КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402678 томов
Объем библиотеки - 529 Гб.
Всего авторов - 171361
Пользователей - 91546
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Бердник: Последняя битва (Научная Фантастика)

Ребята, представляю вам на суд перевод этого замечательного рассказа Олеся Павловича.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Римский-Корсаков: Полет шмеля (Переложение В. Пахомова) (Партитуры)

Произведение для исполнения очень сложное. Сыграть могут только гитаристы с консерваторским образованием.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Бердник: Остання битва (Научная Фантастика)

Текст вычитан.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Варфоломеев: Две гитары (Партитуры)

Четвертая и последняя из имеющихся у меня обработок этого романса.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Бердник: Остання битва (Научная Фантастика)

Спасибо огромное моему другу Мише из Днепропетровска за то, что нашел по моей просьбе и перефотографировал этот рассказ Бердника.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Елютин: Барыня (Партитуры)

У меня имеется довольно неплохая коллекция нот Елютина, но их надо набирать в MuseScore, как я сделал с этой обработкой. Не знаю когда будет на это время.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nnd31 про Горн: Дух трудолюбия (Альтернативная история)

Пока читал бездумно - все было в порядке. Но дернул же меня черт где-то на середине книги начать думать... Попытался представить себе дирижабль с ПРОТИВОСНАРЯДНЫМ бронированием. Да еще способный вести МАНЕВРЕННЫЙ воздушный бой. (Хорошо гуманитариям, они такими вопросами не заморачиваются). Сломал мозг.
Кто-нибудь умеет создавать свитки с заклинанием малого исцеления ? Пришлите два. А то мне еще вот над этим фрагментом думать:
Под ними стояла прялка-колесо, на которою была перекинута незаконченная мастерицей ткань.
Так хочется понять - как они там, в паралельной реальности, мудряются на ПРЯЛКЕ получать не пряжу, а сразу ткань. Но боюсь

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
загрузка...

Журнал «Вокруг Света» №12 за 1982 год (fb2)

- Журнал «Вокруг Света» №12 за 1982 год 1.48 Мб, 111с. (скачать fb2) - Журнал «Вокруг Света»

Настройки текста:



Переходя через Каму

Комсомол шефствует над сооружением системы магистральных газопроводов Север Тюменской области — Центральные районы европейской части СССР и экспортного газопровода Уренгой—Помары—Ужгород.

«На грунте,— доносится из динамика. Это докладывает со дна Камы Валерий Толкачев, только что покинувший палубу водолазного бота.

Бот стоит на середине реки. На мачте его поднят сигнал: «На якоре. Не подходить. Идут водолазные работы».

— Грунт — песок,— обрисовывает водолаз обстановку.

Этого требуют правила, и Валерий, конечно, знает их: он опытный водолаз. Своей профессией Валерий увлекся еще тогда, когда служил на подводном флоте. С тех пор узнал погружения в разные моря и в разные реки. Работал и в семидесятиметровых водоводах гигантских плотин — Зейской и Саяно-Шушенской...

— Сильное течение,— продолжает докладывать Валерий.— Так и норовит с ног сбить. А видимость ноль.— И добавляет по-свойски: — Ни шиша не видно!

— Понял,— склоняется к рации Якунчик, коренастый богатырь из волжан. Голос его по-отечески ласков, глаза прищурены, и весь он похож на доброго медведя. Якунчик здесь самый пожилой из водолазов, ему осталось два месяца до пенсии. Отпуская кнопку микрофона, он говорит мне: «Придется, значит, нашему Валерке работать на ощупь». Да, похоже, что так. Впрочем, как раз к этому-то он себя и готовил: надел шерстяное белье, свитер, поверх брюк натянул меховые чулки до пояса. «Все мягче будет, если столкнусь с чем-либо,— говорил он мне перед спуском.— Тут, на дне, и топляк, и деревья, вырванные с корнем...»

— Кажется, добрался,— доносится со дна.— Обрыв. Склон крутой. Иду вниз... Подскажите глубину.

— Глубина одиннадцать. Все верно, Валера. Ты в траншее.

— Ясненько... Приступаю к осмотру траншеи.

— Следим за тобой,— подбадривает товарища Якунчик. Спиной к нам у борта стоит третий водолаз, бригадир Василий Иванович Сербии. Внимательно вглядываясь в бурлящую воду реки, в то место, откуда на поверхность прорываются пузырьки, он потравливает шланг с воздухом, помогая Валерию пробираться по дну.

Траншею прорыли две мощные землечерпалки, и теперь водолазам надлежало проверить, не замыло ли ее где песком, не забросало ли топляком.

Жарко. Августовское солнце палит немилосердно. Палуба водолазного бота раскалилась, как сковорода. Капитан с матросом уже успели выкупаться, но водолазам не отойти — застыли на местах.

Справа от нас, на высоком лесистом берегу, метрах в двадцати от уреза воды, над красным глинистым обрывом орудует ковшом экскаватор, рычит бульдозер, держа обрезок черной трубы, ползет на гору трубоукладчик. Там работает бригада Ивана Усенко. Ставят на дополнительный «якорь», вмуровывают в грунт станину сверхмощной лебедки, два дня назад доставленной из Ленинграда. А у левого берега, упершись носом в отмель, орудует землесос «Камский-704». День и ночь размывает он грунт в устье траншеи, отбрасывая его далеко в сторону. За землесосом видна ребристая, одетая рейками труба — она, как жирная гусеница, вытянулась на вспаханной, освобожденной от кустарника земле. Это дюкер — часть газопровода, которая ляжет на дно реки. Чтобы труба не всплыла, когда в ней под высоким давлением побежит газ, ее утяжеляют — через каждые пятьдесят метров навешивают чугунные пригрузы. Из-за этих пригрузов дюкер на земле! почти неподъемный. Пока дюкер расчленен на две неравные части. У оголовья большей суетятся люди, посверкивает сварка.

Там бригада Юрия Дмитриевича Козлова приваривает «пулю» — металлический конус, за который укрепят трос в руку толщиной. Через блок трос пойдет на лебедку... Идут последние приготовления к переброске дюкера через Каму.

— Воздуху дайте,— просит Толкачев.— Глубока траншейка. Один склон крутой, другой забит песком,— рассказывает он, отдышавшись.— Деревья попадаются. Поднабросало. Лежат на склоне. Проводке, думаю, не помешают.

На этом участке все ясно,— наконец объявляет он.— Буду всплывать. Передохну, а там возьмемся за следующий.

Когда с Валерия сняли шлем, по лицу его ручьями лил пот. Борода и волосы на голове мокры, будто он выкупался. Якунчик решил, что теперь опускаться его черед. Быстро надел свитер и меховые унты, но... поработать в этот день уже не пришлось. Выше по течению показался

«Геолог Вернадский». Самый старый на Каме пароход. Он тянул за собой огромнейший плот. Пришлось посторониться. А когда, шлепая плицами колес, пароход с плотом миновал траншею, в реке стремительно стала прибывать вода и резко повысилась скорость течения. На дне уже было не устоять, и решено было перенести обследование траншеи на завтра.

...В те дни мир не переставал возмущаться решением американской администрации во что бы то ни стало помешать взаимовыгодной торговой сделке, заключенной нашей страной с европейскими государствами на поставки им сибирского газа. Этим странам угрожали экономическими санкциями. Но Франция уже отдала распоряжение фирмам начать поставки компрессоров в СССР. То же собирались сделать ФРГ, Англия и Япония.

События развертывались стремительно, и трудно было удержаться и не позвонить в диспетчерскую действующих и строящихся газопроводов нашей страны, не узнать, как на сегодня обстоят дела со строительством газопровода Уренгой—Ужгород.

— Все идет по намеченному плану,— понимающе усмехнулся Неллий Михайлович Полещук, заместитель начальника.— На Севере, как вы знаете, сейчас распутица. Там по рекам осуществляется доставка техники и труб. А на юге, в горах под Ужгородом, начата укладка. Основные работы ведутся в центральной части России: в Татарии, Удмуртии... На сегодняшний день на трассе,— подытожил он,— 400 километров труб сварено в нитку, 250 — уложено...

На Каме,— продолжал Полещук,— ленинградские специалисты подводно-технических работ готовятся к завершению уникальной операции — прокладке дюкера. Длина его — 630 метров, вес — 1200 тонн! Перекрытие должно состояться со дня на день, почти на два месяца раньше намеченного.

Тут я уж попросил Неллия Михайловича объяснить поподробней, где именно будет прокладываться дюкер. Мне довелось бывать на Севере Тюмени с геологами, которые только начинали искать там газ. Из уст первооткрывателей я слышал затем восторженные рассказы о газе, обнаруженном в Уренгое. Видел, с какой радостью буровики поджигали первый факел. Обидно было теперь упустить момент и не побывать на строительстве газопровода, обещавшего связать новыми экономическими нитями несколько европейских государств...

Через день я был в Сарапуле, а на следующее утро в Яромаске, небольшой удмуртской деревушке, разместившейся в лощине меж высоких откосов Камы, поросших густым лесом. У деревушки сгружали с барж гравий, отсюда машины доставляли его в Сарапул. За домами открывались поля. «Вон видите, силосная башня,— охотно пояснил мальчуган, удивший на берегу,— за нею увидите вагончики, там и живут газопроводчики». Вагончики и дома-цистерны были точь-в-точь такие, в каких живут строители на дальнем Севере. Позже выяснилось, что домики, как баржа и водолазные боты, прибыли вслед за ленинградскими специалистами с Севера. Из-под Вуктыла. С их последнего места работы, где они помогали прокладывать через реки газопровод «Сияние Севера».

Я не опоздал. В час моего приезда в вагончике-прорабской шло обсуждение, в какой день начинать перекрытие. Молодой начальник участка, загорелый, чуть сутуловатый и резкий в движениях Василий Николаевич Лысюк, считал, что начинать работу следует в субботу. До субботы оставалось два дня. Но еще не был протянут трос, не хватало двух трубоукладчиков, а главное — не договорились пока с речниками. Движение на реке во время протаскивания дюкера должно быть приостановлено. Это непременнейшее условие, чтобы не произошло аварии. Лебедка вытягивает трос со скоростью чуть больше метра в минуту, и невозможно остановить ее, если из-за повороту выскочит стремительный «Метеор» или «Ракета».

— Я беру вертолет, сегодня же вылетаю в Пермь, договариваюсь с речниками,— стоял на своем Лысюк.— А оттуда заезжаю к строителям газопровода, беру у них два трубоукладчика и пригоняю в пятницу сюда.

— Рискованно,— покачал голо вой один из рабочих, сидевший у окна.— Сорок километров гнать придется, можно и не поспеть.

— И потом что речники скажут...— поддакнул второй.

— Я сам приеду и все объясню,— рубанул воздух ладонью разгорячившийся вконец Лысюк.

— Что ты все сам да сам,— сказал молчавший до тех пор Виталий Петрович Середа, главный инженер участка.— Ты руководитель, пора привыкнуть к этому и не лезть всюду «гайки заворачивать». Надо людям больше доверять.

Вот что я думаю,— обратился он ко всем.— Начнем в понедельник. По выходным дням, сами знаете, туристы на судах разъезжают, рейсы запланированы, приостановить их — значит лишить людей отдыха. Надо и нашим рабочим перед началом передохнуть, там, глядишь, придется работать сутками. Так как считаете?

— День тяжелый,— усмехнулся кто-то, но его никто не поддержал.

И вот наступил понедельник. Речники предоставили четыре «окна»: с понедельника до четверга с 9 до 16 часов движение судов на реке будет приостановлено. Путейские катера с предупреждающими сигналами заняли позиции с обеих сторон траншеи. Прошел последний «Метеор». На левом берегу у дюкера собрались сейчас все, кто целый месяц сваривал плети 1200-миллиметровой трубы, изолировал, обряжал пригрузами, готовил бульдозерами и экскаваторами для него ложе. На правом берегу остались лишь два дизелиста-лебедчика. Впрочем, и они имели прямое отношение к изготовлению дюкера. Людей на участке немного: всего три десятка. И каждый владеет двумя-тремя специальностями, может, отложив лопату, сесть за рычаги трубоукладчика или экскаватора. «Каждый человек у нас, считай, техника»,— сказал мне бригадир Иван Усенко. До понедельника, пока велись последние приготовления, я имел возможность наблюдать, как, показывая пример молодым, мастерски управляется Усенко со всеми  машинами, пересаживаясь с одной на другую, заставляя их быть помощниками во всем. Однажды я видел, как, взревев моторами, беспомощно застыл, намотав проволоку на винт, водолазный бот. Нормальным порядком ремонт занял бы несколько суток. Усенко завел трубоукладчик, подогнал, накренил к воде и... зацепив за корму, поднял бот. Винт с намотанной проволокой оказался весь на виду. Тут уж ничего не оставалось капитану-механику, как избавиться от проволоки за каких-то полчаса. И подобную смекалистость Усенко демонстрировал всюду. Теперь он восседал за рычагами трубоукладчика, готовый синхронно — с четырьмя машинистами других трубоукладчиков — бережно передвигать драгоценную трубу.

— Лебедке не придется надрываться, вытягивая весь дюкер,— объяснил мне главный инженер.— Первая часть его весит лишь семьсот тонн. Начало уже притоплено, а остальное приподнимут трубоукладчики, сзади поднатужится бульдозер, и вместе с лебедкой они начнут разом подвигать дюкер... Как только первая часть уйдет в воду, мы передвинем на ее место вторую, приварим и продолжим операцию. Но в это время большая часть дюкера уже будет в воде, опять же для лебедки облегчение. Таков план, а как пойдет на деле...

— Однажды на Печоре,— припомнил стоявший поблизости рабочий,— лебедку вырвало с якоря, и она пролетела в воздухе четырнадцать метров.

— Всякое бывало,— признался Виталий Петрович,— но и мы раз от разу умнее становимся, опыт наш растет. Гарантирую, что сейчас лебедку не вырвет. Закреплена на два якоря, а натяжение троса ослаблено с помощью блока.

— Время,— подсказывает кто-то.

Летит в небо зеленая ракета. Застывают у рации радисты. Последние команды. Взмахивает бело-красным флажком, сам в заметном сине-белом свитере, Лысюк.

Взревывают «трубачи», как называют здесь трубоукладчики. Раздается металлический скрежет, треск, и они разом приподнимают дюкер на металлических «полотенцах». Вращаются гусеницы, жмет на трубу бульдозер — и ни с места... Отмашка флажком, работа приостановлена. Лысюк бежит на водолазный бот, бот мчится к понтону с блоком, стоящему на середине реки. Сам, не доверяя другим, Лысюк возится с блоком — пропало натяжение. Чье упущение, разбор позже. А теперь он уже мчится назад, бегом к командному пункту, объясняет все наскоро Середе и опять застывает с поднятым флажком. Пожалуй, это была единственная осечка. Со следующей же попытки дюкер «пошел». Медленно, метр за метром, погружался он в воду. Когда идущий первым трубоукладчик доходил до воды, движение приостанавливалось. К нему сразу же подбегали несколько человек, отцепляли «полотенце», и «трубач» быстро перемещался назад, поднимая провисшую часть дюкера. Работа продолжалась.

...В первый день успели провести около трехсот метров, затем все бросились выматывать с лебедки трос, а там и шестнадцать часов подоспело, двинулись по реке баржи, пассажирские суда. Но этот день уже дал возможность поверить в успех. На второй день протащили оставшиеся несколько десятков метров первой плети и принялись приваривать вторую. Сварка длилась четырнадцать часов. Юрий Борисович Козлов и его помощник Юрий Бабушко выполнили ее самым тщательным образом. Но за это время лежавший в траншее дюкер всосало. Сдвинуть его с места, как объяснил главный инженер, стало так же трудно, как выдернуть сапог из ила. Это был самый трудный и напряженный день.

...Работу удалось закончить лишь на четвертые сутки. Когда у правого берега показалась головная часть дюкера, прокатилось над берегом, перекрывая шум двигателей, нестройное «ура!».

Водолазный бот замер на середине реки. Валерий Толкачев, борясь с течением, вышагивает по дну. Водолазы осматривают дюкер, принимают у ленинградцев работу. А на левом берегу посверкивает сварка, утюжит черную землю бульдозер. Готовится для прокладки еще один дюкер. Основной. Он ляжет на дно в пятидесяти метрах от первого, запасного. Эти два дюкера необходимы для беспрерывной работы газопровода Уренгой—Ужгород. А на очереди прокладка еще шести дюкеров для других газопроводов.

Я вспоминаю, как Виталий Петрович Середа, более двадцати лет участвующий в сооружении газопроводов, признался мне, что не перестает удивляться нарастанию темпов работ. «Начинали с 300-миллиметровых труб,— говорил он,— а теперь и с 1400-миллиметровыми работаем, расстояния увеличиваются, техника приходит все более мощная. Слышали, наверно, недавно по радио сообщали, что скоро народное хозяйство страны получит из тюменских недр первый триллион кубометров газа. На это понадобилось в общей сложности немало лет. А следующий триллион, уверяю вас, возьмем в более короткие сроки...

Газопровод Уренгой—Ужгород будет непременно построен, и в 1984 году, как и запланировано, по нему побежит газ с уренгойских месторождений».

В. Орлов, наш спец. корр. р. Кама, село Яромаска, Удмуртская АССР

(обратно)

Ключ к новой Сибири

«От Кургана экспресс мчится по залитым солнцем пашням, где все лето бороздят и ровняют поля стальные чудовища-машины. Необитаемые прежде степи и тундра стали житницей всего света. Красноярск — центр мировой науки и культуры. У берегов Оби пристают океанские пароходы. Сюда беспрестанно подходят по сверкающим рельсам экспрессы. Тысячи заводских труб высятся...»

Будь жив сейчас писатель А. Гостев, около семидесяти лет назад в рассказе «Сибирская фантазия» запустивший свою машину времени, то он, несомненно, удивился бы реальности, жизненности своих мечтаний. А мы, сегодняшние, как-то уже привыкли к словам «Сибирь», «сибирский край», «сибирское ускорение». Каждодневно, а потому буднично звучат они. Не веет от них былой таинственностью, некогда поднимавшей в дорогу первопроходцев. И вовсе теперь не слышатся в них отголоски необозримой, всепоглощающей дали, которая настораживала и пугала когда-то переселенцев.

...Велик сибирский потенциал.

Щедра земля сибирская на уголь, нефть, газ, торф, руды черных и цветных металлов, на минералы, древесину, на водные и гидроэнергетические ресурсы.

Но «потенциал», как известно, понятие условное. Он своеобразный вексель, и природа безболезненно оплатит его лишь в том случае, если будут найдены выверенные пути-подходы к освоению ее кладовых. Это особенно важно, поскольку уже сегодня сибирские месторождения во многом определяют хозяйственное бытие всей нашей страны.

Именно так понимают задачу ученые, создатели грандиозной программы «Сибирь», которая, как отметил в недавней беседе со мной академик В. А. Коптюг, «включена в комплексную программу научно-технического прогресса страны на перспективу в качестве отдельного раздела. Уже сейчас в планы ряда отраслей народного хозяйства на 11-ю пятилетку вошли научные исследования по целевым программам: «Нефть и газ Западной и Восточной Сибири», «Угли Кузбасса», «Рудное золото Сибири», «Благородные и редкие металлы, медь и никель Красноярского края», «Хозяйственное освоение зоны БАМа».

К 1980 году в Западной Сибири было открыто более двухсот залежей нефти и газа. Число богатых находок продолжает расти. И о некоторых из них стоит сказать особо.

Уголь... Его в Сибири столько, сколько на всех остальных землях планеты. Почти половина мировых запасов! Бурый, каменный, коксующийся... Самых разнообразных особенностей и качеств, какие только известны геологам. И в этом отношении до недавних пор венцом природы считался Кузнецкий бассейн. Он наиболее изучен среди других крупных месторождений. По насыщенности углем кузнецкая земля не знает себе подобных. Под каждым квадратным километром ее таится почти 30 миллионов тонн угля. Чтобы легче представить себе мощь пласта, сравним: в Донбассе под «среднестатистическим квадратным километром» прячутся только 3,6 миллиона тонн, а в Подмосковном угольном бассейне — вообще «крохи», почти в двести раз меньше. Щедрость Кузбасса еще в том, что уголь залегает здесь очень близко к поверхности. Отсюда и дешевизна горючего камня. Даже привезенный по железной дороге в... Донбасс, он будет дешевле местного, донецкого.

Но оказывается — и это ученые подсчитали самым дотошным образом, — лучшие экономические показатели все-таки у другого сибирского бассейна — Канско-Ачинского. Здешние бурые угли по стоимости могут конкурировать даже с природным газом! Вот почему и решено заложить могучий Канско-Ачинский топливно-энергетический комплекс (КАТЭК), который к началу XXI века даст миллиард тонн топлива — больше, чем все нынешние шахты страны.

Именно поэтому Л. И. Брежнев в своем докладе на XXVI съезде КПСС подчеркнул: «Глядя в перспективу, следует так же основательно проработать вопрос о производстве синтетического жидкого топлива на базе углей Канско-Ачинского бассейна».

И исследователи из Института теоретической и прикладной механики, Института химии и химической технологии и Красноярского университета уже предложили принципиально новый способ комплексной безотходной переработки канско-ачинских углей: на их базе намечено производство электроэнергии и насыщенных углеводородов — бензина, керосина, синтетических парафинов...

Особенно же богат углем север Сибири. Здесь многометровые пласты дыбятся и нетерпеливо вырываются на поверхность. В распадках и речных долинах нередко видны тусклые черные стены по краям обрывов. Когда-то пробьет час и для этого региона...

Великую силу вобрали в себя и реки, что широкими лентами протянулись среди скалистых гор и угрюмых лесов. По мощности гидроэнергетических ресурсов с Сибирью не сравнится ни один край страны.

Под стать богатырским источникам энергии топлива и сибирские рудные кладовые. На географической карте их условные знаки будто рассыпаны щедрой рукой природы. Немало уже разведано месторождений железных руд, но, по мнению геологов, главные открытия впереди.

Поиски новых магнитных аномалий ведутся, правда, пока не столь широко, как топливно-энергетических. Но торопиться нет нужды. И вот почему.

Широка железорудная полоса, тянущаяся от Крайнего Севера до Кулунды. О качестве, как, впрочем, и о ресурсах бассейна, мы пока знаем в самых общих чертах. Но даже этих сведений достаточно, чтобы сделать некоторые, самые осторожные выводы. Западносибирская руда по своему составу напоминает всемирно известную лотарингскую руду Франции. Разница лишь в том, что в Сибири ее гораздо больше. Однако, когда новый бассейн, у которого нет еще даже названия, начнет служить людям, не берется сказать никто из специалистов: слишком уж в суровых природных условиях залегают его пласты. Никакая техника и технология пока не в силах открыть столь тяжелые двери «сибирской Лотарингии». Освоение бассейна — дело XXI века.

Впрочем, и многие известные ныне месторождения цветных металлов мы сможем начать эксплуатировать лишь в будущем столетии. Здесь главные открытия тоже впереди. Удоканское месторождение не только изменит географию, но и многократно увеличит масштабы сложившейся медной промышленности Сибири, а открытые недавно в Бурятии у хребта Сынныр залежи сынныритов перестроят, видимо, всю алюминиевую...

Эти розоватые и светло-серые горные породы до сих пор были ведомы человеку лишь по небольшому месторождению в Италии. Но что с ними делать, лучше всего знают все-таки советские ученые. Академик М. Г. Манвелян посвятил сорок лет изучению сынныритов (научное название у них — псевдолейцитовые сиениты, симбиоз двух минералов — полевого шпата и ка лиси лита.— Авт.). Оказывается, использовать сынныриты можно целиком, практически без отходов. Комплексное сырье — мечта наших промышленников! Из них можно получать глинозем и калийные удобрения, огнеупоры и керамику. Из двух миллионов тонн глинозема более миллиона тонн алюминия! А побочным продуктом окажется... цемент, спрос на который таежный край уменьшать не собирается.

По сегодняшним меркам Западная Сибирь скромна на фосфорные залежи. Но парадокс! Производство суперфосфатов здесь сможет развиваться на совершенно новом сырье — на... местной железной руде. Вкраплений фосфора в ней более чем достаточно; столько, чтобы на отходах мартенов выросли суперфосфатная, цементная и некоторые другие отрасли.

До последнего времени ничего не ведали геологи о калийных кладовых Сибири. И вот в 1979 году в Иркутской области открыт первый калиеносный бассейн, который сразу же стал крупнейшим в стране. Соли здесь редкостной чистоты, без всяких примесей. Нетрудно предугадать, какого качества будут из них удобрения. Однако в «сельскохозяйственной» группе природных ресурсов к самым важным надо отнести залежи сапропеля, «гниющего ила», творящего на полях и на животноводческих фермах настоящие чудеса. Эта студенистая органическая масса вдвое повышает урожай, на обработанном ею корме словно на дрожжах растет молодняк и птица. Сапропель — аккумулятор почти всех элементов и витаминов, необходимых для растительного и животного мира. И внимание к нему возрастает вполне заслуженно.

Конечно, список сибирских сокровищ можно продолжать и продолжать: водные, лесные, земельные ресурсы... Однако сейчас я бы хотел рассказать о другом — о том, как непросто подобрать ключик к сибирским сокровищам, взять их, заставить служить народному хозяйству. Не случайно программно-целевое планирование теория новых территориально-производственных комплексов (ТПК) прошли первую апробацию именно здесь. Сибирь вручила им путевку в жизнь. И появились на таежной земле новые индустриальные центры.

Западно-Сибирский ТПК, где собраны крупнейшие нефтяные и газовые промыслы, дает народному хозяйству более половины всей нефти и природного газа. В местах, которые ссыльный Владимир Ульянов некогда назвал «сибирской Швейцарией», словно врублена в горы Саяно-Шушенская ГЭС, самая большая в стране. Около нее поднимаются корпуса алюминиевого завода, машиностроительных комбинатов; рождается Саянский ТПК. К северу от Байкала таежный массив прорезала железнодорожная магистраль, «стройка века» — БАМ.

