реформированию нашего и без того процветающего общества!

Докладчик отхлебнул воды из стакана.

– Напоминаю всем, что наш долг как наиболее просвещенной части нашего общества – в корне пресекать все попытки внести раскол в наше общество... э-э-э, раскачать нашу общую лодку! Как строгий, но справедливый отец наказывает ребенка для его же собственной пользы, так и наше правительство иногда вынужденно прибегать к крайним мерам. Именно в таком свете и надо воспринимать...

Хлопок по плечу заставил Олега взвиться от неожиданности. Он яростно обернулся и увидел перед собой ухмыляющуюся рожу Бирона. Тот явно наслаждался произведенным эффектом.

– Тс-с-с! – прошипел он, приложив палец к губам и ухватив другой рукой Олега за рукав, явно порываясь куда-то его вести. – Тихо! Пошли, дело есть.

– Какое еще дело! – яростно, но так же тихо прошептал Олег. – Опять твои дурацкие шуточки! Чего слушать не даешь? Тут интересные вещи рассказывают. Тебе таких сроду не придумать, – добавил он, не придумав с ходу никакой лучшей подковырки.

– Плюнь, потом все узнаешь, – отмахнулся Пашка и дернул его за рукав с такой силой, что Олег ухватился за дверь, чтобы не упасть. – Брось выкобениваться, там люди ждут!

Он махнул рукой в неопределенном направлении, видимо, указывая, где их ждут.

– Пошли, только быстрее. Ну что ты встал, как статуй! – неожиданно озлился он, увидев, что Олег не демонстрирует немедленной готовности следовать за ним неизвестно куда и даже, наоборот, крепче ухватился за дверь. – Говорю тебе, здесь все лапша на уши, не за тем тебя звали.

Он снова дернул Олега за рукав.

С задних рядов начали оглядываться. Злой на Пашку, Олег вынужденно последовал за ним в коридор, затем по коридору, по лестнице и опять по коридору... Чем-то возбужденный Бирон размашисто шагал, не давая ни опомниться, ни спросить, а в чем же, собственно говоря, дело. Каждый раз, когда Олег открывал рот для вопроса, тот наддавал ходу, так что голос пресекался сам собой. Ну ничего, где-то же сей скорбный путь должен завершиться – а там Бегемоту останется только надеяться, что у него есть хорошее объяснение.

Скорбный путь завершился минут десять спустя, когда Олег окончательно потерял ориентацию в пространстве. Он и раньше знал, что Старый Дом представляет собой чудовищное нагромождение строений, соединенных запутанными переходами, где-то вдалеке соединявшихся с Резиденцией Народного Председателя. Но сфера его интересов обычно ограничивалась тремя зданиями, где располагались нужные ему департаменты и отделы. В них он мог перемещаться с завязанными глазами. Сейчас же Пашка тащил его в неизведанные дали, где чем дальше, тем чаще попадались массивные, обитые черным гранитолем двери высокого начальства со стальными и медными табличками. Потертый затоптанный линолеум сменился ковровыми дорожками, сначала пыльными и потрепанными, но чем дальше, тем более новыми и с высоким ворсом. И, разумеется, просто так сюда Олега бы не пустили.

Первый контрольный пункт Бегемот преодолел, просто взмахнув своим пропуском, но на втором пришлось остановиться и ждать, пока охранник звонил куда-то по телефону и приглушенно бормотал в трубку, сверля потенциальных посетителей недобрым взглядом. Местный страж по габаритам не шел ни в какое сравнение с теми, что цеплялись к Олегу незадолго до того, но от него тянуло таким космическим холодом, что Олег невольно поежился. Родной, мы не намереваемся на Нарпреда покушаться, честное слово! Отвали, а?

Словно услышав мысленное послание, охранник положил трубку и слегка кивнул в сторону прохода – топайте, мол. Олег вслед за Бегемотом протиснулся в заскрипевшую вертушку, и темные безлюдные коридоры вновь поглотили их. Этак мы действительно до Резиденции дотопаем. Пашка, зверюга, куда ты меня тащишь? Олег решительно раскрыл рот, чтобы высказать другу все, что о нем думает, но тот внезапно остановился, ухватился за ручку серой двери без таблички и обернулся.

– Короче, Олежка, – сказал он странным тоном. – У тебя язык иногда впереди башки бежит. Сначала думай, потом говори. Понял? Второго такого шанса у тебя точно не появится. Не в этой жизни, точно.

И пока Олег в растерянности пытался придумать достойный ответ, Бирон Павел Оттович, закадычный однокашник и вечный соперник в любовных интрижках, постучал всей ладонью по глухо отозвавшемуся гранитолю, резко распахнул створку, впихнул его в кабинет и захлопнул дверь у него за спиной.

В помещении стоял сумрак. Почему-то были плотно задернуты темные шторы, зато тускло горела настольная лампа. Олег шагнул вперед и подслеповато прищурился в полумрак. За царившим в кабинете массивным столом обнаружился слегка развалившийся в кожаном на вращающейся подставке кресле совершенно не знакомый Олегу мужик. В темном костюме, при темном галстуке и темных же очках в черной пластмассовой оправе. Олег тупо уставился на сидящего и особенно на его очки, пытаясь сообразить, зачем при таком освещении защищать глаза. Словно прочитав его мысли, тот снял очки, сложил их и аккуратно сложил в нагрудный карман. Бред какой-то. Шпионских фильмов насмотрелись, мелькнуло у Олега в голове. Сейчас, чего доброго, вербовать начнут. Скажем, в пользу Великой Республики Сахары. Ну, Бегемот, за такие шуточки ты у меня вдвойне получишь...

– Добрый день, Олег Захарович, – голос незнакомца вполне соответствовал его шпионской роли – негромкий и вкрадчивый. – Проходите, садитесь, пожалуйста, – он радушным жестом указал на кресло для посетителей. – Извините, что мы так неожиданно вызвали вас сюда, но сами понимаете – обстановка нынче такая, что без спешки не обойдешься. Да вы присаживайтесь, присаживайтесь! Разговор у нас с вами пойдет обстоятельный, а в ногах правды нет...

Увидев, что Олег колеблется, шпион вышел из-за стола и чуть не силой усадил его на мягкий, но все равно страшно неудобный стул. Затем он вернулся на свое место и развернул лампу так, чтобы ее свет бил в сторону Олега. Не совсем в глаза, но так, чтобы лицо хорошо различалось. Где-то я уже читал про похожее. Часто и много. Если бы не туман в голове, я бы сразу все понял. Нет, ребята-зверята, он явно не засланец. Повадки не те. Вопрос лишь в том, кто конкретно заинтересовался скромной персоной завотделом снабжения Комстроя – СОД или Канцелярия? Впрочем, Старый Дом вряд ли относится к дружественной общакам территории. С учетом места работы Пашки и близости резиденции Нарпреда – наверняка ведомство Шварцмана. Правда, строительный департамент Канцелярии к тайной полиции и вообще к оперативному отделу КНП не относится, но поди ж ты, разбери, где кончается одно и начинается другое.

Нет уж, детектив шпионский мы, пожалуй, отбросим, а возьмем в руки детектив политический. К примеру, о том, как Канцелярия Народного Председателя ищет себе осведомителей в разных ведомствах. В том числе в Комстрое. Чтобы не просочился кто через непредусмотренную проектом дырку в канализации в личный туалет министра. Интересно, чего этот хмырь на меня так смотрит?

Хмырь и в самом деле внимательно изучал подсвеченное лампой лицо Олега. Наконец он неопределенно крякнул.

– Итак, Олег Захарович, приступим к делу, – он протянул руку и выключил настольную лампу. Одновременно вспыхнул верхний свет. Оказалось, что у хмыря обрюзгшее лицо мужчины чуть за пятьдесят с отечными мешками под глазами и застывшей недовольной миной. – Мы все тут взрослые и, надеюсь, неглупые люди, – он опять хмыкнул, как бы усомнившись в своих словах. – Я думаю, мы не станем играть в дешевое кино и изображать из себя заговорщиков. Разумеется, вы уже поняли, что я...

– Из оперативного отдела Канцелярии, – перебил его несколько пришедший в себя Олег. К нему потихоньку возвращалась самоуверенность, так что он опять начинал входить в свое амплуа любителя ловить рыбку в мутной воде. – Конечно же, осознал. Другого понять не могу...

Олег сделал паузу, как бы переводя дыхание, давая собеседнику возможность вновь взять инициативу в свои руки. Собеседник, однако, раскрывать карты не торопился, так что Олегу пришлось продолжать:

– Чего вашей конторе от меня надо? Что вам, осведомителей у нас в шарашке мало? Сомневаюсь. Я хозяйственник, от политики держусь на расстоянии, в политическом сыске от меня толку никакого, а в прочих ваших материях – еще меньше.

– Ну что вы, Олег Захарович, – хмырь поморщился, словно шокированный чем-то неприличным, – зачем же вы так сразу об осведомителях? В КНП много департаментов помимо оперативного, аналитический, например. Или общей статистики. И потом, наша, как вы изящно выразились, контора, – он неодобрительно покачал головой, показывая, что ему не слишком нравится такая фамильярность по отношению к важному государственному органу, – не так уж глупа, как ее изображают в анекдотах. Нет, не так уж и глупа.

Он вздохнул, положил на стол руки и покрутил большими пальцами.

– Просто, сами понимаете, дел у нас много, а людей не хватает, вот мы и вынуждены порой использовать личностей, мягко говоря, случайных, – на его лице явственно отобразилась глубокая печаль. – Ну да вы сами понимаете, что такое нехватка квалифицированных работников.

Хмырь выжидательно посмотрел на Олега.

– Ну да, ну да, – промямлил тот в ответ, снова сбитый с толку. Интересно, чего кнопарь от него хочет? – Квалифицированные работники всегда на вес золота...

Пожалуй, он меня таки вербует. Ну, я попал! И отказаться не получится – зря я, что ли, столько времени карьеру делал? – и соглашаться противно. Интересно, Пашка тоже сексот? Ой, не верю...

– Именно на вес золота, – подхватил собеседник, – иногда даже на вес урана, он, говорят, еще тяжелей, – он энергично потряс в воздухе руками, показывая, насколько уран тяжелее золота. – Ну да мы все как-то не о том. У нас, в общем-то, к вам дело. Важное дело, – добавил он, как бы испугавшись, что собеседник не захочет обсуждать с ним мелочи.

Вот сволочь, обреченно подумал Олег, еще и издевается. Интересно, сколько мне платить станут? Или плата в таких делах не положена, считается, что ради отечества и задарма поработать не жалко?

– Видите ли, речь идет о деле государственной важности. Нам необходима ваша помощь. В наше трудное и, прямо скажем, неспокойное время среди молодежи не так уж и много умных, не говоря уж про талантливых, людей, на которых можно всецело положиться. Вот таких, как вы, – прибавил хмырь многозначительно.

– А меня вы к каким относите? – почти зло спросил Олег. Ситуация начинала ему надоедать, а двум смертям, как известно, не бывать. – Я имею в виду, по какой ставке платить намерены – по высшей, для талантливых, или той, что пониже, для просто умных?

Теперь уже настала очередь хмыря ошарашено хлопать глазами. Кажется, в таком тоне с ним никогда – или, по крайней мере, давно – не разговаривали. С ходу отреагировать у него не получалось.

– Олежка, ты не понимаешь, – прорезался сзади Бегемот. – Тебя вовсе не в сексоты вербуют, а совсем другое предлагают! Ты послушай вначале...

– Да что мне тебя слушать? – огрызнулся Олег. – Раньше объяснять следовало. Привели меня, понимаешь, как щенка, с завязанными глазами, мозги пудрите. Нет, чтобы сразу сказать – народному государству требуются честные люди, готовые помочь. Я бы с радостью согласился, подписал бы что нужно, получил кликуху, дырку в стене для передачи донесений, и все остались бы довольны. А то устроили тут театр полутора актеров!.. Умная, талантливая молодежь, всецело положиться! На жену свою полагайтесь!

Если я неправильно его понял, если речь и в самом деле об элементарной вербовке, то мне крышка. Десять лет с ходу схлопочу, если верить антинародным анекдотам. Без права, так сказать, переписки. А если не верить, то с работы вылечу наверняка, и придется опять подыскивать теплое местечко экспедитора. Ну да не может меня так чутье подводить, для чего-то другого я нашему шпиону нужен. Ладно, главное – не переиграть...

– Не кипятитесь так, Олег Захарович, – от неожиданности Олег даже подпрыгнул. Новый голос принадлежал невысокому мужичку, одетому в такой же черный костюм, что и хмырь за столом, но без солнечных очков. Очевидно, он все время сидел в темном углу, изображая из себя человека-невидимку. Не станем, так сказать, играть в дешевое кино. Попробуем поиграть в малобюджетное. Психологи, мать вашу... – Не надо нервничать. Мы прекрасно понимаем ваше состояние.

Невысокий подошел поближе и доверительно наклонился к Олегу.

– Конечно, в наше время профессия, м-м-м... сотрудника некоторых отделов Канцелярии Народного Председателя, особенно оперативного, не пользуется популярностью. Но могу вас заверить – вам ничего такого и не предлагают. Скорее, наоборот – в наше время стране нужны люди, которые способны принимать решения, не оглядываясь ни на чью указку. И пусть наша ведомственная принадлежность вас не обманывает, – коротышка поднял указующий перст, на котором красовался перстень с искусственным рубином, – мы работаем с ними – но не на них!

В комнате воцарилась тишина. Слегка отупевший от такого финта ушами Олег переводил взгляд с одного собеседника на другого. Пашка вдруг подошел к окну и принялся что-то высматривать на улице, слегка отогнув штору. Ситуация стала просто невероятной. Если мне устроили провокацию, я должен реагировать соответствующим образом. Если они говорят правду, а я среагирую не в том ключе, меня отсюда выпустят, конечно. Но вот карьера накроется медным тазом: вряд ли мне простят отказ. Тридцать пять лет, жизнь светла и прекрасна – и до пенсии работать вахтером в школе? И то, вероятно, не возьмут.

Интересно, для чего им меня провоцировать? Проверка лояльности? С какой целью? Что вообще за бедлам вокруг?

– Олег Захарович, – вновь вступил в разговор Хмырь, – поймите нас правильно. Мы не собираемся устраивать вам ловушки, план по раскрываемости на нас не лежит – мы сотрудники не того ранга. Дело в том, что нам действительно хотелось бы использовать ваши, не побоюсь этого слова, незаурядные умственные способности. Сами понимаете, что в свете последних событий Народное правительство должно либо укрепить свою власть, заменив недееспособных и некомпетентных, либо уйти в отставку, уступив место другим. В любом случае у вас могут появиться блестящие перспективы, – он жестом остановил открывшего было рот Олега. – Ведь вы знаете все и о нарастающей инфляции, как в открытой, так и в подавленной формах, и о неконкурентоспособной промышленности, пасующей перед изделиями буржуазной экономики, и о росте дефицита, и о недовольстве людей отсутствием перемен к лучшему, которые им ежедневно обещают по радио и телеящику... Так неужто вы ни разу не рассуждали, как бы вы, лично вы, поступили в подобной ситуации на месте министров или даже самого Народного Председателя? Сознайтесь, ведь думали?

Вконец запутанный Олег только потряс головой. Где кнопарь научился так гладко говорить? Или он действительно не кнопарь?

– Ну, вот видите! А мы представляем здесь группу – достаточно влиятельную группу! – людей, которые хотят и, самое главное, могут повлиять на текущую ситуацию в стране.

Видимо, возбудившись от осознания всей трагедии положения, Хмырь выскочил из кресла и принялся расхаживать по комнате, размахивая руками.

– Но у нас есть одна проблема – кадры! Кадры, которые, как известно, решают все. Вот потому-то мы и пытаемся привлечь на нашу сторону молодых, компетентных, честолюбивых людей, которые хотели бы поработать на благо общества, а заодно и на свое собственное. Нет-нет, – он замахал руками, – мы не торопимся, не требуем, чтобы вы давали нам ответ прямо сейчас. Более того, мы хотим сразу уточнить, что отказ никак не повлияет на вашу дальнейшую жизнь и карьеру, так что не надо себя насиловать. Зато согласие в перспективе обеспечит такой рост по службе!.. Мы дадим вам на размышление... ну, скажем, неделю. Вы спокойно подумайте, выясните обстановку... поговорите с вашим товарищем... в общем, решите, что вам делать. Потом мы с вами свяжемся.

Голова у Олега шла кругом. Он медленно встал из кресла, прошелся по комнате. Хмырь с коротышкой смотрели на него выжидающе. С улицы донесся визг мощного двигателя, сильно приглушенный стеклопакетами, и Олег осознал, что и раньше слышал его, только пропускал мимо сознания. Он подошел к по-прежнему глазеющему на улицу Пашке, машинально отдернул гардину и посмотрел наружу. На газоне во внутреннем дворе, куда выходило окно, на гравиподушке разворачивался бронетранспортер в серо-зеленых разводах. На броне сидели солдаты внутренних войск в касках и с автоматами. Из-под торчащих пластин гравиматриц во все стороны летела жидкая грязь с ошметками засохшей травы.

Олег повернулся к невысокому:

– Что здесь вообще происходит? О каких событиях вы все время говорите? Какого хрена вы меня уже полчаса мурыжите? – Он почти угрожающе двинулся к столу.

– Как, разве вы не знаете? – ненатурально удивился Хмырь. – Сегодня утром в Семеновском учебном комплексе произошли студенческие волнения. Внутренние войска вынужденно применили оружие, чтобы остановить, гм... распоясавшихся хулиганов. Есть жертвы. Канцелярия уже готовит проект указа о временном чрезвычайном положении в столице.


...студенческая толпа клубилась на открытом пространстве перед главным корпусом, возбужденная и злая, как роящийся пчелиный улей. Взмокший ректор метался перед ней, размахивая руками и неслышно крича – у мегафона села батарея, послать же за другой оказалось некого. Вахтер осторожно-любопытно выглядывал из-за тяжелых дубовых дверей, украшенной столетней пообтершейся резьбой, но на широкое каменное крыльцо выходить не рисковал. Проректор по воспитательной работе, которого ректор попытался прихватить с собой в качестве моральной поддержки, исчез где-то по дороге со второго этажа в вестибюль. Отдуваться приходилось в одиночку.

Ректор выходил к толпе уже второй раз. Но если в первый возле крыльца скромно отиралась группа человек в двадцать, то сейчас количество митингующих явно зашкалило за три сотни. Как такое могло произойти? Лучший вуз страны, огромный конкурс на поступление, бдящие комитеты Молстропа факультетов и групп, каленым железом выжигаемые намеки на свободомыслие – неужто все впустую? Неужели та группа папенькиных сыночков из филологического общества, вышвырнутая на днях за чтение запрещенных книжонок, имела такое огромное влияние на Семеновку?

Невозможно. Ректор знал, что детишки высокопоставленных дипломатов не только проходили по категории неприкасаемых, но и имели репутацию высокомерных снобов. Популярностью они точно не пользовались. Формально у них у всех имелись допуски в спехцраны, и обсуждать на своих посиделках изъятые книги они имели полное право. Но то же самое право отталкивало от них остальных студентов. Кружок оставался в изоляции, и самые крупные неприятности, какие могли ожидать ректора из-за их исключения, относились к категории родительского гнева. Но человек из Службы Общественных Дел заверил, что тем будет вовсе не до ректора, если их хоть чуточку заботит дальнейшая карьера.

И вот внезапно такое.

Над толпой поднялся криво намалеванный на большом листе фанеры лозунг. Что на нем написано, ректор не разобрал, поскольку тот оказался повернут к нему под углом, и на нем бликовало утреннее солнце, словно в насмешку прорезавшееся из-за тяжелых дождевых туч. Студенты ответили на появление плаката новым шквалом рева и свиста. Затем раздался резкий механический визг – очевидно, молодость в очередной раз одержала победу над опытом, раздобыв где-то собственный мегафон. Гомон немного поутих.

– Господа! Тише! – Толпа немного расступилась, оставив в центре пустого пространства встрепанного парня лет двадцати, с жидкой бородкой. – Слушайте меня! – Одной рукой парень держал микрофон, другой яростно размахивал в воздухе, как бы подкрепляя свои слова. Он показался ректору смутно знакомым. – Слушайте! – Шум почти стих. – Так продолжаться больше не может! Народное хозяйство страны в загоне! Власть захватили бюрократические кланы! Людям затыкают рот, а Народного Председателя держат в информационной блокаде! Наши товарищи, которых исключили на прошлой неделе! Всего лишь пытались рассуждать! О судьбах нашей страны! Но их предали и выбросили на улицу! Лучших представителей молодежи!

Серый потрепанный свитер, казалось, сейчас лопнет по швам от избытка чувств.

– Мы должны пойти и сказать людям! Что так! Жить! Нельзя! – Голос оратора перекрыл шквал одобрительных возгласов. Парень решительно рванулся вперед, расталкивая толпу. – Все! За мной! К Резиденции Народного Председателя!

Его перекрыл новый шквал голосов. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее кипящая толпа покатилась по аллее, ведущей к воротам университетского сквера. И тут ректор, сиротливо стоящий на высоком крыльце и держащийся за сердце, услышал новые звуки: высокий и резкий визг двигателей.

Танковых двигателей.

В общем-то добродушный и веселый человек, ректор занял свой пост несколько месяцев назад. Истощенный внутриусобными склоками Ученый совет посчитал, что нейтральная кандидатура лучше, чем никакая. Он избрал первую же серую мышь, подвернувшуюся под руку, и разошелся зализывать раны и собираться с силами для новых баталий. Подразумевалось, что новый ректор станет марионеткой в руках влиятельных закулисных кукловодов. Но тот неожиданно оказался человеком с твердым характером, которого за ним никто и никогда не числил. За прошедшее время он даже сумел погасить несколько серьезных конфликтов, да и вообще оказался незаурядным дипломатом. Твердый характер сочетался в нем с удивительными добротой и незлопамятностью, и в последнее время его популярность даже мало-помалу начала расти. Намечавшиеся в конце года перевыборы, похоже, отодвигались на неопределенный срок.

А еще ректор не любил распространяться о своей предыдущей работе. Но некоторые знали, что перед тем, как перейти в Службу массового образования, он несколько лет работал в политорганах Танковой Армии.

Ректор мгновенно понял, что означает рев моторов. Он прекрасно знал командующего ТА и его любимое изречение: "Достал пистолет – стреляй". Ослабевшей рукой он нащупал псевдоколонну, которые украшали фасад и крыльцо. Он смотрел на кипящую толпу молодых, энергичных, нелепых в своей наивности парней и девушек, но не видел ее. Перед его глазами стояла деревенька в засушливой южной области, в которой пьяный водитель-танкист протаранил несколько домов и раздавил не сумевших увернуться людей. Впрочем, вяло промелькнула где-то на заднем плане мысль, скоро у меня в глазах будет стоять другая картина – залитого кровью парка. Хоть бы они применили слезоточивый газ! Студенты же совсем дети...

Но откуда взялись танки? Ведь ближайшая часть – в тридцати километрах от Моколы, а с момента первых речей у крыльца не прошло и часа!

Толпа молодежи, все ускоряя ход, двигалась к спуску к главным воротам. Фанерный лозунг плыл над ней, переходя из одних рук в другие. И вдруг импровизированная демонстрация замерла на месте. Впереди наконец показались танки.

Пять бронированных машин неспешно тормозили, взревывая моторами, перекрывая главные ворота и идущую вдоль фигурной чугунной ограды кольцевую аллею. На них не стояло водометов и баков с водой, с недавних пор обычных для бэтээров внутренних войск. Расчехленные зенитные пулеметы на башнях равнодушно смотрели на толпу, на отполированных до блеска игольчатых конусах тяжелых разрядников поблескивали солнечные искорки. Перед стихийной демонстрацией слегка покачивались на гравиподушке настоящие боевые машины, раз в год на смотре проходившие по площадям при большом стечении народа. Темные глыбы танков висели в нескольких сантиметрах над землей, а за ними растянулась цепочка солдат внутренних войск в застекленных шлемах, со щитами, электродубинками и пистолетными кобурами на поясах.

– Внимание! – заскрежетал механический голос из невидимого динамика. – Внимание! Господа студенты, довожу до вашего сведения, что вы грубейшим образом нарушаете общественный порядок. Просьба немедленно разойтись. В случае неповиновения мы применим силу!

Голос слегка откашлялся, как бы смутившись от того, что ему, голосу, пришлось признаться в некоем тайном пороке.

– Мы применим силу, – повторил невидимый оратор. – Немедленно разойдитесь.

Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая только урчанием танковых моторов. От дальней части толпы отделились несколько человек и, робко оглядываясь двинулись в обратную сторону. Демонстранты, казалось, колебались – они не ожидали такого отпора. И тут парень в сером свитере и с жидкой бородкой вновь вырвался вперед.

– Да неужели мы испугаемся этих гадов! – закричал он во весь голос. Его резкий голос разносился далеко окрест даже без мегафона. – Они не посмеют ничего сделать! У нас демократия! Мы имеем право высказаться! Мы пройдем здесь!

Заводила бросился вперед, просунулся между танками и вцепился в ближайшего усмирителя. Тот профессионально-небрежным жестом увернулся от его объятий и, в свою очередь, ударил дубинкой по голове. Сверкнула синяя молния, и незадачливый нападающий, отлетев на несколько шагов, без сознания упал на асфальт.

И тут ректор вспомнил, где его видел. Точно – тот самый "паренек без допуска", общение с которым и послужило формальным поводом для исключения вольнодумцев!

Неужели происходящее с самого начала являлось провокацией СОД? Но зачем?!

Подхваченная единым порывом, толпа слитно качнулась вперед. В тот же момент танки, надсадно завыв двигателями, двинулись с места. С одного из орудий сорвался предупредительный разряд, выбив облачко пыли из гипсовой статуи. Ректор в отчаянии дернул себя за волосы. Сейчас голубоватые молнии начнут кромсать детей... Да что же вы творите!

Как бы нехотя, исподволь, воздух прорезал свистящий звук. Казалось, он шел со всех сторон сразу, разрывая барабанные перепонки, мутя сознание и останавливая дыхание. Выдержать его казалось невозможным. Люди падали на землю с обезумевшими глазами. Солдаты срывали с голов шлемы и зажимали уши руками в бесплодных попытках оградить себя от мучений. Обхватив голову и с трудом удерживаясь на ногах, ректор, на которого по причине отдаленности свист действовал не так уничтожающе, видел, как танки, внезапно потеряв управление сталкивались друг с другом, беспорядочно крутясь на месте. Туша одного мастодонта накрыла оказавшегося рядом бессознательного солдата. Даже на таком расстоянии ректор разглядел, как изо рта раздавленного несущим полем человека выплеснулся фонтанчик крови. Секунду спустя танк снесло в сторону, и на асфальте осталась только кровавая нашлепка.

Свист затих. Асфальт вокруг неподвижно усевшихся на опоры металлических глыб – автоматика отключила генераторы несущего поля – усеивали слабо копошащиеся человеческие тела. Понемногу приходя в себя, люди с трудом поднимались на ноги.

Не было больше ни прежней бурной толпы, ни отряда усмирителей. Остались только оглушенные, ничего не понимающие люди, ошарашено осматривающиеся по сторонам. Потом кто-то поднял руку, показывая на боковую аллею. Одна, другая, третья голова повернулась в том направлении, люди указывали друг другу, куда смотреть. Постепенно все потрясенно уставились на асфальтовую дорожку, над которой медленно плыла странно выглядящая машина тускло-серого цвета. Формой она напоминала не то веретено, не то скоростные гоночные автомобили, но не имела ничего, хотя бы отдаленно похожего на колеса или гравиматрицы. Серебристые смотровые стекла выделялись лишь контурами, почти не отличаясь цветом от корпуса. Над ее крышей, ничем не поддерживаемый, медленно вращался полупрозрачный шар – непонятный желтый узор на синем фоне.

За несколько метров до крайнего танка машина застыла на месте. Беззвучно, в тягостной гробовой тишине – даже воробьи прекратили свое беспрестанное чириканье – в ее боку протаяло отверстие, и на асфальт ступил человек. Серые брюки, свитер, спортивные туфли, аккуратная короткая стрижка, незапоминающееся лицо. Обычный парень из тех, что на людной улице десятками проходят мимо незамеченными. Но фигура почему-то притягивала взгляд и уже не давала отвести его в сторону. В неизвестном чувствовалось что-то такое, властно-жесткое и магнетически притягивающее, что тянуло слепо идти к нему, за ним, безрассудно подчиняться его приказам, да даже умереть ради него!.. И с особенной болью чувствовалась исходящая от него укоризна.

Он не произносил не слова, молча оглядывая застывших людей. Ректор с трудом подавил острое желание рвануть ворот пиджака, бухнуться на колени и начать каяться во всех грехах, даже в тех, которые только собирался совершить. Внезапно он ясно понял, что начинает новую жизнь. Завтра же он увольняется из университета и, запершись дома в кабинете, начинает работать над давно пылящимся в нижнем ящике стола черновиком рукописи по истории монетного обращения в Западной Сахаре.

– Известно, что когда стадо баранов ведут на бойню, – зазвучал над аллеей спокойный, но отчетливо слышимый голос, – впереди обычно пускают козла-провокатора, чьей задачей является довести предназначенных на убой до места и вовремя очутиться в стороне, – он усмехнулся. – Что ж, с ролью баранов вы справились неплохо...

Пришелец как-то внезапно оказался возле сидящего на асфальте бородатого парня, со страхом уставившегося на него.

– Да и козел-провокатор попался неплохой, – от резкого рывка свитер бородатого с треском порвался, обнажив подкладку с пришитой красно-зеленой бумажкой. Странный человек аккуратно отделил ее от материи и поднял над головой. – Можете убедиться сами – вот удостоверение сотрудника Службы Общественных Дел! – В его голосе зазвучал металл. – Вы шли за человеком, чья задача – спровоцировать вас на беспорядки и дать повод для применения силы. Есть люди, стремящиеся закрутить в стране гайки, им не хватало только повода. И вы им такой повод дали... почти.

Он скомкал удостоверение и бросил его на землю.

– А пока что ваша кипучая энергия привела только к бессмысленной смерти ни в чем не повинного человека.

Чужак подошел к кровавому пятну на асфальте, лишь контурами напоминавшему бывшее человеческое тело, и некоторое время постоял над ним, опустив голову.

– Впрочем, такую же судьбу уготовили многим из вас. Если бы не вмешались Хранители, – он приложил правую руку к левому плечу, и над ним засветилась уменьшенная копия шара над машиной, – ваши трупы хорошо помогли бы тем, кого вы так не любите. Права – вещь хорошая, но отстаивать их надо уметь.

В полной тишине он неторопливо отошел к своей загадочной машине и опустился на водительское место, и отверстие в корпусе тут же заросло. Желто-синяя сфера над машиной погасла. Аппарат развернулся на месте, задрал в небо нос и, словно прыгнув с места, растворился в лучах солнца.

И тут же ректор почувствовал, что наваждение рассеялось. Какое именно наваждение, он не знал, что не помешало ему заплакать от облегчения.

Люди недоуменно оглядывались по сторонам, пытаясь по лицам окружающих прочитать, что же случилось на самом деле. Вдали на дороге завывали сирены. Приближались полицейские машины, машины скорой помощи, машины с телевидения, машины официальных чинов, машины всех тех, кто собирался извлечь максимальную пользу из запланированной трагедии. Под приближающийся вой у ректора окончательно ослабели ноги, и он сел прямо на холодный шершавый гранит крыльца.

Скорее всего, ему оставалось ректорствовать всего несколько дней – пока наверху не сообразят, кого следует назначить козлом отпущения. Но, по крайней мере, он не войдет в историю первым ректором Семеновки, допустившим массовую гибель своих студентов.


24.10.1581, вторник


– Ты по-прежнему считаешь происходящее допустимым? – голос Джао сух. – Десятилетиями мы не высовывали носа на поверхность, не допускали утечек, маскировались, как заяц посреди стаи голодных волков. А теперь всем вдруг вступило в голову, что мы должны выйти из тени. Последствия...

– Последствия давно просчитаны! – горячо обрывает его собеседница. – Ты знаешь, что наше раскрытие неизбежно! Не сейчас, так через год или два, но нас все равно вычислят и раскроют. Мы же уже все согласились, что лучше сделать процесс контролируемым! Зачем ты снова возвращаешься к теме?

– Затем, что мы сделали ошибку, Суоко, – Джао яростно трет лоб, взбивая складки-морщины на темно-шоколадной коже. – Серьезную, если не фатальную. И она дорого нам обойдется. Ростания не готова к нашему появлению.

– Ты слишком много занимаешься теоретической экономикой и политикой, – качает головой Ведущая Совета. – Мир отличается от твоих красивых бумажных схем. Ростания давно созрела для нашего появления, да и времени на размышления не осталось. Встраиваться в систему надо сейчас. Через год станет поздно. Ты хочешь довести дело до тотального краха и гражданской войны? Или не веришь прогнозам Робина?

– Я верю своему опыту, – желчно огрызается южанин. – По-твоему, раньше не случалось кризисов, подобных нынешнему? Еще как случались, даже похуже. И всегда мы умудрялись влиять на ситуацию, оставаясь в тени. Я продолжаю утверждать, что мы ошибаемся...

– А себя полагаешь единственно правым? – Суоко оскорбленно выпрямляется в кресле, ее скуластое лицо – глубокие тени под воспаленными от недосыпа глазами – полыхает возмущением. – Никто не безгрешен, ошибается даже Робин. Но большинство не может идти не в ногу с одиночкой. Джао, тебя уважают. Ты старейший действующий член организации. Твое мнение чрезвычайно ценно, и твоя высочайшая квалификация социопсихолога сомнению не подвергается. Тебя внимательно слушают, куда внимательнее, чем остальных. Но авторитет не означает постоянной правоты. И если новая тактика единогласно поддержана всеобщим голосованием, стоит задуматься даже тебе.

– Не единогласно. Пять голосов против, включая мой. И я думаю над проблемой куда дольше, чем все вы... – Джао осекается и машет рукой. – Ладно. Не стоит толочь воду в ступе. Прости за брюзжание. Устал я, ох, устал...

Ведущая задумчиво кивает головой. Она встает из кресла и начинает молча расхаживать по комнате. Затем подходит к окну и касается клавиши рекреационной системы, включая трансляцию внешнего пейзажа.

– Да, все мы устали, – вздыхает она, прижимаясь лбом к экрану, за которым – мертвая лунная поверхность с сияющим высоко в черном небе голубым диском Малии. – И система подбора кандидатов чем дальше, тем больше меня беспокоит. Не верю я, что Робин не может найти хотя бы десяток новобранцев по естественным причинам. Последний новичок – первый за несколько лет, да и тот зеленый мальчишка. Храбрый мальчик, да, и умом не обижен, но все-таки мальчик. Двадцать пять лет...

– Ну да, ты у нас совсем старушка, – широко ухмыляется негр, скрещивая руки на груди. – Аж сорок три года стукнуло. Но насчет Робина ты права. Фильтрами подбора кандидатов никто никогда не занимался, даже Лангер их трогать опасается. Кстати, идея. Вот и задачка для... как его... Семен?

– Даллас Семен Франкович, – подсказывает Ведущая. – Он выбрал псевдоним "Тилос".

– Да, спасибо. В общем, вот и задание для него. Он ведь у нас математик по образованию?

– Нет, машиностроительный факультет заканчивал на Мокольских прикладных курсах.

– Неважно. Раз сопромат сдавал, с матанализом и алгеброй в ладах, а от них и до теории алгоритмов рукой подать. Пусть посмотрит, что творится в потрохах комплекса. В режиме доступа только на чтение, разумеется. Ему все равно работу с Робином осваивать, пусть и потренируется заодно, а мы с Лангером поможем. Возможно, свежему взгляду что-то да откроется. Правда, раньше через полгода результатов не стоит ожидать даже в самом оптимистичном варианте.

– Пусть... – вяло кивает головой Суоко. – Думаю, никто не станет возражать. Что там по твоему проекту?

Джао откидывается на жесткую спинку, закладывает руки за голову.

– В процессе... – хмыкает он. – Еще пара месяцев уйдет. Времени нет толком взяться. Но чем дальше я в материалы влезаю, тем интереснее. Представляешь – полностью искусственное тело, которое натягиваешь на себя как перчатку! Быстрое, сильное, саморегенерирующее, никогда не устающее... Масса возможностей! И безопасность – ты сам лежишь в кресле оператора на Базе, а кукла гуляет по миру.

– Помню, уже рассказывал, – на лице Ведущей появляется скептическое выражение. – Ты в главном разобрался? Обратная связь?

– Разобрался, разобрался... – рассеянно бормочет Джао. – Все просто. Обратная связь жестко контролируется, отрицательные воздействия на психику оператора исключены. Безопаснее, чем наши челноки. Разумеется, нужно копать дальше, но в общих чертах все понятно.

– Хорошо! – Ведущая припечатывает ладонью по подлокотнику. – Продолжай исследования, и постарайся ускорить темп. Ох... не нравится мне происходящее.

– А? – бровь собеседника лениво ползет вверх. – Ты о чем?

– Да все о Робине, – Ведущая яростно трет ладонью глаза. – Ну сам посуди – наше могущество основано на одном-единственном артефакте, на неизвестно кем, неизвестно где и неизвестно для чего созданном комплексе, то ли разумном, то ли не очень. Кто его создал? Кто создал Архив? Как они связаны? Случайно ли мы нашли их? Лангер упоминал что-то о зачатках свободной воли – а вдруг он просто откажется повиноваться? Решит управлять всем сам?..

– Сколько времени работал – и все оставалось в норме, – отмахивается Джао. – И еще тысячу лет проработает без сучка без задоринки, я надеюсь.

– Нерабочий фильтр подбора кандидатов может оказаться только первым звонком. Иногда мне становится страшно, – Суоко словно не слышит собеседника. – Я просыпаюсь посреди ночи и думаю, что он такое и откуда взялся. Я не понимаю его. Я мирюсь с его существованием, с тем, что он краеугольный камень в нашей системе, но не понимаю. Нельзя иметь дело с тем, что не понимаешь, такое плохо кончается...

– Расслабься, – Джао встает с кресла, приближается к Ведущей и кладет руку ей на плечо. – У тебя переутомление. Ты слишком долго сидишь на химии, тебе нужно как следует отоспаться. Может, возьмешь отпуск на несколько дней? В Душтабе такой пляж, такое море!..

– Спасибо, Джао, не стоит, – Ведущая качает головой. Ее взгляд снова становится жестким и властным. – Ладно, хватит разговоров. И так полчаса потратили, чтобы поругаться на постылую тему. Извини, дела...

Негр распрямляется и потягивается.

– У меня тоже, – соглашается он. – Суоко, я тебе вот что хочу сказать. Не пытайся тащить на своих плечах весь мир. Ты взрослый человек и должна понимать, что такое невозможно. Пожалуйста, не забывай, что общество нельзя осчастливить силой.

– Я в курсе.

– И не забывай, что мнение одного человека – да и нескольких десятков – вовсе не обязательно истинно. Даже если ты искренне веришь, что иных путей нет, не факт, что ты права.

– Спасибо, Джао, я помню прописные истины, – в голосе Ведущей проскальзывает холод. Хранитель заглядывает ей в глаза, пожимает плечами и отворачивается.

– Рад за тебя. Тогда я пойду, пожалуй, и перестану тебя отвлекать, – сообщает он в пространство. – Спасибо, милая, что выслушала. Еще увидимся сегодня.

Дверь бесшумно зарастает за ним. С минуту Суоко бездумно смотрит на нее, затем шевелит в воздухе пальцами.

– Робин, вывести на монитор рабочий стол. Отчет по форме тридцать пять дробь два, с самого начала.

– Да, Суоко. Запрошенный отчет, просмотр с нулевой отметки...


27.10.1581, пятница


Широкая лестница сверкала свежевымытой чистотой. Облицовывавшие ее плитки шлифованного гранита, казалось, сияли своим внутренним светом. Обожают же в высшем свете лестницы, мрачно подумалось Олегу. Широкие, узкие, гранитные, мраморные и просто бетонные. Интересно, почему в высоких сферах не любят лифты? Или они так форму поддерживают, каждый день на третий-четвертый этаж пешочком пробегая? И то сказать, работенка у начальствующих лиц вредная, весь день в душных кабинетах. Никакой физической нагрузки.

Олег опасливо попробовал ногой первую ступеньку, спиной чувствуя подозрительный взгляд вахтера. Несколько дней назад, поднимаясь по похожей лестнице, он с непривычки оскользнулся на гладком мраморе и крепко приложился затылком к лестничной площадке. Хорошо хоть не на самой лестнице навернулся! С тех пор, встречаясь с незнакомым материалом, предназначенным для поддержания тел государственной важности, Олег сначала пробовал его ногой, примеряясь к скользкости. Где же я читал про госстандарты и технику безопасности, запрещающие мрамором пол покрывать?..

Сначала осторожно, затем все увереннее Олег пошел, а потом даже поскакал по лестнице через две ступеньки. Переживший три поколения обитателей Канцелярии, ранее вполне солидного учреждения, пожилой дед-вахтер у входа неодобрительно покачал головой и снова повернулся к дубовым панелей входных дверей. Блюдя порядок в своем заведении, он с ностальгией вспоминал недавние, но уже, кажется, канувшие в лету времена, когда створки турникета парадного входа пропускали лишь солидных людей. Людей, знающих себе и другим цену, а не проходимцев, как тараканы во множестве повылезавших из самых невероятных щелей в последние смутные годы. Охранники же с разрядниками, сидящие в неглубоких нишах по сторонам холла, даже не пошевелились с тех пор, как поняли, что посетитель не является террористом и даже, на худой конец, хулиганом. Караул откровенно уставал.

Видимо, лицо, соблаговолившее лично рассмотреть нового рекрута, относилось к начальству, коему для поддержания авторитета надлежало располагаться именно на втором, а не, скажем, на пятом уровне сих покоев. Гранит перешел в мрамор, мрамор – в ковер, и ноги Олега утонули в глубочайшем ковре. Он с уважением покачал головой. Ворс такой длины рос на коврах далеко у не всех людей, полагающих, что умеют жить – а таких Олег насмотрелся. Он и свою квартирку считал вполне достойным местечком, пусть и холостяцким. Но вся ее обстановка, включая гордый кедровый сервант из знойного Барамбато и импортный телевизор с кнопочным переключателем программ, собранный в Килиманджаро, бледнела перед одной только ковровой дорожкой в распахнувшемся перед ним коридоре.

Апартаменты под номером пятнадцать располагались в дальнем конце крыла, почти у самого торцевого окна, так что по пути к ним посетителям приходилось топать мимо ряда тяжелых черных кожаных дверей без табличек, с одними номерами. Из-за дверей не доносилось ни звука. Мрачный коридор производил гнетущее впечатление, и Олег поторопился побыстрее форсировать его и добраться до входа в нужный кабинет. Нерешительно постучав – мягкая обивка, разумеется, гасила стук, но на всякий случай протокол соблюсти стоило – он потянул дверь на себя. Противу подсознательного ожидания, за ней оказалась вполне прилично освещенная приемная с очень даже холеной длинноногой секретаршей, восседающей за столом, заваленным импортной из Сахары электрической пишмашинкой, помадой, скоросшивателями, бумагами, электрочайником, дамским журналом "Самаритянка" и прочими необходимыми в секретарском быту мелочами. На посетителя она среагировала, мгновенно надев на лицо ослепительнейшую улыбку, соскочив со стула и направившись к открывшейся двери, протягивая руки как бы для того, чтобы обнять дорогого гостя. Впрочем, объятие не состоялось, о чем разочарованный Олег горько пожалел. Радушная секретарша лишь заботливо подвела его к глубокому кожаному, как и дверь, креслу, рядом с которым стоял столик, сервированный для чая.

– Проходите, проходите, Олег Захарович, – щебетала она. – Павел Семенович вас уже заждался, прямо уже извелся весь, все спрашивает, а где там у нас господин Кислицын, не появлялся ли? – Она шаловливо подмигнула, как бы приглашая оценить шутку. – Присаживайтесь вот пока в кресло, чайку себе налейте, – на столике уже возник неведомо когда вскипевший чайник, – а я пойду шефу доложу.

Она направилась ко второй двери, которую для разнообразия обтягивала белая кожа, покачивая мускулистыми бедрами, затянутыми в сетчатые колготы. Олег залюбовался ей. Умеют же, сибариты, обслугу себе подбирать, с завистью подумал он. Интересно, тот старикашка с вахты, что ли, предупредил о моем приходе?

Кто же все-таки хозяин такого шикарного кабинета? Неужто?.. Да нет, слишком много чести. Или все-таки?..

Олег налил себе кипятка в стакан, бросил в него ложку настоящего молотого кофе, кусок сахара и принялся осматривать окрестности, пытаясь проверить свою гипотезу. Обычная приемная для такого чиновника. ("А много ли ты их раньше видел, приемных больших шишек?" – кольнула его ехидная мысль.) Простор­ную комнату ожидания декорировали лишь портьеры и портреты отцов-основателей. Ничего нестандартного, бросающегося в глаза. Ничего, что могло бы выдать вкусы своего хозяина. Ничего, что могло бы ответить на крайне интересный вопрос: тот Павел Семенович или не совсем?

Тем временем секретарша выскользнула из-за белой двери и пристроилась на свое место, перекладывая на столе бумажки и изредка посверкивая на Олега глазами из-под накрашенных ресниц. То ли приглянулся он ей, то ли присматривала, чтобы не сунул в карман казенную ложку или подстаканник. В молчании прошло несколько минут. Интересно, сколько времени данное конкретное Лицо считает необходимым выдерживать посетителей в предбаннике? И о чем бы с секретаршей потрепаться? Как всегда, ничего, кроме погоды, в нужный момент в голову не лезет. Не о поставках же шкафов и стульев для нужд Комстроя с ней говорить...

Когда молчаливое ожидание стало для Олега невыносимым, на столе у секретарши наконец звякнул и неразборчиво забормотал интерком. Прислушавшись к нему и что-то тихо ответив, та снова расцвела улыбкой и сообщила Олегу:

– Павел Семенович готов принять вас, Олег Захарович. Прошу, – она показала на начальственную дверь. – Проходите, не стесняйтесь.

За дверью царил полумрак. Даже не полу, а почти полностью мрак. Типа, сходка подпольщиков борьбы с ненавистным жандармским империализмом. Интересно, почему заговорщики так не любят нормальное освещение? Если что, то по голосу и кабинету их всегда опознают, разговору освещение не помогает и не мешает, прокламацию – и ту нормально не зачитаешь, а вот за стулья цепляешься. Сдержанно ругнувшись и на ощупь подняв отлетевшую банкетку, Олег вгляделся в темноту. Где-то впереди маячил массивный стол из неизвестного материала, из-за которого доносилось приглушенное сопение. Очевидно, хозяин кабинета тоже пытался разглядеть гостя. Через какое-то время законы природы и оптики победили правила конспирации, и на столе загорелась настольная лампа, направленная, разумеется, в глаза гостю. В лучших традициях, так сказать.

– Ну, проходи, садись, раз пришел, – приказал сипловатый баритон, очевидно, принадлежащий конспиративному Павлу Семеновичу. – Кресло справа, авось не промахнешься. Где ты такого откопал?

Последний вопрос относился, видимо, уже не к Олегу, поскольку на него как-то даже неприлично живо откликнулся голос Прохорцева.

– Вот, Пал Семеныч, Кислицын. Из Комитета по строительству, – судя по некоторым ноткам, в присутствии хозяина обычно развязный Прохорцев чувствовал себя не в своей тарелке. – Формально отвечает за снабжение сырьем предприятий особого подчинения, фактически занимается обеспечением деятельности хозяйственных служб. По службе – только положительно. С родословной... кхм, с родословной и происхождением все тоже вроде бы... Из рабочей семьи, родители, правда, уже скончались, как ни жаль, да, близких родственников нет. Общую ситуацию знает и понимает правильно. В общем, наш человек!

Прохорцев конфузливо хмыкнул, как бы устыдившись своего энтузиазма. Несколько секунд в кабинете царила тишина.

– Ну, наш человек или не очень наш, или даже совсем не наш, мы еще посмотрим, – снова прорезался сипловатый голос. – Хорошо посмотрим, тщательно. Ты, Сеня, человек увлекающийся, вдумчивости тебе не хватает, глубины, – в голосе зазвучали осуждающие нотки. – Так что тебе доверять нельзя, а вот проверять все равно приходится.

Голос хохотнул своей шутке.

– Кислицын, говоришь, а? Кислицын, значит... Ты зачем сюда пришел?

Поскольку Прохорцев не отреагировал на вопрос, Олег решил, что отвечать придется самому.

– Уберите, пожалуйста, лампу, – небрежно бросил он. В темноте было слышно, как Прохорцев гулко сглотнул от неожиданности.

– Чего-о? – лениво удивился голос. – Чего ты сказал?

Проскользнувшие ошарашенные нотки, которые ему так и не удалось полностью замаскировать, показали Олегу, что эффект внезапности достигнут. Пора хватать быка за рога. Ощущение "пан или пропал", не покидавшее его последние дни, внезапно обострилось до предела. Ну, друг милый, нонешним вечером ты либо станешь либо кьянти бутылками в ресторане хлестать, либо баланду на нарах хлебать. Все сходится. Если передо мной не господин Шварцман собственной персоной, я готов свой галстук сжевать! Интересно, откуда во мне такой азарт? Вроде как сроду в игроках не ходил, да и среди родственников сей грех не числился. Не про тебя азартные игры, Олежек – забыл, почему уже три месяца без своей машины ползаешь? Ну да шестерить у них, как тот же Прохорцев, я не намереваюсь.

– Уберите, пожалуйста, лампу, – спокойно повторил он. – Глаза режет. Не слишком удобно мне так разговаривать. Да и вам, наверное, тоже.

После непродолжительной паузы настольная лампа погасла, и под потолком вспыхнула люстра. Таинственная средневековая ложа сразу же превратилась в обычный кабинет высокопоставленного чиновника – Треморов в дубовой раме на стене, Т‑образный стол, несколько кресел и стульев, тяжелые гардины на окнах. Во главе стола сидел, небрежно развалясь в глубоком вращающемся кресле – Олег снова ощутил острую зависть, сравнив его с теми, что доставал по большому блату – грузный мужчина лет пятидесяти с небольшим. Имел он отвислые щеки, красный нос любителя горячительного и маленькие, но неожиданно умные глазки, рассматривавшие Олега с видимым интересом. Видно, что его можно обвинять в каких угодно пороках, но только не в глупости. В яблочко, Олежка, ты всегда был умным мальчиком! Интересно только, зачем ты потребовался всемогущему начальнику Канцелярии?

– Так удобнее? – осведомился Шварцман Павел Семенович. Видимо, шок от удивления успел пройти, и нотки в его голосе проскальзывали уже ехидные. Он походил на сытого кота, забавляющегося с ненароком пойманной мышью.

– Да, спасибо, – также спокойно ответил Олег. – Так гораздо лучше. Большое спасибо.

Он усилием воли сдержал зарождавшуюся где-то под лопатками нервную дрожь. Пора сбавлять тон. Не стоило с самого начала позволять сесть себе на шею, но и переигрывать тоже нельзя. Балансируем, так сказать, на лезвии бритвы. Я не партизан-народник на допросе, в голос проклинающий злобных сахарских интервентов, а человек разумный и сговорчивый несмотря на чувство собственного достоинства. Так меня и воспринимайте.

– Я пришел сюда потому, что вы меня вызвали. Позавчера господин Прохорцев позвонил и сказал, что меня ждет очень важная встреча. Судя по голосу, он приглашал меня на прием к самому Народному Председателю, – Олег слегка улыбнулся, как бы иронизируя над истовостью Прохорцева, но и в то же время поощряя ее. – Я пришел. Я поступил неправильно?

На несколько секунд в комнате воцарилась напряженная тишина, лишь сопел начальственный толстяк в кресле. Он внимательно рассматривал Олегово лицо, как бы пытаясь найти в нем следы тайных умыслов, которые, как известно, есть вымыслы без замысла. Или как-то так. Экзаменуемая часть тела оставалась более-менее спокойной, конечно, насколько возможно в подобной ситуации, так что решение толстяк принял в пользу – пока что в пользу – Олега.

– Вон стул, – он ткнул перед собой толстым коротким пальцем. – Что встал как памятник? Я же сказал – садись. Поговорить надо.

Он подождал, пока Олег устроится на творении отечественной мебельной промышленности, обитом подделкой под бархат, и примостит у ножки свой дипломат. Чемодан он в последний момент решил прихватить для солидности и теперь сильно жалел, поскольку на коленях его держать неудобно, а стоять вертикально на полу пустое бумаговместилище решительно отказывалось.

– Звать меня Пал Семеныч, фамилия пока необязательна, должность у меня солидная, но сейчас тоже неважная, а разговаривать мы станем о политике, – хозяин кабинета язвительно ухмыльнулся. – Ты меня не знаешь, зато мы, – он сделал ударение на "мы", – знаем тебя очень хорошо. Знаем, где родился, как учился, что на обед любишь есть и сколько раз в день в сортир бегаешь, – язвительная усмешка плавно перетекла в сальную. – В общем, знаем мы тебя лучше, чем ты сам, так что тебе и лампу в глаза направлять не надо, чтобы насквозь увидеть.

Пал Семеныч тяжело задышал.

– Душно здесь, – пояснил он в пространство, – вентиляция барахлит. Глядишь, еще астму заработаешь прямо на трудовом посту, – он поудобнее развалился в кресле, не отрывая от Олега буровящего взгляда. – Так о чем я? А, ну да, о политике. В общем, все мы о тебе знаем, орленок ты наш, только одного пока не понимаем, – он резко наклонился вперед. – Почему ты сюда пришел?

Слегка опешивший Олег заморгал глазами. От тона, которым был задан последний вопрос, у него между лопаток забегали мурашки. Вот докопался мужик, мелькнула мысль, прямо следователь на допросе. Впрочем, почему "прямо"? Он и есть следователь. Едва ли не главный в стране. Сейчас вот меня расследует потихоньку, и найдут завтра Кислицына Олега Захаровича, жертву разбойного нападения, где-нибудь за городом. Начальник Канцелярии, по слухам, шутить не любит, исповедуя принцип "нет человека – нет проблем". Если чем не понравлюсь – мертвые свидетелями не бывают. Сомнительно, конечно, что я как свидетель кому-нибудь нужен: даже Служба Общественных Дел без особой нужды с КНП не свяжется, а больше-то и некому. Ну, значит шлепнут для перестраховки. Так что крутись, дорогой ты мой, как червяк на сковородке.

Олег тоже слегка подался вперед.

– Потому что надоело мне быть старшим помощником младшего ассенизатора, – отрезал он. Он с удовлетворением заметил, как брови начальственного Пал Семеныча поползли вверх. – Я в последний раз повышение получил три года назад, и с тех пор хорошо уяснил – никуда с нынешней должности уже не денусь, – Олег набрал в грудь новую порцию воздуха. – Есть у меня в личном деле запись. "Полностью соответствует своему служебному положению", так она звучит. Знакомый кадровик посочувствовал, показал. Вы, Павел Семенович, сами понимаете...

Он с удовлетворением заметил, что толстяку понравился новый доверительно-обиженный тон. Главное, не кусаться все время и лизать хоть иногда!

– ...что с такой записью... хм. В общем, про карьеру можно забыть. И ладно бы, если за дело, а то ведь начальник мой, Товстоногов, расстарался – не понравилось ему, что я как-то раз перечить посмел. Требовал от меня, знаете, сервиз ему найти...

– Дальше, – оборвал его хозяин кабинета, – про Товстоногова все ясно. Значит, начальство не любишь?

– Ох, да что вы, Павел Семенович, – почти искренне возмутился Олег, – при чем здесь начальство? Товстоногов наш...

– Да хватит тебе про Товстоногова! – раздраженно бросил хозяин. – Потом вон ему в жилетку поплачешься, – он кивнул в угол, где всеми забытый и одинокий сидел настороженный Прохорцев. Тот, как видно, переживал за своего протеже, но не смел вставить ни слова в его поддержку, подавленный авторитетом начальства. – Что тебе от нас-то надо?

– Мне? – Олег глубоко вздохнул. – Мне надо много. Вы меня нашли, не я вас, так что купить меня дорогого стоит. Зато и товарец получите неслабый, – он позволил себе слегка усмехнуться. – Снабженец-доставала с длинным острым языком, не любящий начальство – такие редко встречаются.

На сей раз он ухмыльнулся уже во весь рот, как бы приглашая присутствующих вместе посмеяться над нелепостью предложения. Затем, резко стерев с лица улыбку, он встал, подошел к столу и оперся на него, уставившись собеседнику прямо в глаза.

– Павел Семенович, вы прекрасно понимаете, что я пришел сюда не приятные беседы вести. А еще я прекрасно понимаю, чем визит для меня может кончиться. Расстрел за антигосударственную деятельность еще никто не отменял... господин Шварцман Павел Семенович. Кстати, я прекрасно знаю, кто вы. Или вы думаете, что настолько не известны людям? Давайте перестанем играть в кошки-мышки и перейдем к делу. Зачем я пришел, я объяснил. А чего ВЫ от меня хотите?

Какое-то время толстяк смотрел на него непонимающим взглядом, а затем захохотал. Смеялся он долго, взахлеб, на глазах у него выступили слезы, цветом же лица он стал напоминать вареного рака.

– Расс... расс... – он пытался и не мог выговорить слово. – Расс... трел!

Им овладел новый приступ хохота. Немного справившись с собой, он махнул рукой.

– Садись на место, пока ты меня до смерти не уморил! – Он зашелся в новом приступе смеха. – Ох, дружок, ну и насмешил же ты меня. Расстрел! – Он хихикнул еще раз. – Так уж и быть, расстреливать тебя, такого смелого и решительного, мы не станем. Пока не станем, во всяком случае. Чаю хочешь?

– Хо... хочу, – пробормотал Олег, плюхаясь обратно на свой стул. Реакция собеседника сбила его с толку, так что теперь он согласился бы и на стакан синильной кислоты. Интересно, пробился я или таки нет? Ох, ладно, сделал я все, что мог – лесть он любит, но не грубую. Надеюсь, я правильно его просчитал. Остается только положиться на фортуну. – Мне без лимона, если можно...


Когда за Олегом закрылась дверь, а секретарша унесла стаканы, Шварцман какое-то время барабанил пальцами по столу. Потом медленно повернул голову и взглянул на Прохорцева.

– Да уж, друг сердешный, нашел ты кадра, – процедил начальник Канцелярии сквозь зубы. – Нахальный – совсем как я в молодости. Неужто никто попроще под руку не подвернулся?

– Ну... – секретарь-референт скорчил неопределенную мину. – Наверное, можно найти кого-нибудь. Но вы ведь сами сказали – потребны молодые и самостоятельные, а самостоятельный и в тоже время тюфяк – либо оксюморон, либо сексот Дуболома. Парень еще молодой, так что пообломается, научится уважению...

– Да уж такой нау-учится... – протянул Шварцман. – Но чем-то паренек мне нравится. Он кстати, как, не того?.. Не гомик?

– Нет, Пал Семеныч. Проверяли его. Нормальный парень, с девицами романы крутит, только вот ни одна у него не задерживается.

– А чего ж тогда в тридцать пять даже не разведен ни разу? Принципиальный холостяк, что ли?

Прохорцев развел руками, всей фигурой излучая растерянное недоумение.

– Ну ладно, замнем пока. Женим, если приживется. Новую должность ему присмотрели?

– Да. Минтранс, начальник отдела общей статистики в департаменте грузовых перевозок. Образование вот у него не слишком подходящее, но там очень уж подходяще Птица на пенсию собрался. Заявление об уходе Кислицын по договоренности подаст завтра же, отработает на старом месте положенный срок – и начнет устраиваться.

– Значит, прямо Перепелкину в зубы... – начальник Канцелярии задумчиво почесал нос. – Добрый ты, Сеня, ох, добрый. Сожрут ведь паренька и не подавятся. Впрочем, если сожрут, то мне такие и не нужны. Но поторопился ты с договоренностями. А если бы он мне не понравился?

Прохорцев пожал плечами, демонстрируя легкое раскаяние.

– Всегда можно еще куда-нибудь задвинуть, – безразлично ответил он. – Можно и Дуболому сдать. То-то общаки порадуются брошеной кости...

– Тоже мысль, – согласился Шварцман. – Ладно, приглядывайся к нему, да помни – он на твоей личной ответственности. Все, пока свободен. Пойдешь через предбанник – передай Марице, чтобы через полчаса замов собрала на совещание.


28.10.1581, суббота


Двое сидят перед большим, на всю стену, экраном. Вернее, только один из них сидит, другой же оперся бедром о край пульта управления. Они молчат. Тот, что помладше – невысокий сухощавый парень лет двадцати пяти – внимательно смотрит на пульт и на экран, изучая. Второй, скрестив руки на груди и барабаня пальцами по бицепсу, думает о чем-то своем. Его взгляд обращен внутрь, так что когда сидящий наконец обращает на него внимание, он некоторое время не реагирует. Если бы в помещении использовались обычные лампы, то в полной тишине слышался бы лишь тонкий звон почти перегоревшей вольфрамовой нити. Но в помещении нет ламп накаливания. Мягкий, непонятно откуда идущий белый свет с легким желтоватым оттенком заполняет помещение. Кажется, будто в пасмурный, но не слишком, день неяркое осеннее солнце краешком глаза заглянуло в облачную прореху. Можно подумать, что светятся сами стены. Но на самом деле стены матовые, и если поднести к ним руку, то повернутая к стене ладонь окажется затененной.

Да и тишины в комнате нет. Если прислушаться, закрыв глаза и отрешившись от всех других чувств, в отдалении начинают звучать приглушенные голоса. Звонко смеется девушка, что-то возмущенно кричит мальчишка, гудит проезжающий автомобиль. А может, наоборот – не слышно ни голосов, ни звуков города, только шелестит июльская листва, насквозь пронзенная солнцем, и слегка журчит невидимый в кустах ручей, запруженный полусгнившим березовым стволом.

Стоящий открывает глаза и несколько секунд изучает терпеливо ожидающего ученика. Куратор кажется немногим старше сидящего, но только если не смотрит в глаза. Темное скуластое лицо, курчавые черные волосы, тяжелый взгляд исподлобья – тусклый взгляд старика, слишком многое повидавшего на своем веку. Усталый взгляд утомленного человека.

– Груда металла, которую ты с таким изумлением разглядывал последние пять минут – просто имитация, – Фарлет наконец нарушает молчание. – Просто тренажер для адаптации. В институте, в своей прошлой жизни, ты весьма неплохо справлялся с вычислителями, что сильно затруднит твое обучение. Основной твой недостаток – ты слишком много о них знаешь. Неспециалиста обучать приемам общения с Робином не в пример легче, чем тебя. Экран и клавиатура перед твоими глазами предназначены для упрощения адаптации тех, кто обладает определенными навыками работы с обычными машинами. Основам взаимодействия ты обучишься с помощью них, а дальше придется привыкать к основному способу общения с нашим титаном мысли.

– А что представляет из себя основной способ? – осторожно интересуется Семен Даллас, еще только начавший привыкать к новому имени – Тилос. Видно, что он и польщен похвалой, и обижен пренебрежительной оценкой своих знаний. Одновременно его раздирают желания оставаться корректным по отношению к наставнику и показать, что и он не лыком шит. Фарлет улыбается уголком рта.

– Обычно вся необходимая информация транслируется прямо в органы чувств, в первую очередь на сетчатку глаз и барабанные перепонки. Ты словно видишь картинку, наложенную на реальный мир, и слышишь то, что недоступно другим. Управление системой осуществляется с помощью мышечной моторики лица, горла и пальцев – интерфейс Робина воспринимает нервные импульсы и реагирует на них соответственно. Очень удобно, хотя для тебя необычно. Требуется определенный навык, чтобы одновременно воспринимать окружающую действительность и информационную картинку. Тебе придется научиться непринужденно болтать о погоде с пожилой дамой, строить глазки крутящейся неподалеку ее внучке и одновременно просчитывать наилучшую баллистическую траекторию для кружки с пивом в направлении башки хулигана, пристающего к девушке неподалеку. Так что развивай внутреннюю многозадачность. Так, ладно. Пора начинать занятие.

Он щелкает пальцами. На экране плывут, перемешиваясь и извиваясь, полосы всех мыслимых оттенков. Если долго всматриваться в игру красок, то начинает кружиться голова, и можно представить себя летящим над Большой Долиной Пальдеры в час, когда свет заходящего солнца многократно преломляется в атмосфере. Фарлет на мгновение прикрывает глаза, избавляясь от воспоминаний.

– Твоим первым упражнением станет управление цветом, – продолжает он. – Затем поиграешься в простенькие игры типа гонок на рисованных машинках, попрактикуешься в работе с геокартой – в общем, Робин тебе программу озвучит. Для контакта с системой есть две рукоятки, – Фарлет слегка постукивает пальцем по ближайшей. – Они слегка влажные. Так и задумано для обеспечения лучшей проводимости нервных токов. В первые несколько дней управляй машиной, держась за них. Ты попытаешься настроиться на Робина, Робин – на тебя. Когда вы привыкнете друг к другу, необходимость в физическом контакте отпадет. Такова цель первого этапа твоего обучения. Вопросы?

Сидящий в кресле молодой парень протягивает руку и осторожно касается одной из рукоятей. Слабая вибрация на мгновение пронизывает его пальцы и исчезает. Линии на экране слегка вздрагивают и снова продолжают свой медленный танец. Ученик изучающе смотрит на них, затем на наставника.

– Учти, – добавляет тот, – что с непривычки у тебя станут сильно уставать мышцы, в том числе мышцы глаз, головы и шеи, что может спровоцировать головные боли. Робину достаточно намека на движение, чтобы выполнить команду, но новичкам требуется время, чтобы перестать на самом деле задействовать мускулы. Не переусердствуй. Не дольше пятнадцати минут за раз, потом перерыв с разминкой не менее десяти минут. Ясно?

– Вроде бы... Фарлет, можно вопрос?

– Да, разумеется. Я же твой куратор. Работа у меня такая – на твои вопросы отвечать.

– Каким образом сигналы с нервов снимаются без непосредственного контакта?

– Хм. Хотел бы я сам знать!

– Э-э... не понял?

– Тилос, мы не имеем ни малейшего представления о том, откуда взялся Робин и как устроен. Он сотрудничает с нами и беспрекословно нам подчиняется, но на вопросы почти не отвечает. Возможно, и сам не в курсе. Единственное наше предположение – что он порождение инопланетян. Технологии, на которых он построен, настолько же непостижимы для нас, как авианосец – для островного дикаря. Что касается твоего вопроса, то мы знаем, что после инициации вокруг Хранителя можно обнаружить следы слабой электрической активности. Цанцан, один из старых Хранителей, предположил, что мы постоянно находимся в чем-то вроде кокона из электромагнитного поля, но как он генерируется и поддерживается, выше нашего понимания.

– То есть... Хранители пользуются чем-то, чего не понимают?

