- Жизнь такая, как надо: Повесть об Аркадии Гайдаре 1.47 Мб, 217с. скачать: (fb2) - (исправленную) читать: (полностью) - (постранично) - Владимир Николаевич Малюгин
[Настройки текста] [Cбросить фильтры]
[Оглавление]
В. МАЛЮГИН ЖИЗНЬ ТАКАЯ, КАК НАДО повесть об Аркадии Гайдаре
Глава I
Что такое счастье — это каждый понимал по-своему.А. Гайдар
БОЛЬШАЯ МЕЧТА О ХОРОШЕЙ ЖИЗНИ
О жизни в родном городе Льгове, в котором ты родился, рос, вспоминается совсем немного. Отец — высокий, широкоплечий. Вот он на пасеке, потом за верстаком. Табуретки в доме Голиковых, полочки для книг — все это сделано его руками. Отец берет с полки стопку ученических тетрадей «в клеточку» и «в косую» и листает их. Папу зовут Петром Исидоровичем. Он учитель и работает в школе при сахаро-рафинадном заводе. Когда позднее Гайдар пытался вспомнить что-либо из льговской жизни, перед ним вставал то верстак со стружками, то домик с пчелами, около которых постоянно возился отец, и еще отчетливее запомнились небольшие, двигавшиеся под самым потолком огромного здания вагончики, которые, дойдя до определенного места, опрокидывались, а внизу в этом месте росла огромная куча жома — это высыпалась выжатая сахарная свекла. Мама… Вот она склонилась над рукоделием и тихонько напевает грустную, баюкающую песенку:На горе, го-о-оре
Петухи поют.
Под горой, горой
Озерцо с водой.
Как вода, вода
Всколыхнулася,
А мне, девице,
Да взгрустнулося…
Сквозь железную решетку
С неба грустно смотрят звезды.
Ах, в России даже звезды
Светят людям сквозь решетки…
В СОН-ГОРОДЕ
Стояло лето 1912 года. После шумной нижегородской жизни Арзамас показался Голиковым особенно тихим. Пыль, жара, сонная истома. Правда, тишину время от времени нарушал колокольный звон. Колокола гудели и словно зазывали: «К н‑ам, к н‑ам‑м, сиротам…» Много повидали Голиковы на своем веку церквей, но столько, да еще в одном городе, не приходилось им видеть. Церкви словно поглотили весь город, придавив собой небольшие домишки. В соборе есть часы, и, помимо четвертей, они отбивают даже минуты. Петр Исидорович недоумевал: зачем нужен арзамасцам такой точный счет времени? Арзамасская жизнь текла медленно: жители города никуда не торопились, не спешили; казалось, сама жизнь застыла, время остановилось, а часы в соборе по-прежнему отбивали каждую минуту…
Сначала семья поселилась в доме Терентьевых на Большой улице, потом сняли совсем отдельный, одноэтажный флигелек по Новоплотинной улице.
Домик был старый. В его прогнивших пазах водились тараканы и мокрицы. Правда, тараканы зимой замерзали, и их до середины следующего лета Голиковы в квартире не видели. А вот мокрицы, забравшиеся в гнилушки стен, ранней весной оживали и прогуливались по постелям как ни в чем не бывало.
В этом домике Голиковы обосновались прочно и надолго.
Началась новая, арзамасская жизнь.
Петр Исидорович и Наталья Аркадьевна часто удивлялись: странные все же люди живут в городе! Как раз к приезду Голиковых в Арзамас пришла железная дорога. Казалось, радоваться бы надо, но обыватели ворчат:
— Инженеры понаехали, цены повысились!
Увеличилось число магазинов, приехали новые иногородние торговцы, а старые плачутся!
— Раньше лучше торговали…
Вышло постановление городской думы о том, что все домовладельцы Арзамаса обязаны иметь у своих домов тротуары, мощенные камнем. Обыватели снова ворчат:
— Жили без тротуаров и без них проживем!
— И зачем они нам? Все равно ведь ходим по середине улицы…
Словоохотливые соседи уже поведали старшим Голиковым о том, что два года тому назад Арзамас облетела удивительная весть, будто бы в доме Рейста на освещенной стене будут бегать люди, лошади и даже поезда.
Они тогда пошли к дому Рейста — крупного домовладельца. Там уже собралась толпа в несколько сот человек, жаждущая посмотреть невиданное в Арзамасе чудо — кинематограф.
Из дома Рейста доносились глухое жужжанье, смех и звуки пианино, еще больше разжигавшие любопытство собравшихся.
А народ все прибывал и прибывал и уже окружил весь дом.
Вдруг из толпы раздался громкий крик:
— Чего же они дразнят нас своим волшебством? Пойдем поглядим и мы!
Толпа хлынула к дверям и занавешенным окнам. Зазвенели битые стекла. Поднялась паника. Из помещения выбегали первые зрители — «избранная публика»: купцы и члены их семейств. Срочно вызванный Рейстом отряд конной полиции плетками избивал любопытных, а кое-кого для порядка арестовали…
Да, много странного в Арзамасе!
В городе есть общественный клуб, но в нем пусто. Он открывается в определенный час, швейцар ждет в прихожей посетителей до одиннадцати часов вечера, но никто не появляется, и клуб снова закрывают на замок. Извозчики уже наперед знают: здесь не заработаешь и, не останавливаясь, проезжают дальше.
Город купцов, крупных и мелких торговцев, кустарей, работающих на скупщика-меховщика, город церквей и монастырей жил своей извечной жизнью.
Сейчас начали строить еще одну железнодорожную линию — на Шихраны. Она соединит кратчайшим путем Арзамас с Казанью.
«Быть может, тогда в город приедут люди, которые разбудят арзамасцев и научат их спать только в определенное время суток?..» — думали Голиковы.
Впрочем, скоро Наталья Аркадьевна и Петр Исидорович убедились, что в Арзамасе живут и хорошие люди. Одним из них неожиданно оказался священник Владимирский, или отец Федор, как его звали в городе.