Территориально-производственные комплексы, гигантские плотины электростанций, величественные здания заводов и комбинатов выросли около новых городов среди тайги и болот. В поисках главного экономического ключа к освоению богатейшего края под руководством академика Г. И. Марчука огромным коллективом ученых Сибирского отделения Академии наук разработана программа «Сибирь». На первое место по важности в ней поставлены проблемы, так или иначе связанные с энергетикой и топливно-энергетическими ресурсами.

Почему именно энергетика (вернее, топливно-энергетический комплекс)? Потому что она движитель экономики!

Возьмем Западную Сибирь. Промышленность пришла на нефтяные месторождения сравнительно недавно, в 1964 году. На десятки, сотни километров от первых разведочных скважин во все стороны болота, болота и болота. Ни дорог, ни населенных пунктов в этих краях тогда не было. А прошли считанные годы, и из сибирских недр извлечена миллиардная тонна нефти, потом другая.

Затраты здесь, конечно, внушительные. За годы только десятой пятилетки в хозяйство вложено более 25 миллиардов рублей. Цифра гигантская. На эти деньги можно было бы построить десять волжских автозаводов или пять КамАЗов; хватило бы их для прокладки нескольких железных дорог, таких, как БАМ! И если бы (а так сравнивать можно бесконечно) тюменские богатства нашли где-нибудь под Москвой, то расходы на их освоение были бы значительно меньше. Но Тюмень в болотных просторах Западной Сибири. Она одна. Что же получает страна взамен на колоссальные вложения?

Сегодня стало очевидным — они дают огромную прибыль. И это несмотря на двойное удорожание работ. Каждый истраченный рубль в Западной Сибири окупается приблизительно за год. Иных примеров столь высокой эффективности, пожалуй, и подыскать трудно.

А добыча «голубого топлива» еще более выгодна. Казалось бы, газовая промышленность сравнительно новая отрасль в этих местах. И ждать быстрого экономического эффекта не резонно. Но сложилась-то она на природных ресурсах редчайшей концентрации. Ученые, исследователи учитывали этот момент. Вот в чем соль. Отсюда и эффект Уренгоя, Медвежьего — «газовых самотлоров Сибири».

Невиданных успехов можно добиться в нашем таежном краю при полной согласованности во всех звеньях здешнего хозяйства. На это и устремляет изыскателей, ученых, строителей, эксплуатационников программа «Сибирь». В первом ее разделе как раз и подчеркнута целенаправленная последовательность освоения топливно-энергетических ресурсов.

Другой по важности раздел в программе «Сибирь» отведен сельскому хозяйству. Он целиком посвящен созданию в Сибири мощного агропромышленного комплекса.

У экономистов уже нет (а в свое время были) сомнений в том, что скорость освоения природных ресурсов Сибири складывается из нескольких стратегических составляющих. На нее влияют темпы развития транспорта, внедрения достижений науки и техники, мощь строительной базы. Резко сказывается и уровень производства продуктов питания. Такова сегодняшняя политика освоения. Любое отступление от нее повлечет за собой нежелательные демографические изменения.

Даже сегодня в воображении некоторых людей Сибирь — суровый край тайги и тундры. А между тем это справедливо только в отношении северной ее части. Ведь есть и другая, Южная Сибирь, где природа благодатна, а земля вовсе не скупа на урожай. Она уже сейчас дает весомую долю продуктов питания. А производительность труда сельского труженика в том же Красноярском крае, на Алтае, в Омской области выше, чем в среднем по стране. Само по себе это отличная заявка на весомый вклад в дело реализации общесоюзной Продовольственной программы, принятой майским (1982 год) Пленумом ЦК КПСС.

На юге Сибири в открытом грунте вызревают и солнцелюбивая соя, и арбузы, и помидоры с огурцами. А затраты на производство сельскохозяйственных продуктов — зерна, мяса, молока, картофеля — несколько ниже общесоюзных. Впрочем, это вовсе не диковинка. Достаточно взглянуть в серьезные книги, чтобы убедиться в великих возможностях Сибири. В них вот что говорится: «В голодные для Европейской России 1891—1892 гг. из Сибири через Тюмень прошли в Россию значительные партии хлеба, до 10 000 000 пудов», «по достоинству лучшим маслом считается курганское, ишимское и барнаульское...». И так далее.

Скажу больше. Южная Сибирь не только способна накормить все свое население, но отсюда можно будет и вывозить сельскохозяйственные продукты. Вот почему в программе «Сибирь» проблема сельского хозяйства прозвучала как никогда громко. Демографам хорошо известно, что немалый отток населения из Сибири часто вызывается недостатком продовольствия. Перебои в снабжении, отсутствие на прилавках магазинов свежей моркови, лука, фруктов подчас становятся первопричиной для решения: жить человеку в Сибири или возвращаться домой, в Европу. Особенно для тех, кто приехал сюда из сельской местности и привык к свежим, натуральным продуктам у себя на столе.

Ученые имеют все данные за то, что Сибирь может и должна выступать не только потребителем, но и поставщиком важнейших продуктов питания.

Конечно, проблема сложная. Но решить ее можно сравнительно быстро. Главное — подойти к делу по-хозяйски. А природа здешняя словно бы специально позаботилась о предпосылках гармоничного развития наших некогда «глухих» территорий. И тут есть очень интересные примеры. Магаданская область еще в середине семидесятых годов стала крупнейшим на Дальнем Востоке производителем яиц и птицы. Именно из сурового Магадана, а не из теплого Приморского края везут теперь продукцию птицеводческих фабрик на Курилы и Камчатку. Камчатка же, в свою очередь, обеспечивает весь Дальний Восток свежими ранними овощами. Или Тюмень! Она сама себя кормит абсолютно всем. И зерна область выращивает на каждого тюменца больше, чем в среднем по всей стране. Овощи, картофель, яйца свои! Молоко даже отправляется в другие районы.

Что отсюда следует? Даже условия сибирского севера не могут накладывать табу на успех сельского хозяйства, и здесь обширный полигон для поиска и экспериментов. А ищут, к сожалению, порой то, что лежит буквально рядом. Ведь практически в любом промышленном центре Сибири можно построить теплицы. Значит, будут (и уже появляются) на столе свежие овощи. Наладив сбор пищевых отходов, можно откармливать свиней. Специалисты Научно-исследовательского института сельского хозяйства Крайнего Севера подсчитали, что, пустив в дело пищевые отходы Норильска, которые сейчас попадают на свалки, можно откармливать по 10 тысяч свиней в год.

Взяты на учет и реки, озера Сибири — это же тысячи тонн свежей рыбы. А многотысячные стада диких оленей — «поставщики» диетического мяса. Да и для производства говядины все условия — повсюду богатейшие поймы рек, где трава не шумит — стоит стеной. Лучшей гигантской кладовой зеленых кормов и не найти.

Когда начинаешь вдумываться во все эти возможности Сибири, то поначалу они кажутся фантастическими, нереальными. Однако расчеты и доводы ученых убеждают — ставка делается не на умозрительный мираж. На действительность. На научную обоснованность замыслов.

Продовольственные возможности Сибири еще очень и очень мало используются. И вовсе не природа тому виной. Нечего греха таить — нередко мешает инерция мышления. Как отмечал академик А. Г. Аганбегян, крупнейший ученый-экономист и знаток Сибири, на одном из симпозиумов: «Дебиты выше. Урожайность выше. Производительность выше. Можно ли не верить в то, что и темпы развития Сибири могут быть выше!» Было же время, когда Сибирь кормила сливочным маслом, мясом Россию и Европу. И она — реальная крупнейшая топливно-энергетическая база страны — на новом витке своего роста обязательно превратится в крупнейшую продовольственную базу!

В программе «Сибирь» прозвучала и проблема размещения других отраслей промышленности, особенно тех, которые в своей технологии поглощают целые энергетические реки. Называют их «энергоемкие производства».

Огромные и дешевые энергоресурсы Сибири притягивают как магнит электроемкие и энергоемкие отрасли. На глазах меняется запад болотистого таежного края. Возводятся серебристые корпуса Томского и Тобольского нефтехимических комбинатов, строятся заводы по переработке попутного нефтяного газа. Конечно, возникает не только новая индустрия. По-прежнему наращивают мощности ставшие здесь уже традиционными черная и цветная металлургия, машиностроение, лесная и деревообрабатывающая промышленность.

А в Восточной Сибири складывается целая система ТПК — Ангаро-Енисейская. Зародилась она в трудные годы Великой Отечественной войны. Могучие реки, кипящие пороги экономисты называют суховато — гидроэнергетические ресурсы. Опираясь на них, и создается сибирская электроэнергетическая база. Мощнейшие ГЭС планеты — Красноярская, Братская, Усть-Илимская — «крутят» дешевую электрическую энергию для Братского, Красноярского, Иркутского алюминиевых заводов, для предприятий химии, машиностроения, деревообработки. Возводятся Саянская и Богучанская ГЭС, сооружаются заводы: Саянский алюминиевый, Абаканский вагоностроительный и контейнерный... В строй действующих входит электротехнический комплекс в Минусинске.

На таежных просторах Восточной Сибири начинается Байкало-Амурская магистраль. Недалеко уже то время, когда железная дорога Сибири станет становым хребтом нового промышленного региона. И первое звено будущего хозяйства — Южно-Якутский территориально-производственный комплекс. Пока в его составе Нерюнгринский угольный разрез, обогатительная фабрика коксующихся углей, крупная тепловая электростанция. Но это лишь пока. В будущем на железных рудах и коксующихся углях, открытых здесь геологами, намечается создать еще и черную металлургию.

Даже по самым приблизительным подсчетам, сибирская тонна условного топлива обходится стране почти на 10 рублей дешевле, чем европейская. И электроэнергия дешевле. Конечно, топливо из Сибири можно перевозить в европейскую часть. Что пока и делают. Но объем перевозок с каждым годом растет. И чем напряженнее работает транспорт, тем, увы, большую долю эффекта он съедает. Такова экономика! «За морем телушка полушка, да рубль перевоз». Именно поэтому выгоднее всего располагать электро- и энергоемкие производства поблизости от ГЭС.

Ученые в программе «Сибирь» предлагают конкретный план действий. В первую очередь важно победить бездорожье! Оно сейчас главный тормоз в продвижении на восток промышленности и сельского хозяйства! Долго выручали реки, единственные пути на востоке. По ним двигались когда-то первые казацкие челны Ермака, на их берегах веками «теплилась» экономическая жизнь в Сибири. Но пришла новая экономика, которой стало тесно на этих берегах.

Но вот незадача: Обь, Енисей и иже с ними большую часть года скованы льдом. К тому же все они текут на север. Можно, конечно, заставить реки работать и зимой — проложить по их мощному льду автозимники. Но ведь по весне они уплывут в океан... И здравый смысл подсказывает: освоение новых территорий теперь должно начинаться не иначе как с прокладки надежных транспортных путей.

Прежде в Западной Сибири приходилось поступаться этим принципом. Допустим, острая нужда в нефти заставила начать освоение месторождений до того, как вступила в дело железная дорога Тюмень—Сургут—Нижневартовск. Среднее Приобье уже стало центром нефтедобычи в Западной Сибири и в стране, когда сюда пришел первый железнодорожный состав. Грузы и для путейцев-строителей, и для нефтяников возили речники и летчики.

Но освоение месторождений вблизи БАМа во сто крат дешевле, легче, потому что начинается последовательно.

И еще об одной проблеме необходимо упомянуть — о социальной. Пути ее решения также четко обозначены социологами в программе «Сибирь». Теперь просто «трудовые ресурсы» — люди без опыта работы — новой Сибири не нужны. Только квалифицированные работники и специалисты достойны работать там. Надбавки к заработной плате, северные социальные льготы, улучшенное гражданское строительство, производственный, бытовой комфорт — эти и другие меры должны помочь новоселам обжиться, пустить вековые корни на холодной, но богатой и гостеприимной сибирской земле. Именно на привлечение специалистов, умельцев и ориентирована программа «Сибирь». Не числом, а умением будет дальше обживаться Сибирь! Все-таки экономику делают не природные ресурсы, а люди. А они должны знать: Сибирь отбирает достойнейших.

Мурад Аджиев, кандидат экономических наук

(обратно)

В каждом доме

«Чистая вода» — так переводится название кишлака Сафедоб Кулябской области, перевезенного в 50-е годы с альпийских лугов Памира в низину, к будущим хлопковым полям Московского района. Одна из лучших мастериц края, Шарифа Сафарова, привезла с собой перешедшую от матери и бабушки прялку и не менее старинный деревянный ткацкий станок. Вместе с дочерью Зеби она ткет, а затем вышивает сузани редкостной красоты.

Впрочем, сузани, созданные мастерицей из горного кишлака Иол Шамигул Гаюровой (она вышивает их с дочерью Бегимой и невесткой Сайрам), пожалуй, не уступят сузани Сафаровой.

Сузани. Это слово обладает для меня каким-то неуловимым очарованием. Радостное, легкое, воздушное, словно тополиный пух... Есть в нем что-то недоговоренное, в нем живет тайна. Она каждый раз завладевает воображением, когда я вхожу в сельское жилище таджика, потому что знаю — стоит только ступить с раскаленного, залитого светом дворика в полумрак и прохладу дома, как со стены на тебя уставятся два огромных глаза-солнца и засияют почти так же ярко, как дневное светило. Засияют в обрамлении десятка белых, золотых, багряных солнышек поменьше. Завороженный, я буду долго разглядывать узор, столь бесконечно разнообразный при почти неизменном сюжете.

Сузани — большое прямоугольное вышитое панно на стене — главное и неизменное украшение таджикского дома. Основа панно обычно хлопчатобумажная или шелковая. Традиция украшать им жилище уходит в такую же древность, как и сама земля горного Таджикистана, хранящая и поныне родники народного искусства.

Сузани дарят к свадьбе, их можно увидеть на любом торжестве.

Здесь издавна бытует традиция вышивать к празднику сузани — чей окажется краше? Их вывешивают на всеобщее обозрение, и тогда глиняные дувалы расцветают веером радуг. А самый лучший украсит поляну, вернее — зеленый горный склон, где будут пир, музыка, танцы, песни. Его повесят на двух высоких шестах, и, даже если день окажется пасмурным, два огромных солнца воссияют над кишлаком. Какой же праздник без сузани?

М. Александров Кишлак Сафедоб, кишлак Иол. Таджикская ССР

(обратно)

«Ястреб» бьет по тучам

— Я «Марица», вызываю «Ястреб-115».

— Вас слышу...

— «Ястребу-115» готовность «два»!

Пока по радиотелефону шел этот диалог, в командном пункте Пазарджикского противоградового полигона кипела работа. Только что лучик локатора на зеленоватом экране заискрился, словно бы наткнувшись на помеху: верный признак, что где-то вдали объявилось высоко летящее плотное облако. Мгновенный анализ показал: градоопасное. Координаты рассчитаны, и тогда дежурный специалист командует:

— Азимут 255, шестью «Алазани» — ОГОНЬ!

И взвивается ввысь стайка небольших серебристых ракет, они вонзаются в зловещую тучу. И из нее пойдет град, столь, впрочем, мелкий, что, пока падает на землю, обернется безобидными водяными каплями. Осушенное облако понесется над нивами и садами, не причиняя им никакого вреда...

Кто знает Болгарию только по иллюстрациям в журналах, уверен, что в этом райском уголке воткнешь в землю прут — он зацветет. Болгария и вправду не обделена природой. Но из-за гористой местности здесь остается не так уж много пригодных для обработки земель. Да и над теми вечно висит дамоклов меч недобрых стихий.

Он отчаянно капризен, здешний климат. В новогодний праздник случалось иной раз такое тепло, что люди ходили без пальто. Зато в канун Первомая этого года я наблюдал буран: обильный снег запорошил зелень листвы, слился с яблоневым цветом. Выглядело это красиво до неправдоподобия, но многие фруктовые деревья остались не-опыленными, и Болгария потеряла больше половины урожая черешни.

В истории городка Трын, что лежит в нескольких десятках километров к юго-западу от Софии, однажды был зафиксирован воистину сибирский мороз: 38° ниже нуля. Случилось это чудо 35 лет назад, но вспоминают об этом с ужасом и по сей день. Я этого не застал, зато со здешними снегопадами сталкивался не раз. В начале 1981 года намело сугробы четырехметровой высоты. Множество населенных пунктов осталось без электричества, застряли в пути десятки железнодорожных составов и сотни автомашин...

Проходит зима, настает время весенних забот, а с ним новые капризы балканской розы ветров. К примеру, пылевая буря. Периодически налетая на Болгарию, ветры разрушают плодородный слой почвы, захватывая, как правило, те районы, где условия для земледелия наиболее благоприятные,— Дунайскую равнину, Черноморское побережье, Добруджу. В реестр ветроопасных в Болгарии занесено около сорока процентов всех обрабатываемых земель.

Если ветровая эрозия приходится обычно на март—май, то в разгар лета плодородной Добрудже грозит суховей. Черный ветер способен сжечь злаки в самый канун жатвы.

Климатических подвохов болгарский крестьянин ждет в любой сезон. Ранней весной он озабоченно хмурится не только в случае затяжной распутицы, мешающей машинам выходить на поля, но и при слишком быстром потеплении. Ведь плодовые деревья, преждевременно зацветая, становятся уязвимыми для частых в этих краях весенних заморозков.

Потому-то здесь испокон веку формировались сложные обряды; слабый человек видел в них единственное средство умилостивить или запугать злых духов, командующих стихиями. Маски устрашения и оглушительные бубенцы кукеров родились в свое время отнюдь не ради чистого искусства.

Чаще всего в старом болгарском селе можно было увидеть церемониал вызова дождя, ибо на каждое третье лето, как правило, приходится засуха. А единственным эффективным средством против нее была и остается ирригация.

Понятно, что крестьянину-одиночке она была не под силу. И в 1944 году искусственное орошение в Болгарии охватывало лишь тридцать семь с половиной тысяч гектаров. В 1982 году в стране земли орошали в тридцать раз больше — четвертую часть всех обрабатываемых площадей. По количеству орошаемой земли на душу населения Болгария вышла на третье место в Европе, уступая лишь Италии и Франции. Все это — и многие тысячи километров каналов, сотни насосных станций, плотины, шлюзы, дренажные канавы. А поскольку Болгария не располагает (кроме Дуная) большими реками, то потребовалось еще построить две тысячи больших и малых водохранилищ общим объемом около пяти миллиардов кубометров.

А в тех районах, куда еще не дошли каналы, у земледельца в летнюю сушь одно на уме: «Дождя бы, дождя!»

С Хинко Хинчевым, первым секретарем общинного комитета партии в Хлебарово — это городок близ Разграда,— мы стояли у кромки пшеничного поля. Хинко сокрушался:

— Сорок пять дней ни капли!

Тучку бы сейчас! Ох, как нужен дождь! Только не ливневый, только без града.

...Пожалуй, ни одна из стихий, периодически опустошающих болгарские поля, не сравнится по своему коварству с градом.

В июне 1978 года, проезжая мимо Шумена, я ужаснулся, увидев виноградники вдоль обочины: оголенная лоза чернела, как на пожарище. И вспомнились тогда строки болгарского классика Пейо Яворова из его стихотворения «Град».

Гроза свирепая прошла.

Скосила разом эта жница

все: просо, рожь, ячмень, пшеницу

и цвет людских надежд дотла...

Да, град в этих краях — главный бич.

Неудивительно, что попытки создания зенитной обороны против него предпринимали здесь еще в начале века — в то самое время, когда Пейо Яворов сочинил свое знаменитое стихотворение. В 1901 году с усадьбы плевенского училища виноградарства и виноделия попробовали разогнать грозовые тучи артиллерией. Опыты продолжались четверть века, пока не были запрещены как «абсолютно бесполезные».

— Пушечный снаряд для грозовой тучи,— рассмеялся Ангел Арабаджийский, начальник Пазарджикского противоградового полигона, с которого начался наш рассказ,— что слону дробинка. Тучу им не прошибешь. Тут хитрость требуется...

— К стрельбе по облакам мы вернулись уже в наше время, но на совершенно иных принципах. Мы не пытаемся разогнать тучи, а, наоборот, провоцируем преждевременное образование града,— включается в разговор сотрудник Института гидрологии и метеорологии Болгарской академии наук Петко Боев. Он в Пазарджике, можно сказать, местный: каждый год переселяется сюда на лето для работы на полигоне.

С 1969 года в Болгарии действует национальная система защиты от града на основе методики, разработанной грузинскими геофизиками. Точно направляемая ракета высевает в облаке химический реагент — фальшивые ядра града. В результате образуются льдинки, но мелкие и неопасные, и туча уже не грозит полям. Девять полигонов оборудованы советской техникой. Они охраняют почти пятую часть всей обрабатываемой земли республики. Их деятельностью руководит специальное управление, созданное при государственной хозяйственной организации «Агрохимическое обслуживание».

— Люди часто как рассуждают: мол, коли созданы полигоны, значит, града уже и быть не должно,— говорит Арабаджийский.— Однако полностью победить это зло людям вряд ли удастся до конца XX века. Но ведь какой урон мог бы приносить град, не будь наших ракет! Статистика свидетельствует, что ущерб, доставляемый болгарскому земледелию градом, сейчас на шестьдесят процентов меньше, чем до создания полигонов. Хотя ущерб все еще значительный.

В природе образования града и градоносных облаков до сих пор немало загадок. И на Пазарджикском полигоне наряду с оперативной работой ведутся серьезные научные исследования.

В микрофизической лаборатории я увидел советскую камеру «САЛЯ-2» — своеобразный холодильник, внутри которого моделируют процессы наподобие атмосферных, чтобы понять закономерности концентрации, распределения и движения ледяных ядер. Работа ведется во взаимодействии с Центральной аэрологической обсерваторией СССР. Показали мне и комнату, в которую даже в самый жаркий день входят в меховых полушубках и теплых унтах: здесь с помощью микроскопов и ряда приспособлений болгарского производства изучают градинки, подобранные с земли. Чтобы они не таяли, температуру приходится поддерживать на уровне минус 15—20 градусов. Здесь Боев показал мне фотоснимки градины почти в три сантиметра диаметром, что была подобрана неподалеку отсюда в июне 1981 года...

Пазарджикский полигон пока единственный в стране, где с успехом проверяется видоизмененная методология воздействия на тучи.

— Формирование градоносных облаков в наших краях порой происходит столь стремительно, что на командном пункте полигона каждая секунда на счету. Причем палить по каждой тучке без разбора — удовольствие дорогое. Вот мы и попробовали сократить количество показателей, по которым распознается градоносное облако, с прежних семи до четырех. Судя по шестилетней проверке, это сулит немалую экономию материальных средств при сохранении надежности...

— Ну а что же это такое — «Ястреб-115»? Вы вызывали его, когда я вошел.

...Мы едем в село Априльцы, близ которого расположена одна из восемнадцати ракетных площадок Пазарджикского полигона. На огороженном участке зачехленные ракетные установки — ни дать ни взять наши знаменитые «катюши». Рядом склад с советскими противоградовыми ракетами типа «Алазани» и «Облако».

— Мы и есть «Ястреб-115»,— представляются мне дежурные стрелки Лазар Бараков и Борис Зашев.

Оба местные жители, в недавнем прошлом сельские механизаторы.

— Дежурство здесь круглосуточное, без выходных,— рассказывает Бараков.— Зато зимой отдыхаем. Каждый час сеанс связи. Днем и ночью. А заслышатся вдали раскаты грома, наши сменщики — вторая пара стрелков — прибегают на помощь... Случалось, ракет по пятьдесят за какие-нибудь сорок минут, пока гроза, запускали!

— Знаете,— добавляет Зашев.— В нашем краю люди не ведали врага страшнее града. Бороться с ним — дело чести. И представьте, пока существует наша площадка, у Априльцев ни льдинки не упало. Понятное дело, уважают нас. Первыми парнями на деревне считают...

Многолетними наблюдениями установлено: град чаще случается в июне, а самый опасный в июле. Эти месяцы Зашев и Бараков проводят как на войне, даже ночевать домой не уходят.

Прекрасная природа в Болгарии.

С капризами погоды ведь можно бороться. Было бы упорство. А его болгарам не занимать. Прекрасная природа в Болгарии, но цветущей ее сделал человек.

Упорный и трудолюбивый болгарин.

Андрей Крушинский, корр. «Правды» — специально для «Вокруг света» Пазарджик — София

(обратно)

Институт в космосе

Сказочно — иного слова и не подберешь — выглядит орбитальная станция, когда, распластав крылья солнечных батарей, летит она, то медленно вращаясь среди звезд, то купаясь в слепящих лучах Солнца.

Это живой островок Земли, уверенно плывущий в бесконечных просторах то леденящего, то испепеляющего вакуума. В нем царит тепло и уют, здесь, на трехсоткилометровой высоте, живут и работают великие труженики — космонавты.

Как, однако, пуста Вселенная без этого форпоста Земли. Экипажи прилетают сюда то на неделю — с экспедицией посещения, то живут здесь подолгу, по нескольку месяцев. Здесь познают неизведанное, видят невиданное, измеряют, казалось бы, неизмеримое. Каждый полет сюда — открытие. Вот и в недавней советско-французской экспедиции обнаружили область непонятного затемнения в земной атмосфере. Сообщили специалистам. Ученые занялись аномалией и предположили — следы извержения вулкана в Индонезии...

Велик вклад «небесного института» в народное хозяйство, науку нашей страны. Множество экспериментов осуществлено международными экспедициями, советскими космонавтами, среди которых самоотверженно работала и Светлана Савицкая. С борта «Салюта» регулярно поступали сообщения для ученых и специалистов о замеченных пылевых бурях, лесных пожарах, космонавты помогали судам обходить ураганы, тайфуны в различных районах океанов...

Перед нами еще недавно неведомый мир. Немногие из землян видели его красоту, ощутили очарование бесконечности и пытались рассказать о ней людям. О глубокой черноте, какой не бывает на Земле, изумительной радуге зари, о невесомости, в которой, если подсчитать общее время всех полетов, им удалось прожить и проработать более восьми лет...