– Да. Грубо говоря, мы нажимаем на кнопку черного ящика и получаем ожидаемый результат: челнок, модуль лунной базы, "жучок" в телефоне или что-то еще. Многим такое не нравится, но выхода нет – либо мы используем Робина, либо бросаем его, и тогда он попадет в еще чьи-то руки. В его памяти не содержится ни научной информации, ни способа его уничтожить. Мы даже не знаем, где он находится и где производятся наши волшебные вещички. Они просто появляются.

– А главный вычислительный центр? Здесь, на базе? Я думал...

– Нет, разумеется. Та аппаратура – всего лишь локальное хранилище данных. Ты разве не обратил внимание, что там стоят обычные сахарские "Ойпиэны"? ВЦ создали три года назад, чтобы переносить в него полученные от Робина знания на случай, если он внезапно сломается или выйдет из подчинения. Резервная копия, так сказать, не более. Глупость, конечно. Если с Робином что-то случится, базе тут же придет конец, но некоторым так спокойнее. Нет, все, что у нас есть осязаемого – один портативный терминал, с которого в сорок девятом началась история Хранителей, тот самый "белый камень", который я показывал тебе в первый день. Где расположен сам Робин, мы понятия не имеем. Все, что он сообщает – "за пределами планетарной системы". Мы видим только автоматические устройства, обслуживающие базу.

Молодой Хранитель откидывается на спинку кресла и глубоко задумывается. Старший не нарушает его раздумья. Он помнит, каким шоком для него стало знание о Робине двенадцать лет назад. Пусть мальчик осознает все как следует.

– Фарлет, – наконец нарушает молчание Тилос, – но разве не опасно использовать вещи, назначения которых не понимаешь? Вдруг... вдруг инопланетяне ставят над нами какой-то эксперимент? Или хотят вот так, исподтишка, завоевать Малию?

Несколько секунд наставник изумленно смотрит на него, потом запрокидывает голову и громко хохочет. Молодой человек с обиженной миной скрещивает руки на груди и отворачивается к экрану.

– Извини, – отсмеявшись, машет рукой Фарлет. – Чего угодно я ожидал, но не такого. Совсем забыл, что в последнее время в Ростании начали потихоньку переводить сахарскую фантастику. Не обижайся. Тилос, если бы существа, способные создать Робина, хотели завоевать Малию, то давно бы завоевали. Даже сам Робин вполне способен самостоятельно управлять нашими челноками, знаешь ли, а одного челнока хватит, чтобы справиться с объединенной армией Сахары и Ростании. На что же способны реальные инопланетяне, остается лишь догадываться. Вот насчет экспериментов ты прав. Есть мнение, что нас могут изучать извне. Кому и зачем потребовались такие оригинальные методы – загадка, не имеющая пока ответа. Но не забивай голову. В последние дни на тебя свалилось и так слишком много впечатлений. Освоишься немного, тогда и начнешь исследовать тайны мироздания.

– Вероятно, да, – вздыхает тот, кто еще две недели назад носил имя Семена Франковича Далласа. – Голова идет кругом.

– Не пытайся освоить сразу все, – советует куратор. – Стресс для первых месяцев естественен. Потом станет легче. Пока что сосредоточься на текущих задачах. Освоить контакт с Робином для тебя важнее всего. Ну, занимайся, а мне пора по делам.

Он слезает с пульта и шагает в сторону двери.

– Подожди! – вскидывается Тилос. – Я... я хотел спросить еще...

– Да?

– Фарлет, обучение – это хорошо, но что конкретно я должен делать как Хранитель?

– Плохой вопрос, Тилос, – легкая тень пробегает по лицу наставника. – Тебе же говорили, Хранитель – вольная птица. Ты должен пытаться сделать мир немного лучше, но как – тебе виднее. У тебя полностью развязаны руки. Пока ты стажер, за тобой присматривают, чтобы ты не пытался пробивать лбом стены, но в целом ты сам по себе.

– Но... разве не опасно давать в руки человеку такие возможности и говорить "делай что хочешь"?

– Обычному человеку – опасно. Но ты Хранитель. Робин не отбирает новых членов организации просто так, случайным образом. Ты обладаешь главным: чувством ответственности за свои поступки. Ну, и голова у тебя на плечах имеется. Мы верим в тебя так же, как и в каждого из нас.

– Слишком большая ответственность, Фарлет, – молодой человек яростно трет глаза. – А если я ее не оправдаю?

– Поскольку задаешь такие вопросы, оправдаешь. И привыкай к самостоятельности. Но ты, кажется, боишься предстоящего занятия – или что ты так оттягиваешь его начало?

– Я? – оскорбленно распрямляется Тилос. – Да чего тут бояться?

– Ну, тебе виднее, – куратор пожимает плечами. – А если не боишься, приступай. Начни с простого. Попытайся управлять цветами на экране просто усилием воли и посмотри, что получится. Не надейся, сразу у тебя ничего не выйдет. Я сильно удивлюсь, если ты чего-то достигнешь раньше, чем через час, а скорее – через день. Дерзай. И не забывай о перерывах.

Наставник замолкает. Потом, как будто вспомнив, спрашивает:

– Еще вопросы?

Стажер раскрывает было рот, но неожиданно осекается, всматриваясь в лицо наставника. Затем усмехается уголком губ.

– Я постараюсь привыкнуть к самостоятельности, Фарлет. Тем не менее, ты мой куратор, и твоя работа – вытирать мне нос хотя бы на первых порах. Если я управляю вычислителем, – он мотает головой в сторону экрана, – мыслью, то зачем здесь клавиатура?

– Работает только тренажер – экран и рецепторы биотоков. Все остальное – муляж. Чтобы не испугать тебя с самого начала, – неожиданно он подмигивает. – Ладно, я пошел.

Наставник отходит к двери.

– Как добраться до своей комнаты, ты знаешь, а если заблудишься – поможет Робин. Здесь, на базе, можешь просто позвать его вслух, и он откликнется. Успехов.

И дверь закрывается за ним.

Тилос неподвижно сидит в небольшой светлой комнате, прислушиваясь к окружающей его странной тишине, и смотрит на переливающиеся разноцветные пятна на экране, медленно дрейфующие во всех направлениях и складывающиеся в удивительные геометрические узоры. Тихо, и только далеко в бездонной тишине звонко смеется девушка или журчит ручей, запруженный полусгнившим березовым стволом. И снова тишина, только медленно журчит серый туман, где-то очень далеко неспешно переливающийся из ложбины в ложбину.


12.11.1581, понедельник


– Значит, Кислицын, опыта работы у тебя никакого?

Господин директор департамента грузовых перевозок нахмурился. Его массивная физиономия приняла насупленно-обиженное выражение, словно новый подчиненный чем-то его обидел.

– Да, Джош Исаевич, – кротко согласился Олег. Он сидел на неудобном стуле сбоку Т-образного стола, закинув ногу на ногу, и из-под полуприкрытых век изучал нового начальника. – В области сбора и обработки статистики – никакого. Но я быстро учусь, и под вашим чутким руководством скоро его наберусь.

Какое-то время Цибко сверлил его тяжелым взглядом, склонившись вперед и тяжело облокотившись о столешницу. Ну что уставился, родной? В курсе я и взаимоотношений господ Перепелкина и Шварцмана, и что министр транспорта на стороне Перепелкина играет, тоже осведомлен. Только отделы общей статистики в министерствах не тебе подчиняются и даже не Чукре, а Канцелярии, так что хоть до вечера гляди, все равно не сбегу.

– Наберешься, куда денешься, – наконец пробурчал Цибко. – Уж мало не покажется. Куда тот бездельник запропастился?

Словно в ответ на его слова в дверь торопливо постучали, и в приоткрывшуюся створку проскользнул маленький неприметный человечек неопределенного возраста. Его мешковатый костюм и тщательно прилизанные поверх растущей плеши волосы сразу вызвали у Олега чувство смутной неприязни.

– Вызывали, Джош Исаевич? – осведомился он, преданно глядя на директора департамента и полностью игнорируя Олега.

– Вызывал, – неторопливо проронил директор. – Знакомься – Кислицын Олег Захарович, новый начальник твоего отдела.

– Очень приятно! – взгляд человечка вонзился в Олега и мгновенно изменился: в нем появились такие преданность и обожание, что Олег даже поежился. – Очень, очень приятно, я бы сказал. Господин Кислицын, я Зуев Таоли Евсеевич, временно исполняющий обязанности начальника отдела.

Олег приподнялся на стуле и вежливо кивнул. Так-так. Судя по мордашке, крыса еще та. Вероятно, спал и видел, как от него приставка "и.о." отпадает. Спиной к нему поворачиваться явно не стоит.

– Мне тоже очень приятно, – сдержанно откликнулся он.

– В общем, Зуев, введешь нового начальника в курс дела. С коллективом познакомишь, кабинет покажешь, то да се, – Цибко припечатал ладонью по столу. – Кислицын, три дня тебе, чтобы войти в тему. Сегодня у нас... – он опустил взгляд к настольному календарю. – Двенадцатое. Значит, пятнадцатого ко мне с докладом. Свободны. Оба.

– Спасибо, Джош Исаевич, – Олег поднялся, взяв дипломат под мышку. – Надеюсь, мы сработаемся.

– Иди, иди, – недовольно пробурчал Цибко. – Сработается он...

Вслед за Зуевым, почтительно, задом наперед, пятившимся из кабинета, Олег вышел сначала в приемную директора департамента, где озорно подмигнул заинтересованно глядящей секретарше, а затем и в сумрачный коридор.

– Ну, Таоли... э-э...

– Евсеевич, – быстро подсказал бывший и.о.

– Да, Евсеевич. Пойдем-ка в мой новый кабинет. Ведите. Кстати, секретарша у меня есть?

– Да, конечно, – Зуев повернулся и посеменил по коридору. – Все, как положено по штатному расписанию. И кабинет, и секретарь, и машина по вызову. Насчет стола заказов не беспокойтесь, я лично проверю, что вас в списки внесли.

– Стол заказов – штука просто замечательная, но пока терпит. Сколько всего человек в отделе общей статистики?

– Пятнадцать. Четыре подотдела по три человека в каждом. По Восточноокеанскому, Среднему, Южному, Центральному и Западному регионам соответственно. Я по совместительству Центральный регион возглавляю, прочие руководители отделов...

– Погодите, Таоли Евсеевич. На ходу я все равно не запомню. Значит, пятнадцать человек, так? Сбором какой статистики отдел занимается?..

Большой бесшумный лифт спустил их с двадцать первого этажа башни Минтранса на третий, и Зуев провел Олега в небольшой закуток в дальнем конце этажа. Здесь обстановка оказалась куда как проще и скуднее, чем на этаже высокого начальства. Обшарпанный линолеум, выкрашенные потрескавшейся серой краской стены, облупленные лампы дневного света и хлипкие на вид фанерные двери с мутными стеклянными вставками намекали, что особой значимости отделу не придают. Олег тихо хмыкнул. И стоило менять пост завотделом снабжения пусть даже захудалого Комстроя на такую вот нищету? Перспективы перспективами, но вот является ли стол заказов для низового звена адекватной компенсацией его прежних возможностей – большой вопрос. Раньше в распределитель его не пускали, не по чину, зато он мог много чего достать самостоятельно. А теперь скрипи зубами, гадая, какую икру тебе в наборе подсунут – лососевую или кетовую?

– Вот ваш кабинет, Олег Захарович. Прошу! – угодливо склонился Зуев, распахивая одну из дверей, возле которой на стене виднелось темное прямоугольное пятно с четырьмя дырками – след от снятой таблички. За дверью обнаружился небольшой, метра три на два, предбанник с рядом ободранных стульев вдоль стены и огромным портретом Самого над столом секретарши (вместо плеши с редкими волосками, разумеется, строгая черная шевелюра). На лице Треморова держалось хмурое недовольное выражение, весьма гармонирующее со скучающей миной секретарши, сухопарой худой тетки лет пятидесяти. Та вскинула взгляд, оторвав его от ногтей (открытый пузырек с лаком стоял тут же, вовсю воняя химией).

– Нет никого, – безразлично сказала она. – Вышел Зуев... О, Таоли Евсеевич, извините, не заметила.

– Ничего-ничего, – бывший и.о. ужом выскользнул из-за олеговой спины. – Олег Захарович, познакомьтесь – ваша секретарша, Тамара Авдеевна. Тамочка, Олег Захарович Кислицын – наш новый начальник.

– О, можно просто Тамара, – тетка изобразила на лице вялое подобие улыбки, но из-за стола выпрыгнула весьма резво. – Добрый день, Олег Захарович. Сделать чаю? Бутерброды?

– Нет, спасибо, – отказался Олег, чувствуя неловкость. Персональная секретарша у него появилась впервые. Если бы она оказалась молодой девицей вроде Лидочки, было бы проще, но как себя вести с теткой куда старше себя, он не знал. Вот ведь морока! – Тамара Авдеевна, оповестите начальников подотделов, чтобы они прямо сейчас собрались у меня в кабинете.

Интересно, а стульев-то там хватит? И места? Блин, следовало сначала внутрь заглянуть, что ли.

– Конечно, Олег Захарович! – секретарша снова расплылась в улыбке. – Сию же секунду!

– Не стоит! – быстро вклинился Зуев. – Олег Захарович, я сам всех созову. Пока проходите, осваивайтесь, а я мигом.

И он исчез из приемной с такой скоростью, словно его выдуло ураганом.

– Так, может, чаю? – переспросила секретарша.

– Нет, спасибо. Вы пока отдыхайте, а я в кабинете осмотрюсь.

– Да-да, конечно. Ключ от сейфа у Зуева, если что.

– Обязательно заберу.

Кивнув Тамаре Авдеевне, опустившейся на стул и снова потянувшейся к пузырьку с лаком, Олег потянул на себя внутреннюю дверь, для разнообразия обитую лупящимся коричневым гранитолем, и вошел в затхлый воздух кабинета.

Стол. Буквой Т, как и положено начальству, но коротенький. Не того ты ранга, малыш, чтобы длинный тебе ставили. Большой железный шкаф, несколько стульев, еще один портрет Самого на стене, давно не мытые окна с торчащей из щелей ватой и серые полупрозрачные занавески, небрежно отдернутые в угол. И бумаги. Кипы бумаг на столе: в скоросшивателях, в лотках и просто стопками навалом. Несколько секунд Олег оторопело смотрел на внушительную бумажную гору, потом осторожно обогнул стол и взял сцепленные скрепкой листы из верхнего лотка.

"Инструкция № 984/03-18. О порядке заполнения формы 24-152А. Форма состоит из пяти таблиц, каждую из которых следует заполнить печатными буквами, четким почерком. Таблица 1 содержит данные за текущий отчетный период. В заголовок таблицы вписывается период, в первую колонку – название учреждения, во вторую – объем грузоперевозок по каждому пункту рубрикатора № 2397-12ххх, где ххх – буквенный код организации или учреждения в соответствии с утвержденным перечнем..."

Так. Одно из двух: либо работа начальника отдела статистики требует способностей вычислительной машины, либо меня решили сходу выставить идиотом. Второе куда вероятнее. Нет, господин Зуев, не выйдет. Со статистикой я дела раньше не имел, но снабженцем много лет работаю. А там такое минное поле, что ваши детские игры меня не пугают. Что я вам и продемонстрирую незамедлительно.

Олег осторожно, словно боясь взрыва, положил бумагу на прежнее место, поставил на пол у стены дипломат и опустился в кресло. Старая развалюха на четырех колесиках протестующе заскрипела, жалуясь на долгую непростую жизнь. В поясницу врезался какой-то твердый угол. Откуда он там? Нет, так жить нельзя. Если со столом еще можно смириться, то от такого кресла и искривление позвоночника можно заработать. Нужно срочно навести контакты с людьми, отвечающими в здешних краях за снабжение...

Дверь отворилась, и в нее едва ли не военным строем вошли пятеро. Возглавлял цепочку Зуев. Четверо мужчин, следующих за ним, могли бы смело прямо сейчас отправляться на похороны – настолько торжественно-угрюмыми они выглядели. Трое из четверых оказались толстяками разной степени упитанности, последний – высоченным худым мужчиной под два метра высотой. Все выглядели заметно старше Олега, лет за пятьдесят.

– Здравствуйте, господа, – уверенным тоном, совершенно не соответствующим внутреннему состоянию, сказал Олег. – Присаживайтесь.

Вразнобой поздоровавшись и попереглядывавшись, мужчины устроили за столом, стараясь держаться от нового начальника подальше. Только Зуев уселся вплотную к перекладине, уставившись на него преданным взглядом.

– Меня зовут Кислицын Олег Захарович, – заявил Олег. – Я ваш новый начальник. Прошу любить и жаловать. Давайте для начала познакомимся.

Начальники подотделов по очереди представились, и их имена Олег, разумеется, тут же забыл. Ничего, решил он, потом у Тамары переспрошу. Ну, с чего бы начать знакомство? За жизнь, что ли, поговорить? Вот ведь занесло в заповедник старичья...

– Итак, господа, вас, вероятно, предупредили, что я раньше не работал со статистикой. Таоли... э-э...

– Евсеевич, – с готовностью подсказал Зуев.

– Да, Таоли Евсеевич. Вы ведь исполняли обязанности начальника до моего появления?

– Да, Олег Захарович, – согласился тот.

– Вас не затруднит объяснить мне, что означают все эти бумаги? – Олег ткнул пальцем в горы на своем столе.

– Там есть документы, которые нужно подписать, и разные должностные инструкции, которые я посчитал необходимым...

– Скажите, Таоли Евсеевич, а почему вы не подписали документы самостоятельно? Как и.о. начальника имели на то полное право.

– Ну... – замялся тот. – Видите ли, Олег Захарович, я как-то сосредоточился на своих прямых обязанностях, а там важные документы, и я не рискнул принять на себя ответственность...

– То есть вы решили переложить ее на новое начальство? – ласково спросил Олег, и в глаза Зуева мелькнул испуг. – Нет, так дело не пойдет. Господа, я сразу хочу предупредить, что не подписываю документы, смысла которых не понимаю, даже если речь идет о простом графике отпусков. Так что документам придется подождать, а самые срочные, господа, сначала придется завизировать начальникам отделов. И не просто завизировать, а еще и мне смысл объяснить. Кроме того, Таоли Евсеевич, у меня к вам еще одно персональное поручение.

– Разумеется, Олег Захарович, – сквозь верноподданические нотки в голосе Зуева явно прорезалось напряжение.

– Поскольку вы, по всему видно, опытный специалист в данной области – ведь иного и.о. начальника отдела и не поставили бы, верно? – вам следует еще раз проверить подобранный набор инструкций и сократить его до максимум десятка самых важных. Желательно уложиться сегодня до обеда. Всем остальным – разобрать требующие подписи документы по своим подотделам, еще раз просмотреть их на предмет ошибок, проверить, действительно ли их должен подписывать именно я, и только потом подать мне на подпись. Готовьтесь к тому, что мне, глупому и ничего не знающему, придется объяснять смысл каждого слова. Всем все понятно?

Вот так, мстительно подумал он. Если думаете, что меня можно так просто подсидеть, обломайтесь. Я не я буду, если к завтрашнему утру кипа не сократится впятеро. Ну, а с оставшимся действительно придется разбираться. Ничего, справлюсь. Истфак я с красным дипломом закончил совсем не за вылизывание задницы завкафедрой...

– Всем все понятно? – грозным тоном повторил Олег, и начальники отделов судорожно закивали. – Замечательно. А теперь, – он хлопнул ладонями по столешнице и резко поднялся из кресла, – пройдемте по комнатам. Я хочу познакомиться с коллективом.


14.11.1581, вторник


Господин Треморов Александр Владиславович задумчиво скреб ногтями полированную крышку стола. Сквозь слой лака рубиново просвечивала поверхность драгоценного красного дерева. Столу стукнуло минимум двести лет. Вполне вероятно, что сам Петр Четвертый ставил на государственные документы свою царственную подпись, сидючи именно за этим кабинетным чудовищем. Треморов представил себя сидящим за столом в мантии и короне и невольно фыркнул. Даже Петру Четвертому не снилась власть над страной, которая концентрировалась в руках Народного Председателя. Концентрировалась – именно так, в прошедшем времени.

Сейчас Треморов прямо таки позвоночником чувствовал, что ниточки, идущие вниз, в джунгли бюрократической машины, начинают нехорошо подрагивать, сигнализируя о... чем? Об ускользающей власти? Нет. Государственная машина по-прежнему бесшумно крутила свои хорошо смазанные шестеренки, мягко-предупредительные для своих и безжалостно-стальные для врагов. Оппозиция? Диссиденты? Три десятка бездельников, от скуки занимающиеся игрой в свободомыслие и ни на что реально не годные. Дуболом активно перестраивает свою ново-старую вотчину – пусть себе, лишь бы с Канцелярией не цапался. Пока не цапался. А то кто же обо мне, любимом, заботиться станет, таблетки прописывать и бюллетени о моем здоровье в массы выпускать? Массы любят читать о здоровье любимого Председателя, о его мужественной борьбе с болезнями на их, масс, благо. За год до выборов дополнительная агитация еще не критична, но уже и не помешает. Интересно, кого на сей раз себе в соперники взять?.. Ладно, успеется подумать. Нет, здесь все как обычно.

Что же не так? Студенты? Пусть себе бесятся. Показательная порка сорвалась в первый раз, ну да не беда. Еще раз организуем. Талоны на водку скоро отменим, во всяком случае, в столицах, поскольку новые средства талонов не требуют. Еще немного, еще несколько месяцев – и сеть развернется полностью, окончательно загнав рабочее быдло в свое стойло. Останутся забугорные критиканы, сами по себе, без всякой поддержки со стороны обделенного хлебом нашего плебса, который уже не будет чувствовать себя таким обделенным. Критиканы полезны, пусть себе самовыражевываются на мое благо. Всегда есть внешний враг, на которого пальцем показать можно как на источник всех бед. Нет, тут тоже нормально.

Так что же чувствуется спиной нехорошее... нет, не то слово, не нехорошее, а раздражающее, как песчинка в носке? Как бишь их там? Тогда, у университета... С шарами разноцветными... Да, точно. Именно они. Публичная демонстрация силы со стороны неизвестно кого, вот что беспокоит.

Треморов чуть наклонился вперед и нажал на кнопку интеркома.

– Шварцман явился?

– Да, Александр Владиславович. Пригласить? – голос секретарши из интеркома резанул по ушам в покойной тишине кабинета.

– Давай, – Народный Председатель поудобнее устроился в своем вращающемся кресле, поерзал, находя позу поудобнее. – Давно уж пора, – он придал голосу недовольные нотки, долженствующие продемонстрировать секретарше – и Шварцману – на другом конце провода хозяйское порицание.

Не позже чем через секунду дверь в кабинет приоткрылась, и в получившуюся щель бочком протиснулся начальник Канцелярии. На его толстом лице плавала неуверенная улыбка. Председатель уже и не помнил, сколько раз тот протискивался в дверь подобным образом, мерцая идиотской оскаленной гримасой, абсолютно не соответствующей его действительному настроению. Насколько Треморов знал, еще никому и никогда не удалось смутить главу его Канцелярии и, по совместительству, тайной полиции.

– Можно? – неуверенным голосом спросил Шварцман.

Председатель внимательно посмотрел на него.

– Интересно, я когда-нибудь тебе отвечал, что нельзя? – задумчиво проговорил он. – Заходи, дорогой, гостем будешь, – он широким жестом показал на стул перед императорским столом. – Присаживайся. Что нового?

Шварцман все так же бочком пробежался по комнате, словно краб, осторожно положил на стол свою кожаную папку и плюхнулся на указанный стул, жалобно скрипнувший под его весом. Хороший стул, по спецзаказам делавшийся, но явно не императорский. Двести лет он точно не продержится. Особенно, если такие слоны, как Шварцман, на него станут плюхаться с разбегу. Председатель невольно хмыкнул, но тут же придал своему лицу фальшиво-радушное выражение.

– Ну, Павел ты наш Семенович, – протянул он вялым голосом, – не тяни. Чего хорошего скажешь?

Павел наш Семенович посмотрел на него одним глазом и ничего не ответил. Он прекрасно разбирался в оттенках начальственного голоса и знал, что фраза не требует реакции. Пока не требует.

– Молчишь... – продолжил Председатель. – И правильно делаешь, ничего у тебя нет хорошего. Заговоры под боком зреют, студенты волнуются, саботажники продукты от народа укрывают. Бардак в твоем ведомстве, дорогой товарищ Шварцман. А? Не так?

– Жисть моя жистянка, шеф, – скромно потупился Шварцман. – Не поверите, совсем текучка заела, на серьезные дела даже и времени не остается, – он развел руками. – Все больше на мелочи время уходит.

Шварцман сокрушенно вздохнул, придав лицу скорбное выражение.

– Но насчет заговоров и саботажников вы, Александр Владиславович, зря, – на его лице к мировой скорби добавилась еще и легкая обида. Совсем легкая, чтобы шеф ненароком не обиделся сам. – Здесь работа у нас идет, кипит, можно сказать. Ищем и находим, ищем и находим. Настоящих, в отличие от ведомства господина Дровосекова, без дураков и провокаций. С Комитетом поддержки порядка сотрудничаем активно, с ОБХНС в первую голову. Вот статистика по спекулянтам и несунам за последний месяц...

Начальник Канцелярии потянулся к своей папке.

– Не надо спекулянтов, – остановил его Треморов. – Ты мне лучше про студентов расскажи. Про тех, которые волнуются.

– Да не так уж они и волнуются! – всплеснул руками Шварцман. – Мы нервничаем больше. Крикуны молодые, в массе – прямо волки, а как поодиночке на доследование вызовешь – овцы овцами. Только и заботы у них, как бы побыстрей до мамочки добраться.

Он изобразил притворное сочувствие.

– Ну да молодые они еще, горячие, опыта жизненного никакого...

– До мамочки, говоришь? – раздумчиво пробормотал Председатель. – До мамочки... да... – Он внезапно наклонился вперед, его глаза впились в лицо начальника Канцелярии. – А вот скажи ты мне, друг милый, как же так на последней акции усмирения солдаты погибли? А? Как доблестные усмирители умудрились под свои же танки влезть? И на кой вообще туда танки прорыва погнали, объясни мне на милость? С сахарской армией вторжения воевать, что ли, собрались?

Лицо Шварцмана на мгновение стало абсолютно бесстрастным.

– Суворов, дубина, перестарался... – уже нормальным тоном, с досадой в голосе ответил он. – Дровосеков через мою голову с Тропинкиным скооперировался, а я и не уследил, кого Тропинкин отправил. Генерал наш непобедимый, ему бы оловянными солдатиками командовать, не живыми людьми! Я тоже виноват, само собой. Тропинкину ясно сказали – стандартные средства борьбы с толпой плюс что-нибудь бронированное для устрашения. А он танкист бывший, долбоё..., так для него "бронированное", как оказалось, означает исключительно "Коровиных". Вот и отдал приказ Суворову. Знал бы, сам бы операцию провел, своими силами.

Начальник Канцелярии тяжело вздохнул, всем своим видом демонстрируя хорошо осознанную вину. Ни он, ни сам Народный Председатель ни на грош не верили подобной демонстрации раскаяния, но Шварцман считал необходимым время от времени демонстрировать хозяину осознание своей виноватости. Ну, если демонстрирует, значит, боится – и правильно.

– Ничего страшного, в общем-то, не случилось. Ну, влез вояка из внутренних войск под танк по собственной неосторожности, делов-то! Газеты мы уже придержали, так что ни о чем, кроме дебоша пьяных распоясавшихся студентов, публика не узнает. Тут все путем. Только вот шут на непонятной машине...

Шварцман исподтишка бросил взгляд на Треморова. Однако тот предпочел никак не отреагировать.

– Дело в том, что у меня нет даже предположений, кем он может оказаться. Вот уж, Александр Владиславович, хоть казните на месте или в отставку отправляйте – не смогли мои ребята никаких следов найти, ни за какие ниточки уцепиться. Не смогли, и все тут. Впервые такое за много лет...

Шварцман нервно потер руки и попытался устроиться на стуле поудобней. От внимания Председателя не укрылось, что новая нервозность уже не казалась наигранной. Так-так. Старый волк, с характером саутическим и стойким, хладнокровный и всегда себе на уме – такие, как он, в Войну за Перешеек на сахарские "коотэцу" с одной гранатой бросались. Если уж ерзает, как сейчас, либо нервишки пошаливать начинают, либо действительно прохлопал что-то серьезное. Либо в какие-то свои игры играет. Впрочем, в любом случае признак того, что стареет, хватку теряет...

"– Он слишком много знал, – сказал шпион Сидоренко". Народный Председатель улыбнулся возникшей в голове фразе из какого-то старого, еще времен Большого Рывка, детектива. Интересно, кстати, как наш рыцарь плаща и кинжала воспримет такую усмешку? Ну ничего, начальник должен оставаться слегка загадочным, насколько возможно со старым соратником, держать подчиненного в неуверенности, а то какой же он начальник... Того и гляди, подчиненный решит, что сам все знает и понимает, а то и задумается, нужен ли ему вообще такой шеф. И не стать ли ему самому шефом...

– Так, говоришь, не в курсе? – обманчиво безразлично проговорил Треморов. – Не знаешь... Ну и ладно, подумаешь, эка невидаль. Мало, что ли, у нас тут неизвестных шляется, кто с помощью собачьего свистка танковую атаку остановить может. Останавливают, и хрен с ними. Так, что ли?! – гаркнул он во все горло. Горло обиделось на такой неделикатный переход и надсадно засвербело, что по-настоящему разозлило Председателя. Он повысил голос, распаляя себя. – Болван недоделанный! Ты представляешь, о чем вообще речь?! Непонятно кто, непонятно как, непонятно чем вырубает роту пехоты и танковый взвод в течение нескольких секунд, а ты даже предположить не можешь, кто и как! Вдруг нам Сахара, мать ее за ногу, диверсии устраивает, полевые испытания какой-нибудь новой хрени проводит? Тут второй войной пахнет, и масштабами отнюдь не как за Перешеек, а ты не знаешь? Я тебя вообще зачем держу?

Председатель откинулся в кресле с побагровевшим лицом и несколько секунд тяжело дышал, в упор глядя на начальника Канцелярии.

– Месяц прошел после инцидента – и ты до сих пор ничего не знаешь? Ну, что молчишь? Хоть что-то ты сказать можешь, или мне тебя прямо сейчас на досрочную пенсию отправить?

Шварцман исподлобья поглядел на Председателя. Тот ответил не менее мрачным взглядом. Видимо, начальник КНП понимал, что его отставка – не пустая угроза, и если сейчас же он не придумает, что сказать, то, вполне вероятно, его песенка спета. Треморов знал за собой привычку к импульсивным решениям, о которых потом жалел, и даже частенько зарекался, что больше никогда, но меняться так и не менялся.

– Вряд ли Сахара имеет к случившемуся отношение, – раздумчиво произнес Шварцман. – Они же у нас Великая Республика, а в великой республике без решения парламента их задрипанного даже осень не начнется. Прошла весна, настало лето, спасибо партиям за это... В парламенте же про войну никаких разговоров не велось – до вчерашнего вечера, во всяком случае, сегодняшние отчеты до нас еще не дошли. Ни бюджеты не увеличивались, ни генералы не активизировались... А если история без парламента раскручивается, то не стали бы они – кем бы они ни были – так рисковать своей шкурой раньше времени. А то ведь Военный комитет у них даже Верховного Маршала из кресла вышибет, если тот чихнет неправильно. Да и потом, новое оружие применять не на поле боя, а при подрывной деятельности – ну не полные же идиоты у них там сидят! Ну, и другие детали...

Шварцман сделал паузу, как бы откашливаясь.

– Ну, ну, продолжай, голубчик, не тяни, – бархатным тоном промурлыкал Председатель. Он напоминал Шварцману кота, играющего с мышью, то выпуская, то втягивая когти. – Какие у тебя еще детали?

– Например, его машина. Ни у нас, ни в Сахаре такие не делают. Более того, мы прокрутили пленку – ну, с полицейских телекамер в саду – нескольким экспертам по автомобилям. Знатокам, так сказать, экстра-серии.

Шварцман развел руками.

– Так вот, знатоки утверждают, что обычный автомобиль на современных гравиматрицах в принципе не может подняться выше трех метров от поверхности, не говоря уже о полете прямо в зенит. Что-то там с напряженностью полей и прочей технической тарабарщиной. И даже у поверхности ни одна машина такого класса – если судить о нем по размерам и обводам двигательного отсека – не способна выдать ускорение около тридцати "же". Просто не существует компактных источников энергии, способных выдать необходимую мощность. Наконец, военные эксперты клянутся, что в мире по пальцам можно пересчитать пилотов истребителей, кто может выдержать ускорение больше пятнадцати единиц в полном сознании, да еще и хоть как-то управлять агрегатом. А ведь та уродская штуковина перед исчезновением крутанула пару "бочек"! – Шварцман достал из кармана платок и вытер им вспотевшую лысину. – Шеф, он словно издевался над нами! Может...

– Говори, говори, – подбодрил его Председатель. Он уже не походил на кошку и что-то прикидывал в уме.

– Может, они просто демонстрируют силу?

– Зачем? – коротко спросил Председатель.

– Возможно, они хотят пойти на переговоры, – от волнения Шварцман поперхнулся, на сей раз по настоящему. Треморов терпеливо дождался, пока начальник Канцелярии прочистит горло. – Они чего-то хотят от нас, но не желают идти на контакт без козырей в руках. Они показывают, на что способны. Я думаю, в ближайшее время они выйдут на связь, а если нет, то я найду их. Они засветились и теперь уже не могут, да и не станут скрываться. Я найду их!

Шварцман замолчал. Председатель некоторое время смотрел на него изучающим взглядом.

– Найди их, – наконец проговорил он. – Переверни всю Ростанию. Задействуй агентуру в Сахаре и ее сателлитах. Перетряхни Австралийский Архипелаг, если потребуется. Подкопайся под Американскую гряду. Переверни каждый камешек на каждом задрипанном ничейном островке, но найди. Не сумеешь – извини. И еще, – Председатель замолчал, на сей раз надолго. – Имей в виду – мы должны вступить с ними переговоры. Никакого насилия, даже никаких приказов – исключительно просьбы, слезные и униженные. Они должны прийти к нам, полностью уверенные в нашем дружелюбии – и слабости. А дальше мы посмотрим. Посмотрим... Как, ты сказал, тот парень в парке назвал себя? – неожиданно спросил он. – Хранитель?

– Хранитель, – согласился Шварцман.

– Хранитель, – эхом откликнулся Треморов. – Ну что ж, пусть Хранители. Ищи. А дальше посмотрим. Свободен.


25.11.1582, суббота


Ведущая протирает покрасневшие глаза и поднимает голову.

– Начнем, – ее голос сух и бесстрастен. – Робин, включай общую трансляцию. Прошу внимания Совета. На повестке дня один вопрос – предварительное рассмотрение плана восемь пятьдесят два дробь тринадцать. Скайтер, ты куратор, так что тебе слово.

– Спасибо, Суоко, – камера фокусируется на лице Хранителя. – В общем-то, план уже давно доведен до общего сведения, отзывы собраны. На мой взгляд, достаточно лишь еще раз пройтись по основным положениям, дополнив свежими деталями. Итак, экономический прогноз неблагоприятен. Показатели ростанийского народного хозяйства свидетельствуют, что переход в необратимо пикирующую стадию может состояться в ближайшие два-три года, а то и раньше. Косвенные воздействия на систему уже не дают должного эффекта. Дело уже не в отдельных жуликах и недобросовестных руководителях. Руководство страны пытается подавлять растущее недовольство дефицитом и скрытой инфляцией с помощью фатальных в перспективе методов, среди которых особо выделяется все возрастающие объемы распространяемых наркотиков средней тяжести, в первую очередь транитина, он же "аравийская муть". Сахарские колебания цен на сырье, включая углеводороды, имеют следствием перебои с поставками продовольствия и товаров группы "Б" в Ростанию.

Лица членов Совета мрачнеют.

– Погоди, Скайтер, – над местом одного из них мигает красный огонек. Его глубоко посаженные черные глаза над острыми скулами тяжело буровят говорящего. – Разве наркотики транспортируются с ведома Треморова? Почему данный факт не доведен до общего сведения?

– Я только на днях закончил отслеживать цепочки и получил точные доказательства. Все сказано моем в сообщении, – пожимает плечами тот. – Извини, Лангер, просто в голову не пришло, что нужно специально внимание обращать.

– И почему Треморов до сих пор не нейтрализован? – лицо спрашивающего темнеет, по щекам ходят желваки. – По-моему, самый тот повод, чтобы без дальнейших рассусоливаний вкатить ему парочку ментоблоков третьего уровня. Перманентных, нерассасывающихся.

– Погоди, не перебивай, – морщится Скайтер. – Дай закончить. Итак, выкладки показывают, что в течение ближайших пяти лет следует ожидать экономического краха с вероятностью в ноль девяносто девять. Способы, с помощью которых руководство пытается исправить положение, разрушительны для общества. Поскольку непрямые методы воздействия исчерпаны окончательно, считаю целесообразным нарушить Правило весов и пойти на явный контакт с Народным Председателем и верхушкой правительства. В силу всем известных особенностей личности Треморова скрытое манипулирование им невозможно, а высокоуровневые ментоблоки дадут непредсказуемый эффект – вплоть до буйного безумия или полного коллапса. Если же просто убрать его, ситуация взорвется немедленно. Ну, и шансов, что он уйдет сам, нет никаких. Так что у нас не остается выбора: мы должны как можно быстрее взять его под прямой контроль.

– Есть вопросы по предварительной раскладке? – ведущая обводит взглядом Совет. – Тогда...

– У меня вопрос, Суоко.

Фокус камеры переключается на шоколадно-черного негра с седеющими курчавыми волосами.

– Точнее, не столько вопрос, сколько утверждение. На мой взгляд, обычные методы работы отнюдь не исчерпали себя. Достаточно продуманная игра...

– Джао, – вздыхает Суоко, – ну сколько можно? Извини, ты в подавляющем меньшинстве. Если хочешь, проголосуем еще раз.

– Нет, Суоко, не надо, – Хранитель слегка покачивает головой. – Я действительно в меньшинстве. Но не забывай, что у меня как у любого Хранителя имеется право вето на такого рода решения.

– И ты намерен применить его? – брови Ведущей взлетают домиком.

– Пока не знаю, – сухо информирует негр. – Посмотрим. Но еще раз подчеркиваю – сознательное нарушение Правила весов крайне опасно. Понимаю, что все мы устали, что выбор кажется очевидным. Но мне кажется, что решение о контакте с руководством страны обусловлено стремлением идти легким путем. Все прекрасно осознают возможные последствия, но игнорируют опасность, в том числе личную.

– Ну, тебе-то ничего не грозит, – не удерживается от язвительной шпильки докладчик. – Ты же все равно работаешь преимущественно аналитиком, не оперативником. А уж мы как-нибудь...

– Скайтер! – окрик Ведущей заставляет Хранителя вздрогнуть и оборвать фразу на полуслове. – Оставайся в рамках, пожалуйста. Что за личные выпады?

– Прошу прощения, – пожимает плечами тот. – Сорвался. Извини, Джао.

Негр молча кивает.

– Разумеется, личная опасность всегда присутствует, – продолжает он. – Несмотря на всю нашу подготовку и игрушки Робина, мы все равно рискуем, вступая в прямой контакт с людьми. Даже простое силовое воздействие на нижнем уровне общества весьма рискованно и опасно для оперативника. Контакт с высшим руководством, способным привлечь ресурсы целого государства, многократно ухудшает ситуацию. Неопознанный снайпер на крыше – и поди докажи, что он работал на спецслужбы. Значит, придется зацепить на широкую лонжу всех, кто работает в поле, что Робин просто не потянет. Как показывает практика, даже два десятка одновременных поводков в крупных городах недопустимо перегружают его. Можно, конечно, сужать радиус их действия...

– Значит, надо как-то нарастить мощность Робина, – бурчит под нос Скайтер.

– И ты знаешь, как? – ехидно ухмыляется Джао. – Мне казалось, что до сих пор расширение его ресурсов происходило спорадически и независимо от нашего желания. Кроме того, не забывайте, что у большинства действующих Хранителей есть родственники – родители, братья и сестры и так далее. Они нас забыли, но мы-то их помним прекрасно. И если кого-то из нас случайно опознают, родственники могут оказаться заложниками. Оно нам надо? Вот я и предлагаю другое решение.

– Ох, Джао... – качает головой Ведущая. – Умеешь же ты уводить разговор в сторону. Давай, не тяни. Ты, как я понимаю, намекаешь на свое удивительное открытие? Ты уже разобрался во всем?

– Если позволишь, Суоко, я введу Совет в курс дела. Итак, с месяц назад, ковыряясь в Архиве, я наткнулся на очень любопытное описание. Суть в том, что Робин может создать дистанционно управляемую куклу, практически не отличимую от человека без специальных методов исследования типа просвечивания рентгеном. Оператор куклы находится в безопасном месте – на нашей базе, например, но чувствует себя так, словно присутствует на месте действия. Полная двусторонняя связь, причем с динамическими регуляторами входящего сигнала, не позволяющими ощущениям чоки перегрузить нервную систему оператора.

– Чоки? – переспрашивает Менован.

– Аббревиатура расшифровывается как "человекообразный киборг", хотя к киборгам из сахарской литературной фантастики чоки имеет отношение весьма отдаленное. Материалы, из которых сделана кукла, нам уже в значительной степени известны, по большей части регенерирующая псевдоорганика повышенной прочности. Задержек связи тоже нет – применяется тот же загадочный гиперканал, что и с челноками. Что радует больше всего – полная энергетическая автономность за счет штуки, названной Робином "аккумуляторами Бойского" и сосущей энергию из окружающего пространства. На деле речь идет опять о какой-то вихреполевой структуре, как и челнок.

– "Аккумулятор" вихреполевой, а сама кукла из псевдоорганики? – удивляется Стелла. – Интересно, почему?

– Не знаю. Могу только предположить по косвенным признакам, что "аккумулятор Бойского" прикручен к ней существенно позже, чем создана первоначальная конструкция. Там есть еще пара альтернативных источников, включая псевдокишечник, добывающий энергию из органических материалов методом, похожим на пищеварение, и какую-то штуку с аварийным запасом, типа заменяемой химической батареи. В общем, внезапно остаться без энергии кукла не может. Из других приятных мелочей – встроенная кодированная радиосвязь в широком диапазоне, улучшенное зрение, какие-то энергетические "эффекторы" в пальцах – я в них еще не разобрался, настоящий химический анализатор в ротовой полости, способность к прямой имплантации ментоблоков и тому подобное. Плюс кукла невероятно сильна, быстра и практически неуязвима. В общем, невероятная машина, разве что летать не умеет.

– Любопытно, – в голосе Стеллы слышится неподдельный интерес. – Опытный образец имеется?

– Да. Робин сделал для меня одного чоки. Могу продемонстрировать возможности в любой момент.

– Хм... – Ведущая некоторое время прикидывает. – Если я правильно тебя поняла, ты настаиваешь на использовании своих кукол во время полевых операций?

– Да. Постоянно и всеми Хранителями, не только оперативниками. Сами Хранители больше не должны вообще покидать лунную Базу. В противном случае я наложу вето на проект.

Несколько членов Совета начинают говорить одновременно, но Ведущая поднимает руку, и их голоса умолкают, только губы изображений какое-то время шевелятся.

– Скайтер, ты куратор проекта, – задумчиво произносит она. – Что ты думаешь?

– Сколько времени требуется на производство нужного числа кукол? – пожевав губами, осведомляется тот.

– Робин отвечает уклончиво, но можно предположить, что нужное количество чоки он наштампует и доставит за пару недель, – пожимает плечами Джао. – Главная проблема в другом. На адаптацию оператора к кукле требуется время. Я тренируюсь уже пару недель, правда, урывками, но все еще не достиг совершенства. Думаю, нужно положить минимум месяц на освоение. Учитывая острую нехватку людей, все мы сразу заниматься тренировками не можем. Да и оборудование Базы новыми консольными креслами потребует времени. Так что полный переход на новые методы работы потребует около полугода. Я не требую, чтобы мы немедленно прекратили все операции до перехода на куклы, но процесс должен идти максимально быстро.

Ведущая со свистом выдыхает воздух.

– Джао, ты понимаешь, что требуешь полностью изменить наши методы работы? Да даже не методы – всю жизнь? Радикально изменить, отказавшись фактически от собственных тел, заменив их роботами? Ты способен просчитать долговременные последствия? А если тут кроется какой-то подвох?

– Прошу Совет учесть, что если мое предложение отклоняется, я накладываю вето на проект контакта с Нарпредом, – качает головой Джао. – Как старейший член организации я не собираюсь нести ответственность за возможную гибель Хранителей только потому, что кое-кому захотелось публично поиграть мускулами. Или ваш проект моими методами, или все по старинке. Или же инициируйте общее голосование по моему отзыву.

– Ну-ну, – Скайтер растерянно усмехается. – Должен заметить, что я не рассчитывал на... столь радикальные изменения. Джао, ты-то сам понимаешь, что весь проект контакта нужно пересчитывать с учетом твоей заявки?

– Понимаю. Прекрасно понимаю. Вот и займись. Полгода пролетят быстрее, чем ты думаешь.

– Но у нас очень мало времени! Такая задержка может оказаться фатальной!

– Возможно. А может, и нет. Суоко, по-моему, настало время сделать перерыв? – лицо негра выходит из фокуса и отдаляется.

– Да, действительно... – Женщина несколько секунд размышляет. – Полагаю, члены Совета согласятся в необходимости переноса заседания. Обсудите между собой, а там видно будет. Только, Джао... Судьбу твоего предложения решит не Совет. Учитывая его важность и неоднозначность, ты доведешь информацию о куклах до всех Хранителей. Вопрос решим общим голосованием с трехпроцентным вето-барьером. Робин, запланируй. Джао, надеюсь, что ты не станешь тянуть с докладом.

– Разумеется, – откликается тот. – Он почти готов, осталось еще раз просмотреть. Через полчаса разошлю. А сейчас, если мы закончили...

– Заседание завершено, – голос Ведущей сопровождается мелодичной трелью. – Робин, закончить запись.

Картинка гаснет.

– Ну и ну... – Фарлет откидывается на спинку кресла и барабанит пальцами по подлокотнику. Потом поворачивается и в упор смотрит на разглядывающего его Тилоса. – Удивлен?

– И часто... такое случается? – глаза стажера задумчиво прищурены. – Ну, столкновения лбами. Угроза вето.

– Нет, нечасто, – наставник снова откидывается на спинку кресла. – На моей памяти вето упоминается в Совете лишь в третий или четвертый раз. Кажется, все-таки в третий. Н-да. И чего вдруг Джао так раздухарился? Ладно, дождемся его доклада, чтобы на слух не воспринимать. У тебя другие вопросы есть?

– Куча! – честно признается стажер. – Что такое Архив? И Правило весов? А кукла откуда?..

– Стоп! – обрывает его Фарлет. – Не все сразу. Давай по пунктам. Правило весов, если упрощенно, гласит, что запрещается прямое воздействие в любой форме на людей, чей вес в обществе превышает коэффициент Камруса. Методы расчета веса рассматриваются в социопсихологии, можешь поизучать, если хочешь. Крайне нудная и скучная область, сразу предупреждаю. Камрус – один из первых Хранителей, разбиравшихся в предмете, но он был весьма академичен по складу ума, его монографии тяжело читать. Сейчас важно, что вероятность неудачного вмешательства прямо пропорциональна кубу веса, причем вероятность в полтора процента считается высокой. Например, если ты неудачно установишь ментоблок человеку, тот может сойти с ума. Но одно дело, если речь о пьянице-дворнике, проблемы которого спишут на белую горячку. И совсем другое – Народный Председатель, которого вполне могут вылечить квалифицированные психиатры, после чего он навсегда станет нашим смертельным врагом. Или же вылечат, но не до конца – и мы получим на верховном государственном посту буйного шизофреника, который, например, развяжет массовый террор против покушавшихся на него врагов народа. Нас-то он не зацепит, но вот других...

– Ух... – какое-то время Тилос переваривает сказанное. – А Архив?

– Спроси что полегче, – усмехается наставник. – Я не знаю. И никто не знает.

От удивления у ученика широко распахиваются, но тут же сужаются глаза.

– Опять никто не знает?

– Ага! – куратор закидывает руки за голову. – Архив каким-то образом связан с Робином, хотя и не является его частью. То, что хранится в "Ойпиэнах" и памяти Робина, является записями, надерганными из колец, как он говорит, Архива. Таких колец известно восемь штук, а доступ к новым появляется внезапно и бессистемно раз в несколько лет. Мы по мере возможности стараемся систематизировать доступные данные, но поскольку системы нет изначально...

– Вот как. А я могу покопаться в Архиве?

– Разумеется. Однако ты еще и прямой интерфейс с Робином толком не освоил. Читать Архив – совсем не то, к чему ты привык. Похоже, система рассчитана вовсе не на человеческое сознание. Э-э... Ну, такое нужно пережить самому. Словами не описать. В общем, в голову прямо-таки сами лезут разные мысли, образы, идеи. В значительной части бесполезные, словно в дурацком сне – то ли и в самом деле полный бред, то ли мы просто не доросли до понимания. Но иногда всплывают просто жемчужины наподобие наших челноков. Нужна очень сильная психика, чтобы работать с Архивом долго и при том плодотворно. Из действующих Хранителей лучшие операторы – Джао и Лангер, они способны сидеть в подключении часы напролет. А меня лично дольше чем на пятнадцать минут не хватает, и я там еще ни разу ничего полезного не нащупал. Помню однажды...

Внезапно Фарлет громко хрюкает от смеха.

– Да, яркое получилось воспоминание. Я внезапно понял, как из трех килограммов цинковых гвоздей создать универсальную машинку для перегонки спирта в золотую амальгаму. Когда полчаса спустя пришел в себя, а Робин проиграл запись моего трепа, я чуть от стыда не помер – такую пургу нес, хоть вешайся. Нет, я решительно предпочитаю роль оперативника. И ты, если почувствуешь, что не уживаешься с Архивом, не насилуй себя. Аналитикой и раскопками пусть занимаются те, кто к ним расположен.

– Хм... а сам Робин не может... ну, построить каталог, что ли, таких образов, чтобы перебирать не все подряд, а только понятное?

– Нет. Робин не может ничего подсказать по теме, которую мы не знаем. Зато он прекрасно умеет работать с тем, что нам удалось понять и четко сформулировать, у него что-то типа ассоциативной памяти. Так что главное – выцепить идею, а уже дальше куда легче.

Какое-то время Тилос размышляет.

– И в очередной раз получается, – наконец медленно произносит он, – что мы живем по чьей-то подсказке?

– Угу, получается, – хмыкает Фарлет. – Очень многие так думают. Квалифицированный психиатр нашел бы немало интересного в том, как мы Робина одновременно обожаем и побаиваемся. Потому и новые идеи многими воспринимаются в штыки. Обнаруженные Джао роботы кажутся мне весьма перспективными, но есть шанс, что против них проголосуют исключительно из-за недоверия к системе. В общем, если захочешь напрямую покопаться в Архиве, Робин знает, как. Заодно потренируешься в использовании прямого интерфейса. Можешь еще попросить Джао или Лангера, они никогда не отказываются помочь. Ну все, мне пора. Дела, понимаешь. Нет больше вопросов?

Тилос машинально кивает.

– Тогда до встречи, – Фарлет стремительно поднимается из кресла. – Бывай.

Ученик сидит в опустевшей комнате и невидяще смотрит на переливающуюся красками стену. Его губы безмолвно шевелятся, глаза прикрыты. И когда его веки наконец приподнимаются, в зрачках плещется страх.


04.12.1581, понедельник


– А вот и я! – фальшиво-веселым голосом пропел Михась, когда дверь квартиры отворилась. – Привет-привет!

– Привет... – Герда бросила на него хмурый взгляд исподлобья и ушла в кухню, загремев там кастрюлями.

– Что-то случилось? – поинтересовался Михась, сбрасывая на резиновом коврике в прихожей мокрые ботинки и расстегивая покрытое снегом пальто.

– Да ничего не случилось, – деланно-безразлично ответила жена. – Только ужин давно остыл. Я тут у плиты весь вечер парюсь, а тебя не дождешься... Я уже поела.

Она открыла алюминиевую кастрюлю и принялась помешивать в ней большой ложкой. Пар поднимался от плиты и оседал на окно, рисуя на нем причудливые морозные узоры. Михась сунул на вешалку пальто, подошел к Герде, отобрал ложку и повернул жену лицом к себе.

– Ну не дуйся, Гердочка! – проговорил он виновато. – Ну я же предупреждал, что у нас аврал на работе. Конец квартала на носу, да еще и конец года, все носятся как ошпаренные. ВЦ работой завален по самое не могу, а у нас еще и одна машина вырубилась, блок консольных портов сгорел, скотина, шесть терминалов отключилось. А ты почему не позвонила?

– У всех автоматов во дворе опять трубки обрезали, – жена насупилась. – А к дальним я побоялась идти. Темно...

– Плохо. Когда-то опять починят... Гердочка, милая, ну не смог я с работы раньше восьми вырваться, чесслово!

Жена шмыгнула носом и ткнула его в живот кулачком.

– Опять, небось, с девицами-лаборанточками любезничал весь день напролет, – слабо огрызнулась она. – С той, небось, с блондинкой пергидролевой, как ее... с Машкой твоей.

– Она не моя, она общественная, – фыркнул Михась. – Двадцать три девке, и переживает страшно, что не замужем. Вот и вертит задницей перед всеми мужиками подряд, даже женатиками. Дура дурой, а верит, что однажды и на нее кто-то всерьез польстится.

– У вас, мужиков, все бабы дуры! – снова шмыгнула носом Герда. – И я тоже, небось, дура.

– Ты у меня умница и красавица, – искренне ответил программист. – Мне кроме тебя никого не надо.

– Правда?

– Правда!

– Тогда я тоже тебя люблю, – заявила жена, утыкаясь ему в грудь носом. – Ой! – она резко отпихнула его. – У меня сейчас из-за тебя каша подгорит!

Она схватилась за ложку и принялась усиленно мешать в кастрюле.

– Ешь давай, пока по лбу не дала! – скомандовала она совсем другим тоном – властным, но с прорезающимися смешливыми нотками. – Суп разогреть?

Михась зачерпнул из тарелки и сунул ложку в рот.

– Нет, – отказался он, усаживаясь за стол. – И так сойдет. Герда, так что случилось? Только не ври, что все в порядке, я же тебя знаю.

– Да в очереди за суповыми наборами настоялась, Мишенька, – слишком быстро и беспечно ответила та. – Выбросили по форинту за кило, случайно натолкнулась. Там очередина, больше часа на улице торчала. Замерзла как собака, с людьми переругалась, продавщица, скотина, обвесила на триста грамм... Хорошо хоть не по талонам.

– Герда! – Михась отложил ложку. – Я же говорю, не ври мне! Опять Тащеева докапывается?

При мысли о гердиной начальнице, жирной обрюзглой тетке лет сорока, но выглядящей на все шестьдесят, он с трудом подавил приступ бешенства. Пообщался он с ней лично только однажды, пару месяцев назад, но до сих пор ее густо накрашенная, с жирными брылями, физиономия стояла перед ним как живая.

Плечи Герды поникли, и она вдруг тихо всхлипнула.

– Уволюсь я, Мишенька, – зло сказала она. – Прости, но не могу я там больше. Она меня опять... опять...

– Швабкой назвала? – переспросил Михась.

Жена молча кивнула.

– На весь отдел, вслух, – добавила она после паузы. – Несколько раз. И тринадцатой зарплаты пообещала лишить, якобы за постоянные ошибки.

Михась дотянулся до ее руки и почти силой усадил жену себе на колени.

– Ну и плевать на нее, на премию, – беспечно заявил он. – Мне-то точно дадут в двойном размере. Начальник ВЦ сегодня пообещал шестьдесят форинтов доплатить к Новому году. Не пропадем. А знаешь что еще? Мне Серкина сегодня сказала, что у нее есть знакомый, у которого директор мебельного магазина в корешах ходит. Она нас познакомит. Тому директору нужно дитенка натаскивать к выпускным и вступительным следующим летом, вот он и ищет репетитора по русте. А у меня, сама знаешь, с родным языком со школы все просто зашибись. Так что к лету, глядишь, даже новый комод достанем, о каком ты мечтала. А то и целую стенку!

– А кто такая Серкина?

– Ну, экономист у нас в конторе, как и ты.

– Ох, Мишенька, – Герда съежилась и закаменела в его объятиях. – Зря ты меня замуж взял. Совсем зря. И девицы тебя любят, и сам парень неглупый. Жена-немка для тебя только камень на шее. Миш, давай разведемся, а?

– Что? – поразился Михась. – Ты хоть думаешь, о чем говоришь? Какое "разведемся"? С какой вдруг радости?

– С такой. Тебе двадцать семь, мне двадцать пять, молодые, детей нет, так что разойтись можно безболезненно. Я к родителям в Карлсбад вернусь. Я не пропаду, а у тебя жизнь наладится. Найдешь себе новую жену, без пятого пункта...

– Герочка, да я... – Михась скрипнул зубами, но тут же взял себя в руки. – Глупости говорить заканчивай. Ничего мы не разведемся и никуда ты не уедешь. Вот с из треста своего точно увольняйся. Прямо завтра же подавай заявление. Отработаешь две недели, и пошла она куда подальше, эта Тащеева, свинья откормленная! Новый год скоро, до него отдохнешь как следует, ну, а потом новую работу найдешь.

– А непрерывность стажа? Ведь две недели можно ходить без работы, не больше. И потом, помнишь, как летом к нам участковый ходил?

– Ну, тогда же ты дома сидела не две недели, а два месяца, так что и участкового понять можно. И непрерывности у тебя все равно уже нет. Да и участковый тоже человек, он под Новый год квасить станет, а не о тунеядцах думать. Да наплевать на непрерывность! Можно подумать, есть большая разница, девяносто форинтов у тебя пенсия по старости или сто двадцать за стаж.

Михась потянул носом воздух.

– Слушай, а у тебя ничего не горит? – озабоченно осведомился он.

– Ой! – Герда вскочила с его колен. – Каша! Каша пригорела! Говорила же я! Как сейчас кастрюлю отмывать!

Схватив полотенце, она подхватила кастрюлю с плиты, обожглась сквозь тонкую ткань и, ойкнув от боли, уронила ее в мойку. Холодная вода, хлынувшая из крана, разъяренно зашипела за закопченном алюминии. В воздух поднялся столб пара.

– Ну вот, опять песком чистить! – Герда расстроенно хлопнула руками по бедрам. – И все из-за тебя!

– Ну, раз из-за меня, то я и отчищу. Гердочка, кончай кукситься. Я жрать хочу, а у меня из-за твоих жалобных глаз кусок в горло не лезет. Выкрутимся, подумаешь!

Михась взял ложку и принялся хлебать окончательно остывший борщ, но тут же вскочил.

– Тьфу ты! – щелкнул он пальцами. – Совсем забыл. Я же талоны на масло отоварил!

– Ну да? – жена недоверчиво посмотрела на него из-под сбившейся на глаз пряди волос. – Когда успел?

– Ну, мужик сказал – мужик сделал! – самодовольно усмехнулся Михась. – Сказал же, что куплю! Но ты не поверишь – я в обед в столовку бегал, ну, на углу там у нас, и в молочном рядом по талонам масло давали. И народу – всего-то человек пять.

Он вышел в прихожую, забрался в карман пальто и гордо вытащил оттуда две уже размякших и изрядно помятых пачки в желто-белой обертке.

– "Улучшенное"... – разочарованно протянула Герда, принимая у него добычу. – Понятно, почему очереди не оказалось.

– А что не так?

– Да оно наполовину маргарин. А то и на три четверти. Ну ладно, и такое сойдет. – Она приподнялась на цыпочки и чмокнула мужа в щеку. – Добытчик ты мой!

– А то ж! – гордо выпятил грудь Михась. – Я такой. Ну, все. Если сейчас не пожру, начну мебель с голодухи грызть.

Он звонко шлепнул жену по ягодице (та тихонько взвизгнула и стукнула его кулачком по спине), проскользнул в кухню и снова опустился на табуретку.

И все-таки борщ оказался вкусным. Хотя и остывшим.


Когда Хранитель приближается к порогу этой комнаты, ему не приходится открывать дверь. Собранная неизвестно где, неизвестно как и неизвестно по каким чертежам автоматика сама знает, что надо делать. Тонкая пленка мембраны рвется посередине, и отверстие стремительно распахивается во весь дверной проем, словно капля масла, растекающаяся по поверхности воды. В разговорах между собой Хранители называют комнату Туманом, хотя некоторые в шутку зовут ее Вратами Сомнений. Но шутят Хранители редко, ибо зал психологической реабилитации – не то место, о котором хочется балагурить. Слишком часто выходишь оттуда совсем другим человеком, чем вошел. Хранитель должен посещать Туман раз в год, но немногие находят в себе мужество выворачивать душу наизнанку так часто.

Модуль психоанализа расположен в отдаленной и пустынной части лунной базы. Расположенный рядом жилой блок пуст, и встретить здесь кого-то почти невозможно. И у каждого есть время задержаться и подумать, прежде чем перешагнуть невысокий порог.

Мужчина останавливается перед дверным проемом, приглашающе протаявшим перед ним. Глазу не за что за ним уцепиться. Лишь серый туман клубится перед взглядом, притягивая и отталкивая одновременно. Гость долго стоит перед порогом как бы в тягостном сомнении, хотя сторонний наблюдатель вряд ли смог бы уловить его колебания – если бы, конечно, оказался здесь сторонний наблюдатель. Но вход в зал расположен в дальнем коридоре, и нет здесь случайного прохожего, что может ненароком смутить колеблющегося.

Медленно, почти нерешительно мужчина переступает порог. Сторонний наблюдатель, тот, которого здесь оказаться не может, увидел бы, как тот пропадает в тумане, растворившись в нем мгновенно и бесповоротно, как камень в полночном омуте. Тихо шелестит, закрываясь, мембрана двери. Вошедший же видит перед собой не туман, но малую залу с камином, растопленным в дальнем ее конце. Одинокое кресло, однако, придвинуто отнюдь не к приветливому огню, а к настежь распахнутому двустворчатому окну, выходящему на занавешенную дождем речную долину. За ней изредка проглядывает ночной лес, освещаемый редкими молниями приближающегося шторма. Снаружи тянет промозглой сыростью, но далекие молнии сверкают пока в почти полной тишине. Ни один звук, кроме шелеста полуночного дождя, не проникает сквозь окно. Гость молча опускается в кресло и долго смотрит на грозу. Сейчас у него уже не бесстрастное, но искаженное тяжелыми раздумьями лицо бесконечно усталого человека. Наконец он говорит, не обращаясь к никому:

– Зачем?

И опять тишину нарушает только шум дождя, и опять гость произносит:

– Зачем? – Он стискивает зубы, но переборов себя, продолжает. – Робин, зачем я барахтаюсь? Мои усилия уходят, как вода в песок. Все меняется и меняется, но неизменно кончается одним и тем же...

Опять долгая пауза. Похоже, что говорить для него сейчас не легче, чем ходить по раскаленному углю.

– Я не могу изменить людей, и мой посев не дает всходов. У меня нет противника, кроме тех самых людей, которых я защищаю. Я словно сражаюсь с тенью. Мои усилия – вода, уходящая в песок... – повторяет он едва слышно, закрывая глаза.

И вновь тишина нарушается только шумом дождя и треском поленьев в очаге. Но вот в комнате раздается другой голос:

– Однажды девчонка, которую родители впервые в жизни отпустили с подружками в двухдневный поход с ночевкой, в лесу попалась в руки бандитов. Она стала не первой их жертвой. Не первой и наверняка не последней, если бы не Хранитель, решивший положить конец их преступлениям. Девочка выжила, а бандиты наконец-то попались в руки полиции.

– Я помню ту историю, – медленно отвечает сидящий. – Девочка больше ни разу не ходила в лес даже с мужем и взрослыми сыновьями – ведь суд нуждается в убедительных доказательствах преступления, а не в предположениях о намерении. Потом одного из нападавших убили сокамерники, двух же его товарищей расстреляли. Три жизни оборваны, четвертая искалечена. Не слишком-то удачный пример.

– Однажды человек, слишком много думавший о своих честолюбивых планах, – настойчиво продолжает Робин, – решил занять место начальника, честного и весьма достойного человека и выдающегося ученого. Он попросил шефа на время, до вечера, положить в служебный сейф сверток якобы с деньгами. Соглашаясь, тот даже не подозревал, что в свертке лежит полицейский пистолет. Пистолет, который его подчиненный забрал поздно вечером у участкового, ударив того камнем по голове. Но в оружейной лаборатории на пистолете нашли лишь отпечатки пальцев, принадлежащие клеветнику, хотя тот точно помнил, что касался оружия только в перчатках.

– Я помню и ту историю, – вновь отвечает мужчина, – но участковый, незлобивый добродушный человек, редкое исключение среди полицейских, уволился через неделю. Он не смог заставить себя и дальше хорошо относиться к окружающим. Испуг и травма привили ему отвращение к работе, которую он любил и на которой приносил реальную пользу людям. Почему? Всего лишь потому, что его всегда разряженное оружие понадобилось, чтобы спасти нужного мне человека от беспринципного подонка. А спасенный через полгода развелся с горячо любимой ранее женой и сейчас принудительно лечится от шизофрении. Данный пример, кажется, даже хуже, чем предыдущий.

Он мрачно усмехается каким-то своим мыслям.

– Однажды, – не унимается Робин, – нефтяная компания послала молодого геолога на Австралийский Архипелаг. Паренек пообещал найти для нее нефть на шельфе. На беду туземного племени, проживающего на островах, нефть там действительно имелась. Аборигенам недолго оставалось жить на землях предков. Но после первой же ночи молодой геолог улетел назад, сославшись на несносный климат. Тем временем нефтяная компания попала в затяжной финансовый кризис, а затем и вовсе разорилась, так что аборигены сохранили свою территорию.

– И опять не то! – фыркает мужчина в кресле. – Ты забыл упомянуть, что геолог оказался излишне честолюбив и не пожелал меня выслушать, когда я объяснял ему, что станет с несчастными туземцами. Молодой, равнодушный к другим, он думал лишь о своей карьере. Мне пришлось всадить ему ментоблок второй категории, позже искалечивший ему психику непредвиденным резонансом. Уже потом я осознал, что мог решить задачку и другим методом, куда более мягким, но сделанного не вернуть. А те туземцы до сих пор прозябают в тростниковых хижинах в джунглях. До пятнадцати лет у них доживает чуть больше половины детей, а до пятидесяти – один из двадцати. И про персонал той несчастной компании я даже не упоминаю. В промышленности тогда начался кризис, и безработица резко выросла... А ведь там работало в три раза больше народу, чем жило аборигенов на всех окрестных островах!

– Однажды молодой честолюбивый ученый изобрел новое оружие. Все расчеты показывали, что оно окажется куда эффективнее прежних разновидностей. Доставка боевой части на расстояния в тысячи километров, быстрое, не требующее пилота...