Странный это человек. Все дети у священника — об этом говорили шепотом — революционеры. У священника — и вдруг революционеры! И еще рассказывали, что отец Федор дружил в Арзамасе со ссыльным писателем Максимом Горьким. И до сих пор письма ему от «бунтаря» поступают.
А сейчас отец Федор весь ушел в заботы по строительству водопровода, и занимается он этим делом, говорят, лет двадцать.
В Арзамасе с водой трудно. Большинство жителей пили рыжую жижицу из оврага Сороки, а те, что побогаче, возили воду из лесных озер бочками. А Владимирский обнаружил в четырех верстах от города, в Мокром овраге, прекрасную ключевую воду и принялся собственными силами строить водопровод.
Отцы города и священнослужители смотрели на «забавы» отца Федора косо: не приличествует уподобляться простолюдину, да еще с богохульником Максимом Горьким в дружбе состоять и принимать деньги от бунтаря, коего сочинения подрывают устои власти самодержавной.
А Максим Горький и в самом деле в один из наиболее затруднительных моментов строительства пожертвовал на водопровод тысячу рублей.
«Странный город, странные люди, — думал Петр Исидорович. — Одни отдают все, что у них есть, безвозмездно на благо людей, другие за копейку удавятся. Да и как иначе, если здесь поговорка, говорят, родилась: «Деньги не бог, а полбога будет».
Петр Исидорович был человеком добродушным, однако умел едко посмеяться. И соседи уже окрестили его «иронистом». А ведь он сказал об Арзамасе то, что есть.
Арзамасцев так и тянуло на огонек в дом №25 по Новоплотинной улице. Приезжие оказались на редкость интересными людьми: книжные новинки у них появляются раньше, чем у других, хозяйка дома Наталья Аркадьевна — женщина остроумная, приветливая, жизнерадостная.
Голиковы — хорошие люди. Голиковы — хорошие собеседники. У Голиковых интересно. Такая молва полетела по Арзамасу.
Но у каждого свои заботы и радости. У взрослых свои дела, у Аркадия с сестренками — свои.
«Не поймешь этих взрослых! — думал Аркаша. — Только приехали в новый город, и опять папе что-то не нравится, «сон-город», говорит. Конечно, в Арзамасе заводов нет и не так дымят фабрики. Но ведь чистый воздух куда лучше… А сколько садов здесь! Вот только речка — Тешей называется — куда ей до Волги! Пароходы не ходят, и рыба в ней, говорят, вся давно подохла. Да это не беда…»
Талочке новый город тоже понравился, ну а что касается маленьких сестер Катюшки и Олечки, то им ведь все равно, что в Нижнем, что в другом месте: глупые они еще совсем. Во всяком случае, сам Аркадий новым местом остался доволен. Конечно, это еще не те дальние страны, о которых рассказывала мама, но до них отсюда, наверное, гораздо ближе, чем от Нижнего.
Около дома Голиковых стало шумно и весело.
А уж двор здесь — огромный-преогромный — не то что в Нижнем, на Варварке, где, кроме как на пекарню, и смотреть-то совсем было не на что.
Правда, сад у Терентьевых много больше, а этот — маленький, узкий и яблонь куда меньше и, главное, боже упаси их трясти — влетит. Зато растут два больших вяза, где можно прятаться от надоедливых сестренок. А в самом конце двора — очень длинный навес с остроконечной крышей, а позади пристрой с пологой крышей, куда можно свободно лазить — даже маленькие сестренки запросто забираются.
А на крыше и загорать, и играть можно — длинная она предлинная, внизу — хозяйские сараи, курятники, коровники, каретник.
Крыша выходила на огород Подсосовых — там, в сером доме, говорят, жил писатель Максим Горький. В ссылке.
И ребят в новом дворе человек двенадцать. Весело! С одним — Колькой — он даже поссорился.
Прибегает Колька во двор и кричит:
— Ух, где мы были!
— Где? — удивился Аркадий.
— Гостиницу Стрегулина знаешь?
— Ну бывал, — схитрил Аркадий, чтобы не ударить перед товарищами лицом в грязь — уж больно Колька всегда задается.
— Так за гостиницей болото, значит, за болотом Теша, потом мост, за мостом — Выездная слобода. Ну знаешь, где этот еще фискал Петька живет, помнишь, ты ему третьего дня леща хорошего дал?
— Так ему и надо — не дразнись!
— Ну вот там, недалеко от дороги, на большущей поляне, есть каменный столб, — Колька таинственно подмигнул собравшимся вокруг него ребятам. — И знаете, кто тут похоронен?
— Кто же? — равнодушно спросил Аркадий, сделав вид, что его вовсе это и не интересует.
— Разинцы! Вот кто! — торжествующе выпалил Колька.
Соседская девчонка Шурка, вытаращив на Кольку глаза и глядя ему прямо в рот, спросила:
— А кто такие разинцы?
— Ну вот еще! — с досадой отмахнулся Колька. — И какой вы, девчонки, глупый народ!
— А ты зачем ругаешься? Мама говорит, нехорошо ругаться, — робко возразила Шурка.
— «Мама, мама!». Все-то у вас, девчонок, «мама»! — уже спокойно продолжал Колька. — Про Разина еще песня есть: «Выплывают расписные Стеньки Разина челны…» — И, перейдя на шепот, продолжал: — Разинцы — это те, кто против царя шел, а потом их усмиряли. Поняла?
Шурка ничего не поняла. Кто шел против кого и зачем шел. И потому Колька обернулся к Аркадию.
— Ну вот, где этот самый каменный столб, тогда виселицы стояли, и на каждой висело человек пятьдесят.
— Ну уж сказал! Пятьдесят! — не поверил Аркадий.
Колька перекрестился.
— Ей-богу, не вру! Кругом, значит, виселицы, на земле — отрубленные головы, а на кольях торчат эти самые мятежники…
— Ну, ты совсем заврался, Колька!
— Заврался, заврался. А ты поди спроси у учителя. Он тебе скажет!
Колька обиделся. Как-никак он уже во второй класс реального ходит, а Аркаша еще ни в какой.