Когда-нибудь люди узнают о Вселенной во сто крат больше, чем сегодня.

А пока взлетают и плывут в космическом океане все новые и новые корабли, на которых четко означен порт приписки — СССР.

И новые экипажи готовятся к стартам.

Профессор В. И. Яздовский, лауреат Государственной премии СССР, действительный член Международной астронавтической академии

(обратно)

Макушка лета

На Печоре, в Усть-Цильме да окрестных селах, живет прекрасный народный праздник — красная горка. Красная изба, красный угол, красная рожь, красна девица, красно слово... На что богат и речист, разливист русский язык, на что искусен и находчив в выражениях, а тут как пластинку заело, будто и слов других нет — светлый, нарядный, лучший, веселый, цветущий, отрадный, красивый, прекрасный, превосходный — ан нет, красный, и все тут. Должно, еще от Ярилы Красна Солнышка пошло — нет эпитета выше. Так и с красной горкой.

Да и слово «горка» означает не только бугор на земле...

Сошлись в названии «красная горка» два понятия; так и сам праздник стал и местом игрищ, и порой брачных союзов, и пиком веселья, и вершиной трудового года. С весны до середины лета водил народ горки-хороводы. Но главная горка падала на 12 июля, на самую макушку лета. После этой горки — сенокос, быть может, самое высокое, пиковое событие для этого животноводческого края, залог благополучия в будущем.

Усть-Цильма — место, конечно, не близкое, дорога туда только по реке да по воздуху, но из Москвы с пересадкой в Сыктывкаре за день добраться можно. И село само не отшельником смотрится — старые, столетние двухэтажные избы обшивают тесом, красят веселой краской. По преданию, заложили село это Б середине XVI века новгородцы, осваивавшие новые охотничьи угодья и земли. Потом бежал сюда в поисках воли крепостной люд, уходили таежными тропами от гонений староверы, несли с собой древние книги. Рыбу ловили белую и красную, зверя били, пашню огнем от лесов расчищали. Шли века, внося в жизнь перемены, а память народная крепко хранила традиции...

Так и дожила красная горка до наших дней.

...Никаких внешних примет готовящейся горки глаз поначалу не улавливал. Улицы были, пожалуй, даже менее оживленны, чем обычно. Лишь изредка по деревянным мосткам дробно простучат сапожки. Да суетятся телевизионщики, готовя свою аппаратуру. А за толстыми бревнами стен сейчас, конечно, открывались кладовые, сундуки, утюжились сарафаны, шелестели шелка, прихорашивались хороводницы...

Но до горки было еще далеко — день рабочий, и начаться она могла не раньше семи вечера. Трудно передаваемое это ощущение — ожидание горки — словно растет электрический заряд и передается тебе с колыханием воздуха напряжение, возбуждение. А вдруг непогода? И вправду, к обеду сдвинулись со всех сторон на Усть-Цильму облака, уплотнились в тучу, которая так и осталась висеть над селом, оставив лишь узкую желтую полоску по всей линии горизонта.

В семь вечера и улицы, и зеленая лужайка за Домом культуры — стадион, где должна быть горка, оставались пустынны и тихи. Нетерпеливое ожидание перерастало в разочарование: неужели не состоится?

И только ближе к восьми на центральной улице стали появляться женщины в старинных нарядах. По одной, по две гуляют, как бы невзначай очутившись здесь, ни о каком празднике будто и знать не знают, ведать не ведают. Пройдут неторопливо, с бесстрастными лицами, остановятся, перемолвятся с подружками — и дальше.

Вдруг с дальнего края села послышалась песня. Она приближалась. С другого конца ей отозвался кто-то, затем она эхом прозвучала с боковой улицы, и вот к центру села приблизилась группа поющих боярынь во главе с крепким мужчиной в строгом костюме, при галстуке и орденах. Горка началась! По рассказам, по тому, как уверенно мужчина запевает куплет за куплетом, узнаю одного из главных хороводников, боевого ветерана, полного кавалера ордена Славы Кирилла Матвеевича Чупрова. С его появлением вмиг ожили улицы, поплыли по мосткам пары, тройки горошниц. На поляне они собрались в яркий букет.

Совсем уже смеркалось, когда Чупров, расставив должным образом хороводниц и взяв за руки двух из них, завел новую песню и двинулся по кромке поляны. Началась первая фигура горки — «столбы». И в этот момент из-под края лохматой фиолетовой тучи блеснул золотой луч и зажег червонным золотом парчу и атлас хороводниц...

Медленно-медленно, крохотными, незаметными шажками движется нарядная река. Но вот последняя тройка выдвигается чуть в сторону — сарафаны до земли, шагов не видно, и кажется, будто плывут они чуть быстрее самой реки. Обгоняют ее, становятся в голову процессии, а позади тем временем повторяют их маневр. «Столбами» ходят долго, игра продолжается, пока не перейдут все хотя бы по разу.

Столбы, столбы... Да никак это долетевший до XX века отголосок древнейшего обряда ставить настоящие деревянные столбы — символы продолжения рода! Говорят, это единственная из восемнадцати фигур горки, в которой не участвовали мужчины — они присоединялись к девушкам после нее.

Хоровод между тем растет, подходят пришедшие с дальних концов села. Поблескивая орденами, Чупров закручивает горку в спираль, соединяет ее в огромный — на сотню сарафанов — круг, артистично перестраивает в шеренги, в квадрат, вновь в круг... Сменяют одна другую игры.

Сплетаются девицы руками в одну косу, плывут лебедушками, склонив набок голову:

Заплетайся, плетень, заплетайся!

Ты завейся, труба золотая!

Первая пара поднимает дугой руки, и под арку проходит вся змейка. А теперь уже:

Расплетайся, плетень, расплетися,

Ты развейся, камча кружчатая!

Твердая поступь, поклоны низкие, горделивая осанка, лица неподступные. Танцевальные узоры меняются, а вот и новая игра — венки вить. Платочки-венки на землю кидают...

Подыскался паренечек —

Перенял он мой платочек...

Ты отдай венок, пожалуй,

За тебя я замуж не иду —

Спереди некрасовитый

И совсем не становитый...

Парень поднимает платочек, настроение у девицы меняется:

Ты отдай венок, пожалуй,

За тебя я замуж пойду.

Вновь становятся горошницы на две стороны — «просо сеять»:

А мы просо сеяли,

Ой, дид-ладо, сеяли.

Сеют, урожай собирают, любят, женятся, род продолжают — все можно сказать языком народной хореографии. До чего удивительна, оказывается, природа этого праздника — красной горки! Вся жизнь крестьянская со всеми представлениями и образами, трудом и отдыхом, горестями и радостями вплелась в ее хороводы и песни. Воистину — простор уму, разгул душе. А ведь это не просто череда игр и хороводов, это театр, настоящий театр, в котором действо еще не оторвано от реалий жизни...

И вдруг чинность и степенность горки сдуло первыми же трелями гармони: кадриль, пляски, частушки — все парчовое великолепие смешалось в вихре. Представление было окончено, занавес опущен — и хлынула лавина народного веселья. Задыхалась, стонала гармонь, где-то далеко-далёко за СИНИМ лесом садилось, провожая горку прощальными отблесками, полуночное солнце. Горка не таяла до петухов и лишь под утро стала растекаться с тихими песнями по селу.

А утром Усть-Цильма вышла «страдать сено». Многие в нарядных сарафанах. Лица были умиротворенные и счастливые — как бывает, если в душе живет праздник.

Александр Миловский Усть-Цильма, Коми АССР

(обратно)

Рисовая долина за дамбой

Станция в Диоро

Моя кровать напоминает клетку. Только вместо решетки на двухметровый каркас натянут тюль: москитная сетка. Бывают сетки пирамидальные, где укрепленный на стойках кровати тюль сходится наверху в одной точке. А есть и такие, что подвешиваются к кольцу, и ты оказываешься как бы под колоколом. Назначение у них одинаковое—защитить от мириадов жужжащих и кусающихся тварей.

Но ничто не поможет, если какая-нибудь часть тела окажется слишком близко от стенки. Тебя будут терзать и через сетку. А уж если есть хоть мельчайшая дырочка, на всю ночь втягиваешься в безуспешное предприятие — охоту на москитов.

Утром я неловко выкарабкиваюсь из-под сетки и внимательно осматриваю ботинки — случалось, что ночью там селится непрошеный постоялец — скорпион.

Электробритва спрятана в чемодан: электричества здесь нет. Существующий в лагере дизельный генератор используют лишь для электросварочных работ, ибо горючего в обрез, и оно дорого.

Работы у нашей бригады молодых специалистов из ГДР немало. На уроке, показывая малийским парням приемы и методы электросварки, учим ремонтировать сельскохозяйственное оборудование.

В бригаду — ее организовал и направил в Мали Союз свободной немецкой молодежи пять лет назад — специалисты приезжают на два-три года. Есть, правда, и старожилы, работающие здесь с самого начала.

...Общий завтрак подходит к концу. На улице перед учебным корпусом преподаватели-малийцы начинают свои занятия с общего построения. Ученики прибудут лишь через неделю, так что можно основательно подготовиться к будущим урокам.

Вилли со стопкой книг в руках устраивается в тени. Он — агроном и в Мали работает с 1969 года, с перерывом в несколько лет. Сейчас Вилли штудирует специальную литературу по тропическому земледелию.

К нему присоединяется Амади, не упускающий возможности побеседовать о сельском хозяйстве. Амади говорит по-немецки не хуже нас — он учился в ГДР. Сначала закончил сельскохозяйственный техникум в Альтенберге, а потом получил диплом инженера сельского хозяйства. Тема его дипломной работы: «Мероприятия по интенсификации растениеводства в ЦОСХ».

Аббревиатура ЦОСХ означает Центр обновления сельского хозяйства. В стране их насчитывается примерно пятьдесят. Благодаря таким центрам крестьянские дети из окрестных деревень получили возможность учиться. Они знакомятся с растениеводством и уходом за скотом. Обучение тесно связано с практикой — ребята работают и в поле, и на скотоводческих фермах.

— Начинать, однако, приходится с азбуки,— говорит Амади.— Необходимо, чтобы ребята умели вести конспекты и пользовались потом ими дома.

Через два года юноши возвращаются в свои деревни.

Мы работаем в ЦОСХ в Диоро. Когда бригада Союза свободной немецкой молодежи в 1967 году начинала свою деятельность, перед ней стояла задача ввести новые, более эффективные методы обработки земли и повысить продуктивность хозяйства.

Кое-какие машины — с бору по сосенке — в ЦОСХ уже имелись; из ГДР прислали полный комплект: тракторы, комбайны, сеялки. Преподавателям-малийцам тоже пришлось засесть за учебники, чтобы разобраться в незнакомой технике. Поэтому до начала занятий мы помогаем нашим коллегам-педагогам. Они сюда приезжают и из других центров.

Юноши-курсанты очень любят технику. Окончив курс обучения, многие стали трактористами на государственных фермах или машинно-тракторных станциях; самые способные направлены инструкторами в учебные центры.

Нашим специалистам очень трудно приходилось на первых порах. Климатические условия малийской саванны, песчаные бури, проносящиеся над высохшими, твердыми как камень полями, пыль, лезущая в глаза и уши, скрипящая на зубах, языковые трудности да и сам быт — все это поначалу непривычно. К тому же членам бригады приходится трудиться вдали от родины, от родителей, невест, жен и детей.

Но и когда кажется уже, что ко всему привык, Африка напомнит о себе.

Недаром в бригадной хронике есть такая запись:

«...И тут началась настоящая катастрофа — наводнение, какого малийцы не видели с 1924 года! Нигер с каждым днем поднимался все выше и выше и прорвал берегоукрепительные сооружения и у нас в Диоро. Обширная территория, прилегающая к Нигеру, оказалась затопленной. Вода смывала по полдеревни одним махом, множество людей покинули свои дома. И вот однажды четыре тысячи двести жителей Диоро, включая нас, оказались отрезанными от остального мира. Проселок, ведущий на Зегу, оказался под водой. Блокада продолжалась пять недель. Продукты были на исходе. Топливо для дизеля и газ для кухни кончались. Но однажды во второй половине дня в лагере появились Хельмут и Ханс из торговой миссии ГДР в Бамако — босиком, в засученных брюках они пятнадцать километров прошли по воде. Там, где проселок еще не был залит водой, нас ждал «лендровер» с продуктами. На двух лодках переправили продукты в Диоро. Там же вечером стали раздавать местным жителям необходимые лекарства и сухое молоко...»

Рисовая равнина

Что ни говори, а 46 градусов в тени — несколько многовато. Сколько в Африке ни работай, а привыкнуть к такому зною никак не сможешь.

В самое жаркое — послеобеденное — время все затихает. Зато потом 40 градусов уже кажутся не такими и страшными.

Когда жара спала, наш тракторист-механик Бодо повез меня на мопеде по рисовой равнине. Промчавшись по пыльной дороге, мы взлетели на дамбу на Нигере. Словно и не полупустыня вокруг: рыбаки на узких пирогах везут свой улов на рынок, девушки плещутся у берега на мелководье, женщины стирают белье или моют котлы. Нам навстречу едет молодой африканец на запряженной осликом двухколесной повозке. Он самозабвенно крутит регулятор громкости транзисторного приемника. Торговец на велосипеде жмет изо всех сил на педали; на багажнике возвышается метровая стопка пестрых тканей. Стадо блеющих овец в сопровождении двух лающих собак мечется перед нами.

Примерно через три четверти часа езды по дамбе мы опускаемся к рисовой равнине. Проезжаем мимо заброшенных, полуразвалившихся хижин, маленьких селений по другую сторону дамбы. Женщины заняты домашними делами: толкут зерно или помешивают еду в горшках, кормят грудью младенцев или возятся в амбарах. Они смотрят нам вслед, некоторые машут рукой — наших ребят из бригады здесь знают. Кому они починили повозку, кому заварили поломанную тележную ось. Несколько раз случалось, что отвозили больных в госпиталь, находящийся в тридцати пяти километрах, в Маркале.

Деревни окружены посадками маниока, проса и земляных орехов.

Над идиллическим ландшафтом — Нигер, дамба, равнина — золотом сияет солнце, испускающее немилосердные лучи с темно-синего африканского неба. Несмотря на обманчиво прохладный встречный ветерок, мои руки и ноги здорово обгорели. И зачем только я не последовал доброму совету и не надел брюки, рубашку с длинными рукавами и панаму!

Идиллия остается слева, а перед нами открывается необозримая зеленая равнина — сто двадцать гектаров рисовых полей учебного центра. Серебром сияет между зелеными черенками драгоценная влага. Всходы дружные.

В прошлом году рисовая долина была под угрозой. Неравномерное созревание и задержка с оттоком воды мешали уборке урожая. Была лишь одна возможность спасти рис — сжать его серпами и просушить. Но немецкой бригаде и ученикам Центра эта задача была не под силу. Позвали на помощь молодежь из Диоро и окрестных деревень. Энтузиазм и массовость превзошли все ожидания. Рис вовремя обмолотили.

— Натерпелись мы тогда страху,— говорит Бодо,— тут и змеи, и скорпионы, и гигантские пауки, и страх перед солнечным ударом! Зато сразу решили три задачи: с минимальными потерями собрали урожай, еще больше подружились с жителями окрестных деревень, а у малийской молодежи возросла уверенность в собственных силах. Надо только эти силы организовать. Но ведь для этого мы здесь и работаем!..

Свадьба в Коногугу

До областного центра Зегу мы доехали быстро. Зегу связан с Бамако дорогой с твердым покрытием. Впрочем, последние шестьдесят километров — далеко не сахар. Сначала дорога напоминает стиральную доску, а потом мы едем просто по саванне, преодолевая бесчисленные камни и рытвины. Винфрид — наш экономист — старается держаться Нигера, река здесь лучший, а иной раз — единственный ориентир. Он решительно пробирается через саванну, уверенно ведя машину через густые заросли, объезжает высохшие пруды и не теряет при этом направления. Одновременно он успевает показать мне ящериц, змей и огромные коричневые конусы термитников. Иногда нам попадаются одинокие коровы и козы, занятые поисками зеленых листочков и травки среди высохшей саванны. Порой нас сопровождают, держась на приличном расстоянии, стаи обезьян.

Мы должны засветло добраться до Коногугу — затерянной в саванне деревушки.

Под древними — судя по неохватности — баобабами на деревенской площади расположились три женщины. Ритмически двигаясь, они кружат возле огромной деревянной ступы. В ритме танца втыкаются песты в густую красно-коричневую массу и с чавканьем выскакивают из нее. Рядом с ними сидят на земле три старушки. Одна из них держит между коленей калебас, другая — перевернутый жестяной таз, третья — оцинкованную ванну, в которой лежит полкалебаса. Они барабанят по ним загнутыми палочками и тянут повторяющуюся мелодию. Под этот ритм первые три толкут плоды карите, потом из полученной массы отжимают масло.

Сначала на нас не обратили особого внимания. Стоило, однако, мне направить камеру, как все пришли в большое возбуждение. Пение тут же прекратилось. Откуда-то появился жилистый старик в голубом одеянии, с обернутой белым платком головой. «Староста»,— подумал я. «Дай ему открытки!» — толкает меня Бодо. Комплект ярких открыток «Берлин — столица ГДР» — и старик чрезвычайно дружелюбно делает знак женщинам-музыкантам, те возобновляют игру, а женщины с пестами — танец вокруг ступы с карите. Он что-то говорит, и женщины ускоряют темп.

Старик, внимательно изучив открытки, элегантным жестом приглашает нас следовать за собой. Мы проходим мимо забора в рост человека, за ним — глинобитные дома, крытые кукурузными стеблями. На улице пусто, даже животные прячутся от солнца.

Наш хозяин предлагает присесть под соломенным навесом, а сам скрывается в дверях дома и вскоре возвращается с калебасом. Надо немного отпить — иначе хозяин обидится. Он о чем-то очень долго говорит, вставляя в речь французские слова. Бодо, хорошо знающий язык бамбара, переводит. Сегодня здесь готовятся к свадьбе. В подготовке участвует вся деревня.

...Амината и Мамаду в этот день увидят друг друга впервые в жизни. Переговоры об их браке велись, однако, долгих два года. Амината — дочь нашего хозяина.

Когда Мамаду исполнилось двадцать два, Мусса — его отец — сказал ему:

— Сын мой, ты достиг возраста, когда тебе нужна жена. Я подыскал для тебя невесту и уверен, что она тебе понравится.

Друг отца жениха, Баба, отправился в путь в Коногугу. С собой он взял пять орехов кола. Если отец невесты примет орехи, он согласен начать переговоры.

Добравшись до Коногугу, Баба вручил отцу невесты орехи кола и произнес заранее продуманную речь. За невесту Мусса предлагает восемь быков.

Семья невесты удалилась на совещание. После обстоятельных размышлений семейный совет пришел к мнению, что этого мало. Невеста — образованная, она окончила начальную школу.

И тогда Баба выложил главный аргумент, после которого семья невесты, вновь удалившись на совещание, довольно скоро вернулась.

— Мы берем твои орехи кола, добрый человек,— объявил дядя, брат матери невесты.

Дальше осталось лишь известить родителей жениха, сойтись обеим семьям, обговорить устройство свадьбы.

Наш хозяин вскакивает с чурбачка и исчезает в хижине.

— Он покажет нам этот главный аргумент,— говорит Бодо.— Когда его предъявили, он понял, что. Мамаду — это как раз то, что нужно для его дочери.

Старик вновь появляется на дворе. В руках у него пластиковая папка. Что-то она очень мне знакома...

Хозяин с торжеством раскрывает папку, и мы видим лист плотной бумаги с гербом и красивыми надписями:

«Центр обновления сельского хозяйства в Диоро.

Диплом об окончании курсов трактористов».

А внизу — среди росчерков руководства — подпись нашего Бодо...

Вальтер Михель, журналист (ГДР) Перевел с немецкого В. Бенцианов

(обратно)

Музыка зеленых полонин

…Грозовые тучи всю неделю неутомимо поили сады. Сегодня яблони, облаками замершие на склонах холмов, отворили скомканные бутоны. На ярко-синие, солнечно-желтые бока хат легла прозрачная сень яблоневых ветвей.

Дорожка вилась меж подворий, вела мимо хат от кузницы к мельнице, потом выбежала к площади, к сельской церквушке XVIII века, увенчанной серо-атласными драночными головками. И снова петляла, огибая сукновальню и корчму, пасеку и навесы-обороги для сена.

У подножий деревьев буянили тюльпаны, они не желали тонуть в озерах незабудок, пускали по их волнам алые паруса лепестков. А в хатах тюльпаны обретали вечность: они светились сквозь растрескавшийся бархатистый лак шкафов и поставцов, на боках глиняных глечиков и кувшинов, что восседали на припечках и лавках. Они цвели на юбках, жилетках, рубахах, кожушках, на рукавах и подолах широченных платьев, что вольготно раскинулись на «грядках» — перекладинах, тянущихся где поперек, где вдоль чистых горниц.

За холмом глухо бухнул барабан, всплакнула скрипочка, свистнули сопилки. «Троясти музыка»? Или «Пыроскубы»?

Названия эти, как и программу сегодняшнего дня, узнала я накануне от хозяев деревни — сотрудников Закарпатского музея народной архитектуры и быта. Знаю и кто придет сегодня в гости к хозяевам. Приглашены резчики Зиновий Владимирович Пестюк и Михаил Петрович Цуд. И мастерицы-вышивальщицы Ирина Петровна Куцик и Мария Юрьевна Шерегий. Придут «Сопилкари» — ансамбль мальчиков-дудочников, приедут девушки и парни из Хуста, ждут лесорубов из Иршавы.

Но даже хозяева пока не знают, что на этот праздник придут, приедут сотни людей. В Ужгороде он афиширован считанными плакатиками: «18 травня — мiжнародний день музеiв» — «18 мая — международный день музеев». Зритель здесь избалован эстрадой и классикой, этнографически разнообразным потоком из соседних и дальних стран. Между тем гостей с трудом вместят узкие улочки, но всем найдется место, и все, кто пожелает, услышат фольклорно-этнографические ансамбли. И все увидят одежду, утварь, плетеную мебель, мельницы, сукновальни, маслобойни. И праздник прозвучит как хвалебное слово труду, мастерству, как доброе напутствие тем. кто в будни снова выйдет на весенние поля...

В будни, в те часы, когда музей готовится к закрытию, мне нравилось наблюдать, как хранительницы обходят свои хаты. Вот одна поправила лижник на грядке, смела невидимую пылинку со скатерти, выстроила на лавке десяток бочек, бочат, кадушек — все разные, заглянула в сенцы, переставила грабли. Вышла на галерею, что ведет под окнами вдоль стен, окликнула коллегу из соседней усадьбы — пойдем? Тут заметила, что я разглядываю телегу-фуру во внутреннем дворе. И стала снимать с двери накинутый было замок. С гордостью хозяйки повела меня по подворью, нанизывая певучие слова.

Все эти хаты, и церковь, и кузница, и корчма собраны здесь со всего Закарпатья. Собраны энтузиастами. Научным сотрудникам музея неоценимую помощь оказали и мастера народного творчества. У одной такой мастерицы я побывала в гостях.

— Рассердилась я тогда и вот сделала...

Мария Юрьевна Шерегий вышла в соседнюю комнату и принесла, прижимая к себе, груду кукол. Затем нашла в стопке альбомов и каталогов небольшую книжку.

— Неплохой альбом о нашем крае сделали лет семь назад. Но на карте всюду — видите? — одинаковые значки. Условная девушка в условном национальном костюме. Так не годится... Накупила я голышей и стала делать образчики костюмов. Их теперь уже немало пар — хлопцы та дивчата. У нас даже в близких селеньях костюмы сильно отличаются.

«Ции хлопцы та дивчата» были невелики ростом — сантиметров по тридцать. Руки мастерицы снабдили костюм каждой куколки подробнейшими деталями: на той постолы, на другой сапожки, у этой хусточка из двух полотен, а на той юбка в мельчайшую складочку. На парнишках шляпы каждая наособицу — то с пером, то с пряжечкой или даже эдельвейсом. А уж головные женские уборы...

Хозяйка, неторопливо рассказывая, выложила на стол толстые альбомы. Такие обычно отводят под архив семейных фотографий. Но здесь собраны миниатюры неизвестных художниц, образцы их рукоделия. Вышивки, споротые с прабабушкиных одежд, собранные по сантиметрам в селениях Раховщины и Межгорья, найденные в ладах-сундуках бережливых хозяек, извлеченные из ветоши, отстиранные, отглаженные, под реставрированные,— вот они сквозь десятилетия сияют меж толстых листов. Вся эта коллекция составлена Марией Юрьевной Шерегий, Заслуженным мастером народного творчества УССР.

Мастерица эта — человек известный: полтора десятка персональных выставок в Домах культуры, школах, музеях, домах отдыха по всей Украине. Экспонировались ее работы и в Венгрии, и в Чехословакии.

А иные заморские посетители уговаривали, упрашивали художницу продать если не коллекцию, то хотя бы отдельную работу. Она только посмеивалась:

— Пожалуйте, копируйте, сами вышивайте. Это просто...

...Куклы оттеснены на край обширного стола. Узоры на одеждах и альбомные образчики перекликаются: то похожая кайма, то одинаковые пояски, то сходная вышивка. Бараньи рога, солнышко с лучами, рельефные розочки, незабудки...

— Розочки не сродни ли венгерской вышивке «матьо»? — нерешительно спрашиваю я.

— А как же? Конечно! Ведь это из Виноградова — города с богатым венгерским наследием. Там и школы с венгерским языком есть. У нас, в Закарпатье, каждый народ свое прошлое помнит, бережет.

Сама Мария Юрьевна из лесного края — из Свалявы. Отец всю жизнь работал на лесопилке. Дочь стала учительницей. И здесь, в Ужгороде, преподает в школе.

— Эти альбомы вы давно собираете?