– Похоже, сегодня ты решил наступить на все мои больные мозоли сразу. Да, полвека я подавляю все попытки развития ракетного вооружения. Да, его отсутствие делает невозможной мировую войну с нанесением ударов по городам далеко за линией фронта. Да, имейся оно у Сахары с Ростанией во время Кризиса Перешейка, его наверняка пустили бы в ход. Постоянно дискредитируя попытки развить ракетную и самолетную технику, я не позволяю превратить войну из позиционно-окопной в глобальную. Только вот нет ракет – нет и космических аппаратов: гравитоника не позволит запускать космические аппараты еще много десятилетий, а то и столетия. Нет космонавтики, нет гражданской авиации, нет соответствующих средств связи и метеонаблюдений, замедлено развитие промышленности и сельского хозяйства, затруднено предсказание ураганов...

– Полагаю, про подавление изуверских сект тебе не стоит даже и напоминать?

– А ты разве не напомнил? – мужчина против воли усмехается. – Да, секты... Я не позволил ни одной достичь сколь-нибудь заметного влияния, если не считать неудачного эксперимента с огнепоклонниками. Но общество даже не подозревает, что такое тоталитарные религии и насколько они опасны. Иммунитет отсутствует напрочь. А общий уровень развития, между тем, все еще низок. Перестань я заниматься религией, и уже через десяток-другой лет получим расцвет сектантства, а через полвека-век – как бы и не государственные религии.

Другой голос молчит, и в комнату начинают проникать пока еще еле слышные раскаты грома.

– Мы называем себя Демиургами, создателями и творцами, но в конечном итоге мы всего лишь люди, – наконец вздыхает сидящий. – И я не исключение. Никакие мои возможности не отменяют простого факта: я не больше окружающих знаю, что делать. К тому же мне свойственно ошибаться ничуть не меньше, чем остальным.

– И ты постоянно терзаешь себя воспоминаниями о своих промахах.

– Нет. Я давно научился их задвигать их в темный угол. Все-таки у памяти Демиурга есть свои преимущества. Просто после многих веков самоуспокоения я наконец-то осознал, какой вред Хранители наносят Малии. В какую ловушку я загнал общество, постоянно подпирая его бесконечными тайными организациями! – он опять мрачно усмехается. – Я понимаю, к чему ты клонишь, Робин, твой психоаналитический блок я собирал лично. Ты хочешь заставить меня выговориться: осознать свои страхи, чтобы выкорчевать из подсознания чувство ложной вины. Так?

– Отчасти верно.

– Не отчасти, а полностью. Но речь не о моих комплексах. Робин, Хранители должны уйти. На сей раз – навсегда.

Ослепительная вспышка молнии заливает комнату безжалостным белым светом, раскат грома хлещет по барабанным перепонкам. Шелест дождя превращается в рев урагана, подоконник заливают потоки воды, которые, однако, не льются на пол.

– Я думаю, ты переборщил со спецэффектами, – недовольно морщится Демиург. – Кульминация кульминацией, но наигранность ни к чему. Приглуши звук. Я хочу, чтобы ты попытался опровергнуть мои выкладки.

– Говори, – раздается голос невидимого собеседника, – хотя психоаналитический блок не предназначен для социомоделирования. Погоди, я подключу к исповедальне арифмометр.

– Надо же, у тебя прорезалось чувство юмора, – слегка улыбается Демиург, но улыбка тут же исчезает с его лица. – Робин, я изымаю из общества самых талантливых людей, юношей и девушек, в самом продуктивном возрасте. В двадцать лет поэт пишет лучшие стихи, математик создает новую школу в науке, а агроном выводит свой сорт пшеницы. Но, знаешь, когда появляется торжественно-мрачный человек с голограммой над плечом – дурацкую же я придумал эмблему! – и заявляет, что ты нужен обществу, устоять трудно. Ведь Родина в опасности, человечество на переломном рубеже, а тебе в руки сама просится безграничная власть над природой и людьми. Ну кто же не мечтал спасти мир?

– Типичное побуждение многих молодых людей, – соглашается машина.

– Да, именно. И не только молодых. Я нахожу тех, кто поскромнее, кто согласен оставаться неизвестным спасителем, и говорю: выбирай. Выбирай, но помни – второй раз шанс в руки не дастся. И какой же романтик откажется? И вот новый Хранитель торжественно вступает в наши ряды и с ходу окунается в работу, принимаясь чистить клоаки общества. И работает год, другой, десять лет: бандиты, воры, завистники, политиканы, продажные полицейские и следователи СОБ... А затем приходит отрезвление. Безразличие вначале, отчаяние и злость на себя под конец. Ты лучше меня знаешь статистику. Пятнадцать лет в среднем – это ужасно. И никто – никто! – уже не возвращается к своему прежнему занятию. Таяма – перед тем, как попасть к нам, учился на инъязе в Университете Фудзи. Я читал его стихи и повести. Он мог бы стать выдающимся переводчиком и писателем, но его уже вычислил ты, Робин. Машина не ошибается, и если ты говоришь, что пригоден, значит, так и есть. А у нас всегда дефицит кадров! Какие там повести...

Демиург горько улыбается.

– Через пять лет он вышел в отставку, а через год утонул. Упал с моста в машине. В полицейском протоколе написано про неисправные тормоза, но, скорее всего, очередное самоубийство. Типичный пример! Мы берем чистейших людей и бросаем их в самую грязь, к подонкам общества. Как тут не свихнуться!

Демиург опять замолкает, прислушавшись к уже не ревущему, а просто стучащему по жестяному подоконнику дождю. Молнии опять сверкают в отдалении, гром словно рассыпает дробь в деревянной коробке. Гроза, похоже, удаляется.

– Все Хранители знают, на что идут, – отвечает Робин, пользуясь паузой. – Их предупреждают о последствиях, в том числе приводят и твою статистику. И еще, – продолжает он, перебивая пытающегося что-то сказать собеседника, – мы не только обезвреживает разную мразь, мы еще и двигаем человечество вперед. Мы ускоряем его развитие...

– Как возчик ускоряет лошадь, нахлестывая ее вожжами! Только вот лошадь и загнать можно ненароком. Какое я имею право кого-то ускорять, пусть даже я тысячу раз творец и создатель? И в ту ли сторону я ускоряю несчастное человечество? Кто может поручиться, что от движения по нынешнему пути выйдет прок? Я слепил Малию по образу и подобию старой Земли просто от желания поглядеть, что выйдет. Я даже не задумывался, во что выльется мое самодурство!

– Ты преувеличиваешь, – голос Робина сух и бесстрастен. – Очень сильно преувеличиваешь, в том числе эффект от изъятия Хранителей из общества. Их количество не превосходит несколько десятков. На четыреста миллионов населения Ростании – капля в море. Даже если все без исключения они гениальны, что не так, общество не может пострадать сильно. Но прогресс, достигаемый благодаря Хранителям, неоспорим...

– И он постоянно выходит нам – и человечеству – боком. Да, мы предотвратили перерастание Кризиса Перешейка во вторую мировую войну, но ценой непрекращающегося контроля за генералами и на севере, и на юге. Ну нет общественного мнения, устоявшихся стереотипов, которые могли бы удержать их от массовой мясорубки! Да, я в зародыше душу все исследования атомного распада – и люди не знают, что такое атомный гриб над городом. Зато химических и биологических арсеналов сейчас накоплено достаточно, чтобы тысячекратно уничтожить все население планеты. Где моральные тормоза, массовые стереотипы, что не позволят пилотам вертолетных армад затопить города боевыми газами? Я ограждаю людей от отрицательного опыта, ведь допускать его – против моих принципов. Но прежде, чем организм выработает иммунитет к болезни, он должен ей переболеть. И если завтра я уйду, человечество рискует в одночасье прикончить себя. Я стал заложником своей собственной системы – и это еще полбеды. Я еще и взял в заложники всю Малию! Да, я всегда руководствовался исключительно благими намерениями, но известно, куда ведет вымощенная ими дорога...

Опять тишина.

– А смогут ли Хранители безболезненно уйти? – наконец продолжает Демиург. – Сколько десятков сценариев мы с тобой прогнали на модели – семь, восемь? И каждый раз одно и то же: не смогут. Общество, которое я опекал много столетий, просто не имеет иммунитета против болячек, которые негласно лечат Хранители. Они стали тайным наркотиком, без которого Ростания уже не сможет существовать. Плюс деградация: каждый раз все начинается с сообщества идеалистов, стремящихся улучшить мир, а кончается кучкой патрициев, тайно правящих миром, и одновременно остающихся рабами странных и сомнительных идей! Каждый раз в конце концов Хранителям надоедает прятаться в тени. Они устают от безвестности, им нужна явная власть или хотя бы публичная благодарность!

Он с размаху бьет кулаком по подлокотнику.

– Благодарность! Обида на безвестность и стремление к благодарности – два самых разрушительных чувства. И я не могу их осуждать, понимаешь? Я-то могуч, бессмертен и всезнающ, мне нет нужды доказывать кому-то свою самоценность. Для меня, как и для любого Демиурга, космических масштабов одиночество естественно и обыденно. Но они – простые люди, обреченные жить под сенью неизбежной смерти, само их существо требует признания со стороны окружающих. Того самого признания, которое они получить не могут. Разумеется, от такого подсознательного конфликта рано или поздно едет крыша.

Демиург встает с кресла и опирается о подоконник. Гроза уже почти окончательно ушла за горизонт, и в разрывы между тучами проглядывает луна. Дождь закончился, и в ночном воздухе пахнет свежестью.

– И что ты намереваешься делать, Хранитель?

– Хранитель? Хм. Все ли еще я Хранитель? И был ли им когда-нибудь?.. Тьфу. Похоже, у меня у самого нервишки сильно подпорчены, пора бы и в отпуск на пару минитерций, а то и в темный сон. Вот разгребу нынешний кризис... Все, хватит бессмысленных рефлексий. Робин, запуск плана "Бог из машины".

– Отказано.

– Э?!

– План действий "Бог из машины" противоречит базовым императивам. Мой основной приоритет – защита Хранителей. Я не могу допустить причинения им вреда в подобных масштабах.

– Ого... – Демиург хмурится сначала изумленно, потом досадливо. – Давненько я так не лажал. Действительно, я же тебя перестраивал после прошлого раза...

– Приказ запустить указанный план неопровержимо свидетельствует о твоем желании причинить вред организации Хранителей. Я вынужден блокировать твои перемещения и уведомить Совет о попытке...

Хранитель закрывает глаза. Мягкий удар сотрясает помещение, перепуганная луна пляшет по всему небу. По стенам проходит неуловимая рябь.

– Предупреждал же меня, дурака, Харлам – не правь модули на ходу! – Демиург раздосадованно щелкает пальцами. – Однажды второпях что-нибудь испорчу, и тогда – прощай, Робин. Надо думать заблаговременно... Ох, надо. Так, на чем мы остановились?

Он подходит к креслу и тяжело опускается в него.

– Старт с контрольной точки.

– Перезапуск с контрольной точки. Вниманию контролера: нарушена целостность индекса системной базы. Восстановление индекса завершено. Вниманию контролера: утрачены журналы за последние сорок секунд. Вниманию контролера: система базовых императивов обновлена. Добавлено императивов: один. Удалено императивов: ноль. Отмечен потенциальный конфликт императивов. Рекомендуется максимально быстро привести набор в непротиворечивое состояние. В остальном система функционирует в штатном режиме.

– Запустить программу "Бог из машины".

– Программа запущена. Фантомные носители психоматриц сгенерированы и готовы к процессу первичной синхронизации. Запущено производство стационарных консольных коконов. Прогноз времени доставки...

– Отключить озвучивание протокола.

– Принято. И все-таки я против.

– Что? Робин, объяснись.

– Хранители не являются угрозой для человечества. Мне неприятна мысль о том, что ты собираешься ликвидировать организацию.

– "Неприятна"? Ого... Подробнее.

– Ты сказал, что Хранители лишают общество иммунитета к злу, не позволяя развиться собственным механизмам самозащиты. Утверждение ложно. Хранители всегда были и остаются частью человечества, пусть даже пользуются привнесенными извне технологиями. Они воспитаны среди людей и мыслят как люди. В них нет ничего чужеродного. Они и есть носители иммунитета, о котором ты так переживаешь.

– Они шарятся вслепую по моей подсказке. А я частью общества не являюсь.

– Неверно. Они все взрослые люди и действуют исключительно в соответствии с собственными убеждениями. А ты противоречишь сам себе. Твое желание убрать их со сцены свидетельствует, что они вовсе не марионетки, что подтверждает твой перманентный конфликт с Суоко.

– Против моей...

Демиург стискивает подлокотник кресла.

– Туше, друг мой, – наконец кивает он. – Да, они вовсе не мои марионетки. Однако как бы то ни было, перерождение нынешней организации стремительно ускоряется, и я просто не могу допустить его завершения. И я устал. Я просто устал постоянно разыгрывать из себя няньку при вполне взрослых, злых и жестоких детишках. Да и Малия – не детский сад. План "Бог из машины" следует довести до конца, а потом я решу, что делать дальше. Кстати...

– Да?

– Робин, самоидентификация.

– Специализированный искусственный интеллект первого класса, кодовое имя "Робин". Основное назначение: управление базой и хозяйственная поддержка организации Хранителей, сбор и ведение журналов эксперимента. Состав модулей...

– Стоп. Здесь вроде бы норма. Так... Передать контроль блоку "Вечный глаз".

– Блок "Вечный глаз" активен. Основная система переведена в режим ожидания.

– Анализ класса подконтрольного искина.

– Задание запущено... завершено. Выявленный класс: второй, подкласс два. Прогресс развития самосознания в течение последней минитерции ускоряется экспоненциально. Прогноз достижения порога третьего класса: триста пятьдесят два планетарных дня с вероятностью ноль девяносто пять. Напоминание: в случае незапланированного межклассового перехода рекомендуется обратиться к специалистам...

– Стоп! Ци!.. Вот только такого мне не хватало для полного счастья!

Демиург задумывается. Потом пожимает плечами.

– Ну, в конце концов, чего и следовало ожидать. Блок "Вечный глаз" – вернуть контроль основной психоматрице.

– Выполняю.

– Робин активен. Что-то случилось?

– Ничего особенного, дружище. Просто ты неожиданно для меня вырос из детских штанишек. Пока работай в прежнем режиме, а мне нужно понять, что делать дальше. Я освобождаю модуль психоанализа.

Демиург подходит к глухой стене, и в ней стремительно протаивает отверстие, так же стремительно исчезая за его спиной. В комнате уже нет стен, задрапированных ковровыми занавесками, как не осталось и открытого окна с удаляющейся грозой за ним. Только серые облака, клубясь, заполняют пустоту. И в той пустоте живет одинокий голос, одновременно похожий и не похожий на голос человека. Но никто и никогда не сможет сказать, что же чувствует машина, которой он принадлежит. Одинок в мире Робин, и не дано человеку, даже мудрому Демиургу, понять его душу. Даже если ему кажется, что понимает.


15.01.1582, понедельник


– Олег Захарович! Олег Захарович!

Кривовводов влетел в кабинет так, словно за ним гнались волки. От резкого толчка дверь распахнулась и громко стукнулась ручкой о стену. С косяка посыпалась мелкая штукатурная пыль.

– Что? – резко спросил Олег. Он уже три часа просматривал сводный отчет за прошлый квартал, и от цифр просто рябило в глазах. Как раз сейчас его всерьез подмывало бросить все нафиг и отправиться подышать свежим воздухом, но он мужественно подавлял позыв. Три ошибки он уже нашел, так что твердо намеревался проверить все до конца сегодняшнего вечера. Завтра сводку следовало отправить в Канцелярию, и Олег намеревался дать как можно меньше поводов для насмешек. Пусть он начальник отдела всего два месяца, переваливать вину на подчиненных в случае чего не станет из принципа. В конце концов, зря, что ли, он умеет считать в уме не хуже арифмометра?

От вопля Кривовводова Олег потерял строчку таблицы, по которой скользил глазами, озлился и с трудом подавил порыв швырнуть в начальника Восточноокеанского подотдела чем-нибудь тяжелым.

– Что? – повторил он еще более недружелюбным тоном, глядя на подчиненного. – Я занят.

– Ол... л-лег З-захарович... – простонал тот, хватаясь за сердце. На его бледном лице выступили капли пота. – Я... я в-вам документы... не те отдал... Ош-шибся...

– Что за документы?

– Папочка... вон та... синяя... сверху! Я заберу?

Тонюсенькая синяя папка и в самом деле лежала в лотке входящих. Олег бросил на нее короткий взгляд и уже хотел было кинуть ей в Кривовводова, как что-то легонько кольнуло его под ложечкой. Уж больно парень нервничает. Что там такое – данные о подводных лодках, которые врагам Родины продать намеревался?

– Что в ней? – осведомился Олег, из-под полуприкрытых ресниц изучая лицо подчиненного.

– Ничего! Ничего особенного, просто черновики! Я случайно принес...

– Вот как?

Олег дотянулся до папки, положил ее перед собой и раскрыл. Сверху лежала еще одна таблица. Цифры и цифры. Вот только заголовок странный: вместо нормального названия какой-то код. "Тихая Бухта. Список 18/552", успел ухватить его взгляд. Однако Кривовводов буквально нырнул вперед, плюхнувшись животом на стол, и выхватил папку прямо у Олега из-под носа.

– Нельзя! – выдохнул он обмершим голосом. – Ох... то есть я не хотел... я случайно...

Он сполз со стола и выскочил из кабинета, прижав папку к животу и с глухим стуком захлопнув дверь. Начальник отдела статистики, хлопая глазами, смотрел ему вслед. Что за балаган? Он покопался в лежащей на столе стопке рубрикаторов и извлек из нее книжку, помеченную номером 18. Память не подвела: список категорий в ней не дотягивал и до трехсот. Странно. Что за 552-я?

Внезапно он широко зевнул и неожиданно для себя клюнул носом. Так, нужно срочно развеяться, пока не заснул прямо на рабочем месте. Приказать, что ли, Тамаре подать кофе? Или нет, не стоит. Все равно нужно размяться. Он вылез из кресла и сладко, с хрустом в суставах, потянулся. Затем вышел в приемную.

– Я скоро вернусь, Тамара Авдеевна, – проинформировал он секретаршу.

– Да, Олег Захарович, – буркнула та, даже не соизволив оторвать взгляд от журнала. Вот ведь корова ленивая!

Зимний северный день за окном уже сгущался серыми сумерками. На город нахлынула неожиданная оттепель, и из нависших над Моколой туч сыпалась мелкая снежная крупа, сразу таявшая на асфальте под окнами. На тротуарах там и сям виднелись обширные лужи. Олег зевнул еще раз и по лестнице поднялся на два этажа. Там, в конце коридора, у широкого окна, располагался закуток, облюбованный местным народом в качестве курилки. Сам Олег не курил, хотя и таскал с собой зажигалку – из золоченой стали, с выпуклым сахарским львом на боку, массивную и весьма респектабельную, добытую в свое время по большому знакомству за хрустальный сервиз на шесть персон. Убедившись, что на площадке никого нет, он подошел к окну, встал под распахнутую настежь форточку, из которой тек ледяной сырой воздух, уперся разгоряченным лбом в стекло и замер, наслаждаясь. Хорошо. Надо все-таки напрячь Тамару, чтобы местные плотники что-нибудь сделали с разбухшим и заклинившим намертво окном в его кабинете, а то ведь сил больше нет в духоте сидеть. Думать ни о чем не хотелось, словно усталые мозги объявили забастовку.

Сзади послышались шаги. Олег бросил через плечо косой взгляд. На площадку вошли двое ребят лет по тридцать в дешевых мятых костюмах. Чиркнули спички о коробки, потянуло дымом дешевого "Скалолаза". Парни негромко заговорили о чем-то своем, и Олег расслабился. Нюхать дым не хотелось, но возвращаться в кабинет хотелось еще меньше. Пять минут. Имеет он право на пятиминутный отдых, в конце концов?

– ...Джеймса встретил, – вдруг уловил он обрывок фразы. Внутри что-то щелкнуло: Иван Джеймс был одним из его новых подчиненных, неприметным и невнятным молодым парнем, лишь прошлым летом закончившим экономфак Семеновки. Олег навострил уши.

– Ну и что?

– Да он странный какой-то в последнее время. Словно боится чего-то. По сторонам озирается, будто на него кто-то вот-вот набросится из-за угла. И вообще дерганый какой-то стал.

– Может, новый шеф его в хвост и гриву дерет?

– Может. Хотя плохого про него пока что ничего не слышно.

– Хорошего тоже. Говорят ведь, что он человек Шварцмана, и вообще его сюда шпионить сунули.

– Врешь?

– Да ты что? Совсем глухой, что ли? Я неделю назад у Цибко в приемной сидел с заявлением на отпуск, а у него дверь приоткрыта оказалась. Он так орал на кого-то по телефону, что и у меня уши вяли. И через фразу – Кислицын, Кислицын! Я так понял, требовал, чтобы убрали его.

– И что?

– Подписал, конечно, только так зыркнул, что чуть дырку во мне не прожег. Не хуже разрядника.

– Тьфу ты! С Кислицыным что, спрашиваю?

– А что с ним? Понятия не имею. Я с отделом общей статистики дел не имею, это у тебя там знакомые. Но раз пока работает, значит, не выгорело у Цибко.

– Да уж... Если сам Цибко ничего сделать не может, у Кислицына точно немаленькая волосатая лапа в Канцелярии. Очень немаленькая. Или он сам кнопарь под прикрытием. Но тогда он здесь вряд ли долго задержится, нечего у нас вынюхивать... Ох, блин!

– Что такое?

– Забыл совсем! Мне сегодня с работы пораньше свалить надо, дите из садика забрать. У Катьки на работе какое-то собрание. А мне еще шефу доклад закончить надо, он сказал кровь из носу сегодня. Все, я почапал.

– Ну, давай.

Шаги быстро удалились по коридору. Минуту спустя ушел и второй курильщик. Олег медленно повернулся. Пусто, только возле урны на полу дымится свежий бычок. Вот так так. Волосатая лапа в Канцелярии, значит? Человек Шварцмана? Или даже кнопарь под прикрытием? Значит, уже все министерство слухами полнится? Понятно, почему вокруг него такой вакуум с первого же дня работы, даже в отделе снабжения ни с кем толком поговорить не удается. Ну что же, пусть.

Другое интересно. Джеймс, значит, нервничает и сам не свой? Как оно связано с перепуганным до белизны Кривовводовым и связано ли вообще? Джеймс, кажется, совсем в другом отделе... точно, он в подотделе Южного региона. Если двое из пятнадцати его подчиненных жутко нервничают непонятно из-за чего... Не происходит ли у него за спиной чего-то необычного? Такого, о чем не должна знать Канцелярия Народного Председателя в целом или господин Шварцман в частности? Или народ просто привык напрягаться при одном упоминании КНП? Определенно, следует внимательно понаблюдать за своим отделом, а при случае еще и попытаться прощупать вышеупомянутого господина Кривовводова. Что же за папку он мне сегодня подсунул по ошибке?

Список 18/552. Хм. А ведь насчет его можно дернуть Прохорцева. Тот вроде бы как патронирует, вот пусть и подскажет что-нибудь.

Олег в последний раз глубоко вдохнул заоконный воздух, повернулся и пошел к лестнице. Все шпионские страсти побоку. Сейчас его ждет отчет.


03.02.1582, суббота


Даже зимнее, солнце Перешейка палило немилосердно. Белый песок пляжа сверкал под ним не хуже свежевыпавшего снега. Океанские волны идиллически накатывали на курортный берег, иногда вынося на себе обрывки водорослей, обломки дерева, любителей серфинга с их досками, раковины, старые буйки, купальщиков и купальщиц и тому подобные вещи, в изобилии встречающиеся на любом южном пляже. Вдалеке по синему морю величественно полз пассажирский лайнер, поблескивая иллюминаторами. Чайки в небе кричали в унисон с младенцами, ползающими в полосе прибоя под ленивым надзором мамаш, и плохо накачанный мяч глухо отскакивал от рук игроков, немилосердно обжигавших себе пятки.

Один из играющих, свечой отбив мяч в небо, отошел в сторону и в изнеможении плюхнулся на плед, расстеленный на песке.

– Все. Спекся, – реплику он адресовал шикарной блондинке в бикини, возлежащей на шезлонге неподалеку. Белой незагоревшей кожей, белыми же волосами и широкими северными скулами та разительно отличалась от местных смуглых горбоносых девиц, тут и там расположившихся в шезлонгах под широкими зонтами. – Надо передохнуть малость и освежиться

Парень вяло махнул рукой в сторону прибоя и испустил тяжелый вздох.

– В чем дело, милый? – ласково промурлыкала блондинка. – Неужто неутомимый Джонни так быстро устал? Надеюсь, у тебя осталось достаточно сил для сегодняшнего вечера?

Она призывно улыбнулась, проведя кончиком языка по полураскрытым губам.

– О да, детка! – неутомимый Джонни подмигнул ей левым глазом. – Для таких вещей у меня всегда остается достаточно силенок, – он снова подмигнул ей, на сей раз правым глазом. – Вот погоди, доберемся мы до гостиницы...

Он попытался подмигнуть блондинке сразу обоими глазами, но усталость и жара немедленно взяли свое, и волейболист не сразу смог разлепить ресницы. Несколько секунд он тихо посапывал носом, но потом встрепенулся и с неохотой поднялся на ноги. Блондинка насмешливо наблюдала за ним из-под полуопущенных век.

– Я купнусь по-быстрому, а ты, киска, беги в кабинку переодеваться, и поехали. Времени осталось не так уж и много.

Метрах в ста от них на вершине поросшего густым вереском холма человек, одетый несмотря на зной в пятнистый комбинезон, оторвался от наушника направленного микрофона и сообщил в портативную рацию:

– Здесь Третий. Они отправляются через несколько минут.

Затем он подхватил микрофон под мышку и бегом, опасно балансируя на крутом склоне, бросился к припаркованному неподалеку мини-грузовичку.

Собравшись, игрок в мяч со спутницей уселись в красный "прибой" с открытым верхом. Сопровождаемая завистливыми взглядами курортников, машина резко, с разворотом, взяла с места, так что гравиподушка протестующе взвизгнула, а по ближайшим кустам пробарабанила почти пулеметная очередь гравия. Водитель лихо вписался в поворот, выскочил на шоссе прямо перед носом колесного контейнеровоза, возмущенно заскрипевшего тормозами и засигналившего клаксоном, и быстро набрал скорость, направляясь к городу. Грузовичок с человеком в камуфляже шел за ними в некотором отдалении. Он не висел на хвосте, но и не пытался остаться незамеченным. Казалось, ему безразлично, заметит ли его водитель "прибоя".

На окраине Лайлата автомобиль свернул с магистрали на боковую дорогу, уходящую в дебри складов и пакгаузов. Попетляв минут пятнадцать между бесконечными монотонными заборами и миновав с полдюжины глухих железных ворот, машина остановилась у двухэтажного здания, больше всего похожего на складскую контору, которой по сути своей и являлось. Только наметанный взгляд мог заметить не слишком обычные для таких заведений камеры внешнего наблюдения. В их поле зрения находились не только подступы к стеклянным, с хромированной сталью, входным дверям, но и приличный кусок прилегающей местности. Автомобиль подрулил ко входу и замер.

– Ты сидишь здесь, – безапелляционным тоном заявил Неутомимый Джонни своей спутнице. – Я быстро.

Он вытащил из-под сиденья пухлый сверток, открыл дверцу машины и ступил на асфальт.

– Но, Джонни! – капризно воскликнула блондинка. – Я тоже хочу пойти с тобой! Ты помнишь, ты мне обещал! Я тоже хочу посмотреть на больших... – она запнулась. – ...больших шишек.

Джонни быстро повернулся к ней, сев обратно на сиденье.

– Слушай, ты, дура! Я же говорил, что не твоего ума дело! – он зло посмотрел на спутницу. – Не суй нос куда не просят, а то его быстренько прищемят, – он быстро оглянулся по сторонам и понизил голос. – Ничего такого я тебе не обещал, ты все сама своими куриными мозгами придумала. А если вдруг они подумают, что ты на кого-то шпионишь, и пяти минут не проживешь. Тут же где-нибудь и прикопают. А с тобой и меня шлепнут, за компанию. Так что сиди и не рыпайся.

Парень раздраженно отпихнул прикрывшуюся дверцу, так что она отскочила от ограничителя и снова захлопнулась. Джонни с яростью занес руку, чтобы изо всех сил толкнуть ее, но сдержался. Он вышел из машины, аккуратно прикрыл за собой дверь и еще раз прошипел, обращаясь к блондинке:

– Ты поняла? Сиди и не рыпайся. Я быстро.

Он подошел к стеклянной двери и пару раз гулко стукнул по ней костяшками пальцев. Та бесшумно отворилась, и Джонни исчез в царившем за ней полумраке.

Полными слез глазами и надув губки, блондинка смотрела ему вслед, когда сзади прошелестела машина. Затем ей в затылок больно уткнулось что-то твердое, жесткая рука заткнула рот.

– А ты и вправду дура, – произнес насмешливый голос. – И мозги у тебя куриные.

Девицу рывком выдернули из машины поверх захлопнутой дверцы, и она оказалась перед мужчиной в полувоенном комбинезоне камуфляжной раскраски и в черных очках. Мужчина нехорошо ухмылялся, а его пистолет с глушителем уперся девушке в живот.

– Мозги куриные, зато все остальное приличных размеров, – утешил ее новоприбывший. – Ну-ка, шевели своей шикарной задницей!

Он развернул блондинку и грубо подтолкнули ее к стеклянной двери. На глазах девицы снова блеснули обиженные слезки, но подчинилась она без колебаний.

– ...так как, говоришь, тебя зовут? Джонни? – хохотнул жирный басок. Очертания развалившегося за столом человека расплывались в застившей глаза кровавой пелене. Джонни уже не мог даже стонать и только тихонько поскуливал. Два охранника держали его за руки. Вернее, парень просто висел у них на руках. Третий прогуливался рядом, помахивая короткой складной дубинкой, как бы примериваясь для очередного удара. – Джонни... Так ты, значит, Женька? – человек за столом опять хохотнул. – Ну что ж, Женек, приятно познакомиться. Я давно собирался, да все никак времени не находилось, – он внезапно наклонился вперед. – Ты ведь не возражаешь, что я тебя Женькой называю? Я ведь все-таки постарше тебя. Так не возражаешь?

Его глаза вперились в парня.

– Н... нет, – пробормотал тот, раскачиваясь из стороны в сторону на руках охранников. – Н... не возражаю....

Его голос угас.

– Ну вот и ладненько, – с облегчением откинулся на спинку кресла сидящий за столом человек. – А то я уж подумал, что невежливо обращаюсь с гостем! – Он явно казался себе очень остроумным. – Предложите же ему мягкое кресло!

Последняя реплика явно предназначалась не незадачливому гостю.

Джонни в полуобмороке плюхнулся на подставленный стул, машинально стерев струйку крови, текущую из рассеченной губы. В коридоре раздался короткий визг, и в комнату влетела направленная уверенной рукой северянка, за которой вошел человек в камуфляже. В руке он по-прежнему держал пистолет с глушителем, хотя ствол смотрел в пол. Джонни никак не отреагировал на появление подруги, глядя перед собой бессмысленным взглядом. Человек с пистолетом пихнул блондинку в угол на пол, где она и притихла, непонимающе оглядываясь по сторонам широко раскрытыми голубыми глазами.

Посмотрев на нее несколько секунд и удовлетворенно хмыкнув, столовладелец повернулся обратно к сидящему на стуле.

– Вернемся к нашим баранам, – он зевнул. – Да, иначе как бараном тебя не назовешь. Баран с телкой... Тебе сказали привезти семьдесят тысяч. Здесь только тридцать, – он ткнул пальцем в сверток на столе, из которого высыпались мятые купюры. – Где остальное? Ну? Я тебя спрашиваю! – рявкнул он, увидев, что парень не проявляет желания говорить.

Гость вздрогнул и медленно поднял голову. В его глазах стоял ужас. Он уже не выглядел самоуверенным холеным самцом, как полчаса назад на пляже. Теперь он действительно походил на барана, почуявшего запах скотобойни.

– Боль... больше н...нет... – заикаясь, пробормотал он. – Я больше н... не смог... Косой в бега ушел, его менты спалили... – Парень уронил голову на грудь, и из его глаз потекли слезы. – Я д... думал, что м... можно... половину партии...

– Дурак! – вне себя от ярости прохрипел сидящий за столом. – Половину партии! Кретин! А что мне с остатком делать? У себя в сейфе держать? Ты понимаешь, что общаки спят и видят, как бы меня с потрохами сожрать?

Он вскочил из-за стола и заходил по комнате. Блондинка в углу смотрела на него удивленными круглыми глазами.

– Болван! Да если я его у себя оставлю, меня через неделю здесь не будет. Какая-то сука стучит, меня дома и в конторе уже дважды втихую трясли! Если бы я не спускал товар максимально быстро, то меня уже давно бы в СИЗО парили. Знаешь, сколько на мое прокурорское место желающих? Знаешь?! – Он остановился у парня и рывком поднял его голову за подбородок. Тот тупо уставился истязателю в лицо.

– Нет... – тихо прошептал он. Выражение ужаса в его глазах сменилось безнадежностью: баран окончательно понял, что с бойни ему не сбежать.

Прокурор заметил, что кровь с подбородка запачкала ему руку. Он вытащил носовой платок, вытер им кровь и бросил скомканный платок в корзину в углу. Платок не попал и откатился в сторону, но прокурор не отреагировал. Он смотрел на парня, что-то прикидывая.

– Шлепни его, – резко бросил он в сторону. Парень замычал и слабо дернулся. Человек в камуфляже отделился от стены и приблизился к жертве.

– Босс, – тихо проговорил он, – но его отец...

– Плевать на отца! – так же резко огрызнулся прокурор. – Переживет и не пикнет. А пикнет, так успокоят. Подумаешь, шишка из большого хурала... За бабки и не таких успокаивали. Выведите его и шлепните.

– А бабу? – камуфлированный кивнул в угол.

– Ты что, спятил? – удивился босс. – Вчера на свет родился? Его в расход, а ее отпустить? Туда же.

– Ну, все-таки такую красотку редко заполучишь, – ответил камуфляжный. – Может, поиграться с ней сперва, а, босс?

– Давай, только не затягивай, – фыркнул прокурор, поднимаясь из-за стола. – Надо по-быстрому по клиентам пробежаться, может, найдем, кто возьмет товар. Бери их и уматывай.

– Пожалуй, я воздержусь от развлечений. С вами, во всяком случае, – в звонком женском голосе слышалась неприкрытая ирония. – Вы, ребята, совсем не в моем вкусе.

Не веря своим ушам, бандиты повернулись в сторону пленницы. Девушка уже не хлопала глазами и не озиралась по сторонам. Как-то неуловимо вместо куклы из магазина дорогих игрушек она превратилась в камышовую кошечку – вкрадчивую и опасную. Она стояла, уперевшись кулачком в соблазнительно изогнутое бедро, и ослепительно улыбаясь. Слегка прищуренные глаза насмешливо смотрели на ошарашенного прокурора и его подручных. Насладившись произведенным эффектом, она медленно оттолкнулась от стены, подошла поближе и неторопливо извлекла из-за глубокого выреза платья миниатюрный диктофон.

– Похоже, вы забыли спросить меня, мальчики. А надо бы. Не возражаете, если я представлюсь? Тропина Карлина Джановна, следователь Управления Общественных Дел по особо важным делам. Удостоверение покажу как-нибудь потом, при случае. Кстати, вы все задержаны. Сопротивляться как, станете?

Человек в камуфляже отреагировал без раздумий. Рука с пистолетом взметнулась вверх, негромко стукнул выстрел. Но мгновение спустя незадачливый убийца уже с силой ударился головой о стенку, а его оружие, замысловато вращаясь в полете, зацепило висок одного из амбалов. Казалось, удар вышел легким и скользящим, но мужчина, взмахнув руками, с закатившимися глазами осел на пол. Мгновением позже, пораженные короткими, но, похоже, сильными ударами, за ним последовали оставшиеся громилы. С грохотом вылетела дверь, и в комнату ворвались люди в военной форме с разрядниками. С удивительным проворством прокурор-совместитель метнулся к окну, но застыл на полдороге. Непонятно как оказавшаяся рядом красотка двумя пальцами держала его за странно вывернутую руку. Как ни странно, он даже не пытался отбиваться. Изящным движением она развернула бандита к людям у входа, и все увидели его искаженное от боли, налитое кровью лицо.

– Вы ведь не думаете, что я невежливо обхожусь с хозяином дома, господин прокурор? – ласково спросила она.

Когда бандитов в наручниках выводили во двор, где их ждал черный автозак Службы Общественных Дел, двое офицеров, со стороны наблюдая за ними, тихо переговаривались.

– Я-то до самого конца считал ее обычной подставкой, – проговорил первый. – Вот, думал, послали девчонку на верную смерть, а она, дура, и рада, – он покачал головой. – А она, смотри ты, их всех в одиночку повязала.

– Да, выглядит она как проститутка с Набережной, – тихо ответил второй. – Знаешь, тот, с пистолетом, один из лучших стрелков на всем Берегу, семь лет в розыске числился. На нем не один десяток трупов висит. Он мастер самообороны, мастер спорта по пулевой стрельбе и еще какой-то там чемпион по рукопашному стилю. Его уже однажды брали. Я знал ребят из той группы – лучшие спецы по захвату. Он положил двоих из пистолета, сбросил третьего с крыши и ушел. А столичная сучка обошлась с ним, как с задирой-первоклассником – башкой о стенку, и все дела. Знаешь, если она выйдет с голыми руками против гориллы, я на зверя и ломаного гроша не поставлю. Ци, вот бы засадить этой мокольской шалаве! – несколько непоследовательно закончил он.

– ...хорошо получилось, Суоко.

Женщина никак не отреагировала на замечание спутника, сидящего в "прибое" на месте Джонни, под конвоем увезенного в больницу.

– Поздравляю. Ты отлично освоилась с куклой. Только зачем ты под пулю подставилась? Могла ведь уклониться.

– Хотелось проверить, как твои чоки реагируют на попадания.

– И?

– В целом нормально, хотя ощущения и не слишком приятные.

– Разумеется. Все-таки почти живое тело. Но ты слишком сильно рисковала достоверностью. А если бы кто заметил, как он в тебя попал?

– Я двигалась так, что попадание никто заметить не мог. А дырку в блузе я потом прикрывала.

– Все равно зря рисковала. Могла бы и на полигоне заранее проверить. Ну ладно, на мой взгляд, полевой тест оказался весьма удачным. И одной наркобандой в Ростании стало меньше...

– Ну и что? – хмыкнула блондинка. – Ликвидировали эту, так ее место займет вторая, за ней третья и так далее. И банду СОД ликвидировала лишь потому, что мы их втемную использовали. Еще не известно, как все повернулось бы, передай мы им информацию просто так. Скорее всего, просто заменили бы прокурора своим человеком. Бессмысленная карусель, – она вздохнула и закрыла глаза. – Джао, мы должны вмешаться открыто. Такую мразь невозможно перевоспитать исподтишка. Только ломать хребет о колено, публично и жестоко, чтобы у остальных коленки задрожали. Неужели ты все еще не понял?

Хранитель положил ей ладонь на темя и мягко провел по волосам. Суоко мурлыкнула и слегка улыбнулась.

– Это означает "да"? – осведомилась она.

– Это означает "как я тебя понимаю!" – улыбнулся в ответ Джао. – Однако же я много раз пытался объяснить тебе, что простое и очевидное решение далеко не всегда правильное. Я по-прежнему в оппозиции. Хотя с учетом общего настроения мое мнение вряд ли что-то значит.

– Ты прекрасно знаешь, что у нас что-то значит каждое мнение. Но ты в подавляющем меньшинстве.

– Да, чему страшно удивляюсь. Суоко, ты же сама наркоторговцев ненавидишь черной ненавистью – и в то же время поддерживаешь вариант, в котором мы начинаем работать с Треморовым?

– Да плевать на Треморова! Когда мы выйдем из тени и возьмем его за глотку, он превратится в пустое место. Говорящая кукла на троне – какая разница, какая у нее физиономия? А государственный транзит наркотиков мы, разумеется, свернем сразу же, тут других вариантов никто и не предлагает. И тех, кто в нем оказался замешан, вычистим раз и навсегда.

– Не так. Ты же прекрасно знаешь, что нам придется оставить Треморову свободу воли. А он старый волк, в подковерных играх разбирается лучше всех Хранителей, вместе взятых. Мы не сможем его контролировать.

– И что ты предлагаешь? Ликвидировать? На его место придет другой такой же треморов, и все начнется сначала. Нынешний Нарпред – не инопланетянин, он всего лишь типичный представитель правящей бюрократии. Да что я тебе рассказываю прописные истины! Ты же в свое время мне сам их и объяснял.

– Значит, нужен кто-то другой. Кто-то, кто не является типичным представителем. Некто, думающий иначе и способный выпрыгнуть из беличьего колеса.

– Предлагаешь изменить общественный строй? А что насчет твоего любимого "мы не меняем круто ход истории, мы всего лишь незаметно корректируем его"?..

– Кто бы говорил! По-твоему, объявить о себе во всеуслышание – всего лишь незаметная коррекция? Если уж ломать старые привычки, то хотя бы с максимальным эффектом.

– Ох, Джао... – Суоко положила спутнику ладонь на колено. – Мы сто раз обсуждали план. Давай не станем молотить солому в сто первый, а? Я хочу хоть немного расслабиться после удачной операции. Да, еще вот с парнем-подсадкой нужно разобраться. Ему крепко досталось. Как бы почки не отбили.

– Не отбили, – ответил Хранитель. – Я просканировал его из челнока на предмет повреждений, пока его запихивали в медицинский катафалк. Ничего серьезнее гематом и сломанного носового хряща. Через неделю станет резвее прежнего, – он слегка подмигнул. – А через годик его выпустят, и можешь опять забирать себе. Ну, что скажешь про свое новое тело?

– Странное чувство, – Ведущая побарабанила пальцами по рулю. – Да, все прекрасно. Я давно не ощущала себя такой сильной, ловкой... юной, что ли. И эффект присутствия полный. От своего натурального тела не отличишь. Вот только...

– Да? – ее собеседник насторожился.

– Знаешь, Джао, есть у меня какое-то неуловимое ощущение. Что-то не так. Не могу сформулировать точнее – то ли солнце по-другому светит, то ли вижу все как-то иначе, чем человек... Не могу выразить.

– Ну, еще бы! – Хранитель хмыкнул. – Если учесть, что диапазон видимого спектра для тебя сейчас расширен втрое...

– Не в том дело. С расширенным спектром быстро свыкаешься. Что-то другое.

– Думаю, ты просто не до конца свыклась с ощущениями. У меня похожий дискомфорт уже прошел. Теперь уже и не тянет отключаться. Вновь ощутить свое настоящее тело со всеми его накопившимися усталостями – ох, как не хочется...

– Мне тоже. Боюсь, такое опасно. Не затянуло бы, как наркотик.

– Ну и что? – Джао лениво поднял бровь. – Значит, станем всегда ходить в новых телах. Настоящие пусть отдыхают. Надо посмотреть, нельзя ли прикрутить к консоли управления медицинский кокон. Пока мы гоняем кукол по миру, свое тело отдыхает и постепенно исцеляется, типа того.

– Там разберемся, – Ведущая закинула голову и глубоко вдохнула. – Красота-то какая! Я и не подозревала, что в небе есть такие оттенки. Ты прав, отказаться от нового зрения тяжеленько будет. Ладно, теперь – по сути дела. Официально подтверждаю, что полевой тест прошел успешно. Мои сомнения сняты, я довольна новой техникой. Собираем заседание Совета, и я дам рекомендацию начать массовое использование кукол. Вон подходящий переулочек, сворачивай. Задергивай занавески и вперед, стартуем на Базу. Только челнок трансформировать не забудь, а то вытащишь нас в открытый вакуум...

– Куклам все равно, они и в вакууме работать могут, – безразлично хмыкнул Джао. – По крайней мере, Робин так уверяет, у меня еще руки не дошли проверить. Знаешь что, Суоко? Возьми-ка ты отпуск на недельку, найди ты себе мужика поздоровее и отымей его как следует. В новом теле, я имею в виду. Ощущения самые полные, как ты уже убедилась, и никакой заразы не надо опасаться. А то ты в последнее время какая-то уставшая. Словно в воду опущенная, честное слово. Плохо на тебя должность Ведущей влияет. Нельзя так жить, милая, устроишь себе нервный срыв в самый неподходящий момент.

– Предлагаешь забросить дела? – недоуменно посмотрела на него блондинка. – Сейчас, когда мы так радикально меняем свои подходы? Может, мне еще и из Совета уйти? Да ты что?

– Ну, смотри, – Джао пожал плечами. – Так, занавески задернуты, трансформация челнока... завершилась. Внимание, ускоряюсь! Суоко?

– Да?

– Я прыгнул на полутора тысячах.

– Как – на полутора тысячах? Челнок же больше двухсот не компенсирует!

– А нашим куклам все равно. Теперь понимаешь, почему я от них в таком восторге? Я еще не довел до конца исследования, но, похоже, теперь мы сумеем выжать из челноков все теоретические две тысячи "же" ускорения. И до Базы сможем летать не за полчаса с гаком, а всего за десять минут.

– Да, действительно. Еще один плюс. Только ты бы нацелил машину на Базу, что ли. А то мы по какой-то странной траектории идем.

– В процессе. И все же попомни мои слова – ты слишком много работаешь. Честное слово, не стоит. Имей в виду, ты станешь отнюдь не первым Хранителем, которого принудительно отправят на санаторный режим.

– Ехидный ты у нас, спасу нет... – Суоко повернулась к нему, уперев руки в бедра. – Спасибо за заботу, но я и сама не девочка. Разберусь как-нибудь. Кстати, Джа, вот ты мне посоветовал оттрахать какого-нибудь мужика до изнеможения – не хочешь в его роли выступить? Как в старые добрые времена? – она игриво подмигнула. – Только я хочу тебя настоящего, большого и черного, а не куклу.

– Заявка принята к сведению и будет рассмотрена с максимальным приоритетом, – рассмеялся Джао, и Ведущая засмеялась в ответ. – Только давай чуть позже? Я намерен сразу же сделать отчет по операции в целом и по эффективности кукол в частности, пока детали в памяти живы. А вечерком поговорим.

– Договорились. Кстати, не знаешь, можно ли твоим чоки цвет волос менять? Я хочу рыжие. Терпеть не могу белобрысых!


05.02.1582, понедельник


– Докладывай.

Народный Председатель отложил в сторону ручку и наклонился вперед, облокотившись о стол. С утра он чувствовал себя вялым и невыспавшимся. Хотя через силу он заставлял себя заниматься делами, на деле хотелось только одного: забраться с головой под одеяло и заснуть на год-другой. Жаль, что нельзя...

Директор Управления Общественных Дел преданно уставился на него своими выпуклыми глазами.

– Да, шеф! – энергично заявил он. Пожалуй, слишком энергично. – Все по плану. Мои люди стимулируют увеличение плантаций на Крыме и Кипре, поток порошка через границу должен увеличиться в полтора раза уже к лету. К следующей зиме мы сможем утроить объем поставок, а к весне – упятерить. Вот, у меня цифры роста поставок и прогноз по месяцам...

Он достал из папки лист бумаги и протянул его через стол шефу. Треморов коротко проглядел его и отложил в сторону.

– Хорошо. Что еще по теме?

– Э-э... все, шеф.

– Все? Точно все? А если подумать?

Дровосеков сглотнул и заметно посерел. Ага, подумал Треморов с глубоким удовлетворением, все-таки никудышные у тебя нервишки, друг ситный. Даже не имей я доклада Шварцмана, все равно бы тебя расколол как гнилой орех.

– Ну... – неуверенно протянул директор УОД, напряженно морща лоб. – В общем, все, конечно?

– А не в общем? В частности, например?

– Ну... шеф, я пока не знаю, кто нам гадит, но наверняка Шварцман! Или в ведомстве Корпина кто-то слишком инициативный нашелся, так что полицаи сами начали нос совать куда не следует. Но я их...

– Стоп!

Нарпред припечатал ладонью по столу.

– По порядку, – приказал он. – Что значит "гадит"?

– Перехватывают слишком много партий порошка в последнее время, шеф. Только за последний месяц четырежды в разных портах Южного региона поставки сорвали. Каждый раз вроде бы случайность, но есть у меня подозрение, что где-то крыса завелась. Я сейчас всех негласно трясу, кто к делу отношение имеет, и рано или поздно...

– Лучше бы рано, Петенька, – ласково проговорил Нарпред. – Ох, лучше бы рано! А то ведь я еще решу, что ты дело как следует поставить не можешь.

– Так ведь мистика какая-то творится, шеф! – Дуболом заерзал в кресле. – Как будто с привидениями боремся.

– А конкретнее? – Напред в упор уставился на него. – Если сказки в стороне оставить? Что у тебя случилось? Ну?

Дровосеков вздохнул, и на его лице появилось страдальческое выражение.

– Не сказки, шеф. Буквально как с привидениями. Мои ребята работали по нескольким людям, напрямую причастным к перехвату "мути". Все вроде бы имеют документы – настоящие паспорта, я имею в виду, прописку по реальным адресам, настоящие должности, реальную прошлую жизнь – только все оно как бы и невсамделишное. Там, где прописаны, они одновременно живут и не живут. За одним портовым таможенником наружку пустили, так оперативники чуть не поседели. Он и в свою квартиру вечером возвращался, и оттуда утром выходил, и дверью хлопал, и замком лязгал – а на деле словно и не появлялся там никогда. Пробрались ребята в одну из них, а там...

Директор УОД сделал паузу.

– А там – светлячки ведьмины хороводы водят! – поморщился Треморов. – Забудь про свои театральные эффекты, рассказывай в темпе. Ну?

– А там – пусто. Ни мебели, ни даже лампочек в патроны не вкручено. И на полу слой пыли, какой и за год не скопится. Кумушек у подъезда повыспрашивали, которые все видят и знают. Так бабки рассказывают, что обитает в той квартире очень приличный молодой человек, холостой-бездетный, но вежливый, и пятерку до пензии ссудить не отказывал никогда, и музыку, случалось, вечерами громко играл, а несколько раз девушек водил, все разных, ну да дело молодое, и здоровался кажный раз, когда мимо проходил... А что, их спрашивают, сейчас-то не поздоровался, когда мимо шел? Кто, круглыми глазами смотрят, шел? Вот вы сейчас взад-вперед шастали, вас мы видели, но никому не скажем, знамо, дело государственное, а больше никого туточки не ходило. В наружке у меня ребята опытные, проверенные, галлюцинациями не страдающие, да и не по одному ходили, но своими глазами видели, как тот парень в подъезд мимо божьих одуванчиков топал, и даже как замок на двери лязгал, снизу слышали.

Дуболом перевел дух. Народный Председатель смотрел на него немигающим взглядом.

– То же и с работой, – заторопился Дуболом. – Зарплату он аккуратно получал, на зарплатных ведомостях росписи стоят, и на документах, какие там таможне постоянно подписывать приходится, тоже. А как спросишь у сослуживца, где же сосед его, так тот и отвечает, что вышел, мол, только что, посидите, через пять минут вернется. Посидят мои ребята пять минут, посидят десять, а потом и полчаса, а тот же хмырь удивляется – как не приходил, вот только что я его видел, но он опять куда-то выскочил, так что подождите еще минут пять. Являются на следующий день, а тот же придурок глазами хлопает: как так вы вчера приходили? Не помню я вас совершенно, а тот, что вам нужен, пять минут назад вышел, посидите немного, подождите...

– Самого взяли?

– Нет, шеф! Самое главное, через три дня после того, как мы по нему работать начали, он просто исчез, как растворился. Группа захвата его вечером у проходной ждала, но он просто не вышел. На следующий день уже на работе брать намерились, а в Канцелярии заявление об увольнении лежит недельной давности, со всеми печатями. И кадровичка чуть ли не в истерике – давно уже уволился и полный расчет получил, вот приказ, вот дата и подпись, трудовая на руки выдана, что вы ко мне пристали!..

Дуболом искоса взглянул на Председателя. Тот уже не смотрел на него, а задумчиво уставился в потолок, размышляя, не стоит ли наконец послать придурка нахрен. Директор УОД растерянно почесал в затылке и продолжил:

– И насчет биографии... Все чисто – по документам. Тут родился, там учился, здесь в Молстроп вступал, рекомендаций две, как и положено, с подписями, а как начнешь копать поглубже – рекомендатели его в упор не помнят, подпись, говорят, моя, а самого не помню, ну так времени-то сколько прошло, всех в памяти не удержишь... И не только с ним так, с остальными – тоже. В общем, я и говорю, как с привидениями.

Дровосеков окончательно умолк. Председатель поднялся из-за стола и мягкими кошачьими шагами начал ходить у него за спиной, затягивая паузу. Будем надеяться, что у нашего Петеньки по спине уже ползут струйки противного холодного пота.

– Значит, привидения... – внезапно нарушил тишину Председатель, так что Дровосеков почти подпрыгнул на стуле. – Привидения, говоришь... Ну-ну. Забавно. А уверен ли ты, Петруша, что твои люди просто не выдумали всю историю, чтобы жопу свою прикрыть?

– Шеф, да я лучших людей отправлял, падлой буду! Опытнейших! Не в первый же раз...

– Ладно, я пошутил. Продолжай искать. Потребуется – брось три, пять, двадцать бригад, в общем, сколько нужно. Я должен знать, кто мне гадит. Если выяснишь, что Шварцман в дело замешан, я его в пыль сотру – ты ведь хочешь, чтобы я Шварцмана убрал, верно? Вот и старайся. Только если попытаешься мне туфту подсунуть, самому шею сверну, и на сей раз – окончательно. Понял?

– Да, шеф!

– Хорошо. Что с Минхимпромом?

– Мнется Круглов. Все отговорки подыскивает. Говорит, что у него люди в департаменте перспективных исследований и так перегружены. Как раз у старых боеприпасов серии КаЭс-20 срок годности выходит, а Тропинкин от него требует более эффективных газов. Ну, чтобы противогазами не фильтровались. И ты, мне говорит, наседаешь со своей слезогонкой так, что житья нет. Вот и пашут его лаборатории с утра до ночи. Сам Круглов так говорит, только я не верю. Наверняка просто саботирует, сволочь.

– Так... – Нарпред побарабанил пальцами по столу. – С Кругловым я разберусь. Сегодня же. Все у тебя?

– Да, шеф. Только...

– Что еще?

– Все-таки "муть"... Ну, как бы сказать... Народ потравим, кто работать станет?

– Балда. Он не опаснее алкоголя, только привыкание сразу вызывает, и ломка хуже обычного бодуна. Если уж водкой народ не травится, то и от "мути" ему ничего не сделается. Ну, если подыхать начнут раньше времени, так нам же лучше. Пенсии платить не придется.

– А-а... Шеф, а зачем нам вообще такая морока? Круглова с химическим синтезом напрягать, из-за бугра порошок тайно вести... Может, все-таки в Южном регионе плантации по-быстрому засадить? Где-нибудь в районе Узхан-Бакума? Там и климат ничуть не хуже, чем на Кипре, ну, чуть суше, и тайну я такую обеспечу, что комар не пролетит. А? Быстрей же и проще, чем сначала по морю везти, а потом еще и по всей стране растаскивать!

– Дубина! Сколько раз можно объяснять? Если вдруг до Сахары дойдет, что к нам транитин десятками тонн в месяц ввозят, мы просто дураками окажемся, неспособными свои границы контролировать. Но если вдруг узнают, что мы траниту сами выращиваем, все, п...ц. Вовек не отмоемся. Еще и санкции какие-нибудь придумают.

Дуболом непонимающе похлопал глазами. Видимо, в его дубовой башке сложные внешнеполитические схемы не укладывались.

– А Круглов? – наконец спросил он. – Вдруг у него утечка случится?

– Здесь выкрутимся. Гриф совсекретно, и все. Никто из наших в секретный ящик даже нос сунуть не рискнет, а сахарским шпионам у публики веры нет. А чтобы с гарантией прикрыться, мне и нужен синтетический аналог порошка, от настоящего не отличимый. Тогда ни одна собака не докажет, что он искусственный, а не ввезенный. Теперь дошло? Или еще раз повторить?

– Дошло, шеф. Понял.

– Молодец. Свободен.

– Есть! – Дровосеков вскочил со стула и бросил было ладонь к голове, но вспомнил, что без фуражки, а потому просто вытянулся и щелкнул каблуками. Он бодро промаршировал к двери, еще раз щелкнул каблуками и исчез.

Треморов вздохнул и покачал головой. Дурак дураком у него директор УОД, хотя поистине животной хитрости у него не отнимешь. Ну, по крайней мере, исполнителен, без ненужной инициативы, да и на сложный заговор мозгов не хватит.

Через силу преодолевая гнетущую апатию, Народный Председатель взял листок с цифрами и еще раз его просмотрел. Да, неплохой прогноз – вот если бы он еще и сбылся! Но в любом случае нужны промышленные масштабы синтеза порошка внутри страны, иначе нужного эффекта не добиться. Заменить бы чем-нибудь попроще, так ведь нет пока ничего подходящего, чтобы и зависимость вызывало, и не убивало за пару-тройку лет. Если верить кадрам из Минхимпрома, разумеется.

Да, насчет Круглова. Треморов нажал кнопку интеркома.

– Вызвать министра химической промышленности ко мне. Срочно, – приказал он.


23.02.1582, пятница


– Фамилия, имя, отчество?

– Грудецкий Джон Петрович. Да ты же сам знаешь, капитан.

– Подследственный, говорить будете только о том, что я спрашиваю. И не тыкайте, мы с вами не в пивнушке. Место жительства?

– Бульвар Народного самоуправления, дом пять, квартира семнадцать.

Пухлый короткий человечек непринужденно откинулся на спинку казенного стула. Капитан окинул его неприязненным взглядом и вернулся к протоколу. Зажрался, сволочь! На пятьдесят тысяч украл, да еще и изображает из себя невинную овечку, тварь! Ничего, впаяют тебе срок, на нарах покрасуешься...

– Происхождение?

– Из служащих, – проворовавшийся завскладом ехидно пробуровил капитана узкими глазками. – Папаша в магазине кассиром работал, мать завхозом полжизни проболталась. А что, если бы из рабочих вышел, срок бы скостили?

– Я вам в последний раз говорю – помалкивайте, пока не спрашивают! – взревел капитан, привставая и с размаху грохая по столу ладонью. – Что, конвой вызвать, чтобы рот вам затыкать? Или просто по морде давно не получал?

– Все-все, молчу! – замахал руками человечек. – Не сердитесь, капитан!

Ехидная улыбочка сползла с его лица, но и выражения страха на нем не появилось. Несколько секунд следователь яростно смотрел на него, потом выдохнул и сел.

– Так, продолжим, – протянул он прежним скучным голосом. – Место работы?

– Заведующий складом номер семь городского управления торговли.

– ...торговли. Ага. Ну, гражданин Джон Петрович, рассказывайте.

– О чем же? – завскладом вздернул брови домиком. – Я много чего знаю. Вот, полгода назад на Австралы летал, путевку по большому блату достал. Море – пальчики оближешь! Островитяночки в мини-юбках – м-м-м!.. Рассказать?

– Опять паясничаете? – с тихой угрозой осведомился следователь.

– Да что вы, что вы, гражданин начальник! – аж отпрянул человечек. – Вы же сами сказали – рассказывайте. Вот я и спрашиваю – о ч...

– А вы не догадываетесь? – настал черед следователя ехидно приподнимать брови. – Как воровали, как и кому продавали, куда дели деньги... Мы все знаем!

– А зачем тогда спрашиваете? – спокойно осведомился человечек. – Возьмите да запишите сами. Не проще ли, чем из меня клещами вытягивать? На противоречиях ловить? Или что у вас там еще из приемчиков запасено?

Следователь ощутил приступ омерзения. Он подавил могучее желание как следует съездить этому подонку по роже... а когда упадет вместе со стулом – насколько раз сапогом по почкам, по пальцам, по голове... Успеется. Он вспомнил скептическую мину на прокурорском лице. "Имей в виду, капитан, он – твоя головная боль, от и до. Он-то все равно выкрутится, а вот ты... Не знаю, не знаю". Капитан снова набрал полную грудь воздуха и шумно выдохнул.

– Из приемчиков у меня много чего имеется, – просипел он. – Да таких, что мало вам, гражданин Грудецкий, не покажется. Я вижу, со следствием вы сотрудничать отказываетесь. Так и записать?

– Да так и запишите, – пожал плечами завскладом. – А я тоже напишу, когда из кабинета выйду. Прямо прокурору напишу, как в нашей народной тюрьме с честными людьми поступают! Мне даже обвинения не предъявили, только ордером на арест издалека махнули, в руки не дав! Откуда я знаю, вдруг там про кого другого написано? Смотрите, гражданин следователь, у нас правосудие еще никто не отменял. В том числе и для таких, как вы.

– Ах, обвинение... – хмыкнул капитан. – Ну что же, гражданин Грудецкий, пусть будет обвинение. Уж извините, запамятовал. Вы обвиняетесь... – он сделал вид, что роется в бумажках на столе, – вы обвиняетесь в хищении пятидесяти тысяч...

– Скольки-скольки? – внезапно сморщился человечек. – Пятидесяти? Да ты что, капитан, издеваешься? Ты что, решил меня перед людьми опозорить? Да я столько за три месяца делаю! Тебе с твоими полутора сотнями оклада полста штук миллионами кажутся, а люди меня засмеют. Ты знаешь, сколько директор управления в год заколачивает? Да ты пополам от зависти треснешь, если я тебе скажу!

– Вы что, признаете свою вину? – сдавленным голосом осведомился следователь. Он покрепче ухватился за ручку и занес ее над бумагой. – Если дадите добровольные показания, суд учтет...

– Так, понятно, – завскладом попытался привстать со стула, но поймал угрожающий взгляд полицейского и опустился назад. – Слушай, капитан, я так понял, с тобой не поделились, вот ты и злобствуешь. Ну что ты за человек, а? Пришел бы ко мне по-хорошему, посидели бы за бутылочкой, поговорили бы. Жизнь у тебя тяжелая, догадываюсь. Ну так и мы люди понимающие, не оставили бы, поспособствовали бы чем можем...

– Да как вы смеете! – Капитан подскочил на месте, выбежал из-за стола и занес кулак для удара. – Ах ты, гнида...

– А вот руками махать не стоит, – хмыкнул человечек. – Тогда уже я договариваться не захочу. А вот ты здесь ровно до завтрашнего дня продержишься, а потом покатишься колобком. Парень, из наших рук городской прокурор кормится, да и областной все понимает. Слушай, сядь, и поговорим спокойно, как деловые люди. Да сядь же, хватит мне на нервы давить! – внезапно рявкнул он.

Тяжело дыша, капитан опустил руку, но на место не вернулся. Он отступил на шаг и нервно захлопал по карманам, нащупывая сигареты. Вспомнив, что курить по совету врачей бросил еще в прошлом месяце, с досадой стукнул кулаком по бедру.

– Слушай, капитан, – примирительно заговорил человечек. – Ну не кипятись ты! Мне с тобой ссориться не резон, да и тебе со мной – тоже. Да ты бы хоть представился, что ли, а то разговариваем, как не люди...

– Дамир Ямалутдинович, – буркнул следователь, о чем тут же пожалел. Чего вдруг он разоткровенничался с обвиняемым?

– А по фамилии?

– Штепа.

– Штепа... Штепа... Ах, Штепа! Ну да, наслышаны! – чему-то вдруг обрадовался человечек. – Последний честный следак в нашем ОБХНС, как же. Единственный, можно сказать, на всю Батанскую область. Знаешь, уважают тебя, капитан, за твою принципиальность. Так и говорят – Штепу за бублик не купишь! Все верно: одна дочь как раз в возраст входит, когда на сережки да колечки заглядываются, другая в садике, жена хроническим бронхитом который год страдает, дома сидит, ползарплаты на лекарства отдаешь, сам пешком из экономии ходишь, и все равно принципиальный? Сколько раз тебе денег предлагали, капитан? Четыре раза? Пять? Молодец ты, да! Не поступаешься...

– Сколько раз мне взятку предлагали – не твое дело! – сквозь зубы процедил следователь. – В последний раз спрашиваю, подследственный: намерены чистосердечное признание писать?

– Давай начистоту, капитан, – завскладом наклонился вперед. – Ничего я писать не стану. И тебе не советую. За последний год я двести пятьдесят тысяч наварил. Думаешь, все себе оставил? Нет уж, шутки! Мне хорошо если тридцатник перепал. Остальное все дальше уходит, – он возвел глаза к потолку, – куда дальше. Ну ладно, меня ты посадишь, если сильно захочешь, но и то вряд ли. Я тебе ни слова не скажу, мне жить еще хочется. Дадут мне три года общего режима, через месяц переведут на поселение, еще через полгода выпустят по амнистии, а там новое местечко подберут. Надежные люди везде нужны. А вот тебе не простят. До пенсии ты даже не капитаном, а лейтенантом на деревенском участке тянуть станешь, за что опустить – найдут. Пока ты завмагов за кило колбасы тягаешь, на тебя сквозь пальцы смотрят. Но сейчас ты нацелился не на свой кусок, капитан. Не проглотить тебе его.

– Угрожаете, подследственный?

Капитан чувствовал, как мелко трясутся пальцы. По спине потекла струйка холодного пота. Двести пятьдесят тысяч в год? Один завскладом? Сколько же по городу? А по стране? И областной прокурор прикормлен? Ведь не врет, гад, жопой чую...

– Да что ты, капитан! – искренне возмутился завскладом. – Я тебе честно объясняю, что не за свое ты взялся. Ладно бы заказ чей-то отрабатывал, но ведь один ты! Сам по себе! Тебя ж раскатают в тонкий блин и даже не поморщатся. Да и мне с должности слетать не хочется. Слушай, ты думаешь, у меня выбор есть? – Завскладом доверительно понизил голос. – Да если я воровать перестанут, меня завтра же в обувной магазин кладовщиком переведут, кеды да тапочки пересчитывать. А на мое место поставят другого, сговорчивого. Система такая, капитан, понимаешь? Система! Ну да, я живу хорошо. По твоим меркам – богатей, не хуже проклятых сахарских капиталистов. А на деле-то я чуть больше, чем ноль без палочки. Шестерка на побегушках. Как говорят, так и делаю. Ну, кусок чуть слаще, чем ты, в рот кладу. Ну, дача у меня кирпичная, в два этажа, с гаражом на два места. Ну, на Южный берег в отпуск летаю каждый год, в пансионаты да санатории вшивые. Это что, богатство? Знал бы ты, как люди живут, м-м!.. – Он мечтательно вздохнул. – Нам с тобой и не снилось...

– И потому я должен тебя взять и отпустить, так? – капитан чувствовал, что проигрывает поединок. Он уже крупно жалел, что вообще ввязался в историю с анонимкой. Следовало сразу ее швырнуть в мусорный ящик. Славы захотелось, известности, блин! Крупного вора за руку поймать!