Колька презрительно посмотрел на приятеля и решил дать отпор:
— Подумаешь, из Нижнего приехал. Только и знаешь: «Покровка, Откос, кремль да «финляндчики»… Подумаешь — Нижний. А наш Арзамас — тоже город! — наступал Колька. — Да знаешь ли, какие здесь чудеса были! Знаешь ли, кто в Арзамасе был?
— Ну кто? — с вызовом спросил Аркадий.
— Слон! Вот кто! — торжествующе крикнул Колька. — Ей-богу, живой слон. Только это давно, когда его через Арзамас проводили. А знаешь, где он жил? У Скоблиных. В ба-а-льшом сарае. И все смотрели на него и кормили пряниками.
Слушал Аркадий Кольку и ушам своим не верил. Слона он даже в Нижнем не видел, а тут на тебе — живой был и совсем недалеко от их дома. Вот чудеса!
— А сколько же ему фунтов понадобилось этих пряников? Много, наверно…
— А пожалуй, много, — ответил Колька. — У слона аппетит хороший!
Аркадий помялся и, краснея, спросил:
— А еще, Коль, что было в Арзамасе?
— Всяких чудес бывало, — примиряюще ответил Колька. — Вот еще сам полководец генералиссимус Суворов приезжал.
— Суворов! — не выдержал Аркадий.
О Суворове Аркадий много слышал от папы и даже книжку с картинками про его боевые подвиги смотрел.
А Колька, польщенный тем, что его новый приятель внимательно слушал и даже перестал задаваться, продолжал:
— Это еще что! Он еще не только приезжал, он кортик подарил одному Сашке. На память!
Последний довод в пользу Арзамаса окончательно убедил Аркадия.
С тех пор он больше не спорил, какой город лучше, и Колька стал его закадычным другом.
А папа с мамой, конечно, странные люди — и почему им город не нравится?
Аркадий верховодил соседскими мальчишками и девчонками, которые ему беспрекословно подчинялись. Еще бы, никто лучше его не может укрыться во время игры в прятки, дальше всех бросить мяч. А что особенно покорило соседских мальчишек, так это то, что «нижегородец», кажется, ну ничегошеньки не боялся. И если мяч залетал на крышу старого сарая, очень похожую на верблюда, Аркадий первый лез за ним.
Особенно любил Аркадий кататься на плотах по пруду, что находился совсем рядом. Были тут и «кругосветные плавания», и «морские» битвы, а то и просто ловили ребята в пруду мелкую рыбу и тащили ее в дом к Аркадию. Здесь тетушка Дарья Алексеевна варила для «морских волков» уху, и они, уставшие от «морских походов» и «девятибалльных штормов», с аппетитом ее уплетали. Правда, какая это рыба! Одни кости. Того и гляди подавишься, а все-таки вкусно — ведь сами наловили!
А неугомонному Аркадию на месте никак не сидится, он снова куда-то собирается, спешит со своими приятелями, которых объявилось немало. Да и во дворе скучно не бывает, мало ли игр на свете!
Зимой в Арзамасе куда скучнее: наметет вьюга сугробы высотой в рост человека — и ни пройти по городу, ни проехать.
По вечерам Аркадий с друзьями собирался у Бабайкиных — они жили рядом. Усевшись на лежанке, вели бесконечные разговоры. И сколько интересных историй друг другу рассказывали! Вот, например, про одну храбрую женщину Алену. Она убежала из Арзамасского монастыря, встала во главе разинцев и первой ворвалась в огражденный стенами город.
А когда отряд разбили, храбрую Алену злые люди бросили в деревянный сруб и крепко-накрепко приковали к стенам чугунными цепями, а потом — вот палачи! — подожгли сруб.
Все сгорело, и от сруба ничего не осталось — одна зола, но цепей чугунных почему-то не нашли. Говорят, что их унесли храбрые люди — товарищи Алены, чтобы сохранить цепи как святыню, а еще говорят: когда сруб загорелся, они сумели проникнуть внутрь и спасти Алену.
Все, что произошло с Аленой, было очень похоже на сказку. И хотя, кто их знает, что это за люди разинцы и почему Алена стала командовать отрядом, но сама история понравилась Аркадию. Женщина, а какая храбрая — за свободу билась!
Ставили и спектакли.
Играл Аркадий в пьесе, которая называлась «Среди цветов». Спектакль начинался с того, что старик-садовник утром выходил со своей внучкой в сад, где на клумбах росли роза, лилия, фиалка, маки. Эти цветы изображали малыши в разноцветных костюмах. Впереди садовника с тачкой бежала его белокурая внучка и громко распевала:
В саду-садочке тачку я катаю
И песочком желтым дорожку посыпаю…
Буки, аз, буки, аз.
Счастье в грамоте для нас.