— Они сами как-то собирались. Вот прошлым летом ездила в седо, там у знакомой сохранился ткацкий станочек. Мне надо было полотнище для вышивки соткать...

— Соткать?

— Знаете, такого сейчас не выпускают. Я тку, но редко.

Мария Юрьевна действительно и ткет и вяжет. А уж вышивает!

Новая радуга возникает на столе — рушники, полотнища, покрывала, пояски, наплечники...

— Что это за шов?

— Вот здесь счетная гладь, здесь гладь контурная. Там низина. Ну, крестик вы знаете...

— А это что?

— Это я сейчас делаю.

По розовому, сиреневому, фисташковому шелку изморозь белой шелковой глади.

— Эту, как вы назвали, «изморозь» я для отдыха делаю. А работа у меня сейчас очень серьезная. Мы готовимся к празднику 60-летия образования СССР. Взялась за трудную тему — 15 сестер-республик. Большое панно. Вот и думаю — сплошь зашить? Или выделить контуры фигур, наиболее яркие национальные детали костюмов?.. Ведь, согласитесь, в национальных деталях, фасонах, вышивках, как и во всем народном костюме, живет душа народа, традиции его, культура...

Встреча с Марией Шерегий напомнила мне, как когда-то мы, студенты-географы МГУ, специализирующиеся на изучении европейских социалистических стран, проходили в этом краю практику. Тогда-то и запала в память невиданная прежде радужная красота здешней одежды.

В Ясинах, в Рахове видели, как по выходным дням спускались с гор девушки и парни в ярких костюмах. Спускались не на фестиваль, не на праздник — шли из своих горных деревень в кино да за покупками. Расшитые — белым по белому полотну — блузки. Мужские рубахи с узорными наплечьями и воротничками. И чуть не на каждом парне «черес»: широченный, в две ладони, со множеством ремешков и кисточек, с медными клепками и карманчиками пояс. Не просто для красоты все эти затеи — тот кармашек для ножичка, этот — для люльки и кисета, а этот... и дед владельца пояса вряд ли упомнит, зачем данный ремешок сотню лет назад завел на своем чересе предок-гуцул — скотовод и лесоруб.

И парни и девчата обуты были в постолы. Не стоит подсмеиваться над этой разновидностью кожаного лаптя. Мне кажется, именно постолы послужили прообразом удобнейшей, здоровой и рациональной обуви из натуральной кожи, что сейчас (вслед за ковбойскими, что значит пастушескими, джинсами) вторглась на улицы городов в виде «кроссовок». Кожаные постолы были незаменимы на полонинах и скользких горных тропах, как валенки на снежных среднерусских просторах, как ичиги у потомственных степняков-конников, как пимы у сибирских охотников...

Мы тогда ни о каких кроссовках не думали, поскольку и предвидеть не могли, что появятся они на свет в 70-е годы. С удивлением и некой городской спесью поглядывали мы на постолы и хусточки, на пояса и бисерные мониста-силянки, на кептарики из рыжей и беленой овчины, расшитые по грубой замше-выворотке — совсем уж непонятно зачем — ярчайшими цветами. Да еще чулки пестрые облегали ногу...

Когда к концу дня с гор свалились тучи, толпа на раховских улочках бережно вывернула кептарики шерстью вверх, оберегая от сырости бесценные вышивки. Длинная шерсть — коричневая, палевая, черная, седая — превращалась под дождем в глянцевую бахрому, которую и ливень не пробивал...

Смешно было бы тосковать сейчас о том, что не носят в Закарпатье — в городах и поселках по крайней мере — постолов да кептарей. Постукивают себе девушки по асфальту и брусчатке шпильками да сабо; неслышно ступают ноги, обутые в кроссовки. Давно уже городской одеждой стала дубленка. То, что действительно органично вписалось в народный быт, вещи практичные и потому традиционные, не исчезают бесследно.

...Габриэла Васильевна Андял, заведующая научно-просветительским отделом, и в будни неутомима, а сейчас — в День музеев — она буквально везде. Габриэла Васильевна не скрывала, не могла скрыть радости и удивления — сколько народу пришло! Но и беспокоилась: успеют ли ансамбли подготовиться, уложатся ли в программу?

— О-о-о, вот и «Музика». Ансамбль из села Дубриничи, что под Перечином.

Лесоруб со скрипкой, учитель-пенсионер, мастер играть на любом инструменте, сестры-певуньи, цимбалист. На аккордеоне играет рабочий лесопилки; мелодию подхватывает Омельян Новак, крепкий парень в шляпе набекрень, без него не обходится ни плясовая, ни колядки-частушки. Тексты частью его собственные, и потому, наверное, он столь старательно сопровождает их то свирелью-сопилкой, то бубном...

— Добрый день, люди добрые! — На площади появляется статная женщина с решетом, полным пестрых перьев. За ней шествует чинная, нарядная толпа молодежи. Впереди двое: свадьба? помолвка? Вот и скамьи вынесли из корчмы, скатеркой покрыли. Решето поставили в центре. Женщина припевает-приговаривает:

— Приди до нас, диду... Запевайте, дивчата, будем петь вичорки и перо щипать... Хорошо поете, громко! Вот и парни идут...

Это «Золоторийськи пыроскубы» — ансамбль из Хустского района, из села Золотарева. Руководит им директор Дома культуры Елена Ивановна Бабич.

— Ну, хлопцы, садитесь перо скубить, а то и танцев не будет, пока на перину не нащиплете.

Тут затевается игра — что-то поют про гусака, щиплют перья. Кристина проштрафилась, и сценка заканчивается шуточным конфликтом — не хотела одного парня поцеловать, теперь все ее перецелуют.

Под деревом на склоне стали рядком подростки в белых рубашках, в жилетках, все со свирелями: «Сопилкари» из Воловца, из Дома пионеров. Ребята очень серьезны — «дуешь в дудочку, держи губы трубочкой!».

Даже хустские пыроскубы присели у хаты послушать. А потом все смешалось: не разобрать, где «Троясти музыка», где «Музика», где «Сопилкари», где «Золоторийськи пыроскубы». То играли на «бис», то новую мелодию заводили. Уже и день кончился. Чинно уселся перед воротами взрослый ансамбль «Троясти музыка» — провожать праздник. Автобусы и машины развозили...— как их назвать? — гостей? участников? Поди отдели одних от других. А музыка растекалась из этнографического села в центре Ужгорода, летела над склонами Замковой горы, над старинным замком, близ которого и расположился Закарпатский музей народной архитектуры и быта,— летела музыка.

Снова пришло время сеять, закладывать новый урожай. Ведь праздник — это праздник. Но к нему приходят, приносят дары те, кто неутомим и в будни.

М. Кондратьева Закарпатская область, УССР

(обратно)

«Беларусь» в португальском поле

Желание написать об этих двух людях возникло у меня после того, как побывал на празднике урожая в поселке Алвиш, что в Алентежу.

На праздник, а проводят его последние восемь лет ежегодно, собираются крестьяне со всего уезда. В Алвише находится кооператив имени 1 Мая, и главная его усадьба — центр всех праздничных мероприятий. Под большим навесом сооружают подмостки, расставляют деревянные скамейки и несколько сот складных стульев, свезенных сюда со всей округи. Стропила, поддерживающие навес, украшают гирляндами цветов и сосновыми лапами. Здесь проходит торжественная часть праздника и выступают самодеятельные ансамбли, в репертуаре которых преобладают народные песни и танцы района Алентежу.

Португалия — небольшая страна, но фольклор ее необычайно разнообразен. Песни и танцы из Тразуж-Монтиш никогда не спутаешь с теми, которые исполняют в Алгарви, а их — с мелодиями Рибатежу. Манера певца из Рибатежу отлична от манеры собрата из Алентежу.

Здешние женщины носят шляпы, формы которых сразили бы наповал самых экстравагантных модниц. Сделаны они в форме большого кувшина с роскошным букетом полевых цветов и красных гвоздик. Уму непостижимо, как такое замысловатое сооружение не только можно удержать на голове, но и при этом выписывать ногами сложные па народного танца!

Начался праздник парадом тракторов и грузовиков, украшенных лентами. Вот тогда-то я и заметил во главе колонны три советских трактора. Увидеть их было все равно что встретить старых знакомых.

Стоявший рядом со мной сухопарый крестьянин вдруг, захлопав в ладоши, закричал: «И третий идет! Как новенький!» Оказалось, один из советских тракторов в разгар уборочной страды получил по неопытности тракториста серьезное повреждение, и все были уверены, что его не удастся отремонтировать. Но на второй день после аварии, в воскресенье, приехал советский специалист, и к утру следующего дня трактор снова вышел в поле.

И мне захотелось рассказать о двух советских специалистах в Португалии.

— Познакомьтесь: это владелец трактора сеньор Домингуш Робалу, а сеньоры Вячеслав и Владимир — представители завода. Приехали из Советского Союза посмотреть, как здоровье вашей машины, какая ей нужна помощь.

Алфреду Виейра — инспектор по продаже советских тракторов отделения португальской фирмы «Импорэштэ» в округе Каштелу-Бранку,— завершив церемониал встречи, отошел в сторону, предоставив решение деловых вопросов заинтересованным лицам: крестьянину Домингушу и двум советским специалистам — Вячеславу Михайловичу Волковскому и Владимиру Ивановичу Трубникову.

Знакомство состоялось километрах в трехстах от Лиссабона, в деревушке Роса Комета. Добраться до нее можно за час от Каштелу-Бранку на автомашине, если, конечно, она способна передвигаться по не очень комфортабельным дорогам португальской глубинки. Волковский работает в Португалии уже четвертый год, а Трубников — всего лишь несколько месяцев. Оба инженеры-конструкторы, специалисты по тракторам. Вячеслав Михайлович с Минского тракторного, а Владимир Иванович — с Липецкого. И тот и другой находятся здесь по командировке нашего внешнеторгового объединения Трактороэкспорт, консультируют португальскую фирму, занимающуюся продажей и эксплуатацией советских тракторов. Часто им приходится выезжать на места к владельцам «Беларусей» и «Владимирцев», чтобы постоянно знать, как чувствуют себя наши машины, с какими трудностями сталкиваются их хозяева. Для двух человек задача не из простых, если учесть, что число советских тракторов на португальской земле к началу 1982 года перевалило за четыре сотни, и разбросаны они почти по всем провинциям — от Вьана ду Каштелу на севере до Фару на юге.

Крестьяне севера страны, как правило, люди степенные, невозмутимые. А Домингуш Робалу был явно взволновал и польщен. Подумать только, иностранные инженеры приехали специально посмотреть его трактор, посоветовать, как нужно за ним ухаживать. Он сбегал в сарай, принес ящик с инструментами, достал ветошь, смахнул налипшие на радиатор комья земли и стал подробно рассказывать Волковскому о каких-то своих трудностях.

— Что-нибудь серьезное? — спросил я Вячеслава Михайловича.

— Да нет,— ответил Волковский,— отказала гидравлическая система. По-моему, попала грязь и стал зависать перепускной клапан. Сейчас мы с Володей посмотрим, может быть, механика вызывать-то из Каштелу-Бранку и не нужно.

— Вы что, сами и ремонтируете?

Волковский улыбнулся:

— Конечно, нас никто бы не упрекнул, если бы мы, обнаружив дефект, сделали заметку в своих блокнотах и, вернувшись в Каштелу-Бранку, просто сообщили руководителям местного филиала, что сюда нужно прислать механика. Механик приехал бы завтра, а может, послезавтра и сделал бы все как положено. Но у трактора-то будет простой — сутки или двое! А главное — что подумает о нас этот крестьянин, который ждет, что мы ему поможем. Именно мы, инженеры, специально приехавшие посмотреть его трактор. Приехали и уехали? Согласитесь, что так не пойдет. Руки останутся чистыми, а честь марки?

Вячеслав Михайлович подошел к ящику с инструментами, отобрал какой-то ключ, прихватил отвертку и присоединился к Трубникову, который, то и дело поправляя сползающие с переносицы очки, над чем-то колдовал у машины. К восторгу Домингуша Робалу минуты через две гидравлика послушно заработала.

— Вот и все, — произнес Трубников, вытирая ветошью перепачканные маслом руки.— Можно ехать дальше.

А хозяин трактора тихонько спросил у меня, что сказал этот специалист, так быстро исправивший его машину.

— Он,— пояснил я,— просто сказал, что все в порядке, и мы отправимся сейчас смотреть еще один трактор в другую деревню.

Но прежде чем попрощаться, Волковский терпеливо — и приличным португальским языком — объяснял Домингушу, какой уход любит трактор, какое давление воздуха должно быть в передних, а какое — в задних колесах, почему отказала гидравлическая система.

А потом мы поехали в деревню Ладуэйру, где работали два наших трактора, один — Владимирского, а второй — Минского заводов. У владельца «Владимирца» трактор стоял в гараже, и молоденький паренек-тракторист, возбужденно размахивая руками, стал, как мы вошли, доказывать, что трактор невозможно завести, а вот когда он работал целый год на «англичанине», тот хоть часто ломался, зато всегда заводился безо всякого труда.

Вячеслав Михайлович молча стал что-то проверять в железных тракторных внутренностях. Через несколько минут мотор послушно затарахтел — к великому удивлению тракториста. Волковский успокоил паренька, сказав, что во всем виноват севший аккумулятор. Сеньор Алфреду Виейра сделал пометку в блокноте: «Сменить аккумулятор у трактора Т-25-А2, купленного хозяином Жозе Монтейру Фолгаду в деревне Ладуэйру». Волковский, в свою очередь, попросил Трубникова заметить: необходимо проследить, чтобы механики фирмы перед отправкой тракторов покупателю тщательно проверяли состояние аккумуляторов.

В Ладуэйру мы еще заглянули к крестьянину Антониу Консейсао Кабелу. Собственно говоря, это посещение не было запланировано, так как никаких жалоб от хозяина в контору филиала не поступало, да и гарантийный срок обслуживания трактора давно истек. Но Вячеслав Михайлович в прошлом году побывал у Антониу Кабелу, и — если уж находиться в этой деревне — почему бы не проявить внимание клиенту?

День клонился к вечеру, погода стояла промозглая, плотный туман лег на землю, и, казалось, его можно было даже пощупать, а тут еще порывы ветра невесть откуда несли с собой клубы водяной пыли. Вячеслав Михайлович почти на ощупь вел «Жигули» по раскисшей проселочной дороге, стараясь не проскочить место, где у поваленного плетня мы должны повернуть налево, к жилищу Кабелу.

Трактор стоял на обочине около участка. Он выглядел, можно сказать, нарядно, ухоженно. Очень чистенький, нигде ни царапины. Прямо из тумана на нас вышел мужчина, держа под мышкой крошечного ягненка. Узнав Волковского, широко улыбнулся:

— О, сеньор Слава, как поживаете? Рад вас видеть. В гости к нам?

— Решили посмотреть, как ваш трактор,— пояснил Волковский.— Жалоб нет?

— Нет-нет,— взмахнул рукой крестьянин, чуть не выронив ягненка.— Как тогда, в прошлом году, поправили, так все время и работает. Очень я доволен. Мои друзья сначала говорили: «Намучаешься ты с этим советским трактором. Никто его не знает, раз он дешевле других, значит — плохой», а сейчас уже не один мне признавался, что думает тоже обзавестись таким же «Беларусем». Вот только говорят, теперь еще труднее будет кредит в банке получить, а без кредита нечего и думать о тракторе. Ни одному из нас это не под силу, без долгосрочного кредита.

Антониу Кабелу произнес «Беларусь», сделав ударение на «а». Так здесь называют советский трактор — любой, а не только Минского завода.

Вячеслав Михайлович завел трактор, постоял, прикусив нижнюю губу и, склонив на плечо голову, послушал. Зачем-то притронулся к корпусу, выключил зажигание и произнес: «Нормально».

...В Каштелу-Бранку гостиница «Каравелла» находится впритык к авторемонтной мастерской «Империа», половину помещения которой занимает здешний филиал фирмы «Беларусь». Филиал специализируется на «Владимирцах» — машинах Владимирского тракторного завода. Здесь португальские мастера тщательно осматривают и испытывают каждый трактор перед тем, как отправить его покупателю.

В первые годы работать здесь было очень трудно. Наши тракторы должны были еще завоевывать признание у потенциальных покупателей, а конкуренция солидная, фирмы других стран обосновались в Португалии давно, и встать в их ряд, показать себя, завоевать себе достойное место было не так просто. Потому-то инженеры должны быть всесторонне подготовлены к такой работе. И Волковский и Трубников — специалисты высокого класса — готовились на своих заводах к поездке больше года.

Конечно, им позарез было необходимо овладеть хотя бы основами португальского языка. Увы, он не самый распространенный из изучаемых у нас. При заводах существуют курсы иностранных языков, но преподавателей португальского не нашлось, и обоим пришлось изучать испанский: тоже романский язык, вдобавок близкородственный.

Вячеслав Михайлович чувствовал себя если и не как рыба в воде, то, по крайней мере, уверенно при обсуждении на португальском языке любых тракторных дел, а Владимир Иванович первое время старается побольше слушать и поменьше вступать в разговоры.

— Знаете, весной 1979 года,— вспоминает Волковский,— в Монтижу — недалеко от Лиссабона проходила демонстрация нашей продукции. Я тогда первый раз принимал в ней участие. Вывел трактор на поле, хотя какое там поле — просто гигантская лужа, заполненная грязью. И вот наш «Беларусь», пройдя несколько метров, глубоко завязает в грязи и ложится на трансмиссию. Другую машину пришлось бы вытаскивать двумя бульдозерами. Но у нашего трактора такая превосходная система гидравлики, что он буквально вырвал себя, как здесь говорили, «за волосы» и вылез из грязи. Трактор купили.

Ну да это еще что! Демонстрировали мы работу липецких тракторов на севере страны, в Гуарда. Участок выделили, прямо скажем, поганый. Крутые склоны, местность каменистая, неровная. Понаблюдать, как мы станем действовать, приехал представитель фирмы «Фергюссон». Увидел он, что за поле, возьми да и брякни: «Если удастся вспахать такую почву, то мне здесь делать нечего». А наш трактор пошел прекрасно. Смотрим, представитель «Фергюссона», ни слова не говоря, поворачивается, садится в машину и уезжает. Даже не попрощался. Тогда я понял, что такое полное удовлетворение.

Местные владельцы тракторов хотя и имеют водительские права, но в большинстве своем слабо знают технику, теряются при малейшей неисправности. Наша задача — помочь приобрести уверенность в своих силах.

Конечно, это требует дополнительной затраты сил и времени. Зато реальнее ощущаешь результаты своего труда. Поэтому здесь, в Португалии, и проводишь треть жизни в командировках. Плохо, что с семьей редко приходится бывать. Наташа, жена моя, по профессии — биохимик, работала в Академии наук Белоруссии, а здесь какая же работа! Сидит дома с дочкой. Правда, Нине — Володиной жене — еще труднее с двумя малышами, но что поделаешь.

...Рано утром мы выехали из Каштелу-Бранку в Лиссабон. Первые километров пятьдесят прошли, как и вчера, сквозь густой туман, а потом выглянуло солнце, погода стала похожа на нашу весеннюю.

— Какой сегодня день? — вдруг спросил Волковский.

— Суббота,— подсказал я.

— Слушай, Володя,— обратился он к Трубникову,— а что, если заберем семейства и съездим завтра на несколько часов в лес?

— Согласен,— ответил Трубников. И, чуточку помолчав, осторожно добавил: — Если куда не вызовут...

Олег Игнатьев, корр. «Правды» — специально для «Вокруг света» Каштелу-Бранку—Лиссабон

(обратно)

Будет щедрой осень

Когда набухают на деревьях почки и парки наполняются гомоном птиц, когда просыпаются от зимней спячки родники и арыки — в Узбекистан приходит Навруз байрами. Праздник весны и труда. Он всегда отмечается в день весеннего равноденствия.

Я встретил Навруз под Ташкентом, в Ахангаранском районе, в совхозе имени С. М. Буденного.

...Мощные звуки карнаев и гром барабанов возвестили о начале праздника. Пестрая многоголосая толпа направилась в сад. Здесь, в аллеях, накрыты длинные столы для всех, кто пришел на торжество. Традиционное угощение Навруза — кок-чай, свежие белые лепешки, горками лежащие на столах, треугольные пирожки — самса с начинкой из зелени, фрукты. И конечно, сумалак — любимый напиток сельских жителей, который готовят из пророщенных зерен пшеницы.

Перед собравшимися хлопкоробами, механизаторами, животноводами появляются двенадцать нарядных девушек — двенадцать месяцев года. В центре — самая красивая, в белом платье, в алых лентах, с пучком пшеничных ростков в руке. Это Весна. Девушка-Весна подходит к самой пожилой женщине и вручает ей — в знак почтения и уважения — традиционный ковш. Затем начинает стихотворный рассказ о делах и людях совхоза...

Праздник шел своим чередом, а я вспоминал недавнюю встречу в Джизаке с узбекским писателем Назиром Сафаровым, большим знатоком традиций и обрядов своего народа. Известно, что Навруз байрами уходит корнями в глубь веков.

— Но в чем его суть? Каким он был до революции? — спросил я Сафарова.

— Навруз,— ответил Сафаров,— это праздник единения с природой пастуха и земледельца, которые хотели жить в дружбе с силами земли и неба.

Раньше в Джизаке, рассказывал Сафаров, подготовка к празднику начиналась задолго. На дворе еще шел снег, гудел злой ветер, а в каждой семье уже ждали весну. Шили наряды. Зимние запасы: сушеные фрукты, рис — все запиралось под замок до Навруза. Радость одного дня дорого обходилась простому люду...

Последняя ночь перед праздником. То тут, то там был слышен перезвон бус и браслетов. Уже заплетены и переплетены косички на девичьих головках, накрашены усмой брови, насурмлены ресницы. Все ждали восхода солнца.

Но вот наконец забрезжил рассвет. Тотчас захлопали калитки, распахнулись ворота — и народ повалил на улицы, выкатились арбы. Пестрая толпа потекла через город. Повсюду заревели карнаи, запели сурнаи, загремели дойры.

В аллеях Хужагозиена, где веселились только женщины и дети, особенно нарядно. Вокруг большого хауза с голубоватой прозрачной водой поднимаются глинобитные террасы — супы, покрытые коврами и паласами. Тут же рядом находятся очаги для котлов, в которых готовят плов.

Невестам не разрешалось покидать супу. Они должны были встречать гостей, которые приближались к дастархану. Каждый поклон девушки сопровождался тихим звоном украшений. Руки, омытые хной, сияли кольцами и браслетами. В ушах горели серьги из бирюзы, а на груди колыхалась волна бус. Чтобы не затеряться в разноцветном таборе Хужагозиена, девушка-невеста надевала платье из атласа и жилет из бархата.

Девушка знала, что о новом ее наряде станет известно за стенами сада, где толпятся парни и среди них — ее жених. Она еще не видела его, и он тоже не имел представления о своей будущей невесте. Он рисовал ее портрет по описаниям старухи свахи, матери или сестры, которые имели доступ в ичкари — на женскую половину дома, куда не смел войти посторонний мужчина. Но сегодня Навруз — и жених сможет хоть одним глазком посмотреть на свою нареченную...

А тем временем вокруг хауза разгорался праздник. Девушки танцевали под дутар и бубен, пели. Шло состязание, горячее, вдохновенное,— талант противостоял таланту, красота спорила с красотой. В этот весенний день все лучшее, что таилось в ичкари, представало перед тысячью глаз.

До революции это был, по словам Назира Сафарова, единственный день в жизни женщины, когда она могла снять паранджу и веселиться...

И наш праздник тек рекой. Выступали уважаемые люди района. Они говорили об урожае прошлом и будущем, о подрастающем стаде молодняка, о том, как сохранены озимые культуры и подготовлена посевная техника. Все слушали с вниманием, потому что это была их повседневная жизнь и нельзя было не вспомнить о главном перед началом нового трудового сезона...

Но вот мужчины открыли огромные котлы, в пар нырнули большие черпаки. Замелькали дети, расставляя перед сидящими дымящиеся блюда с пловом.

На импровизированной сцене танцуют три девушки. Их движения спокойны, размеренны и грациозны — танцовщицы, похоже, имитируют работу на хлопковом поле. В своих нарядных национальных костюмах они сами выглядят, точно раскрывающиеся белоснежные цветы-коробочки...

Не смолкая, гремит музыка — здравствуй, Навруз, здравствуй, весна!

В. Устинюк Джизак — Ахангаранск, Узбекская ССР

(обратно)

Альма Новия и ее друзья

Первая лекция

Альма Новия, миловидная черноволосая девушка, объявила, что лекцию о советском здравоохранении прочтет коллега из Советского Союза. Передо мной второй и третий курсы медицинского факультета университета Манагуа. Нужно начинать. Произнести приветствие и дальше по плану прочитать обычную лекцию, какие много раз читал дома, в Союзе. Только здесь не москвичи, не сахалинцы, не свердловчане и не жители Тбилиси. Здесь никарагуанцы. С момента свержения диктатуры прошло всего три года.

Я вспоминаю про слайды, которые снимал в разное время и в разных местах. Часть их — таблицы и графики — готовил специально к лекции. Сейчас обойма их стоит в проекторе.

На экране появилось изображение. Я сошел с кафедры: она не помогала, а отделяла меня от зала. Стал говорить, глядя в глаза сидевших передо мной парней, и здесь не расстающихся с черными беретами «под Че Гевару», девушек, в лицах которых угадываются черты испанских и индейских предков.

Чтобы показать, как велика наша страна, я взял два снимка. Один сделан в Ленинграде, у нашей западной границы, другой — на восточной: извержение вулкана на Курилах. Число километров, разделяющих эти точки, не произвело заметного впечатления на слушателей. Но, узнав, что от одного места до другого больше неделя современным наземным транспортом или полсуток на реактивном лайнере, они удивленно загудели. Для нас это поразительно: от границы до границы Никарагуа несколько часов езды на автомобиле.