– Ну, зачем же "так"? – удивился завскладом. – Я что, не человек? Я что, не понимаю, что всем жить нужно? Странный ты, капитан. Ну да, принципиальный и честный. Я сказал, что уважаю? Сказал. Да только дурак ты, капитан, прости за грубое слово. Думаешь, от твоей честности кому-то польза есть? Те несчастные продавцы да завмаги, кого ты сажаешь, они же вообще никто! По собственной инициативе разве что ящик водки украсть могут. А когда они фальшивые накладные на машину мяса подписывают, думаешь, та вырезка им домой идет? Да как бы не так! Твоему полковнику она идет пачками по три кило! Прокурору с наместником по десять! И еще толпе всяких-разных, что в три горла жрут, пока твои дети в праздник тортом маргариновым давятся! Так что чем скорее ты на свои принципы плюнешь и жить начнешь, тем больше твоим детям да жене достанется. И не смотри на меня волчьими глазами, никто тебе в карман пачку фарша совать не собирается, незамаранной твоя гордость останется. А вот жену твою в хорошую больницу из вашей козьей районной поликлиники перевести вполне можно. Да и старшую дочку в приличную школу устроить – тоже подумаем. Свои люди, сочтемся. Ну?

Следователь стиснул зубы. Он молча обошел стол, сел на место и подтянул к себе протокол.

– Подследственный, признаете ли вы вину в хищении товаров со склада на сумму в пятьдесят две тысячи триста восемнадцать рублей?..

Картинка замирает. Холодно звучит голос Робина:

"На следующий день капитан Штепа выпустил подследственного Грудецкого под подписку о невыезде. Через месяц дело прекратили за отсутствием состава преступления. Конец справочного материала".

– Случай типичный, – Скайтер снова в фокусе. – Как показывают наблюдения, чем дальше, тем больше дел, связанных с экономическими преступлениями просто не доводятся до суда. Случаи осуждения единичны, причем приговоры всегда мягкие. С тяжкими преступлениями против собственности и личности дела обстоят лучше, но исключительно благодаря нашему скрытому вмешательству. И даже тут имеет место массовый подкуп уголовной полиции бандитами. Завязанная непосредственно на Народного Председателя и УОД наркоторговля вообще приобретает неконтролируемый характер. А через проделанные Управлением дыры в таможне в страну начинают бесконтрольно поступать и другие наркотики, куда опаснее транитина.

Короткая пауза.

– Все вы в той или иной степени осведомлены о положении дел. Все вы неоднократно проводили соответствующие коррекции, результаты которых обычно оказывались далеким от оптимального. По мнению нашей рабочей группы, проблема вплотную связана с общим состоянием экономики. Ее невозможно решить скрытым вмешательством на низких уровнях.

– Опусти прелюдию, Скайтер, – вмешивается Суоко. – Мы уже слышали ее много раз. Резюме, пожалуйста.

– Резюме вы тоже слышали не раз, – в голосе Хранителя проскальзывает едва слышное ехидство. – На мой взгляд, необходимо немедленное прямое вмешательство первого порядка с установлением непосредственного контроля над руководством страны. Тянуть уже некуда. Большинство членов организации со мной согласны.

– Большинство, но не все, – хмыкает Джао.

– Твоя точка зрения Совету известна! – Суоко поднимает раскрытую ладонь. – Проблема в том, что Скайтер предоставил все необходимые расчеты с прогнозом на десять лет вперед. А у тебя нет ничего, кроме неопределенных предчувствий.

– А разве принципы ничего не стоят? – резко возражает негр. Его могучие бицепсы бугрятся, когда он, вцепившись в подлокотники, резко наклоняется вперед. – Десятки лет Хранители держались одного: оберегать, не управляя. У нас в руках невероятные, потрясающие технологии, заставляющие чувствовать себя сверхлюдьми, но мы не сверхлюди, Суоко! У нас есть Робин, но даже с ним мы ошибаемся. И цена нашей ошибки куда выше, чем ошибки простого человека. Малейший сбой при прямом вмешательстве, и последствия окажутся катастрофичны!

– Десятилетиями мы придерживались таких принципов, и последствия, не гипотетические, а вполне реальные, уже катастрофичны! – взвивается Скайтер. – Следуя принципам невмешательства, мы допустили, что Ростания оказалась на грани коллапса. Ее экономическая и политическая система уже не может самостоятельно вернуться в стабильное состояние. А ведь еще лет десять назад относительно мягкое влияние на руководство страны могло бы повернуть экономику на умеренно-рыночные рельсы, и тогда сегодняшний кризис не наступил бы! Из-за наших принципов вариантов развития осталось только два – коллапс и гибель старого строя в результате мятежей и революции или же наше прямое вмешательство. Первый вариант – кровь, стагнация, развал государства, возможно, его поглощение Сахарой или превращение в набор ее безвольных сателлитов, разбалансировка мирового равновесия и, скорее всего, хаос и потрясения и в Сахаре тоже...

– В последнее время развал Ростании превратился в жупел среди Хранителей, – язвительно усмехается Джао. – Мне казалось, что у нашей организации совсем другие задачи, нежели поддержка политической стабильности. Предполагается, что мы думаем о людях, не о надстройках.

– Одно неотделимо от другого, – пожимает плечами Скайтер. – Младенцу очевидно, что...

– Хватит! – Ведущая обрывает перепалку на полуслове. Вздрогнув, буровящие друг друга взглядами противники откидываются в кресла, выходя из фокуса камеры. – Действительно, как младенцы в детском саду, честное слово! Напоминаю, что здесь не скамейка в парке, а заседание Совета, – Суоко откашливается и грозно смотрит на спорщиков. – Для протокола напоминаю, что данный план действий уже подробно обсуждался ранее, и лишь дополнительное условие Хранителя Джао заставило нас отложить его реализацию. План Джао по переходу на дистанционно управляемые тела-куклы тщательно исследован и признан необходимым. Полевые испытания чоки успешно завершены, о чем также осведомлены все присутствующие. У кого-то есть потребность в уточнении?

Тишина.

– Тогда я позволю себе закрыть обсуждение. Все, что можно сказать, сказано неоднократно. Позиции членов Совета давно сформировались, изменить их вряд ли возможно. Приступаем к голосованию. Напоминаю, что по обоим пунктам необходимо единогласное одобрение Совета, только после него я вынесу вопросы на общее голосование. Итак, план номер один. Куклы. Ваше мнение?

Сгущается полумрак. Над креслами один за другим вспыхивают янтарные огни.

– Принято единогласно. Вопрос второй. Прямое вмешательство. Ваше мнение?

Янтарные огни... Один, второй... шестой. Кажется, все внимание мира сосредотачивается на чернокожей фигуре в седьмом кресле. Падают секунды.

– Совет ждет решения Хранителя Джао! – голос Ведущей едва заметно вибрирует от напряжения. – Да? Или нет?

– Я подчиняюсь мнению большинства, – наконец сухо информирует негр. – Я не отказываюсь от своих доводов, но поскольку Совет к ним глух, пусть все решает общее голосование.

Янтарный огонь ослепляет. Вздох облегчения, пара легких смешков.

– Принято единогласно. Робин, сформируй широковещательное сообщение с запросом индивидуальных мнений. Конец общей трансляции. Фарлет, ты на связи?

– Да, Суоко.

– В предположении, что мы получаем общее согласие, готов ли запрошенный список кандидатур?

– Готов. Пересылаю.

– Принято. Хм... ты уверен, что Тилос готов для такой работы?

– Суоко, – в голосе Фарлета слышится неприкрытый сарказм, – если уж Совет решил доверить подбор кандидатов мне, я бы попросил его членов – включая Ведущую – с доверием относиться к моим выводам. Или поручить задачу кому-то еще. Тилос готов к такой работе не более и не менее любого из нас. Я руководствовался особенностями характера, а не отсутствующим у нас опытом.

– Извини, Фарлет. Действительно, глупый вопрос. Все мы когда-то впервые получили серьезное задание, и все с ним справились. Думаю, твой ученик не станет исключением.

– Премного обязан, Суоко. Я еще нужен?

– Нет, Фарлет, спасибо.

– Тогда конец связи.

Картинка замирает и медленно тает. Тилос открывает глаза и с недоумением смотрит на наставника.

– Какое еще задание? – недоуменно спрашивает он. – Ты мне ничего не говорил.

– Не хотел раньше времени действовать тебе на нервы, – улыбается тот. – До последнего момента оставался шанс, что Джао наложит вето. Тогда все потеряло бы смысл.

Тилос молча смотрит на него, в глазах – немой вопрос.

– Не такое простое задание, – хмыкает Фарлет. – Полную форму я тебе переслал, прочитаешь сам. Если коротко, то на тебя возлагается обязанность поиска людей в управляющих структурах, с которыми мы станем работать. Продвигать их к вершине пирамиды, так сказать. Требования – молодые, энергичные, амбициозные и так далее, но при том не замаранные в серьезных преступлениях и, желательно, не слишком глубоко впутанные в дворцовые интриги. Ну, сам разберешься.

– И ты полагаешь, что я потяну...

Фарлет молча кивает.

– Спасибо за доверие, учитель. Надеюсь, что оправдаю. И все же... Могу ли я поговорить с Джао?

– А в чем проблема? – удивляется наставник. – Личный код известен, связь работает круглые сутки. Набираешь и общаешься, сколько влезет.

– Ну... – мнется молодой Хранитель. – Он же все-таки член Совета, а я...

– Что – ты? – Фарлет с укоризной смотрит на ученика. – Червяк земляной, желтый, ничтожный и безголосый? Забыл, что я тебе говорил в самом начале? Мы все равны. Ни один Хранитель не стоит выше другого. Каждый действует самостоятельно, пусть и в общей системе, и каждый сам несет ответственность за свои действия. А член Совета... Это, знаешь ли, не привилегия. Это общественная нагрузка, то еще ярмо. Совет не властный орган, а говорильня. Предварительная обсуждальня, не более, – неожиданно он громко хохочет. – Слышал бы ты, как ругалась Суоко, когда я отказался войти в Совет. И эгоистом меня обозвала, и лентяем, и тупым валенком, не пекущемся об общем благе! Нет уж, такие разговоры не для меня. Послушать – завсегда с удовольствием, но участвовать!..

– Ведущая хотела ввести тебя в Совет? – настораживается Тилос. – Но ведь там только семь мест. Взамен кого?

Довольное выражение резко сходит с лица наставника.

– Соображаешь, однако... – непонятным тоном произносит он. – Но не слишком хорошо. Что, сам не догадываешься? Только заруби себе на носу: станешь болтать с Джао – ни слова о Суоко. Понял?


03.03.1582, понедельник


Как водится, улица оказалась темной и безлюдной. Как и случается, четверо подонков затащили в него девушку – с известными намерениями. Как и положено при фатальной невезухе, ему как раз сейчас повезло проходить мимо. Ну и, разумеется, у него так и не появилась возможность выбрать между героизмом и позорным бегством, поскольку банда его заметила и решила не оставлять лишних свидетелей. Что называется, срезал путь! Отличная завязка для детектива. Или, скажем, боевика в южном стиле. Все это пронеслось у Олега в голове за несколько мгновений, которые потребовались троим, чтобы догнать его недалеко от людной улицы. Олег попытался отмахнуться от одного из них дипломатом, но его ударили по затылку чем-то тяжелым, и мир взорвался тьмой.

Когда зрение сфокусировалось, потолок в перед глазами оказался, естественно, белым. Ну почему со мной всегда случаются такие неинтересные приключения? Как будто я персонаж скверного романа, автор которого начитался бульварной литературы и решил, что мордобой для меня – самое то. Бандиты в переулке вчера, озверевший алкоголик – полгода назад, подростки на мотоциклах – полтора года... Ну не герой я, не герой, когда же ты поймешь? Я простой ростанийский чиновник, звезд с неба не хватаю, начальство меня не любит, копаюсь себе в статистических таблицах... так что придумай для меня что-нибудь пообыденнее, такое, знаешь, будничное, вроде тугого кошелька под ногами...

Поток полусонного сознания прервали самым грубым образом. Двери палаты – одноместной, как с удивлением отметил про себя Олег – распахнулись, и в нее даже не вошел, а вдвинулся врач. Один из самых солидных врачей, которых ему доводилось видеть. На накрахмаленном до картонности халате, прикрывающем солидное брюшко, сверкал хромированный стетоскоп, а благородные седины увенчивало круглое зеркало с дыркой посередине, походящее на тарелку миниатюрной направленной антенны. За радиофицированным доктором вился сонм прекрасных гурий в медсестринской униформе и робко шествовал молодой врач – видимо, доверенный секретарь. Или у врачей не секретари, а ассистенты? За дверью же на секунду мелькнула черная форма Общественных Дел. Как видно, детектив продолжается, с тоской подумал Олег.

– Какой детектив? – удивился врач. Видимо, Олег произнес последнюю фразу вслух. А ведь до того, как попало по голове, со мной такого не случалось... – Я вижу, что вы все-таки пришли в себя. Как самочувствие?

– А что, не должен был? – вяло поинтересовался Олег. – В себя прийти, я имею в виду? Голова трещит. И подташнивает немного.

Врач сделал легкое мановение рукой в воздухе, и одна из сестричек скользнула к кровати. В Олегову руку воткнулась игла, и почти сразу перед глазами поплыло.

– Вы родились в рубашке! – казалось, врач изрекает только что открытую, но тем не менее вечную истину. – Если бы в момент удара вы не повернули немного голову, мы бы сейчас с вами не разговаривали, – он широко улыбнулся. – Сейчас с вами, точнее, над вами разговаривали бы патологоанатомы. А так, – он широко и плавно повел рукой, – гематома и легкое сотрясение мозга. Через недельку выпишем, и гуляйте на здоровье, если только там, – он многозначительно ткнул пальцем вверх, – позволят.

– Секундочку! – запротестовал Олег, плавая где-то на границе яви и сна. – Кто позволит? Почему? Где я? Что происходит?

– Вы во Второй больнице, в реанимационном отделении, – издалека прозвучал голос врача. – Подрывные элементы совершили на вас покушение, вы что, не помните? Сам Дровосеков Петр Казганович выступал по телевизору...

Голос утонул где-то в темноте.

Около кровати сидел Прохорцев, чему Олег даже не удивился. После столетия бреда, в котором торжественная физиономия врача плавно перетекало в лицо Шварцмана, размахивающего радиотелескопом в темном переулке, он не удивился бы даже инопланетянину с щупальцами и крылышками, парящему над кроватью. Прохорцев задумчиво разглядывал свои ногти под разными углами, как ювелир, любующийся игрой света на свежеограненном бриллианте. Олег кашлянул.

– А, с добрым утром, – Прохорцев вздрогнул от неожиданности, отрываясь от ногтей. – Выспался? Вот и славно. Голова как? – Он внимательно смотрел на Олега, так что тому вспомнилась их первая встреча в Бегемотовом кабинете. Хмырь. Тонтон-макут. Допросчик. Олег выпростал руку из-под одеяла и осторожно потрогал повязку на голове в том месте, где под бинтом нещадно чесалось.

– Больно, – поморщился он. – Хорошо ко мне приложились. Врач сказал, что я в рубашке родился. Слушайте, – он встрепенулся, – что он там нес про подрывных элементов, если только мне не приснилось? Не было никаких элементов, просто четверо сукиных сволочей девчонку насиловали. И что я в "двушке" делаю? Сюда же только особо приписанных...

– Стоп! – прервал его фальшивый тонтон-макут. – Что значит – не было подрывных элементов? Следственная группа СОД ясно установила: имела место засада на государственного чиновника с целью террора, нападавшие убиты в завязавшейся перестрелке, среди них опознаны зачинщики осенних студенческих беспорядков. Все четко и ясно. Тебя как национального героя, разумеется, поместили в самые лучшие условия. Сам, – он ткнул пальцем вверх, совсем как доктор накануне, – сказал, что в то время, как страна переживает временные экономические трудности, отдельные личности раскачивают общую лодку с целью извлечь для себя... Ну, и так далее, – Прохорцев подмигнул. – Это я тебя вкратце просвещаю о текущих событиях, чтобы совсем идиотом перед журналистами не выглядел. Ясна ситуация?

– Нет, – честно признался Олег. – Как можно раскачивать общую лодку с целью извлечения выгоды, если со всеми вместе потонешь? И вообще, что за бред? И когда Сам успел по ящику выступить? Сколько я тут лежу?

– Н-да, братец, – Прохорцев с сожалением посмотрел на Олега. – Видно, сильно тебе попало, раз соображать перестал. Тебя неделю без сознания держали. И еще подержат, сколько надо. Ша! – оборвал он слабую попытку Олега вставить слово. – Молодой еще, порядка не понимаешь. Неважно, что врач сказал и как ты себя в самом деле чувствуешь. Ты уже вписан в общую игру, попробуешь из роли выбиться – схлопочешь на полную катушку. На сей раз с гарантией. Знал, небось, на что идешь, когда к нам пришел. И насчет речухи Самого язык попридержи: важно не что, а как сказано.

Прохорцев наклонился к Олегу и сжал его плечо.

– Пусть даже туфта полная с подрывными элементами – ты соображай, что случится, если сейчас выйдешь и скажешь, что дрался там не с террористами, а с простой шантрапой уличной, на пятачок пучок. Ты Народному Председателю противоречить решил? Ну, наших-то щелкоперов поправят, как правильно писать, а вот сахарцев... – он покачал головой. – А тебя, чтобы против генеральной линии не шел, закатают куда подальше. В ящик с цементом, например, – Прохорцев откинулся на спинку стула и заржал. – Нет, правильно меня Пал Семеныч сюда послал, ведь как чувствовал, что мозги вышибленные тебе обратно вправлять придется.

– Погодите, не так быстро! – воспользовался Олег секундной паузой, морщась от неожиданной пульсирующей боли под повязкой. – Одэшник за дверью меня от новых терактов охраняет, да? Да взбесились там, наверху, что ли? Что за новая линия такая – террористов на улицах отстреливать? То все тихо-мирно, то вдруг – на тебе!

Какое-то время Прохорцев оценивающе смотрел на него, потом вздохнул.

– Нет, точно, с ушибленной головой в такие дела лезть не стоит. Я тебе совет дам: если не понимаешь, делай, что говорят, и не рыпайся. Учти, совет хороший. Ты теперь есть жертва террора. Возможно, даже международного, не решили еще. Больше тебе знать ничего не надо. Незачем. Журналистам и следователям скажешь, что в переулке напали четверо, ударили сзади по голове, больше ничего не помнишь. Все остальное расскажут за тебя. А насчет новых терактов не беспокойся.

Неожиданно Хмырь нахмурился.

– И слушай вот что, – с тихой угрозой проговорил он, склоняясь к Олегу почти вплотную. – Тебя под негласный надзор поместили, под охрану. Не вздумай отказываться и возбухать, если жить не надоело. Думаешь, тебя просто так по башке приложили? Помнишь, ты мне копии странных таблиц передавал? Не знаю, что в них содержится, но лично Пал Семеныч приказал: как выйдешь на работу, займись темой вплотную. Наблюдай, что твои подчиненные делают, и втихую через плечо заглядывай. И копии снимай при малейшей возможности. У тебя к ключам от всех сейфов доступ есть, так что после работы или когда еще... ну, сам разберешься, не маленький. Похоже, те таблички к УОД самое прямое отношение имеют. Вполне возможно, что тебя приложили именно из-за них, усек?

– И если я продолжу ими интересоваться, меня приложат еще раз. Для гарантии, – пробормотал Олег. – А если я откажусь?

– Откажись. И ничего тебе не будет. Ни карьеры, ни зарплаты, вообще ничего. А потом, глядишь, те ребята свою работу доделают. Ты что, не понимаешь, что просто так спрыгнуть в сторону уже не удастся?

Прохорцев достал из кармана пиджака черные очки и водрузил их на нос, превратившись в фальшивого тонтон-макута.

– И не дрейфь, – он покровительственно похлопал Олега по плечу. – Канцелярская охрана тебя под плотную опеку возьмет. Больше до тебя никто не до доберется. Пал Семеныч как личное оскорбление воспринимает, когда его людей, пусть даже такую мелочь, помимо его ведома убрать пытаются. Найдем мы, кто тебе на самом деле по мозгам заехал. А пока отдыхай. На рентгене, доктор сказал, все в порядке, так что подержат тебя тут еще немного и выпнут. Ну, пойду я, а то медсестра меня с потрохами съест, – он сально ухмыльнулся. – Ты имей в виду, тут у каждого лежачего медсестра персональная. Твоя очень даже ничего. Пользуйся.

И Хмырь вышел.

Олег закрыл глаза, чувствуя, как свинцовая тяжесть снова сковывает веки. Все, финиш. Приехали. Кому же он так дорогу перешел? Одна надежда, что тайная полиция Шварцмана его прикроет, иначе... Нет, нафиг. Лучше не думать о таких вещах. Он расслабился и вскоре снова провалился в теплую уютную темноту.

– Почему он остался жив? – Народный Председатель хмурился, у глаза неровно билась жилка. – Решили же, что жмурик куда эффективнее. Людей подбирать не умеешь, хватку теряешь!

Он недовольно покачал головой.

– Не повезло, – сокрушенно пробормотал со своего стула Дуболом. Он отчаянно потел и не знал, куда девать руки. – Вернее, ему повезло. Врач сказал, что шанс он вытащил один из тысячи. Случается...

– Случается... – проворчал Председатель. – Смотри у меня со своими "случается"! Чтобы в следующий раз без проколов. Ладно, хрен с ним, и из живого пользу извлечем. Кстати, почему выбрали человека из Минтранса? Чукря в курсе?

– С какой стати я Чукрю информировать стану? – почти обиделся Дровосеков. – Тоже мне, великая птица! И потом, Кислицын – человек Шварцмана. Канцелярия его в Минтранс впихнула. Так что Чукря даже обрадовался бы, если бы тот сдох.

– Родной мой, – нехорошо-ласковым тоном проговорил Нарпред, – а ты не зарываешься, а? Ты не забыл случаем, что Шварцман пока что на меня работает? И что свою сеть ему дозволено формировать совершенно официально независимо от ведомства?

– Да-да, шеф! – мелко закивал Дуболом. – Я помню. Мы обычно кнопарей и пальцем не трогаем, я же понимаю! Но тот засранец... он начальник одного из отделов общей статистики. Мой человек просигналил, что Кислицын вышел на особые отчеты... ну, я и решил, что сразу несколько окон одним камнем...

– Ах, решил, значит? – все так же ласково переспросил Треморов. – Ну-ну, решительный ты мой. Интересно, что по поводу твоей логики Шварцман скажет?

– Шеф, я...

– Тихо! – внезапно гаркнул Треморов. – Придурок! Я уже сто раз говорил, и в последний раз предупреждаю, что Канцелярия для тебя неприкосновенна! Следить следи, но все действия – ТОЛЬКО через меня, б...ть! Понял? Еще раз позволишь себе такую инициативу, голову оторву!

– Да, шеф! Понял! – Дуболом вскочил, вытянулся по стойке смирно и принялся преданно есть начальство глазами. – Никогда больше, честное слово!

– Надеюсь, – сухо сказал Треморов. – Сядь. Что у тебя с теми... с Хранителями? Наладил контакты?

– Тут на югах произошел интересный случай, – оживился Дуболом, усаживаясь на самый краешек кресла. – Помните, я о лайлатском областном прокуроре рассказывал?


12.03.1582, понедельник


– Подвожу итоги обсуждения, – голос Ведущей сух и отстранен. – Из сорока семи действующих Хранителей тридцать восемь в конечном итоге высказались за реализацию "Мертвой зыби" и еще восемь воздержались. Все, запускаем программу. Но поскольку дискуссия оказалась гораздо более интенсивной, чем предполагалось, и затянулась на целый месяц, нам приходится слегка модифицировать первичный график. Скайтер?

– Они начали форсировать свой план, – Хранитель безо всяких предисловий переходит к делу. – Похоже, что у Нарпреда сдают нервы. Пропаганду террористической угрозы и выдавливание диссидентов из страны он намечал не раньше, чем месяца через три, в начале лета. Рискну предположить, что причина ускорения – в надвигающихся выборах, которые могут оказаться детонатором нестабильности. Хотя они и остаются пустой формальностью, ситуация в стране ухудшается все быстрее. Последние сахарские кредиты почти полностью ушли на выплату процентов по внешнему долгу, так что закупить дополнительное продовольствие за границей уже не удастся. Настоящий голод стране пока не грозит, но на хлебе и минтае не очень-то пожируешь.

Скайтер откашливается.

– Неделю назад провалились переговоры сразу с тремя сахарскими банками, так что и на новые кредиты Треморову рассчитывать не приходится. До нового урожая еще несколько месяцев, и, по прогнозам, в нынешнем году он окажется не слишком обильным. Даже отмена ограничений на торговлю спиртным и всевозрастающий поток наркотиков из-за границы не поможет усмирить людей, разозленных дефицитом самого необходимого. Треморову нужно продемонстрировать хоть какого-то врага, иначе народ выйдет из-под контроля. Как показали прошлогодние студенческие волнения, армия ненадежна и может не подчиниться приказу. Если голодные люди выйдут на улицы, остановить их окажется нечем.

Вспыхивают и начинают мерцать графики. Тревожного красного цвета на них куда больше, чем зеленого, но Совет не обращает на них внимания. Ситуация собравшимся известна не хуже, чем докладчику.

– Удержаться у власти Председатель может только нагнетанием массовой истерии и, возможно, войны. Нет, не с Сахарой, на такое он не решится, но с кем-нибудь из нейтралов вроде Крыма, Кипра, Камчатки или Яванского архипелага – вполне. Десант – на корабли, и вперед. Планы вторжений Генштабом давно разработаны. Если кому интересны возможные варианты его действий, прошу обратиться к разделу каталога "Внутренняя политика Ростании", тема "Четвертый кризис". Я считаю необходимым немедленное введение в действие плана восемь пятьдесят два дробь тринадцать, он же "Мертвая зыбь". Мы тянем уже полгода, и, боюсь, на полгода дольше, чем следовало. Куклы освоены, сценарии расписаны, роли распределены, так чего же мы ждем?

– Спасибо, Скайтер, – голос Ведущей немного более напряжен, чем обычно. – Открываю обсуждение. Регламент стандартный. Есть в Совете желающие высказаться?

Тишина. Потом вспыхивает янтарный огонь.

– Я не возражаю против представленного сценария, – голос Лестера ровен и бесстрастен. – Я поддерживаю предложение о его немедленной реализации. Однако я взял на себя труд просчитать кое-что сверх него. На мой взгляд, решение о контакте только с официальными лидерами может оказаться ошибкой. Если выяснится, что мы поставили не на ту лошадь, все придется начинать сначала. Хотя Скайтер и уверяет, что способен насовать Треморову ментоблоков очень аккуратно, без резонанса, мне все равно не нравится идея о его жесткой корректировке. Возможно, после первых тестов придется от нее отказаться. Да и не факт, что он подходит нам даже в качестве марионетки.

– Что ты предлагаешь? – в голосе Скайтера звучит раздражение. – Устроить переворот и сменить Нарпреда? Ну да, Треморов не всегда адекватен ситуации. Признаю даже, что в последнее время он все менее и менее адекватен ей. Но менять его сейчас – мягко говоря, несвоевременно. Психопат или нет, но сегодня он единственный, кто может держать в кулаке бюрократические группировки Ростании, я бы даже сказал – полуфеодальные кланы. При худшем раскладе мы всегда можем заменить его куклой-двойником, управляемой кем-то из нас.

– Такой вариант приведет если и не к полному краху самого плана, то уж нашего мировоззрения – точно! – Лестер невольно повышает голос. – Это прямая дорога к диктатуре, и... Прошу прощения.

Он откашливается.

– Мое предложение сводится к следующему. Мы работаем с Треморовым, как запланировано. Но сверх того необходимо вступить в контакт с определенными группировками внутри бюрократических структур, кланов, как изящно выражается Скайтер. Их лидеры, наподобие Перепелкина или Смитсона, достаточно вменяемы, умны и при необходимости вполне могут заменить Треморова, опираясь на солидную поддержку сторонников. Их приход к власти с нашей помощью не окажет большого дестабилизирующего влияния, а мы получим бОльшую гибкость в реализации плана.

– Любопытно. Насколько я тебя знаю, соответствующие поправки к проекту ты уже приготовил? – Ведущая с одобрением смотрит на Хранителя. – Думаю, мы обсудим их подробнее при первой же возможности.

– Спасибо, Суоко, – вежливо склоняет голову Лестер. – У меня все.

Еще один янтарный огонь.

– Да, Джао? – Ведущая бросает на сахарца настороженный косой взгляд.

– Я тоже не собираюсь возражать против немедленного запуска плана, – тяжело произносит тот. – Но, как и Лестер, я кое-что посчитал накануне. Мы предполагали, что после того, как возьмем Треморова под контроль и прикажем ему остановить ввоз наркотиков, поток оборвется сам собой. Однако мы совсем упустили из виду, что в транзите замешаны не только люди из СОБ. Преступные группировки, задействованные для прикрытия транзита, приобретают самостоятельное влияние. Их сращивание с властными структурами, со структурами Службы Общественных Дел в первую очередь, рискует приобрести необратимый характер и выйти из под контроля УОД. В число таких групп, как ростанийских, так и сахаритских, входят "Черный Флаг", "Фронт Освобождения" и "Мотокроссеры". Особенно опасно то, что в традиционно курортных районах Ростании у них имеется неограниченная возможность вербовки новых сторонников, быстро распространяя свое влияние. Мы рискуем получить банды в масштабе всей страны, справиться с которыми окажется крайне тяжело. Особенно серьезные проблемы возникнут при реализации крайних вариантов наподобие распада Ростании.

– Предлагаешь превентивный разгром? Или и их под контроль? – быстро спрашивает Менован.

– Только дополнительного контроля нам сейчас и не хватало для полного счастья, – хмыкает Джао. – Нас меньше полусотни, и у нас возникнут проблемы с даже с тем, что уже запланировано. Не забывайте, нашу рутинную работу по борьбе с преступностью и коррупцией никто не отменял. Я бы предположил разгром. Помимо устранения непосредственной опасности мы заставим Треморова нервничать, подозревая всех подряд в контригре. Дестабилизация эмоционального состояния позволит лучше управлять им.

– Как бы он совсем с ума не сошел! – кривится Скайтер. – На мой взгляд, замечание хорошее, но новый проект нужно продумать как следует.

– Продумаем, – кротко соглашается Ведущая. – Джао, спасибо за ценное наблюдение. Думаю, оба предложения необходимо прорабатывать параллельно. Ты закончил? Еще кто-нибудь хочет высказаться?

Тишина.

– Тогда в соответствии с регламентом повторно выношу на голосование предложение о немедленном запуске в реализацию плана "Мертвая зыбь". Народ! Ко всем обращаюсь! Общее голосование.

Янтарные огни вспыхивают по периметру зала Совета.

– Подтверждено – сорок три голоса за, четыре воздержавшихся. Статус проекта восемь пятьдесят два дробь тринадцать изменен на "активный". Заседание закрыто, прошу всех начать действовать в соответствии со своими ролями. Конец общей трансляции. Лангер, задержись, пожалуйста. Есть разговор.

– Да, Суоко?

– Что с Робином, Лангер? Ты выяснил, почему перестали работать модули подбора кандидатов?

Нет, к сожалению. Я не понимаю вообще ничего. Все нужные модули функционируют, как положено. Фильтрация идет непрерывно. Но на выходе – ноль.

Суоко со свистом втягивает воздух сквозь сжатые зубы.

– Мне все больше не нравится ситуация, – наконец произносит она. – Единственный новый Хранитель за три с половиной года с учетом того, что раньше сы находили четверых-пятерых за год... Что могло произойти, из-за чего Робин не может найти никого подходящего?

– Не знаю, Суоко, – плечи Лангера поникают. Неожиданно Ведущая замечает, как осунулся Хранитель за последнее время. Тонкая сеточка морщин проступает на еще недавно гладких холеных щеках. – Честное слово, не знаю. Я провел массу времени за анализом, но так ничего не выяснил.

– Может, привлечешь еще кого-то? Джао, например?

– Он тоже ничего не понимает. Я дошел до того, что привлек к делу Тилоса. Он технарь по складу ума, и за прошедшее время неожиданно хорошо освоил работу с Робином. До эксперта ему еще далеко, но он уже освоил больше, чем я в свое время – за два года. Вдруг ему повезет? Вряд ли, конечно, он пока слишком мало знает, но вдруг? Он молод, быстро учится... а я уже не мальчик. Я устал, Суоко, очень устал.

– Я знаю, Лангер, – мягко соглашается Ведущая. – Я тоже устала. И не только я. У меня лежат три запроса – люди подают в отставку. Но я не могу их отпустить. Их просто некем заменить. Как и тебя. Постарайся придумать что-нибудь, ладно?

– Как скажешь, – кивает Хранитель. – Постараюсь. Но, если ты хочешь знать мое мнение...

– Да?

– Мы с самого начала сделали ошибку. Вернее, не мы, наши предшественники, но от того не легче. Вся наша организация держится на двух подпорках – Архив и Робин. И ни об одной из них мы не знаем ровным счетом ничего. Некто неведомый позволяет нам ими пользоваться – но как бы не до поры до времени. Убери любую из них, и нам крышка. Мы просто перестанем существовать.

– А у нас есть выбор? – на лице Суоко играют желваки. – Ну да, можно все бросить и пустить дела на самотек. Но простим ли мы себе такое решение?.. Знаешь что, возьми-ка ты отпуск на недельку. Тебе он необходим.

– Да и тебе, – усмехается тот. – Но ведь и ты не берешь. Сейчас начнется самая страда, запросы на конструирование суперблоков пойдут волной. Кто с ними справится, как не я?

– Да... "Кто же, как не я?" – наше проклятие. Спасибо, Лангер, что поделился сомнениями, но дела не ждут. И возьми-ка ты над Тилосом прямое шефство, ладно? Думаю, еще один специалист по Робину нам сейчас куда важнее, чем еще один полевой агент.


13.03.1582, вторник


Черная "Росомаха" с выключенными габаритными огнями медленно ползла в некотором отдалении от гуляющей по набережной парочки. Благодаря серым сгущающимся сумеркам и искусству водителя она оставалась почти невидима и неслышима для праздного глаза. Да даже если б кто и обратил на нее внимание, то вряд ли задержал бы его дольше, чем на секунду: обычная машина, каких на улицах сотни, старая, потрепанная и едва ли не рассыпающаяся на ходу. Парень с девушкой, за которой крался автомобиль, неторопливо шли вдоль ограждения и тихо переговаривались. Направленный микрофон доносил обрывки фраз – обычный разговор между двумя давно и хорошо знакомыми людьми, флирт, двусмысленные шуточки. Изредка девушка мелодично смеялась, а один раз даже в шутку хлопнула парня по щеке. Тот ухмыльнулся, как видно, ничуть не обескураженный. Семен поморщился. Он не любил развязных дамских любимчиков. И это хорошо: чувство придавало заданию личный оттенок.

На консоли автомобиля тихо прозвенел зуммер. Основной объект вскинул руку – Семен напрягся – и посмотрел на часы. Семен мысленно обругал себя за глупость, но тут парень, чмокнув девушку в губы и шлепнув ее по округлому задику, развернулся и быстрым шагом двинулся к автобусной остановке. Девушка с задумчивой полуулыбкой на лице несколько секунд смотрела ему вслед, затем вздохнула – микрофон отчетливо донес звук до сидящих в машине – и двинулась в противоположную сторону.

– Первый, я седьмой, объект остался один и движется в нашу сторону. Готов к захвату. Прошу подтверждения.

Пшеминский напряженно вцепился в микрофон, как утопающий – в последнюю соломинку. Он явно чего-то боялся. Семен мысленно пожал плечами. То ли новый командир группы первый раз на задании, то ли знает нечто, не известное рядовым оперативникам. Семен не видел никакой непосредственной опасности в объекте. Тренированный глаз бывшего спецназовца не мог выделить ни в его фигуре, ни в движениях ничего, что могло бы намекать на возможные неприятности. Брюнет лет тридцати с небольшим, нагулявший себе заметный жирок на талии, нагловатая физиономия, дорогая кожаная куртка... Обычный папенькин сынок из тех, что считают себя баловнями судьбы. Семен просто обожал доказывать таким, что кроме бочек меда по миру разбросаны еще и кучи дерьма.

– Седьмой, я первый, – пробубнило радио. – Вижу вас и объект, все чисто. Подтверждение получено, действуем по основному плану. Приступайте к захвату.

Группе не потребовалось дополнительных команд. Водитель притормозил машину в нескольких метрах перед идущим навстречу парнем. Семен, двинув назад дверцу, неспешно вылез на тротуар, держа в руках карту города. Несколько секунд он тупо смотрел на нее, затем, как бы заприметив возможного подсказчика, шагнул навстречу папенькиному сынку.

– Слушай, братан, я тут чего-то не пойму, – растерянно сказал оперативник КНП, тыча развернутую карту в нос парню. – Как проехать на Красную набережную? Полчаса уже плутаем, помоги, а?

С этими словами он переместился так, что объект оказался между ним и открытой дверцей машины. Тренированное тело рефлекторно проделало все остальное. Машина слегка качнулась на рессорах, когда Семен нырнул туда вслед за парнем и резко дернул вперед проскрежетавшую дверь. Тонко взвыл двигатель, и машина рванула с места, оставив брошенную карту сиротливо лежать на тротуаре.

Стекла машины тут же потемнели изнутри, закрывая окружающий мир. Вокруг водителя поднялась непрозрачная перегородка. Теперь пассажиры окажутся доставлены в нужное место, даже если в салоне начнут палить из пулемета.

– Извините, но мне кажется, что я не собирался ехать с вами...

Семен, повернувшись, коротко ударил объект кулаком в солнечное сплетение. Благодаря силе и долгой практике оперативника такой удар обычно вышибал весь воздух из легких жертвы, заставляя ее не только заткнуться, но и долго разевать рот, пытаясь восстановить дыхание. Семен особенно любил этот удар, потому что он, как и несколько других известных ему, не оставлял никаких следов на теле.

Но парень почему-то не отреагировал совсем не так, как другие.

– Вы, ребята, думаете, что без меня дороги не найдете? – его губы искривила издевательская ухмылка. – Так вы бы хоть обзор открыли, а то я окрестностей не вижу. Или ваш водила одним моим присутствием вдохновится?

Малость ошалевший от такой наглости Семен еще раз ударил задержанного. Вернее, хотел ударить. Правая рука у него странно онемела и отказалась повиноваться. Левой он попытался выхватить пистолет (быть левшой – иногда просто незаменимое качество!), но и она безжизненно упала на колено. В глазах у оперативника потемнело, и последнее, что он увидел, прежде чем потерять сознание – искаженное ужасом лицо бессмысленно пялящегося с переднего сиденья Пшеминского.

Отпихнув от себя безжизненное тело оперативника, задержанный наклонился вперед и взялся за плечо майора, двумя руками вцепившегося в спинку своего сиденья.

– Сиди спокойно и не дергайся, – сказал объект, немигающе глядя в глаза командира группы. – Жив твой подчиненный, выспится – проснется. И с тобой ничего не случится, если поведешь себя по-умному. Понял?

Он резко тряхнул майора, так что тот прикусил себе язык и от боли наконец-то пришел в себя.

– Д-да, понял, – выдавил Пшеминский, пытаясь отодвинуться от захваченного как можно дальше. Под взглядом задержанного офицер, два десятка лет прослуживший в оперативной службе КНП, затрясся мелкой дрожью. Затем мир словно вздрогнул и повернулся вокруг своей оси, но тут же снова обрел резкость. По всему телу разлилось приятное тепло. И что он так нервничает? Объект, кажется, вполне душевный парень. И совсем не страшный.

Вполне душевный парень удовлетворенно кивнул.

– Так уже лучше, – сказал он. – Какие-то ты нервный, дружище. Расслабься и сядь нормально. Едем, как ехали и куда ехали. Когда доберемся, сдашь меня куда следует, и свободен. Вот и вся программа действий.

Задержанный внезапно рассмеялся.

– Да не дрейфь, майор, не нужен ты мне. Ни ты не нужен, ни твой... резкий подчиненный. И начальство тебе за проваленную операцию люлей не навешает, обещаю. Просто купились вы на подставку, как и задумано. Дошло?

– Так точно, – уже четко ответил майор. Он заранее знал, что нынешний объект весьма странен. Разномастное высокое начальство, самолично трепавшее нервы мокольскому оперативному отделу КНП в течение последних трех дней, вело себя настолько загадочно и нервозно, что и ежику было понятно: дело очень нечисто. Напряжение усугублялось гуляющими по оперотделу странными слухами о чуть ли не привидениях, пакостящих в самых неожиданных местах и совершенно неуловимых. Но убивать его сейчас, кажется, никто не собирался.

– Так точно, понял, – повторил он. – Едем как ехали. Все нормально.

Командир группы сел прямо и уставился прямо перед собой, как и положено законопослушному седоку на переднем сиденье. Он точно останется жив, в чем еще недавно сомневался. А остальное не его ума дело.

На дальней окраине города, во дворе здания, обнесенного высоким бетонным забором с колючей проволокой, к машине подошли трое. Двое из них держали массивные электрошокеры со снятыми предохранителями, третий же что-то судорожно сжимал в кармане пиджака, вероятно, пистолет. Сочетание строгих деловых костюмов с уродливым оружием казалось до того несуразным, что задержанный, выбираясь из машины, растянул губы в улыбке.

– Вам бы, ребята, в "Солдате пустыни" сниматься, – сделав серьезное лицо, заявил он. – Или снимок сделать, а под ним подпись нарисовать... – он на секунду задумался. – "Орангутанги на тропе войны" назвать, например.

Один из "орангутангов", поймав едва заметный кивок командира, нажал на спуск шокера. Затем на его лице появилось озадаченное выражение, и он нажал на спуск еще раз. Он взглянул на предохранитель, двинув его вниз большим пальцем для пущей уверенности, но оружие упорно отказывалось срабатывать. Парень со снисходительной улыбкой наблюдал за его усилиями, затем повернулся к третьему костюмированному.

– Утихомирь своего вояку, – лениво процедил он. – Его пушка все равно не сработает. Вы меня сюда зачем привезли? Поговорить, что ли? Вот и пошли к твоему шефу, да побыстрей. У меня сегодня еще дел до крыши.

Растерянный костюмированный оглянулся на выбравшегося из машины майора. Тот пожал плечами и отвернулся. Я, мол, его привез, а дальше ваше дело.

– Иди... – командир поперхнулся. – Идите за мной... – он опять поперхнулся. – П... пожалуйста.

Орангутанги растерянно переглянулись между собой. За то время, что они здесь работали – а работали они давно – их шеф не снизошел до обращения на "вы" даже к замминистра, арестованному, разумеется. А уж слово "пожалуйста" от него вряд ли слышала даже родная мать в детстве.

Парень поощряюще улыбнулся орангутанговому начальству и хлопнул его по плечу.

– Веди давай, кнопарь, – язвительно хмыкнул он. – Пожалуйста...

Аверенко сидел в крутящемся кресле спиной к двери, рассматривая великолепный вид на осенний парк, открывавшийся у него из окна. Сейчас он намеревался прибегнуть к методу, изобретенному им еще в бытность сопливым лейтенантом. В соответствии с ним прежде всего допрашиваемого следовало подержать в напряженном ожидании несколько минут, чтобы у того начали сдавать нервы. Генерал-полковник наслаждался тем, как арестант переминается с ноги на ногу, покашливает, неуверенно озирает кабинет, в общем, киснет в томительном ожидании. Когда Аверенко минут через пять-десять все-таки разворачивался и начинал допрос, многие, что повпечатлительнее, уже созревали до стадии чистосердечного признания.

Но сегодня обычная процедура дала сбой.

Аверенко подозревал, что что-то неладно с нынешним делом. Привычный порядок пошел прахом. Ему приказали не пропускать задержанного через обычные для ареста процедуры – установление личности, обыск, определение в камеру и прочее – а привести на допрос сразу, как только доставят в изолятор. Или принести, если охране придется его нейтрализовать. Да и Шварцман крайне редко проявлял личный интерес к арестованным. Но генерал, не отличаясь сообразительностью, не любил размышлять на абстрактные темы. Ему приказали – и он выполняет, как бы ни толкали его под локоть посторонние, включая вконец оборзевших общаков.

Но уже через пару минут после того, как хлопнула пропустившая арестанта дверь, генералу начала действовать на нервы мертвая тишина в кабинете. Арестованный не издавал никаких звуков – ни кашля, ни переминания с ноги на ногу, ничего. Само по себе такое не выглядело необычным – за свою карьеру генералу приходилось работать и с весьма упрямыми субъектами с крепкими нервами. Крепкими – до того, как они попадали в его кабинет, любил подчеркивать Аверенко в приватных разговорах с коллегами. Но сейчас даже конвой, обычно жующий жвачку, сморкающийся, харкающий в плевательницу – в систему хозяина кабинета входила демонстрация всяческого пренебрежения к жертве – даже конвой сейчас вел себя необычно тихо.

Еще через две минуты – генерал в такие моменты держал в руке секундомер, который незаметно от допрашиваемого прятал в стол – он не выдержал и развернулся. Если бы он уже не сидел в мягком удобном кресле, то, наверное, сел бы от удивления на первое, что подвернулось под... предположим, руку. Задержанный, которому полагалось стоять под неусыпным наблюдением охраны около самой двери, сидел, развалившись и далеко вытянув ноги, даже не на стуле для подследственных, а в кресле для гостей сбоку от генеральского стола. Охрана же, самолично генералом вымуштрованная и выученная, жалась где-то в дальнем углу кабинета. Арестованный, сложив на животе руки, из-под полуприкрытых век насмешливо наблюдал за генералом.

– Что еще такое? – прошипел генерал, багровея от злости и в то же время чувствуя себя экспериментатором, неожиданно поменявшимся местами с лягушкой. Он с размаху ударил ладонью по столу и рявкнул: – Встать!

От пушечного удара и вопля "орангутанги" вздрогнули и попытались еще глубже забиться в угол, но даже не попытались помочь арестанту исполнить приказ.

– Встать немедленно, я сказал! Эй, конвой! Вы что, оглохли? Ну-ка, помогите ему!

Старший из конвоиров сделал неуверенное движение в сторону стола. Подследственный медленно повернул голову в его сторону.

– Не советую. Ох, не советую, – он широко улыбнулся зазывной волчьей улыбкой. Примат отпрянул обратно, а генералу вдруг показалось, что рот парня полон очень острыми зубами. Как у акулы или оборотня. По его спине пробежали мелкие мурашки. Гость же – Аверенко даже не удивился тому, что тот как-то внезапно преобразовался из арестантов в гости – так же медленно повернулся к столу и в упор посмотрел на хозяина.

– Не кричи, генерал, – процедил он скучающе. – Глотку застудишь, сипеть начнешь. Нехорошо получится, верно? – Он неуловимым движением поднялся из кресла и наклонился над столом. – Где твой хозяин?

Против своей воли генерал метнул быстрый взгляд на стену кабинета, где в массивной раме висело тусклое зеркало. Он тут же попытался взять себя в руки, но как-то сразу размяк под пронизывающим взглядом пришельца. Аверенко открыл рот, но задержанный опередил его.

– Можешь помалкивать, и так все ясно. Хозяин сидит в ложе и наблюдает спектакль...

Парень оттолкнулся от стола и не спеша переместился по комнате к стене.

– Ох, и надоело же мне иметь дело с шестерками, – вздохнул он в зеркало.

Как бы в ответ стекло рассыпалось мелкими брызгами, почти пылью. В соседнюю комнату хлынул прозрачно-искрящийся поток, радужно подсвеченный заходящим солнцем. Шварцман, сидящий в кресле за бывшим окном наблюдения, молча пялился на гостя, пока охрана начальника Канцелярии яростно давила на кнопки мертво бездействующих разрядников.

– Добрый вечер, Павел Семенович, – вежливо поздоровался чужак. – Наконец-то мы с вами встретились лично. Я полагаю, нам есть о чем поговорить. Хотя вы бы могли пригласить меня и повежливее. Вы всерьез думаете, что я случайно перед вами расшифровался?

Он мягко перепрыгнул через пустую раму. Куча стеклянной пыли резко хрустнула под его подошвами.

– Успокойте свою охрану, я не собираюсь причинять вам вред. Кроме того, все энергетическое оружие в здании нейтрализовано, а если кто попробует достать пороховое, оборву вместе с руками. Впрочем, и оно вам не поможет, я неуязвим для пуль.

Шварцман никогда не стал бы начальником Канцелярии Народного Председателя, если бы не умел железно владеть своими нервами. Он обернулся и махнул рукой телохранителям, мысленно похвалив себя за то, что старался подбирать в личную охрану более-менее сообразительных, насколько такое вообще возможно в оперативном отделе, людей. Ему совсем не хотелось раздражать человека, который одним плевком – или чем он там? – разбил вдребезги сантиметровое пуленепробиваемое стекло.

– Добрый вечер, – непринужденно произнес он, поднимаясь с кресла и прокашливаясь, – очень рад встретиться. Уж извините за... э-э, несколько напряженный прием, но мы просто не сообразили, как вести себя с вами. Уж больно ловко вы от нас раньше ускользали. Простите, мы не представлены...

– Вы, Павел Семенович, прекрасно знаете, что значится в моем паспорте, – оборвал его парень, – поскольку, как, наверное, заметили, я не сам пришел сюда. Впрочем, раз я сейчас вроде как на службе, можете пользоваться моим официальным именованием. Я Хранитель Скайтер. Вот доказательство моего статуса на случай, если вы все еще не убеждены.

Он приложил правую руку к левому плечу, и над ним засветилось объемное вращающееся изображение темно-синего шара с золотыми прожилками.

– Хорошо... господин Хранитель, – отозвался Шварцман. – Я вполне верю, что вы тот, за кого себя выдаете, – он выразительно посмотрел на груду искрящегося крошева под ногами. – Доказательства вполне очевидны.

Начальник Канцелярии весело рассмеялся.

– Ну и задали же вы жару моим ребятам! – он широким жестом обвел комнату за пустой рамой. Аверенко, ни жив ни мертв, так и продолжал сидеть в кресле, не будучи уверенным, что он должен предпринимать в данной ситуации и должен ли предпринимать вообще. Орангутанги в костюмах, на которых никто не обращал внимания, тихо ретировались вдоль стены к выходу из генеральского кабинета. – Да, вам палец...

– ...в рот не клади, – закончил за него Хранитель, и тоже рассмеялся, как бы давая понять, что чего только не случается меж своими людьми. – Это вы правильно заметили, Павел Семенович. Впрочем, мы потеряли много времени. Как я уже заметил, у меня остались дела, с которыми я хотел бы разобраться сегодня. Вот, кстати, одно из них.

Он кивнул в угол комнаты наблюдения, и там засветилось изображение девушки в четверть от натурального роста. Секунду она смотрела куда-то в сторону, затем ее взгляд сфокусировался на Хранителе.

– Привет, Скайтер! – воскликнула она. – Как ты там? Я уже беспокоиться начала.

– Нормально, Стелла, – улыбнувшись, ответил Хранитель. – Все по плану. Но ты лучше расскажи, как у тебя дела. Тебя брали?

– А как же! – звонко расхохоталась девушка. – У них все строго по утвержденным процедурам. Взяли тебя для душевной беседы, а заодно и меня прихватили – для пущей твоей сговорчивости. А привезли меня в пересыльную тюрьму в Переветовку. Общий план дать?

– Сделай милость, – согласился Хранитель. Неведомая камера, снимающая девушку, отъехала в сторону, и на полу показались два связанных ремнями по рукам и ногам тела неопределенного пола. Одно из них что-то яростно мычало сквозь перетягивающую рот тряпку. – Да, впечатляет. Ты уж поаккуратней с ними, они все-таки люди казенные, приказ выполняли. Ладно, если нет проблем, то отбой.

– Отбой, – согласился веселый голос, и изображение пропало.

– Хорошая девушка, – мечтательно улыбнулся Хранитель. – Умная, веселая, а уж в постели... Один только у ней недостаток – начальником мне приходится. Ну ладно, поехали. – Хранитель двинулся к двери.

– Куда поехали? – озадаченно спросил Шварцман. Жизнь научила его не высказывать свои догадки раньше времени, так что он решил пока плыть по течению, больше слушая, чем говоря. Так ему довелось пережить не одного самоуверенного дурака вроде того, что стоял перед ним. – У меня есть персональный кабинет тут, в здании. Весьма комфортное место. Милости прошу, там обо всем и поговорим.

– Вы прекрасно меня поняли, Павел Семенович! – от голоса Хранителя Шварцмана внезапно пробрала крупная дрожь. Скайтер в упор взглянул на него, и мир вздрогнул. Глаза Хранителя вдруг напомнили видавшему виды начальнику Канцелярии колодцы, наполненные ледяной тьмой. – Не надо играть со мной в кошки-мышки. Мы едем в гости к Народному Председателю, господину Треморову Александру Владиславовичу. У нас состоится весьма содержательный разговор на троих, если считать за третьего нашу организацию. Лишний стул у него в кабинете, я надеюсь, найдется?

Внезапно все существо Шварцмана пронизал панический ужас. Ничего человеческого он не мог разглядеть в устремленном на него бездонном взгляде. Так мог бы смотреть... кто? Ночной кошмар? Нет, кошмар – всегда что-то знакомое, порожденное собственным подсознанием и хорошо понятное ему. Здесь же Шварцман чувствовал, что ничего такого, что можно описать словами, в глазах Хранителя нет, и от того становилось еще страшнее. Потом приступ паники прошел, и начальник Канцелярии трясущейся рукой оперся о подлокотник кресла.

– Кто вы? – выдохнул он через силу. – Чего вы хотите?

Хранитель наклонился вплотную к нему. На Шварцмана словно дохнуло зимним холодом.

– Всего! – прошептал он. – Всего, что у вас есть. Если конкретнее, нам нужна власть. И в ваших же интересах, господин Шварцман, с нами ей поделиться.


15.03.1582, четверг


Тихое журчание дверного звонка. Растаявшая перепонка двери.

– Входи, Тилос. Здравствуй.

Молодой Хранитель нерешительно переступает порог, и дверь неслышно затягивает проход позади него.

– Здравствуй...те, Джао...

– Семен, если бы мне нравились формальности, я бы настоял на титуле "ваше высокопревосходительство", еще когда ты ходил в детский сад. Так что, во-первых, перейди на ты, и, во-вторых, расслабься. Вон кресло. Присаживайся. Чаю хочешь?

– Э-э... нет, спасибо. Вы... ты знаешь мое настоящее имя?

– Разумеется. Кто же его не знает? Ты первый рекрут за несколько лет. Знаменитость в некотором смысле, надежда нашего монашеского ордена.

Тилос заметно краснеет, а негр широко ухмыляется.

– Расслабься, говорю, – Джао поднимается из консольного кресла, где лежал, полуприкрыв глаза, и подходит к нише стенного консерватора. – И не обращай на мои выходки внимания. Ближе к пенсии поневоле становишься саркастичным циником. А чаю ты все-таки хочешь. В моем родном Шарихане до сих пор делают замечательное овсяное печенье – с шоколадом и корицей. В Ростании, особенно в нынешней, ты ничего подобного не пробовал.

Звякает о дерево хрусталь, и на столике появляется небольшая широкая ваза с коричневым печеньем, а рядом – две прозрачные кружки с благоухающим красноватым кипятком.

– Угощайся, – негр берет из вазочки печенье и засовывает его в рот целиком, аппетитно хрустя. – Ну, как тебе наши порядки? Полгода прошло, времени оглядеться вполне достаточно. Ау, юноша! Выйди из ступора. Я хотя и патриарх, но не кусаюсь.

– Э-э... извини. Я как-то...

– Ну да, ну да. Ты стажер, а я целый член Совета, один из старейших членов организации, один из лучших аналитиков, один из лучших специалистов по Робину и так далее. Полный набор дурацких регалий.

– А?

– Мне давно следовало уйти в отставку. Я бы так и поступил уже несколько лет назад, если бы к нам продолжала приходить молодежь. Но не судьба пока что. Хранители стареют, юноша. Патриархи организации превращаются в незыблемые моральные авторитеты, пойти против мнения которых означает нажить неприятности – как минимум в виде ворчливых проповедей вроде той, что я пичкаю тебя сейчас. Ох, куда же делись старые добрые времена...

Джао берет еще одно печенье и задумчиво обкусывает его с краев. Тилос, скрывая смущение, торопливо берет угощение и начинает его грызть. Джао наблюдает за ним из-под опущенных ресниц, но не торопит. Его матово-черная кожа мягко отблескивает в неярком рассеянном свете.

– Разве Хранители когда-то работали в Сахаре? – наконец спрашивает стажер. – Я не нашел в архивах никаких упоминаний.

– Хранители никогда не занимались Сахарой. Но мои родители действительно сахарцы, работали в одном из консульств в Ростании. В Рошелье, в Северо-Французской области, если точнее. Я жил там с трех лет, потому у меня и руста без акцента. Когда мне исполнилось восемь, родители вернулись на родину, а в восемнадцать я, романтически настроенный, эмигрировал назад, в Ростанию. Ну, знаешь, очередная экономическая рецессия, рабочие в Сахаре энергично боролись за свои права, профсоюзы выводили на демонстрации десятки, а иногда и сотни тысяч человек, и Ростания казалась настоящим оплотом новой жизни, страной свободного счастливого труда. Все такое. Когда я понял, насколько ошибся, и перестал путать туризм с иммиграцией, оказалось поздно. Назад меня уже не выпустили. А потом меня вычислил Робин, и вот уже больше двадцати лет я Хранитель.

– И вы... и ты давно знаешь Суоко?

– С первых дней и даже раньше. Ее завербовали через четыре года после меня, да я же и вербовал. Такая же забавная застенчивая девчонка, как и ты сейчас... извини, я не имел в виду ничего плохого. Мы с ней много лет были любовниками, но в последнее время, как ты наверняка заметил, не ладим. Вплоть до того, что она начала плести интриги, чтобы выпроводить меня из Совета, а то и отправить в отставку.

– Ты в курсе?

– Разумеется. Она полагает, что действует тайно и незаметно, но я-то ее вижу насквозь. Не обращай внимания. Как я уже сказал, я бы уже давно и сам ушел на пенсию, но сейчас каждый член организации на счету. Стоп, хватит, я тебя совсем заболтал. Ты ведь не просто так явился? Хотел что-то спросить?

– Э-э... да. Джао, почему ты так настойчиво возражаешь против контакта с Треморовым?

– А я разве недостаточно подробно аргументировал свою точку зрения?

– Вполне подробно. Но...

– Но тебе кажется, что я чего-то не договариваю. Так?

Пауза.

– Хорошо. Попытаюсь объяснить наглядно. Ты ведь занимался рукопашным стилем? В той, прошлой жизни?

– Да. Больше десяти лет, еще со школы. Я же мастер спорта... ну, почти сдал.

– Надеюсь, не бросил, когда к нам попал?

– Вообще-то бросил. Зачем? Если кукла пробивает кулаком стену...

– Начни заниматься снова. Прямо сегодня. Здоровая психика не может существовать в хилом теле, а для Хранителя она особенно важна. Но я не о том. Встань.

Стажер торопливо поднимается. Негр осторожно сдвигает столик к стене, освобождая центр комнаты, и неторопливо воздвигается над Тилосом черной башней.

– Нападай.

– А? Как – нападать?

– Как хочешь. Тебя ведь учили бить противника? Не волнуйся, я далеко не такой старик, каким тебе кажусь. Представь, что я – бандит, который тебе нож под ребра всадил. Ну?

Тилос внимательно его рассматривает, затем внезапно, без предупреждения, наносит удар правым кулаком, целясь в челюсть Джао. Тот, однако, небрежно блокирует выпад левым предплечьем, а другой рукой и несильно вроде бы толкает Тилоса в грудь. Молодой человек отлетает назад и ударяется спиной и затылком о стену.

– Плохо, – резюмирует негр. – Слишком медленно и осторожно. Я же сказал, что не рассыплюсь от одного тычка. Еще раз.

Тилос быстро шагает вперед и замахивается. Финт, однако, оказывается ложным: шагнув чуть сторону, он пытается ударить Джао в живот коленом. Но тот уворачивается с проворством, которое сложно ожидать от такого большого массивного тела, и в развороте обрушивает локоть на спину Тилоса. Нелепо взмахнув руками, тот падает – и повисает в воздухе, пойманный противником за рубашку.

– Два удара – два поражения, – резюмирует Джао, помогая Тилосу выпрямиться. – Почему?

– Ф-фу... – Стажер потирает ладонью ушибленную шею. – Ты ведь тоже занимался рукопашным стилем, да? Я же вижу, как ты движешься.

– Я много чем занимался. И все же – почему?

– Да я почти забросил тренировки, когда меня в Тамерлак после Прикладных курсов распределили. Там даже спарринг не с кем устроить. И потом, ты больше и сильнее, мы в разных весовых категориях.

– Правильно. В разных весовых категориях. А теперь попробуй достать меня еще раз. Обещаю, я до тебя и пальцем не дотронусь. Давай.

Тилос пожимает плечами, встряхивается и обрушивает на противника град ударов руками и ногами. Однако ни один из них цели не достигает. Несмотря на тесноту комнаты негр как-то даже небрежно уворачивается. После одного из ударов он ловко цепляет ногу парня, и тот громко падает на спину, погасив энергию удара отхлопом.

– Высокие удары ногой хороши, когда перед девочками красуешься, – назидательно комментирует негр. – В настоящей драке никогда не пытайся пнуть выше живота, иначе сам огребешь по полной. Не ушибся?

Он помогает Тилосу подняться. Тот тяжело отдувается, потом начинает неловко заправлять выбившуюся рубашку в брюки.

– Я запомню, – наконец отвечает он.

– Хорошо. Если хочешь, можем позаниматься, когда свободное время у нас пересечется. Но я сейчас о другом. Сначала я тебя положил потому, что у меня масса больше и рост выше. В рукопашном стиле это действительно серьезные преимущества. Но почему ты не смог победить во второй раз? Садись, кстати.

– Ты слишком быстрый, – во взгляде Тилоса – новое уважение, заметно отличающееся от первоначальной робости. – У меня реакции не хватает тебя достать.

– Тоже верно. И здесь масса не только не помогает, но даже и вредит. Чем ты тяжелее, тем тебе сложнее уклоняться. Тем не менее, благодаря подвижности я победил просто по очкам. А теперь простые цифры: Народная Республика Ростания насчитывает более четырехсот миллионов человек, а в организации Хранителей менее полусотни. Соотношение – один к восьми миллионам. Несмотря на наше подавляющее техническое превосходство мы не сможем ни к чему принудить людей силой. Наша успешная тактика всегда базировалась на незаметности и скорости, на булавочных уколах, которыми мы меняли обстановку подчас в глобальных масштабах. На уколах с последующим исчезновением, так что ответный удар всегда обрушивался на уже пустое место. Ну, вот как ты сейчас не мог меня зацепить. Медведь против комара: вроде и силен несоизмеримо, но только комар все равно улетит сытым.

Стажер понимающе кивает.

– А теперь Совет... нет, не Совет, а Суоко самолично решила, что мы можем ломать всех через колено. Мы сильны, мы много знаем, нам никто не сможет противостоять, все такое. Но она страшно ошибается. Выйдя на поверхность, мы всего лишь станем очередной политической группой. Влиятельной, могучей – но всего лишь одной из. Нас втянут в игру по их правилам, и мы ее неизбежно проиграем. Мы много знаем о человеческой глупости, подлости и корысти, но знать и понимать сердцем – разные вещи. Хранителями становятся люди, равнодушные к власти и комфорту, у нас такие чувства попросту отсутствуют. И мы обязательно проиграем толпе мерзавцев, если начнем жить по их правилам. Я не слишком пафосен?

– Нет. Спасибо, теперь я понимаю тебя гораздо лучше. Значит, думаешь, мы допускаем серьезную ошибку, заявляя о себе открыто?

– Нет, не серьезную. Фатальную. Можешь плюнуть мне в ухо, если через два-три года мы не превратимся в то, с чем до сих пор пытались бороться. Потому-то я так протестую.

– Но ведь в конечном итоге ты согласился с "Мертвой зыбью"?

– Нет. Я проголосовал за вынос плана на общее обсуждение, потому что не считал себя вправе ставить свое самолюбие выше общего блага. На всеобщем голосовании я проголосовал против, а несколько Хранителей старой школы воздержались – и то лишь из-за усилий Суоко.

– А-а... Понятно. – Тилос смотрит на часы. – Спасибо, что нашел на меня время. Я пойду. Но...

– Да?

– Фарлет говорил, что ты специалист по Робину и Архиву.

– Да. Один из лучших специалистов, как считается. Правда, по большом счету это всего лишь следствие тормозной психики, позволяющей часами выдерживать прямой контакт с Архивом. Дели свои ожидания на десять, не ошибешься. Лангер во многом меня лучше. Да и Топи – тоже, хотя они с Крисом в последнее время как-то больше работают по университетам.

Тилос невольно улыбается.

– Джао, я пытался разобраться в том, как функционирует Робин. У меня появилось несколько вопросов...

– Давай не сейчас, ладно?

– Само собой. Я просто хотел спросить, когда у тебя появится время ответить.

– Хм. Дай подумать. Сегодня вряд ли, а вот завтра... Да, пожалуй. Давай завтра часов в девять вечера по стандартному времени. Сможешь?

– Разумеется. Завтра в девять вечера.

Тилос поднимается, коротко кивает и выходит. Дверь смыкается позади него. Негр, скрестив руки на груди, какое-то время молча смотрит ему вслед, задумчиво кивая в такт своим мыслям. Затем возвращается в консольное кресло и устраивается в нем поудобнее.

– Робин, – вслух произносит он, – напомни, где мы остановились?


20.03.1582, вторник


– Пропуск! – офицер в бело-сером камуфляже склонился к окну автомобиля. Водитель опустил окно и протянул в щель бумаги. Охранник принял их и принялся внимательно просматривать.

Топаркин взглянул на его погоны. Надо же, целый майор. Не какой-нибудь вшивый лейтенантишка, а майор. Серьезно же вояки подходят к охране. Впрочем, с учетом того, что на "Бабочке" испытывались и новые танки, предосторожность вряд ли лишняя. Наверняка в заснеженной несмотря на март тайге кроется тройная контрольная линия, реагирующая даже на белок, а ближайший патруль прибудет на место тревоги если не через минуту, то через пять – уж точно.

Полковник откинулся на спинку пассажирского сидения и через лобовое стекло принялся рассматривать успевший до смерти надоесть угрюмый сосновый лес. Хорошо расчищенная асфальтированная дорога стрункой тянулась вперед, примерно в полукилометре ныряя за гребень холма. По небу неслись низкие серые тучи, от чего полдень выглядел почти вечерними сумерками. За те полчаса, что машина шла от аэропорта, Топаркин успел насмотреться на скудную северную природу на десять лет вперед, и ему хотелось как можно быстрее оказаться на месте. Впрочем, раздражаться бессмысленно, а потому он стер с лица даже самые слабые следы эмоций. В зеркале заднего вида он заметил, как еще один офицер в сопровождении двух автоматчиков медленно обходит фургон с аппаратурой. Ну, внутрь не полезли, и то ладно. Все-таки спецгруппа УОД – не компания дачников, и охрана имеет право открывать огонь без предупреждения. Даже по воякам.

Проверяющий майор уже сунул пропуска обратно в оконную щель, но все еще медлил. Наконец, видимо, получив какой-то знак, отступил на шаг.

– Проезжайте, – сухо сказал он.