Ты видишь на груди моей
Следы глубокие когтей…
Глава II
Когда взметнулись красные флаги Февральской революции, то и в таком захудалом городке, как Арзамас, нашлись хорошие люди.А. Гайдар
ЖИЗНЬ ПО-НОВОМУ
Уже давно куплены книги, сшита долгожданная ученическая фуражка с козырьком. Но радость неожиданно омрачилась: по Арзамасу пронеслась грозная весть — война. Сначала не поверили. Надеялись, что это очередной вздорный слух, каких немало ходило по городу. Но это была правда. Пришел «Нижегородский листок», в котором через всю страницу большие черные буквы зловеще сообщали:«ВОЙНА РОССИИ С ГЕРМАНИЕЙ»
Тихий городок загудел, заволновался, со всего уезда в Арзамас народ валом валил. Вокруг Новоспасской церкви каждый день неумолчно гудела толпа: напротив церкви, в мезонине дома Белоногова, размещалось воинское присутствие. Кому война, а кому доход — и застучали молотки выездновских кустарей, тачавших сапоги для армии. Предводитель дворянства Панютин не остался в стороне: горожанам был брошен клич: скупать всю капусту в окрестных селах. Патриотический порыв оказался неудачным. Во-первых, цены на капусту сильно возросли, во-вторых, не хватало рабочих рук. Слава богу, Панютина и предводимое им дворянство выручила игуменья Алексеевского монастыря. Она прислала на рубку капусты монашек… В середине августа Петра Исидоровича забрали в солдаты. Перед отъездом на германский фронт он забежал домой на Новоплотинную. Был отец в серой папахе, на ногах — тяжелые, кованные железом сапоги. — Ну, Аркаша, вот оно как получается — ты теперь один мужчина в семье. Береги маму, не огорчай ее. Учись хорошо, помогай сестренкам, заботься о них. Понял? — Я все понял, папа… Я буду, буду, — тихо сказал Аркадий, прикусив губу, чтобы не заплакать. — Вот и славно, вот и хорошо, — так же тихо сказал отец. Забежал отец ненадолго и ушел, хлопнув дверью, может, на год, на два, а может, и навсегда. Ничего не поделаешь — война есть война. Дарья Алексеевна зажгла зеленую лампаду и что-то беззвучно бормотала, отвешивая низкие поклоны потемневшей от времени иконе. Вместе с мамой Аркадий пошел провожать отца. На вокзале трещали барабаны, гремели военные марши, заглушая неистовый вой и слезливые причитания деревенских баб. Прощались под плач, свист и пьяные песни. И хотя еще в ночь перед объявлением мобилизации полицией были опечатаны все казенные винные лавки, все запасы спиртных напитков в трактирах, ресторанах и буфетах, — проворные солдаты все же где-то добыли спиртного. Подвыпившие для храбрости хвастливо выкрикивали из теплушек: — Разобьем германца, так и знайте! — Ждите с победой! Наталья Аркадьевна, крепко закусив губу, чтобы не разрыдаться, думала: «Прощайте, солдаты, прощайте! С чем-то назад вернетесь?» Из вагонов неслись звуки лихой гармошки, и кто-то пьяным голосом выкрикивал:Мы германцев не боимся,
Австрияки — нипочем…
На позицию пригонят —
Переколем всех штыком.
На Висле, широкой реке,
Где рвутся высоко шрапнели,
Куда мы ходили спасать
Мать-родину,
Пуль не боялись,
Атаки нам не страшны.
Жуть! Германцы-карабины,
Мы по вас пришли.
…Я мало жил, и жил в плену.
Таких две жизни за одну,
Но только полную тревог,
Я променял бы, если б мог.
Я знал одной лишь думы власть,
Одну — но пламенную страсть:
Она, как червь, во мне жила,
Изгрызла душу и сожгла…
Заря твоей жизни лишь только взошла.
Дай бог, чтобы счастье она принесла.
ХОРОШИЕ ЛЮДИ
Измученные, изуродованные возвращались в Арзамас те, кто не был убит на полях Галиции, в Карпатах, под Трапезундом и Ригой. Приезжали кто на побывку, а кто и навсегда с пустым рукавом, заправленным под ремень, или с парой деревянных костылей. Это были солдаты, которых провожал Аркадий в тот памятный августовский вечер 1914 года. В Арзамасе было тоже не легко. Цены на продукты возросли в восемь раз, а жалованье оставалось таким же, что и в начале войны. Владелец войлочной фабрики Жевакин поставлял кошму военному ведомству. Пользуясь этим, он за годы войны совершенно не повышал жалованья рабочим, а тех, кто недоволен, отправлял на фронт. Век у кошмовалов короткий. Работают они рядом с раскаленными печами, прогревающими войлок, и в такой пыли, что в двух шагах нельзя разглядеть человека. Лет десять-пятнадцать такой жизни — и кошмовал начинает харкать кровью, а потом его, больного, безжалостно выгоняют с фабрики. Аркадий не раз слышал, как сосед их, Митькин отец, напившись по воскресеньям, унылым голосом орал под гармонику:С утра до темной ноченьки
Стоит за верстаком.
В руках граненка острая,
Тяжелая кошма.
…Он возит пуще лошади,
Копит купцу казну,
Придет зима суровая,
Расчет дадут ему…
…Придет, в постельку грохнется,
Заплачет, как дитя,
Все детушки голодные,
Чахоточна жена.
Последний довод окончательно убедил Аркадия.
Набросив шинель, Аркадий вместе с Митькой выбежал на улицу.
Митька был прав: в центре города, на Базарной площади, творилось бог знает что — все бурлило кругом, все шумело.
Прямо посреди улицы — колонна кошмовалов с красным флагом, с красными бантами на груди — и вся улица, кажется, расцвела красными цветами. А над головами гремит песня, незнакомая грозная песня:
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног…
Родина все брызги вашей крови
В свой шлем воинственный, рыдая, собрала,
Горстями полными по ниве разбросала,
И капля каждая героя родила.
Тот, кто честен, силен духом,
В ком горит огонь святой,
За свободу для народа
Выходи на смертный бой!
Лучше смерть, чем царство рабства,
Лучше мертвым в битве лечь.
Все на бой за угнетенных!
Честь — наш панцирь, слово — меч.
«Ленин! Наверно, это самый главный большевик, — думал Аркадий. — Не зря же о нем так часто говорят…»
В эти дни в клуб большевиков часто заходили солдаты в грязных измятых шинелях со следами споротых погон. Обросшие, злые, измученные, они брели в родные края и, бывало, застревали в доме Волкова.
Так здесь появился и вихрастый солдат с большими рыжими крапинками на лице. Он оказался очень трудолюбивым человеком. Выполнял любые поручения, и Аркадий только завидовал его расторопности и исполнительности. Солдата звали Иваном Антипычем или просто Будей.
Однажды солдат пришел в клуб очень злой. Лицо его, и без того красное от веснушек, пылало огнем.
— Долго, что ль, канитель тянуть? Будя!
Рыжий солдат считался в общем-то тихим человеком, и таким злым его видели впервые.
Обращаясь к кому-то за окном, солдат неожиданно выругался и погрозил кулаком:
— Тоже мне революция! Кругом, значит, митинги, слова-то какие: «Свобода, свобода!» Флаги красные развесили… Да пропади она пропадом, такая ваша свобода!