Чувствуя интерес зала к рассказу, забываю о волнении. Вижу, как поражает моих слушателей то, что в Советском Союзе свыше миллиона врачей — больше, из расчета на тысячу жителей, чем в любой другой стране земного шара. Для никарагуанцев — а население страны два с половиной миллиона человек — это не только невообразимо большая цифра. Нехватка врачей в Никарагуа сегодня — больной вопрос. Врачей и прежде было мало. А после свержения диктатуры многие медики, наживавшие солидные капиталы, пользуя богатеев, и не гнушавшиеся последней кордобой ( Кордоба — денежная единица Никарагуа. (Примеч. ред.). ) бедного крестьянина, бежали вслед за Сомосой.

Услышав о том, что до революции на все миллионное население Киргизии было только полтора десятка врачей, студенты отзываются: «Еще хуже, чем у нас!» А узнав, что сейчас эта советская республика обеспечена врачами лучше, чем такая развитая страна, как Италия, уверенно заявляют: «Значит, и мы сможем!»

Альма Новия, представитель организации Сандинистская молодежь «19 июля», заботливо опекающая нас с первых минут пребывания в стране, ободряюще улыбается.

Пользуясь тем, что внимание всех приковано к экрану, оглядываю помещение. Этот дом служил прежде для развлечений ближайшего окружения Сомосы. Одна стена зала снизу доверху из дымчатого стекла. Такой же дымчато-стеклянный свод потолка проглядывает через переплетение балок из темного дерева. Эти стекла гасят дневной свет, и в зале полумрак даже при самом ярком солнце. За стеклами аккуратно подстриженная зелень деревьев, бассейн с голубой водой, покрытые бархатной травой поля для игры в гольф. Продолжая говорить, я подхожу к стене: меня привлекает ряд белых точек. Оказывается, это кнопки. Под ними сохранились надписи: «официант», «повар», «швейцар»... Бывший сервис бывших господ...

Вернувшись к экрану, продолжаю рассказывать о новых методах борьбы с болезнями сердца, недавно разработанных советскими врачами, о самом большом в Европе онкологическом центре в Москве, построенном на деньги, заработанные добровольным трудом на всенародных субботниках. Рассказываю о пересадках почек, о применении лазеров для восстановления зрения, о лечении в барокамерах... Вдруг замечаю перемену в зале. Все по-прежнему смотрят на меня внимательно, но как-то напряженно-недоверчиво. Перестали записывать. Бородач в очках вытянул руку, спрашивает:

— Что это за камеры, о которых вы говорите?

Увлекшись лекцией, я не подумал, что многое, привычное для нас, вовсе не знакомо этим ребятам, еще не отвыкшим от тяжести автоматов и базук. Начинаю снова, подробно объясняя детали, и осторожно двигаюсь дальше. По замечаниям, которыми обмениваются ребята, по глазам, в которых виден восторг, смешанный с толикой сомнения, я вижу, что для них мой рассказ похож на репортаж из будущего...

Положенные на лекцию два часа истекли. Напоследок я предложил тем, кто захочет, взять на память советские пластинки, и показал на коробки, лежавшие на кафедре. Ребят словно сдуло с мест, и аккуратные стопки пластинок мгновенно исчезли...

«Сандино — всегда!»

Небольшой автобус, уже порядком пробежавший на своем веку и потерявший где-то часть стекол и чехлы кресел, выбирается из Манагуа к шоссе, ведущему в Леон. В машине нас шестеро. Трое советских: вместе со мной Геннадий Филатов, художник из Москвы, и комсомольский работник из Ташкента Сервер Оразов. Трое никарагуанцев: молодой водитель Хорхе и двое ребят из Сандинистской молодежи «19 июля» — наша помощь и охрана. В Леоне нам предстоит показать фотовыставку «Советская молодежь». А сейчас, пока планшеты выставки погромыхивают в большом ящике, привязанном на крыше автобуса, мы уточняем, сколько километров до Леона, и размышляем: управимся ли? Должны успеть развернуть и открыть выставку и вернуться в Манагуа сегодня же.

По словам Хорхе, нам нужно проехать около ста километров.

— А сколько это займет времени?

— Трудно сказать... Дорога частью горная, частью разбитая, да и машина неновая.

Водитель похлопал по приборному щитку с зияющими дырами на месте существовавших когда-то индикаторов и счетчиков.

Выехали из города. Дорога круто идет вверх, змеясь по обрывистому склону горы. На полпути к вершине мы останавливаемся на каменистой площадке, прилегающей к шоссе. С нее открывается вид на огромное озеро Манагуа. Далеко внизу блестят конструкции нефтеперегонного завода.

— Эту гору раньше называли Свинцовой,— объясняет Хорхе.

— Почему?

— Здесь расстреливали тех, кто был недоволен диктатурой. Схватят на улице, допросят в казармах, а ночью привезут сюда.

Он подошел к обрыву.

— Ставили вот здесь и поливали свинцом из автоматов. Потому и Свинцовая.

— Сколько же людей здесь погибло?

— Этого никто не знает. Сто, двести, тысяча... Сосчитать невозможно. Студенты, рабочие... Убивали не по одному — группами. Особенно помногу после митингов и демонстраций...

Сколько крови приняла в себя эта земля?! Но жаркое солнце выжгло, обесцветило следы, а тропические ливни растворили, смыли то, что не удалось уничтожить солнцу. Никаких следов, все спокойно. Только шуршит, перебегая от камня к камню, потревоженная нами серо-зеленая игуана.

— Теперь-то это место называют Горой Мучеников,— сказал Хорхе...

Автобус перевалил через гору и покатился под уклон. От быстрого движения упругий жаркий воздух заметался по кабине, немного смягчая невыносимую влажную духоту.

По сторонам шоссе начинаются поля. Торчат невысокие побеги молодого сахарного тростника. Когда он вырастет, станет непроходимым лесом, выше человеческого роста. Без мачете не пробраться. Над зелеными плантациями подрастающего маиса крутятся серебристые хвосты поливальных форсунок. Справа от дороги появляется водная гладь- — это извивается между складками гор озеро Манагуа.

Проезжаем мост через неширокую бурную реку. По обе стороны ее — баррикады из мешков с песком, за ними — люди с винтовками. Судя по одежде, это крестьяне. Нелегко им было покинуть свои поля, забыть на время об урожае и сменить мотыгу на винтовку. Но революцию надо защищать.

Хорхе сбрасывает газ, и мы плавно объезжаем черные асфальтовые заплаты, усеявшие серую ленту шоссе.

— Следы от снарядов,— говорит Хорхе.— Здесь были сильные бои. Раны залечиваются не сразу: ведь прошло всего три года. Еще много нужно восстанавливать, строить. Многим людям пока негде жить.

Мы проезжаем поселки из лачуг-навесов, где у самой дороги возятся чумазые дети. Бедность и грязь — тоже следы прошлого, но надежды на скорые перемены к лучшему чувствуются везде. Даже в названии поселков, через которые мы проезжаем. Вот, например, белыми буквами по листу железа, укрепленного на двух палках, выведено: «Новая заря».

Миновав квартал строящихся двухэтажных домов, шоссе поворачивает вправо и поднимается в гору, на вершине которой, вдалеке еще, возвышается здание старинного собора.

Въехав по улице вверх, мы оказываемся на площади перед собором. Это центр Леона — одного из очагов культуры Центральной Америки, второго по числу жителей города Никарагуа. За стойкость и жертвы, понесенные в войне против диктатуры, его называют теперь Героическим городом.

Поплутав по узким улочкам колониальной застройки, мы наконец оказались у дома, где находился комитет Сандинистской молодежи «19 июля» департамента Леон.

В просторном вестибюле пусто, стены увешаны пестрыми плакатами, стенгазетами, лозунгами. На одном из плакатов — солдаты в форме гвардейцев Сомосы целятся в тебя из винтовок. Подпись: «Это не должно повториться!» Через открытую дверь одной из комнат доносится стук пишущей машинки. На вешалке — плетеная женская сумочка с ярким рисунком и автомат. Рядом — лозунг: «Власть народа не обсуждают, а защищают с оружием в руках!»

Секретарь комитета Рикардо Бальтодано — светловолосый худощавый парень лет восемнадцати — сказал нам, что открытием выставки хорошо было бы завершить работу ассамблеи их организации. На ассамблею собрались представители всех городов и поселков департамента. Для многих ребят это первая возможность познакомиться с нашей страной, большинство из них знает о советских людях только по рассказам, далеко не всегда правдивым. Еще три года назад за доброе слово о Советском Союзе можно было получить пулю...

Через два часа выставка была полностью готова. Экспозиция начиналась ярким плакатом с надписью «Советская молодежь» на русском и испанском языках и изображением серпа и молота. Затем шли фотографии, показывающие, как работает, учится и отдыхает наша молодежь. За многие тысячи километров от Советского Союза, в самом центре Центральной Америки, в городе, где еще недавно серп и молот рисовали на стенах домов под покровом ночи с риском для жизни, теперь улыбались с фотографий делегаты комсомольского съезда, строители БАМа, белозубые донецкие шахтеры. Над разбитым рейхстагом развевалось Знамя Победы, по целинной пашне плыли трактора...

До открытия выставки оставалось еще часа три, и Лаутаро, двадцатилетний секретарь студенческой организации департамента Леон, предложил нам посмотреть город.

Леон по-испански означает «лев». Город широко раскинулся вокруг высокого холма. Большинство домов не выше двух этажей, все гладко оштукатурены и покрашены в светло-голубые, желтые, розовые цвета. Множество белых гипсовых барельефов... Жалюзи закрывают окна от яркого солнца. На одной из улиц мы останавливаемся у небольшого дома, на зеленовато-голубой стене белая табличка: здесь жил великий поэт, гордость Центральной Америки — Рубен Дарио.

Вскоре мы снова оказываемся на центральной площади перед громадой собора. В темную глубину храма уходят два ряда колонн, между ними потемневшие от времени массивные деревянные скамьи.

Перед алтарем с правой стороны у колонны громадный мраморный лев, устало улегшийся за металлической оградой. В нем еще чувствуется немалая сила, но голова уже склоняется на утомленные трудным путем лапы, лежащие на поверженной лире и мраморном щите с надписью: Рубен Дарио. Это могила поэта.

Выйдя на площадь, я снова залюбовался башнями собора, украшенного золотым орнаментом, фигурами атлантов и святых. С величественной торжественностью здания никак не вязалась странная окраска его: вся верхняя часть каменной кладки была покрыта грязно-черным налетом. Лаутаро объяснил, что во время войны с диктатурой гвардейцы Сомосы засели в храме и, прикрываясь толстыми стенами, с высоты расстреливали людей на площади и окружающих улицах. Оказалось, Лаутаро сам участвовал в боях за освобождение города.

— Чтобы не разрушить собор снарядами, нам пришлось поджечь деревянные лестницы: гвардейцев в буквальном смысле выкурили оттуда,— рассказывал он.

По одной из боковых улочек мы спускаемся с площади. Всюду видны следы той жестокой войны, которую вел Сомоса против своего народа. Мы подходим к развалинам казарм, которые были последним бастионом сомосовских головорезов в Леоне. От них остались лишь стены, сплошь исщербленные пулями и пробитые во многих местах снарядами. Бетонная громада дота — словно гигантский череп с темными провалами глазниц-амбразур. Отворив железные ворота, градом пуль превращенные в нелепое кружево, входим во двор. Тихо и знойно. Бетон пышет жаром. Какой же ад был здесь три лета назад, когда в этих раскаленных коробках казарм безумствовал шквал отчаянной перестрелки! Невозможно представить, как через этот ад прошел Лаутаро,— тогда ему не было и семнадцати. А он спокойно объясняет:

— Казармы были сильно укреплены, у засевших здесь сомосовцев было много оружия. Использовали артиллерию и танки. Мы не хотели напрасных жертв и, окружив казармы, предложили гвардейцам сдаться. Обещали сохранить всем жизнь. Но они, за одного своего солдата обыкновенно уничтожавшие целые семьи, никак не могли понять, что нам нужна свобода, а вовсе не месть

Две недели шли тяжелые бои, погибли многие мои товарищи. Когда же нам наконец удалось захватить казармы, в них было поразительно мало людей. Мы стали разыскивать раненых, чтобы оказать им помощь, но не увидели ни раненых, ни убитых. Просто не верилось, чтобы те немногие, кого мы взяли в плен, могли столько времени продержаться без потерь. К тому же мы ведь знали, сколько солдат было в гарнизоне: никто из них не мог прорваться через плотное кольцо окружения. Загадку объяснил один из пленных...

Лаутаро подводит нас к пустому проему двери, ведущему в большое темное помещение. Пол завален обломками бетона, кусками проржавевшего железа. После яркого солнца глаза не сразу различают в сумраке помещения прямоугольный провал посредине пола. Голос Лаутаро гулко отдается в этом каменном мешке:

— Они вырыли большую яму и, чтобы сэкономить воду и продукты, сбрасывали сюда вместе с убитыми и раненых — тех, кто не мог стрелять. Когда мы откопали их, некоторые еще дышали...

Во дворе, у выхода из этого «кладбища живых», я задел ногой какую-то железяку. Она со звоном откатилась, и я поднял ее. Нагретый солнцем металл обжег руку. Это была помятая крупнокалиберная гильза. На ее плоском дне было выдавлено: «Made in USA» — «Сделано в США».

...Мы прощались с Лаутаро поздно вечером — после встречи с учащимися подготовительного факультета университета Леона. Радушно принимавшие нас ребята высыпали во двор, с веселыми улыбками тянулись за значками и автографами. Я попросил Лаутаро написать мне свой адрес. И тут впервые узнал его полное имя — Лаутаро Сандино. Его назвали в честь вождя никарагуанского народа Аугусто Сандино, боровшегося и погибшего за свободу Никарагуа. Сандино жив, он жив в этих молодых и смелых никарагуанцах, провожавших нас скандированием: «Сандино — вчера! Сандино — сегодня! Сандино — всегда!»

Рядом с границей

Едем в Эстели — на север страны, к границе с Гондурасом. Большая часть пути проходит по широкому Панамериканскому шоссе, пронизывающему все страны Тихоокеанского побережья Америки. Шоссе плавно, огибает горы, поросшие невысокими деревьями с густыми раскидистыми кронами. Наш микроавтобус совсем новый, его водитель Рикардо — добродушный, немного застенчивый парень — с гордостью манипулирует блестящими рычажками кондиционера и клавишами радиоприемника, поминутно справляясь у нас через микрофон: «Холоднее? Теплее? Громче? Тише?» На светлых боках микроавтобуса крупно выведено: TURNICA — сокращенное название туристской организации Никарагуа. Надпись привлекает к машине внимание на улицах, и это еще один повод для гордости Рикардо.

Внизу, слева от шоссе,— городок, едва различимый среди густой зелени деревьев. Его выдает высокая белая колокольня.

— Здесь родился Рубен Дарио,— объясняет Рикардо в микрофон,— и город называется Дарио.

Следуя указателю с надписью «Эстели», мы сворачиваем с шоссе: влево уходит асфальтовая лента поуже и тянется, совершенно прямая, по широкой равнине к далеким горам с плоскими, будто срезанными, вершинами.

В Эстели нашей делегации предстоят встречи с руководством местной организации Сандинистского фронта, молодежных и детских организаций, со студентами, учителями, журналистами, профсоюзными активистами.

Над просторами полей кружит самолет, за которым тянется кудрявый белый шлейф удобрений. Рисовые чеки сменяются плантациями лука — грядки зелеными ершиками разбегаются от дороги. Изредка встречаются глинобитные крестьянские дома, окруженные изгородями из колючих столбов кактусов. Под навесами сушатся горы лука, ветер ворошит золотистую шелуху.

Происходящее вокруг вижу между делом, стараясь точно переводить разговор Вячеслава Светличного с Альмой Новией. Поначалу беседа шла о молодежных делах (Вячеслав — руководитель комсомольской организации Курганской области, член ЦК ВЛКСМ, Альма — член национального руководства Сандинистской молодежи «19 июля»). По том заговорили о доме, о семье. Оказалось, что отец Альмы был зажиточным человеком. Родители, жившие в достатке, ничего не жалели для своих детей. Но дети, оставив богатый дом, ушли к партизанам бороться за освобождение народа.

— Два года я работала нелегально и потому не могла видеть родителей,— рассказывала Альма.— После победы революции я опять недолго была с матерью — меня направили в деревню на побережье обучать крестьян грамоте. Когда через год я вернулась домой, наша мама, поначалу вовсе не принимавшая новой власти, уже вступила в народную милицию.

Альма рассказывала об опасной подпольной работе, о жизни партизан в джунглях, о боях с винтовками против пушек и ракет, о боях, не сразу приведших к победе. Говорила неторопливо, четко произнося слова, чуть вытягивая вперед напряженные тонкие губы. О войне рассказывала как-то нехотя. Ясно было, что воспоминания совсем не радуют девушку.

Альма, задумавшись о чем-то, медленно выдохнула струйку голубоватого дыма, держа сигарету в руке. Начав было говорить, я остановился и опять не мог отвести глаза от ее рук.

Я все время стараюсь не замечать этого. Она тоже не подает виду, что у нее что-то не так, как у всех, и, конечно, никогда не заговаривает об этом. Но друзья рассказали, что несколько лет назад — во время борьбы против диктатуры — в руках Альмы взорвалась самодельная граната. Девушка чудом осталась жива, но потеряла обе кисти...

В Эстели — множество ярких цветов, распускающихся после месяцев засухи. Красные, желтые, лиловые шапки деревьев. Улицы живут обычными заботами — открыты двери магазинчиков, между грудами бананов и помидоров, вываленными прямо на тротуары, неторопливо двигаются люди, снуют мальчишки, продающие газеты, торговцы мороженым позванивают в колокольчики, привлекая внимание прохожих.

В одноэтажном, выкрашенном голубой краской домике, с крупной, красными буквами, надписью по фасаду «Сандинистская молодежь «19 июля», разместился комитет этой организации: на шелковом красном полотнище изображен человек с винтовкой в одной руке и книгой — в другой; слова по кругу — «Учеба, оборона и производство!».

В аккуратно прибранной комнате несколько человек. Один из них — с небольшой черной бородкой и усами — знакомит нас с членами комитета и представляется сам:

— Аякс Дельгадо, секретарь.

Нас пригласили в небольшой двор, засаженный деревьями, в их тени был накрыт стол. Душистая жареная фасоль с рисом и холодное пиво — угощение скромное, но достаточное, чтобы подкрепиться и утолить жажду.

Во двор входит молодая женщина в фиолетовом платье с младенцем на руках. У нее строгое, с индейскими чертами, лицо.

— Это моя жена,— улыбаясь, представляет женщину Аякс.— И мой сын, ему уже месяц. Тоже Аякс!

Сквозь редкие прутья ограды были видны горы, мягкими зелеными складками окружавшие город. Заинтересовавшись живописными склонами, я разглядывал их через видоискатель фотоаппарата. Были хорошо видны отдельные деревья и заросли каких-то тропических кустарников, покрытых яркими желтыми цветами.

— А оттуда,— Аякс показал в сторону горы,— кто-то рассматривает нас через оптический прицел винтовки.

Непонятно было, шутит он или говорит серьезно.

— В той стороне гондурасская граница — рукой подать. Вчера на наших пограничников оттуда напала целая банда сомосовцев...

Аякс помрачнел. Его жена отвернулась от горы, закрыв собой ребенка...

Лекция для врачей должна начаться через полчаса, и я тороплю Альму. Ей поручили проводить меня в монашескую школу, аудитория которой арендована для лекции.

Зал постепенно заполняется. В основном пришли люди старше средних лет, почти одни мужчины, они с достоинством раскланиваются друг с другом. Входят несколько человек в зеленой форме сандинистской армии.

Лекция начинается в назначенное время. Все идет как обычно. Альма помогает мне — меняет слайды, в нужный момент нажимая кнопку на проекторе. Но что-то меня настораживает. Не могу понять — что? Все внимательно слушают, однако я чувствую какую-то отчужденность. Неинтересно? Нет, по прошлым лекциям я знаю, чем можно увлечь даже совсем безразличных слушателей. И сейчас вижу, как в глазах временами мелькает огонек интереса. Но тут же — явно сознательно — гасится.

Я с трудом договариваю положенный материал до конца, благодарю за внимание и спрашиваю, какие есть вопросы. Вопросов нет. В лицах все та же окаменелость. Тишина. Только доносится с улицы колокольчик мороженщика.

После продолжительной паузы вежливая благодарность, за которой чувствуется скрытая враждебность. Зал опустел. Альма поняла мое удрученное состояние и как могла успокаивала, говоря, что все было прекрасно. Я перекладывал слайды из обоймы проектора в коробку, и вдруг ко мне подошел полный седой человек в темных очках.

— Вы рассказывали нам о бесплатном здравоохранении, о том, что врачей у вас в СССР больше, чем в других странах,— начал он задушевно-доверительным тоном.— Но давайте говорить откровенно, ведь мы коллеги,— человек огляделся. Рядом никого, кроме Альмы, не было.— Разве нам выгодно, если пациенты не будут платить? От государства мы получим раз в сто меньше, чем от больных. И если врачей будет больше, тогда каждому из нас меньше достанется.

Солидный возраст этого человека, седина и прямолинейность рассуждений при всей их чудовищности говорили о его убежденности в своей правоте. Как ответить ему? Как сказать в двух словах, в чем мы расходимся с ним?

Пока я размышлял об этом, в разговор вдруг вступила Альма.

— Вы предлагаете говорить как коллеги? — переспросила она седого толстяка.— Непонятно: как коллеги-врачи или как коллеги-бизнесмены? Ваши доводы — это расчеты бизнесмена и к медицине отношения не имеют!

Незнакомец пожал плечами, поправил темные очки и направился к выходу.

— Кто это? — спросил я Альму, когда мы остались одни.

— Понятия не имею.— Она опустилась на стул.— Один из бывших...

Альма помолчала и вдруг заговорила снова — с необычной для нее интонацией. Я узнал текст: это были строки Рубена Дарио — то место из стихотворения «Литания Господу нашему Дон-Кихоту», которое в русском переводе А. Старостина звучит так:

От злого уродства,

Что в жажде господства

Смеется над всем,

Чем живет человек,

От ярого скотства

Избавь нас навек!

Владимир Шинкаренко, кандидат медицинских наук

Фото автора Манагуа —Леон—Эстели— Москва

(обратно)

Конец «Заколдованного ордера»

Эпизод из фронтовой биографии Героя Советского Союза Георгия Андреевича Кузнецова, ныне генерал-полковника, командующего авиацией Военно-Морского Флота, лауреата Ленинской премии.

Морским летчикам 8-го гвардейского штурмового авиаполка, только что совершившим «прыжок» на своих боевых машинах с Черного моря на Балтику, командование решило дать несколько дней отдыха. В один из таких дней на сцене, сооруженной прямо под открытым небом, перед морскими летчиками выступили артисты.

Слушая молодую певицу в длинном, до пят, платье, старший лейтенант Георгий Кузнецов почувствовал, что рядом на свободное место кто-то подсел. Скосив глаза, он увидел морского летчика, тоже старшего лейтенанта, на груди которого красовались два ордена Красного Знамени. Левая рука незнакомца, запеленутая бинтом, покоилась на перевязи.

Как только концерт закончился, Кузнецов спросил соседа:

— Где тебя угораздило? Тот мрачно ответил:

— В Нарвском заливе, над «заколдованным ордером».

...В летней кампании 1944 года перед гитлеровскими военно-морскими силами командование поставило задачу — любыми средствами не допустить прорыва Краснознаменного Балтийского флота на морские коммуникации. Для этого в Финском заливе фашисты сосредоточили большое количество кораблей и выставили несколько тысяч мин и минных защитников. Чтобы советские тральщики не «прогрызали» фарватеры для своих кораблей, охрана минных полей была поручена специальному отряду легких сил. В этот отряд входили, как правило, 14—16 боевых кораблей с усиленным зенитным вооружением. С воздуха он прикрывался нарядами истребителей.

Корабли отряда патрулировали в водах Нарвского залива. Не раз балтийские летчики били по ним с воздуха. Удары наших самолетов фиксировались на пленку. Но через некоторое время воздушный разведчик докладывал, что все корабли целы и невредимы. Так этот отряд фашистских кораблей с чьей-то легкой руки стали называть «заколдованным ордером».

Георгий Кузнецов не успел даже как следует познакомиться со старшим лейтенантом и порасспросить его подробнее об ордере, как тот махнул здоровой рукой в сторону Ли-2, у которого вращались винты:

— Прощай, друг! Извини, мне надо в полк.

Тогда Георгий не предполагал, что и ему в ближайшем будущем придется вплотную столкнуться с этим самым ордером...

Через некоторое время после этой встречи полк, в котором служил Георгий Кузнецов, приступил к боевой работе — включился в уничтожение «заколдованного ордера». Штурмовики-балтийцы наносили по нему удар за ударом; корабли топили, жгли, калечили, но они каким-то непостижимым образом снова оказывались в строю. Для наблюдения за результатами бомбо-штурмовых ударов командование стало присылать представителей штаба — они летали на специальных двухместных самолетах под прикрытием истребителей. При возвращении офицеры объективно докладывали о потопленных и поврежденных кораблях. Но...

И тогда начальник штаба авиации Балтийского флота полковник

А. М. Шугинин, придерживающийся принципа «лучше ведро пота, чем наперсток крови», сам со своими сотрудниками разработал операцию по уничтожению вражеских кораблей.

Четыре штурмовых полка отрабатывали действия против вражеского ордера, выложенного на аэродроме из масло- и бензозаправщиков (без применения оружия, конечно). Когда командование убедилось, что каждый из участников усвоил свою роль в сценарии, созданном штабистами, была устроена генеральная репетиция.

На одном из озер воспроизвели «заколдованный ордер»: из зеленых елок были выложены — в натуральную величину — палубы вражеских кораблей. Морские летчики обрушили — каждый на свою цель, как это было предписано планом операции,— ракетные снаряды, бомбы, пулеметно-пушечный огонь. На репетиции присутствовали командующий флотом адмирал В. Ф. Трибуц и нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов, высоко оценившие мастерство летчиков. Эта оценка и была разрешением на проведение операции по уничтожению ордера.