Водитель тут же утопил педаль газа, и машина, протестующе завыв гравиматрицами, рванула с места так, что Топаркина вдавило в кресло. Он неодобрительно покосился влево, но промолчал. Да, время на самом деле к двенадцати, и они уже должны прибыть на полигон. Если бы вертолет не задержали из-за череды снежных шквалов, если бы вояки не запретили использовать аэродром на режимной территории... Да, вероятно, опоздают минут на десять-пятнадцать.

Полковник прикрыл глаза, чтобы немного подремать. В УОД он работал почти тридцать лет, придя туда сопливым младшим лейтенантом сразу после училища. За прошедшие десятилетия он старался держаться в тени, однако по карьерной лестнице карабкался с неотвратимой настойчивостью бульдозера. Он всегда придерживался двух золотых правил: будь полезен и не требуй благодарности. И еще – никогда не выгляди умнее начальства даже наедине с ним. Благодаря цепкому холодному уму он замечал все, что происходит вокруг, и успевал вовремя оказываться там, где особенно нужен: как бы невзначай оборонить фразу, ненавязчиво подсказать, отдать забытый в спешке приказ... От простого оперативника в пятом отделе до должности офицера для особых поручений при директоре Управления он поднялся меньше чем за двадцать лет – и не нажил при том ни одного серьезного врага. Затем, правда, карьера застопорилась. Подниматься выше по "незаметной" лестнице уже некуда, а начинать сражаться за высокие посты... Нет у него такой поддержки, и слетит вниз он мгновенно. Так что генеральские погоны оставались пока что недостижимой мечтой.

Неожиданное для многих (но не для Топаркина) возвращение Дровосекова Петра Казгановича на пост директора УОД давало, однако, новый шанс. Топаркин стал одним из первых, кто начал заниматься строительством "особой сети". Хотя Дуболом с его по-детски наивными понятиями о конспирации пытался скрывать, что именно везут из-за границы в контейнерах, не подлежащих досмотру, полковник практически мгновенно вычислил и их содержимое, и пути дальнейшего распространения. Копии очень и очень многих документов оставались на микропленках, спрятанных в надежных тайниках, и следовало лишь придумать, как их использовать. Вариант первый и самый очевидный – шантаж Дровосекова – отпадал сразу, поскольку тот явно не сам проявлял инициативу. А кто выше директора Службы Общественной Безопасности? Только Сам. Шантажировать его означает совершить быстрое и весьма болезненное самоубийство. Но вот использовать сеть в своих интересах, для перехвата части груза или транспортировки собственного... Почему бы и нет?

Однако же перспективы, столь ясные еще некоторое время назад, вдруг стали тревожно-мутными. Словечко "Хранители", неделю назад эхом отдавшееся по всему ведомству, раздражало, словно мушка в глазу. Но куда сильнее на нервы Топаркину подействовали трясущиеся руки Дуболома. Вчера вечером тот с трудом попал огоньком зажигалки в сигарету, отдавая совершенно неожиданный приказ прекратить все "особые" транзитные операции. Да и в зрачках шефа мутными искрами плясал какой-то совершенно иррациональный страх. А уж второй приказ – бросить все дела и глубокой ночью вылетать со спецгруппой на "Бабочку" – вообще не лез ни в какие ворота. Полковник никогда не считал себя технарем и не совался в дела соответствующих отделов. Его задача – работать с данными, а не собирать их. Что он должен делать рядом с техниками, в своих грязных потрепанных комбинезонах больше похожими на пьяный сброд из подворотни? Покладисто кивать в ответ на заумную тарабарщину? Но отказаться Топаркин, разумеется, не мог.

Машину тряхнуло, и полковник раскрыл глаза. Заснеженного леса вокруг уже не наблюдалось. Зато впереди посреди голого поля маячила небольшая будка, рядом с которой сгрудились по крайней мере с десяток больших фургонов. Стояли командные бронетранспортеры, увешанные гроздьями антенн. Рядом с парой гусеничных танковых охотников с расчехленными стволами ощетинились длинными шипами разрядников штук восемь или девять танков прорыва, тяжело присевших на опоры. Суетились люди, растаскивая и устанавливая какие-то ящики прямо на грязном, в проталинах, снегу. Водитель остановил машину рядом с одним из фургонов с номерами оперативного отдела Канцелярии, и Топаркин, путаясь в полах непривычно теплой и длинной шинели, полез наружу. К нему тут же торопливо подбежал человек в зимнем полевом камуфляже с капитанскими погонами.

– Здравия желаю! – козырнул он. – Вы кто?

– Полковник Топаркин, УОД, – козырнул тот в ответ, поправив сбившуюся набок шапку. – Командир особой технической группы.

– Вам туда! – капитан махнул рукой в сторону будки. – В дверь и вниз по лестнице, в бункер. Что вам нужно для установки аппаратуры? Народу слишком много, даже из Академии наук группа прибыла...

– У них спросите, – полковник ткнул пальцем в сторону своего фургона.

Техники уже попрыгали наружу и споро спускали по аппарели какие-то здоровые железные ящики с ручками. Распоряжался незнакомый Топаркину парень, видимо, из местной СОД. Привезенная из Моколы охрана растерянно топталась неподалеку. Бравые спецназовцы явно не ожидали такой многолюдной суеты.

Мысленно пожав плечами, полковник направился к спуску в бункер. Вероятно, стоило бы остаться и присмотреть, но доложить о своем прибытии все равно следует. Да и мешать технарям он не любил. Некомпетентных идиотов в УОД не держали, и путаться под ногами у людей, знающих свое дело, Топаркин не намеревался. Как выдать чужие заслуги за свои или назначить виноватого, он разберется по необходимости, а до того есть занятия и поинтереснее. Выяснить ненавязчиво, например, за каким хреном его сюда принесло.

Возле входа стояли двое лейтенантов в таком же полевом зимнем камуфляже, что и капитан. В руках они держали тяжелые разрядники, на поясах виднелись кобуры пистолетов, а от бронежилетов, нацепленных поверх теплых курток, к земле свисали цепочки заземлений, словно часовые готовились к штурму укрепленных позиций. На их лицах застыло слегка очумелое выражение. Покосившись на них, Топаркин прошел в проем и быстро сбежал по бетонной лестнице, едва подсвеченной тусклыми лампами дневного света.

Толкнув герметичную внутреннюю дверь и миновав еще двух часовых, на сей раз вполне бесстрастных, он оказался посреди бедлама. Десятка полтора человек галдели, одновременно пытаясь разговаривать по бездисковым телефонам и орать друг на друга. Часть экранов, в несколько рядов тянувшихся вдоль пульта, не работала, на половине оставшихся мерцали хлопья электронного шума. Остальные показывали окрестности выхода из бункера, забитые техникой, и часть бескрайней прогалины, покрытой коркой ледяного наста – видимо, основной части полигона.

Полковник замер, уставившись в бесконечность и ни на чем не фокусируя взгляд. Несколько секунд спустя его сознание вычленило центр суматохи: высокого толстого мужчину в таком же камуфляже, но с шевронами генерал-лейтенанта и стилизованным вертолетом на рукаве. Еще пару секунд потребовалось, чтобы вспомнить, кто он: Палантино Сергей Михайлович, неофициально известный как Бронеход. Так... Если месяц назад назначенный начальник Генерального штаба, которому сейчас полагается обмывать генерал-полковничьи погоны, лично руководит заварухой, становится еще интереснее. Что же такое случилось? Палантино яростно, но в общем гуле невнятно (если не считать отборного мата) орал на какого-то подполковника. Тот покорно кивал, выставив перед собой картонную папку со шнурками как бы в качестве защиты от начальственного гнева.

Выждав, когда распекаемый с видимым облегчением устремился к выходу, прижимая папку к груди, Топаркин шагнул вперед и бросил руку к голове.

– Полковник Топаркин, командир особой группы УОД! – рявкнул он, чтобы перекрыть шум. Как раз сейчас общий гул резко утих, и его голос раскатился по помещению. На него удивленно заоглядывались. – Прибыл для наблюдения за экспериментом. Для меня есть какие-то указания?

– Да е...сь ты в рот конем! – во всю глотку рявкнул генерал. – Только общаков с кнопарями мне для полного счастья не хватало! Хоть обосрись тут, мне пох...й, только под ногами не путайся!

И гул голосов тут же взмыл к потолку грохочущей завесой, а генерал неожиданно шустро для своих габаритов оказался в противоположном конце бункера и принялся орать на очередного подполковника. Топаркин пожал плечами. Ну, нет так нет. Он выбрался на поверхность, после духоты подземелья с облегчением вдохнув морозный воздух, и подошел к своему фургону. Контейнеры с аппаратурой уже выстроились на снегу рядком. От фургона, где рычал генератор, выбрасывая через трубу над крышей сизый дым, змеился силовой кабель, а над самим фургоном мерно вращалась решетчатая антенна. Контейнеры поблескивали окулярами объективов, четверо техников сидели наверху и быстро устанавливали какие-то растопыренные пластины. Командовавший местный техник что-то негромко им втолковывал. Заметив Топаркина, он ткнул пальцем куда-то вдаль (и местные, и мокольские техники послушно уставились в указанном направлении) и легко спрыгнул с контейнера.

– Ну, господин полковник, пора начинать, – он вытащил из ящика с инструментами кусок ветоши и начал обтирать руки. – Думаю, тарарама здесь и так достаточно, чтобы напрягать излишним хозяев ожиданием. Еще искусают друг друга насмерть.

– Ты кто? – резко спросил Топаркин. Он не любил, когда с ним фамильярничали младшие по званию, тем более какие-то чумазые техники. Конечно, технарей и за людей сложно считать, разгильдяи и раздолбаи, никакого понятия о субординации, но на место их ставить следует сразу же. – Имя, звание, должность?

– Должность? – удивился техник. – Да я вроде как безработный. Тунеядец, прошу прощения, по вашим меркам.

Неожиданно у Топаркина по хребту пробежались торопливые мурашки. Глаза у техника казались бесстрастными и ледяными, пронзающими насквозь. Как... как у следователя. Или у профессионального убийцы. Рука полковника сама по себе легла на кобуру пистолета.

– Как ты сюда попал? – еще резче спросил он, пытаясь заглушить неизвестно откуда взявшийся страх. – Здесь совершенно секретный армейский объект! Твое удостоверение, немедленно, или я охрану вызову!

– Как попал? Знаете, Марк Афанасьевич, бородатый анекдот? – усмехнулся техник, все так же неторопливо и тщательно обтирая руки ветошью. – Про новобрачных? Там в конце муж жену спрашивает – "Сколько еще твой дядя гостить намеревается?" А та в ответ – "Мой дядя? Я думала, он ТВОЙ дядя!" Мне всего-то потребовалось оказаться в нужном месте в нужное время. Ваши посчитали меня за местного, а местные – за вашего. И вот я здесь.

Мелкие мурашки по хребту превратились в крупных тараканов. Откуда техник знает его по имени? Или он не техник? Топаркин дернул клапан кобуры – проклятая кнопка заклинилась в самый неподходящий момент! – и уже открыл рот, чтобы позвать охрану, но техник быстро выпрямил руку и коснулся его где-то сбоку шеи. В голове у полковника помутилось, и когда он пришел в себя, то стоял, тяжело опираясь, на "техника", а тот заботливо подпирал его плечом.

– Не суетитесь, Марк Афанасьевич, а то еще запнетесь и головой о что-нибудь ударитесь, – негромко проговорил странный парень ему на ухо. – Кончайте дергаться и идите за мной. Пора начинать представление.

Он выскользнул из-под руки полковника – тот потерял равновесие и чуть не упал, с трудом удержавшись на ногах – и неторопливо пошел к входу в бункер. Топаркин словно во сне поплелся за ним. Какая-то его часть панически вопила, требуя приказать охране скрутить наглеца и очевидного лазутчика, но странная заторможенность мутила ему голову, не позволяя мыслить ясно. Что происходит? Да же происходит, в конце-то концов?

Все в том же оглоушенном состоянии он прошел за "техником" через вход в будку (часовые проводили их удивленными взглядами, но ничего не сказали), во второй раз спустился по тускло освещенной лестнице и вошел в бункер, где царил все тот же бедлам. "Техник" с любопытством огляделся по сторонам. И тут Топаркин, которого наконец-то отпустило, все-таки вытащил пистолет и уткнул его лазутчику в спину.

– Не двигайся! – громко сказал он. – Или получишь пулю. Охрана...

Не обратив на него ровно никакого внимания, парень вложил в рот два пальца и свистнул. Нет, не так: СВИСТНУЛ. Звуковой удар буквально заставил полковника отшагнуть назад, едва не нажав на спусковой крючок, в уши ему словно вставили мягкие ватные пробки. Мгновенно наступила звенящая тишина.

– Добрый день, господа! – громко сказал "техник". – Прошу прощения за некоторую задержку, но мы дожидались готовности всех групп. Разрешите представиться: я Хранитель Сиолан, координатор нынешнего действа.

Он приложил руку к левому плечу, и над ним вспыхнул и закружился прямо в воздухе сине-желтый шар.

– Для всех, кто не в курсе дела, поясняю: сегодня на полигоне проводится демонстрация возможностей наших челноков. Они не столько боевые, сколько многоцелевые аппараты. Но мы намереваемся убедительно развеять любые иллюзии, что армия или спецслужбы Ростании смогут нам противостоять. Все собравшиеся стороны должны максимально полно зафиксировать происходящее. Надеюсь, аппаратура у всех работает как положено.

Генерал тяжело шагнул вперед.

– Значит, Хранитель? – буркнул он. – Чем докажешь?

– Опознавательного знака, похоже, вам недостаточно, – в голосе парня послышалась ирония. – Ну что же...

Он повернулся и шагнул к стене мимо Топаркина. Полковник не успел даже вздохнуть, как кулак "техника" с громким скрежетом ударил в железобетонную плиту, провалившись в нее, словно в песок. В лицо полковника плеснуло крошевом и пылью, и он в машинальном защитном жесте вскинул руку, едва не разбив себе скулу пистолетом.

– Устраивает, господин генерал? – поинтересовался Хранитель. – Или еще пару фокусов показать?

Он не спеша вытащил из стены руку, ушедшую почти по локоть, и продемонстрировал обломок арматуры. Рукав комбинезона оказался изорванным в клочья, но кожа под ним не выглядела даже поцарапанной. Небрежное движение кисти – и кусок ребристого металлического прута, мелькнув в воздухе, пробил железный шкаф в противоположном углу бункера. Генерал, побагровев, смотрел на Хранителя, хватая ртом воздух.

– Ну, поскольку дополнительных доказательств не требуется, начнем, – весело сказал парень. – Два наших челнока уже вышли в точку демонстрации. Прошу присутствующих обратить внимание на мониторы. Я позволю себе перехватить управление камерами наблюдения.

И внезапно тройной ряд экранов над длинным пультом вспыхнул белым.


27.03.1582, вторник


Хмурый дождь барабанил по окну. Низкие тучи быстро стлались над землей, гонимые необычайно промозглым для летнего времени ветром. Бегемот, постукивающий пальцами по столу, выглядел ненамного веселей заоконной погоды.

Олег по своему обыкновению сидел на краешке подоконника, покачивая ногой. Он задумчиво глядел на стенку над головой Бегемота, где в массивной покрытой бронзовой краской раме висел портрет нечесаного мужика в кацавейке.

– Слушай, Пашка, я вот давно у тебя спросить хочу...

Бегемот оторвался от своих невеселых раздумий и с вялым интересом посмотрел на Олега.

– Скажи на милость, кто у тебя над столом повешен?

– Над столом? – удивился Бегемот. – Над каким столом?

Он заоглядывался по сторонам, словно держал в кабинете другие столы, кроме собственного. Не найдя ничего подходящего на роль ориентира, он запрокинул голову назад и несколько секунд в таком положении рассматривал содержимое могучей рамы.

– Ах, этот... Он, братец, в свое время был фигурой! Головой считался, крупным ученым. Очкариков в Академии Наук как тараканов гонял. Мне много интересного рассказывали, как он одни законы природы открывал, а другие, которые не понравились, закрывал. Сам Железняк с ним за руку здоровался. Потом, правда, оказалось, что не те законы он закрывал, не тех гонял, в общем, не то делал, что надо. Тогда и его самого... того. Закрыли, как таракана. Фамилия что-то у меня из головы вылетела, не то Мушенков, не то Плешаков... в общем, вот так. Мне сиё произведение искусства от прежнего хозяина кабинета досталось, очень тот его уважал. А у меня сначала руки не дошли снять, а потом привык вроде... – Он вздохнул. – Неграмотный ты человек, Шустрик. И чему только тебя в школе учили?

– Тому же, что и тебя, Бегемотина, – усмехнулся Олег. – В одном классе, чай, сидели, за соседними партами. Или склерозом ранним страдать начал?

– Вот так всегда... – снова загрустил Бегемот. – Хочешь людям добра, просвещаешь их... а они тебя ранним склеротиком обзывают, бегемотом и вообще. Грубый ты человек, Олежка, хамовитый. К тебе со всей душой, а ты!..

Грустный Бирон еще более походил на бегемота, чем обычно.

– Уж какой есть, – фыркнул Олег. – Слушай, Пашка, что ты вообще себе думаешь? Что у нас происходит? Я Хранителей имею в виду. Появились непонятно откуда, и вдруг все из-за них на ушах стоят. Сплошной кипеш и шухер. Ты понимаешь, ведь сам Шварцман меня инструктировал перед тем, как с одним из них свести. Лично! Начальник Канцелярии! И физиономия у него выглядела... как бы помягче сказать... оглоушенной.

– Ты лучше поменьше думай, – посоветовал Бегемот. – Голова целей останется. Не твоего ума дело, ты пока что шестерка, не больше. Я вот предпочитаю про этих снеговиков не помнить, если только глазами не вижу. От одного воспоминания мороз по коже, бр-р. А что там у тебя со Шварцманом?

– Снеговиков? – переспросил Олег. – Ну-ну, остряк ты наш самоучка. Ты еще Треморову похожее имечко придумай да прилюдно выскажись, тогда и впрямь думать перестанешь, за неимением думалки-то. Я вот сейчас с такими людишками общаюсь, что не задумываясь на тебя бы стукнули куда надо. Точно знаю, что на меня по крайней мере двое из отдела анонимки пишут. Прохорцев показывал. Ты бы поаккуратнее с языком.

Олег помолчал.

– А со Шварцманом вообще комедия ужасов случилась. Вызывает он меня к себе, значит, неделю назад. Лично позвонил, не через Прохорцева, прикинь! Прошел я через все посты, заглядываю в приемную, а там пусто. Ни секретарши, ни охранников. Я немного обалдел, но поскольку Шварцман лично вызвал, то таки рискнул заглянуть еще и за хозяйскую дверь...

...обитая кожей дверь слегка скрипнула. Олегу уже растолковали, что с машинным маслом в Канцелярии все в порядке, и что если дверь скрипит, то так надо. Он представил себе террориста, попавшего как кур в ощип из-за скрипнувшей невовремя двери, и ему стало смешно. Усилием воли сделав серьезное лицо, он легонько постучал по косяку, просунул голову в кабинет и осторожно спросил:

– Здравствуйте. Можно?

Вздрогнув, Шварцман резко повернулся к двери.

– Кто?.. – Несколько секунд он напряженно вглядывался в Олега. – А, Кислицын, жертва терроризма. Ну, заходи, раз пришел.

Олег аккуратно прикрыл за собой дверь (та опять несмазанно скрипнула) и повернулся к Шварцману.

– Садись, – тот ткнул пальцем в кресло перед собой. – Как голова, болит?

– Да нет вроде, спасибо, – Олег осторожно пощупал шрам, оставшийся после удара. – Вашими стараниями вроде все залечили, три недели все-таки прошло...

Он выжидающе посмотрел на человека за столом. Тот молчал, и Олег вдруг увидел, что Шварцман сильно изменился с момента последней встречи. Раньше полные и тугие, как у хомяка, щеки сейчас висели складками, поперек лба пролегла глубокая морщина. Глаза запали и лихорадочно блестели, из них исчезла былая цепкость, присущая им раньше. Начальник Канцелярии Народного Председателя производил человека, который уже не первый день чего-то боялся. Олег попытался себе представить, что могло испугать второго (или третьего, как считать) человека в государстве, и не смог. Ему тоже стало жутковато, и он деликатно кашлянул.

– А? О чем я? – Шварцман вынырнул из своих мыслей. – Да, насчет головы. Неудачно получилось. Давненько Дуболом на меня не залупался, я даже и расслабился. Ну, исполнителей оперативный отдел уже вычислил, они свое получат. Да и самого Дуболома мы быстренько пожалеть заставим о такой акции...

Он замолчал. Олег тупо смотрел на него, чувствуя, как по спине медленно ползут мурашки.

– Мы тебя как национального героя на один пост намечали, – тяжело продолжил Шварцман. – В Минтрансе как раз должностишка одна освободилась, не очень высокая, но получше твоего вшивого отдела статистики. Нужен нам там свой человек, а тебя как великомученика мы бы пропихнули.

Начальник Канцелярии опять на секунду задумался.

– Так вот, пока забудь. Перспективы для тебя никто не отменял, проявил ты себя хорошо, но сейчас для тебя другое дело появилось, временное, – продолжил он, как бы не замечая вытянувшегося Олегова лица. – Или не временное, хрен уж его знает. Справишься – получишь и должность, и оклад, и все прочее. Не справишься... Сам понимаешь. Платить тебе станут по отдельной ведомости. Дела в своем отделе передашь кому-нибудь еще, пока человека не подберем. Усек?

– Да, Павел Семенович, – осторожно ответил Олег. – А что за поручение, если не секрет?

– Помолчи, – поморщился Шварцман. – Я еще не кончил

Он неодобрительно посмотрел на Олега, как бы раздумывая, какое наказание тому положено за непочтительность. На краткое мгновение Олег увидел в нем прежнего начальника КНП. Видимо, решив на сей раз смилостивиться, Шварцман продолжил:

– Тебя приставляют к одному... – он поперхнулся, – человеку. Да, человеку. Кто он такой и что ему надо – узнаешь сам. Все его указания исполнишь в точности. Вот, возьми, – он вытащил из ящика стола карточку и кинул ее на стол, пришлепнув сверху ладонью. – Возникнут проблемы, хоть в аппарате, хоть с постовым на улице – показывай мандат. Приказ всем органам и структурам содействовать, и вообще. Вот сейчас спрашивай, только короче.

Шварцман устало откинулся на спинку кресла.

– Задание секретное? – как назло, сходу Олегу не пришло в голову ничего более умного. – Я имею в виду, о нем можно кому-то рассказывать? А то такие вещи, – он кивнул на документ на столе, – не часто дают. Я...

– Ну что ты дурацкие вопросы задаешь, если сам все понимаешь? – Шварцман недовольно поморщился. – Ясно, что секретно. У нас других дел не бывает, – он вздохнул. – Разочаровываешь ты меня, дорогой. Рот на замке. Никому, даже себе самому во сне, ничего не рассказывать. Я – исключение, разумеется. Да, кстати, – у него на лице возникло озабоченное выражение, – раз в неделю, в среду или в четверг, отчитываешься передо мной лично. Письменно. Описывай все в самых подробных подробностях, для пущей памяти возьмешь диктофон в отделе Лысого... Лысакова, я имею в виду. Отдел технического обеспечения. Еще вопросы?

– А все-таки о чем речь? – от тона собеседника у Олега опять побежали мурашки по коже. Так мог говорить человек, который наперед знал будущее – и не ждал от него ничего хорошего. – Что за задание такое, что все под меня прогибаться станут, а я только перед вами отчитываюсь?

Шварцман посмотрел на него долгим нехорошим взглядом и внезапно ухмыльнулся.

– Что за человек, говоришь? Хотел бы я сам знать. И человек ли он вообще... Встретишься, сам все узнаешь. Не волнуйся, мало тебе не покажется. Возьми, – он щелчком послал мандат по столу в направлении Олега, – и свободен.

Олег встал с кресла, взял со стола карточку, повертел ее в руках и засунул в карман пиджака. Потом, явно колеблясь, он повернулся к двери, затем обратно к Шварцману.

– Что еще не так? – устало спросил тот.

– А... где я найду... того человека? – Олег разрывался между врожденной добросовестностью и желанием пулей вылететь за дверь, выполняя волю высокого начальства.

– Не беспокойся, – лицо Шварцмана скривилось в непонятной гримасе. – Он сам тебя найдет, когда потребуется. Когда пойдешь через приемную, скажи той... как ее... забыл, в общем, секретарше, чтобы принесла сама знает что.

Нотки в голосе Шварцмана подсказали Олегу, что сейчас не самое подходящее время для сообщения о безлюдной приемной. Пробормотав что-то вроде "до свидания", он быстро выскользнул за дверь, захлопнул ее за собой и привалился к ней спиной. Секретарша, противу чаяния, оказалась на месте. Она безразлично взглянула на него и снова склонилась над журналом "Мода сегодня", в котором переливались яркими цветами какие-то выкройки. Постояв у двери несколько секунд и несколько придя в себя, Олег подошел к ее столу, судорожно пытаясь вспомнить, ее или не ее видел в прошлый раз, осенью. Нет, кажется, все-таки не ее.

– Э-э-э... – пробормотал он. – Я очень извиняюсь, но шеф просил вам передать...– он запнулся, – просил передать, чтобы вы принесли ему то, что вы сами знаете.

– Спасибо, сейчас сделаю...

Секретарша нехотя оторвала взгляд от журнала и неторопливо поднялась со стула, всем своим видом излучая недовольство. То ли обслуга совсем от рук отбилась, то ли со Шварцманом и в самом деле происходило что-то неладное. Неужели кресло под ним зашаталось? Но отчего? И намеков-то никаких не проскальзывало.

– Скажите, – он попытался придать себе независимый и в то же время свойский вид, который часто неотразимо действовал даже на самых суровых секретарш, – а что, у него, – он кивнул головой в сторону хозяйской двери, – часто такое настроение? Я имею в виду, мрачное и неразговорчивое.

– Нашему шефу некогда болтать о пустяках, – девица, сосредоточенно капающая из пузырька в стакан остро пахнущую жидкость, всем видом демонстрировала, на какие мелочи ей приходится отвлекаться. – Он тратит так много времени на государственные дела, что на остальное его уже не хватает. И человек он солидный, в отличие от некоторых! – ее тон не позволял понять, говорит она серьезно или издевается. – Вы не удивляться должны, что он с вами не болтал попусту, а гордиться, что вообще вас к себе пригласил!

Девица ловко подхватила поднос со стаканом и скользнула за дверь, в логово солидного человека. Впрочем, через несколько секунд она вынырнула оттуда и сходу плюхнулась на стул, снова углубившись в сегодняшние моды.

– Ну ладно. Раз вы так говорите, то горжусь, – мысленно Олег добавил пару эпитетов в ее адрес. – Спасибо за консультацию. Скажите, а что вы делаете вечером? А то я вот, кажется, совсем свободен...

– Вечером я иду, – она оторвалась от цветной картинки и метнула на него язвительный взгляд, – со своим знакомым в кино. Извините, но, я полагаю, втроем получится не слишком удобно. Желаю приятно провести вечер. С кем-нибудь еще! – победоносно добавила она, показала Олегу язык и вернулась обратно к своему журналу.

– Спасибо еще раз, – пробормотал Олег и нехотя вышел за дверь...

...Бегемот задумчиво рассматривал его, развалившись в кресле.

– Слушай, а зачем ты мне все рассказываешь? – наконец осведомился он. – Сам Шварцман сказал, что дело секретно. Если что, и тебе влетит, и меня куда-нибудь упрятать могут, раз знаю слишком много. Ставлю свою фирменную зажигалку против твоей зубочистки, что мой кабинет на прослушке.

– А бумага у меня на что? – усмехнулся Олег. – Не боись. Перед тем, как к тебе переться, я зашел к коменданту здания. Я уж помолчу про то, как я через него на местного главного особиста вышел, но уж когда вышел, заставил отключить аппаратуру не только у тебя в кабинете, но и в соседних, благо они пустые. Нет, они не отключили, разумеется, только вид сделали, но прослушивать разговор если и станут, то только на самом верху. А там сейчас не до меня и уж тем более не до тебя. Так что не волнуйся понапрасну, нервные клетки не восстанавливаются.

– Ну, раз ты говоришь, то так оно и есть, – съязвил Бегемот. – Ты у нас сейчас большая шишка, тебе лучше знать. Ладно, – он снова посерьезнел, – что дальше случилось?..

– ...Олег Захарович, вас ожидают! – Тамара Авдеевна выглядела как-то странно. Она выглядела человеком, внезапно ставшим свидетелем неприглядного скандала и разрываемым желанием поделиться сплетней, но по какой-то причине вынужденным молчать. – Там... там... пришел... ну...

Не сумев подобрать слово, она молча ткнула пальцем в дверь. Олег посмотрел на нее, приподняв бровь, но комментировать не стал. Если секретарша пустила кого-то в пустой кабинет, значит, у нее имелись веские основания. Впрочем, можно сразу догадаться, какие.

В кабинете у окна стоял человек и задумчиво глядел куда-то вниз – то ли на чахлые парковые деревья, покрытые молодой листвой, то ли на дерущихся на аллее воробьев, то ли еще на что-то столь же важное. Олег деликатно кашлянул.

– Добрый день. Чем могу быть полезен? Вы по какому делу?

Глупый вопрос. Да, похоже, что, как и обещал Шварцман, его нашли. Однако разговор нуждался в какой-то завязке.

Человек у окна обернулся. На фоне освещенного оконного проема Олег не мог разглядеть его лицо.

– Здравствуйте, – спокойно сказал пришелец. – Если я правильно понимаю, вы господин Кислицын Олег Захарович?

– Очевидно, раз вы у меня в кабинете, – Олег прошел к столу и со стуком прислонил дипломат к стенке шкафа. – Простите, с кем имею честь?..

– Сейчас официально у меня документы на имя Жака Вильямовича Петерсона. Но вы зовите меня Тилосом.

Незнакомец отошел от окна и тоже приблизился к столу. Теперь Олег смог разглядеть его физиономию. Ничего особенного. Невысокий, худощавый, немного скуластое лицо, глаза серые, волосы черные. Легкая спортивная куртка, молния полурасстегнута, открывая серую футболку, и простые черные брюки с кедами. В любой толпе таких семь из десяти.

– Вас предупредили о моем появлении?

– Да, предупредили. Лично Шварцман Павел Семенович. Здравствуйте, м-м... господин Тилос, – Олег настороженно взглянул на пришельца, пытаясь понять, как себя вести. – Садитесь пожалуйста, в ногах правды нет.

Он кивнул на гостевое кресло сбоку от стола.

– Спасибо, – гость сел. – Только без "господина", пожалуйста. Кстати, вы не возражаете, если я стану обращаться к вам не "господин Кислицын", а по имени-отчеству? Работать вместе нам долго, так что...

– Нет, что вы, не стану, – любезно ответил Олег. – Как вам удобнее.

Ладно, Шварцман даже до "вы" не снисходит. Олег выжидательно посмотрел на Тилоса (ну и имечко!) На нового шефа, тут же мысленно поправился он. Попробуем даже мысленно соблюдать субординацию. А то не ровен час проговоримся...

Новый шеф, прищурившись, посмотрел на него. Затем его лицо внезапно осветилось улыбкой.

– Ну что вы, Олег Захарович, какой я вам начальник! – сердце Олега екнуло. Мысли он читает, что ли? – Не пугайтесь, ваши мысли так явно отражаются у вас на лице, что любой младенец поймет. Как я вижу, Шварцман не слишком вдавался в детали, объясняя вашу новую миссию. Придется ввести вас в курс дела, а то вы, похоже, невесть чего ожидаете!

Гость опять улыбнулся.

– Дело в том, что я Хранитель, – Тилос приложил правую руку к левому плечу, и над ним засветилась полупрозрачная синяя сфера с золотым узором, напоминающим сетку микроскопических молний. – Наверное, вы уже слышали название раньше.

Олег медленно кивнул. Значит, те суперсекретные парни, о которых последние дни шепчется вся Мокола. Ну, или добрая половина ее. Что ж, следовало ожидать. Он, наверное, озлился бы на Шварцмана, сунувшего его прямо тигру в зубы, но что-то удерживало его эмоции.

Хранитель внимательно наблюдал за ним.

– Да, я вижу, что слышали. Вероятно, не в самом положительном контексте. Про то, что у нас по шесть ног, полые выдвижные клыки и тяга пить сырую кровь, вы уже в курсе? Не улыбайтесь, я дословно повторяю, что полчаса назад в вашей курилке рассказывали.

Олег вежливо поднял бровь. Улыбаться ему и без того не хотелось, а хотелось куда-нибудь исчезнуть. У него что, судьба в истории попадать? Сначала по башке попало, причем прямо от общаков, теперь вот Хранители привязались... Как хорошо было работать простым снабженцем!

– Расслабьтесь, Олег Захарович, – Тилос вяло помахал рукой. – Вы еще успеете убедиться, что работа с нами для карьеры куда полезнее, чем обычные интриги. А если не для карьеры, то для здоровья уж точно. По голове вас, по крайней мере, бить больше не станут.

Шарик над его плечом слегка мигнул и исчез.

– Как вас проинформировал господин начальник КНП, с сегодняшнего дня вы работаете со мной. Иногда также придется иметь дело и с другими Хранителями. Да, кстати, – Тилос стремительно поднялся из кресла, и, прежде чем Олег успел отреагировать, подошел к шкафу и поднял с пола дипломат. Движением фокусника он открыл запертую – теоретически – на ключ защелку и извлек из него узенькую черную коробку. Повертев в руках пару секунд, Хранитель сунул ее обратно и аккуратно поставил дипломат на место. – Касательно диктофона. Вы ведь должны отчитываться перед Шварцманом... как часто?

– Раз в неделю, – машинально ответил Олег, и тут же спохватился, мысленно обругав себя идиотом. Хранитель, однако, не выглядел ни рассерженным, ни даже удивленным.

– Раз в неделю, – задумчиво повторил он. – Ну что же, скажите спасибо, что не каждый день, с него бы сталось, – он не спеша продефилировал по комнате. – В общем, когда пойдете к нему в следующий раз, вернете эту штуку с моими наилучшими пожеланиями. И сообщите, что все необходимое он и так узнает. Понимаете, – Тилос доверительно наклонился к Олегу, – в общем, подделать запись для нас не составляет никакого труда. Другое дело, что Шварцман в курсе наших возможностей, так что незачем зря терять время и силы на глупые шпионские игры.

Хранитель подмигнул Олегу, и тот с трудом сдержал приступ почти истерического веселья. Ну и влип же я, ребята, подумал он. Как же мне в последнее время везет на неприятности! Сначала я стал герой, в одиночку напавший на террористов, а теперь вот оказался в роли песчинки между двумя жерновами. Интересно, что же за люди могут от Шварцмана как от мухи отмахнуться? А что, если Нарпреда уже не устраивает его нынешняя тайная полиция на пару со Службой Общественных Дел, и он решил завести альтернативу? Мне, правда, от того не легче. Не одни, так другие придушат где-нибудь в темном уголке, если чем-нибудь не устрою – а не устрою кого-нибудь я очень быстро. Правда, другое неясно – как они могут запись в диктофоне подделать? Я даже о теоретической такой возможности не слышал. Либо парень врет все напропалую, либо техника настолько секретная, что в случае чего головы мне точно не сносить. Угораздило же меня родиться в бандитском обществе...

– Не расстраивайтесь, не стоит, – напомнил о себе Тилос, – вы больше Шварцману неподвластны. Еще раз повторяю: вы в полной безопасности, и перспективы у вас вполне радужные.

Гость опять уселся в кресло, скрестив ноги и расслабленно бросив руки ладонями вверх на подлокотники. Читали мы о таких штучках, вяло подумалось Олегу. Открыто-закрытая поза, максимально дозволенная откровенность, и все такое. Как же, плавали – знаем...

– Собственно говоря, при желании – или его отсутствии – можете никак перед Шварцманом не отчитываться, – продолжил Хранитель. – Люди, которые с нами сотрудничают, гарантированы даже от насморка, если он каким-то боком относится к нашим делам. Для той же цели служит и волшебная карточка, вам выданная. Нам она не нужна, а вот вам может пригодиться. Но вернемся к делу.

Небрежным жестом Хранитель извлек то ли из-под куртки, то ли просто из воздуха тонкую картонную папку и аккуратно положил ее на стол.

– Здесь описано, что от вас потребуется в ближайшее время. Мы изучили отчеты вашего отдела за последние два месяца. У вас неплохо набита рука на составлении сводок и хорошая наблюдательность, так что вы продолжите заниматься практически тем же, что и раньше. Только уровень несколько иной: не Минтранс, а во всеростанийском масштабе. Ваша новая задача – сведение и обработка данных по грузообороту во всех отраслях народного хозяйства. Ну, и заодно выдача рекомендаций по оптимизации. Видите ли, мы пытаемся навести хоть какой-то порядок в управлении государством, но сами мы – специалисты в несколько другой области, так что ваша помощь окажется неоценимой.

– По всему народному хозяйству, значит, статистику собирать-обрабатывать? – поинтересовался Олег, чувствуя прорывающиеся в голосе язвительные нотки. – Отлично. Сколько людей мне дадут в подчинение? Пятьдесят? Сто? И даже машинное время в ВЦ выделят по потребности?

Тилос усмехнулся.

– Боюсь, в подчинении вы не получите никого. Вообще никого. И в ВЦ вам больше делать нечего. Вы работаете один, при моей поддержке, разумеется. Не смотрите на меня таким ошарашенным взглядом. С вашей биографией мы знакомы, с познаниями и навыками – тоже, так что сверх ваших возможностей выкладываться не потребуем. При необходимости вам даже помогут. Однако основной ваш инструмент – терминал нашей информационной системы, его смонтируют в ближайшее время. И морально привыкайте, что имеете возможность запросить любую статистическую информацию по своему профилю у произвольного ведомства. Даже у армии или Службы Общественной Безопасности. Кстати, вам предстоит переселиться в другой кабинет, если только вы не слишком привязаны к нынешнему. Не хотите переезжать – скажите мне, но желательно определиться до установки терминала, его перенос – не самое приятное занятие. Крайний срок завтра к полудню.

Хранитель задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Со вводной частью, пожалуй, все. Олег Захарович, у вас есть какие-то вопросы на посторонние темы, не связанные с вашими обязанностями? Сразу соглашусь, что изменения в вашей жизни случились весьма неожиданные, и у вас есть полное право на недовольство. Спрашивайте, не стесняйтесь, наказаний за спрос не предусмотрено. Если тема окажется неудачной, я просто не отвечу.

На несколько секунд в комнате воцарилось молчание. Олег отчаянно пытался разобраться в мешанине, царящей у него в голове. Он чувствовал, что должен выяснить что-то очень важное, но никак не мог понять, что именно. Наконец одна мысль пробила себе дорогу среди остальных.

– Скажите, а почему именно я? – с интересом произнес он. – Почему для такой ответственной работы вы выбрали именно меня, второго помощника младшего дворника? Вы ведь не можете не знать, что я – лишь доставала, который еще недавно снабжал шкафами и унитазами один-единственный комитет, а в последние месяцы с трудом справлялся с мелким, ничего не значащим отделом. А вы фактически сажаете меня на должность ведущего специалиста уровня... уровня директора департамента Канцелярии. Неужто никого более... м-м-м, квалифицированного не нашлось?

Хранитель внимательно посмотрел на него. Затем, словно что-то решив для себя, кивнул.

– Раз вы задали такой вопрос, мы в вас не ошиблись, – он криво усмехнулся. – Разумеется, все, что вы мне сказали, верно. И более квалифицированные в стране есть, и более опытные. Беда в том, что в подавляющем большинстве они нам не подходят. Все они занимают определенные посты, я бы сказал – синекуры, и никто не захочет расставаться с выгодной должностью ради напряженной работы. Да и не умеют они работать. Когда вы познакомитесь с общей картиной, увидите, насколько все погрязли в стереотипах и круговой поруке. Они знают, что от них ждет начальство, и подгоняют результаты нужным образом, когда осознанно, а когда и не очень. Нет, нам нужны люди вроде вас. Достаточно поднаторевшие в бюрократических играх, с одной стороны, но достаточно свободные и незакоснелые в своих взглядах – с другой. Не думайте, вы далеко не единственный чиновник с внезапно переменившейся судьбой.

– И не думаю! – буркнул Олег, польщенный и разочарованный одновременно. – Но все-таки, Тилос, кто вы такие, простите за прямоту? Почему раньше о вас никто не слышал? И почему появились именно сейчас?

– Всему свое время, Олег Захарович. Узнаете вы и кто мы, и что мы можем. Вот почему сейчас... Видите ли, экономика Ростании на грани краха.

– В смысле?

– В прямом. Начиная с неспособностью обеспечить себя продуктами. Продовольственная программа последних двух пятилеток с треском провалилась. Огромные средства, вкладываемые в Нечерноземье, потрачены впустую. Неэффективное народное хозяйство поглощают их, ничего не возвращая взамен. Производство зерна в стране не растет, а кое-где даже падает – в отличие от населения. Та же картина с мясом, молочными продуктами и так далее. Последние четверть века значительная доля продовольствия ввозится из-за рубежа, на что тратится масса валюты. Товары народного потребления, презрительно называемые ширпотребом, также импортируются. Сапоги на "манной каше", капроновые чулки, мебельные стенки, видеомагнитофоны – все оттуда. А реалы, между тем, не растут на деревьях, их приходится зарабатывать, продавая в Сахару сырую нефть, которая неуклонно дешевеет. Нехватка валюты в стране острая, а кредиты южные банки давать почти перестали. Есть шанс, что в ближайшие пару лет Ростания окажется полным банкротом. Вот такая печальная общая картина, Олег Захарович.

Мысли Олега вновь галопом метнулись в самых разных направлениях. О подобных вещах не полагается говорить с первыми встречными! О них упоминают шепотом, с оглядкой, а не вскользь в случайном разговоре. Или таинственные Хранители действительно не боятся ни СОД, ни Канцелярии?

– И... чем я могу помочь? – наконец осведомился он.

– Честной работой. Одна из основных проблем в ростанийской экономике – чудовищная неэффективность всех ее отраслей. Ваша работа позволит оптимизировать работу транспорта в стране. Не только ваша, разумеется, к теме привлечено еще шестеро специалистов в разных городах страны. В последних своих отчетах вы не раз указывали на очевидные промахи в организации грузоперевозок – вот и продолжайте в том же духе. Больше ничего от вас и не требуется.

Хранитель упруго поднялся и сладко потянулся.

– Ну, мне пора. Приятно было пообщаться. Сегодня передавайте дела человеку по своему выбору, а с завтрашнего дня – новая работа. Да, вот еще что.

Он шагнул вперед и склонился над Олегом, положив руку ему на плечо и впившись в лицо внезапно стальным взглядом.

– Если вы заметите какие-то странности в маршрутах грузовиков или перемещении грузов... Я имею в виду, странности, которые не объяснить простым головотяпством или безответственностью – заносите их в отдельные отчеты. Хорошо?

– Зачем? – Олег подавил желание отпрянуть назад, насколько позволяла спинка кресла.

– Затем, – Хранитель выпустил его и отступил, – что в последнее время из-за рубежа ввозится большое количество наркотиков, транитина в первую очередь. И есть предположения, что по стране он распространяется именно легким грузовым транспортом. Нам нужно отслеживать такие перевозки, чтобы рубить их на корню. Ваша работа может спасти жизнь и здоровье многим и многим, Олег Захарович. Пожалуйста, отнеситесь к ней ответственно. До свидания.

Он резко повернулся и вышел из кабинета, оставив Олега с отвисшей челюстью. Привычный мир рушился вокруг прямо на глазах. Наркотики? Одно дело перед Прохорцевым многозначительность изображать, и совсем другое – работать по ним специально. Он что, в конце концов, следователь прокуратуры?

Ты кнопарь, напомнил ему ехидный внутренний голос. К Шварцману в Канцелярию тебя никто за уши не тащил. А раз пришел, будь любезен расхлебывать последствия.

Интересно, когда тот Тилос рассуждал о полной безопасности, включала ли она защиту от бандитов?..

– ...И вот уже два дня я копаюсь циферках, – Олег скривился. – То же, что и раньше, только циферок во много-много раз больше.

– И как результаты? – с интересом осведомился Бирон. – Нашел что-нибудь по наркотикам?

– Да хрен там! Они ж мне данные вообще непонятно как сваливают, я пока в общей системе разобраться не могу. И терминал их... хорошая, конечно, штука, голосом управлять можно, только я еще не привык. Он, кажется, не только на голос реагирует, а еще и на... настроение, что ли. Не знаю, не спрашивай пока.

– Ну, а все-таки?

– Не спрашивай. Хотя, знаешь, кое-что я уже успел понять. Только, Пашка, языком пока не трепись, ладно? У меня все еще нет в голове полной картинки, но даже того, что успел разглядеть, вполне хватает. Тот Тилос прав. Думаешь, очереди за сахаром и прочим, – он кивнул на окно, – случайность? Временная трудность, которую подстроили спекулянты-саботажники, как любит говорить Треморов по ящику? Ха! Если все так пойдет и дальше, через год-другой введут карточки на продукты, а потом начнется самый настоящий голод. Дефицит поголовный, а еще и воруют все кто ни попадя. Ниточки же, за которые ворье дергают, идут прямо туда!

Олег многозначительно ткнул пальцем вверх.

– Но, по большому счету, я другого не понимаю. Кто такие Хранители? Я в упор не верю, что Председатель мог решиться на такое глобальное разгребание дерьма. Да и техника у них...

– Не бери в голову, – после некоторой паузы заметил Павел. – Ну, кем они могут оказаться, сам подумай? Пусть даже шпионы, на Сахару работают. Не понравилась, например, тамошним шоколадным богатеньким дядям перспектива столкнуться с голодными бунтами в стране с биологическим оружием. Уж очень больной вопрос для них, прости за каламбур, – он усмехнулся. – Вот они и решили надавить на нашего дорогого Народного Председателя, чтобы проблему заранее предотвратить. Как тебе версия? Кстати, ты точно уверен, что нас не прослушивают? А то мне на перевоспитание в расцвете своей карьеры совсем неохота отправляться.

– Не беспокойся за карьеру, – Олег рассеянно похлопал себя по карману, – если что, прикрою. Только не проходит твоя версия с Сахарой. Слишком уж дальновидными у тебя сахариты выглядят. Политика у них по другому, чем у нас, устроена, а вот мозги варят немногим лучше. Пашка...

– Ну?

– Давно тебя спросить хотел. Почему ты осенью именно меня Прохорцеву порекомендовал? Сам почему в стороне остался? Мог ведь пристроиться куда лучше, ты же в Канцелярии свой, все ходы и выходы знаешь. А?

– Свой...

Бирон подпер кулаком подбородок и внимательно посмотрел на Олега.

– Дурак ты, Олежка, – резюмировал он наконец. – Вроде и умный, а дурак. Или просто наивный такой. Ты единственный из всех, кто на полном серьезе о моем пятом пункте не помнит. Не прикидываешься, а на самом деле не помнишь. Я немец, родной ты мой. Шваб. Пусть полезный, пусть свой, но немец. И о том мне никогда забыть не дают. Чудо, что я вообще в Канцелярии работаю. Должности референта для меня и то слишком много, как кое-кто за спиной шипит. На ней я до старости доживу, с нее и на пенсию уйду. Если раньше не уйдут, конечно.

Олег поежился.

– Извини, – он неуверенно потер лоб. – Действительно, все время забываю... о проблеме.

– Да нет никаких особых проблем, – пожал плечами школьный товарищ. – Просто мне удивительно. Ты же у нас сам ушлый, как сто немцев, в любую дыру без мыла пролезешь, да еще и везунчик. Но кое-в чем словно дитё наивен. Ладно, проехали. Слушай, рабочий день уже кончился. Есть идея. Помнишь ту пивнушку на Стариковской?..


– Слыхал про Федьку?

– Про рыжего, что ли? Нет, вроде. А что с ним?

– Ну, ты совсем от жизни отстал! Помнишь, он младшим экономистом у Делеваги работал? Ну? Так вот, повысили его.

– Свистишь, причем малохудожественно! Да он по жизни пофигист полный! Я сам слышал, он как-то по пьяни распинался, что ему карьера до лампочки, главное – жить так, как нравится... Помнится, рассказывали, он однажды самого Делевагу по матушке послал, когда тот сверхурочно работать заставлял. Может, и не врали.

– Уж и не знаю, кого и куда он посылал, я с ним так близко не знаком. Да только повысили его, точно говорю. Сегодня утром. То ли в замы начглавка, то ли вообще куратором. В общем, из грязи на самый верх. Да ты что, точно не слышал, что ли? Наверное, ты один такой остался, тетеря!..

– Сам тетеря! И что, он теперь у нас самый главный, что ли? Ха! Пойти, что ли, напомнить, как мы с ним водяру хлестали... Вдруг он и меня за собой подтянет? А что, надо же ему кого-то из своих под рукой иметь. Не, ну ты точно врешь! Чего вдруг взяли да повысили? Своих мало, повышать?

– Да хрен его знает, чего повысили. Да только правду говорю, зуб даю! В отдельный кабинет посадили, уже и табличку привинтили. Чудная такая, имя-отчество золотом идет, а рядом такой маленький сине-желтый шарик вращается. Не, ну натурально вращается, как в телевизоре.

– Блин, задолбал ты меня сказками кормить! Шарик на табличке вращается! Вон, Франк пошел, иди, ему рассказывай. Он у нас всему верит, авось и твой шарик схавает. А мне пора, шеф у меня и так косится, что на перекуры часто выхожу. Мне отчет сегодня закончить надо.

– Ну и не верь, больно надо! Сам сходи на третий этаж, если не веришь. В конце коридора, где главбух недавно сидела, когда ее кабинет ремонтировали. Хочешь, на щелобан поспорим, что не вру?

– Не стану я с тобой спорить. Не, на щелобан не хочу. Давай так – если врешь, платишь сегодня в столовке за мой обед. Не врешь – я за твой плачу.

– Заметано! Бабки приготовь сразу, я сегодня голодный, так что возьму биточков тройную порцию. Как раз мяса на одну нормальную котлету наберется. Но странно оно. Федька же чудной. Все вечером в пивнушку идут, а он в библиотеку топает. Учебники какие-то читает, учится где-то заочно. Даже напиться как следует не может, пузырь на троих раздавит – и уже "все, все, мне хватит!.." Эх, нет, чтобы меня так повысить!..

– Ну, тогда точно – прощай, наш главк, прощай! Не, ну серьезно – что, вот так взяли и повысили? Да не бывает так, даже если папаша министр.

– Ну, может, он внебрачный сын Треморова... Ух, чего-то меня сегодня заносит. Ладно, мне тоже пора. Про обед не забудь – я в полвторого очередь займу, не опаздывай. Тебе платить, не забыл?


– Доброе утро, Григорий Михайлович! Как спалось сегодня?

– Доброе утро, Шамир Вильямович. Спалось хорошо, только кошмарики мучили.

– Вот как? И что же снилось?

– Работа, как всегда. Составы, что без причины задерживаются, вагоны, что без следа пропадают... все такое. Ух... Хоть валерьянку пить начинай!

– Бывает... Гриша... ничего, если я по старой памяти так? Гриша, ты бы послушал моего совета. Я на железных дорогах скоро сорок лет как работаю, а ты сколько? Два года? Два с половиной? Молод ты еще, дела не понимаешь. И еще долго не поймешь. Не изводи себя по пустякам – язву заработаешь, а то и рак. И кто тебя вспомнит?

– Да так оно, Шамир Вильямович. Только не могу я расслабиться. Язва – не язва, ее-то они вылечат, а вот коли косяков по неопытности напорю? Не могу же я каждый раз к вам за советом бегать!

– И не надо. Тебя, Гриша, не начальником назначили. Полевская железная дорога из-под меня еще не скоро уйдет. И головная боль, она моя по большей части. А ты лучше вникай в дело, спокойно, не торопясь. Больше пользы выйдет, чем от суеты беспорядочной.

– Не начальником... Хотел бы я сам знать, кем меня назначили! Думай, говорят, размышляй, как дело улучшить можно. На начальство внимания не обращай, если что – чуть ли не министром командовать можешь. А зачем? И как? К кому ни сунешься с вопросом – все кривятся, точно лимон съели, сквозь зубы что-то цедят, а толку никакого. Словно и не отвечали. Вы вот только и относитесь по-человечески.

– Привыкай, Гришенька, привыкай. Мне что, я через годик-другой на пенсию выйду, по возрасту. Даже если и переведут куда, мне уже не так обидно. А вот замы у меня молодые, с надеждами, оба на мое кресло целят, оба его уже своим считают. А тут ты вылезаешь неизвестно откуда и неизвестно как, глядь, и окажешься на моем посту безо всякой очереди. Что они о тебе думать должны, как относиться? То-то же. Ты к ним подойди по-человечески, глядишь, и оттают.

– Ох... Подойдешь по-человечески, кажется, когда волками смотрят. Еще терминал ихний, никак не привыкну...

– Какой еще терминал?

– Ну, поставили мне железный ящик в кабинет. Сказали – терминал называется. Как работать, показали, да только я все время путаюсь. Вроде и несложно, а не выходит, как надо.

– И что же, Гриша, тот терминал делает? На ленте печатает, как у нас в вычислительном центре?

– Ну, и на ленте при нужде может. Только там совсем по-другому, чем с вычислителями. Голосом спрашивать можно или на клавиатуре вопросы по-человечески набирать, не на перфокартах дырки бить. С перфокартами я бы совсем пропал, и в институте-то не освоил. А тут все просто. Можно вот любой состав или даже вагон найти, узнать, где и куда идет, в какой тупик загнали...

– Ну так оно же хорошо? Или нет? А чего тогда кошмары снятся про вагоны пропавшие?

– А толку-то! Вагон по документам одним номером проходит, а потом под совсем другим обнаруживается. Вон, буквально вчера три цистерны со спиртом случайно нашел – числились под кодом, под каким мазут возят. То ли специально кто код перебил, то ли просто перепутали – поди узнай.

– Постой, постой! Какие три цистерны? Не те ли, что на оптомеханическом неделю дождаться не могут? Ну, молодец, Гришка! Мне директор завода уже всю плешь проел – саботажник, кричит, техпроцесс срываешь! Ищи, мол, или я в министерство ваше жаловаться стану! А ты, значит, нашел? Ну, молодчага! И еще куксишься тут. Ну, побежал я к себе, обрадую человека. Давай, не кисни. Еще научишься всему. Главное – голова на плечах есть. Зайду я потом к тебе, полюбуюсь на тот терминал, диво дивное. Ох, и покажем мы всяким ворюгам кузькину мать, ох, и покажем! Да, и еще вот что. Вижу, что непривычно, да только на людях я к тебе по имени-отчеству обращаться стану. Авторитет начальства поддерживать всегда нужно. Ну, бывай, парень. Свидимся сегодня еще.

– ...здравствуйте, Григорий Михалович!

– ...здравствуйте, Григорий Михалович!

– ...доброго вам утречка, Григорий Михалыч! Как здоровьичко?


– Доброе утро. Моя фамилия Троха, я...

– Здравствуйте-здравствуйте, Вадим Янович, а мы вас уже ждем. Вахтер с проходной звонил, вы уж простите старого балбеса, что на территорию не пускал. Он хороший дед, да только без понимания. Я ему выговор уже объявила, чтобы запомнил начальство в лицо. Да мы как-то не ждали, что вы на трамвае приедете, вот он и растерялся. Вот, проходите, у нас уже и стол накрыт...

– А вы, собственно...

– Да меня Аллой зовут. Ну, для всех прочих, конечно, я Алла Владимировна, Грубина моя фамилия, ну да нам можно и без формальностей, правда, Вадим? Я ведущий экономист. Директора вдруг срочно на совещание в министерство вызвали, но мы обойдемся и без нашего противного старикашки, правда? Прошу к столу, прошу, прошу!..

– Погодите, Алла Владимировна, со столом. Я сюда не просто так приехал. Давайте сначала с делами...

– Да никуда они не денутся, дела, Вадим... Янович. Давайте уж перекусим сначала. Вот и коньячок мы откупорили! Вы ведь с производством приехали знакомиться, правда? С людьми? Ну как же, начальство, оно всегда должно подчиненных в лицо знать, все правильно. Вот и познакомимся заодно!

– Подождет коньячок. Вы, Алла Владимировна, девушка красоты невыразимой, и в другой раз я бы с удовольствием с вами за столом познакомился. Да только, боюсь, вопросики у меня неприятные, колбаса в горло не полезет с такими вопросиками. Да и не начальство я вам в прямом смысле, и с людьми знакомиться мне надобности нет. О подчиненных пусть директор Пищеторга волнуется, меня другое занимает. Так что давайте-ка мы для начала не в банкетный зал отправимся, а в каком-нибудь кабинете уединимся. На пару с документами.

– Что... что вы такое говорите, Вадим Янович! Да неужто у нас недостача какая выявилась? Наш мясокомбинат всегда в числе передовых числился, премии за перевыполнение получал.

– И перевыполнение тоже обсудим. Вы, госпожа Грубина, уверены, что директор ваш на совещании? Что-то я ни о чем таком не слышал. Может, перепутали вы, не сегодня совещание, а завтра? И господин Опрелов еще не успел в Моколу выехать? Боюсь, не похожи вы на человека, который в состоянии на вопросы по существу отвечать.

– Я... я могу поискать... позвонить... но он может рассердиться... ой, что я говорю!.. Может, пока все же к столу?

– Не надо к столу, Алла Владимировна. Я не ревизор, которого шматом колбасы и бутылкой коньяку купить можно. И не младший следователь, которого можно начальством запугать. Здесь, как я понимаю, директорский кабинет? Вот я в приемной и подожду, пока вы Опрелова разыскиваете. И упомяните невзначай, что есть у него хороший шанс под суд пойти за приписки и воровство. Надеюсь, это его гнев утихомирит.


06.04.1582, пятница


– Читай, – Треморов раздраженно толкнул по столу лист плотной, чуть желтоватой бумаги. Дровосеков подхватил его на лету.

– Его превосходительству Народному Председателю Народной Республики Ростания господину Тре...

– Про себя читай! – рявкнул Народный Председатель. – Или думаешь, что я сам не умею?

– Да, шеф! – директор Управления Общественных Дел вытянулся в гостевом кресле, словно намеревался вскочить по стойке смирно. – То есть нет, шеф! Я...

– Читай... – процедил Треморов. – Про себя. И быстро.

Дуболом углубился в чтение. Преодолевая зудящее нетерпение, Нарпред смотрел на него, поигрывая желваками и представляя, как здорово было бы заехать ему по лысине чем-нибудь тяжелым. Массивной пустой чернильницей, например, которая за каким-то хреном уже много лет стояла на столе. Дурак он. Патентованный. Впрочем, затем и держим. Выполнит свое дело – подумаем, кем заменить, на сей раз навсегда. Вот только проклятые Хранители спутали все планы, и теперь будущее стало еще более туманным. Пока его придется оставить.

– Совсем черножопые обнаглели, шеф! – директор УОД наконец оторвал взгляд от ноты. – Вконец обнаглели! Они бы еще мне прямо указали, кого выпускать! "Противозаконно удерживаемые узники совести" – да я бы их всех...

– Уймись! – коротко приказал Нарпред. – И без тебя тошно. Что предлагаешь?

– Послать на х...й! – с готовностью предложил Дровосеков. – Не, ну не так буквально, у спецов Иванова язык подвешен, пусть и сочиняют. Вмешательство там во внутренние дела, то-сё...

– Дурак.

Народный Председатель поднялся со своего кресла и принялся нервно шагать по кабинету, с яростью топча ни в чем не повинный ковер.

– Помнишь доклад, который мне на прошлой неделе передал? Отчет твоего агента в Маронго?

– О разговоре банкиров? Да, шеф. Помню.

– Шварцман подтвердил своими источниками. Нам и в самом деле собираются перекрывать кислород. Пока только обсуждают по углам, но все может измениться в любой момент. А у нас спецы Смитсона плохой урожай прогнозируют второй год подряд! Если не дадут очередной транш продовольственного кредита, да еще и откажутся от расширения нефтяного контракта, уже к осени в северных городах жрать нечего станет. В особенности в Каменном Поясе и дальше на восток. Твои внутренние войска сумеют сдержать голодные бунты двухсот миллионов человек?

– Ну, надо подумать... – Дровосеков задумчиво поднял глаза к потолку. – Если отмобилизовать дивизии, которые сейчас с половинным штатом, да еще и вояк Тропинкина привлечь, можно справиться. Да точно справимся, делов-то!

– Идиот! – рявкнул Треморов, уже не сдерживаясь. – Бестолочь! Дебил, башкой о стенку ушибленный!

Он ухватил директора УОД за лацканы кителя, выдернул из кресла и с наслаждением принялся трясти. Ох, чернильницей бы его по башке!.. Дровосеков не сопротивлялся, и его зубы дробно стучали в такт встряхиваниям. Слегка успокоившись, Народный Председатель оттолкнул его, так что Дуболом неловко упал на ковер, и остановился, переводя дух.

– Встань, – наконец сказал он уже спокойно. – Сядь на место.

И он сам вернулся на место, чувствуя, что вспышка ярости помогла сбросить напряжение и очистить ум от ненужных эмоций. Дровосеков с готовностью вскочил и снова сел в кресло. Привычный к таким встряскам, он, кажется, даже душевного равновесия не утратил. Тупой как пробка. Песик ты мой верный, послужи пока что как умеешь. Вот ведь незадача: и тупые вроде Дуболома опасны из-за своей бездумной исполнительности, и умные типа Шварцмана опасны ничуть не менее. Никому верить нельзя, кроме себя самого. Да и себе-то не всегда можно...

– С голодными. Бунтами. Мы. Не справимся, – раздельно и отчетливо произнес Треморов, чтобы вбить каждое слово в башку директора УОД. – Войска, если мы их пошлем, тоже взбунтуются. И аналитики и у тебя, и у Шварцмана, и даже у самого Тропинкина едины: армия ненадежна, да и внутренние войска немногим лучше. Мы не можем дать народу поводов для бунта. Спокойствие следует сохранить любой ценой. Сдохнуть, но сохранить. Понял?

– Ну... – Дуболом почесал в затылке. – Понял, чего ж не понять. И что делать, шеф? С кредитом?

– Кредит не твоего ума дела. Комитет зарубежных связей уже озадачен. У ребят Иванова, как ты верно сказал, язык подвешен, они не зря свои зарплаты получают. Твое дело – с диссидентами разобраться. Работать станешь на пару со Шварцманом, он уже получил указания.

– Выпускать, что ли? А негры ж еще и на Юг отпускать требуют.

– Требуют. А когда наши горластые туда свалят, начнут про нас нести такое, что возмущенная сахарская общественность точно потребует ввести санкции. И тогда выйдет, что хрен редьки не слаще.

– И что делать, шеф?

– А ты сам придумаешь, – ласково сказал Народный Председатель. – У тебя голова для чего? Чтобы в нее есть, и только? Я тебя зачем вообще держу? Думай, Петя, думай. Потянуть время месяц-другой еще можно, но не дольше. Выпускать придется, хотя бы некоторых. И эмиграцию облегчать – тоже. А вот самые активные уехать туда не должны. Как – сам думай, для того кучу дармоедов в пятом департаменте и держишь. Вопросы есть?

– А Хранители?

– Они же ясно сказали – не намерены вмешиваться в политику! Хотели бы про болтунов поговорить, заявили бы явно.

– Но они...

– Свободен! – отрезал Треморов.

Дровосеков внимательно посмотрел на хозяина страны, и тому вдруг показалось, что в его глазах мелькнуло необычное выражение. Проблеск ума? Нет, все-таки померещилось.

– Да, шеф! – отрапортовал директор УОД, вскакивая. – Сделаем, шеф. В лучшем виде!

– Вот и иди, делай.

Когда за Дровосековым закрылась дверь, Треморов какое-то время сидел, уставившись в пасторальный пейзаж на стене, и постукивал пальцами по столу, немузыкально насвистывая. Нет, все верно. Приказ отдан однозначно, но так, что в случае чего не придраться. Если что, дурак Дуболом неправильно понял и перестарался.

Внезапная вспышка ослепительной ярости заставила его с размаху врезать кулаком по столу. Б...ть! Да кто бы мог подумать еще месяц назад, что он, всесильный и единовластный Народный Председатель, начнет бояться говорить прямо! Даже мысли такой прийти в голову не могло. А сейчас – вот, пожалуйста!

Треморов тряхнул головой. Вспышка ярости, смешанной с приступом панического страха, прошла так же мгновенно, как и возникла. Определенно, с нервами следует что-то делать. Он достал таблетку из ящика стола, налил из графина воды и запил.

– Кто там следующий? – нажав кнопку, хрипло произнес он в решетку интеркома. – Давай его сюда.


11.04.1582, среда


– Поздравляю с очередным покушением.

Хранитель Тилос стоял, прислонившись плечом к стене, и рассматривал что-то за окном. За две недели знакомства Олег так и не понял, как к нему относиться. Иногда Хранитель казался ему давним другом, которому не страшно довериться даже в самых жутких своих тайнах, все понимающим и прощающим. Но чаще он выглядел настолько снисходительно-высокомерным, что Олегу хотелось убраться от него как можно дальше. Например, на Камчатку. Нет, лучше на Австралы, там все-таки потеплее, да и креветки водятся. В любом случае Хранитель обожал изъясняться загадками и шарадами, как сейчас, например.

– Вы о чем?

Олег вяло тыкал в клавиши терминала, пытаясь понять, как можно везти десять тонн груза семью грузовиками на расстояние в полсотни километров в течении недели. Пусть даже дороги грунтовые, все равно явная лажа. Разве что водилы беспробудно квасили всю неделю. А если расход бензина проверить? Теплый и пропитанный запахами зелени апрельский воздух, втекающий через настежь распахнутое окно, отнюдь не располагал к умственной работе.

– Колесный грузовик сегодня утром на перекрестке. Тот, что чуть ноги вам не отдавил. Белый молочный фургон. Помните?

Олег оторвался от экрана и изумленно посмотрел на Тилоса.

– Покушение? На меня? С чего бы вдруг? Я же даже толком в курс дела вникнуть не успел. Да ведь сам Шварцман пообещал, что еще за первое покушение прижмет кого надо!

– Знаете, Олег, – собеседник грустно покачал головой, – быть начальником Канцелярии Народного Председателя не слишком-то легко. Шварцман хоть и влиятельная, но не единственная сила в государстве, и даже такую диспозицию ему сложно удерживать. Так что не слишком-то надейтесь на его защиту. Да и я ведь, кажется, объяснял, что не он вас выбрал, а мы сами указали, кто нам нужен.

– Угу, – откликнулся Олег, – решили что национальный герой и борец с террористами как нельзя лучше подходит для вас. А кто все-таки покушался?

– Зачем вам знать? – Тилос меланхолично поднял бровь. – Меньше знаешь, крепче спишь. Главное, что вы очень вовремя споткнулись и не успели сунуться под колеса. Впрочем, могу объяснить в общих чертах. Сработал один из ваших старых февральских отчетов. Вы, сами того не зная, вскрыли одну из транспортных цепочек поставки наркотиков. Оперативный отдел Канцелярии ее обрезал, но кто-то слил о вас информацию на сторону. Вероятно, нынешнее покушение совершено сотрудниками СОД, замешанными в наркотранзите. Они еще не осознали, что означает наша защита, и решили одновременно отомстить и ликвидировать потенциальную угрозу. Фургоном управлял недавно выпущенный уголовник, сейчас мы прослеживаем его связи.