В клубе в то время находились Николай Николаевич и Аркадий. Николай Николаевич, услышав ругань, подошел к солдату и взял за рукав.
— Не горячитесь! — показал в сторону Аркадия. — Здесь дети. Что же случилось, объясните, наконец, толком…
Махнув рукой, солдат, чуть не плача, заговорил:
— Обидно, Николай Николаевич! За что же страдали? Вон Жевакин — фабрика у него, а ведь тоже себя революционером считает. Как же, красный бант нацепил. — Глаза у солдата презрительно сузились. — Как же, ре-во-лю-цинер!
Солдат полез в карман и, вытянув оттуда большой, в черную клетку платок, громко высморкался.
— …Революционер, — продолжал он. — А как пошли мы, значит, к рабочим говорить по текущему моменту, собак напустил. Вот вам и свобода слова, вот вам и свобода собраний, граждане «свободной Расеи»…
Рыжий солдат тяжело вздохнул, посопел и снова полез за платком.
А случилось вот что.
Мария Валерьяновна и Софья Федоровна пошли на войлочную фабрику — побеседовать с рабочими. Но когда женщины появились во дворе фабрики, хозяин выпустил на них двух огромных собак.
Сам хозяин стоял на крыльце конторы и злорадно кричал:
— Попробуйте-ка суньтесь еще! Рекс, ату! Возьми их, ату!
Два волкодава истошно лаяли, наступая на женщин.
Что было делать? Оставалось уйти. Когда за Марией Валерьяновной и Софьей Федоровной захлопнулась калитка, хозяин крикнул вдогонку:
— Ну как, обожглись? Попробуйте-ка еще раз!
Выбежавшие на шум конторские служащие, подражая хозяину, орали на разные голоса:
— Ленинцы!
— Германские шпионы!
— Предатели России! Ату их, Рекс, ату!
На улице Мария Валерьяновна и Софья Федоровна встретили рыжего солдата и рассказали о случившемся.
Выслушав сбивчивый рассказ солдата, Николай Николаевич задумался: «Что же делать? Собрание назначено, рабочие ждут агитаторов. Как быть?»
— Николай Николаевич, — попросился Аркадий, — пошлите меня на фабрику…
— Не поможешь ничем, Аркадий…
— Помогу, Николай Николаевич, честное слово, помогу, я уже придумал!
— Может, супротив кобелей заклинания знаешь? — насмешливо спросил рыжий солдат.
— А вот и знаю! — обиделся Аркадий. — Я, Николай Николаевич, к Марии Валерьяновне побегу.
Николай Николаевич нервно теребил свою черную бороду.
— Ладно, беги. Предупреди рабочих. Только будь осторожен!
— Есть быть осторожным!
Аркадий только этого и ждал. Пусть смеется солдат, пусть, а он уже придумал, как сообщить рабочим о случившемся. Аркадий помчался по направлению к Песочной улице на фабрику Мочалова.
— Будя, Аркаш, будя, — услышал он голос солдата, с трудом поспевавшего за Аркадием.
Аркадий остановился.
— Будя, Аркаш, не серчай. Я тоже до Марии Валерьяновны.
Около фабрики Аркадий встретил Марию Валерьяновну. Он объяснил, как и почему появился здесь, и рассказал, что собирается делать, и попросил ждать его на углу Песочной улицы.
— Подожди, так будет верней, — остановила Мария Валерьяновна. Она достала из сумочки старый конверт с маркой и адресом, написанным химическим карандашом, что-то черкнула на клочке бумаги. — Передашь это Петрову.
Собаки уже были водворены в сарай и посажены на цепь. Хозяин фабрики стоял около склада и бранился со сторожем.
Аркадий думал, что его не заметят, и хотел проскользнуть через узкий коридорчик проходной, но Мочалов заметил:
— Стой! Куда, реалист, путь держишь?
— К дяде. К Петрову… Ивану Фомичу, — письмо вот пришло от папки с фронта. Просил дяде передать привет и все такое…
Мочалов оглядел Аркадия с ног до головы.
— Ивану Фомичу, говоришь? Значит, к Петрову? Так, так… — размышлял хозяин. — Ну ладно, беги, реалист. Только чтобы сей минут! Нечего тут зря шляться и глазеть. На оборону все таки работаем. Понятно?
— Я все понимаю, дяденька, — стараясь показаться робким школяром, ответил Аркадий.
— То-то, реалист. А ну, тикай! Одна нога здесь, другая там. И чтоб у меня сей минут!
В цехе сильно пахло горелой шерстью, и от непривычки першило в горле. Аркадий откашлялся, а потом спросил, где ему найти рабочего по фамилии Петров. Бородатый старик указал на худого, с озабоченным лицом человека.
Петров вытер узловатые руки о кошму и, оглянувшись по сторонам, развернул записку.
— Вот что, малыш, передай, чтобы через час приходили к воротам. А ты, Митрич, — окликнул Петров бородатого старика, — ты зови Ферапонта, дело есть.
Аркадий пулей вылетел во двор: лицо его сияло. Уж теперь-то рыжему солдату говорить не о чем, зря он смеялся.
— Ну что, обрадовал дядю, реалист? — услышал Аркадий голос Мочалова.
— Ей-богу, обрадовал! Честное слово, обрадовал! — отозвался Аркадий. — Спасибо, дяденька!
Как и договорились, на перекрестке Аркадия ждали Мария Валерьяновна и рыжий солдат. Аркадий рассказал, что велел передать Петров, и толкнул рыжего солдата в бок.
— Ну, будя, Аркаш, будя, не сердись…
Но Аркадий вовсе и не сердился. Только пусть солдат знает, что не один он за хорошую жизнь.
Через час Мария Валерьяновна и ее товарищи снова пришли на Песочную улицу. У ворот фабрики их уже ждала большая толпа рабочих.
Двери сарая были приперты колом, и там уныло выли хозяйские псы.