21 июля 1944 года на корабли ордера обрушились «летающие танки» четырех штурмовых полков Балтики. 8-й штурмовой полк повел его командир, опытнейший летчик Герой Советского Союза Николай Васильевич Челноков. Его ведомым был старший лейтенант Георгий Кузнецов. Очень это непростое дело — быть ведомым у летчика, не знающего неудач. И то, что Кузнецова назначили ведомым к командиру полка, было для молодого офицера, обладавшего всего несколькими месяцами боевого опыта, не только большой честью, но и признанием его летного мастерства.

...Небо пронзила зеленая ракета, и тридцать штурмовиков один за другим поднялись в воздух. Пять шестерок взяли курс к Нарвскому заливу. Первым шел подполковник Челноков. Низкая облачность, с утра висевшая над землей, к моменту вылета начала рассеиваться. С высоты восемьсот метров на освещенной солнцем глади залива стали отчетливо просматриваться силуэты кораблей. Но вместо того чтобы сразу ринуться в атаку, Челноков пролетел стороной. Это был заранее продуманный прием: в атаку следовало выходить со стороны солнца. Противнику, ослепленному яркими лучами, не так просто разглядеть атакующий самолет...

Впрочем, гитлеровцы не дремали — они открыли мощный заградительный огонь. Казалось, стреляет само море.

Развернувшись на корабли, командир полка передал по радио:

— Идем на цель! — И тут же, совсем по-свойски, добавил: — В добрый путь!

Первым нанес удар с пикирования сам подполковник Челноков. Вражеский корабль, расколотый метко сброшенными бомбами, моментально затонул. Глядя на командира, так же точно ударил по соседнему сторожевику его ведомый Георгий Кузнецов. Вслед за этим по ордеру нанесли удары и остальные штурмовики...

На следующий день 8-й гвардейский штурмовой полк снова произвел налет на корабли врага. Вот тогда-то и произошло событие, ставшее памятным для Георгия Кузнецова.

...Ведущим шел снова командир полка. Ведомым — старший лейтенант Кузнецов. На солнце рассчитывать было нельзя — оно клонилось к закату. Но еще стояли белые ночи, и потому видимость на море была отличная. Из кабины штурмовика хорошо просматривалась неспокойная морская поверхность, по которой начали перекатываться белые барашки. Судя по всему, ветер дул с норда.

Скоро на горизонте среди серого свинца вод стали различимы темные силуэтики кораблей. С этой минуты внимание Кузнецова сосредоточилось на будущей цели и на машине ведущего.

В наушниках раздался спокойный голос командира полка:

— Атака! Иду на СКР! — после чего нос штурмовика ведущего опустился вниз. Вслед за ним перевел свою машину в пикирование и Кузнецов.

Челноков выбрал целью ближайший сторожевой корабль, с которого сразу открыли беспорядочный зенитный огонь по выходящему в атаку штурмовику. На эффективную дистанцию действия пушечного огня приблизился и штурмовик Кузнецова. Десятки снарядов смертоносным вихрем прошлись по палубе вражеского корабля, изничтожая прислугу зенитных и артиллерийских установок. Как только смолкли пушки, с бомбодержателей штурмовика сорвались четыре бомбы-сотки, точно накрывшие корабль. Сторожевик осел на корму и быстро скрылся под водой.

— Попался! — прогудел в переговорном устройстве довольный голос Ивана Стрижака, стрелка Кузнецова.

После выхода из атаки Кузнецов стал маневрировать, чтобы пристроиться к машине командира. Внизу одни корабли шли на дно, другие горели, третьи бешено отбивались от атакующих штурмовиков.

Неожиданно сквозь ровный гул мотора Кузнецов услышал какой-то посторонний хлопок. Летчик запросил по переговорному устройству стрелка:

— Кузьмич! Ты ничего не слышал?

— Нет, не слышал, командир.

— На всякий случай будь повнимательней.

— Есть, командир!

Через полминуты Стрижак доложил:

— Командир! По фюзеляжу течет масло.

«Скверная ситуация,— мелькнуло в голове у летчика.— Машина без масла протянет от силы пять минут. До своих не долететь. Скорее всего придется садиться на воду»,— с этой мыслью Кузнецов запросил по радио ведущего:

— Я — «Тридцать шестой». Подбит, иду на вынужденную. Стараюсь тянуть насколько возможно в море.

Командир полка ответил сразу:

— Понял. Садись. Помощь будет.

Хорошо говорить «садись». А как это сделать, если на воду до этого садиться не доводилось? Кузнецов решил совершить посадку как на обыкновенный аэродром, в случае если бы у него не выпустилось шасси.

Но вот мотор израсходовал масло, и его тут же заклинило. Штурмовик стал быстро терять высоту. Расчет на посадку и саму посадку на воду Кузнецов произвел точно: мягкий шлепок, резкое падение скорости — и штурмовик глиссирует по неспокойной поверхности моря. Командир предупредил стрелка заранее: «Как сядем, вылезай».

Фонарь кабины Кузнецов открыл заблаговременно, когда мотор еще исправно тянул. Но вот незадача: при посадке от резкого торможения скорости фонарь сдвинулся по пазам и закрылся. В этом бы не было ничего страшного, если бы груша, которой можно открыть фонарь, не оказалась бы снаружи. Пока летчик пытался выбраться из кабины, машина полностью прекратила пробег по воде и стала тонуть. Уже в затопленной кабине Кузнецов открыл боковые форточки и ухватился обеими руками за остов фонаря. Напрягаясь всем телом, летчик стал сдвигать его. Фонарь вначале шел туго, потом поддался, но в этот момент Георгий оказался под водой. Через секунду-другую он почувствовал боль в ушах — возросла глубина.

Выбравшись из кабины, Георгий Кузнецов понял, что расстаться с самолетом не может: что-то держало его в кабине. Сразу вспомнил про шнурок от спасательной шлюпки. Освободившись от нее, летчик рванулся было вверх, к поверхности, но не тут-то было — опять какая-то неведомая сила не отпускала его от машины. На этот раз летчика цепко держали ремешки от кобуры пистолета, намертво зажатые сдвинувшимся под водой фонарем. Вода со всех сторон тисками давила грудь — сейчас бы один-единственный глоток воздуха! Упершись ногами, летчик рванулся наверх, и ремешки лопнули. Путь на поверхность показался неимоверно долгим. Наконец последний резкий взмах руками, и Кузнецов глотнул воздух. «Выплыл!» — успел подумать летчик и потерял сознание.

Что же касается Ивана Стрижака, то он, готовясь к посадке, спокойно освободился от парашюта, отстегнул спасательную лодку, взял ее в руки и, когда самолет побежал по воде, выскочил на правую плоскость. Выбросив лодочку на воду, старшина повернулся к своему командиру, но на его глазах колпак кабины сорвался со стопора и закрылся. Стрижак ухватился за колпак фонаря и стал его тянуть, но тот поддавался с трудом. Когда фонарь все-таки удалось сдвинуть, самолет уже был под водой. Наклонившись на нос, Ил-2 шел на дно. Ноги стрелка потеряли опору, и он сорвался вниз. Проскользнув вдоль мотора, Стрижак зацепился ремнем спасательного жилета за согнутую лопасть пропеллера. В этот миг сработал жилет — автоматически надулся воздухом. Собравшись с силами, Иван разорвал удерживающий его ремень и всплыл на поверхность.

Первая мысль: «Где командир?» На воде никого не было, ветер гнал прямо на него розовую спасательную лодку. Только было Стрижак ухватился за ее надутый борт, как позади лодки показалась голова командира. Стрижак устремился к Кузнецову, но голова того снова скрылась под водой. Быстро поднырнув, Иван успел схватить командира за шлем. Поддерживая голову Кузнецова на поверхности, стрелок с трудом поймал лодочку и уложил в нее летчика.

Командир по-прежнему был без сознания. Стрижак вспомнил, что Кузнецов родился в таком месте, где не мог научиться хорошо плавать. Тут Иван заметил, что спасательный жилет командира почему-то автоматически не надулся. Он быстро заменил его на свой, а кузнецовский, надув ртом, надел на себя.

Через некоторое время летчик стал приходить в себя. Болела голова, все тело пронизывал холод, и в горле першило от соленой воды.

— Как самочувствие, командир?

— Да ничего, Кузьмич,— каким-то чужим голосом ответил Кузнецов.

— Ваш жилет почему-то не сработал.

— Вот и хорошо, что не сработал. Надуйся он в кабине, пришлось бы тебе, Кузьмич, летать с другим командиром. Вряд ли я тогда вылез бы из кабины...

Положение у экипажа штурмовика было не из легких. Море было неспокойным, ветер крепчал. Лодочку качало на волнах и беспрестанно заливало водой. Стрижак ровными гребками старался удерживать ее на месте — в точке падения самолета.

На восточной части горизонта были хорошо видны горящие гитлеровские корабли, доносились отзвуки взрывов, огненные трассы полосовали небо. Иван сказал:

— Похоже, наши сегодня ордер раскатают...

Совершенно неожиданно на небольшой высоте с юго-запада появились два «фокке-вульфа». Первым их заметил стрелок:

— Плывем в разные стороны, командир!

Кузнецов быстро соскользнул с лодки и поплыл в сторону. И вовремя. Первый из истребителей на бреющем полете дал длинную пушечную очередь. По счастью, этот огонь не причинил вреда ни экипажу штурмовика, ни резиновой лодочке. Второго захода гитлеровец почему-то делать не стал, поспешил уйти. Вскоре в воздухе, откуда ни возьмись, появилась четверка краснозвездных Ла-5. Кузнецов и Стрижак уже были у своей лодки. Иван поднял ее в воздух мощной ручищей и стал крутить над собой в надежде привлечь внимание истребителей. Но те, похоже, не заметили этого: преследовали «фокке-вульфов».

Прошло около двух часов дрейфа, снова стал нарастать гул авиационных моторов. Кузнецов различил в дымке над горизонтом четыре темные точки, которые постепенно превращались в силуэты самолетов.

— Это свои! — уверенно произнес Стрижак.

Всматриваясь в маневр истребителей, командир понял, что Ла-5 строем фронта делают галсы над водой.

— Так ведь это нас ищут,— спокойно сказал Кузнецов.

Но истребители, пролетев над плавающими в воде летчиками, неожиданно ушли. Судя по всему, ничего не обнаружили. И снова стало как-то тоскливо, опять медленно потянулись минуты. В ожидании помощи командир и стрелок стали коротать время за неторопливой беседой, которая вертелась вокруг «заколдованного ордера». Что же все-таки проделывали гитлеровцы, что состав ордера оставался постоянным?

В той стороне, где находились вражеские корабли, над водой полыхали четыре огромных костра и по-прежнему раздавались взрывы...

Через некоторое время снова послышалось комариное жужжание моторов. Стрижак и Кузнецов повернули головы на восток. Это опять пришла четверка «лавочкиных». Летчики соскользнули в воду, и снова стрелок поднял над собой оранжевую лодчонку. Четверка сделала круг прямо над летчиками и улетела.

— Заметили! — вырвалось у Кузнецова.— Теперь-то уж наверняка подберут.

Действительно, вскоре над водой появилась летающая лодка Бе-4. Корабельный разведчик делал «гребенку» над тем местом, координаты которого сообщили истребители. Обнаружив летчиков, гидросамолет сразу пошел на посадку и сел на воду буквально в тридцати метрах от резиновой лодочки.

Как только смолк мотор корабельного разведчика, послышался раскатистый бас:

— Давайте сюда, флотская братия! — Из пилотской кабины высунулся внушительного роста майор.— Мигом к своим доставлю! Там поди уж вас заждались...

Как ни странно, именно эти тридцать метров до летающей лодки оказались непреодолимыми. Кузнецов и Стрижак никак не могли приблизиться к самолету. Под действием дрейфа Бе-4 относило от них все дальше и дальше. Тогда Иван поплыл кролем к корабельному разведчику. Когда он приблизился к летающей лодке, штурман подал с нее бросательный конец. Обвязавшись, стрелок поплыл обратно, к своему командиру. Как только Иван мертвой хваткой вцепился в лодочку, с гидросамолета их стали подтаскивать.

Как его протащили через люк стрелка-радиста, Кузнецов не помнил. В тот момент, когда сильные руки Стрижака подхватили его и подняли вверх, перед глазами Кузнецова поплыли разноцветные круги, и вскоре все померкло...

Очнулся он только тогда, когда корабельный разведчик благополучно совершил посадку на озере возле какого-то поселка.

— Поднимайся, старлей.— Командир экипажа обратился к Кузнецову.— Тут тобой высшее начальство интересуется.

На берегу с группой офицеров стоял начальник штаба авиации Балтийского флота полковник Шугинин: он встретил спасенных летчиков ласково, добрым словом. А вскоре за ними прилетел и сам командир полка.

— Что с ордером? — первое, что спросил Кузнецов.

— Нет больше «заколдованного ордера»! И не будет. Сейчас тебе нужно отдохнуть — получишь десять суток отпуска, а там...

— Почему он оставался целым? Что за трюк применили гитлеровцы? — снова обратился Кузнецов к командиру.

— Назначена специальная комиссия, которая работает над выяснением всех обстоятельств, связанных с ордером...

Так получилось, что о разгадке «заколдованного ордера» Георгий Кузнецов узнал уже после войны, когда встретился со своим бывшим командиром полка дважды Героем Советского Союза Н. В. Челноковым. Долго в тот вечер прославленный морской летчик генерал-майор Челноков и его ученик, ставший слушателем Морской академии, вспоминали о пережитом. И конечно, оба вспомнили о «заколдованном ордере».

...Сразу после того, как наши войска заняли порт Кунда, туда от нашей авиации была послана комиссия для выяснения всех обстоятельств, связанных с разгромом вражеского ордера. Оказывается, гитлеровцы держали в портах Кунда и Таллин около двухсот боевых кораблей такого же типа, которые входили в ордер. Как только летчики уничтожали какой-либо корабль, его место занимал другой, точно такой же. Наши люди обнаружили в этих портах большое количество покалеченных кораблей, не подлежащих ремонту.

Трюком с заменой подбитых и потопленных кораблей гитлеровцы пытались вселить в наших летчиков неуверенность и страх. Но добились обратного результата — дело кончилось тем, что лишь во время последнего налета морской авиации было только потоплено тринадцать кораблей, после чего фашисты были не в состоянии восстановить ордер — по типам кораблей — в прежнем количестве. По самым скромным подсчетам, в составе «заколдованного ордера» наши летчики подбили и потопили восемьдесят семь боевых кораблей. Дороговато обошелся гитлеровцам их психологический эксперимент...

А. Григорьев, капитан III ранга

(обратно)

Казюкас дарит цветы

На крышах еще лежит снег, но здесь, в Вильнюсе, с сегодняшнего дня начинается весна. В руках людей, гуляющих по улицам,— яркие букеты. Даже не букеты, а изысканные композиции из высушенных цветов и трав. Если пойти навстречу этой цветочной реке в поисках ее истоков, то непременно попадешь на центральный городской базар.

Здесь все затоплено цветами. Пылающие факелы проплывают над головами продавцов и покупателей, грудами лежат на прилавках, стоят у стен лавок, торчат из корзин и ведер. Букеты самые разнообразные — от тонкого прутика, украшенного белыми, фиолетовыми, бордовыми бессмертниками в обрамлении овсяных колосьев, до гигантов на крепком древке с пушистой кисточкой наверху, в которые заплетены замысловатым узором сотни цветов. Как же рождаются эти букеты, или, как их называют здесь,— «вербы»?

Знакомлюсь с Йозефом Францевичем Станкевичем. Большую часть своей жизни он провел в деревне, рядом с цветами, составляя из них букеты, а «вербы» делает уже лет пятнадцать.

— Весной я высаживаю около дома две грядки бессмертников,— рассказывает он.— Когда цветы распустятся, сушу их в тени, на чердаке. На солнце нельзя — они долго не простоят — осыплются. Все остальное дают поле, летний луг и еще болото — там я беру озерную траву, из нее метелки делаю. Собираю клевер, колоски ржи, конопли, овса. Почти всем растениям оставляю их родной цвет, но травку или злаки крашу в анилиновом красителе — праздник все-таки, понаряднее хочется сделать...

Вкус у Йозефа Францевича отменный, у его цветов и люди-то останавливаются чаще. Из разных ведер подберут по цветку, оценивающим взглядом окинут букет и, довольные, отходят.

У Леокадии Куницкой, приехавшей на базар из деревни Краучунай из-под Вильнюса, наряду с «вербами» обычного размера припасены для любителей двухметровые Гулливеры с диаметром «свечи» сантиметров двадцать. «Верба» кажется свернутой в тугой рулон клумбой, на которой по серебристому фону мха выложены красно-желто-фиолетовые цветочные ромбы.

...Впервые эти необычные букеты я увидел в Москве, в квартире знакомого художника. Он-то мне и рассказал про ежегодный весенний праздник цветов — Казюкас. Так называют литовцы день Казимира, который приходится на четвертое марта.

Праздник Казимира возник не на пустом месте, он сменил, а точнее, слился с гораздо более древним празднеством литовцев, знаменовавшим приход весны, начало сельскохозяйственных работ, первый выгон скота. И сейчас этот праздник знаменует начало весны — события радостного и значительного для каждого человека.

Праздник Казюкас всегда сопровождался большой ярмаркой крестьянского инвентаря и деревянных бытовых изделий. Так же добротны и ладны, как и в прошлом, привезенные на сегодняшнюю ярмарку грабли, вилы, бочки, деревянные ложки. Даже на светлом фоне соломы, устилающей телегу, на которой столяр привез на ярмарку свой товар, рукояти и зубья грабель выделяются яркой белизной... Вокруг столяра собрались не только покупатели, но и просто любопытные, которым не терпится потрогать эту суковатую, свежеструганую, пахучую белизну, повертеть в руках отливающий золотом бочонок, гнутые бока которого кажутся выточенными из одного куска дерева, настолько точно и плотно пригнаны доски. Обычно сдержанные на эмоции литовцы не скрывают восторга при виде выточенной на токарном станке прялки с ножной педалью.

И все же главное на ярмарке — «вербы». Лишь в XIX веке обычай украшать священное дерево жизни — можжевельник, дуб, вербу — разноцветными бумажками, кусочками материи, сухими цветами привел к появлению красочных «верб». В Вильнюсском музее истории и этнографии висит картина художника К. Русецкаса «Литовка с вербами», на ней изображен прототип сегодняшних роскошных букетов, а в витрине музея выставлены «вербы» прошлого века, которые, несмотря на свой почтенный возраст, выглядят так, будто их только что принесли с городского базара. Умело высушенные цветы могут стоять годами, не осыпаясь, напоминая о лесах и полях... Скромная ветка перетянутого красным лоскутом можжевельника постепенно превратилась в руках народных художников в букеты-гирлянды, от которых трудно оторвать взгляд.

...Море цветов, яркое солнце, улыбающиеся лица — общее действо незаметно втягивает тебя, включает в свой ход, настраивает на свой лад. Невозможно быть чужим на всеобщем празднике!

А. Сергеев

Фото автора Вильнюс, Литовская ССР

(обратно)

Холщовый мешок

Телефон зазвонил как раз в тот миг, когда Джо Бейкер сел в ванну. Он выругался и, разбрызгивая воду, помчался в развевающемся купальном халате к своей небольшой, убого обставленной комнате, которая находилась в самом конце коридора, и сорвал с этого треклятого аппарата трубку. У его уха колокольчиком зазвенел голос Дженни; раздражение как рукой сняло, но от дурного предчувствия дважды сильно стукнуло сердце.

— Что-нибудь случилось?

— Да ничего особенного.— В голосе Дженни слышалась искренняя теплота.— Просто придется задержаться на работе, вот и все. На час или чуть дольше — пока не знаю. Френки вбил в голову, что именно сегодня вечером необходимо закончить инвентаризацию.

— Тогда, значит, в девять? Я тебя там встречу.

— Идет. К этому времени мы должны все закончить, да и я проголодаюсь.

— Вот и гульнем — сегодня нам сам черт не помеха.

Когда он повесил трубку, в ушах еще две-три секунды звучал смех Дженни. Прищурившись, Джо с неприязнью оглядел свою комнату. Надо как-то убить этот лишний час...

Из окна был виден весь город. Какое-то время Джо разглядывал его, потом отвернулся и позволил мыслям уплыть в недалекое прошлое, восстанавливая в памяти первое впечатление от городка, которое сложилось в тот день, когда шесть недель назад он на ходу соскочил здесь с товарного поезда.

«Паршивый, замусоренный городишко, — сразу подумал он. — Годится только на то, чтобы разок переночевать, а поутру топать дальше. Да и приезжих здесь наверняка недолюбливают». Это был обычный ход его мыслей: как правило, он думал почти одно и то же, когда попадал в какой-нибудь городок Среднего Запада с его пыльными улицами и грязными каркасными домами. Даже закусочная, где Джо, сев за столик, принялся расшифровывать отпечатанное на гектографе меню, едва ли отличалась от подобных заведений в других, похожих на этот городках. И именно тогда, выйдя из-за прилавка, к нему подошла девушка. Он поднял глаза и увидел Дженни.

Джо коротко рассмеялся и вытащил из ящика комода чистое белье. Накрахмаленная рубашка всегда была для него орудием пытки, но он мужественно натянул ее, улыбаясь своему отражению в зеркале. Сколько же событий произошло за эти шесть коротких недель! Как быстро изменилось его представление о маленьких городках, о людях, вообще обо всем. За всю свою жизнь он ни одной женщине не предложил выйти за него замуж. А этим вечером он сделает Дженни предложение.

Но при мысли о женитьбе им овладело какое-то странное чувство.

Взгляд Джо упал на небольшой синий холщовый мешок, лежавший на полу в углу комнаты.

Джо подмигнул мешку. А мешок — ему. Джо нервно рассмеялся и поддал мешок ногой. Тот скользнул по полу.

— Прощай, мешок,— весело сказал Джо.— Больше ты мне не понадобишься. Мы завязали со скитаниями.

Джо встретил Дженни, когда она выходила из ресторанчика Френки. Для девушки, которая весь вечер занималась инвентаризацией, она выглядела на удивление цветущей и свежей. Дженни принадлежала к тому редкому типу женщин, которые, как кажется со стороны, обладают неисчерпаемым запасом энергии и от усталости лишь хорошеют. Она была стройная, темноволосая, с большими серыми глазами на худеньком, изящно очерченном лице. Завернув за угол, они направились к ее старенькой двухместной машине.

Джо легко скользнул за руль.

— Пообедаем в «Ложке»? — спросила Дженни.

— В «Ложке»? Ну нет, только не сегодня. В этот вечер, детка, все должно быть на высшем уровне. — Он наклонился и поцеловал ее в нос.— Знаешь тот ресторан на мысу у излучины реки? Там сулят бифштексы толщиной в дюйм и танцы на веранде. Сегодня у нас с тобой праздник.

— Но это жутко дорогой ресторан!

— А мы вот будем там есть, пить и веселиться.

В ее серых глазах промелькнуло беспокойство.

— Ты не... не собрался ли снова в дорогу, Джо?

Он улыбнулся.

— О нет. Этим и не пахнет. Напротив, я подумываю о том, не пора ли мне завязать с бродяжничеством.

Лицо ее прояснилось.

— Тогда у нас и в самом деле есть что отпраздновать.

Когда они приехали в ресторан, в зале было уже полно посетителей, однако официант нашел для них столик на двоих с видом на реку.

Как же много он потерял за все эти годы странствий, кочуя из одного городка в другой, всегда неудовлетворенный, всегда готовый сорваться с места и брести дальше. Он ждал много-много лет и теперь почувствовал, что это бесконечно долгое ожидание полностью себя оправдало.

— У меня есть тайна, Дженни, — прошептал он.

— Только мне ее не рассказывай,— тоже шепотом попросила она.

— Почему?

— Потому что тогда это перестанет быть тайной, разве нет?

— Но есть ведь тайны, которые лучше знать двоим, для одного от таких тайн мало проку.— Его губы приблизились к ее уху.— Я люблю тебя, Дженни. Ты это знаешь?

Она кивнула.

— И я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Ему показалось, что ее руки на мгновение напряглись, и, когда она подняла лицо, в глазах были настороженность и тревога.

— Ты в этом уверен? — спросила она.

— Как ты думаешь, стал бы я просить выйти за меня замуж, не обмозговав все, что с этим связано?

В его голосе послышалась какая-то растерянность, и он нахмурился. Внутри его точно свело холодом, он ощутил странную боль, какой никогда раньше не испытывал.

— Не спорю, я долго шатался по свету, но ведь приходит время, когда человек устает кочевать с места на место в поисках работы. Рано или поздно он встречает такую девушку, как ты, и все его скитания начинают казаться ему глупейшей затеей.— Он говорил, то и дело запинаясь: нужные слова почему-то словно застревали в горле, а холод в груди усилился.— Видишь ли, Дженни, жизнь у бродяги суровая, на дороге не встретишь ни дружбы, ни доброго отношения, ни радости. Кому она нужна, такая жизнь? Почему мне вдруг захочется начать ее сызнова?

Джо умолк, осознав, что говорит все громче и громче. Он испуганно взглянул на Дженни.

Она сидела, не отрывая взгляда от клетчатой скатерти. Но немного погодя посмотрела ему прямо в глаза.

— Я хочу, Джо, чтобы ты мне кое-что сказал,— ровным голосом произнесла она.— Я хочу, чтобы ты сказал... сколько тебе лет.

Джо изумленно уставился на нее и медленно опустил на стол свой стакан. В голове точно рассыпалась барабанная дробь — возник непереносимый оглушающий звук, от которого его пронял озноб.

— Ну мне... этак около тридцати,— неуверенно протянул он, наморщив лоб.— Или побольше — года тридцать два. — Он растерянно взглянул на нее. — Что-то вроде этого, точно не знаю.