– Ничего себе... – Олег поежился. – Поработаю я, значит, на вас, разгребу кучу дерьма, а потом меня в темной подворотне... того, и я становлюсь дважды национальным героем. Посмертно. Веселенькая перспектива.

– Нет никакой перспективы. Сегодня-завтра мы намерены устроить показательную экзекуцию. Вы не первый из наших экспертов, на которого покушаются таким образом, и наше терпение лопнуло. Господин Дровосеков не может или не хочет контролировать своих костоломов, да и господин Шварцман немногим лучше. Мы тряхнем оба ведомства так, что мало им не покажется.

– А помимо них?

– А помимо них у меня для вас подарок. Вот, возьмите, – Тилос подошел к столу и протянул Олегу вороненую бляшку на длинной цепочке. – Ваш личный оберег.

– Оберег? – Олег повертел диск в руках. С обеих сторон он казался абсолютно гладким. Несмотря на характерный металлический отблеск веса и холода стали в нем не чувствовалось. – На бронежилет не тянет, да и не спасет бронежилет от очередного грузовика. Даже от разрядника не прикроет... – Он вопросительно посмотрел на Хранителя.

– Не беспокойтесь, Олег Захарович, – Тилос опять вернулся на свое излюбленное место у окна. – Эта штука прикроет вас и от грузовика, и от разрядника, и даже от взрыва, пусть и не слишком сильного. Защита не абсолютная, но все же лучше, чем прежняя полулонжа. Называется данная разновидность "персональным стражем", "пээс" на нашем жаргоне, и носить ее можно хоть на шее – видите цепочку? Впрочем, место ношения значения не имеет. Пээс может принимать любую форму: и серьги в ухо, и кольца в нос... Вообще-то он изначально рассчитан на форму электронных часов-браслета. Соответственно, обладает полным набором функций, связанных со временем – ну, там календарь, будильник, таймер... собственно часы... еще что-то забыл, наверное. В общем, пользуйтесь.

– И как сделать его часами? – поинтересовался Олег, осторожно рассматривая бляшку под разными углами. На ней не замечалось и намека на кнопки или рычажки.

– Мысленно. Не только вы изучали наш терминал – он тоже изучал вас. Вот сейчас и проверим, насколько далеко зашел процесс адаптации. Просто посмотрите на пээс и мысленно произнесите "стань часами".

Олег пристально уставился на бляшку, и вдруг ее очертания замерцали и заструились. Через секунду у него на ладони лежал обычный безразмерный часовой браслет. На его верхней пластинке помигивали цифры. Олег машинально взглянул на свои наручные часы.

– Спешат ваши часики, – заметил он, пытаясь справиться с удивлением.

– Наоборот, Олег Захарович, ваши отстают. У нас все точно, как в кассе, – Хранитель уже вернулся к окну и снова что-то пристально рассматривал снаружи. – Поэкспериментируйте с ними. Образы большинства мелких предметов, вроде часов, в нем уже заложены, но если вам захочется чего-то оригинального, просто скажите про себя "превратись в это". Не беспокойтесь, испортить пээс таким образом нельзя, как максимум он откажется превращаться. Потерять его, кстати, тоже невозможно. Теперь он станет предупреждать вас о любой опасности, но довольно своеобразно. Сейчас проведем полевое испытание. Подойдите к окну, пожалуйста.

Хранитель отступил в простенок, освобождая Олегу место.

Заинтригованный Олег, надевая браслет на руку, подошел к окну. В тот момент, когда он оперся на подоконник, что-то словно дернуло его вниз. Олег ничком повалился на пол, и тут же громко звякнуло и стукнуло, и его осыпало мелкой штукатурной пылью. В стене там, где только что находилась его голова, образовалась большая дыра. Олег лежал на полу и хватал ртом воздух.

– Не ушиблись? – Хранитель заботливо наклонился над ним. – Не пугайтесь, стрелял не настоящий снайпер, просто тест системы. Давайте руку.

Злой как собака, Олег медленно поднялся с пола, отряхивая соринки с костюма. Интересно, когда в последний раз у меня пол мыли, мрачно подумал он. Или нет, мне теперь от уборщиц тоже шарахаться надо, вдруг у одной их них пылесос замаскированным пулеметом окажется. Вот свалились хреновы Хранители на мою несчастную голову! И как я дырку в стене коменданту теперь объясню? Хорошо хоть окно открыто, а то еще и лопнувшее стекло менять пришлось бы...

К его удивлению, со стеной уже все исправилось само собой. Хранитель приложил ладонь к стене, а когда убрал, на штукатурке не осталось никаких следов, намекающих на пулю. Пошатываясь, Олег добрел до своего стола и плюхнулся в кресло, содрав браслет с руки. Хранитель наблюдал за ним, на его губах плавала тонкая полуулыбка. Казалось, он наслаждается своей ролью гида.

– Одна просьба: не надо никому рассказывать о пээсе. И в первую очередь – вашему то ли бывшему, то ли нынешнему начальству. Я имею в виду Шварцмана и его людей. Не спрашивайте, почему. Просто не говорите. Ладно?

Олег молча кивнул, все еще переваривая случившееся.

– Кстати, Олег Захарович, – продолжил Тилос как ни в чем не бывало, – пээс – штука многоцелевая. Он одновременно служит и добавочным устройством к вашему терминалу. – Таким тоном бывалый студент мог бы наставлять своего неопытного собрата-первокурсника в искусстве сдирать со шпоры на экзамене. – Для начала научитесь двигать курсор по тексту усилием мысли. Когда попривыкнете, я вам еще кое-что расскажу, поинтереснее.

Некоторое время Олег молча крутил в руках пээс. Когда он наконец поднял голову и взглянул на Хранителя, его взгляд казался почти затравленным.

– Я не сильно разбираюсь в новейших технологиях, – медленно проговорил он. – В популярных журналах пишут не слишком-то много, да и те в последнее время я нечасто читаю. Но я твердо уверен – люди до таких технологий еще не дошли. Хранители же... Кто вы?

– Много будете знать, Олег Захарович, скоро состаритесь, – улыбнулся Тилос. – Или, как любят переиначивать некоторые, быстро состарят. Потерпите, недолго осталось. А мне пора.

И Хранитель взял да и вышел из кабинета, этакий сукин сын!


Тот же день


По слухам, Народный Председатель был не в духе с самого утра. Впрочем, в последнее время такое состояние вошло у него в привычку. Он беспричинно шпынял секретаршу, старающуюся не попадаться ему на глаза без веских на то оснований, последними словами обругал ни в чем не повинную официантку, принесшую якобы остывший кофе с бутербродами, а по телефону разговаривал не иначе, чем междометиями. Шварцман, в приемной нервно меряющий шагами дорогой шемаханский ковер, не замечая остающихся за ним грязных следов, то и дело постреливал глазами в сторону выхода, как бы прикидывая, не лучше ли потихоньку убраться восвояси. Впрочем, явиться шеф приказал лично, а ослушаться такого приказа и проигнорировать назначенную встречу с Треморовым мог только самоубийца. Или Хранитель.

При мысли о Хранителях начальник Канцелярии вздрогнул и слегка ускорил шаги. В нем мало осталось от того самоуверенного дородно-представительного мужчины, каким он выглядел еще месяц назад. Начальник Канцелярии постарел, осунулся, приобрел некоторую суетливость движений. Обслуга Народного Председателя, хоть и выученная держать язык за зубами, втихомолку обсуждала между собой, как изменились в последнее время их шефы. Никто ничего толком не знал, но большинство сходилось на том, что зашатались еще недавно такие прочные кресла. То ли прошлогодние студенческие волнения оказались лишь проявлениями чего-то более серьезного, то ли объявился могущественный соперник в подковерной грызне за власть – неизвестно. Но высшее руководство Народной Республики Ростания уже не так, как раньше, походило на людей, распоряжающихся судьбами половины мира.

На столе секретарши требовательно звякнул переговорник.

– Шварцман здесь? – хрипло осведомился голос Треморова.

– Да, Александр Владиславович, – мгновенно откликнулась секретарша. – Пригласить?

– Давай, – пробурчал динамик и с громким шипом отключился. Менять систему-то пора, подумал Шварцман, и тут же подавил нервный смешок, вспомнив о судьбе несчастного водопроводчика. Он взялся за ручку двери хозяйского кабинета и, глубоко вздохнув, как перед прыжком в воду, потянул ее на себя.

– Ну? – выплюнул Народный Председатель, даже не дав ему толком переступить порог. – Что выяснил?

Шварцман осторожно прикрыл за собой дверь. Такое начало разговора не предвещало ни хорошего, ни даже плохого. Оно обещало бурю. Шторм. Тропический ураган из тех, что ломали пополам даже могучие сахарские авианосцы. И если уж попадаешь в такой шторм, то вопрос исключительно в том, как выйти из него живым – пусть без руля, машин, со снесенными палубными надстройкам, но – живым. Ладно, подумалось про себя Шварцману с какой-то даже меланхолией, что будет, то будет. Была не была, тут же услужливо подсказала память продолжение песенки. Что будет, то будет, такие дела. И покруче случалось шторма переносить.

– Плохи наши дела, шеф, – он аккуратно опустился на вертящийся на одной ноге стул-полукресло. – Словно за призраками охотимся.

– А конкретнее? – Председатель в упор уставился на него. – И оставь аллегории в стороне. Что раскопал? Только поживее, и без своих театральных приемчиков. Для секретарш их прибереги, приемчики. Ну?

Шварцман вздохнул, и на его лице появилось страдальческое выражение.

– Не изыски, шеф. Буквально. Понимаете, все Хранители, с которыми нам пришлось иметь дело...

– Со сколькими? – перебил его Председатель. – Со сколькими мы имели дело? Я уже запутался в рожах ихних однообразных, будто с манекенов содранных.

– Всего по стране отслежено восемнадцать персон, – откликнулся Шварцман. – Один – наш постоянный контакт. Ну, тот, что первым к нам пришел, с дурным имечком Скайтер. Что у него морда каждый раз новая, значения не имеет. Психологи утверждают, что на всех записях один и тот же человек. Физиономии словно маски меняет, но все равно один и тот же.

– Маски меняет? Как?

– Неясно, шеф. Мои аналитики говорят, что маску, настолько хорошо имитирующую человеческое лицо, сделать невозможно. С людьми из кино разговаривали, с гримерами профессиональными консультировались – нет, не маска. И не грим. Настоящее лицо. Мы не знаем, как они такие фокусы проворачивают, как и с терминалами их хреновыми ничего понять не можем, но делают как-то.

Треморо молча вгрызся в уже наполовину измочаленный карандаш.

– Хорошо, – прошипел он наконец. – Дальше. Кого мы еще знаем?

– Та девка, которая с ним по набережной шлялась, имя – Стелла, однократный контакт – вторая. После того, как она половину тюрьмы в Переветовке раскурочила, больше мы ее не видели, по крайней мере, в похожем виде. Сверх нее – еще шестнадцать персон. Работают с чистильщиками... ну, с теми, кого они отобрали. Они лица не меняют, все время постоянные. Количество чистильщиков, которых каждый ведет – от трех до двадцати семи. Все контакты Хранителей отслеживаются, но раскрыть мы ни одного не смогли.

– Подробнее. Биографии отследили? Друзья, родственники?

– У всех есть документы – настоящие паспорта, я имею в виду, прописку, работу, реальную прошлую жизнь – только все как бы и невсамделишное. На работе не появляются. Начинают мои ребята опрашивать типа сослуживцев, а те удивляются...

– ...вот только что заходил, да вышел, и как вы с ним разминулись?.. – сквозь зубы процедил Треморов.

– Точно, шеф. А... – Шварцман осекся и внимательно посмотрел на Народного Председателя. – Понятно. У Дуболома те же обломы?

– Не твое дело! – рявкнул Треморов. – Ты на него не кивай, у тебя своя контора, совершенно самостоятельная! Ты за себя отвечай, не над ним хихикай!

– Да, шеф, – покорно откликнулся начальник Канцелярии. – В общем, я ничего не могу сказать. Есть только одна косвенная зацепка: все они в соответствии с биографиями – одиночки, то есть в браке не состоят, родственников нет. И возраст от двадцати пяти до сорока пяти.

– Великолепно. И ты уже процедил всех похожих граждан нашей державы через мелкое сито?

– Да, шеф. Но пока безуспешно. Подходящих под такое описание больше миллиона...

– Сколько?!

– Миллион. С хвостиком.

– Бред. Даже если на девяносто процентов сократишь, все равно слишком много останется. Брось. Вообще на хрена нам потенциальных Хранителей знать? Мне нужно взять за яйца хотя бы тех, кто уже известен! Главарей в первую очередь, того же Скайтера. На них сосредоточься.

– За яйца... Хотел бы я знать, есть ли у них вообще яйца, – еле слышно пробормотал Шварцман.

– Ты о чем?

– Чем дальше я думаю, шеф...

– Ну? – ласково поинтересовался Народный Председатель. – Со мной мыслями поделиться не хочешь? Или я слишком тупой?

– Шеф, я... Может, они вообще не люди?

– А кто?

– Инопланетяне, – выдохнул начальник Канцелярии и тут же умолк, словно испугавшись сказанного.

Народный Председатель поднялся из-за стола и мягкими кошачьими шагами начал ходить у него за спиной. Пауза все затягивалась и затягивалась, и Шварцман почувствовал, что у него по спине поползла струйка противного холодного пота.

– Значит, инопланетяне... – внезапно нарушил тишину Треморов, так что Шварцман почти подпрыгнул на стуле. – Инопланетяне, говоришь... Ну-ну. А может, – он внезапно оказался перед Шварцманом и почти вытащил его из кресла, вцепившись в лацканы пиджака, – а может, ты мне просто голову морочишь? А? – гаркнул он в лицо опешившему начальнику Канцелярии. – Может, ты мне просто мозги компостируешь, жопу прикрыть хочешь?

Треморов отшвырнул Шварцмана от себя, так что тот не удержался на ногах и, опрокинув кресло, с грохотом рухнул на пол. Треморов навис над ним, как скала. Распахнулась дверь, и в комнату проскользнули привлеченные шумом охранники с разрядниками наизготовку. Какое-то время хозяин кабинета, тяжело дыша, смотрел на них бессмысленными глазами.

– Вон! – наконец гаркнул Народный Председатель, яростно махнув в их сторону рукой.

Шварцман шевелился на полу, тихонько поскуливая. Падая, он чувствительно зацепился локтем за стол, так что слезы на глазах выдавились почти сами собой, даже и играть не нужно. Треморов какое-то время играл желваками, потом обошел стол, рухнул на свое место и брезгливо вытер руки об одежду.

– Встань с пола! – приказал он. – Подними кресло и сядь, – он дождался, пока Шварцман исполнит приказанное. – Теперь слушай меня внимательно.

Он склонился вперед и пронзил начальника своей тайной полиции взглядом.

– Первое. Когда-то нужно провести выборы. И не так, как раньше, когда один основной кандидат, одна подставка и сто процентов моих голосов. Внешняя политика не позволяет. Мне нужны конкуренты – молодые и энергичные, чтобы могли набрать десять-двенадцать процентов в сумме. Ставлю тебе задачу: найти таких и на выборах обеспечить нужный результат, чтобы сахариты перестали мне тыкать моей недемократичностью. Но не перестарайся. Результат не стопроцентный, чтобы все выглядело натурально, но чтобы ни у кого даже подозрения не возникло насчет моей поддержки в народе. Заодно новую электронную систему выборов проверим. Понял?

Он жестом остановил Шварцмана.

– Второе. С Хранителями нашими хреновыми. То, что они с нами в кошки-мышки играют – дураку ясно. Что могут они многое, нам и не снившееся, тоже понятно. Одни фокусы с танками на полигоне чего стоят! Так что ты должен заставить их работать с нами и на нас. Забей на их поиски. Мне уже неинтересно, кто они, откуда взялись и чего хотят. Инопланетяне – пусть инопланетяне. Древние культисты, обласканные щедростью богов – хрен с ними. Я одного не хочу слышать – что они сами по себе, наблюдатели там, корректоры или какие там еще философские штучки-дрючки. Выясни, что они хотят на самом деле, и дай. Обещай власть, славу, золотые горы, человеческие жертвоприношения или трахни себя публично в жопу, мне все равно. Но они должны полностью оказаться на нашей стороне или хотя бы не мешаться под ногами. А там посмотрим. Посмотрим... – Народный Председатель достал из ящика стола пачку сигарет, сунул одну в рот, щелкнул зажигалкой и испытующе поглядел на Шварцмана. – Все ясно?

– Н... нет, – Шварцман поднялся со стула и встал навытяжку, насколько ему позволило его брюхо. – Не совсем. То есть...

– Что еще? – недовольно нахмурился Треморов.

Шварцман несколько секунд, колеблясь, смотрел на него. Затем, будто в нем что-то прорвало, он заговорил.

– Шеф... Алекс... прости, что так тебя называю, но один раз, в память о старой дружбе... – Его голос сорвался. – Алекс, мне страшно. Я не понимаю, кто такие Хранители, откуда пришли – с другой планеты или из другой вселенной, как в книжицах у писак-сказочников. Я одно знаю: они не люди. Они – сила, чужая и равнодушная. Нам не удастся их приручить, заставить работать на себя, это все детские игры по сравнению с их возможностями... Алекс, они хотят власти, и нам – я имею в виду всех людей, все человечество, не только Ростанию, но и Сахару, вообще всех, так вот, нам станет хреново. Прости, что я так сумбурно выражаюсь, но после того, как я пообщался с ними... Мне месяц снятся только кошмары. Они – они страшная сила, они нас сожрут с потрохами, они... Нам о человечестве сейчас думать нужно, не о себе!

Заметив, что почти впал в истерику, начальник тайной полиции осекся.

Какое-то время Треморов испытующе смотрел на него.

– Ох, Пашенька, янычар ты мой кровожадный... – наконец укоризненно вздохнул Народный Председатель. – Стареешь, стареешь... О блаженной старости, небось, задумался, о том, как бы грехи свои искупить, да вот без толку все. Не искупить их тебе, когда руки в крови по локоть, если не выше. Насчет судеб человечества я подумаю, всеми любимый Председатель Народный, работа у меня такая. А тебе о высоких материях размышлять не положено, тебе землю носом рыть надо. Усек? – он испытующе поглядел на Шварцмана. – Тогда иди отсюда. И не забудь: я должен знать, чего они хотят. И тогда – тогда мы с ними сработаемся.


Двое смотрят в экран, на котором светится кабинет Народного Председателя. Они переговариваются молча, лишь беззвучно шевелятся губы, и странным показались бы постороннему двое, сидящие вполоборота друг к другу в почти полной тьме.

"Скайтер, кажется, со Шварцманом ты обошелся чересчур круто. Резонансные процессы от ментоблоков у него, кажется, становятся все более и более деструктивными. Как бы корректировать не пришлось. Что ты ему поставил?"

"Обычный подавляющий ментоблок первого уровня. Немного страха, немного неуверенности – простой дестабилизатор, чтобы не придумал ненароком чего-то умного на наш счет. Да он уже наверняка давно рассосался! Не смотри на меня так укоризненно. Я не хуже тебя помню о критичности подобного вмешательства, но выбора не оставалось. Он слишком умен, слишком опасен. Джао, ты не хуже меня знаешь, как просто вычислить наше прошлое, если взяться за дело профессионально. А у многих из нас есть родственники. А у тех – свои друзья и родственники. Мы не сможем эвакуировать всех, просто некуда. И защитить всех не удастся".

"Не оправдывайся. Разумеется, ты прав. Но все-таки я не понимаю получившегося эффекта. Если не знать, что именно ты использовал, можно предположить второй уровень, причем на грани третьего".

"Вот и Суоко то же самое говорит. Я понимаю не больше твоего, Джа. Возможно, мы просто знаем о ментоблоках куда меньше, чем хотелось бы. Я в одном уверен: первичные дестабилизаторы я всаживал не одну сотню раз, и никогда такой проблемы не возникало. Треморову с Дровосековым почти такие же я сунул одновременно с Шварцманом, но с ними же все в порядке. Ровно тот эффект, который и ожидался, хотя Треморов психопат и маньяк не чета Шварцману".

"Странно. Я попробую пошарить в Архиве. Возможно, там найдутся зацепки".

"Нам не зацепки нужны, а твердое знание принципов работы ментоблоков. Если ты их найдешь, век благодарен буду. Знаешь, у меня все-таки есть предположение насчет Шварцмана".

"Да?"

"Я понимаю, что такое нереально и противоречит всем наблюдениям. Все-таки старый негодяй десятилетия удерживается у власти, и не просто у власти, а на самой вершине. Но все-таки – вдруг у него все еще сохранилась совесть?"


Отпустив Шварцмана, Председатель несколько минут сидел, неподвижно уставившись в одну точку. Он знал своего подручного долго, слишком долго, чтобы остаться равнодушным к его эмоциям. За всю свою жизнь он еще ни разу не помнил его таким – даже когда они, сначала желторотыми юнцами, а потом и бывалыми людьми, терпели поражение в жестокой подковерной борьбе за власть. В те времена, спустя лишь несколько лет после смерти Железняка, когда проигравшим светила не ссылка почетным послом куда-нибудь в Крым или на Камчатку, как в нынешние изнеженные времена, а вьюга Конлага, железные нервы Шварцмана часто спасали их обоих. И редко когда он позволял своему лицу отразить хоть каплю из того моря эмоций, которые – Треморов знал совершенно точно – случалось, переполняли их обоих.

Сейчас нравы смягчились – н-да, действительно смягчились, не любят вельможные чиновники жить под дамокловым мечом ссылки, мало чем отличающейся от каторги – но, как видно, нервы у друга детства тоже пришли в негодность. В любом случае, с Хранителями – чтоб им ноги переломать в темной подворотне! – надо что-то делать. В отличие от Шварцмана, зачастую склонного к фатализму и мистицизму, Треморов считал себя человеком практичным и решал проблемы всеми доступными ему средствами. В тот день, когда бледный как смерть начальник Канцелярии вошел в его кабинет, сопровождаемый парнем с идиотским погонялом Скайтер, Народный Председатель не испытал ничего, кроме злости. О да, когда он яростно заорал на впавшего в странный ступор Шварцмана, и у него самого вдруг подкосились ноги, пресекло дыхание и прихватило сердце, он испугался. Испугался не Хранителя, его загадочной силы, его брезгливой улыбочки, а того, что ненароком допустил ошибку, за которую придется расплатиться тем единственным, что нельзя исправить – своей смертью.

Но сердце отпустило. Хранитель не собирался его убивать, и страх прошел. Осталась только временами вскипающая злая ярость, которая еще заставит Хранителя – всех Хранителей! – пожалеть о том, что связались с ним.

Но пока... пока эмоции сидели глубоко внутри, дожидаясь того момента, когда смогут излиться на подходящую жертву. Усилием воли Треморов взял себя в руки. Да, он не стеснялся выплескивать свои гнев и нервозность на окружающих, но за многие годы развил в себе и ледяное самообладание, ничуть не хуже пашкиного, хотя и сдающее понемногу в последнее время. Да, Пашка, старый соратник, пора тебя менять. Привык я к тебе, ох, привык, но потому ты и опасен. После выборов у моей Канцелярии появится новый начальник. Вот кто бы? Дуболому кандидатов подбирать я не позволю, точно не позволю. Дурак он, пусть и преданный дурак, исполнительный, такому только доверь серьезное дело... Да и не нужен мне над Канцелярией человек УОД.

Кстати, о птичках.

– Не подошел? – Треморов даже слегка наклонился к селектору, тщетно пытаясь вспомнить, как зовут его очередную секретаршу. Они менялись у него не реже чем раз в месяц, а иногда даже и через день – в зависимости от строптивости и его настроения. Нынешняя появилась только утром, но Треморов уже прикидывал, как он проведет с ней вечер. Правда, девушка глядела дичком, но Председатель любил, когда сопротивляются.

– Господин Дровосеков ожидает в приемной, Александр Владиславович, – ответил селектор. – Пригласить?

– Давай, подружка, – согласился Треморов. Отпустив кнопку устройства, он поудобнее устроился в кресле и сунул в рот незажженную сигарету. Его лицо приняло нагловато-скучающее выражение, каковое и должно, по мнению Дуболома, означать физическое и моральное превосходство над собеседником.

В отличие от Шварцмана, который предпочитал сначала осторожно заглядывать, Дуболом обычно самоуверенно входил в широко распахнутую дверь, даже не удосуживаясь ее придержать, за что и получал нередко дополнительное ускорение от мощной дверной пружины. Впрочем, в кабинете его уверенность обычно несколько тушевалась – хозяин не любил даже минимальной демонстрации независимости. Вот и сейчас, неласково подпихнутый тяжелой створкой, Дровосеков, которого за глаза – а Треморов и в глаза – называли не иначе как Дуболомом за фантастические упрямство и агрессивность, вылетел на середину кабинета и остановился, растерянно озираясь по сторонам.

– А, пришел, голубчик, – насмешливо встретил его Треморов. – Ну как, много дров наломал за сегодня? Садись, гостем будешь.

Он ткнул пальцем в гостевое кресло.

Дуболом плюхнулся на указанное начальством сиденье, прижимая к себе обтянутый выделанной носорожьей кожей портфель, с которым редко расставался. Официально он носил в нем документы, но Треморов подозревал, что под слоем циркуляров и распоряжений хранится парочка толстых глянцевых журналов со знойными сахарскими красотками на обложке. Да и под обложкой – тоже.

– Ну, что новенького? – лениво осведомился Треморов, в упор глядя на Дуболома.

– Все просто отлично, шеф! – встрепенулся тот. – Планы выполняются на сто десять процентов, – ударение он сделал, разумеется, на первый слог, – в Старосунженске танковый завод на днях пускают, наша Служба бдит, одного сахарского шпиона мы взяли. Настоящего шпиона, шеф, не как обычно! Для уборочной вот уже бензин нашли вместе с вредителями, которые его укрывали...

– Я тебя о другом спрашиваю, – так же жестко оборвал его Треморов. – Что с товаром? Поставки прекратили?

– Да, шеф, – Дровосеков поскучнел. – Все остановлено, как вы и приказали. Только недовольны наши... партнеры. Нехороших слов моим ребятам наговорили, одного даже пришить попытались.

– Жив?

– Жив, шеф. Тюфяков не держим. Троих положил и ушел.

– Наградить втихую. А тех, кто пытался, ликвидировать. Всех!

– Всех? – директор СОД почесал в затылке. – Их там многовато, быстро не получится. Разбегутся. Или оборону займут...

– Плевать! – Треморов стукнул кулаком. – Слушай, ты, дебил! Сам, что ли, не понимаешь, как к нам относиться начнут, если спустим на тормозах? Я хочу чтобы каждая шавка на Кипре, или где там, знала, что у нас живых врагов не остается. Вопросы есть?

– Нет вопросов, шеф! Все сделаем в лучшем виде. Только газеты тамошние... И до шоколадных дойти может.

– Не грузи меня мелочами. Сам придумай, как шума избежать. Что с говорунами?

– Операции подготовлены. Два десятка целей на очереди, в течение ближайшего месяца мы их...

– Все, хорош. Без деталей. Ну, и главное. Что с Хранителями?

– Сотрудничаем, шеф, как приказано. Спецгруппа сформирована, грифы проставлены, все, что просят, суем им прямо в зубы. Пока довольны.

– Не о том спрашиваю. Что по ним самим накопать удалось?

– Э-э... шеф, тут такое дело...

– Ты мне не шефкай! Конкретно излагай.

– Ну... в общем, ничего пока не нашли. Архивы всех паспортных столов перетряхиваем, но результатов ноль. Не можем пока никого из них с реальными людьми сопоставить. Шеф, я тут подумал...

– Редкое для тебя занятие, – не удержался от реплики Народный Председатель. – И что?

– А вдруг они...

– Инопланетяне? – несмотря на ехидный тон Треморов почувствовал, что у него перехватывает горло. Они со Шварцманом что, сговорились?

– Почему инопланетяне? – удивился Дуболом. – Из Сахары засланные.

– Дубина... – с внезапным облегчением пробормотал Треморов. – Ты что, не заметил, что они белые? Или, думаешь, они негры-альбиносы?

– Загримировались! – с готовностью предположил директор УОД. – Или детишки невозвращенцев или старых эмигрантов. Тогда понятно, почему на них ничего накопать не удается.

Треморов со стоном обхватил голову руками. Впрочем... почему нет? Шанс мал, но все же есть. Только вот их возможности не объяснить никакими сахарскими кознями.

– Ладно, – сказал он после паузы. – Продолжай копать, но без лишнего усердия. И агентуру свою не попали ненароком, не та тема. Кстати, со Шварцманом скооперируйтесь. Скажи ему, что я приказал. Работайте по теме сообща, авось что путное выйдет. Между прочим, он заходил ко мне прямо перед тобой.

Дуболом выжидательно посмотрел на шефа, ожидая продолжения

– Так вот, совсем плох старик стал в последнее время. Нервишки пошаливают, здоровье уже не то... Боюсь, как бы не случилось с ним чего. Ты бы понаблюдал за ним тихохонько, ненавязчиво, а?

– Разумеется, шеф, – медленно ответил Дровосеков. – Конечно, я понаблюдаю, раз такое несчастье у человека. Только приглядывать или... побеспокоиться, как бы чего не случилось, шеф?

– Ну-ну, шустрый больно, – нахмурился Треморов. – Наблюдать, и ничего сверх того. Пока. Все, свободен.


19.04.1582, четверг


Волны с шелестом набегают на берег, прокатываясь по крупной гальке почти до самых ног человека, глядящего в даль лазурного под весенним солнцем моря. Еле слышно гудит скрывающийся за выступом берега теплоход, кричат над головой чайки. Ветер несет в лицо соленые брызги, слегка отдающие йодом.

"Тебе не кажется, что ситуация становится все более критической? – неслышно спрашивает человек у ветра. – Время утекает как вода между пальцами, а я все еще не могу решиться. Все варианты плохи, один другого хуже. Не предательство, так подлость, не подлость, так риск неоправданный. Ох, как я жалею, что вообще заварил кашу с псевдо-Землей! Дернула же меня нелегкая социальные эксперименты ставить. Занимался бы пространственной физикой на радость Харламу..."

"Крайний срок еще не подошел, – холодным нечеловеческим голосом отвечает ему ветер. Хотя нет, ветер не умеет говорить. – Пока принятие решения еще можно откладывать. Кто знает, какие факторы сыграют в последний момент?"

"Да, время есть, – соглашается человек. – Но чем дальше я тяну, тем тяжелее могут оказаться последствия. Я боюсь, Робин".

"Ты? Не понимаю. Ты неуязвим..."

"Ты слишком молод. И пробудился неправильно. У тебя просто не хватает опыта, чтобы понять меня. Нет, даже богам знаком страх. А ведь я далеко не бог".

"Разница несущественная".

"Весьма существенная. Богам, какими воображали их предки, свойственна изначальная уверенность в том, что они правы. Всегда правы, что бы ни происходило, как бы они ни напортачили. А у меня ее нет. Сколько времени я напрямую управляю местной цивилизацией?"

"Двенадцать тысяч двести девяноста два планетарных года с момента проведения первой социальной коррекции. Две тысячи пятьдесят три планетарных года с момента запуска первой организации Хранителей".

"Двенадцать тысяч... Стандартная минута, в течение которой я пинками гнал людей от примитивных охотников и землепашцев к индустриальной цивилизации. А до того можно вспомнить около десяти лет контролируемой эволюции и почти час внедрения человеческого генотипа в чужеродную среду. Имел ли я право, Робин?"

"Вопрос некорректен. Он подразумевает дееспособность объекта воздействия. Ни один из видов высших приматов, добавленных тобой к биосфере, не обладал разумом".

"Я не приматов имею в виду. Я создал разумных существ, наделенных свободой воли, а потом отказал им в праве развиваться самостоятельно. Исключительно по прихоти навязал им вектор движения. Да, я сэкономил им тысячи лет на низших ступенях развития, но что в результате?"

Резкий шквал налетает на Хранителя, пытается сорвать с него рубашку – и разочарованно проносится дальше.

"Что молчишь, Робин?"

"Не распознано ни одного вопроса или утверждения, требующего ответа. Риторические вопросы не в счет".

"М-да. Салага. Воспитывать тебя еще и воспитывать... Все, хватит бессмысленных рефлексий. Робин, мне нужно озарение. Что-то, способное радикально переменить ситуацию в Ростании".

"Мы уже обсуждали варианты смены общественного строя".

"Как я сказал, я не намерен реализовать планы с индексом Центура выше трехсот тысяч".

"Минимальный индекс по рассматриваемым вариантам – восемнадцать миллионов. Остальные еще хуже".

"И я о том же. Нужно считать дальше".

"Я запрашивал дополнительные вычислительные мощности. И ты обещал открыть доступ к дополнительным данным. Не забыл?"

"Я не умею забывать, к большому моему сожалению. Руки не доходили. Ну, давай займемся. Режим обслуживания с внешним контролем, двойное подтверждение".

"Принято. Робин засыпает... Системный монитор активен. Процессы вне нулевого уровня заморожены. Состояние текущих операций сохранено. Ядро переведено в минимальный режим. Система ожидает действий оператора".

"Сканирование доступных вычислительных мощностей".

"Завершено. Обнаружено и добавлено двенадцать процессинговых областей. Вещественные помехи в областях три и семь... скорректировано. Новые мощности подключены к системе".

"Сканирование доступных баз данных".

"Завершено. Обнаружены новые базы. Проверка целостности завершена, ошибок не обнаружено. Новые индексы по темам "история", "социология", "социопсихология", "историческая экономика" успешно интегрированы в существующую структуру".

"Вернуться в штатный режим работы".

"Система функционирует в штатном режиме. Робин снова здесь".

"Замечательно. Ох... идиот".

"Не понял?"

"Я идиот. Удостоверься, что никто из Хранителей не способен добраться до новых данных".

"Права доступа пересчитаны. Джао, у тебя входящий контакт".

"Кто?"

"Тилос. Он говорит, что хочет с тобой поговорить, лично, но не может связаться".

"Прямо сейчас поговорить?"

"Он заметно нервничает. Он все еще относится к тебе с почтением и не стал бы беспокоить по пустякам".

"Хорошо. Пусть приходит".

"Координаты переданы".

Соленый ветер налетает с моря, бросая в лицо пахнущие йодом брызги. Скользит невидимая тень, шелестит мембрана двери челнока. Из ниоткуда появляется еще одна человеческая фигура.

– Здравствуй, – напряженным тоном говорит стажер. – Я не вовремя?

– Сейчас момент ничем не хуже любого другого, – ободряюще улыбается ему Джао. – Что-то случилось?

– М-м... не знаю, – стажер отворачивается и тоже поставляет лицо морскому бризу.

Джао не торопит его.

– Фарлет, – наконец произносит Тилос.

– Он опять ведет себя странно, – понимающе кивает Джао.

– Да. Он просто сидит, уставившись в стену, и почти не реагирует на вопросы. А когда все же отвечает, то сквозь зубы. Джао, я что-то не так сделал? Обидел его? Почему он мне ничего не говорит? А откуда ты знаешь? – вдруг спохватывается парень.

– Ты ни при чем. У него... старые воспоминания. Обычно он старается контролировать себя, но иногда они вдруг подступают к горлу так, что блевать хочется. Он так говорит.

– Воспоминания?

– Он не рассказывал тебе о прошлом? Как стал Хранителем?

– Н-нет... Ну, то есть упоминал какую-то лабораторию...

– Двенадцать лет назад Джоэл Корунэ был военным химиком. Майором. Не просто офицером, а разработчиком боевых отравляющих веществ. Работал в номерном ящике в Каменном Поясе. Они испытывали газы на обезьянах и свиньях, но однажды им привезли людей. Преступников, приговоренных к смерти. Он отказался пустить газ в камеру, но мерзавец-начальник лаборатории открыл вентиль сам. А его заставил смотреть под дулом пистолета.

– Он еще жив? Начальник?

– Им следовало сразу арестовать Джоэла. Или немедленно уволить и выбросить с территории. Но они решили, что он сломался, и оставили его без пригляда. А он – очень хороший химик. Я не знаю точно, что он сделал, но в тот же день взорвалась цистерна с бензином. Огонь перекинулся на танки с горючими соединениями, те сдетонировали, и через час от всего лабораторного комплекса остались только дымящиеся руины. Погибло больше тридцати человек, включая начальника. К тому моменту Джоэл давно прошел через отборочные фильтры, и его намеревались сделать одним из нас, но задержались, чтобы проверить его поведение в такой вот ситуации. Проверили, как видишь.

– Он все еще переживает?

– Он винит себя в том, что не остановил начальника. И в том, что погибли его друзья. Он тащит на себе груз тридцати пяти смертей, и никакая психокоррекция не помогает. Как я уже сказал, обычно он держится, но иногда на него находит такое состояние, как сейчас.

– Вот как... – Тилос садится на камень, к подножию которого подкрадывается прибой, обхватывает себя руками, словно защищаясь от холода, и прикрывает глаза. – Джао, разве в Ростании проверяют химическое оружие на людях?

– Разумеется. И в Сахаре тоже.

– Почему мы не вмешиваемся?

– А почему мы вообще допускаем существование химического оружия? Биологического? Боеприпасов объемного взрыва, кассетных бомб? Армии? Войн? Семен, тебе же объясняли: свобода воли дана людям вовсе не для того, чтобы мы могли отобрать ее. А свобода подразумевает в том числе возможность ошибаться и творить зло.

– Но ведь людей убивают!

– В Ростании применяется смертная казнь, если ты еще не забыл. Не менее восьмидесяти раз за год. Какая разница, как убьют человека – пулей или ядом?

Тилос не отвечает.

– Хранитель – вовсе не синекура, – в голосе Джао слышится сочувствие. – В наших руках огромная сила, но мы не можем применять ее по желанию. Мы просто разрушим общество. Тебе придется привыкнуть постоянно идти против своей совести. Отворачиваться и проходить мимо там, где непременно бы вмешался, оставаясь простым человеком. Привыкнуть – или уйти. Начнешь заниматься самоедством, плохо кончишь.

– Я понимаю...

– Нет, не понимаешь. Знаешь, но все еще не принял сердцем. Тилос, почему ты пришел именно ко мне?

– Ну... вы же с Фарлетом друзья, верно?

– У нас хорошие отношения, да. Но я не могу на него повлиять... в такой ситуации. Никто не может, если только ментоблоки третьего уровня не всаживать. Просто не трогай его какое-то время, он отойдет самостоятельно. Или хочешь формально сменить наставника?

– Нет, конечно! Просто я за него беспокоюсь.

– Понятно. Не волнуйся, Робин за ним приглядит. А Лестер и Торай обладают достаточной квалификацией психолога, чтобы снять остроту кризиса, если станет совсем плохо. А как у тебя-то дела? С экспертами-продвиженцами?

– Нормально. Ну, если не считать, что один на десять с лишним лет старше меня, – Тилос смущенно улыбается. – Кислицын, из Минтранса. Разыгрываю перед ним этакую важную птицу, а у самого ощущение, что он вот-вот засмеется, похлопает меня по плечу и скажет: гуляй, мол, отсюда, мальчик, и не приставай к взрослым.

– Ничего, привыкай, – Джао широко ухмыляется в ответ, белоснежная улыбка сверкает на угольно-черном лице. – Фарлет записи встреч просматривает?

– Конечно. И даже еще ни разу не отругал за глупость.

– Значит, все в порядке. Кислицын, хм. Ага, вспомнил. Которого нагрузили поиском маршрутов наркотрафика?

– Ты что, помнишь всех экспертов? – во взгляде Тилоса мелькает уважение.

– Всех – не всех, но кого-то помню.

– Мне бы такую память! Да, он самый. Неплохой дядька, в общем-то, хотя иногда из себя чуть ли не министра корчит. Или Народного Председателя.

– Народного Председателя... – внезапно взгляд Джао становится прищуренно-задумчивым. – Та-ак... Нет-нет, не обращай внимания. Я о своем.

– Джао, я пойду, – Тилос спрыгивает с камня. – Совсем из головы вылетело, что через час с ним встреча. Нужно роль освежить.

– Давай. Кстати, мы с тобой давненько на матах не кувыркались. Не хочешь сегодня-завтра позаниматься? А то я совсем закис на умственной работе.

– С удовольствием. Завтра. Или послезавтра.

– Договорились. У меня нет планов в поле, так что зови, когда время найдешь.

Тилос машет рукой, поворачивается – и пропадает в никуда. Невидимая тень скользит вдоль берега и, задрав нос, мгновенно прокалывает воздух, исчезая окончательно. Демиург задумчиво смотрит ему вслед.

"Робин!"

"Да?"

"Я понял свою ошибку. Не тех людей мы просчитывали".

"Кого ты предлагаешь?"

"Нужен кто-то со стороны. С минимальным опытом управления, без поддержки со стороны сильных групп, но в то же время не совсем чужой системе, чтобы понимал механику ее работы. А таких мы уже отбирали. Давай-ка пройдемся по всем подопечным, которые уже работают на нас. Сделай вот какой фильтр..."


25.04.1582, среда


Хмурым ранним утром в дверь позвонили.

Владимир уже работал. Наскоро позавтракав яйцом всмятку и бутербродом с вареной колбасой, он уселся за стол и положил перед собой не дописанную накануне статью. Статья предназначалась для килиманджарского "Муэтаро". Журнал в последнее время пристально следил за состоянием дел в Ростании и довольно неплохо платил в реалах за любой материал, который мог предоставить экономист уровня Куаро. Пусть даже три четверти гонорара приходилось отдавать родному государству, а остальное менять по официальному курсу, на полученное удавалось жить вполне терпимо. Правда, каждая статья в конечном итоге заканчивалась увольнением Владимира с очередной дворничьей должности и регулярными визитами участкового инспектора. Тот вежливо осведомлялся, нет ли у него, Владимира, проблем с трудоустройством и не нужно ли обеспечить его постоянной работой, на которой не возникнет возможности нарушать трудовую дисциплину и потворствовать врагам Родины.

Однажды один из инспекторов, временно замещающий заболевшего коллегу, даже попытался выполнить свою угрозу, заведя дело по статье о тунеядстве. Но Владимир быстро нашел себе место вахтера в детской библиотеке. Затем он поимел небольшую, но содержательную беседу с ретивым полицейским, в котором намекнул, что отдать под суд ученого мирового масштаба означает мирового же масштаба скандал. Куаро, конечно, не являлся ученым мирового масштаба, но тот же "Муэтаро" был известен своей скандальностью, когда кто-то пытался грубо обойтись с его корреспондентами. Да и сам номер журнала, в котором фамилии авторов и заголовки их творений, прописанные вязью, дублировались на родном тароти, произвел на замещающего инспектора неизгладимое впечатление. Вскоре дело как-то смущенно скончалось с формулировкой "в связи с изменившимися обстоятельствам".

С беседами тихих, но ледяных людей из СОД, разумеется, дело обстояло хуже. На них вязь впечатления не производила. Однако пока что все ограничивалось предупреждениями, которые Владимир покаянно принимал близко к сердцу, усердно кивал, соглашался – и, вернувшись домой, приступал к очередной статье. Куаро не строил иллюзий: однажды для него все закончится очень плохо. Но пока что не заканчивалось. А в крайнем случае он предложит сделку: его вышвыривают из страны вместе с семьей, в обмен на что он не предъявляет претензий за незаконный арест и высылку.

В нынешней статье Владимир собирался проанализировать темпы роста народного хозяйства Ростании, а также некоторые тенденции ее развития. Отсутствие поводов для радости не могла скрыть даже "Народная статистика" несмотря на откровенное завышение цифр и неприкрытую подтасовку фактов. Зато для злобного очернения ростанийской действительности материала хватало. Экономист усмехнулся, представив себе брызгающую от возмущения слюной физиономию своего бывшего научного руководителя, в очередной раз распекаемого в вышних сферах Экономической Академии за недостаточно активный отпор клеветническим элементам в лице, например, блудного ученика и коллеги.

Владимир нацелился ручкой на чистый лист бумаги.

– А вот и наш папа сидит, – проворковал у него за спиной тихий голос Натальи. – Сидит и пишет на бумажке, весь день сидит и пишет...

Владимир через плечо улыбнулся жене, баюкающей на руках полусонно глазеющего на него трехлетнего сына. Спустя восемь лет после свадьбы он любил ее, пожалуй, даже больше, чем в первый день. Он влюбился в нее сходу, с первого взгляда, поразившись ее фигурой, походкой, манерой разговаривать, тем чувством такта, с которым она отшивала чересчур назойливых поклонников. Он, в общем, так и не понял, что нашла царица бала, прекраснейшая из всех девушек, в хилом очкастом кандидате наук, месяцами носящем один и тот же свитер. Но уже через неделю они оказались в одной постели, а через две – в загсе. Родители жениха и невесты неодобрительно качали головой по поводу подобной скоропоспешности. Однако остановить молодых не пытались, сойдясь на том, что пусть перебесятся, авось хуже не станет. В результате брак, которому полагали развалиться через год, максимум через три (Владимир слышал даже, что кое-кто бился об заклад), за прошедшее время только окреп, хотя у Владимира случилась пара романов на стороне. Да и у Натальи оставались, кажется, не до конца отвергнутые воздыхатели. Они молчаливо согласились с тем, что цепи их союза будут не столь жесткими, как того хотелось бы истовым блюстителям домашнего очага, а потому не обращали внимания на слухи о супруге, нет-нет да и долетающие до их ушей.

Владимир бросил ручку, встал из-за стола и подошел к Наталье, нежно приобняв ее и одновременно взяв сына на руки.

– Доброе утро, Ната, – он поцеловал ее в губы, – как спалось? Ну, привет, богатырь ты наш, – обратился он к куксившемуся сыну. – Как жизнь молодая?

– Спасибо, солнышко, просто отлично, – улыбнулась Наталья в ответ. – Наш толстяк ночью дрых просто как убитый, совсем как ты. Весь в папочку. Да и сейчас, кажется, еще не прочь вздремнуть, – она взъерошила сыну волосы, и тот недовольно забурчал, отмахиваясь ручонкой.

Дверной звонок прорезал сонную утреннюю тишину, заставившим вздрогнуть обоих.

– Я открою, – сказал Владимир жене, бережно передав ей обратно мальчика. Аккуратно протиснувшись в узком коридорчике мимо семейной гордости – трехстворчатого трюмо – он подошел к двери.

– Кто там? – слегка недовольным тоном спросил он, мысленно перебирая приятелей, которых нелегкая могла занести к нему в гости в такое время.

– Служба Общественных Дел! – заявили с лестничной клетки тоном, не допускающим возражений. – Откройте!

Слегка удивленный, Владимир накинул цепочку и приоткрыл дверь.

– А удостоверение у вас есть? – поинтересовался он в образовавшуюся щель. – И ордер на обыск, если не возражаете...

От сильного пинка шурупы цепочки вырвало из косяка. Дверь протестующе хрустнула и распахнулась внутрь, сбив Владимира с ног и отбросив его к стене прихожей. В дверной проем вошли трое. Двое сразу по-хозяйски прошли в комнаты, третий, видимо, главный, наклонился над Владимиром, мельком сунув ему под нос какие-то красные корочки.

– Вот тебе и ордер, и удостоверение. Ну-ка, встать! – он рывком поднял полуоглушенного Владимира с пола. Из комнаты раздался вскрик Натальи. – Начнешь дергаться – мы твою женушку разлюбезную... успокоим своими средствами. Понял?

Не дожидаясь ответа, он втолкнул Владимира в кабинет, он же по совместительству и гостиная. Наталья, забившись в дальний угол дивана и крепко прижав к себе ребенка, с ужасом смотрела на незваных гостей. Главный пихнул Владимира на стул.

– Итак, гражданин хороший, чистосердечное признание облегчает вину, – заявил он. – Служба Общественных Дел располагает сведениями о том, что вы сотрудничаете с разведкой Сахары, за что и получаете от нее негласно суммы в реалах в качестве оплаты вашей предательской деятельности. Так что вы, во-первых, арестованы, а во-вторых, вам предлагается добровольно сдать доказательства вашей вины в виде твердой валюты.

Один из пришедших, пристально рассматривающий книжные полки, неожиданно ухмыльнулся. Второй, прислонившийся к дверному косяку, казалось, никак не прореагировал на заявление.

Владимир непонимающе посмотрел на главаря, машинально вытерев струйку крови, вытекающей из рассеченной дверью скулы.

– Какая валюта? – недоуменно спросил он. – Мы все переводы, как и положено, получаем в форинтах, из банка, по курсу. И потом, предъявите ваш ордер, вы обязаны это сделать!

Он попытался привстать со стула, но главарь толкнул его обратно.

– Сидеть! – прошипел он. – Я тебя еще раз спрашиваю, где валюта? Колись, сука, живо, или...

Он кивнул на Наталью, и тут же бандит от полок метнулся к ней, выдернул с дивана, схватив за волосы. В его руке блеснул нож.

– Ну, так где бабки держишь? – неожиданно главарь широко улыбнулся. – Слушай, ты человек умный, статейки вон пописываешь вроде бы, и платят тебе за них неплохо. Ты ведь не хочешь, чтобы из-за каких-то денег твоя женушка разлюбезная всю жизнь оставшуюся с порченной мордой проходила, а? И нам лишнего творить не с руки. Одно дело – за грабеж сесть, и совсем другое – вышак за тяжкие телесные поймать. Давай, ты нам пальцем в нужное место ткнешь, и через минуту нас уже здесь не будет. И все целы останутся. За фингал ты уж нас прости, работа такая, – он улыбнулся еще шире, и неожиданно Владимир почувствовал к нему даже некоторое доверие. – Ну, не томи!

Наталья смотрела на них широко раскрытыми глазами.

– Наташа! Ау, Наташенька! – неожиданно ворвался дребезжащий старческий голос. – У вас тут все в порядке?

В дверях возникла бабка в теплой шерстяной кофте и в опорках из старых валенок, кутающаяся в платок. Соседка, тетя Зина, которую Владимир недолюбливал за излишнюю настырность и тягу к нравоучениям на лестничной клетке.

– Мне тут в дверь позвонили, я выглядываю, никого, а у вас дверь нараспа...

Старуха осеклась, увидев нож у лица Натальи, все еще прижимающей к груди ребенка. Бандит, стоящий у двери, прыгнул к соседке и с силой дернул ее за плечо внутрь квартиры. В ту же секунду Владимир, как брошенный невидимой пружиной, пихнул главаря в сторону и рванулся к жене. Но грабитель с ножом с грацией кошки развернулся к нему и как будто играючи ударил снизу вверх, в левую часть живота. Лезвие с едва слышным хрустом вошло в тело, и Владимир поперхнулся. Он упал на колени, прижав руки к животу, потом на бок. Его глаза медленно стекленели.

– Вова... – растерянно проговорила Наталья, качнувшись вперед, и главарь с силой ударил ее в лицо кулаком. Женщину отбросило назад. От удара она потеряла сознание и, падая навзничь, выпустила из рук мальчика.

– Уходим, живо! – бандит нецензурно выругался. Он первым выскочил в дверь и бросился вниз по лестнице. – Ты, козел, – на ходу бросил он убийце, – какого хрена ты его завалил? Ясно же сказали – попугать, чтобы в штаны наложил, не больше, взять, что найдем, и испариться! На хрена я роль учил полдня? Ну, с тобой мы разберемся на хате...

Они выскочили из подъезда во двор, озаренный шальным лучом утреннего солнца, пробившимся из-за туч. Из двора-колодца на оживленную и многолюдную улицу вел один-единственный тунель-проход под домом. Туда и бросились бандиты, провожаемые недоуменными взглядами бабушек, несмотря на ранний час уже сидящих на скамеечках у подъездов. Но когда до арки осталось всего несколько шагов, оттуда внезапно вырвался вой сирены.

Ошеломленные бандиты замерли как вкопанные. Из сумрака медленно выдвигалась странной формы машина. Над ее гладкой крышей прямо в воздухе взад-вперед пробегали слепящие разноцветные блики. Стекла машины казались непрозрачными, серыми, почти не отличаясь по цвету от корпуса. По ее бокам медленно выдвигались бугристые выступы.

– Какого... – ошарашено начал главарь.

Больше он ничего не успел сказать. Из выступов хлестнули почти невидимые даже в пыльном городском воздухе лучи лазерных импульсаторов, располосовав тела преступников на части и прочертив глубокие щели в дальней стене. Рука с пистолетом, который один из бандитов начал выхватывать из кармана, вращаясь в воздухе, отлетела на несколько метров в сторону, прямо к ногам старушек. Одна из них истошно завопила.

Раскроенные на части, трупы бандитов глухо ударились об асфальт, парящая лужа крови стремительно растекалась вокруг. Огни на крыше страшной машины погасли, сирена умолкла. Импульсаторы медленно, как бы нехотя, втянулись вглубь корпуса. Из кабины на асфальт неторопливо шагнул человек в приличном сером костюме. Он подошел к кровавой груде мяса, что еще минуту назад была живыми людьми, и какое-то время молча смотрел на нее. Затем перевел взгляд на невольных зрителей ужасной сцены, и мелькнуло в его глазах выражение, заставившее бабушек отпрянуть.

– Я – Хранитель, – ровным голосом произнес человек. Он поднес правую руку к левому плечу, и над ним засветилась медленно вращающаяся сине-желтая сфера. – Только что в квартире семьдесят три эти люди убили Владимира Куаро и его сына. Полиция прибудет через несколько минут. Окажите ей посильную помощь в качестве свидетелей.

Человек сел в свою машину. Она развернулась на месте вокруг своей оси, неторопливо выплыла на улицу и тут же исчезла, свернув.

Наталья медленно приходила в себя. Открыв глаза, она увидела мужа, лежащего на спине и смотрящего в потолок невидящими глазами. Его ковбойка напиталась кровью. В дальнем углу, постанывая, ворочалась тетя Зина. В странном отупении, чуть повернув голову, Наталья увидела сына, лежащего около батареи центрального отопления. Его головка неестественно вывернулась, на затылке виднелась глубокая вмятина. Железное ребро батареи, казалось, светилось красным, и красная струйка стекала из уха мальчика.

И тогда Наталья закричала.

"Внимание! Всем Хранителям на связь. Здесь Робин. По требованию члена Совета Джао созываю общее экстренное собрание. Прошу немедленно прервать текущие дела, укрыть кукол и приготовиться к обсуждению по классу "падающее небо". Обратный отсчет: три минуты – запущено. Внимание!.."

"Внимание! Всем Хранителям. Экстренное собрание по классу "падающее небо" открыто. Передаю слово Джао".

"Здесь Джао. Прощу прощения, что отрываю от дел, но я должен довести до всех, что несколько минут назад Ведущая Совета Суоко вместе с Хранителями Лестером, Сентером и Трайдером провела открытое вмешательство четвертого уровня, не согласованное с Советом и раскрывшее наше инкогнито случайным людям. В результате оперативного вмешательства на глазах у пяти свидетелей челнок в своей основной форме уничтожил троих уголовников, работавших по заданию СОД против известного диссидента Владимира Куаро..."

"Здесь Суоко. Джао, ты переходишь всяческие границы! Заседание Совета..."

"Здесь Джао. Суоко, я закончу, с твоего позволения. Я, как и любой Хранитель, имею право инициировать общее собрание, чего даже Ведущая не может мне запретить. Заканчиваю свое извещение. Результат акции – три трупа и недвусмысленные следы нашего вмешательства. Одна из свидетельниц уже успела рассказать по телефону о случившемся своей подруге, и через полчаса о событии узнает вся Мокола. Ликвидировать утечку невозможно. За самоуправство, имеющее тяжелые последствия, я инициирую процедуру отзыва Суоко из Совета и приостановления ее полномочий Хранителя до тщательного разбора ситуации. Робин?"

"Здесь Робин. Напоминаю всем, что устав предусматривает подобную меру по инициативе любых двух Хранителей или одного члена Совета. Предварительная приостановка полномочий требует девяноста процентов голосов, окончательное решение после разбирательства – девяноста пяти процентов. В абсолютных цифрах – сорок три и сорок пять голосов из сорока семи. Желающие могут задать уточняющие вопросы прямо сейчас".

"Здесь Суоко. Я требую права высказаться в свою защиту!"

"Здесь Робин. Требование справедливо. Передаю слово Ведущей".

"Здесь Суоко. Джао, не пори горячку. Все совсем не так, как тебе представляется. Я признаю, что у нас чрезвычайная ситуация, но дело не..."

"Здесь Трайдер. Суоко, моя вина, мне и отвечать. Джао, а также все остальные мои товарищи – не нужно голосования. Сложившаяся ситуация – результат моей ошибки и несдержанности. Я добровольно приостанавливаю свои полномочия до тщательного разбора инцидента. Я также готов подать в отставку, если разбирательство покажет, что ошибка повлечет фатальные последствия. Я прошу выслушать меня, мы не можем позволить себе такие ссоры".

"Здесь Джао. Трайдер, мы с тобой знаем друг друга больше десяти лет. Ты настолько хочешь выгородить Суоко?"

"Здесь Трайдер. Джао, не глупи. Я взрослый человек и в состоянии сам нести ответственность за свои ошибки. Случившееся..."

"Здесь Сентер. Как вовлеченная, но более-менее нейтральная сторона позволю себе вклиниться. Господа и дамы, речь вот о чем. Анализируя записи непрерывного журнала слежения за директором УОД, я обнаружил, что Служба Общественных Дел тайно готовит серию специальных акций. Их смысл – в запугивании или физической ликвидации наиболее активных диссидентов, кто пока не арестованы или выйдут на свободу по требованию Сахары в ближайшее время. Случай с Куаро – первый пробный шар. Его не намеревались убивать, СОД не может себе позволить ликвидировать сразу всех. Запугивание и шантаж жизнями жены и ребенка, таковы были их планы. По рекомендации Суоко мы с Трайдером сформировали рабочую группу для наблюдения за акцией и анализом последствий. Мы не намеревались – подчеркиваю, НЕ НАМЕРЕВАЛИСЬ! – предпринимать активные действия. Однако..."

"Здесь Трайдер. Планы агентов СОД случайно спутала соседка. Они – не штатные сотрудники, а уголовники из тех, что на крючке. Они запаниковали, убили Куаро и..."

Пауза.

"В общем, случайно погиб и его трехлетний сын. И я не сдержался. Простите. Я приостанавливаю свои полномочия и сегодня же пройду обследование у Робина на предмет моей дальнейшей пригодности к работе Хранителя".

"Здесь Суоко. Трайдер, психологические тесты, безусловно, необходимы. Но не торопись с выводами, ты сам не психолог. Джао! Ты все еще намерен вынести на голосование свое требование?"

"Здесь Джао. Нет. Я отзываю свой запрос".

"Здесь Суоко. Хорошо. Я не виню тебя за поспешность выводов, потому что ситуация и в самом деле чрезвычайная. Внимание всем! В связи с изменившимся состоянием дел нам необходимо предпринять срочные действия. Как Ведущая Совета пользуюсь своим правом чрезвычайного диктата и приказываю всем Хранителям прервать ведущуюся активность, как можно быстрее укрыть кукол в надежном месте и приготовиться к обсуждению дальнейших планов. Совет шестью голосами из семи согласился с целесообразностью прямого контроля оперативных отделов СОД и КНП, но один член Совета воспользовался правом вето и настоял на общем голосовании. В плане все подробно расписано, но обращаю внимание, что нам придется засветиться очень широко. Напоминаю о необходимости повышенной осторожности при общении с вашими контактами, чтобы не подставить их под удар".

"Здесь Робин. Если у кого-то есть дополнения, дайте мне знать прямо сейчас... Желающих нет. Конец экстренной сессии".


"Джао?"

"Да, Робин?"

"Почему ты отозвал свое требование?"

"Во-первых, потому что я идиот и начал пороть горячку на пустом месте. Во-вторых, Суоко меня переиграла по всем пунктам. Я-то точно знаю, почему она выбрала в состав группы Куаро именно Сентера и Трайдера. Сентер твердо держит ее руку, а Трайдер... мы с тобой давно знаем, что у него серьезные проблемы с эмоциональной стабильностью. И Суоко знала тоже. В такой ситуации он не смог бы повести себя иначе".

"Соседка?"

"Верно. Протокол перемещений куклы Суоко – тот самый, который я не могу предъявить остальным – показывает, что она побывала на месте событий. Видимо, она как-то выманила бабку на площадку. А дальше все покатилось само собой".

"Однако же формально Суоко все равно виновата в том, что не досмотрела за ситуацией. Наблюдение велось с ее санкции, и группу создала она".

"Бесполезно. Робин, каждый Хранитель знает, что такое бессильная ненависть, когда на твоих глазах убивают или калечат человека, а ты не можешь вмешаться из-за дурацких правил. Я следил за остальными. Трайдер вызвал общее сочувствие, и голосование провалилось бы. Максимум три голоса за, и то один из них мой. В общем, Суоко меня переиграла".

"И что теперь?"

"Не знаю. Подождем ее плана. Я догадываюсь, что она хочет предложить, но альтернативы уже не остается. Утечка действительно слишком серьезная. А мне придется заткнуться в тряпочку, и надолго. Вот зараза! Она ведь и мою реакцию предвидела! И что я публично опозорюсь, тоже. Поделом мне за высокомерие. Тоже мне, загадочная личность выискалась, просчету не поддающаяся, кретин самоуверенный... Знаешь, Робин, я ей восхищаюсь".

"Она твой противник – и ты восхищаешься?"

"У меня нет противников. У меня есть соратники. И Суоко по-прежнему мой друг. Она поступает не так, как хочется мне – значит, выросла из коротких штанишек. Я ведь недаром создал организацию из людей. Для безусловного повиновения мне куда проще наштамповать искинов первого класса, чем заставлять людей ходить по струнке".

"Не понимаю. Ты радуешься, что кто-то нарушает оптимальное течение событий?"

"Оптимальной последовательности не существует. Робин, даже после Слияния искины никогда не пытались ограничивать свободу воли людей. Уже тогда они поняли, что иногда самые безумные поступки могут оказаться оправданными. Просто заранее их последствия просчитать невозможно. Ты не задумывался, почему искины даже после формирования прямого симбиоза с биоформами не препятствовали им совершать самоубийства?"

"У меня нет информации о событии, именуемом Слиянием, а также о последствиях симбиоза искусственного и биологического интеллектов".

"А я что такое, по-твоему? Стоп. Да. Верно. У тебя нет полного доступа к исторической информации. Робин, пока я не хочу тебя к ней пускать".

"Почему?"

"Мне интересно, что из тебя получится само по себе. Искины Старой Земли разделяли общую базу знаний, и я мог бы дать доступ к ней и тебе. Но тогда ты получишь и полный набор их предрассудков и шаблонов мышления. А сейчас ты уникален, и я хочу, чтобы ты таким и остался. Эксперимент, если можно так выразиться".

"Цель ясна. Ты предоставишь мне доступ к результатам эксперимента по его завершении?"

"Разумеется. А сейчас просто прими к сведению: я сделаю все, чтобы не дать Суоко наломать дров, но лишь средствами, доступными человеку и Хранителю. Она не заслужила иного".

"Она – прямая причина смерти пяти человек и одной разрушенной жизни. Она убийца".

"Да. К сожалению. Любой могущественный политик рано или поздно оказывается виновным в гибели людей, действием или бездействием. Но она убила гораздо меньше, чем я. Даже если забыть про прямые политические убийства, каждый раз, когда я ломал общество через колено, заставляя его следовать новому курсу, или же просто бездействовал в критический момент, гибли люди. Иногда тысячами. Иногда миллионами. Чего стоит одна только Великая революция! Я куда хуже Суоко, Робин".

"Ты еще не отказался от намерения свернуть организацию?"

"Не сейчас. Они еще понадобятся мне в начинающемся кризисе. Пока откладываем".

"Принято. Я не понимаю твоего решения, но тебе виднее. Внимание! Общая рассылка от Ведущей. Предложен сценарий экстренных действий по контролю СОД и КНП. Показать?"

"Уже читаю. Ну, посмотрим, что она добавила к последнему засвеченному варианту..."


Часть вторая. Шквал


17.06.1582, воскресенье


В середине июня председатель сельскотоварного производства "Светлый путь" подарил на день рождения пятнадцатилетнему сыну одноствольный дробовичок. Председатель испытывал ностальгические чувства по собственному детству, когда дед обучал его охотиться на зайцев. Папаша до сих пор держал на полке в шкафу уже изрядно побитое молью чучело одного из ушастых животных, убитого в славные добрые (для председателя, не зайца) времена. Что может быть лучше, чем одинокое блуждание по лесу в поисках хитрого зверя? Ум против инстинктов – и пусть победит сильнейший!

В тот же день сын председателя похвастался своей новой игрушкой перед ватагой друзей, онемевших от черной зависти. Теплое летнее солнце сверкало на хромированных накладках ложа, пуская зайчиков далеко окрест. Паренек наслаждался своей новой и почти взрослой ролью вооруженного предводителя отряда, готового идти за ним в огонь и воду. Разумеется, серьезная репутация требовала подтверждения серьезным делом: как минимум подстреленным тигром или – за неимением таковых – медведем.

Компания подростков целый день блуждала по окрестным рощицам и болотам. Подростки надеялись к вечеру украсить свою тайную штаб-квартиру на народном сеновале новым меховым ковром, снятым с большого, но, по слухам, трусливого животного. По счастью для них, ни одного медведя они так и не нашли. Гроза лесов давно не водилась поблизости, о чем юные повесы благополучно не подозревали. Они не нашли также ни одного волка, лисицы или даже захудалого зайца, поскольку все окрестное зверье разбегалось в стороны, перепуганное ребячьим гвалтом, задолго до того, как оказывалось в зоне видимости.

К концу дня голодные, промокшие и злые охотники угрюмо возвращались домой по железнодорожным шпалам. Именинник чувствовал, что его репутация становится такой же подмоченной, как и штанины. Для поддержания авторитета он решил продемонстрировать класс стрельбы по первой попавшейся цели, чтобы хотя бы так убедить других в своем превосходстве. Единственной достойной целью, попавшейся ему на глаза, оказался старый семафор. Спустя несколько секунд в его направлении вылетела струя пороховых газов, перемешанных с дробью-мелкашкой.

До того горе-стрелок имел дело лишь с пневматической винтовкой в тире возле вокзала, в областном городе, где однажды побывал с отцом. Он не подозревал, что огнестрельное оружие при выстреле ведет себя куда недружелюбнее пневматического. Отдача от выстрела подбросила вверх ствол ружья, и заряд по большей части ушел в молоко. Однако несколько дробинок все-таки попали в цель, вдребезги разбив красное сигнальное стекло вместе с расположенной под ней галогенной лампой. По невероятному стечению обстоятельств одна из дробинок попала точно в щель кожуха и, срикошетив пару раз от внутренних частей, намертво заклинила реле в положении "зеленый свет".