Беседа, которой так не хотел Мочалов, состоялась. Да это уже была не беседа, а большой митинг, на котором рабочие приняли резолюцию: никакой поддержки Временному правительству, долой кровопролитную войну!
Задание партийного комитета было выполнено.
Как гордился этим сам Аркадий! Право же, есть о чем рассказать маме!
Это было суровое, грозное время. С первых же дней возникновения Советов в Арзамасе руководство в них захватили меньшевики и эсеры, власть все еще находилась в руках помещиков и местных фабрикантов.
Большевиков в Арзамасе в ту пору было немного — всего двадцать четыре человека, но они всеми силами несли в народ ленинскую правду.
Борьба большевиков становилась с каждым днем все ожесточенней.
Глава III
Огоньками жаркоВзгляды загорались,Лучше всякой сказкиПовесть о былом.В сказке все нарочно,В сказке все наврали —Здесь же только правда,Только, что прошло…А. Гайдар
ОКТЯБРЬ В АРЗАМАСЕ
Домик, в котором жила Мария Валерьяновна Гоппиус, находился на самом краю города, по пути в перелесок, где уже начиналась кладбищенская роща. Этот дом хорошо известен многим арзамасцам. Рассказывали, что Горький, когда жил в ссылке, часто заходил сюда с Екатериной Павловной Пешковой на чашку чаю. И еще говорили, что Алексей Максимович направлял в дом Марии Валерьяновны товарищей, приезжающих к нему. Здесь же в то время собирался революционный кружок скорняков и сапожников. Вход в дом Гоппиус для Аркадия всегда был открыт. Мария Валерьяновна уже успела полюбить его за преданность и исключительную честность. И Аркадий наконец решился сказать Гоппиус то, о чем он думал. Он просил Марию Валерьяновну принять его в партию, он клялся, что умрет, но никогда не предаст великое дело рабочих, что всю свою жизнь посвятит революции. Но Мария Валерьяновна сказала, что Аркадий еще очень мал, чтобы состоять в партии, но по своим делам и мыслям он все равно большевик. Аркадий, кажется, на время успокаивался, а потом снова и снова возвращался к своей просьбе. Но ему велели еще ждать и ждать. Сегодня Аркадий опять отправился в дом Гоппиус. На этот раз он застал Марию Валерьяновну за несколько странным занятием. Она разрезала портновскими ножницами большие листы бумаги на четыре равные части. На каждом листе чернели четыре квадрата, испещренные печатными буквами. Это были листовки. Приближались выборы в Учредительное собрание, и каждая партия расклеивала по городу и раздавала жителям листки со своими лозунгами, призывающими голосовать за ее кандидатов. Уложив листовки в аккуратную стопку, Мария Валерьяновна приветливо улыбнулась и протянула руку. — Здравствуй, Аркадий! Мама поправляется? Наталья Аркадьевна простудилась и вот уже третий день лежала в постели. — Спасибо, поправляется, — ответил Аркадий, — завтра уже на работу пойдет. Мария Валерьяновна перевязала стопку листовок шнурком и отнесла в угол, где уже лежало несколько таких же пачек. Аркадий, видя, что все заняты своим делом и никто на него не обращает внимания, хотел уже уйти. — Погоди, Аркадий, — вдруг сказала Мария Валерьяновна. — Ты вовремя пришел. Видишь листовки? Ну вот, поможешь расклеить. Только, пожалуйста, поаккуратней. — Мария Валерьяновна вздохнула. — Мало у нас листовок, ох как мало… Человек в солдатской шинели, разбиравший на полу листовки, угрюмо пробасил: — Зато кадеты нагрохали уйму… — И все на гладкой бумаге, — с завистью добавила девушка в сером гимназическом платье. — Кадеты, они народ богатый, — опять вздохнула Мария Валерьяновна. — А в деньгах нам соперничать трудно. — Ничего, не пропадем, — пробасил человек в солдатской шинели и, подняв с пола пачку листовок, подал Аркадию. — Действуй! Аркадий выдернул из пачки одну листовку. На серой шершавой бумаге было напечатано: «Товарищи рабочие, крестьяне и солдаты! На выборах в Учредительное собрание голосуйте за партию рабочих, за партию городской и деревенской бедноты — за список №7. Войне не кончиться, пока власть будет в руках у буржуев. Восьмой месяц буржуи у власти, а не сделали еще ни одного решительного шага к скорейшему заключению мира. Буржуазии выгоден не мир, а война». «Так вот что значит таинственный список №7!» — подумал Аркадий. Вчера на базаре он слышал, как бородатый мужик распевал песенку с загадочными словами:Седьмой номер — большевик,
Мир да землю хочет.
Он за землю, за народ
Завсегда хлопочет.
Седьмой номер — большевик,
Мир да землю хочет…
Седьмой номер…
— Собирайся скорей! — торопил Аркадий.
Поколебавшись с минуту, Адька все-таки решил идти в «Черную кошку», невзирая на запреты родителей и училищного начальства.
Во-первых, рассудил благоразумный Адька, если бы он отказался, то Аркадий наверняка бы объявил его трусом и маменькиным сынком. А во-вторых, Адька ужасно любопытный человек и упустить возможность побывать в таком месте, как «Черная кошка», просто неразумно.
В кафе было шумно. Яростно гремел барабан, уныло пиликала скрипка. Но еще громче гремели, заглушая оркестр, пьяные голоса. За столиком в углу какой-то субъект заплетающимся языком тянул несуразную песню:
…Эх, раньше были денежки…
…Были и бумажки.
А теперь Ра-се-я ходит
без рубашки.
В «Молоте» печатались все свежие постановления, воззвания Советов и уездного партийного комитета. Аркадий, как и все сотрудники газеты, первый узнавал новости.
В конце июля стало известно, что скоро в Арзамас прибывает штаб Восточного фронта.
Восточный фронт! О нем Аркадию рассказали раненые красногвардейцы, которые приезжали в Арзамас на побывку.