— А разве ты не можешь вспомнить, Джо? — Она глядела на него в упор, широко раскрыв глаза.

— Ясное дело, могу! Вот в феврале у меня был день рождения.— Барабанная дробь в ушах зазвучала громче.— Хотя нет, это был день рождения Пита Хоуэра. Мы с ним подрабатывали в порту. Чудной парень этот Пит. Он...

— Джо, прошу тебя!

У него по спине забегали мурашки. Он почувствовал себя так, словно, оглянувшись через плечо, вдруг увидел, что позади разверзлась глубокая пропасть.

— Дженни, я не могу ничего вспомнить!

— О Джо, подумай еще! Это очень важно! — Голос девушки дрожал, казалось, она вот-вот заплачет.— Думай, Джо. Мысленно вернись туда, откуда ты приехал в наш город, а потом постарайся вспомнить, где был до этого. Вот... вот возьми листок бумаги и все запиши.

Он с тупой покорностью достал карандаш. Барабанная дробь, от которой раскалывалась голова, постепенно начала уступать место воспоминаниям о каких-то совершенно неправдоподобных событиях.

— Я... я полтора месяца назад приехал сюда из Фарго,— запинаясь, проговорил он.— Вскочил на ходу в товарный вагон: ввязался на станции в драку с полицейским — хотели зацапать меня за бродяжничество, пришлось уносить ноги. А перед Фарго какое-то время жил в Бейтауне.

— Долго ли?

— Месяца два. Я пробирался на Восток, а в Бейтауне решил на короткий срок наняться в докеры.

— А где ты был до Бейтауна?

— В Санта-Монике. Работал водителем такси. Хозяин заставлял гонять с утра до ночи. Чуть не погиб. Это отбило у меня охоту оставаться на Западном побережье. Туда же я попал из Сан-Диего, куда приплыл на грузовом судне, которое шло через Панамский канал из Веракруса. А перед этим была война.

И тут страшная мысль пронзила мозг Джо Бейкера. Чей-то голос злобно прокричал ему в уши: «А какая война, Джо? Какая война? Их столько было...»

Внезапно с ужасающей быстротой он все вспомнил. Его сознание прояснилось, очистившись от вязкого тумана. Катушка памяти завертелась, унося его все дальше и дальше назад, в прошлое, и лицо его стало белым как мел.

Высадка на побережье Франции и бегство в Арденнах...

А до этого — работа на лесозаготовках в Канаде...

Еще раньше — долгие годы депрессии, проведенные им в притонах с такими, как он, безработными... И работа, которую он потерял, когда обанкротился его хозяин... И стычка с бостонскими полицейскими. А до этого — утомительный перегон скота через Вайоминг, Колорадо и Оклахому. Сколько он длился? Года четыре? Должно быть, не меньше, если учесть, что он надолго застрял в Денвере...

Точно наяву Джо увидел рядом с собой синий холщовый мешок, опять ощутил то особое волнение, которое испытывал, когда набивал его до отказа, готовый вновь сорваться с места и отправиться невесть куда...

Вдруг он поспешно схватил листок бумаги и карандаш и начал быстро записывать названия мест, где побывал, расстояния между ними, даты, и, по мере того как рос этот список, грудь его все крепче сжимали невидимые тиски.

Блуждание после демобилизации по Европе в начале нового столетия...

Крики и гиканье не знавших пощады кавалеристов, которые атаковали испанцев на Кубе...

Жгучая злоба канзасских фермеров, когда через штат проводили железнодорожные линии...

Грохот артиллерийских залпов, резкие щелчки винтовочных выстрелов у Чикамоги...

Все это он вспомнил. Все.

Джо Бейкер откинулся на спинку стула, у него дрожали руки. Поверить в это невозможно, но ведь именно так оно и было. Просто-напросто он раньше никогда об этом не задумывался. Он перебирался из города в город, одну работу менял на другую, пускался в путь, ненадолго где-нибудь останавливался, потом снова куда-то шел или ехал. Он никогда не думал о прошлом, потому что в прошлом у него было полным-полно горя и одиночества, а это не очень-то располагает к воспоминаниям. Ему ни разу не пришло в голову перестать метаться по свету, поселиться где-нибудь надолго да заодно прикинуть, давно ли он так скитается.

А скитался он уже сто пятьдесят лет.

Джо взглянул на испуганное лицо девушки.

— Ты ведь знала... каким-то образом ты догадалась, что со мной не все ладно...

Она кивнула.

— А мое лицо! — вскричал он.— Мое тело! Разве это возможно? Почему я не дряхлый, усохший старик, почему вообще до сих пор не умер?

— Не знаю.

— Но ведь такого не бывает!

Дженни слегка покачала головой.

— За этим кроется кое-что поважнее.

— Объясни.

— Что именно заставляет тебя бродяжничать?

— Клянусь, этого я не знаю.

— Но ты не мог не заметить, сколько прошло времени! — взорвалась она.

Джо отрицательно потряс головой.

— Я ни разу об этом не задумался. Да и к чему? У меня никогда не было ни друзей, ни семьи, никого, кто был бы мне дорог. Для меня ничего не значило ни время суток, ни день недели, ни число. Меня интересовало только, зима на дворе или лето, жарко или холодно, сыт я или голоден. Дженни, неужели это так важно? Ведь я люблю тебя, я хочу покончить со скитаниями, хочу на тебе жениться.

Потом они пошли танцевать, и она едва сдерживала слезы, прижимаясь к нему, точно потерявший родителей ребенок.

— Завтра, Джо... Завтра мы сможем получить нужные документы. О Джо, не покидай меня. Мне так страшно...

— Да будет тебе. Успокойся.

— Но я не могу побороть этот страх. Боюсь, что завтра...

Он прижал палец к ее губам.

— Завтра мы получим лицензию. И тут же поженимся. Никогда раньше у меня и в мыслях не было распрощаться со своей бродячей жизнью. А сейчас хочу этого больше всего на свете. И я это сделаю.

На обратном пути в город оба не проронили ни слова.

Когда Джо вернулся к себе, была уже глубокая ночь. Он боялся своей комнаты, боялся одиночества. О если б они могли немедленно заняться делами, если б им было куда пойти прямо сейчас, пока он чувствовал, что в состоянии совершить этот шаг! Но до завтрашнего дня ничего не предпримешь, и им овладел холодящий душу страх. Он вошел в комнату, быстро включил свет, и сердце сжалось.

Его взгляд упал на синий холщовый мешок.

Мешок был старый, потертый и очень пыльный. Пыль великого множества бесконечно длинных дорог, пересекавших великое множество стран, въелась в волокна ткани, и он казался живым существом, обладавшим своей собственной, ни от кого не зависящей силой, которая таилась в глубине его складок и кожаной отделке. На самом же деле это был самый обыкновенный старомодный дорожный мешок; за долгие годы странствий Джо привязался к этому мешку и испытывал к нему необъяснимую нежность. Мешок с давних пор надежно связывал с окружающим миром, по которому он бродил, точно привидение. Храня его жалкие пожитки, мешок всегда был рядом, как верный сильный друг.

В мозг ураганным ветром ворвались воспоминания, и зов дороги, и долгие темные ночи под искрящимся звездным одеялом. И вот теперь Джо предстоит с ходу остановиться; он выбросит мешок, завяжет с бродяжничеством, сойдет с дороги, поселится в каком-нибудь доме, будет ежедневно таскаться на работу в каменоломню, что неподалеку от города... А остановись он, ему уже никогда больше не странствовать.

Холод в груди усилился. Джо раздраженно отшвырнул мешок ногой в другой конец комнаты. Что за чертовщина лезет в голову! Он же ненавидит эти скитания по дорогам. Никогда не вернется к той жизни, тем более что сейчас рядом такая девушка, как Дженни, с которой он навсегда позабудет об одиночестве.

Холод в груди сменился паническим страхом. Дрожа всем телом, Джо пересел на кровать. Он теперь боролся с самим собой, а тем временем чей-то голос шептал ему на ухо:

«Ты должен уйти, Джо, ты не сможешь покончить с бродяжничеством никогда, никогда, никогда... Так беги же немедленно, а то она будет страдать еще больше!»

Он вцепился в боковину кровати с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Но почему — не сможет? Джо напряг память, пытаясь мысленно заглянуть в далекое прошлое, пытаясь вспомнить, как все это началось. Ему вдруг показалось, что некая сила толкает, тащит к холщовому мешку, заставляет поскорей запихнуть в него вещи, схватить и броситься бежать что было мочи назад, на дорогу. Но он ведь не хочет уходить отсюда. Он хочет жениться, обзавестись семьей, домом.

Джо схватился за мешок. Его рука стиснула лямку, и ему показалось, будто мешок куда-то тянет его. Он вскрикнул и бросил мешок на пол. Не помня себя сорвал с рычага трубку, набрал номер Дженни и услышал ее сонный голос.

— Дженни, помоги мне,— прохрипел он.— Умоляю, приезжай немедленно. Я не в силах с собой справиться.

Вопреки здравому смыслу он чувствовал, как нечто неведомое навязывает свою волю, нечто, обосновавшееся в самой глубине его существа. Скрипя зубами, он сидел на краю кровати, а тот голос орал ему в уши все громче и громче:

«Что бы ни случилось, Джо, ты навсегда останешься бродягой и у тебя никогда больше не будет своего дома. Никогда, никогда, никогда!»

Когда она приехала, в комнате уже никого не было. Дженни с трудом подавила слезы, прикрыла дверь и обессиленно прислонилась к стене. Опоздала!

Ее взгляд упал на лежащий на полу белый листок бумаги. Дрожащей рукой она подняла его и сразу же узнала. Коротко вскрикнув, сунула листок в карман и бегом бросилась вниз по лестнице.

На улице было темно и пустынно. Напротив, через дорогу, тускло светился фонарь, а другой, где-то на окраине городка, маячил во мраке, как зловещий желтый гнойник. Дробно стуча каблуками по сухому асфальту, Дженни побежала быстрей и вскоре оказалась у стоявшего в конце улицы освещенного здания.

Сонный кассир недоверчиво взглянул на нее и заморгал глазами.

— Здесь был... здесь был недавно молодой мужчина?

Кассир кивнул:

— Взял билет до Чикаго. Автобус сейчас отправится.

Дженни швырнула деньги в окошко кассы, выхватила у кассира маленький белый билетик и мгновение спустя уже бежала по узкому проходу к большому автобусу, на борту которого было написано: «Чикаго». Спотыкаясь о ступеньки, она поднялась в салон и увидела Джо.

Бледный как смерть, он сидел с закрытыми глазами на одном из задних сидений. Руки его сжимали синий холщовый мешок, тело сотрясала дрожь. Она медленно прошла в конец салона и рухнула рядом с ним на соседнее сиденье.

— О Джо, Джо...

— Дженни, прости меня, я не в состоянии преодолеть это.

— Знаю, Джо.

Он пристально посмотрел на нее, глаза его расширились. Она качнула головой и взяла в ладони его тяжелую руку. Тут он увидел билет.

— Дженни.

— Ш-шш... Не надо об этом.

— Ты не понимаешь, на что идешь! Родная моя, у нас ведь никогда не будет своего дома. Никогда! Как бы мы с тобой ни старались. Подумай о дорогах без конца и без края, без своего угла, о вечных скитаниях в поисках работы.

Слегка кивнув, она улыбнулась:

— Зато теперь ты не будешь так одинок.

— Дженни, ты этого не выдержишь!

— Выдержу,— сказала она и спокойно опустила голову на его плечо.

Алан И. Нурс, американский писатель Перевела с английского Светлана Василевская

(обратно)

Ваш пульс, солнце!

Понять закономерности в капризах погоды и магнитных бурь, уловить метаморфозы океанических течений и ледников, прогнозировать урожаи и энергетические ресурсы — всюду при решении подобных проблем оказывается, что нам нужно знать о Солнце много больше, чем это пока накоплено поколениями ученых.

На диск дневного светила телескоп астрономов был направлен 373 года назад, но загадок за это время не уменьшилось. Сейчас уточняется его химический состав и спектр излучений, строятся модели эволюции и баланса активности, и поэтому не случайно, что на диск этой звезды направлены не только обычные оптические приборы, но и новейшие радиотелескопы. Эти детища зрелой инженерной мысли открывают колоссальные возможности для фундаментальных и прикладных исследований.

У берегов тихой Голубой бухты, что близ Симеиза, расположился 22-метровый радиотелескоп Крымской астрофизической обсерватории АН СССР. В своем классе это крупнейший в Европе инструмент, так сказать, всепогодный прибор наблюдений за дальним космосом. Он должен исправно работать при сильном ветре с моря, большой влажности, июльской крымской жаре, осеннем дождике — при любых метеорологических капризах стабильно наблюдать точку на небе, выбранную учеными, и принимать из нее информацию — поток электромагнитных волн.

Вот уже несколько лет верой и правдой служит этот радиоприбор советским ученым, которые ведут наблюдение в миллиметровом и сантиметровом диапазонах волн за старыми звездами, а также за районами, где формируются новые светила. Проводятся и совместные работы с астрономами Финляндии, США, Швеции, ФРГ, Австралии и других стран. Изучаются тонкие структуры компактных источников радиоизлучений — квазаров, внегалактических пульсирующих радиоисточников. Исследуется и Солнце.

Недавно советскими астрофизиками был сделан еще один важный шаг на пути к разгадке тайн строения нашего дневного светила. Академик А. Б. Северный открыл, что фотосфера Солнца пульсирует с периодом 160 минут. Позднее этот факт глобального периодического «пульса Солнца» был подтвержден специалистами США, Австралии, ФРГ и других стран, где проводилось сканирование диска светила по советской методике.

Советские астрофизики первыми убедились, что ничего случайного в этом явлении нет. Следует особо подчеркнуть, что А. Б. Северный выбрал для исследований точки на диске Солнца, расположенные достаточно далеко от его основных и хорошо известных активных зон, например группы пятен. Исследователь доказал, что глобальные пульсации происходят в масштабах порядка радиуса Солнца. Словом, эксперимент был объективным. Выводы сложились после многолетних наблюдений. Академик А. Б. Северный предлагает свое объяснение регулярности солнечных пульсаций, соответствующих изменениям яркостной температуры и магнитного поля. Он связывает их с процессами перемешивания материи внутри нашей звезды. В солнечном ядре, где бушуют термоядерные процессы, расходуется огромное количество топлива — водорода. Именно приток этого газа и гелия-3 от внешних слоев светила в его «реактор» и вызывает пульсации всей массы раскаленного газового шара. Как и человеческое сердце, Солнце то сжимается, то расширяется.

Гипотеза о том, что вещество внутри светила перемешивается, высказывалась и раньше, до открытия регулярных пульсаций радиоизлучений. Теперь же радиоастрономические наблюдения и обработка их данных на ЭВМ подтверждают истинность предварительных умозаключений, переводят их в логическую цифровую форму.

Возникающие в нашей звезде гигантские волны материи отражаются от его поверхности и уходят в глубину. Такой клубок «сердечных мышц» и поддерживает пульс, ритм которого уловлен в Крыму.

Г. Малиничев

(обратно)

Вершина

Вот она — вершина! Владимир Пучков и Юрий Голодов в минуту своего высшего альпинистского достижения. Двое из одиннадцати советских восходителей, покоривших Эверест. Фото Валерия Хомутова.

Связисты-верхолазы

Пролетаем над высокими вершинами. Кто-то узнает Эверест. Наконец садимся в Катманду, спускаемся по трапу на непальскую землю. У выхода из здания аэропорта нас встречают Евгений Игоревич Тамм, руководитель экспедиции, Борис Тимофеевич Романов, тренер экспедиции, и Юрий Кононов, переводчик и радист по совместительству. Узнаём последние новости: передовая группа, достигнув селения Лукла, без задержек отправилась дальше. Основной караван уже формируется и пойдет до базового лагеря пешком — это около двух недель пути.

Вечером у нас важное событие. В Доме советской культуры мы встречаемся с первовосходителем на Эверест Эдмундом Хиллари.

...В комнату входит высокий, несколько сутуловатый, пожилой, но еще очень крепкий мужчина. Трудно узнать в этом человеке знакомого нам по фотографиям худощавого альпиниста, каким он был в 1953 году. Завязывается беседа. Хиллари высоко оценивает мастерство советских альпинистов, говорит, что всегда внимательно следит за нашими достижениями. На вопрос, чем объяснить неудачи, постигшие альпинистов мирового класса на штурме высочайшей точки Земли в прошлом году, он отвечает, что Эверест всегда остается Эверестом и ни одна, даже самая сильная команда не имеет стопроцентные шансы на успех.

— Перед плохой погодой может отступить любая безупречно подготовленная экспедиция. Так было не раз,— предупреждает Хиллари.— Помните об этом...

Накануне отлета в Луклу мне и Сергею Чепчеву поручили развернуть радиостанцию в помещении министерства туризма Непала, откуда будет осуществляться постоянная связь с базовым лагерем, расположенным в 300 километрах от столицы. До прибытия Валерия Хомутова — связиста по специальности — нужно установить антенну и обучить местных радистов правилам пользования.

Министерство туризма Непала — трехэтажное здание из красного кирпича с плоской крышей. Чтобы поставить антенну, надобно как можно выше закрепить два длинных — метров по пятнадцать — провода, растянутых в одну линию строго перпендикулярно направлению на Эверест. После осмотра здания мы поняли, что единственный путь на крышу лежит через окна третьего этажа. Здесь очень пригодились наши альпинистские навыки.

На глазах у изумленной публики быстро вскарабкались на крышу, растянули и закрепили провод и таким же образом вернулись обратно. Включили рацию, настроили. Правда, после нашего отлета в Луклу Валерий Хомутов все равно лазил на крышу министерства туризма и натягивал антенну по-своему.

Караван уходит в горы

...Покидаем Катманду рано утром в маленьком пятнадцатиместном моноплане. Нас летит одиннадцать человек — четыре места заняты рюкзаками Сорок пять минут лета над горными ущельями и хребтами, и мы приближаемся к широкой террасе, на которой расположено селение Лукла. Самолет сразу идет на посадку. Кажется, еще секунда — и мы врежемся в склон. Но колеса ударяются о посадочную полосу, и, пробежав вверх по склону метров сто, моноплан замирает перед каменной стенкой, сооруженной в конце летного поля. По традиции, принятой в Непале, аплодируем искусству пилота. Летчик невозмутимо кивает, и мы покидаем самолет.

Нас встречают Эдуард Мысловский и Николай Черный. Старший тренер экспедиции Анатолий Георгиевич Овчинников, Владимир Шопин, Владимир Балыбердин и непальский офицер связи несколько дней назад ушли к подножию Эвереста. Вся наша группа размещается в двух комнатах одноэтажного дома с громким названием «Отель».

На следующий день прибыл наш багаж. Теперь надо готовить грузы к отправке. Для этого слишком тяжелые тюки следует облегчить, а прочие догрузить так, чтобы вес каждого составил тридцать килограммов. Все это имущество носильщики понесут —останавливаясь через каждые полчаса на пять минут — до Намче-Базара, где мы наймем новую партию носильщиков, а те уже доставят наши тюки до самого базового лагеря. На весь путь уйдет около недели. По условиям трудового соглашения, носильщик за один день работы получает 24 рупии или чуть больше — такса несколько колеблется. Здесь действуют жесткие экономические рычаги, которые заставляют людей брать — иногда через силу — три ноши на двоих или две на одного. Для местного населения транспортировка грузов — единственная возможность заработать. Женщины носят тяжести наравне с мужчинами. Конечно, широко применяются яки: эти выносливые животные без видимого напряжения несут по два вьюка. Впрочем, хозяин яка тоже обычно несет груз.

У нас в экспедиции сирдаром — бригадиром носильщиков — работает Пемба Норбу. Мы слышали о нем как об опытном специалисте. Советская гималайская экспедиция — двадцать пятая на его счету. Должность сирдара очень почетная, но непростая: нужно знать и уметь учитывать настроения носильщиков. В базовом лагере сирдар обязан руководить шерпами — высотными носильщиками, а уж здесь необходим непререкаемый авторитет.

Караван трогается в путь. Мы берем рюкзаки с личными вещами и по широкой тропе — мимо «отелей» и «хижин» — идем вперед, туда, где нас ожидает самая высокая вершина в мире.

Видим Эверест

Каждый день перехода дарует новые впечатления. В горы пришла весна. Правда, старожилы говорят, что весна поздняя, но после февральских московских морозов нам кажется, что мы попали в лето. Встречаются распустившиеся крокусы. Уже готовы зацвести рододендроны.

Вступаем на территорию королевского заповедника «Сагарматха». Двигаемся вперед по тропе с крутыми подъемами и спусками. Носильщики часто останавливаются, ставят грузы на тропу и отдыхают. Мы не выдерживаем такого черепашьего темпа и быстро уходим вперед. После очень крутого и длинного подъема входим в большое селение Намче-Базар — в так называемую «столицу шерпов». Начиная с 1950 года через Намче-Базар проходят многочисленные экспедиции на Эверест, Лхоцзе и другие известные вершины, поэтому к туристам и альпинистам здесь давно привыкли.

Мы останавливаемся в доме нашего сирдара. Здесь живут его мать, братья и многочисленная родня. Дом построен добротно. Как все здания в округе, он сложен из природного камня, рамы застеклены, во дворе поленницы дров. Рядом с домом площадка, на которой можно установить несколько палаток. В большой комнате на втором этаже длинный обеденный стол, по сторонам его столь же длинные и широкие скамьи, служащие днем сиденьями, а ночью постелями. Вдоль стены протянулись деревянные полки, заставленные домашней утварью — медными котлами, кастрюлями, здесь же и скороварки — свидетельство пришедшей в горы цивилизации. Посуда в шерпских домах всегда выставлена напоказ и служит признаком достатка в доме. В углу у окна на специальной полке призы, почетные грамоты, фотографии: свидетельство альпинистских заслуг нашего сирдара. Резвый парнишка, племянник, приносит сладкий чай с молоком — традиционный шерпский напиток.

После ужина устраиваемся на ночлег. Ставим на площадке кемпинги, расстилаем коврики из полиуретана, укладываем пуховые спальные мешки.

К вечеру резко ухудшилась погода, похолодало, начался сильный снегопад. Под шуршание снега спим очень крепко...

Проходит еще день, и мы снимаем кемпинги: прибыла новая смена носильщиков и наши ребята во главе с Евгением Игоревичем Таммом. Они вышли из Луклы на день позже нас. Носильщики навьючили яков, взвалили свои ноши и, увязая в грязи и мокром снеге, двинулись в путь. Мы переваливаем через хребет и выходим на широкую сухую тропу. Где-то позади идет последний караван, который сопровождают Ерванд Ильинский, Леонид Трощиненкс и Сергей Ефимов. Нам уже сообщили что караван прошел через Луклу. Трудно понять, как это происходит, но все новости распространяются по тропе со скоростью, которой может позавидовать современная почта...

К вечеру погода прояснилась, и мы увидели верхушку Эвереста, огражденного массивом Нупцзе.

Столбы над ледником

Ночью подморозило и вызвездило — признак хорошей погоды. Рано утром вступаем в рощу реликтового рододендрона. По сравнению с нашим кавказским кустарником здешние рододендроны — гигантские деревья. Они усыпаны нераспустившимися бутонами — зацветут во всю силу только в мае, когда мы будем возвращаться. Встречаются хвойные деревья. Есть и береза, хотя догадаться, что это именно береза, очень трудно — чистая, гладкая береста имеет коричневый оттенок.

Издалека кажется, что лес окутан зеленой дымкой. Подойдя ближе, вижу, 4то с ветвей деревьев свисают лохмы какого-то мха или лишайника, похожие на густую паутину.

Мы набираем высоту, приближаясь к последнему перед базовым лагерем селению Периче. В селении останавливаемся в очередном «отеле» — одноэтажном каменном строении под шиферной крышей. Вечером неожиданно появляется наш сирдар. Он пришел из базового лагеря, принес записку от Овчинникова и в большой коробке из-под фотопленки — штук двадцать солнцезащитных очков для наших носильщиков. У большинства шерпов нет свои> очков, и они очень страдают от конъюнктивита. Наверху тропа переходит на ледник, а при теперешней погоде все кругом засыпано ослепительным свежим снегом. Нам приходилось наблюдать, как носильщики, пройдя этот тяжелый участок без очков, часами сидят, закрыв глаза и уткнувшись лицом в склон,— так они лечатся от снежной слепоты.

Утром солнечная погода, но дует сильный встречный ветер. После двух крутых подъемов впервые открывается вид на русло ледника Кхумбу. Здесь, на площадке, открытой всем ветрам, находится мемориальное кладбище, или, точнее, хранилище душ шерпов, погибших при восхождении на Эверест. Тела этих людей сожжены — по индуистской традиции, а в честь каждого поставлен небольшой каменный столб. Мы насчитали 11 столбов. Конечно, число шерпов, погибших на Эвересте, значительно больше, но ведь здесь установлены памятники только тем, тела которых удалось найти. Мы отдаем дань памяти жертвам Эвереста.

К вечеру нас догоняет группа, которая делала дневку в буддийском монастыре Тьянгбоче, расположенном на высоте 3800 метров над уровнем моря.

Подъем в шесть утра. Завтракаем и по готовности выходим вслед за носильщиками, которые встали раньше нас. Поражает, с какой стойкостью переносят они любые невзгоды и трудности. Все одеты очень скромно, некоторые идут босиком. Денег для оплаты ночлега под крышей у них нет, поэтому спят на открытом воздухе, укрывшись от ветра за большими камнями. Единственное средство, защищающее от холода,— костер. Дрова носильщики всегда тащат с собой. Но, несмотря на все лишения, шерпы веселы и жизнерадостны. Им достаточно немного согреться у костра, как раздается пение, начинаются пляски.