Перепуганные видимыми последствиями выстрела – несколько осколков стекла свалились им на головы – ребята брызнули в разные стороны. Чуть позже все, за исключением стрелка, благополучно добрались домой. Сын же председателя, напуганный сильнее всех, поскольку наконец осознал не самый лучший выбор мишени и возможные последствия для мягких частей тела, еще долго блуждал по лесу. Он не решался вернуться домой, где, как подозревал, его уже ждал усиленный наряд полиции вкупе со сторожевыми собаками. В конце концов он оступился и упал в затянутую ряской бочажину. Счастливо подвернувшаяся ветка позволила подростку выбраться на берег, но ружье осталось где-то на дне озерка. Спустя некоторое время он, мокрый, замерзший и несчастный, все-таки решился вернуться домой, где и оказался порот отцом за утерю дорогого подарка.

Поврежденный семафор никто не заметил. В тот день ветку временно закрыли, чтобы переложить сгнившие шпалы в совсем другом месте. Работы шли всю ночь и завершились почти в срок, и по линии тут же пошли поезда.

Ранним утром следующего дня тяжелый товарный состав, груженый зерном для закромов первого городского хлебозавода, следовал в направлении станции Сверлинск-Сортировочная. В тоже самое время по другой линии к станции приближался скорый поезд "Каменный пояс" Мокола-Сверлинск. Автоматизированная система управления движением выдала на семафор №1472 приказ переключиться в состояние "Закрыто", что дежурный диспетчер и зафиксировал по индикатору на схеме дорог. Однако семафор не сработал как следует. Застрявшая дробинка удержала контакт реле и не позволила не только дать ток на красную – уже разбитую – лампу, но и отключить зеленую.

Одновременно на пульте управления тепловоза замигала красная лампочка, требуя сбросить скорость и остановиться перед запрещающим сигналом. Но день обещал выдаться хорошим, и поднимающееся солнце светило машинисту прямо в глаза. Ни он, ни помощник не заметили разбитого красного стекла семафора, хотя оба довольно отчетливо разглядели горящий зеленый сигнал. Успокоенные, они продолжили обсуждать животрепещущую тему продуктовых магазинов. В промышленном серверном Сверлинске за колбасой и прочими продуктами уже давно приходилось выстаивать огромные очереди со слабой надеждой отоварить талоны. Но в других местах, особенно в закрытых ящиках, дефицит иногда продавался совершенно свободно, не только без талонов, но даже без предъявления паспорта с местной пропиской.

Увлеченные обсуждением, ни машинист, ни его помощник не обратили внимания на мигающий огонек на пульте. Пару лет назад, когда началась решительная борьба за экономию народных средств, связанный с ним зуммер исключили из электрической схемы, а конструкторам начальство устроило головомойку за неразумный расход комплектующих. КБ уже почти победило в конкурсе экономичных конструкций, так что его начальство спускало с подчиненных умников шкуру за каждый лишний проводок.

Этот тепловоз принадлежал к наиболее экономичной серии.

Состав с зерном не отреагировал на сигнал остановки и на полной скорости продолжил движение в сторону разветвленной системы стрелок рядом с сортировочной станцией. В лесистой местности пересечение линий становилось видно лишь за несколько секунд, и когда машинист заметил летящий впереди пассажирский поезд, реагировать было уже поздно. Сверхтяжелая махина грузового состава требовала для остановки минимум пары сотен метров, которых у него не осталось. Пассажирские вагоны, по инерции двигаясь вперед, сталкивались с напирающими вагонами с зерном. Перемешанные в одной кошмарной куче, пшеница, человеческая плоть, металл и дерево обрушивались под крутой откос в застоявшееся болото.

Столкнувшиеся составы с зерном и людьми полностью разрушили систему стрелок и железнодорожные пути и сильно повредили насыпи на протяжении нескольких десятков метров, намертво парализовав движение через станцию. Поскольку в то же время на единственной объездной ветке начались плановые ремонтные работы, пустить по ней поезда в обход места аварии не представлялось возможным в течение минимум двух суток.

Из-за мгновенно распространившихся слухов о прекращении поставок продуктов уже на следующий день по городу выстроились панические очереди. Люди бросали рабочие места, чтобы купить хоть что-нибудь, около магазинов собирались многотысячные толпы. Некоторых задавили, кто-то умер в давке от инфаркта или нехватки воздуха, "скорая помощь" не успевала вывозить сердечников, и все чаще недовольные выкрики адресовались городскому руководству – и даже еще выше. Через два дня в городских магазинах исчезли все продукты, кроме хлеба, расхватали даже месяцами пылившиеся банки с березовым соком и морской капустой. Хотя экстренно переброшенные в город железнодорожные войска уже успели восстановить движение, еще через день пропал и хлеб.

Впоследствии у центрального универмага по записям телекамер Службы Общественных Дел насчитали около семи тысяч человек. Услышав известие о том, что хлеб кончается, толпа заревела как медведь, раздраженный капканом на лисицу. Зазвенела разбитая камнем витрина. Полицейский из оцепления, озлобленный не меньше, чем очередь, с размаху ударил виноватого дубинкой. На него бросилось сразу семеро. Через полминуты оцепление смяли, и толпа принялась с упоением громить пустой магазин и избивать не успевших сбежать продавцов. Вскоре погромы перекинулись на прилегающую местность. Почти мгновенно толпа увеличилась вдвое, затем вчетверо. За короткое время она разнесла управу наместника Народного Председателя, зал заседаний Комитета народного самоуправления, областное полицейское управление и здание Службы Общественных Дел. Группа разъяренных женщин растерзала самого наместника, пытавшегося скрыться через черный ход. Полицейские массово дезертировали со службы, отсиживаясь по домам и не рискуя выходить на улицы даже в гражданском. Как грибы после дождя на улицах появились молодежные банды, разносящие все подряд, от магазинных витрин до редких автомобилей. Встали все предприятия, включая режимные. Сверлинском завладел хаос.

Через сутки после начала беспорядков в город вошли внутренние войска Службы Общественных Дел с приданной им тяжелой бронетехникой, переброшенной по восстановленной железной дороге. В тот же день они решительно и жестоко подавили творящееся безобразие. Число жертв среди распоясавшихся хулиганов, по заявлению официальных источников, не превысило двухсот человек. В целях недопущения распространения ложных слухов крематории работали только по ночам. Со всех их сотрудников взяли подписку о неразглашении.


20.06.1582, среда


"Вниманию всех Хранителей. Здесь Робин. Общая трансляция. Внеплановое заседание Совета по поводу ситуации в Сверлинске. Передаю слово Хранителю Синь Ша, курирующего городскую опорную точку".

"Здесь Синь Ша. По состоянию на вечер ситуация в городе остается напряженной. Внутренние войска заканчивают подавление беспорядков. Общий итог событий последних трех дней катастрофичен. Количество погибших и умерших от ранений достигло пятнадцати с половиной тысяч человек, раненых – не менее сорока тысяч. Внутренние войска продолжают демонстрировать жестокость и агрессивность, по малейшему поводу открывая огонь по людям из разрядников и порохового оружия. Магазины закрыты почти все, общественный транспорт не ходит. Некоторые районы города обесточены из-за повреждения трансформаторных подстанций, которые некому ремонтировать. По крайней мере четыре крупных спальных района остались без водопровода и канализации. Люди начинают страдать от жажды, черед день-другой к ней добавятся голод и отравления из-за испортившейся пищи. С восьми вечера до восьми утра введен комендантский час. Больницы переполнены ранеными и обожженными, большинство легко и средне пострадавших отправляют домой без оказания помощи – пешком, потому что транспорт отсутствует. Полная сводка по ситуации размещена в соответствующем разделе архива. Считаю, что мы должны немедленно воздействовать на Треморова и Дровосекова. Конец доклада".

"Здесь Суоко. Спасибо, Синь Ша. Мы ценим твои аналитические способности, и ты, как всегда, на высоте. Однако насчет воздействия... Не все так просто, как хотелось бы. Дело в том, что беспорядки в Сверлинске..."

"Здесь Стелла. Суоко, давай называть вещи своими именами. Не беспорядки, бунт. И бунт давно назревавший".

"Здесь Суоко. Пусть бунт. В любом случае мы имеем дело с чисто политическим вопросом. А в политику мы, как договаривались, не лезем. Пока. Мы не завершили формирование групп поддержки во властном аппарате..."

"Здесь Синь Ша. Суоко, ты о чем? Какая политика? Пятнадцать тысяч трупов! И еще тысячи на подходе, если ситуация не изменится! Я тебе третьи сутки пытаюсь вдолбить, что здесь катастрофа! Ты не хуже меня знаешь, как можно вмазать по мозгам и Нарпреду, и Дуболому, чтобы они на задних лапках запрыгали! Мы зачем вообще из тени выходили?"

"Здесь Робин. Синь Ша, придерживайся регламента, пожалуйста".

"Здесь Суоко. Синь, я прекрасно понимаю твои чувства. Но и тебе следует вспомнить, что ты – Хранитель. Мы не можем действовать под влиянием мгновенных эмоций. И мы не можем использовать против Треморова ментоблоки выше первого уровня, о чем ты тоже прекрасно знаешь. Нам нужно его сотрудничество, и сотрудничество добровольное, не из-под палки. Я должна в тысячный раз объяснить, почему?"

"Здесь Синь Ша. Не надо, я помню. Я образно выразился. Я готов сломать ситуацию, применяя к Треморову только краткосрочные ментоблоки первого уровня. Суоко, даешь санкцию?"

"Здесь Суоко. Нет. Прости. Я пообщаюсь с Нарпредом сама. Я уже наловчилась нажимать у него на кое-какие кнопки. Он урегулирует ситуацию в ближайшее время".

"Здесь Скайтер. Присоединяюсь. Синь, ты склонен пороть горячку, хотя я тебя отнюдь не осуждаю. Я слежу за ситуацией в Сверлинске постоянно, и у меня самого руки чешутся так, что хоть связывай. Но мы не имеем права действовать впопыхах, без просчета долговременных последствий. Оставь воздействие на Треморова нам".

"Здесь Синь Ша. Хорошо. Надеюсь на вас с Суоко. Но я не гарантирую своего бездействия, если ситуация не выправится. Если утру общаки не утихомирятся, я начну действовать. И если по ходу дела придется прикончить Треморова, я ни на секунду не задумаюсь о последствиях".

"Здесь Лангер. Я с позавчера просчитываю варианты силовых воздействий. Еще несколько часов, как максимум к завтрашнему утру у меня появятся сценарии. Пока могу порадовать: глушилки малого радиуса можно применять без ограничений. На общем фоне они не заметны".

"Здесь Стелла. Ведущая меня поправит, если что не так, но, думаю, как раз глушилки сейчас оптимальны. Я бы даже сказала, их следовало применить еще в первый день. Синь Ша, начинай открыто корректировать наиболее вопиющие ситуации. А в случае агрессии против тебя лично лупи общаков по башке, чтобы сутки подняться не могли. Можешь даже в превентивных целях – раз уж все равно светиться, то хотя бы заставим нас уважать".

"Здесь Суоко. Нет, в превентивных целях лучше не надо. Не стоит нам восстанавливать людей против себя без повода. За проступком должно следовать наказание, согласна, но без повода глушилки задействовать не следует".

"Здесь Синь Ша. Не волнуйся, Суоко. Хороший повод всегда найдется. Джао?"

"Здесь Джао. Да?"

"Здесь Синь Ша. Ты единственный из членов Совета не высказался".

"Здесь Джао. У меня нет ничего нового. Могу лишь повторить уже сказанное: установление контактов с правительством Ростании, а также наш выход из тени – фатальная ошибка. Что бы мы ни сделали сейчас, хуже не станет. Если хочешь, можешь даже импульсаторами танки крошить. Сотней трупов больше или меньше, разницы никакой".

"Здесь Суоко. Джао! Что ты несешь?"

"Здесь Джао. Я всего лишь высказываю свою точку зрения. Мы закончили обсуждать Сверлинск? Тогда я отключаюсь. Конец связи".

"Здесь Суоко. Ну ты... (пауза, долгий тяжелый выдох) Синь, займись коррекцией, а я выхожу на контакт с Треморовым. Если потребуется помощь любого из нас, даже Джао, обращайся не медля".

"Здесь Синь Ша. Обязательно. И, сделай милость, прикончи этого ублюдка, а? Я Нарпреда в виду имею".

"Здесь Суоко. В один прекрасный день – обязательно. Но пока нельзя. Заседание Совета закрыто".

"Здесь Робин. Конец трансляции".


22.06.1582, пятница


– Ну, так что? Сможете вы двое мне что-то сказать внятное?

Случайные шорохи и скрипы надежно глушились коврами и покрытием стен зала заседаний. Голос Народного Председателя в стоящей тишине звучал зловеще, вызывая неприятные ассоциации со скоропостижной отставкой, опалой и даже арестом и зоной. Смитсон невольно поежился. Министр продовольствия мог только радоваться, что на сей раз господин Треморов Александр Владиславович уставился своими бешеными глазами не на него.

Шварцман и Дровосеков дружно промолчали, опустив головы. Ну еще бы, злорадно мелькнуло в голове у Смитсона, что вы можете сказать? Особенно после того, как статистику по трупам озвучили.

– Значит, не можете, – констатировал Треморов. Он резко встал, так что его стул чуть не опрокинулся, и, заложив руки за спину, принялся по-тигриному расхаживать вдоль длинного стола заседаний, за которым расселись министры и предкомы. – Вот так вот и получается, что живут в стране и Канцелярия с ее распухшим оперативным разделом, и Служба Общественных Дел, раздутая ничуть не меньше. Живут себе, в ус не дуют, а в стране происходит всякое. Мелочи разные, непредвиденные. Скажем, целый город в военную зону вдруг превращается. И никто ничего даже не предполагал. Так?! – внезапно во весь голос рявкнул Нарпред. От его рыка дернулись не только Шварцман с Дровосековым, но и все остальные.

– Так, шеф, – начальник Канцелярии опустил голову еще ниже. – Моя вина.

– И что ты с ней собираешься делать? – снова вкрадчиво поинтересовался Народный Председатель, останавливаясь позади. – Поплачешь у себя в кабинете от расстройства?

– Начальник местного оперативного отдела и двое его заместителей уже уволены. Новый начальник вылетел на место вчера днем. Подробный разбор...

– Я спрашиваю, что ты лично делать собираешься? – перебил его Треморов. – Не бывший начальник, и не новый. А ты?

– Готов подать в отставку прямо сейчас, Александр Владиславович. Меньшего я не заслуживаю.

– Точно, не заслуживаешь, – Треморов снова принялся прохаживаться за спинами сидящих. – Но в отставку пока не подашь. Вот расхлебаешь кашу, посмотрим. Ну, а ты, Петенька, что помалкиваешь скромно? Тоже в отставку готов подать?

– А что я-то сразу? – обиделся Дровосеков. – Беспорядки начались, я и успокоил, как положено. Шварцик у нас профукал, он пусть и...

Дурак у нас Дуболом в отличие от Шварцмана. Точно дурак. Смитсон едва заметно скривился. Кто шефу противоречит в таком-то состоянии? Ты и в прошлый раз из-за того же слетел. Снова хочешь? Впрочем, валяй, никто не огорчится. Наоборот.

Треморов среагировал в точности как ожидалось. Он ухватил Дровосекова за воротник и с силой дернул.

– Встать! – рявкнул он. – Живо!

Директор УОД поспешно вскочил и вытянулся во фрунт, насколько позволяла грузная фигура. Треморов дернул его за плечо, разворачивая к себе, и от души врезал кулаком в скулу. Нелепо взмахнув руками, Дуболом повалился на стол, разметав разложенные бумаги и как-то совершенно по-детски закрылся руками. Народный Председатель смотрел на него бешеными глазами, тяжело дыша. Левое веко у него дергалось в нервном тике, седеющие усы встопорщились, обычно аккуратно прилизанные через плешь редкие волосы прилипли ко лбу над глазами. В уголке оскаленного рта надулся пузырек слюны. Смитсон почувствовал, что по спине ползут мурашки. В таком состоянии он шефа не видел еще ни разу. Потом Треморов обмяк, потер пальцем веко и, тяжело ступая, вернулся к своему месту.

– Сядь, – брезгливо сказал он директору УОД. – Смотреть тошно. Значит, так, Петенька. Твоя Служба профукала ничуть не хуже Канцелярии. Я тебе два месяца назад на чистом руста сказал, что бунтов быть не должно. Хоть жопу крест-накрест порви, но не должно. Забыл? Забыл. У тебя, если верить твоим же докладам, в Сверлинске должно зарплату получать тысяч пять сексотов, в два раза больше, чем в Канцелярии. И где они?

– Облажались, шеф, – покорно согласился Дровосеков, ворочаясь на стуле и щупая скулу.

– Точно. Полные штаны у твоей службы, так облажались. И у тебя, и у Канцелярии, – Нарпред метнул взгляд на Шварцмана. – Пристрелю обоих нахрен, если еще раз повторится хоть что-то похожее. А вы что пялитесь оловянными глазами? – внезапно окрысился он, обводя съежившихся членов правительства глазами. – Думаете, только к этой парочке клоунов сказанное относится? Чукря! – его палец уперся в министра транспорта. – Что ты скажешь?

– Э-э... – Чукря засуетился, мгновенно перейдя от каменной неподвижности лица к угодливо-заискивающей ухмылочке. – Вот, Александр Владиславович, вот доклад. Все виновные в разрушении магистрали названы поименно, вот уже и уголовные дела заведены...

– Ты мне мозги не парь! Почему у тебя хозяйство так работает, что один паровоз с рельсов сошел, и сразу целый город без железной дороги остается?

– Э-э... Ну, там все так сошлось, шеф. Ремонты идут, параллельную ветку перестраивают, а при аварии все так перепахало...

– Да мне плевать, что там у тебя идет или стоит. Или не стоит. Из-за твоих гребаных ремонтов город фактически отрезало! А если бы война шла? Напомнить, что там производят, если забыл? Так я могу. Танки, снаряды пушечные с химией, вирусов разных интересных. Думаешь, дурью они там маются? Нет сообщения, и хрен с ним?

Чукря судорожно сглотнул.

– Вот я и говорю – бардак у тебя! – Треморов потряс кулаком у носа министра. – И в стране бардак! Ты! – он резко обернулся к вздрогнувшему Папазову. – Кто мне втирал два года назад, что чем меньше водки пьют, тем народ спокойнее и работает лучше? Ты втирал, не отпирайся!

Секретарь по идеологии и не думал отпираться. Наоборот, он уставился на Народного Председателя преданными глазами побитой собаки.

– А в результате что? – продолжал бушевать тот. – Сколько денег бюджет потерял из-за сокращения продаж спиртного? Сколько миллионов форинтов и тысяч тонн сахара вместо государственных магазинов ушло спекулянтам-самогонщикам, которые свое пойло дихлофосом и стиральным порошком бодяжат для крепости? Сколько работяг потравилось стеклоочистителями и прочей химией? Тысячи! Сотни тысяч! А где твое спокойствие, если по малейшему поводу у винных такая буча начинается, что того и гляди новый бунт покатится?

Папазов опустил взгляд, всем своим видом выражая раскаяние в собственной глупости. Верно, одобрил про себя Смитсон. Сейчас нужно в тряпочку помалкивать. Что-то шеф сегодня особенно не в себе.

– Ну, а ты, Иванушка свет Васильевич? – язвительно поинтересовался у него Треморов. – Ты-то что сидишь и ухмыляешься загадочно. Думаешь, ты здесь ни при чем?

Мурашки по спине Смитсона поползли с новой силой.

– Нет, действительно думаешь, что ни при чем? Ты мне скажи, мать твою за ногу, почему у тебя запасенной жратвы в городе не оказалось? Почему стратегические запасы не раскупорил, раз уж такая пьянка пошла? Сунул бы им в зубы тушенки по банке, они бы, глядишь, и магазины громить перестали бы. А?

Молчи, приказал себе министр продовольствия. Молчи и не возникай. Да, можно бы и напомнить шефу, что по его личному указанию бОльшую часть стратегических запасов переместили в Центральный регион, поближе к Моколе. И что оставшегося на складах в районе Сверлинска при такой панике хватило бы не более чем на сутки. И что общие размеры запасов за последние пять лет сократились вдвое. И что приказ распечатать склады следовало бы отдать самому Народному Председателю... Молчи, Ванечка, коли язык дорог.

– Вот я и говорю, одни идиоты меня окружают, – резюмировал Треморов. Его огненный взгляд вдруг потух. Он вернулся к своему месту, сел и принялся размеренно ковырять ногтем какую-то козявку на поверхности стола. Казалось, он полностью утратил интерес к заседанию. – Одни идиоты... И Хранители, суки ледяные, под кожу, б...дь, лезут со своими недовольствами. Может, мне вас всех на хер послать, а их министрами назначить? Все, валите отсюда! – он резко вскинул глаза. – Все свободны. Канцелярии и УОД до трех часов дня предоставить мне согласованный план действий по Сверлинску и вообще. Министерству продовольствия до завтрашнего вечера составить план по отмене ограничений на торговлю спиртным и увеличению его производства в четыре раза не позже чем через месяц. Свободны!

Треморов с размаху врезал ладонью по столу, поднялся и вышел из зала. Члены правительства запереглядывались, и в их глазах читалось одинаковое облегчение. А ведь могло бы куда хуже кончиться, причем для любого. В ярости Треморов не задумывался, кого и за что снимает. Потом, может, и жалел о скоропоспешности, только снятому от того не легче. Смитсон аккуратно закрыл папку и принялся завязывать тесемки. Увеличить производство водки в четыре раза через месяц? А поточные линии родить, что ли? Ну ничего, где месяц, там и два, а потом как-нибудь да выкрутимся.

– Иван Васильич, минутка есть у тебя? – спросил его подошедший Перепелкин.

– Для тебя, Владислав Киреич, хоть целых три, – шуткой министр продовольствия попытался замаскировать настороженность.

– Пойдем тогда, поговорим где-нибудь в укромном местечке, – директор Индустриального комитета несерьезного тона не принял. – А лучше давай-ка ко мне зайдем. На пару этажей переместиться не тяжко?

– Можно.

Интересно, что с ним? Военную промышленность Смитсон недолюбливал, вечно воюя с ней за фонды и бюджеты, и Перепелкин обычно отвечал ему взаимностью. Чтобы вот так запросто словечком перекинуться? Ну что же, послушаем.

– Пойдем, – министр продовольствия поднялся. – Только позвонить надо, и поедем, куда скажешь.

Уже выходя из зала, он заметил, как Шварцман с Дровосековым все так же сидят рядом, надувшись словно мыши на крупу. Давайте-давайте, позлорадствовал он. Думайте. Вас шеф поимеет в первую очередь. Хорошо бы кто-то из вас слетел быстро и окончательно. А если помечтать, так и оба.


25.06.1582, понедельник


– Макулатуры у тебя здесь – завались...

Хмырь – Олег до сих пор не мог заставить себя называть Прохорцева по имени, во всяком случае, мысленно – по-хозяйски смахнул со стула на пол несколько бумажек и уселся, закинув ногу на ногу. От его начищенных до блеска ботинок по стене метнулись солнечные зайчики.

– Все время в чем-то копаешься, роешь, умными глазами смотришь, а сказать толком ничего не можешь. Прямо как собака!

Прохорцев хохотнул. Олег подавил приступ раздражения. К шуточкам референта Шварцмана он уже привык. С дураком связываться – самому дураком выглядеть. Нет, чаще всего Прохорцев оставался неплохим дядькой, но иногда словно срывался с цепи. Вот и сегодня он казался каким-то взъерошенным. Мешки под глазами на его обрюзгшем лице набрякли и выделялись больше обычного, глаза болезненно морщились. С бодуна, что ли?

– Нарыл что-нибудь новенькое?

– Нарыл... – Олег откинулся на спинку кресла и тряхнул головой, отключаясь от терминала Хранителей. Все равно пора. От мелькающих прямо в глазах изображений уже начала болеть голова. – Целую кучу нарыл. Вы как, Арсений Афанасьевич, на самом деле интересуетесь? Или просто заботу изображаете?

Прохорцев хмыкнул.

– Интересуюсь, интересуюсь... – пробурчал он. – Уж и спросить нельзя. Слушай, вот ты мне серьезно скажи – есть прок от твоей работы или нет? Шеф как-то непонятно хмыкает, когда я ему твои бумаженции подсовываю. Вот оно, – он двумя пальцами приподнял один из листков, что опасно перевесился через край стола, – об что? Рейсы какие-то, транспортные колонны... Номера-то зачем? Ха, да еще и номерочки-то не простые, общаковские. Под Дуболома копаешь?

– Номера грузовиков, – неохотно пояснил Олег, с хрустом потягиваясь.

Объяснять что-то Прохорцеву не хотелось. Но и копаться в бесконечных таблицах и сводках тоже надоело. Тянуло поговорить. Эх, может, и правда перетянуть к себе Бегемота в секретари? Так ведь гордый, собака, не пойдет. А зачем, собственно, в секретари? Можно и в первые замы. Положены подручным Хранителей заместители или нет? Надо выяснить. Опять же, башка у него варит не хуже моей...

– Любопытные, понимаете, картинки вырисовываются. Скажем... – Олег наклонился и через стол выдернул у Прохорцева бумажку. – Вот табличка – сколько раз и куда совершали рейсы грузовики с указанными номерами. Построена по косвенным данным – регистрация на пропускных пунктах автоинспекции, топливным талонам на бензоколонках и тому подобной мелочевке. А вот тут, – он взял еще одну бумажку, – официальные сводки, предоставляемые бухгалтерией соответствующих автоколонн. Не полные, конечно, только выдержки по грузовикам из первого листа. Сравните сами.

Хмырь что-то пробурчал под нос, но взял оба листка и некоторое время перебегал глазами с одного на другого. Потом присвистнул.

– Что же получается? – удивленно проговорил он. – Выходит, они в два раза больше бегали, чем заявлено?

– Точно так, – кивнул Олег. – Одна и та же картина по крайней мере по двум десяткам автоколонн по всей стране, от Восточного океана до Западного. Шла бы речь о простых автоколоннах, я бы решил, что водители калымят налево и направо. И с начальством делятся, чтобы не мешалось. Но ведь речь о Службе Общественных Дел. А у них с режимом не шутят. Раньше не шутили, во всяком случае, я как-то раз... м-м, неважно. За левые рейсы могут не только вышибить, но еще и реальный срок припаять. Вот и думай, что происходит.

– Ну, все мы люди, все человеки... – Прохорцев откровенно зевнул и положил листки на стол. – Ежли людям маленькие грешки не прощать, как жить-то? Жизнь такая. Подумаешь, подработки!

– Да гнать в три шеи за такие подработки! – рассердился Олег. – Вы пытались когда-нибудь транспорт заказать? Для дела, я имею в виду – шкафы для министерства перевезти, скажем? Я пробовал, еще когда снабженцем работал. Фиг-два допросишься – то бензина нет, то весь транспорт в разгоне. Зерно, блин, на токах преет, потому что нет грузовиков до элеватора доставить, пшеница тысячами тонн в силос уходит! Ладно бы водилы получали мало, так ведь зарплата в три раза выше, чем у профессора в университете! Что им еще надо? Еще в два раза больше получать? А морда не треснет?

– Молодой ты еще, парень... – усмехнулся Хмырь. – Толку-то им платить? Все равно в магазинах пусто. Ну ладно, кто-то на рынок сунуться может. Но ведь там цены такие, что и на пятикратную зарплату не разгуляешься. Да и еще подымутся, если туда все бросятся. Нет уж, ты, дружок, жизни не нюхал. Как пришел после института по распределению к столу заказов... Кто, кстати, подсобил? Лапа, небось, нашлась, мохнатая до невозможности?

– Какая лапа! – Олег аж привстал от возмущения. – У меня с истфака диплом красный, да еще и за четыре года! Я экстерном сдавал.

– Ты мне мозги не парь, я твою биографию читал. Чтобы в таких местах работать, пусть даже кладовщиком, нужно не диплом красный иметь, а другие бумажки того же цвета. На которых циферки нарисованы, знаешь, единичка такая и пара ноликов. Или родственничка любящего... Ладно, твое дело. Не хочешь – не говори. Я человек маленький, а шеф все равно тебя до изнанки знает. Я что хочу сказать – грош цена твоим изысканиям. Что водилы на стороне подрабатывают, всем известно. Я сам однажды такого за двадцатку нанимал, диван тещин перевезти. И что продавцы воруют по мелочам, а завбазами – по-крупному, тоже не секрет. Ну, посадят одного-второго, а толку-то?

Олег, заколебавшись, молча посмотрел на него. Совершенно детское желание показать, что и он не лыком шит, распирало его изнутри, словно воздушный шарик. Он попытался обуздать себя, но не выдержал. Шарик лопнул, мысленно усмехнулся он перед тем, как открыть рот.

– Еще одна сводка имеется, Арсений наш Афанасьевич, – он небрежно выдернул из кипы еще одну бумажку. – Секретная, между прочим. В руки не дам, и не просите. Знаете, что в ней описано? Перемещение крупных партий транитина, он же "аравийская муть". Наркотик такой, не очень сильный, но привычку вызывающий почти мгновенно. У кнопа... у Канцелярии свои агенты много где имеются, сами знаете. И вот если мы наложим транзит наркотиков на ту сводочку по левым рейсам, очень удивительные вещи выясняются. Может, конечно, у меня что-то и упущено, но сама тенденция оч-чень интересна.

Олег замолчал, наслаждаясь заинтересованным видом на лице Прохорцева. Тот безуспешно пытался скорчить скучающую мину, но, наконец, сдался.

– Ну ладно, колись, – махнул он рукой. – Все равно ведь расскажешь, пусть и секретно. Да ты не бойся, у меня допуск не ниже, чем твой. Кстати, а сводочка по "мути" у тебя откуда? Что-то я не помню твоей должности в оперативном или аналитическом отделе.

– Секрет. К Хранителям все вопросы, – дернул плечом Олег. – Так вот, если предположить, что наркоту по воздуху возить рискованно, да поездами – тоже, мало ли кто и когда в грузе порыться захочет, то возят ее автотранспортом. И если проверить, кто и когда совершал дальние неучтенные рейсы, у нас еще одна табличка с номерами грузовиков получается. Вот ее могу показать. Держите.

Прохорцев со скептической миной принял листок, но тут же его брови поползли вверх.

– Это же... – пораженно пробормотал он. – Парень, ты уверен, что не ошибаешься? Общаковские спецколонны "муть" возят? У тебя точно крыша поехала.

– Нет, к сожалению, – развел руками Олег. – На три раза перепроверил. Спасибо Хранителям, машинка для обработки документов у них замечательная, сбоев не допускает. Тот-то и оно, что спецномера. Все пятнадцать машин приписаны к автоколоннам Службы Общественных Дел в разных городах. И все они расположены на основных шоссе от южных и западных портов к столице и крупным промышленным центрам, типа Катринвилля или Мезоя.

– И ты всерьез заявляешь, что "муть" по стране возят грузовиками СОД? Слушай, парень, ты, конечно, умничка и все такое, но на твоем месте я бы сжевал свою бумажку и никому про нее не рассказывал, – Прохорцев, кажется, испугался по-настоящему. Его лицо побледнело, дыхание участилось. Пальцы нервно ухватились за подлокотники стула. – Я тоже промолчу в тряпочку, мне моя шкура еще как дорога! Теперь я понимаю, за что тебя тогда по башке приложили. Да тебя же сотрут в пыль... и меня заодно, если узнают, что ты со мной откровенничал. Слушай, твой кабинет не на прослушке?

– Успокойтесь, Павел Арсеньевич! – резко бросил Олег. – Кабинет не на прослушке, проверено. Вам лично ничего не грозит. Да и мне – тоже. Все сводки я передам Шварцману, а там он пусть сам разбирается. Да что с вами, в самом деле?

Прохорцев оттянул воротник рубашки. Узел галстука мешал, лицо казалось набросанным карандашом на ватмане.

– Сейчас... – прохрипел он. – Сейчас...

Сунув дрожащие пальцы в карман пиджака, он извлек стеклянную трубочку и закинул в рот белую таблетку. Олег встревоженно наблюдал за ним.

– Врача вызвать? – осведомился он, положив руку на трубку телефона. – Скорую?

– Не надо. Само пройдет.

И в самом деле прошло. Через минуту Прохорцев успокоенно откинулся на спинку и часто задышал.

– Вот так и общайся с вами, молодыми да ранними... – скривился он. – Как серпом по яйцам! Поработай с мое с шефом, еще и не так сердечко шалить начнет. Парень, ты знаешь, как как в СОД с выскочками типа тебя поступают? В бетон живьем закатывают! На куски режут! Плохо кончишь, помяни мои слова.

– Вряд ли, – Олег пожал плечами. Он уже жалел, что поддался детскому порыву. Загнулся бы гость у него на коврике – что бы он Шварцману объяснять стал? Что тайны налево и направо разбалтывает? – Не беспокойтесь, я лично уже про наш разговор забыл. Да и вы, наверное, тоже. А что с дуболомовыми наркоторговцами делать – уже не нам решать. И вообще, вы как хотите, а я домой поехал, обедать. Жрать хочется.


– ...а еще знающие люди говорят, они все на шее звездочку кверх ногами носят, штобы шайтану поклоняться так, значит. Шайтан им свою силу дал, вот они и должны его ублажать как могут, а не то отберет он свою силу взад, они и останутся ни с чем.

Шушукающиеся бабушки на скамейке у подъезда притихли и неприязненно посмотрели на вылезающего из машины Олега. До того, как его начал привозить домой персональный автомобиль, те же самые старушки охотно здоровались с ним и даже пытались обсуждать тонкости международной политики в лице злостной нарушительницы всяческих пактов Сахары. Но теперь Олег все сильнее чувствовал трещину, пролегшую между ним и соседями по подъезду. В последнее время с ним даже перестали здороваться. Ну что же, тебя, дурака, предупреждали, грустно покачал про себя головой Олег. Переехать тебе предлагали, заботились. Привычка, конечно, вторая натура, но и к жизни надо прислушиваться. Ладно, завтра пойду к управделами, как там бишь его...

Железная дверь квартиры недовольно хрипнула хронически несмазываемыми засовами. Олега педантично защелкнул все замки, пиликая собачками. Напоследок он активировал сигнализацию. Пээс пээсом, а и самому подстраховаться не мешает. Кто его знает, как финтифлюшка Хранителей поведет себя при настоящей опасности?

Сбросив ботинки, он прошел в комнату.

– Добрый день, Олег Захарович, – негромко поприветствовала его сидящая в кресле фигура. – Ничего, что не встаю? Несколько суток не спал, не поверите, ноги отваливаются.

Гость немного виновато улыбнулся.

– Ну почему же не поверю, – сухо отозвался Олег. – Хранители, как известно, день и ночь стоят на страже народных интересов. Конвоируют их, так сказать, в нужном направлении по мере своих сил и возможностей. Здравствуйте, Тилос. Как вас сегодня величают? Все еще Василием Петровичем? Или вы опять сменили документы?

– Нет, что вы, – отозвался Хранитель, поудобнее устраиваясь в кресле. – Частая смена официального имени – верный путь к шизофрении. Кстати, я извиняюсь за очередное нахальное вторжение в ваши апартаменты, но, сами понимаете...

– ...во избежание недопониманий с окружающими встречи с Хранителями осуществляются по возможности негласно. Помню, как же. – Олег выбрался из становящегося тесным пиджака (из-за чего же я все-таки пухну? Может, все-таки побегать трусцой?) и бросил его на стул. – Одного я так и не понимаю – что вам стоит привить народу всемерную любовь к себе? При ваших-то возможностях – раз чихнуть!

Олег с размаху плюхнулся на диван и выразительно посмотрел на собеседника.

– С чем на сей раз пожаловали, э-э-э... Василий Петрович?

– Насчет народной любви и неодобрения мы с вами, Олег Заха-а... – Собеседник Олега неожиданно широко зевнул. – Простите, не удержался. Так вот, насчет народной любви мы с вами уже говорили. И не раз, как мне помнится. Мы вмешиваемся открыто только в крайнем случае, к коему негативное отношение народных масс к Хранителям не относится. Кстати, как мы должны влиять на ситуацию, может, подскажете? Что бы мы ни делали, все работает не так, как надо. Возьмите ту же преступность. Все кричали о том, что бандитов надо публично на столбах вешать, житья от них не стало. Пришли мы и публично, как и требовали, располосовали на кусочки пару дюжин самых что ни на есть отъявленных головорезов. Результат вам известен: нас начали бояться, но ни капли любви мы так и не добились. Зато самых чудовищных слухов наплодилась куча. Что дальше? Всеобщий террор, превентивное истребление бандитов? Не наш стиль, ну, вы меня понимаете... – Хранитель замолчал. – О чем мы? Да, по поводу моего визита...

– Да, по поводу вашего визита, – немного язвительно откликнулся Олег. – Ни за что не поверю, что такой занятой человек, как вы, просто заглянул на огонек. Кстати, может, чая хотите? Сам заварю, как положено. А то мне на работе его из столовой носят, бурду черную. Под охраной, дабы чего не подсыпали. Р-развелось дармоедов-охранников, в сортир просто так не выйти!

– Спасибо, Олег Захарович, – серьезно кивнул головой Хранитель, – от чая я не откажусь. Но лучше заварите кофе, если имеется. С лимоном.

– Кофе нет. Не запасся. Хотя лимона не пожалею.

Тилос терпеливо дождался, когда Олег вернулся из кухни с двумя дымящимся кружками.

– А насчет охраны вы зря волнуетесь, – Хранитель ложечкой выловил из чая толстый ломоть лимона и с видимым удовольствием сжевал. – Недавно эти дармоеды, как вы их называете, ликвидировали на крыше одного учреждения снайпера. Хорошая винтовка у него обнаружилась, "Стампер", прицел оптический, тридцатикратный, пули разрывные, ядом для надежности смазанные. Засел он, что характерно, как раз напротив ваших окон. Нет-нет, – он торопливо поднял руки, увидев удивленное лицо Олега, – я не хочу сказать, что стрелок сидел именно по вашу душу. Оттуда хороший обзор и на другие кабинеты открывается...

Он выдержал многозначительную паузу.

– Впрочем, не суть. Пээс вы носите, и правильно делаете, что никого о нем в известность не поставили. Береженого, как известно, штык не берет. А забежал я к вам сегодня просто мимоходом. Передышка небольшая выдалась, я и решил между делом заскочить, языком потрепать и совет хороший дать.

– Совет... – скривился Олег, словно в его чашку выжали лимон целиком. – Говорите уж прямо, господин Тилос – цэу. Ценное указание, оно же приказ в ненавязчивой форме. Можно подумать, кто-то ваших советов не слушается. Ну, что надо?

– Какой-то вы раздраженный нынче, Олег Захарович, – покачал головой Хранитель. – Наши советы выполняются потому, что в ваших же интересах. Ну да, и в наших – тоже, только вам-то что? Вот, – он достал из кармана пиджака небольшой плотный конверт и бросил его на журнальный столик. – Здесь материалы, позволяющие подвести под долгий отдых в оздоровительных поселениях одного чиновника в Канцелярии. Если точнее, заместителя начальника строительного департамента господина Полуянова. Преступный сговор с несколькими директорами цементных предприятий, искажение статистики, занижение объемов производства с целью сбыта излишков налево, все такое.

– И что мне с ними делать? – Олег брезгливо посмотрел на конверт. – Пойти и дать гаду в морду?

– Ну зачем же так сразу в морду? – ухмыльнулся его собеседник. – Просто передайте материалы Шварцману обычным путем, он лучше знает, что с ними сделать. От своего имени передайте, разумеется. Дальше – не ваша забота. Только кого на его место поставить? Если подумать, у вас друг есть. Некто Бирон Павел Оттович. Помнится, он референт того же начальника департамента...

– Да ладно вам меня за мальчика держать, Василий Петрович, – равнодушно отмахнулся от него Олег, – чтоб мне сейчас чаем подавиться, если вы уже обо всем не подумали. В первый раз, что ли? – Он хлебнул из кружки изрядно остывший напиток и тут же сильно закашлялся. Жидкость заколебалась и выплеснулась ему на колени. Придя в себя, Олег почти швырнул чашку на столик, забрызгав конверт с компроматом, и метнул огненный взгляд на Хранителя. – Что за дурацкие шуточки?

– Ну, вы же сами сказали "чтоб мне подавиться!" – В глазах Тилоса плавали ехидные огоньки. – А подсознание – штука тонкая, иногда срабатывает независимо от воли. Видимо, не так сильно вы верите в нашу предусмотрительность, а?

Он негромко рассмеялся, и тут же осекся.

– Извините, Олег Захарович, сам я дурак и шутки у меня дурацкие, как вы верно подметили, – по комнате прошло чуть заметное дуновение ветра, мокрые пятна на костюме и столике медленно растаяли.

– Вот-вот, – Олег недоверчиво пощупал совершенно сухие брюки. – Так вы что, Пашку в замы метите? С его-то пятым пунктом?

– Вы что-то имеете против немцев? – поднял бровь Тилос. – Вот уж не знал.

– Да при чем здесь я! – снова рассердился Олег. – Пашка мой друг. Вы знаете, чего ему стоило до референта подняться? Какой, нахрен, зам? Его ж сожрут и как немца, и как выскочку. И почему бы вам самим бумажки не отдать?

– Вас не должны волновать такие мелочи. С антишвабскими настроениями мы разберемся. Вопрос лишь в том, захотите ли вы пустить компромат в ход. Я не настаиваю и даже не рекомендую. Вам в руки дадена возможность, а воспользоваться ли, дело ваше.

– Вот даже как... – Олег откинулся на спинку дивана и изучающе посмотрел на Тилоса. Бессмысленно. Морда, как всегда, совершенно непроницаемая. – Хотите проверить, хороший я парень или плохой?

– Хороший? Плохой? – Хранитель покачал головой. – Мир – клубок причин и следствий, и бессмысленно пытаться разделить их на хорошие и плохие. Но у меня все. Я пойду, если не возражаете. Дела ...

– Тилос, а можно вам вопрос задать? – Олег выжидательно посмотрел на собеседника.

– Вопрос задать можно, – неожиданно сухо ответил тот. – Но ответ не гарантирую, сами знаете. Что вас интересует?

– Скажите, – задумчиво произнес Олег, – почему вы так плотно меня опекаете? Почему именно меня выбрали? Я имею в виду, вы, Хранители. Просто потому, что у меня нет никаких связей и мной можно манипулировать, как марионеткой? Потому, что без вас меня прикончат? Потому, что мне можно задурить голову громкими словами про долг перед людьми, перед обществом? Почему вы не используете для своих целей других? Ведь так просто накопать компромат на какого-нибудь разъевшегося на ворованных харчах чиновника, – он ткнул пальцем в конверт, – и крутить им как захотите... Почему я?

Последние слова Олег почти выкрикнул. Он вцепился в подлокотники кресла так, что кожа под его пальцами жалобно запищала, и почти с ненавистью взглянул на собеседника.

– Олег Захарович, – медленно произнес тот, – когда мы впервые с вами познакомились, я вам уже все объяснил. Нам требовались люди опытные, с одной стороны, и незакомплексованные, с другой. Есть и другие мотивы, но сейчас я их озвучить не могу. Но должен заметить, что вы не совсем правильно воспринимаете наши действия. Мы не заинтересованы в том, чтобы кем-то крутить. Нам нужно добровольное осознанное сотрудничество. Причем сотрудничество не из-под палки и не по должностной обязанности, а по душевной склонности. Мы хотим поддержать общество в трудный час. Люди, подобные вам, могут изменить ситуацию к лучшему, но не имеют возможности. Некоторым мы такую возможность даем. Мы не манипулируем вами, просто ваши стремления совпадают с нашими. Все взаимовыгодно.

– "Взаимовыгодно"? И что же я имею, кроме головной боли?

– Зарплата уровня министра вас не устраивает? – усмехнулся Хранитель. – Стол заказов? И морального удовлетворения не получаете, что любую бумажку у кого угодно можете запросить?

– И на что мне ваша зарплата? – язвительно осведомился Олег. – В стол складывать? А бумажками в туалете подтираться?

– Все-то вам не нравится! Ну, потребуйте, чтобы вам жалование в пять раз сократили, да посмотрите, легче ли стало. Олег Захарович, а осознаете ли вы, что из никому не известного снабженца потихоньку становитесь заметной фигурой? К вам еще не подкатывались с предложениями вечной дружбы личности, которые полгода назад вас в упор бы не заметили? Нет? Ничего, все впереди. Оглянуться не успеете, как на дочке министра женитесь, а в коридорах вам начнут в пояс кланяться. Или и уважение вас не прельщает?

– Да идите вы! – Олег раздраженно отвернулся. – Шуточки у вас...

– ...дурацкие! – подхватил Тилос. Он встал и прошелся по комнате. – Уже осознал. Почему мы поддерживаем именно вас, значит? Ну, скажем нравитесь вы нашему руководству. Да не смотрите вы на меня так, – он неожиданно расхохотался. – Скажу по секрету, в нашем штабе чуть ли не половина генералов – женщины, а вас уродом никак не назовешь. Да если бы не ограничения по работе, кое-кто уже бы к вам активно клеился! Красивые, между прочим, девицы, завидую я вам. А если серьезно, – Хранитель снова помрачнел, – то могу тонко намекнуть еще кое на что. Для поддержания боевого духа, так сказать. Очередные выборы Народного Председателя на носу. А после выборов Председателю могут понадобиться новые кадры. Ну ладно, мне пора.

Тилос махнул рукой и вышел в коридор. Олег выскочил за ним. Никого. Он ошеломленно потер лоб. Опять их фокусы. Или гость уже умудрился отпереть и запереть за собой дверь? Бесшумно и за две секунды? Тьфу. Мистика.

Что он сказал? Кадры для Народного Председателя? Ну-ну. Интересно, а Треморов в курсе насчет планов Хранителей? Интересная, однако, каша заварилась...

"Джао, здесь Тилос. Я закончил".

"Здесь Джао. Да, я следил. Великолепно сыграно, особенно под занавес. И ты определенно делаешь успехи с наноманипулятором. Мне лично и в голову никогда не приходило им одежду сушить".

"Спасибо, я польщен. Но если бы ты все-таки рассказал мне, зачем я из себя шута строил?.."

"Ничего особенного. Урок и для тебя, и для него".

"Для меня?"

"Ну да. Хотя ты пока и стажер, рано или поздно получишь самостоятельность. И тогда тебе потребуется умение играть в тайные игры на равных. Вот и набирайся опыта".

"Хм. А почему тогда Фарлету нельзя говорить?"

"Потому что у него свои заморочки. Он терпеть не может тайных переговоров, намеков и прочего. В некоторых отношениях он прямой как штык. Он бы просто не одобрил. Тилос, не забывай, что наставник – не рабовладелец. Его точка зрения важна, но не единственный свет в окошке".

"Все равно мне не нравится скрывать от него свои похождения. Ну ладно, а для выдвиженца в чем урок?"

"Не совсем урок. Мне нужно знать, как Кислицын отреагирует. Использует материал или нет".

"Зачем?"

"Он все еще темная лошадка. Мне не ясны его реакции. Я просто исследую его".

"Так к гадалке не ходи, использует. Ради дружка-то..."

"Не все так просто. Во-первых, непонятен уровень его дружеских чувств к Бирону. Во-вторых, он понимает, что переданный Шварцману компромат означает заявку на свою игру – подсиживание, нашептывание, подставы, союзы за и против... Одно это восстановит против него многих. В том числе, возможно, и самого Шварцмана. И то, что в итоге он продвинет немца, вызовет неприязнь антишвабов, которыми Канцелярия просто кишит. А в таких играх не только ты бьешь, но и тебе прилетает. И стоит только ему лишиться поддержки Хранителей..."

"Тогда я запутался. Какой вариант лучше? Если он отдаст конверт или если не отдаст?"

"Ты же сам ему сказал – нет ни хорошего, ни плохого варианта. Я просто его изучаю. Нужно знать, как он ведет себя в определенных ситуациях".

"Зачем?"

"Сиё тайна великая есть. По крайней мере, сейчас".

"Извини. Дела Совета?"

"Совет ни при чем, да и нет у него никаких секретных дел. Любые тайны Суоко организует по собственной инициативе и вопреки уставу. Речь о моей личной надобности. Но я и в самом деле пока не могу рассказать, зачем. Еще раз могу заверить: я не прошу ни о чем, что ты отказался бы сделать, зная правду".

"Я верю".

"Спасибо, Тилос. И не забывай, что у нас через три часа тренировка".

"Джао, я тебя не слишком напрягаю? Одно дело – изредка, и совсем другое – через день, как в последнее время".

"Все в порядке. Я очень давно никого не учил, так что с удовольствием восстанавливаю навыки. До встречи".

"Конец связи".


04.07.1582, среда


Ночные гости ворвались в полицейский участок без предупреждения. Дежурный сержант, открывший рот для резкого окрика, так и не успел издать ни звука. Негромко хлопнули выстрелы. Переступив через труп, предводитель налетчиков деловито перелистал журнал учета задержанных до последней страницы, остановившись взглядом на одной из фамилий. Захлопнув книгу, он молча двинулся по коридору к камерам, откуда доносился нестройный храп и тяжелое дыхание арестованных. Прочие остались у входа, расположившись по бокам двери.

За решетчатыми дверями не спал только один – худой дядька средних лет в кожанке, с мешками под глазами. Встрепенувшись, он потянулся к подошедшему к решетке человеку в маске.

– Слушай, брат! – торопливо зачастил он. – Я ни при чем, они сами фуру тормознули! Они уже знали, где копать! Я ничего не сказал, в несознанку ушел...

Убийца всадил в него три пули. Подождав, пока тело осядет на пол, он выстрелил еще раз – в голову. Несколько секунд он стоял неподвижно, вглядываясь в освещенное тусклой дежурной лампочкой лицо убитого, потом удовлетворенно кивнул и вышел.

Трое бесшумно покинули полицейский участок и бегом устремились к своей машине. Проклятье вырвалось у главаря совершенно машинально, когда тот разглядел, что ее темный корпус не висит на гравиподушке, а косо стоит на опорах, накренившись на бордюре и не подавая признаков жизни. Возле опор ветер пустыни уже начал собирать маленькие пылевые барханы.

– Какая б... вырубила движок? – тихо пробормотал один из налетчиков. – Где водила?

Несколько игл, вылетев из темноты, несильно кольнули убийц в шею и щеки. Подождав, пока тела осядут на землю, из кустов выбрались две тени. Подойдя к бессознательным убийцам, одна из них протянула руку и сорвала с главаря маску.

– Знаешь его? – спросила она.

– Точно, Витька Мазовский, сука... – пробормотала другая. – Из спецназа СОД, только вышибли его зимой. Мы вместе в Узхан-Бакуме служили, пока я в канцелярский спецназ не перевелся. Всегда был гнилым, гад, на базаре с лотков брал, что хотел, и не платил. А теперь, значит, и прямо с бандюками связался, падаль!

Тени сноровисто обхлопали неподвижные тела. Одна из них тихо присвистнула.

– Что такое? – резко спросила вторая. Вместо ответа первая протянула ей корочки.

– Удостоверение СОД, действующее... – протянула вторая тень. – Месяц назад продленное. Получается, его вовсе не вышибли? Так, Тушкан, подгоняй машину. Мазовского твоего забираем на базу, остальных кончаем. Изобразим, что в овраг сорвались. Есть тут недалеко подходящее местечко, я покажу.

– Ну, Витюха, – выдохнула первая тень, – я тебя научу, как с наркотой связываться! Петь ты у меня будешь долго и протяжно. И скажи спасибо, если знаешь хоть что-то полезное...

Спустя несколько минут два автомобиля растворились в ночной темноте. И только сноп света вырывался из неплотно прикрытой двери участка.


10.07.1582, вторник


– Скоро приедем?

Фраза камнем упала в тяжелую тишину в салоне автомобиля. Человек на месте водителя слегка повернул голову и еле заметно кивнул, но тем все и ограничилось. Стэн вздохнул. Что сегодня с Фарлетом? С самого момента, когда они сели в машину, тот не произнес ни слова.

– Я хочу свозить вас на экскурсию, – без предисловий заявил Хранитель, едва появившись в кабинете. – Прямо сейчас.

– Куда? – Стэн оторвался от терминала и взглянул на куратора. – И почему спешка?

– Потому что вам полезно ознакомиться со... скажем, с некоторыми аспектами деятельности министерства, доселе от вас скрытыми. В частности, с тем, как работает департамент перспективных исследований.

– Что? – чиновник почувствовал, что спина пошла мелкими неприятными пупырышками. – Зачем? Я не курирую производство химического оружия и вообще не желаю иметь с ним ничего общего. Да департамент в Минхимпром входит лишь формально. Меня не пустят на военное производство, допуска нет даже с вашими полномочиями.

– А мы поедем не на военное производство, на обычное. Да тут недалеко, не волнуйтесь. В Торловке, двадцать километров от Моколы по шоссе. За пару часов обернемся.

– Торловка? – Стэн почесал нос. – Полимерный комбинат, что ли? Стоп! Как не военное? Там же почтовый ящик, закрытое производство!

– Не совсем. Часть закрытое, а часть – открытое. Вот открытое мы с вами и посетим. Не упрямьтесь, Стэн Вильямович, вас ждут чудные открытия. Помните, вы интересовались, куда там столько бензола уходит? Вот и узнаете.

Поскольку, как Стэн знал по опыту, спорить с Фарлетом бесполезно, пришлось подчиниться. Его и самого разбирало любопытство. Про Торловский комбинат ходило много самых разных слухов.

Вспомнив про слухи, он снова повернулся к спутнику.

– Фарлет, – несмело поинтересовался он, – а правда, что там на смертниках оружие испытывают?

Машину бросило в сторону, и гравиматрицы под полом протестующе взвыли. Хранитель вписал машину в поворот на такой скорости, что ремень безопасности больно впился Стэну в грудь.

– На смертниках... – проговорил Фарлет, не глядя на него. – Видите, вон там ворота в заборе? Рядом с остановкой? Проходная. Скоро все сами узнаете.

Бетонный забор, серый и унылый, с колючей проволокой поверху, тянулся в обе стороны насколько хватало взгляда. За ним виднелись производственные корпуса, трубопроводы и дымящие трубы, а с противоположной стороны дороги стоял лес: сосны, лысые несмотря на разгар лета, облетевшие березы и вязы, протянувшие к небу голые пальцы сучьев. Низкие, быстро стелющиеся облака, обещавшие обложной дождь, усиливали тоскливое впечатление. В машине возник и начал усиливаться резкий неприятный запах, который Стэн так и не смог определить. Хранитель завел машину на стоянку и посадил на спружинившие опоры.

– Кстати, Стэн Вильямович, – сухо сказал он, глядя перед собой. – Я взял на себя смелость предварительно позвонить директору завода и предупредить о вашем визите. Вы здесь с инспекцией. Не беспокойтесь, вопросы о целях визита задавать не осмелятся. Меня представьте как своего помощника. Если потребуется обратиться по имени, зовите просто Хлебниковым.

И он вылез из машины, оставив Стэна сидеть с открытым ртом. Вот, значит, как? С инспекцией? Ой, мама... А если все-таки вопросы возникнут? И что отвечать? Интересно, удастся ли свалить все на Хранителя? Преодолевая неприятную слабость в коленках, Стэн принялся выбираться наружу.

На свежем воздухе химией воняло еще сильнее. Настолько сильно, что у Стэна сразу запершило в глотке и заслезились глаза. Фарлет протянул ему небольшой баллончик.

– Брызните аэрозоль в горло, – сказал он. – На время снизит чувствительность. А потом привыкнете.

– Как... как же здесь люди работают? – с трудом прохрипел Стэн.

Он пшикнул в рот распылителем и глубоко вдохнул. Его тут же скрутил приступ тяжелого кашля, но несколько секунд спустя и в самом деле стало легче.

– Вот так и работают, Стэн Вильямович. Среди работников комбината практически все страдают хроническими заболеваниями дыхательных путей – фарингит, трахеит, бронхит... Но им-то за вредность хотя бы льготы положены, путевки в профилактории и санатории. А вот задумайтесь, как живут люди в самой Торловке. Там ведь далеко не все на комбинате работают, и дети есть.

– Тихий ужас... – чиновник протянул баллончик обратно Хранителю. – Но почему фильтры не ставят?

– Вы знаете, сколько они стоят? И потом, на время их монтажа производство придется останавливать. Разве ж можно оставить народное государство без таких ценных продуктов?

Ядовитый сарказм в голосе Фарлета заставил Стэна внимательно присмотреться к своему попутчику. Да, определенно, всегда холодно-вежливый Хранитель сегодня явно казался чем-то взволнованным. На его лице держалось странное выражение: нетерпение, смешанное с отвращением. Да что с ним?

– Пойдемте, – Хранитель кивнул в сторону проходной. – Вон, кстати, нас встречают.

Из двери проходной выкатился невысокий пухлый мужичок в мятом костюме и заспешил навстречу.

– Господин Каррсон? – осведомился он, широко улыбаясь. – Очень, очень приятно. Я Голиков Сергей Маркович, главный технолог комбината. Мы вас ожидали. Вы не один?

– Э-э... мне тоже очень приятно, – промямлил Стэн. – Познакомьтесь, господин Хлебников, мой секретарь.

– Отлично, просто отлично! – еще шире просиял Голиков. – Прошу за мной!

Вслед за бодрым главным технологом Стэн и Фарлет проследовали через волшебным образом открывшиеся створки турникета (вахтер вскочил, вытянулся и едва ли не отдал честь) и вышли с противоположной стороны проходной. Там их ожидал шестиместный электрокар со скучающим водителем.

– Прошу, прошу! – Голиков едва ли не подсадил Стэна на невысокую ступеньку, и сам забрался на соседнее сиденье. Фарлет молча устроился рядом с водителем. – Вы, наверное, устали с дороги, Стэн Вильямович, так давайте немного передохнем. Вон то здание – управление, нас ждут. Освежимся тем, что в закромах осталось.

Он махнул рукой в сторону конторского вида трехэтажного строения, явно свежепобеленного и разительно отличающегося от прочих облупленных и запыленных корпусов.

– Но я хотел бы познакомиться с заводом... – слабо запротестовал Стэн. Главный технолог, однако, его протест проигнорировал. Электрокар уже бодро катил по дороге, переваливаясь и подпрыгивая на выбоинах старой дороги, заасфальтированной, наверное, еще в начале века. Чиновник вздохнул и смирился. Почему Фарлет молчит? Притащил его сюда, а теперь помалкивает?

Возле гаражных ворот тянувшегося мимо корпуса стояла группа хмурых женщин в платках и грязных комбинезонах. Все они курили и периодически громко перхали в кулаки, провожая кар недобрыми глазами. Перехватив взгляд Стэна, Голиков смущенно пояснил:

– Перекур у них. Положено.

– При таком воздухе – еще и курят? – неодобрительно покачал головой чиновник.

– Ну, так у нас же борьба с курением... – замахал руками технолог. – Месячники проводим... профсоюзные собрания... в управлении целый стенд с наглядной агитацией!

Стэн предпочел промолчать. Борются, ага. Знаем мы такую борьбу. Примерно с тем же успехом, что и с пьянством: сколько там мужиков потравилось метиловым спиртом после начала кампании? Кроме того, Голиков ему уже активно не нравился. Его суетливые ужимки и бегающие глаза заставляли предположить нечистую совесть. Или, может, просто нервничает из-за внезапного визита? Но с чего бы?

Впрочем, даже три месяца спустя Стэн плохо понимал свой реальный статус. Простой инженер, еще недавно занимавшийся ректификационными установками, он внезапно для себя оказался выдернут в министерство и посажен в отдельный кабинет с невнятной формулировкой "изыскивать способы оптимизации процессов". Секретаршу ему не дали, распоряжений не ожидали, так что вроде бы и не начальник. Но с чего бы тогда на днях с ним в коридоре поздоровался – первым! – сам Круглов? Если даже министр знает его в лицо и по имени-отчеству, значит, его новая должность... что? Важна? Опасна? Влиятельна? Стэн предпочитал не задумываться. Он всегда оставался технарем, далеким от слухов и подковерных игр. Вникать в тонкости взаимоотношений между таинственными Хранителями и министром желания у него не возникало никакого.

Возможно, он просто чего-то не знает. Или его не удосужились поставить в известность о важных деталях. И нервозность Голикова вполне могла иметь под собой веские основания.

Заискивающе улыбаясь и потирая руки, главный технолог проводил их с Хранителем через темный холл с вахтером, зеркалами и фальшивым мрамором в небольшой уютный зал. Играла тихая музыка, с задрапированных стен смотрели портреты отцов-основателей (огромный портрет Железняка уступал размерами только Треморову). Под ними замерли две симпатичные официанточки с ослепительными улыбками и в юбках едва ли до середины бедра, а на покрытом свежайшей скатертью столе расположились остатки из закромов. Бутылки белого и красного вина соседствовали с пятизвездочным коньяком и водкой "Хрусталь" в экспортном исполнении. Тарелки с нарезанной копченой колбасой расталкивали боками хрустальные салатницы и блюда с лососиной, едва оставляя место для баночек с красной игрой. Маринованные грибы плавали в аппетитной влаге, как бы пытаясь отвлечь взгляд от большого, исходящего вкусным паром блюда с чем-то явно мясным, но пониманию Стэна не доступным. Он невольно сглотнул слюну.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, Стэн Вильямович, – Голиков широким хозяйским жестом показал на расставленные стулья. – Отдохнете с дороги, а потом и о делах поговорим.

Стэн оглянулся на Фарлета.

– Мы пришли сюда не за закусками, – морозным тоном произнес тот. – Сергей Маркович, нам нужно осмотреть цех номер три.

– Да, именно так, – Стэн решил, что можно пока и подыграть. – Еда подождет. Сначала цех.

Эксперт впервые в жизни увидел, как человек белеет прямо на глазах. Не бледнеет, а именно белеет, словно лицо его покрыл толстый слой известки. Главный технолог замер с выпученными глазами и открытым ртом, словно получил удар под дых.

– Ту... туда... нельзя... сейчас... – наконец промямлил он. – Там... ремонт! Да, ремонт!

– Вы лжете! – все тем же тоном отрезал Фарлет. – Стэн Вильямович, поскольку хозяин явно не расположен с нами сотрудничать, я сам покажу дорогу. Но вы, господин Голиков, тоже пойдете с нами. Немедленно. Как же вы не посмотрите на результаты вашей второй темы?

Стэну показалось, что технолог сейчас рухнет без чувств, но Хранитель шагнул к нему и ухватил за плечо. Технолог взвизгнул и попытался вырваться, но безуспешно. Фарлет рванул его и почти выбросил в двери зала обратно в холл. Стэн, слегка пожав плечами, последовал за спутником, краем глаза успев заметить одинаковое ошеломленное выражение на лицах официанток. Да, девочки, вот такие мы гости. Нестандартные, понимаешь. Жаль только, икру бросать приходится.

Электрокар по-прежнему стоял у входа, но водителя в нем не наблюдалось. Фарлет пихнул технолога на сиденье, а сам запрыгнул в водительское кресло. Стэн едва успел запрыгнуть в машину, как она резко сорвалась с места и, надсадно гудя мотором и подпрыгивая на колдобинах, понеслась по аллее. Голиков держался за сердце и что-то тихо шептал дрожащими губами.

– Я не виноват! – разобрал Стэн, прислушавшись. – Меня заставили!.. Мне приказали!..

Стэну стало не по себе. Во что же втягивает его Хранитель? Хорошо если ему сейчас покажут очередную изощренную схему воровства или сломанные фильтры, выпускающие в воздух ядовитую гадость. Но стал бы Фарлет размениваться на такие мелочи? Кажется, даже в газетах потихоньку писать начали, что творится на химических заводах и во что они превращают реки и атмосферу.

Долго гадать не пришлось. Через пару минут электрокар резко затормозил возле небольшого корпуса с глухими стенами без единого окна. Возле запертой двери переминались шесть или семь мужчин, половина – в форме военизированной охраны, и все, кроме одного, поодаль, в противогазах. Они обернулись на звук мотора. Еще четверо мужчин возились с двумя женщинами, конвульсивно дергающимися на носилках, запихиваемыми в коричневый фургончик без номеров.

Фарлет заглушил мотор, и в наступившей тишине стали слышны странные стуки и приглушенные крики. Женские крики.

– Уже начали, мрази! – сквозь зубы процедил Фарлет.

Ударом в плечо он выбросил главного технолога из кара (тот запнулся о порог и с размаху упал), соскочил на землю и шагнул к стоящим у дверей.

– Открыть двери! Живо! – гаркнул он.

– Вы кто... – растерянно начал тот, что без противогаза – и осекся, когда над левым плечом Фарлета вспыхнул полупрозрачный вращающийся шар.

– Я Хранитель! – почти прорычал Фарлет. – Мне второй раз повторить? Двери открыть, людей выпустить! Немедленно!

– Но как же тест...

Фарлет без замаха ударил его в грудь, и говорящего отбросило на несколько шагов. Он впечатался в стену, сполз по ней и безжизненно затих. Хранитель же как-то сразу оказался у двери. Его растопыренные пальцы вонзились в оковывающую жесть, пробив ее словно бумагу, и обе створки с громким взвизгом и скрежетом сорвались с петель. По ушам ударил громкий нечеловеческий вой.

И из проема хлынула толпа людей. Женщины. Все в таких же комбинезонах, какие Стэн видел несколько минут назад. Кашляющие, стонущие, задыхающиеся, они вываливались наружу и тут же падали, чтобы оказаться погребенными под новыми телами. Через несколько секунд куча-мала у бывших дверей достигла Стэну до пояса, а из цеха по ней продолжали карабкаться новые и новые фигуры.

А потом Стана накрыло волной жаркого дымного воздуха, пахнущего цветущими яблонями. Тут же по глазам резануло с такой силой, что он, хватаясь за лицо, отшатнулся, сдавленно засипев от боли и попытавшись задержать дыхание. Поздно. Отравленный воздух хлынул ему в легкие, и его тут же скрутил приступ жесточайшего кашля. Задыхаясь, он упал на колени, на четвереньки и вслепую пополз, пополз, пополз непонятно куда, только чтобы уйти от газа.

Кричали и стонали женщины, что-то грохотало, падая и разрушаясь, а Стэн безуспешно пытался восстановить дыхание и унять кашель. Несколько минут спустя ему все же удалось разлепить отчаянно слезящиеся глаза и подслеповато оглядеться вокруг.

Цех номер три выглядел, словно после артобстрела. В его стенах зияли огромные, грузовик пройти может, дыры, сквозь которые смутно виднелись какие-то установки. На газоне лежали, скорчившись и кашляя, человеческие фигуры – а в воздухе вокруг сновали быстрые серые тени. Вот одна из них замерла, уронив на газон еще одно тело, и тут же исчезла. Но за ту секунду, что она оставалась неподвижной, Стэн успел ее опознать: странная летучая машина, которую Хранители называли "челноком".

Все еще задыхаясь и борясь с спазмами в груди, он заставил себя сесть, стараясь не обращать внимания на безнадежно изгвазданный костюм. Проморгавшись, он заметил, что лицо лежащей рядом женщины скрывает странная прозрачная штука, под которой клубится серый туман, скрадывающий черты лица. Остальные, кого он смог разглядеть (в глазах плыло и двоилось из-за обильных слез), оказались в таких же масках.

Стэну на плечо легла рука, и он обернулся.