От Уральских гор до скал Северного Кавказа в виде гигантской, местами прерывающейся дуги протянулся этот фронт. Его бойцы храбро дрались с белогвардейцами на берегах Волги и Камы, в горных ущельях Урала.
Там в это время воевал Петр Исидорович.
Штаб Восточного фронта приехал в Арзамас 14 августа 1918 года и разместился в здании духовного училища. Мария Валерьяновна и Софья Федоровна подбирали служащих для штаба и комендантской команды.
Для Арзамаса приезд штаба Восточного фронта стал большим событием. Город принял более культурный вид: чистили и исправляли улицы и тротуары, появилось электрическое освещение. Работники штаба выступали с лекциями и докладами перед рабочими и крестьянами.
В городе стали формироваться красноармейские части. Прямо отсюда эшелоны уходили на фронт.
Жизнь в Арзамасе заметно оживилась, наладилось военное обучение. Молодежь училась рассыпному строю, «мелкой» стрельбе.
По улицам лихо носились автомобили — редкость для Арзамаса, иногда пролетали даже аэропланы. По ночам прожекторы внимательно ощупывали небо. Арзамас становился прифронтовой полосой.
В «Молоте» все чаще появлялись тревожные статьи, призывающие браться за оружие.
В один из последних августовских дней, вернувшись домой, Аркадий долго не мог заснуть. В кармане его курточки лежал свернутый номер только что вышедшей газеты. От газеты сильно пахло типографской краской. Аркадий уже несколько раз перечитывал газету, и снова в его воображении вставали грозные бои, которые вела храбрая Красная Армия — одна против всего белогвардейского мира.
Разве можно спокойно читать строки?
«Товарищи! Подошло такое время, такая минута, когда каждый рабочий, каждый крестьянин должен бесповоротно решить: чего же он хочет? Хочет ли опять в рабство к помещикам и капиталистам? Тогда пусть каждый сидит у себя дома, дожидается… Быть может, охота ему опять унавоживать своими косточками родные поля для вековечных врагов своих? Тогда нельзя больше каждому сидеть у себя за печкой… Неужели же отдадим и наши свободы, и наши земли, и наши фабрики, и наши банки опять во владение помещикам и капиталистам?.. Нет, тысячу раз нет! Но мало сказать — надо сделать. Надо, чтобы каждая деревня, каждая фабрика дала вооруженных людей, сколько может и как можно скорее… Товарищи, скорей к оружию, не опоздайте! Вся надежда только на нас самих. Нельзя больше говорить: — Украина, эх, это далеко! Мурманск — еще дальше! Меня-то гроза минует. Моя хата с краю, ничего не знаю. Но гроза не минует. Урал-то близко, Самара и Симбирск еще ближе. Со всех сторон метят коварные враги в самое сердце Советской России — в красную Москву. Трудящиеся! Нас много. Нас десятки миллионов… Все на защиту нашей власти, нашей воли, нашей земли, наших фабрик!» Вот уже более месяца Аркадий в редакции «Молота». Все, кто здесь работает, большевики… кроме Аркадия. Ему доверяют большие и сложные дела, и он их всегда отлично выполняет. Так, во всяком случае, считает Николай Николаевич. Может быть, сейчас ему, Аркадию, самое подходящее время написать заявление и просить, чтобы наконец сбылась его давнишняя мечта. Написать заявление оказалось не так-то просто. Хотелось сказать о многом: о том, что он будет верным и преданным большевиком, что ради партии коммунистов он готов умереть в любую минуту, хоть сейчас. Аркадий исчеркал уже немало бумаги. Перечитывал написанное, комкал бумагу и начинал снова. Нет, это совсем не то, думал он, надо так, чтобы заявление звучало торжественно, чтобы оно было настоящей клятвой, и тогда уж непременно примут в партию! Николай Николаевич и Зиновьев — тоже сотрудник «Молота» — уверили Аркадия, что заявления чаще всего пишут без всяких красивых слов, а просто: «Прошу принять меня в члены Арзамасской организации РКП. Ручаются за меня такие-то и такие-то…» 27 августа Аркадий шагал в городской комитет партии. В кармане его гимнастерки лежало заявление, которое помог ему написать Николай Николаевич. Вот оно:
Мария Валерьяновна и Вавилов, председатель Арзамасского уездного комитета партии, рекомендовали Аркадия в ряды большевиков. Через два дня Арзамасский комитет РКП(б) разбирал заявление Аркадия Голикова. За столом, покрытым красной материей, сидели Мария Валерьяновна, Николай Николаевич, Вавилов — все такие знакомые, близкие и вместе с тем почему-то сегодня очень строгие люди. Если бы они знали (а они, конечно, знали), как волновался Аркадий! И вот уже зачитано заявление, уже выступили Мария Валерьяновна и сам товарищ Вавилов. Да, они рекомендуют его в ряды великой партии коммунистов. Работники «Молота» тоже говорят, что Голиков парень честный и преданный делу революции. И вдруг неожиданно поднимается с места представитель Нижегородского губкома. Он согласен с тем, что говорят товарищи: они, конечно, лучше знают Аркадия Голикова. — Но не рано ли ему, почти мальчугану, — говорит представитель из Нижнего, — быть членом партии? Молод товарищ Голиков, очень молод. И не совсем еще дисциплинирован: вот, говорят, в апреле стрелял из винтовки по окнам собора. Это еще к чему? «Вот так штука, — думал Аркадий, — и откуда он про собор знает?» Ему было горько и обидно и даже почему-то стыдно. Нет, представитель из Нижнего, конечно, не против того, чтобы его, Аркадия, принять, но поглядеть, говорит, еще на парня надо. С таким доводом согласились. Арзамасский комитет постановил: «Принять в партию с правом совещательного голоса по молодости впредь до законченности партийного воспитания».«В комитет партии коммунистов.
Прошу принять меня в Арзамасскую организацию РКП. Ручаются за меня тов. Гоппиус, Вавилов».