Поднимаемся на морену ледника Кхумбу. Теперь до базового лагеря остается два часа ходу. Проходим мимо последнего «отеля» под названием «Горак-Шеп» и вступаем на ледник. Высота 5000 метров дает о себе знать. Появляются знакомые признаки кислородной недостаточности , которые наиболее остро ощущаешь, попадая в начале сезона на большую высоту. Через неделю-полторы эти ощущения перестанут беспокоить и станут незаметными даже на значительных высотах.

Впереди вырастает ледопад — огромное, высотой 700 метров, хаотическое нагромождение ледяных глыб. У подножия его цветастые палатки. Пришли...

Вверх-вниз, вверх-вниз...

24 марта. У нас первый выход наверх. Два дня в базовом лагере мы занимались подготовкой и подгонкой снаряжения. Установили две высокие мачты для антенны и для флагов СССР и Непала. Разбили десятка полтора кемпингов, рассчитанных на двух человек. В лагере стоят три большие шатровые палатки. Одна — столовая и кают-компания, вторая — продуктовый склад, третья — склад снаряжения. Кухню строили все вместе. Для начала сложили каменные стены, благо строительный материал в достатке. Выровняли площадку четыре на шесть метров и окружили ее овальной в плане стенкой высотой метра полтора. Шатер сшили из длинных разноцветных капроновых полотнищ. Получилось очень удобное, надежное, просторное и красивое сооружение. Внутри выложили из плоских камней два стола: один для трех газовых двухконфорочных плит, другой, в центре,— для кухонной работы.

Вчера состоялось торжественное поднятие флагов, а сегодня в шесть тридцать выходим на ледопад. Погода пасмурная. Несем с собой лестницы, флажки для разметки маршрута, фирновые страховочные колья, веревки, ледовые крючья. Путь, по которому мы движемся, уже размечен, однако он нуждается в дополнительной обработке. Следует надежно закрепить лестницы, перекинутые через трещины, растянуть веревочные перила на наиболее опасных участках.

Подходим к верхнему участку, самому сложному. Перед нами отвесная, высотой 70 метров ледовая стена с поперечной трещиной. Сверху нависают многотонные глыбы льда, готовые сорваться в любой момент. Передовая группа закрепила здесь две сорокаметровые веревки и перекинула через трещину веревочную лестницу. Этот участок теперь не представляет особой трудности, но надо ведь учесть, что каждому работающему на стене придется проходить ледопад по нескольку раз и с тяжелыми грузами. Поэтому принимаем решение собрать из отдельных трехметровых секций две длинные лестницы и установить их в нижней и верхней частях стены. На эту операцию уходит около двух часов. Наконец вылезаем наверх и встречаемся с группой Славы Онищенко, которая делала сегодня заброску грузов на плато — на высоту 6100 метров. Они спускаются вниз. Узнаём, что Володя Шопин успел побывать в трещине, но все обошлось благополучно. Погода ухудшается, становится пасмурно и холодно, идет снег. Спускаемся вниз по обработанному пути. Скорее в базовый лагерь — обедать и отдыхать...

Через день выходим на более длительный срок — на три-четыре дня. Вчера выпал свежий снег. Путь угадываем только по маркировочным флажкам. Встречаем группу Мысловского и Овчинникова, которые спускаются в базовый лагерь на отдых. Они выполнили задачу по установке первого лагеря и идти сейчас наверх не советуют: там ураганный ветер, ночью едва не снесло палатку. Мы остаемся ночевать в промежуточном лагере.

Наутро погода улучшилась. Идем под склонами Нупцзе, обходя края трещин. Тропу занесло снегом. Приходится ее отыскивать, проверяя плотность снега лыжными палками. На тропе нога не проваливается, но стоит шагнуть в сторону — и ты уже по щиколотку, а то и по колено в снегу. Навстречу нам идут наши ребята алмаатинцы, руководимые Казбеком Валиевым. Вместе с ними несколько шерпов. Дорога до первого лагеря кажется бесконечной. Такой длинный переход на высоте 6400 метров, тем более в первый раз в этой экспедиции, дается с большим трудом. Наконец последний подъем — и мы у палаток лагеря. В глаза сразу бросается огромное количество мусора, оставшегося здесь от нескольких последних экспедиций. Весь сор постепенно запорашивается снегом и стекает вниз вместе с массами фирна. Еще больше мусора в базовом лагере. Загрязнение Эвереста становится угрожающим. Трудно вообразить, куда заведет это бесконтрольное засорение величественных и столь популярных у альпинистов Гималаев.

Перед нашей группой поставлена важная и ответственная задача — выбрать оптимальный вариант начала маршрута и приступить к обработке стены. Каждый раз выход на новую стену переживаешь заново. Под ее пристальным «взглядом» легко потерять присутствие духа и уверенность в себе. Выбираем вариант подъема, и вот раздается стук молотка — забит первый крюк в стену Эвереста. Стена на некоторое время становится нашим домом — не очень-то уютным и приветливым, но домом...

Отдыхаем в базовом лагере три дня. Жизнь экспедиции упорядочилась и входит в нормальное русло. По строгому расписанию работает столовая. Есть даже гелиобаня, в которой можно нагреть воду, помыться и постирать белье. У каждой спортивной группы расписан план выходов на месяц вперед. Шерпы тоже включились в работу. Они сейчас «обеспечивают тылы» — заносят снаряжение, продукты и кислородные баллоны сначала в промежуточный лагерь, а потом в лагерь № 1. Уже стоит и лагерь № 2 — на высоте 7200 метров, а группа Валиева начала обработку стены выше его.

Выступаем из базового лагеря, на этот раз на пять дней. Проходим ледопад по уже знакомому маршруту. Путь до первого лагеря проделываем раза в два быстрее, чем в первый выход,— сказывается акклиматизация и хороший отдых. В течение трех дней совершаем однообразную и тяжелую работу: утром максимально загружаем рюкзаки снаряжением и продуктами, заносим их во второй лагерь и к вечеру спускаемся в лагерь № 1. Вверх-вниз, вверх-вниз... И снова — на отдых в базовый лагерь.

По связи сообщают, что заболел Слава Онищенко. Это сообщение настораживает: любая болезнь на высоте 7000 метров быстро прогрессирует. Состояние Онищенко внушает серьезные опасения, и группа спускается вниз, не выполнив задания.

На следующий день мы узнали, что состояние Онищенко неопасное, но на ледопаде при спуске потребуется помощь. После завтрака Тамм, Романов и Трощиненко выходят на подмогу. Через два часа за ними следом выходят Бершов и Туркевич. Вечером все спускаются в базовый лагерь. Славу

ведут под руки. За работу принимается наш доктор Свет Петрович Орловский. Через сутки состояние больного заметно улучшилось. Однако ясно, что на вершину он в ближайшее время — а может быть, и до конца экспедиции — не пойдет.

Настал кульминационный момент в работе экспедиции: преодоление почти вертикального участка от третьего до четвертого лагеря. Дальше будет проще, хотя высота, на которой придется работать, значительно больше предельных высот, достигнутых когда-либо советскими альпинистами. Правда, мы «поднимались» на эти высоты в барокамерах, и все выдержали испытание, однако ставить знак равенства между пребыванием в барокамере и выполнением тяжелой альпинистской работы на вершине никак нельзя...

С окружающих склонов часто сходят лавины. В один из дней я насчитал их целый десяток. Базовый лагерь расположен достаточно далеко от опасных склонов, и ни одна из лавин не дошла до палаток.

Сверху спустилась связка Мысловский—Балыбердин. Володя Балыбердин работал на высоте восьми километров без кислорода, пользовался маской только по ночам — для восстановления сил. Это рекорд, даже двойной рекорд, поскольку на такой высоте советские альпинисты не бывали и с кислородом. Теперь каждый день будет приносить нам новые командные и личные рекорды...

Нас постоянно беспокоят снегопады: состояние маршрута ухудшается. И — новое непредвиденное затруднение: наши помощники—шерпы отказываются идти выше второго лагеря. Там постепенно скапливается все снаряжение для третьего, четвертого и пятого лагерей, и второй лагерь напоминает сейчас склад под открытым небом. У меня на глазах, когда мы забрасывали грузы, один из шерпов, пройдя несколько веревок по стене, сбросил свою ношу с плеч, привалил к камню и ушел вниз. Как выяснилось, шерпы не привыкли работать в плохую погоду, а тем более на таком сложном маршруте, как наш. Лишь двое шерпов — Темпо и Самоду — поднялись выше второго лагеря, и только Наванч дошел до высоты 8000 метров.

Место для лагеря № 4 нашли на ажурном снежном гребне на высоте 8300 метров. Утром выходим наверх. Дорогу по ледопаду проходим быстро, хотя этот отрезок узнать после снегопада трудно. Считаем пройденные веревки — между вторым и третьим лагерями их более двадцати. Этот путь я прохожу впервые. В лагере № 3 две палатки, установленные под скальной стенкой. Площадки вырублены в снежном наддуве. Мы с Валерием Хомутовым и Ервандом Ильинским разместились в нижней палатке, в верхней — Юрий Голодов и Алексей Москальцов.

На следующий день первыми выходят Голодов и Москальцов, через час — мы с Хомутовым. На контрфорсе останавливаемся, чтобы провести сеанс связи с базовым лагерем, заодно перекусываем. На этот случай у нас в карманах по кусочку сырокопченой колбасы, черный сухарь, сухофрукты и фляга с питьем. Наверху виднеются синяя и красная точки — это Москальцов и Голодов проходят трудный участок. После преодоления пятиметровой стенки они скрываются за гребешком и больше не показываются.

Теперь наша очередь. Метр за метром ползем вверх. Идти очень трудно. Увеличиваю подачу кислорода до полутора литров в минуту. На вертикальных участках рюкзак особенно оттягивает плечи, но я по опыту знаю, что снимать его нужно как можно реже.

Вот пройдена крутая наклонная полка, вся утыканная каменными «перьями»,— одно неверное движение, и они срываются вниз. Наверху каменная пробка, которую нужно обходить, цепляясь за ажурные выступы, откидывая корпус в сторону от стены и потихоньку переваливаясь вбок. Наконец видна горизонтальная полка, по которой можно даже прогуляться, держась за выступы стены. Полка, правда, узкая — всего двадцать сантиметров...

Горизонтальный траверз, снова вертикальная стенка, вылезаю на острый гребень, переваливаюсь через него, впереди относительно простой двадцатиметровый «камин» — и новая стенка, на сей раз с нависающим козырьком. Отдыхаю несколько минут. Собираюсь с силами и пытаюсь вскарабкаться. Не тут-то было. Веревка маятником уходит в сторону, и меня резко откидывает вдоль стенки. Возвращаюсь в исходное положение и делаю вторую попытку. На этот раз удалось залезть на полочку. По заснеженным скалам подхожу под козырек, подтягиваюсь руками на веревке и только теперь выхожу наверх. Я у цели — на снежной подушке виднеется желто-синяя палатка четвертого лагеря.

Предстоит тяжелая работа. При помощи лавинной лопаты и ледорубов срубаем фирновый гребень. Получается хорошая площадка. Устанавливаем палатку, заносим туда вещи и начинаем спуск вниз. В третий лагерь спускаемся уже в темноте. Завтра Москальцов и Голодов сделают еще одну ходку в лагерь № 4, а послезавтра все вниз — на отдых в базовый лагерь.

Штурм

Незадолго до праздника 1 Мая пришло время дать всем группам полноценный отдых на траве. Впервые за время работы экспедиции на маршруте никого нет. Наша четверка быстро собирается, и мы почти бегом спускаемся вниз. Сойдя с ледника, сразу же чувствуем, как надоели нам холод, камни, лед и снег. С нежностью взираем на сиротливый зеленоватый лишайник, прилепившийся к камням. Спустившись ниже, любуемся редкими кустарниками можжевельника, зеленой травкой и наконец встречаем рододендроны и хвойные деревца.

...Горит костер, вокруг темные стволы, пахнет дымком, чуть-чуть накрапывает дождик, глубоко внизу равномерно и мощно гудит река. Рано утром просыпаюсь от карканья вороны — хозяйки здешних мест. Она словно специально будит нас, чтобы мы не пропустили самые чудесные утренние часы. Кругом щебечут птицы, глаза радуются, глядя на зеленые деревья. Днем светит солнце — можно загорать, если спрятаться от холодного ветра. За два дня отдыха мы избавляемся от кашля, который все время преследовал нас наверху. В базовый лагерь вернулись 30 апреля. Наверх уже ушла двойка Мысловский—Балыбердин и четверка Иванова. Вечером сообщений от Мысловского не поступало.

Празднуем 1 Мая. Утром устраиваем торжественную демонстрацию по территории базового лагеря с маркировочными флажками в руках. Днем — праздничный обед, вечером — праздничный ужин. Приподнятое настроение несколько омрачилось из-за сообщения Мысловского. Он упустил рюкзак с кислородом, маской, редуктором и веревками. Завтра группа Иванова принесет ему новый кислородный аппарат.

2 мая наверх ушла двойка Валиев — Хрищатый. Наша четверка тоже готовится к выходу. Получили неблагоприятный прогноз на первую декаду мая: погода и так нас не балует, а будет еще хуже.

3 мая Мысловский и Балыбердин отправляются из лагеря № 4 с грузом для установки последнего, пятого лагеря, а через день наверх выходит двойка Голодов—Москальцов. В базовом лагере уже выработалась церемония проводов группы на штурм. Накануне наш специалист по питанию Володя Воскобой-ников принимает заказ на завтрак. Запретов для уходящих нет, все их желания исполняются. Утром провожать ребят встает весь лагерь. В сложенной из камня молельне шерпы поджигают ветки какого-то кустарника, и по всему лагерю разносится благовоние...

Голодов и Москальцов ушли наверх. Часа через полтора внезапно заработала рация. Говорит Голодов: «При переходе трещины Леша Москальцов потерял равновесие и упал вниз. Очень сильно ушиб переносицу, травмировал ногу. Чувствует себя нормально. Если к нам поднимутся Хомутов и Пучков, то мы втроем его спустим...»

Быстро снаряжается спасотряд. Я выхожу вместе с Леней Трощиненко, а Валерий Хомутов поджидает доктора Орловского и будет подниматься вместе с ним. Часа через полтора подходим к месту происшествия. Москальцов лежит на снегу. Трогать Лешу не решаемся, надо ждать доктора. Через полчаса подходит Орловский. Осматривает Москальцова и делает заключение: «Сотрясение мозга, двигаться противопоказано, необходимо транспортировать». По связи просим прислать на помощь четверых с носилками, а сами спускаем пострадавшего на станковом рюкзаке. Нести одному тяжело, а вдвоем и тем более вчетвером нельзя: не позволяет крутой извилистый рельеф. Поэтому через каждые 20—30 метров меняемся. Наконец, пройдя самую изрезанную часть ледопада, выходим на более ровный участок. Снизу подходит спасотряд. Укладываем Лешу на носилки и, меняясь четверками, спускаемся.

В два часа дня двойка Мысловский—Балыбердин сообщила по рации, что достигла вершины Эвереста. В самый торжественный момент жизни нашей экспедиции мы спускаем пострадавшего. На вершине ему уже не быть. Леша это понимает, и глаза его полны слез...

С нетерпением ожидаем известия о спуске Мысловского и Балыбердина в пятый лагерь. Однако рация молчит. Мы все понимаем, как измотаны восходители. Перед тем как выйти на штурм, они три дня трудились на высоте 8300—8500 метров, причем Володя Балыбердин опять работал без кислорода. Надевал маску только по ночам.

Поздно вечером рация заговорила: Балыбердин сообщал, что состояние у обоих тяжелое, требуется срочная помощь. Все в базовом лагере, затаив дыхание, прислушиваются к еле слышному голосу Володи. Иванов в пятом лагере тоже приник к рации.

После короткого совещания Иванов передает на базу, что наверх выходят Бершов и Туркевич с запасом кислорода и горячим чаем. Ночью мы узнаём: эта двойка подошла к Мысловскому и Балыбердину и оказала им необходимую помощь. Разговор получает неожиданное продолжение. Бершов просит разрешения на штурм: «До вершины идти не более часа, светит луна, запаса кислорода хватит не только на подъем, но и на спуск». После недолгого размышления Евгений Игоревич Тамм соглашается с доводами Бершова. Той же ночью Бершов и Туркевич взошли на вершину, а потом помогли первой двойке спуститься в пятый лагерь. Вскоре еще одна победа: на Эвересте — В. Иванов и С. Ефимов.

Утром 5 мая выходим на штурм в тройке: Хомутов, Голодов и я. В первый лагерь пришли в 15.00. Отдых. На следующий день в три часа пополудни добираемся до лагеря № 2. Здесь уже отдыхают победители. Обнимаем их, поздравляем с победой. Эдик сильно поморозил руки, страдает от болей, у него очень усталый вид.

7 мая. На скалах много снега. Идем в кошках. Рюкзаки тяжеленные: несем запас кислорода на все восхождение. В третьем лагере узнали, что двойка Валиев—Хрищатый делала попытку штурма, но из-за холода и ветра вернулась назад. Победное восхождение совершили уже ночью.

8 мая. Несем по пять баллонов кислорода, спальный мешок для четвертого лагеря, бензин и продукты. Рюкзак весит более двадцати килограммов. Очень тяжело идти на отвесных участках. По дневной связи услышали, что после затяжного ночного штурма Валиев и Хрищатый чувствуют себя неважно, и Тамм предлагает двойке Ильинский—Чепчев спускаться вместе с ними. Ильинский и Чепчев теряют шансы попасть на вершину, но законы товарищества превыше всего. Две двойки начинают спуск.

В лагере № 4, куда мы поднялись к вечерней связи, нам неожиданно сообщили, что всем спортсменам, принимавшим участие в обработке маршрута, присвоено звание заслуженных мастеров спорта СССР. Голос в рации продолжает говорить, но слова не сразу доходят до сознания: «Есть указание прекращать все восхождения».

Как прекращать? Ведь мы завтра все и так прекратим! Ясно одно: надо сейчас же идти наверх. Сегодня дойдем до пятого лагеря, а завтра... завтра день покажет, тем более такой день — 9 Мая!

Мысль о том, что надо взойти на вершину именно 9 Мая, вертелась в голове еще внизу, когда мы преодолевали ледопад. По графику нам не хватало одного дня. Где же его взять? Единственная возможность — пройти за день сразу два лагеря. Лишь только окончилась вечерняя связь, как мы надели рюкзаки и в 19.00 вышли из палатки.

Я продвигался в полной темноте. Единственной путеводной нитью была перильная веревка. Постепенно глаза начали привыкать к мраку, впереди угадывались очертания ажурного снежного гребня, который во что бы то ни стало нужно пройти сегодня. Снег матово поблескивал под ногами. На остром как нож гребне пришлось сесть верхом, чтобы не потерять в темноте равновесия. Провисев несколько минут на веревке, я с трудом вскарабкался на узкую полочку с огромным «живым» камнем. Вылез под нависающую стенку, переходящую в кулуар. Снова снежный гребень, и опять — длинный, нескончаемый кулуар...

По сыпучему скальному гребешку осторожно, чтобы не спустить камни на ребят, идущих следом, вылез на новый гребень. Холодный резкий ветер дунул в лицо. Оглядевшись, я понял, что нахожусь на Западном гребне и передо мною в темноте простирается Тибет. Следовательно, до палатки пятого лагеря несколько десятков метров. На одном дыхании проскочил это расстояние, и вот впереди что-то полощется — палатка!

Я опустился перед входом, аккуратно завязанным капроновым шнурком. Чтобы развязать узел, пришлось снять рукавицы. Руки мгновенно окоченели. Залез в палатку прямо в кошках — на улице их не снять. Через несколько минут вваливаются Валера и Юра. Молчим. С трудом снимаем кошки. Ботинки решили не стаскивать — утром на этом сэкономим целый час. Устраиваемся в спальных мешках на ночлег. Забываемся в полудреме.

Просыпаемся около пяти утра. Готовим питье, завтракаем, заполняем фляги, начинаем надевать кошки. Это самая мучительная процедура. Руки не слушаются, дыхание срывается. Наконец все готово, можно выходить. На улице уже светло — начинается восход. Гребень местами освещен солнечными лучами. Там, где их нет,— мертвящий холод. Коченеют ноги и руки.

Выходим на освещенное место, и сразу становится теплее. Однако все время приходится идти по теневой стороне. К восьми часам подходим по «черепичному» склону под рыжую скалу. Сообщаем на базу, что через три часа будем под вершиной. Это известие тренеры воспринимают довольно спокойно. Видимо, внизу не сомневались в нашей решимости взойти на вершину.

Идем все время тесной группой, собрав веревку в кольца. По зализанным серым камням, посыпанным снегом, по полкам и полочкам поднимаемся все ближе к гребню, над которым возвышается снежная шапка. Последние усилия. Пройдя скальную осыпь, выходим на снежную подушку.

Вот она, вершина! В этом нет никаких сомнений. Дальше идти некуда. В центре снежного пологого гребня кислородные баллоны, к ним привязаны вымпелы — это следы наших ребят. Достаю фотоаппарат, снимаю на цветную пленку панораму, потом перезаряжаю камеру, фотографирую сначала Юру, а затем Валерия. На несколько минут снимаем кислородные маски, чтобы подышать воздухом Эвереста. Поздравляем друг друга. Валера включил рацию и на одном дыхании произнес поздравление «всему советскому народу и всем народам, боровшимся с фашизмом, с Днем Победы, 9 Мая».

Спуск с вершины — это часть восхождения. Пока не спустишься к подножию покоренной горы, не чувствуешь себя настоящим победителем. У нас осталось достаточно сил и кислорода, и уже через три часа мы были в пятом лагере. На следующий день спустились в лагерь № 3, а 12 мая пришли в базовый...

Владимир Пучков, кандидат технических наук, заслуженный мастер спорта СССР

Фото автора Катманду — Лукла — Эверест — Москва

(обратно)

Точных рецептов нет

«Папье-маше» в переводе с французского значит «жеваная бумага». Так этот материал назвали в начале XVIII века, когда впервые в Европе стали изготовлять предметы из клейкой бумажной массы, которая, застыв, сохраняет приданную ей форму. В азиатских странах этот материал знали куда раньше. Теперь его тоже называют «папье» — «бумага», хотя бумаги в нем нет. Лучшие сорта азиатского, в частности кашмирского, папье-маше делают из ветоши. У дома ремесленника под навесом из пальмовых листьев стоят вместительные широкие чаны, в которые закладывают мелко нарубленное тряпье. Добавляют немного воды, клея, мешают, еще добавляют воды, еще клея. Точных пропорций не существует, и каждый мастер делает массу по своим рецептам: ведь для вазы или для столика из папье нужны материалы разной прочности. Детей до поры не подпускают к чанам, они наблюдают за работой отца издали. Но когда приходит время месить, без их помощи не обойтись. Они деловито молотят кулаками в котле, переговариваясь и галдя, что сделает каждый из той части папье, которую оставит им отец. Мастер переходит от чана к чану, набирает пригоршни мутного месива и разминает в сморщенных, потрескавшихся от клея и воды пальцах. Наконец масса начинает отставать от рук и покрываться студенистой пленкой. Значит, папье пора наносить ровным слоем на глиняные болванки — формы будущих изделий: шкатулок, подносов, ваз, табуретов и столиков.

Через несколько часов материал застынет и поверхность его станет жесткой и шершавой. Теперь ее шлифуют пемзой, сушат, пока она не станет ровной и гладкой. Чтобы без повреждений отделить папье от болванки, его разрезают на части и снимают. Эти детали опять склеивают по линиям разрезов и снова дают просохнуть. Работа эта трудоемкая, черновая и длится несколько дней: после каждой склейки изделие должно подсыхать.

На базар ремесленник выносит не только готовые изделия, но и несколько чистых форм, которые нужно расписать и покрыть лаком. Начинает мастер с того, что на формы наносит фон рисунка: черный, темно-зеленый или золотой. Что получится из каждого изделия, заранее не угадаешь. Может быть, оно благополучно выйдет из рук творца и станет товаром, но, бывает, мастер сделает неверный мазок и в сердцах разобьет заготовку о камни. Исправить ошибку нельзя — краски быстро впитываются, и вытравить их невозможно. Рисует мастер тонкой кисточкой из мягких волосков кошачьего хвоста. Мазок, другой, и опять остановка. Каждый слой красок должен высохнуть, иначе цвета могут смешаться, и это испортит всю работу. Зрителей вокруг мастера на базаре достаточно, может, кто из них и купит нужную и красивую вещь...

Рисунки бывают и на мифологические, и на исторические темы, но чаще всего мастер изображает сценки из обычной жизни или животных.

Вот на крышке шкатулки деревенская улица. На темный коврик у стены дома присели трое крестьян. Они устали после дня работы на рисовом поле, и теперь, на закате, отдыхают, ожидая ужина. На другой миниатюре — охотники. На спине слона продвигаются они по золотому лугу, усеянному хрупкими стебельками цветов. А на шарике из папье — густой зеленый лес, полный дичи.

Животных и птиц выписывают особенно тщательно: по поверью, в них вселяются после смерти души людей... Фигуры на рисунках выглядят плоскими, а перспектива отсутствует — это традиционная манера индийской миниатюры. Зато краски всегда сочны, контрастны, а покрытые лаком миниатюры на папье становятся праздничными и нарядными. И в голову не приходит, что вся эта краса изготовлена из весьма неприглядного сырья.

В последнее время здесь стали делать из папье даже новогодние украшения, очень похожие на стеклянные. Но развешивают их перед покупателями на перекладинах птичьей клетки или на мясистых листьях алоэ. Ведь елок к Новому году здесь в декабре не ставят, а сам новогодний праздник отмечают весной — по лунному календарю.

Л. Журова

(обратно)

Оглавление

Переходя через Каму Ключ к новой Сибири В каждом доме «Ястреб» бьет по тучам Институт в космосе Макушка лета Рисовая долина за дамбой Музыка зеленых полонин «Беларусь» в португальском поле Будет щедрой осень Альма Новия и ее друзья Конец «Заколдованного ордера» Казюкас дарит цветы Холщовый мешок Ваш пульс, солнце! Вершина Точных рецептов нет