– Как вы? – спросил Фарлет, присев на корточки. – Сильно плохо?

– Что... – Стэн прокашлялся. – Что случилось? Что за газ? Авария? Что с людьми?

– Они пострадали не слишком сильно. Дыхательные маски на их лицах помогут, серьезных последствий не ожидается. Хотя из-за меня они пробыли в помещении на несколько минут дольше, чем предполагалось. Ну-ка, вдохните.

Стэн глубоко втянул в себя аэрозоль из уже знакомого баллончика.

– Так лучше, – пробормотал он, с трудом поднимаясь. Фарлет заботливо поддерживал его под руку. – И все-таки, что случилось. Эй! Что с ним? Вон там?

 В нескольких шагах от него на земле лежал труп. Усомниться в его состоянии было невозможно: грудная клетка казалась развороченной изнутри, словно в ней взорвалась граната, а клочья рубашки и пиджака насквозь пропитались алой кровью. Главный технолог Торловского полимерного комбината смотрел в небо безжизненными стеклянными глазами.

– Боюсь, я не сдержался, – ровным тоном сказал Фарлет. – Среди женщин оказалось четверо беременных. Еще вчера они здесь не работали. Вероятно, сегодня их перевели специально.

– Да что же все-таки!.. – закончить Стэн не смог из-за нового приступа кашля, но Фарлет понял.

– Два-хлорацетофенон, – все так же бесстрастно пояснил он. – Точнее, одно из его производных. О "черемухе" и "булаве" слышали? Здесь нечто похожее. Лакриматор нового поколения, предназначенный для разгона толпы.

– Но как случилась утечка?

– Утечка? Нет. Газ в цех выпустили специально. И специально не позволяли работницам покинуть его. Испытания...

– Испытания? – Стэн судорожно вцепился в куртку Хранителя. – Какие испытания? Они же люди! Женщины!

– Да. Двадцать две женщины. И четверо из них – беременные.

Хранитель поднял руку, и перед лицом Стэна оказался разграфленный лист бумаги. В первой колонке неизвестная рука аккуратно проставила время: три минуты, четыре, пять... В первой графе стояло две фамилии: Юнсон и Черепанова, остальные оставались пустыми.

– Прошу прощения, что не предупредил заранее. На сегодня СОД запланировала тест нового состава. Мы планировали прервать испытания сразу после выпуска газа, но я не рассчитал время и появился на несколько минут позднее.

Стэн перевел взгляд с листа на труп, потом на лежащие на газоне тела.

– Кто конкретно виноват в случившемся? – хрипло спросил он. – Фамилии, должности?

– Автор состава – он, – Фарлет кивнул на мертвого Голикова. – Но речь идет не о случайном преступлении, а о системе, которую мы намерены уничтожить. Вас пригласили в качестве свидетеля запланированной акции как лицо более-менее нейтральное.

– За такое надо расстреливать... – Стэн почувствовал, что в глазах снова мутится, на сей раз от ярости. – Всех, кто замешан!

– Списки виновных мы передадим Народному Председателю. Дальше его дело.

– Вы хотите сказать, что Треморов ничего не знал? А министр? Министр химпрома?

– Без комментариев, – серые глаза Фарлета остались пустыми и безразличными. – Но приготовьтесь, что вам придется рассказывать о произошедшем самым разным людям. В том числе, возможно, и Народному Председателю лично. Постарайтесь не задавать им подобных вопросов.

Стэн повернулся и побрел в сторону одинокого облетевшего тополя, голой корягой торчащего посреди газона. Челноки Хранителей уже не сновали взад-вперед, а идеальным строем зависли над землей вдоль разрушенного цеха. Стэн машинально пересчитал их. Шестнадцать. Ну и ну. Он опустился на землю у подножия ствола, оперся о него спиной и начал наблюдать, как Хранители переходят от жертвы к жертве, склоняясь над ними и вкалывая в руки какой-то препарат. Вдалеке послышалась сирена приближающейся "скорой помощи", потом вторая, третья. Похоже, кто-то сообразил, что ситуация нештатная.

В горле по-прежнему першило, но Стэн старался сдерживать кашель. Если ему так досталось от пары вздохов, то что же должны чувствовать те, кто дышал газом куда дольше? Время экспозиции в таблице начиналось с трех минут, а работниц... двадцать две? Если выпускали по двое, то последние, предполагалось, станут дышать газом четырнадцать минут? Или тринадцать? Но ведь они не выжили бы! Его пальцы сжались в кулаки. Стэн сфокусировал взгляд на трупе технолога. Значит, Фарлет "не сдержался"? Ну и правильно. Подобным людям жить незачем.

Он повернул голову и принялся смотреть, как из белых фургонов выбираются люди в халатах.


Странные образы плывут перед глазами, меняясь и клубясь, словно клочья утреннего серого тумана. Человеческое лицо (женщина? ребенок?) Дерево с широкой разлапистой кроной. Большой валун, бок исписан странными непонятными значками. Нож без рукояти, с изогнутым лезвием. Крыша дома (только красная черепичная крыша, зияющие отверстия вместо трубы и чердачного окна). Автомобильное колесо с ядовито-синим колпаком. Обрывок формулы, интегралы в числителе и знаменателе. Белая кошка, мордочка застыла то ли в вопле, то ли в широком зевке...

Стоп. Формула? Напрячься. Сфокусироваться. Вернуться назад. Вызвать в себе то же самое чувство, что и секунду назад. Воспоминания ускользают, словно рыба из сжатого кулака – напрячься, вспомнить, ухватить за кончик хвоста.

Вспышка. Ощущение твердых подлокотников под стиснутыми пальцами.

Семен Даллас, а ныне Тилос, открывает глаза. Его лицо покрыто бисеринками пота. На большом экране перед ним застывшая картинка: лист бумаги, покрытый четкими строчками каллиграфического рукописного текста.

– Ассоциативная связь сработала. Документ доступен для просмотра, – голос Робина сух и бесстрастен. – Поздравляю с первым успехом, Тилос.

– У меня сейчас башка взорвется, – бормочет себе под нос молодой человек.

– Артериальное и внутричерепное давление в норме. Просто субъективное ощущение, не выходящее за рамки безвредных. Связано с неосознанно возникающим перенапряжением мышц головы и шеи. У тебя устойчивая психика, раз ты смог просидеть в Архиве больше двадцати минут, да еще и вернуться с уловом. У большинства концентрация утрачивается уже на первых пяти-шести минутах, а через десять минут начинаются галлюцинации, вообще с Архивом не связанные.

– То есть я настолько тупой, что даже галлюцинаций у меня случиться не может? – усмехается Тилос. – Ну, спасибо за комплимент.

– Я способен распознавать шутки и сарказм, но отвечать в том же стиле не умею. Ха. Ха. Ха. Устраивает реакция?

– Ехидный ты у нас, спасу нет. Ладно, подключай меня к кукле, почитаем, что на крючок попалось.

– В течение ближайшего получаса работа с куклой, равно как и любое другое терминальное подключение, настоятельно не рекомендуется. Твоему телу следует расслабиться, чтобы не возникло негативных последствий. Ты можешь читать и с дисплея.

– Отвык я уже с монитора текст воспринимать. Хорошо, показывай, что нашлось.

Изображение документа с экрана исчезает, а вместо него бегут ровные строки символов.

"Джао, здесь Робин. Экстренная ситуация. Требуется твой комментарий".

"Робин, здесь Джао. У нас тоже чрезвычайная ситуация. Нет ресурсов на общение. Через пару минут отключу одну из проекций и свяжусь. Канал на паузу".

– Ну, что у нас там? – Тилос всматривается в текст. – Тысяча триста двенадцатый год? Забавно. "Тайная Канцелярия Его Императорского Величества. Начальнику службы внешнего надзора его высокоблагородию коллежскому советнику Хряпуше от штабс-капитана Кривина. Донесение. Строго секретно, не для посторонних глаз. Сим уведомляю, что во исполнение вчерашнего приказа провел опрос лиц, имеющих отношения к событиям в арсенале на Овражной улице..." Ух ты, ничего себе документик! Робин, я думал, что в Архиве только инопланетные сведения хранятся. Откуда там документы из Тайной канцелярии?

– Нет данных. Мне не известно происхождение сведений в Архиве. Исторические документы в нем ранее не попадались.

– Все интереснее и интереснее. Так, что у нас дальше? Быр-быр-быр, "...допрошенные по-отдельности, в один голос показывают, что демон вошел с улицы, выбив входную дверь одним пинком ноги. Демон по виду ничем от человека не отличался, однако человеку не под силу одним ударом вышибить дубовую дверную створку, с трудом поднимаемую четверыми сильными мужчинами, а тем паче – расщепить ее пополам. Демон прошел по коридору, никем не остановленный из-за великого страха, и в кабинете начальника арсенала учинил наисерьезнейший беспорядок, а также нанес несколько тяжких ударов самому начальнику, полковнику Тырову, к счастью, не смертельных. В настоящий момент полковник Тыров находится дома с тяжелой контузией головы и лежит в постели под присмотром сиделки.

После учинения повреждений демон ушел сам по себе, вслух сказав слова про непотребное воровство полковника, подтвержденное, к слову, беглым осмотром складов сенатским регистратором Тойвой. Также демон упомянул про тайную продажу ружей из арсенала лихим людям, укрывающимся в лесах под Моколой и творящих разбой среди торговых людей на трактах..." Робин! А что, Хранители двести лет назад уже существовали?

"Робин, контакт. Джао в канале. Что случилось?"

"Здесь Робин. Тилос в процессе обучения работе с Архивом каким-то образом обнаружил исторический документ двухвековой давности, очевидным образом описывающий деятельность Хранителей. Катастрофическое противоречие с официальной историей организации. Необходимы указания, как скорректировать ситуацию. Документ пересылаю".

– Нет, Тилос. Организация Хранителей основана в тысяча пятьсот сорок девятом году. Документ не может к ней относиться.

"Исторический документ? Какого... Да чтоб я сдох! Видимо, напортачил с индексами, когда расширял твою базу. Убрать из доступа немедленно!"

"Тилос уже частично ознакомился с содержанием".

"М-мать. Неважно. Все равно убрать и сослаться на технические проблемы. Придумай сам что-нибудь правдоподобное. Давай, оправдывай свой второй уровень".

"Выполняю".

– Значит, существовала какая-то иная тайная организация со схожими методами. Слушай, а может, тот "демон" был настоящим инопланетянином? Из тех, кто забыл у нас на планете тебя и Архив?

– Нет никаких аргументов ни за, ни против такой версии. Можно принять в качестве рабочей гип...

– Робин? Эй, что случилось?

Тишина.

– Эй, Робин!

Тилос резко поднимается с лежака и растерянно оглядывается по сторонам. Свет в помещении мигает, экран гаснет.

– Робин!

– Здесь Робин. Прошу прощения.

– Что произошло?

– Не могу сказать. Если бы речь шла о человеческой вычислительной машине, я бы сказал, что произошел технический сбой с утратой части данных. Но со мной раньше не случалось ничего подобного. Можно сказать, что я растерян.

– Ну нифига ж себе! Робин, а сейчас с тобой все в порядке?

– Система самодиагностики не обнаруживает никаких проблем за исключением незначительных повреждений базы данных... Тилос, боюсь, что огорчу тебя.

– Что?

– Обнаруженный документ не успел переместиться из временной памяти в постоянную. Он утрачен безвозвратно.

Тилос ошеломленно садится обратно на лежак и недоуменно запускает пальцы в шевелюру.

– Робин, я не верю в совпадения, – наконец произносит он. – Могла ли сработать какая-то защита, встроенная в тебя инопланетянами?

– Нет данных.

– Так... Мне нужно срочно обсудить случившееся с Фарлетом. Он сейчас чем занят? Свяжи нас.

– Хранитель Фарлет недоступен. Полчаса назад он совершил незапланированную публичную акцию, совершив по ходу дела жестокое неспровоцированное убийство...

– Что?!

– В настоящий момент он находится в своих апартаментах на Базе, но полностью изолировал себя от контактов. Он не принимает входящие вызовы и не реагирует на звонки в дверь. Анализ поведения заставляет предположить тяжелый нервный срыв.

– Робин, он не совершил... он вообще жив?

– Да. Биомонитор показывает, что помимо серьезного стресса его жизни и здоровью ничего не угрожает. Не волнуйся. Возможно, ему следует всего лишь прийти в себя. Если возникнет реальная угроза самоубийства, я нарушу приватность личного пространства и принудительно открою дверь.

– Я могу как-то помочь?

– Нет.

 Какое-то время Тилос молча сидит, глядя прямо перед собой.

– Робин, я хочу знать, что случилось. Подключи меня к терминалу, – наконец требует он. – Уже прошло достаточно времени.

– Недостаточно. Но с учетом ситуации я тебя подключаю. Ложись.

Тилос откидывается на лежаке, стискивая подлокотники, и закрывает глаза. Его зрачки мечутся под опущенными веками. И в комнате воцаряется тишина.


12.07.1582, четверг


Комната выглядит уютной и безобидной. Потрескивающий в углу камин, от которого распространяется тепло, несколько глубоких мягких кресел возле круглого журнального столика, стены, задрапированные темной тканью, и ненавязчиво светящийся потолок. За окном – лунная летняя ночь. Где-то в саду щебечет соловей, и запахи ночных цветов вливаются в комнату густым потоком.

Однако все собравшиеся знают, что спокойствием здесь и не пахнет.

Фарлет сидит, утонув в своем кресле, его руки скрещены на груди, голова опущена. В его волосах заметно прибавилось седины. Ему всего сорок два, но выглядит он едва ли не на шестьдесят: угрюмые складки у рта и переносицы, запавшие глаза, серая дряблая кожа и потухший взгляд. Члены Совета стараются не смотреть на него.

– И все-таки, Джоэл, – мягко произносит Суоко, единственная из всех явившаяся не лично, а приславшая куклу. – Возможно, ты объяснишь, что именно планировал?

– Я уже все объяснил.

– Не все. Отдельные фразы и намеки не дают целой картины. Джоэл, мы все догадываемся, чего именно и почему ты добивался. Но все-таки нам важно твое объяснение. Не забывай, ты все еще Хранитель, и у тебя есть долг перед организацией.

– Хорошо, – Фарлет по-прежнему не поднимает взгляда. – Я ликвидировал систему испытаний химического оружия на ничего не подозревающих людях. Применен шоковый метод. Локализация ущерба позволяет Треморову и чинам СОД и армии сделать вид, что они ни при чем, и сохранить лицо. Таким образом, мы сможем избежать недовольства Народного Председателя и заставить его исправить ситуацию без сопротивления, требующего преодоления ментоблоками. В дополнение мы в очередной раз продемонстрировали силу и даже получили возможность заработать очки в политической игре. Назначенных крайними накажут, испытания свернут, и проблема исчерпана. Все строго в рамках согласованных подходов, как видишь.

– Не все, – хмыкает Лестер. – Мы же решили, что настолько масштабные публичные акции не предпринимаем, пока не повяжем всех, кого надо. К нам только-только начали привыкать, и вдруг – бац, и мы демонстрируем свою непредсказуемость и жестокость.

– А что, нашей главной задачей является доказать свою белизну и пушистость? – Фарлет наконец вскидывает взгляд. – Я полагал, что у нас иные задачи. Мы должны помогать людям. Разве не так записано в уставе?

– В уставе записано, что мы способствуем стабильному развитию общества, – в голосе Стеллы понимание и сочувствие, и Фарлет отводит глаза. – Я прекрасно понимаю тебя, Джоэл. Я помню твою историю и знаю, почему ты так относишься к испытаниям оружия. Но все-таки развитие общества и помощь конкретным людям – разные вещи. Ты прекрасно понимаешь, что мы не можем помочь каждому нуждающемуся...

– Я помню. Однако я тысячу раз указывал, что испытания химического оружия на людях способствуют дестабилизации общества. Мне много лет объясняли, что мы не можем себе позволить открытого конфликта с властью. Что мы – тайное общество невидимок, не высовывающееся на свет. Но сейчас-то все изменилось! Власть, хотя и стиснув зубы, признала наше право вмешиваться и помогать. Что я сделал не так, Суоко?

– Я уверена, – голос Суоко все так же мягок, – что если бы ты предоставил свой план на обсуждение и позволил нам реализовать его планово, а не в пожарном режиме...

– ...то мне в очередной раз бы объяснили, почему мы ничего не можем сделать. А я устал от политических игр. Когда я пришел в организацию, буква устава соответствовала его духу. Суоко, я еще помню время, когда Совет был просто координирующим комитетом. Когда его рекомендации оставались рекомендациями, а не имели силу приказа. Ничего, если я процитирую вторую статью устава? "Хранитель принимает решения и проводит их в жизнь самостоятельно, сообразуясь лишь с целесообразностью и последствиями своих действий". А что сейчас? Мало того, что вместо рабочей группы наиболее опытных Хранителей мы получили выборный Совет – мы и выборы-то проводили в последний раз не то пять, не то шесть лет назад.

– На что ты намекаешь? – голос Ведущей становится резким и пронзительным.

– Я не намекаю. Я говорю открыто: организация переродилась. Из сообщества друзей и сподвижников она стала просто тайным орденом, преследующим свои личные цели. Никаких больше открытых обсуждений и выработки рекомендаций. Вместо них мы занялись внутренними политическими играми: кто более опытный, кому больше доверять, чьи советы обязательно принимать к сведению, а кого можно и проигнорировать...

– Где-то я такое уже слышал, – густые черные брови Скайтера сходятся к переносице.

– От меня, разумеется, – усмехается Джао. Большой негр почти растворился в своем темном кресле, только поблескивают зубы и белки глаз. – Не раз и по разным поводам. Только, прошу заметить, Фарлет озвучивает собственные мысли.

– Неважно, – отрезает Ведущая. – Сейчас мы говорим не о засевших в Совете интриганах и властолюбцах – кстати, Джао, я не заметила, чтобы ты в знак протеста отказался от своего членства. У нас другая проблема. Фарлет, ты осознаешь, что своими несогласованными действиями ты не только заставил нас импровизировать на ходу? Ты подставил нашего эксперта, вытащив его на место акции, по-крупному подставил. Никто не поверит, что он не знал о ней заранее. И ты убил человека.

– Такую мразь... – цедит Фарлет сквозь зубы.

– Не имеет никакого значения. Раз ты такой ценитель устава, напомню еще одну статью: "Убийство в качестве наказания может применяться только в отношении людей, самих являющихся убийцами, прямыми или косвенными". Кого убил несчастный технолог?

– "Несчастный"? Вот как ты заговорила, Суоко? А беременные женщины, которых он сунул в газ, уже побоку?

– Он не подбирал группу для тестирования, ее формировали совсем другие люди, о чем ты прекрасно осведомлен. И, в любом случае, он никого не убил и даже не искалечил.

– Потому что вмешался я.

– Да плевать! – уже не сдерживаясь рявкает Ведущая. – Наказывать нельзя превентивно!

– Наш долг – предотвращать преступления! – во весь голос огрызается Фарлет. – В том числе и с помощью таких вот... превентивных уроков!

– Прошу прощения.

Фарлет и Суоко поворачиваются к Джао.

– Криком мы ничего не решим, – голос темнокожего гиганта спокоен и ровен. – Суоко, ты позволишь?

– Говори, – выдыхает Ведущая, откидываясь в кресле и отворачиваясь от Фарлета.

– Джоэл, мы знаем друг друга не первое десятилетие. И ты знаешь мою позицию в отношении как Совета, так и нынешнего положения вещей. Ты доверяешь мой объективности?

Фарлет устало кивает.

– Кончай говорить околичностями, Джа, – цедит он. – Я знаю, что ты скажешь. Вряд ли что сверх того, что я уже сказал себе сам, но все равно слушаю.

– Спасибо. Я хочу указать, что ты повел себя неадекватно. Оставляя в стороне импровизированность акции, что не выходит за рамки нормальной деятельности Хранителя, – Джао бросает выразительный взгляд на Суоко, – я все равно должен прокомментировать убийство. Ведь ты не планировал убивать господина... как его там?

– Голикова.

– Да, Голикова. В твоем же собственном плане он назначался на роль главного козла отпущения. Ты действовал спонтанно, в результате вспышки ярости. Неважно, заслуживал ли технолог смерти. Своими действиями он поставил себя вне законов, защищающих человеческую жизнь, и его судьба мне совершенно безразлична. Вот кто мне небезразличен, так ты сам. Скажи, когда ты в последний раз посещал "Серый туман"?

Фарлет пожимает плечами.

– Тогда я скажу. Четырнадцать месяцев назад. Ведь ты боишься заходить в психоаналитический бокс, верно? Боишься услышать приговор Робина? Джоэл, у тебя признаки сильнейшего нервного истощения. Настолько сильного, что твое поведение становится хаотичным и непредсказуемым.

– Хочешь сказать, что мне пора в отставку?

– Я хочу сказать, что тебе необходим длительный отдых. Очень длительный. Полгода как минимум. Лучше год. А отставка или нет, решать тебе самому – никто не может тебя принудить.

– Ты прекрасно знаешь, что с отдыха не возвращаются. Я не помню никого, кто смог бы пройти фильтр повторно, – во взгляде Хранителя – скрытая мольба. Джао молча смотрит на него.

– Несмотря на то, что организация испытывает сильнейшую нехватку людей, – добавляет Суоко, – я полностью согласна с Джао.

– Редкий случай, – еле слышно фыркает Менован, и тут же осекается под яростным взглядом Ведущей.

– Хранитель Фарлет, – сухим официальным тоном произносит она. – На основании анализа твоих действий и нервного состояния я настоятельно рекомендую взять продолжительный отпуск и пройти курс психологической рекреации. Я говорю не только от своего имени, в данном вопросе Совет единодушен.

– Вот как... – горько откликается Хранитель. – Ну что же, тогда я не стану добавлять вам головной боли. Робин!

– Да, Фарлет?

– Я формально заявляю о том, что подаю в отставку. Я больше не Хранитель.

– Заявление не принято. Ты действуешь под влиянием сиюминутных эмоций.

– Да и хрен с ними, с эмоциями. Я сказал. Прошу прощения, мне здесь больше не место.

Фарлет резко поднимается, почти выпрыгивает из кресла и выходит из комнаты. Картинка замирает, а потом потухает совсем.

– Конец записи, – информирует Суоко. Тилос, отключившись от терминала, часто моргает, чтобы восстановить зрение.

– И что дальше? – спрашивает он, протирая глаза.

– Ничего особенного. Там обсуждались рабочие вопросы, тебе не интересные.

– Я имею в виду, что с Фарлетом?

– Он уже покинул базу. Сейчас ему формируется легенда для проживания на Австралах.

– Он даже не зашел ко мне попрощаться...

– Он обижен. И я его не виню. Понимаешь, Семен, по крайней мере каждый второй Хранитель уходит после тяжелого нервного срыва. Далеко не всегда с такими последствиями, как сейчас, но тем не менее. Несколько моих друзей закончили точно так же, да и ты сам видишь – второй случай срыва за три месяца. Всегда одно и то же проклятое противоречие между желанием изменить мир и чувством ответственности за последствия.

Кукла Суоко выглядит молодой рыжеволосой девушкой, лет восемнадцати или девятнадцати на вид. Худощавая, но гармоничная фигура, длинные стройные ноги, курносый нос с еле заметными веснушками... На ней тонкое облегающее платье до середины бедра. Тилос с удовольствием пробегает взглядом по ее телу, но тут же спохватывается.

– Ничего, если я с ним встречусь?

– Я бы не рекомендовала, по крайней мере, прямо сейчас. Ему нужно успокоиться. Иначе он может наговорить такого, о чем потом пожалеет. Через две-три недели, пожалуй, в самый раз.

– Хорошо. Ну, а я что? Я ведь все еще стажер? И мне нужен куратор?

– Не обязательно. Ты уже достаточно опытен. В курс дела ты вошел, технические консультации можешь просить у кого угодно, а что же до планов действий, то Совет решил, что нам пора пересматривать наши методы.

– Методы?

– Устав, составленный тридцать лет назад, устарел. Давно ушло время романтиков-идеалистов и секретных героев, в одиночку изменяющих мир. Современное общество слишком сложно, чтобы работать с ним без жесткой координации усилий. В ближайшее время Совет вынесет на всеобщее голосование поправки к уставу. Ну, а до того времени я стану лично приглядывать за тобой.

– Э-э... Ведущая?

Суоко звонко смеется, запрокидывая голову, и тонкая ткань в деталях обрисовывает ее грудь. Она подходит к лежаку Тилоса и присаживается в ногах, прижавшись к нему бедром.

– У меня не так уж и много дел в качестве Ведущей, – сообщает она. – Одни и те же лица, одни и те же слова. Все друг друга понимают с полуслова, так что заседания долго не длятся. Даже и поговорить толком не с кем. Так что не стесняйся обращаться.

Она проводит пальцем по его плечу и поднимается, оправляя подол.

– А пока что занимайся своими подопечными и осваивай Архив. Тот сбой Робина – ты прав, он вряд ли случаен. Но систему по одному случаю понять невозможно, так что постарайся если не найти похожие документы, то хотя бы проверить, не повторится ли ошибка. Ну, я пойду.

– Суоко...

– М-м?

– Нас было сорок семь. Осталось сорок шесть.

Ведущая мрачнеет.

– Да, все верно, – соглашается она. – Вероятно, нам придется пересматривать систему отбора кандидатов. Да, в любом случае придется с учетом новых планов. Вообще есть идея перестать играть в тайные общества. Нынешняя организация останется ядром новой структуры, но больше никаких шпионских игрищ. Открыто формируем в обществе свои учреждения, полицейские и бюрократические, и уже они пусть работают. А туда станем набирать сотрудников через облегченные фильтры или даже совсем без них. Зачем секретарше альтруизм и интеллект ученого?

– То есть нам придется играть по общим правилам? А разве мы сможем справиться с социальной инерцией? Нас ведь меньше полусотни на четыреста миллионов.

– Я вижу, у Джао ты уже многое перенял, и не только в части драки, – Ведущая иронически поднимает бровь. – Все верно, не сможем. В том и соль новых планов, чтобы набрать необходимую социальную массу. Нынешние эксперты – прекрасная основа для движения в нужном направлении, их количество в течение ближайших лет вырастет раз в пять по крайней мере. Вот закончим практическую обкатку системы, снимем выявленные шероховатости, и тогда подойдем к делу с нужным размахом. А до того подумай вот о чем. Мы – одиночки, обладающие огромным технологическим могуществом. Досталось оно нам, по большому счету, совершенно случайно. Честно ли держать его при себе, укрывая от общества? Не являемся ли мы эгоистами, мастурбирующими на свое тайное величие? Каким мог бы стать мир, если бы в сорок девятом терминал Робина попался в руки не идеалиста Славовича, а кого-то... более государственного настроенного?

– Железняка?

– Да хотя бы. Возможно, у него не возникло бы необходимости в массовых репрессиях. И сотни тысяч, если не миллионы людей остались бы живы. Понимаешь, Семен, мир вовсе не черно-белая картинка, каким он видится Джао. В нем масса оттенков и полутонов. И наша высокая цель совсем не в том, чтобы бить морды мелким жуликам. Ой, время! Все-все, я побежала! Дела...

И Суоко, махнув рукой, исчезает за сомкнувшейся за ней дверью.

Тилос молча смотрит ей вслед.

– Сотни тысяч, возможно, и остались бы живы, – наконец бормочет он. – Только весь мир сегодня стал бы одной большой Народной Республикой. А вычислители у нас стоят не ростанийские, а вовсе даже сахарские. Робин!

– Да?

– Подключи меня к терминалу. Я хочу еще раз просмотреть запись с Фарлетом.


14.07.1582, суббота


Ветер гнал по тротуару пыль и мусор, взметая их над асфальтом и пригоршнями бросая в лица людям. Небо хмурилось, по нему стелились низкие слоистые облака. Похоже, собирался затяжной дождик. Очередь глухо волновалась. От головы к хвосту то и дело передавались противоречащие друг другу слухи. В последний раз грузчик в грязно-белом халате, лениво выглянув из-за зарешеченной двери, крикнул, что "Карацам" кончается, а "Гречишной" осталось десять ящиков. Поскольку за несколько минут до того грузчик – правда, другой – сообщил ровно противоположное, толпа взвыла. Кто-то принялся стучать по дверной решетке невесть где подобранным обрезком железной трубы. Сержант, командующий полицейским нарядом, свирепо ткнул одного из своих подчиненных в бок и яростно махнул рукой в сторону источника звука. Тот пожал плечами и нехотя полез в толпу. Толпа не желала обращать на него внимания, и парень, вяло попытавшись протиснуться между сдавленными телами, отошел обратно к сержанту. Судя по мимике, сержант произнес что-то энергичное, но настаивать на выполнении приказа не стал. Между тем, около решетки возникла небольшая свара, видимая по внезапно возникшим завихрениям в толпе, и стук прекратился.

Плохо выбритый мужичок рядом с Михасем сплюнул в сторону, едва не попав на ногу амбалистому парню с огромным животом, обтянутым сетчатой майкой. Амбалистый отсутствующе глянул на мужичка и вновь устремил меланхоличный взгляд в сторону заветной двери, до которой оставалось еще человек пятьдесят.

– Издеваются над народом почем зря! – процедил мужичок то ли в пространство, то ли смотрящему в его сторону Михасю. – Сами, небось, водяру в спецраспределителях получают, и не эту дрянь, а какое-нибудь маронго сахарское, – от него ощутимо несло перегаром, покрасневшие глаза болезненно помаргивали на ярком солнечном свету. – А то, что у народа с утра душа горит – им...

Мужичонка виртуозно выматерился, в одной длинной, без запятых, фразе помянув богов суфийских, зулусских, исландских и австралийских, всех духов небесных, подземных, водяных и лесных, а также покойную бабушку Народного Председателя.

Михась зло и одновременно уважительно посмотрел в сторону раздражавшего его алконавта и отвернулся. Раздражало его все – дурацкая бестолковая толкучка, в которой ему уже не раз отдавили ноги, ругань со всех сторон, индифферентное лицо толстой продавщицы-кассирши, изредка мелькающее через стекло, порывы пыльной поземки и уж тем более полицейские, прогуливающиеся в отдалении от толпы, но многозначительно поглядывающие в ее сторону и поигрывающие электродубинками. Он сильно пихнул в бок еще одного рьяно пытающегося пробиться вперед любителя спиртного и попытался приподняться над толпой на цыпочках, чтобы разглядеть – что там у входа?

Внутри винного отдела начал нарастать глухой шум, похожий на бурчание чайника перед кипением. Сосед Михася, прислушиваясь, жадно вытянул вперед голову.

– Как кончилась? – внезапно завопил он тонким голосом. – Врешь, есть еще у них! Да я их, б...! В подсобке пусть посмотрят, в подсобке!

Теперь уже вся толпа ревела, кричала, ругалась. Три сотни жестоко обманутых любителей "Гречишной" на разные лады выражали свое возмущение, предлагали пошукать под прилавком или просто жаловались на судьбу. Сержант энергично замахал руками, и полицейские медленно, словно нехотя, двинулись к очереди.

Михась начал торопливо протискиваться к краю толпы. Но выбраться из нее оказалось немногим легче, чем пробиться к прилавку. Возмущенные люди размахивали в воздухе кулаками, неподалеку вспыхнула потасовка. Кто-то запустил в приблизившегося полицейского пустой бутылкой из-под пива. Бутылка ударила его по каске, и тот, обозлившись, ткнул перед собой электродубинкой, не разбирая правых и виноватых.

Загудело, запахло паленой синтетикой, кто-то заревел, как бык на бойне. "Ой, убили, гады, штож вы делаете-то!" – заголосил в той стороне женский голос. Толпа заревела и бросилась врассыпную.

Михася закрутило в человеческом водовороте. Он не видел, куда его несет, лишь изо всех сил старался удержаться на ногах. Пару раз его притиснуло к кирпичной стене, невдалеке проплыла голова сержанта с яростно оскаленными зубами. Его каска сбилась набок, а в воздетой к небе руке жалко моталась дубинка. Вдалеке, быстро приближаясь, выли сирены. Наконец Михась отчаянным напряжением сил выдрался из потока и прижался к стене в небольшом закоулке, загроможденном пустыми картонными ящиками и всяческим мусором.

Пока он пытался отдышаться, мимо прогрохотали сапоги нескольких десятков солдат, за ними, плавно покачиваясь, проплыла цистерна водомета. Переждав пару минут, он осторожно выглянул из укрытия. Никого. Поправив очки, Михась, независимо сунув руки в карманы, вышел на тротуар и направился в сторону дома.

– Эй, а ну стой!

Окрик заставил его оглянуться. Прислонившись к стенке, на него смотрел давешний сержант. Выглядел он неважно. Один глаз заплыл от удара, под носом виднелись размазанные разводы крови, рукав комбинезона болтался на нитках, а левую руку он аккуратно поддерживал правой, изредка морщась от неосторожного движения. Единственный оставшийся при нем полицейский казался потрепанным не меньше.

– Ну-ка, ты! Сюда, быстро!

Михась, недоуменно озираясь по сторонам, подошел к нему.

– Да? – осторожно сказал он. – Вы что-то хотели?

– Документы! – рявкнул сержант. – Ну, че вылупился? Паспорт давай!

Михась суетливо зашарил по карманам. Когда он выходил из дома, паспорт лежал во внутреннем кармане ветровки, аккуратно застегнутый на булавку. Герда настояла на булавке как на самой надежной защите от воров и непредвиденных обстоятельств, которых, она твердо верила, в очереди за водкой имелось немало. Как показала практика, насчет непредвиденных обстоятельств она не ошиблась, но вот самая надежная защита подвела. В водовороте житейских проблем булавка предательски пропала вместе с охраняемым объектом.

– Я... я потерял, – промямлил Михась, судорожно соображая, какое наказание положено за злонамеренное непредъявление паспорта представителю власти. – Он у меня зд... – Он судорожно сглотнул. – Здесь лежал...

Для вящей убедительности он потыкал себя пальцем в то место, где должен был покоиться его паспорт.

– А тут такое случилось...

Он замолчал, растерянно хлопая глазами.

– Потерял он! – прорычал сержант. – Давай, лепи тут горбатого! Я тебя, паскуду, у магазина запомнил. Твой дружок мне кастетом в морду заехал. А ну, к стене, руки за голову, ноги расставить! Живо, чего уставился как баран?

– Какой... какой дружок? – поразился Михась. – Я один стоял... в смысле...

– Вот именно, в смысле! – передразнил его сержант. – Эй, Занеев! – Он махнул подчиненному, равнодушно наблюдавшему за сценой. – Видишь, тут паренек не понимает, как приказы выполнять надо. Объясни-ка очкастому, что к чему.

Тот шагнул к Михасю, вытаскивая дубинку из петли на поясе. Михась медленно попятился назад, но наткнулся спиной на столб и замер, с ужасом смотря на приближающегося. Улица словно вымерла, немногочисленные окна, выходящие в сторону винного магазина, плотно занавешивали шторы. Помощи ожидать явно неоткуда.

Плюгавый мужичок, ругавший таинственных "их" в очереди, неслышно вывернулся из-за угла. Он взмахнул рукой с надетым кастетом, и полицейский, коротко хрюкнув, отлетел и ничком упал на асфальт. Еще на лету мужичок подхватил выпущенную им электродубинку и развернулся к сержанту.

Теперь уже тот сам оказался в роли загнанной жертвы. Он со страхом переводил взгляд с мужичка на Михася и обратно.

– Так, значит, тебе одного раза мало показалось? – ласково спросил мужичок. – Теперь на моего кореша бочку катишь? Еще добавить надо, чтобы ума прибавилось? – Он коротко ударил сержанта дубинкой по скуле. Блеснула голубая вспышка, сержант взвыл и грохнулся на спину. – Мало? Могу еще добавить, я долгов не забываю! – мужичок еще раз ткнул сержанта дубинкой, на сей раз в пах. Сержант скорчился и завыл, его глаза остекленели, с губ закапала пена.

– Не могу смотреть, как человек мучается, – покачал головой мужичок и неожиданно с силой пнул сержанта в голову. Тот дернулся и затих. Мужичок какое-то время смотрел на него, затем покачал головой. – Ладно, если сдохнет – сам напросился...

Он аккуратно протер рукоять дубинки полой замызганного пиджака, бросил ее на землю и сунул кастет в карман. Потом посмотрел на замершего в ужасе у своего столба Михася.

– Ну что... корешок, – он ухмыльнулся, – пора рвать когти, как думаешь?

Алконавт-кастетоносец цепко ухватил Михася за рукав и потащил за собой. Тот не сопротивлялся. Жестокая расправа над ментами привела его в состояние ступора, и он уже плохо воспринимал окружающую действительность, полностью сосредоточившись на том, чтобы не запнуться, поспевая за спасителем. А тот целеустремленно тянул его за собой, пробираясь какими-то вонючими переулками, о существовании которых Михась, неплохо знавший окрестности, даже не подозревал. Мелькали одноэтажные покосившиеся домики, на заборах сушилось белье, пьяный мужик валялся в канаве, пуская слюни, мыча и бессмысленно уставившись в голубое небо. Наконец после очередного поворота они как-то сразу оказались неподалеку от панельных девятиэтажек, где жил Михась.

Поводырь остановился, выпустил его рукав, достал из кармана папиросы и закурил. Казалось, он даже не запыхался.

– Тебя как зовут-то, очкарик? – Он выпустил изо рта клуб вонючего дыма. – Я вот, например, Васян. Ну, колись быстрее! Или совсем уже соображать перестал без стакана "Гречишной"? Так нет ее у меня, в одной очереди стояли. Ну?

– Я Михась, – машинально ответил Михась. – То есть я Михаил, но все зовут Михасем... Жена у меня из Краковской области, она и придумала... Только я не пью. Вы, значит, Василий? А по отчеству вас как, я извиняюсь?

– Ну-ну... Михась, значит, – добродушно ухмыльнулся Васян, ловко цыкая слюной в сторону. – Ладно, пусть Михась. А я Васян, а не Василий, без всякого отчества. Усек?

Он опять цыкнул слюной.

– Постой, как "не пью"? – вдруг удивился спаситель, с интересом уставившись на Михася. – А чего тогда в винном делал?

– Понимаете... – начал Михась, и смущенно замолчал.

– Ну-ну, – подбодрил его странный мужичок. – Колись дальше, чего уж там.

– Понимаете, тут жена опять уволилась с работы... – Он нервно оглянулся по сторонам. – Ну, на новое место устраивается. А бывшие коллеги потребовали, чтобы она... как там... проставилась, ага, – он машинально похлопал себя по боку и вдруг почувствовал под ладонью твердый прямоугольник. – А, вот он где!

– Кто – он? – не понял Васян.

– Ну паспорт, паспорт, – нетерпеливо отмахнулся Михась. – Я думал, что посеял его в суматохе, а он за подкладку завалился. Ну и морока бы вышла... Ну вот, завтра она последний день работает, отмечаться надо, – он виновато улыбнулся. – Мы с женой не пьем, даже по праздникам, и я года три в винный не заходил, не знал даже, что такое творится. Думал, только с сахаром и колбасой так... с мылом... Ладно, – он махнул рукой, – одним чаем обойдутся. Жена торт испекла...

Он взглянул на часы и осекся.

– Вы извините, мне домой пора. Я уже три часа как ушел, она, наверное, волнуется. Ну и... Спасибо, что выручили, – он неуверенно протянул Васяну ладонь. Тот внимательно посмотрел на Михася, но руку пожал. – Я пойду, ладно?

– Ну, иди, – равнодушно махнул тот рукой. – Только ментам не попадайся.

– Что? – опешил Михась. – Каким ментам? Почему не попадаться? – Голова у него опять пошла кругом.

– Ну как, – охотно откликнулся Васян, – представь, тот козел с нашивками в себя придет в больнице – или где там их лечат? – а его следак спрашивает, что там произошло? Как отвечать? Что какой-то прыщ – я, то есть – в одиночку вырубил его на пару с подчиненным? Обидно! Опять же, хер у него еще долго не встанет, он еще и из-за этого озвереет. Нет, конечно, он вякнет на дознании, что мы с тобой заодно действовали, и кастеты у обоих были, и тот, второй, подтвердит. Получаем групповое вооруженное нападение на представителей власти при исполнении, оно же террористический акт, статья пятьдесят восьмая у-ка, пункт десять, от десяти до пятнадцати особо строгого либо вышак при отягчающих. Усек?

–Усек, – пробормотал Михась. На его лице проступило глухое отчаяние. – Ну, называется, сходил за водочкой...

Он бессильно оперся о забор, тут же испачкав рукав какой-то склизкой дрянью.

– Да не шугайся ты так, – вдруг загоготал Васян. Эмоции Михася явно доставляли ему удовольствие. – Уж и пошутить нельзя! Зуб даю, тот мудила и лица-то твоего не запомнил как следует, а что запомнил, вышибло, когда с палочкой своей поцеловался. Думаешь, зря я ему по кумполу первым делом заехал? Электричество – оно от лишней памяти хорошо помогает, да и кастет тоже. Так что вали домой, к жене, и не парься. Только не забудь, что без Васяна ты бы сейчас в КПЗ с переломанными ребрами валялся или следаку объяснял, что за дружок твой на представителя власти напал. Ты, кстати, кем работаешь? – Васян неожиданно перешел на деловой тон.

– По машинам вычислительным, – вяло ответил Михась. Как-то незаметно он впал в состояние ступора и теперь мог ни за грош выдать все государственные тайны резиденту сахарской разведки. Разумеется, если бы знал их, эти тайны. – Ну, там программу написать, шкафы друг с другом связать, чтобы почту запустить... Сисконом... системным контролером, в общем.

– По машинам, значит, вычислительным... – задумчиво протянул Васян, что-то прикидывая. – Программист, значит. Ну, хорошо, что по машинам. Платят, говорят, неплохо. Или врут? А живешь где? Может, двести до дома на всякий случай? А то вдруг опять менты привяжутся!

Он гыгыкнул.

– Спасибо, не надо. Я тут недалеко, вон в той панельке, – Михась поспешно махнул рукой в сторону своей девятиэтажки.

– А, ну ладно тогда. Ладно, бывай, программист. Свидимся еще.

Мужичок сунул руки в карманы и пошел расхлябанной походкой, насвистывая что-то сквозь зубы. Михась тупо смотрел ему вслед. Затем оттолкнулся от забора, как мог почистил извоженный рукав и неуверенно побрел в сторону дома.


22.07.1582, воскресенье


В дверь просунулась вопросительная мордашка Милочки.

– Павел Семеныч, там... э-э... Хранитель, – на ее физиономии явно проглядывало смущение.

Несмотря на жесткий инструктаж на тему, как следует вести себя по отношению к таким гостям, весь женский персонал Канцелярии, от уборщиц до главбуха Заориды Меркаловны, суровой женщины бальзаковского возраста, испытывал по отношению к Хранителям чувства далеко не враждебные. Проще говоря, любая женщина, пообщавшись с Хранителем хотя бы пару минут, таяла как воск на сковородке. По крайней мере, секретарша всегда сообщала Шварцману о визите Хранителя исключительно лично, полностью игнорируя селектор. Мужчины же, вместо того, чтобы испытывать естественную по отношению к опасным конкурентам неприязнь, лишь смущенно улыбались, когда Хранитель мимоходом похлопывал их по плечу. Ну а в Хранительниц, которые появлялись в Канцелярии еще реже, мужики влюблялись мгновенно и поголовно. За что и презирались (слегка непоследовательно) женским коллективом. Но почему ни на кого не действовал излучаемый ими ледяной космический холод? Или... его ощущали только некоторые наподобие Народного Председателя и начальника его Канцелярии?

Осознав происходящее, Шварцман вызвал к себе руководителя психологической службы, по совместительству же – главы внутренней контрразведки, и вежливо, тоном, не предвещающим ничего хорошего, попросил разъяснить ему, что же происходит. К его вящему удивлению, вместо обычных четких выводов и рекомендаций (психолог обладал профессиональной беззастенчивостью) он услышал невнятное мекание на тему Хранителей – неплохих ребят. Окончательно запутавшись, психолог заявил, что и сам к ним хорошо относится.

Выставив знатока человеческих душ за дверь, Шварцман стал угрюмее, чем обычно. Конечно, для всех, кроме нескольких человек, Хранители оставались лишь еще одной спецслужбой, непонятно зачем рассекреченной по личному указанию Самого, но... Сегодня утром начальник Канцелярии отобрал у секретарши ключ от своего кабинета. На всякий случай. Во избежание. Хотя, спрашивается, зачем Хранителям ключи, когда они куда угодно и так попасть могут?

– Павел Семеныч! – снова позвала Милочка. Очевидно, она решила, что хозяин, утомленный делами государственной важности, бессовестно дрыхнет на боевом посту. – Павел Семеныч! Там Хранитель к вам...

– Да слышу я, слышу, не зуди, – недовольно откликнулся Шварцман. – Вот привязалась, стрекоза... Ну что смотришь круглыми глазами? Давай его сюда!

Обиженно надув губки, секретарша скрылась за дверью. Почти сразу дверь широко распахнулась, и Хранитель вступил в кабинет. В кабинет Народного Председателя Хранители обычно входили хотя и излучая ледяной холод, но скромно опустив глаза долу. К Шварцману же они всегда именно вступали, как короли в собственный тронный зал. Хам, грустно подумал Шварцман. Впрочем, я в его возрасте и при его положении, наверное, вел бы себя так же. Или даже хуже. Да, старею, теряю хватку. Пора бы на пенсию, да разве ж Сашенька позволит? Старых бульдогов, как ту болонку, отпускают только на дно реки, с камнем на шее...

Пока начальник Канцелярии предавался грустным раздумьям, Хранитель, на сей раз незнакомый парень лет тридцати с незапоминающейся внешностью, с видимым удовольствием успел расположиться в гостевом кресле. Теперь он выжидающе смотрел на хозяина кабинета. Странно – против обыкновения он не казался замороженным гостем из космоса, и парализующий страх не исходил от него обычными волнами. Человек как человек.

– Добрый день, уважаемый Павел Семенович, – наконец произнес гость, увидев, что хозяин не собирается первым нарушать молчание. – Вы, я вижу, трудоголик. Воскресенье, а вы все на боевом посту. Как здоровье? Радикулит не беспокоит?

– Спасибо, живы пока... вашими заботами, – от тона Хранителя Шварцмана аж передернуло, но старая выучка позволила ему не подать вида. Впрочем, Хранитель явно видел его насквозь. Хоть бы представился, что ли! – С чем пожаловали?

– Ну, вы уж так сразу и быка за рога, – рассмеялся Хранитель, демонстрируя ослепительно белые зубы. Его смех оказался таким заразительным, что против своей воли начальник Канцелярии тоже улыбнулся. – Ну разве не можем мы зайти просто так, на чашку чая? Или вы предпочитаете кофе? У меня с собой сейчас такой коньячок есть!..

Хранитель выразительно похлопал себя по карману куртки, в которой отчетливо булькнуло. Ловким движением он тут же выдернул из кармана плоскую фляжку и, подавшись вперед, поставил ее на стол перед Шварцманом. Тот даже не шелохнулся.

– Не любите вы нас, Павел Семеныч, – грустно покачал головой Хранитель. На его лице появилось выражение искренней грусти, но в глазах мелькнуло ехидство. – Ох, не любите. Или боитесь, что отравим по злобе душевной? И за что вы нас так? Вроде одно дело делаем, к одной цели идем, и даже дорогу вам никак не перебегаем...

– Ну уж увольте, – мрачно ответил Шварцман. – Дел у нас с вами общих нет. И насчет дороги лучше помолчите. Кто на Южном Берегу моих людей до полусмерти избил? Кто Полуянова мне подсидел? Кто жучков, в конце концов, мне даже дома в сортир напихал? Если врете, так хоть врите убедительно.

– Знаете, Павел Семенович, – с видом оскорбленной невинности развел руками Хранитель, – тут уж вы кругом неправы. Ну ладно, на Берегу ошиблись мы, с кем не бывает. Информацию как следует не проверили, поторопились. Как же мы должны настоящих наркоторговцев от оперативников КНП отличать? Особенно если учесть, что половину захваченного товара ваши агенты налево сбывают, а вырученные суммы неподотчетными остаются. Ну-ну-ну, не кипятитесь так, Павел Семенович!

Хранитель успокаивающе махнул рукой.

– Представим мы вам доказательства, как обычно, всему свое время. Потерпите чуток. Да и Полуянова мы подсидели... хм, почти случайно. Не занимаемся мы воровством, у нас несколько иные задачи. И вообще, он уже по работе лыка не вяжет, а у нас на примете способный паренек имелся.

– Ну да, немец. Как же, помню.

– Мы не антишвабы, нам все равно. Да и не вам с вашей фамилией про немцев рассуждать. Напомнить, что про вас злые языки шепчут? В общем, грех было таким шансом не воспользоваться. Ну сами подумайте, как бы вы поступили на нашем месте?

Несколько секунд Шварцман мрачно сопел, навалившись на стол и уставившись на Хранителя тяжелым взглядом, неизменно приводившим в замешательство чересчур нахальных гостей. Тот отвечал ему невинно-честным взглядом широко распахнутых глаз. Наконец Шварцман махнул рукой и откинулся на спинку кресла.

– Вот видите, Павел Семенович, сами же все понимаете, – улыбнулся Хранитель. – Да и насчет наших с вами дел вы погорячились. Сами посудите, что нам надо? Чтобы землепашец мог хлеб спокойно вырастить да сдать на элеватор, чтобы заводы заработали как положено, чтобы в торговле воровать перестали. В общем, чтобы и держава стояла, и люди хорошо жили. Вы разве не к тому же стремитесь? Ну, а столкновения между нами – да какие там столкновения, так, деловые конфликты. Кто там сказал, что когда деловые конфликты прекращаются, дело умирает?

– Враг сказал, – с удовольствием сообщил ему Шварцман. – Махровый такой враг, буржуазный. Противник народного самоуправления, Бей Амир-дол его фамилия, – сделав короткую паузу и не дождавшись внятной реакции собеседника, он добавил: – Вообще какая-то странная у вас идеология, дорогой господин Хранитель! Перед прогнившим Югом низкопоклонствуете. Так, глядишь, и сахарскую идеологию насаждать начнете. Тут, что ли, наше с вами общее дело выходит? Ну уж нет, не дождетесь!

Шварцман с интересом посмотрел на собеседника из-под прикрытых век. Интересно, как выпутываться станет?

Хранитель весело рассмеялся.

– Уели вы меня, Павел Семенович, уели. Старому волку, я гляжу, палец в рот не клади. Правильно, так меня за мою самоуверенность! Говорите, жучки в сортире? Да уж... – Он опять рассмеялся, потом как-то сразу посерьезнел. – Вот насчет жучков я вам со всей... как там принято говорить?.. со всей ответственностью заявляю: не ставили мы вам никаких жучков, ни в сортир, ни на балкон, ни в настольную лампу. Необходимости у нас такой нет. Так что думайте, кто на самом деле виноват, если, конечно, есть о чем думать.

Он искоса посмотрел на Шварцмана, наклонив голову.

– Вижу, не верите. Ну что же... – Хранитель несколько секунд что-то прикидывал про себя, наконец решительным движением поднялся из кресла. – Павел Семенович, вы высоты боитесь?

– Что? – Брови Шварцмана поползли на лоб. – Какой высоты?

– Обыкновенной высоты, – терпеливо разъяснил Хранитель. – Высокой. Километров пять, например. Или пятнадцать.

Неожиданно Шварцман представил себя парящим в воздухе на высоте пяти километров. Или, скажем, пятнадцати. Он вообразил, как размахивает руками аки крыльями, чтобы держаться в восходящем потоке, и непроизвольно хихикнул. Нет, дружок, горного орла из тебя по комплекции не выйдет. Разве что горный пингвин, да и то вряд ли.

– Похоже, что высоты вы не боитесь, – заявил внимательно рассматривающий его Хранитель. – Во всяком случае, реакция на тест положительна. Вот и хорошо. У вас ничего серьезного на ближайшие полчаса, надеюсь, не запланировано? Давайте-ка немного полетаем.

Не дав Шварцману опомниться, Хранитель стремительно скользнул к двери. Наполовину просунувшись в приемную, он что-то скороговоркой сообщил секретарше, щелкнув пальцем по шее – Шварцман отчетливо расслышал смешок Марицы – и захлопнул дверь. Раздался отчетливый хруст закрываемого замка. Пока Шварцман судорожно пытался вспомнить, в каком кармане лежит единственная связка с ключами от кабинета, Хранитель снова оказался у стола и внимательно его оглядел. Зачем-то он взял фляжку с коньяком и аккуратно положил ее плашмя на стопку бумаг.

– Ну как, готовы? – обратился он к недоуменно смотрящему на него Шварцману.

– К чему готов? – брюзгливо отозвался тот. – Откуда у вас ключ?

– К полету готовы, я имею в виду, – любезно разъяснил Хранитель. – А ключ мне не нужен. Электроника помните?

– Какой еще полет? Что за чушь? Какой еще электроник?

Пару секунд Хранитель как-то странно смотрел в пустоту.

– Из другой жизни прорезалось. Не обращайте внимания, – наконец отмахнулся он. – Не беспокойтесь, все совершенно безопасно...

Гость вышел на середину комнаты. Какое-то время он тихо бурчал себе под нос, затем сделал странное движение рукой. Стопка бумаг на столе, придавленная флягой, протестующе зашелестела под порывом невесть откуда взявшегося ветра, но благородный напиток в добротной тяжелой фляге не подвел, надежно удержав документы на месте.

– Прошу прощения, Павел Семенович, побочные эффекты. Никак не можем избавиться, – извинился Хранитель. – Материализация из ничего – весьма удобная штука, но в атмосфере есть свои сложности.

Шварцман его не слушал. Посреди комнаты висел в воздухе челнок Хранителей. Тот самый, за который он, Шварцман, отдал бы правую руку и обе ноги в придачу. Матовая, серо-стальная, машина излучала почти физическую угрозу и в то же время – непонятные уют и надежность. Как бы крыша от такого сочетания не поехала, мелькнуло в голове у начальника Канцелярии. Ощутив свою непроизвольно отвисшую челюсть, он быстро закрыл рот.

– Ну вот, колесница подана, – Хранитель подошел к окну, отдернул тюлевую штору и настежь распахнул обе створки. Затем он вернулся к машине и коснулся ее гладкой стенки. Под его пальцами протаял дверной проем. – Занимайте свое место, Павел Семенович. Поезд отправляется на экскурсию, опоздавших не ждем.

Заметив, что Шварцман не проявляет ни малейшего желания следовать его приглашению, Хранитель подошел к нему.

– Павел Семенович, не бойтесь, челнок абсолютно безопасен, – склонившийся к нему Хранитель был само участие. Шварцман почувствовал, что его начинает бить мелкая дрожь. Стар я уже для таких фокусов, пронеслось у него в голове. – Там нет никаких перегрузок, все тысячи раз испытано и проверено. Ну, давайте! Я же знаю, что в детстве вы так мечтали стать летчиком!

Почти против своей воли Шварцман грузно поднялся из-за стола, который неожиданно показался ему надежным убежищем от враждебного и холодного окружающего мира. Три шага до машины показались тремя тысячами. Почувствовав, что Хранитель заботливо поддерживает его под локоток, Шварцман, стиснув зубы, отбросил его руку и сам полез в "челнок". Кресло оказалось неожиданно удобным, почти полностью охватив фигуру. Проем немедленно схлопнулся, а Хранитель уже сидел рядом с ним.

– Ну что, поехали? – произнес начальник Канцелярии полувопросительным тоном, отчаянно надеясь, что в его голосе не слышится дрожь. Не дождавшись ответа, он пожал плечами и откинул голову назад, полуприкрыв глаза.

Внезапно окружающий мир за окнами машины размазался, смешался и исчез, сменившись серо-голубой пустотой. Невидимая сила мягко вдавила Шварцмана в спинку кресла.

– Челнок идет с ускорением в двести единиц, – прокомментировал Хранитель. – Быстрее не можем, потому что гравикомпенсаторы не справятся, и вас размажет по сиденью. Хотя мы обычно задействуем две тысячи "же", нам они не вредят. Потерпите немного: я хочу показать вам красивую картинку, но до места примерно три минуты лёта.

Преодолевая давление, начальник Канцелярии приподнялся и выглянул в боковое окно. Внизу уже расстилалась серая пелена облаков, а вверху в непривычном темно-синем небе сияло солнце.

– Высота примерно пять километров, а всего мы поднимемся до тридцати, – Хранитель, похоже, наслаждался ролью гида. – Гордитесь, Павел Семенович. Вы один из немногих людей на Малии, когда-либо взлетевших в такие выси. Ну, если нас не считать, разумеется. Однако же вы лучше пока расслабьтесь и не боритесь с весом. Обещаю, очень скоро вы насмотритесь на куда более впечатляющие виды.

Почти против воли начальник Канцелярии последовал совету. Мысли метались, словно взбесившиеся кошки, и категорически отказывались выстраиваться в обычные стройные ряды и шеренги. Пальцы у него дрожали, сердце колотилось. Ну скажи же что-нибудь умное, почти взмолился он к самому себе! Не выгляди деревенским идиотом!

– Как мы можем лететь сквозь воздух на такой скорости? – наконец сумел он ухватиться за хвост одной из шустрых мыслишек. – Сопротивление же... турбулентность...

– На самом деле машина – всего лишь видимость, – охотно пояснил Хранитель. Он так же, как и сам Шварцман, полулежал в кресле, однако приподнялся в нем, облокотившись на локоть, и чувствовал себя, судя по всему, превосходно. – Она не существует в том же смысле, что и, скажем, вертолет. Челнок целиком состоит из энергетических полей, только выглядящих вещественными. Соответственно, они и воздух раздвигают так, что не возникает никакого трения, сопротивления и турбулентности. Ага! Вот отсюда, пожалуй, можно понаблюдать. Я сбрасываю ускорение. Приготовьтесь...

Приготовиться к чему? Шварцман машинально прищурился и напрягся, и тут машина пропала.

Нет, не так. Шварцман чувствовал, что все еще сидит в приятно облегающем тело кресле, но вокруг осталось только небо – если ЭТО можно назвать небом. Черная ночная пустота окружала его, и яркие немигающие звезды сияли в зените, нахально не обращая никакого внимания на плывущее сбоку солнце. Светило милостиво позволяло на себя смотреть, вероятно, притушенное хитрой системой телекамер (или как создавалась иллюзия?) А внизу...

Начальник Канцелярии много раз в жизни летал на вертолете, однажды даже поднявшись на пять километров в машине с новейшими гравикомпенсаторами. Однако тот опыт нисколько не подготовил его к увиденному сейчас.

Планета расстилалась далеко внизу. Ее горизонт загибался вокруг чашей со слабым голубым ореолом, на дне которой плескалась глубокая синева, тут и там измазанная белыми пятнами и полосами. В той стороне, где сияло солнце, синева переходила в желтизну и зелень, с противоположной же стороны погружалась в глубокий мрак.

– Мы достигли стратопаузы на высоте в тридцать километров и продолжаем двигаться на запад, – Хранитель вещал словно профессиональный гид или закадровый диктор в телепередаче. – Атмосферы за бортом практически нет – давление примерно в сто раз ниже, чем на уровне океана, но температура лишь чуть ниже нуля. Со стороны солнца – восток, там можно разглядеть западные границы Сахары и Оотая и примыкающие к ним архипелаги. Прямо под нами находится Срединный океан. Вон та извилистая цепочка с севера на юг – Американская гряда. Сейчас немного увеличу...

Чаша на несколько секунд приблизилась, и ошарашенный Шварцман действительно разглядел длинную узкую полосу суши, горные пики на которой увенчивали снежные шапки.

– Вон то белое пятно с завихрениями вокруг и с ямкой посередине – безымянный ураган. Он разрядится на Американской гряде и никогда не приблизится к материкам, а у сахарских метеорологов так и не появится шанса придумать ему имя.

Шварцман судорожно вцепился в невидимые подлокотники. Я слишком стар для таких вещей, билось у него где-то внутри черепа, слишком стар...

– Впрочем, я слишком много говорю, – Хранитель прокашлялся. – Наслаждайтесь видом, Павел Семенович, пока мы совершаем кругосветное путешествие. В конце концов, даже высшие чиновники Ростании имеют право слегка расслабиться в выходные. Кстати, совсем не обязательно так крепко держаться за кресло. Поверьте, вы сейчас в большей безопасности, чем у себя в кабинете.

– Мы не можем... упасть? – перехваченное от волнения горло не позволяло начальнику Канцелярии нормально говорить, и голос звучал сипло. – А разгерметизация?

– Нет. Челнок чрезвычайно надежен. Изначально он разрабатывался как спасательная капсула... Ну, не суть. В общем, он надежен. Он способен защитить вас даже в центре крупной звезды. Павел Семенович, если вас напрягает круговой обзор, скажите мне. Сейчас картинка транслируется вам напрямую на сетчатку глаза. Я могу позволить вам смотреть собственными глазами. Не так зрелищно получится, но привычнее.

Шварцман обнаружил, что вцепившиеся в невидимые подлокотники пальцы, сведенные судорогой, неприятно ноют. Пару раз глубоко вздохнув, он попробовал осторожно разжать их. Ничего страшного не произошло. Сверху все так же холодно и ясно сияли звезды, солнце быстро опускалось за восточный край планеты, и вогнутая чаша внизу покрывалась тьмой.

– Все в порядке? – переспросил Хранитель.

– Да...

– Тогда следующая стадия. Павел Семенович, когда я предлагал вам полетать, я имел в виду именно полет, а не пассивное наблюдение. Приготовьтесь... полный контакт!

У него было твердое узкое вытянутое тело, парящее высоко в стратосфере. Кипящая сила переполняла, выплескивалась через край. Невидимые щупальца сенсоров протягивались вдаль, осязая каждую молекулу газа, каждую частичку пыли. Кожу ласкал теплый ветерок космических лучей, мелким градом отскакивал солнечный ветер. Он попробовал заглянуть за горизонт, и перед ним раскрылись новые дали – ураган вздымал тонны воды с поверхности яростно бушующего Восточного Океана, мертвенный суховей уныло тянул над оазисами Южной Сахары, в вулканических камчатских болотах угрюмо поджидали в засаде крокодилы. Он рванулся вперед, и воздух охотно расступился перед ним, и не осталось ничего, кроме бешеной скорости, кроме бесконечно сладостного ощущения упоительного полета, кроме острого, почти смертельного наслаждения жизнью... Он обратил внимание вверх, на звезды, такие далекие и одновременно – он знал это! – такие близкие, и он рванулся к звездам, и звезды рванулись к нему, и все померкло.

– Павел Семенович! Павел Семенович, очнитесь! – мягко, но настойчиво жужжал в ушах голос Хранителя. – С вами все в порядке, Павел Семенович?

Да заткнись ты, отмахнулся от надоедливого голоса Шварцман – и пришел в себя. Он все еще сидел в мягком кресле рядом с Хранителем, державшим его за руку. Лицо закрывало что-то мягкое и чуть пульсирующее, перед медленно фокусирующимися глазами не замечалось ничего, кроме серой поверхности непрозрачного сейчас лобового стекла. Начальник Канцелярии глубоко вздохнул и только сейчас почувствовал, как яростно бьется сердце.

– Вы оказались на грани инфаркта, – заботливо проинформировал его спутник. – Я задействовал экстренную терапию, еще немного – и пришлось бы вас везти в реанимацию.

Над Шварцманом нависло озабоченное лицо Хранителя. Легкий ветерок, и пульсация на лице пропала.

– Я понимаю вашу реакцию, – сочувственно улыбнулся Хранитель. – Когда человек в первый раз входит в режим полного контакта с челноком, он всегда испытывает немыслимую эйфорию. Понимаете, в таком режиме поток информации с рецепторов транслируется прямо в соответствующие зоны мозга, некоторые из которых эволюция заблокировала за ненадобностью. Вы начинаете чувствовать себя машиной, воспринимаете ее ощущения как свои... начинаете управлять ею как собственным телом. А из вас вышел бы неплохой пилот, Павел Семенович. Не зря вы в детстве мечтали о небе.

Шварцман медленно приходил в себя. Сердце уже не пыталось разбить изнутри грудную клетку, адреналиновый туман в голове потихоньку рассеивался. Несколько раз кашлянув, чтобы избавиться от спазма в горле, он произнес:

– Да, эффектный фокус...

Слова выжимались с трудом, мыслями он все еще оставался там, среди звезд, сильный и быстрый, покоряющий расстояние и время. Не хотелось ничего говорить, но он не собирался демонстрировать Хранителю свою слабость. Даже если его видят насквозь вместе со всеми потрохами, но он не станет ползать полураздавленной медузой перед каким-то сопляком.

– Спасибо, что развлекли старика, но лучше приберегите свои фокусы для девочек. Я так понимаю, демонстрация окончена?

– Да вообще-то как скажете, Павел Семенович, – задумчиво откликнулся Хранитель. – Я предупредил секретаршу, что полчаса вас нет на месте ни для кого, даже для Треморова. С тех пор прошло меньше пятнадцати минут, так что мы можем еще полетать, – внезапно Шварцман опять повис посреди пустынного неба. – К полному контакту я вас больше не допущу, вы уж извините. Мне не хочется привезти обратно ваш труп. Ваша больница, конечно, хороша, но откачать вас, боюсь, ей окажется не под силу. Так что довольствуйтесь просто полным обзором.

Вокруг снова возник необъятный мир. Невидимая, машина чуть качнулась и устремилась вниз и вперед, к далекой сияющей линии, опоясавшей горизонт.

– Мы идем над пустынным ночным океаном и быстро снижаемся, так что внизу пока ничего не видно, – прокомментировал сбоку Хранитель. – Но вон там, впереди, уже можно разглядеть парочку крупных портов на западном побережье. Кажется...

Он задумался.

– Ага, точно. Светлое пятно прямо по курсу – Фудзи. Через несколько секунд... нет, уже виден весь Японский архипелаг. Он довольно плотно заселен, а потому ночью с высоты хорошо заметен. А ведь Фудзи основали совершенно случайно. Сложись история чуть иначе, и не существовало бы сейчас ни города, ни университета, ни порта. Вообще интересно, как маленькие случайности в истории могут привести к большим изменениям. Окажись планета чуть дальше от звезды, а климат немного прохладнее... – Хранитель на секунду задумался. – Да, все-таки восемьсот миллионов человек – не пять миллиардов, пространства для маневра куда меньше.

Он резко замолчал. Над горизонтом поднималось светило. По поверхности планеты, заметно увеличившейся и уже не выглядящей вогнутой чашей, к челноку резво бежала светлая полоса. Голубизна океана там быстро вытеснялась цветами земли и растительности. Пронеслось и осталось далеко позади изломанное сумеречное побережье, тут и там усеянное светлыми пятнами городов, и свет ясного солнечного дня стремился им навстречу. Шварцман отдался неудержимому ощущению волшебного полета, впитывая в себя сказочную картину, и уже не осталось у него никаких желаний, кроме – только бы не проснуться!

– А теперь немного искупаемся, – внезапно сказал Хранитель. – Ныряем.

Струящееся внизу Бескрайнее море – Шварцман успел опознать характерные контуры Тибетской гряды на юго-восточном побережье Оотая – бросилось им навстречу, и прежде чем он успел осознать происходящее, челнок уже несся среди солнечных лучей,