АДЪЮТАНТ КОМАНДУЮЩЕГО
В уездном комитете Аркадий познакомился с Иваном Кирилловичем — командиром боевого отряда коммунистов. Фамилия у него была забавная — Тураносов. Хотя нос у него как нос. Обыкновенный. Придумают же такую фамилию! А в начале июня восемнадцатого года уездный комитет выдал Тураносову бумагу с печатью, что предъявитель сего является никем иным, как «инструктором по обучению военному делу партийных товарищей». Тураносову дело это привычное: в царской армии солдат обучал, ну а теперь, выходит, красным фельдфебелем назначен. После рабочего дня во дворе почты собирались работники исполкома, партийные товарищи, ну и те, кто им сочувствовал. Изучали пулемет, винтовку — одним словом, пошел Иван Кириллович по старой специальности. Среди «сочувствующих» (так звали тех, кто готовился вступить в партию или уже подал заявление) часто вертелся и Аркадий. Он подсаживался то к одной группе, то к другой и все слушал и слушал, о чем говорил Тураносов. А объяснял тот интересно. «Стебель, гребень, рукоятка» — эти слова, как стихи, звенели в голове Аркадия и даже лучше, чем стихи. Аркадий завидовал бравому виду бывшего фельдфебеля. На нем была кожаная тужурка с плисовым воротником и красной звездочкой на отвороте. На голове у Ивана Кирилловича — хромовая фуражка с высоким верхом. «Как есть красный командир!» — с восхищением думал Аркадий. А красных командиров сейчас в Арзамасе с приездом штаба Восточного фронта видимо-невидимо. Особенно на Сальниковой — около духовного училища, что совсем рядом с домом Волкова. Сюда даже сам Михаил Иванович Калинин приезжал. Во двор почтовой конторы Аркадий каждый день прибегал из редакции со свежими номерами газеты «Молот». И поэтому Тураносов уже хорошо знал его и часто называл по фамилии. Как-то, придя с новой пачкой газет, Аркадий решительно направился к Тураносову. — Товарищ командир, позвольте и мне с вами заниматься. Я уже все изучил: и где стебель — гребень — рукоятка, и какого образца винтовка. Я тоже хочу уметь стрелять, — одним духом выпалил Аркадий. Тураносов сдвинул на лоб кожаную фуражку и, чуть насмешливо скосив глаза, спросил: — А для чего тебе, Голиков, уметь стрелять? Из рогатки, чай, уже умеешь, а вот из винтовки-то зачем? — Как это зачем? — встрепенулся Аркадий. — Вы что, товарищ Тураносов, шутите или газет совсем не читаете? Как это для чего — чтобы белых бить! — Это ты верно говоришь, Аркадий, — фронт рядом, — вздохнув, согласился Тураносов. — Ладно, приходи! Так у бывшего фельдфебеля одним учеником стало больше. На занятия многие приходили со «своими» винтовками — время было тревожное, в окрестных лесах появлялись бандиты, и партийным работникам было выдано оружие, которое хранилось дома — на случай внезапного нападения. А вот у Аркадия — не было. Австрийский штык да японская винтовка без затвора — разве это оружие? Так, для видимости. Вот если бы настоящую «трехлинейку»! Об этой заветной «трехлинейке» он не раз твердил и Николаю Николаевичу, и Буде — Антипычу, а что толку? Никак люди не поймут, что теперь ему, Аркадию, когда он обучается у Тураносова, без винтовки как без рук! Спросил как-то у Марии Валерьяновны: «У вас лишней винтовки не найдется?» А она даже высмеяла: «На всем белом свете, дорогой Аркаша, ни одной лишней винтовки нет, все при деле». «При деле»! А что же я, выходит, не при деле? — размышлял Аркадий, возвращаясь от Марии Валерьяновны. — Как на фабрику — так «сбегай, Аркаша», или листовки раздать на вокзале, или газеты по деревням разносить — «поручаем, товарищ Голиков». Это при деле. А винтовку выдать — мал еще, говорят. Обидно». Но неожиданно повезло. В тот же самый день, когда его принимали в партию, только вечером, винтовку он получил, настоящую. Спасибо еще Антипычу, а то ничего бы из этого не вышло. Ничего! Получилось так, что в штабе не хватило красногвардейцев — в патрули по городу. А военный комиссар Чувырин ушел с большим отрядом в направлении Ардатова — там зашевелились кулаки. Вот тут-то старый друг Антипыч и помог Аркадию. Антипыч пришел в штаб и сказал: — Есть у меня один человек на примете. Со мной не раз патрулировал третьим — для связи… Дежурный по штабу искал в столе какие-то бумаги и, не поднимая головы, сказал: — Ну есть так есть. Что ты мне голову морочишь, давай его сюда и весь разговор!.. — Только того… Оружие у него неважнецкое, товарищ дежурный, — штык австрийский, так, для форса больше. Дежурный наконец нашел нужную бумагу, поднял голову. — Мальчишка, что ли, какой опять? — строго спросил он. Антипыч замялся. — Да как вам сказать — парень он крепкий, рослый, на вид — лет шестнадцать. — Шестнадцать? А как фамилия? — Голиков. Аркаша Голиков… — Ах Голиков, — протянул дежурный, — что-то припоминаю! — Он у нас вроде ординарца… — начал было Антипыч, но дежурный его перебил. — Знаю, знаю я этого парня. Только он с виду крепкий выглядит, а годов-то ему маловато. Вот мы его заявление сегодня разбирали. Дежурный задумался, что-то вспомнив, и пробормотал: «Впредь до законченности…» А потом решительно приказал: — Зови! — Кого зови? — удивился Антипыч. — Голикова зови, говорю! Аркадий стоял за фанерной перегородкой и слышал весь разговор между Антипычем и дежурным. Он тут же вошел в комнату дежурного вслед за Антипычем, щелкнул каблуками и четко, по-военному отрапортовал: — Аркадий Голиков по вашему приказанию прибыл. — Ну, Голиков, обращаться с оружием умеешь? — Так точно, прохожу обучение в боевом отряде… — Умеет он, умеет, — ответил за Аркадия Антипыч. Дежурный улыбнулся, потом нахмурился, опять что-то вспомнив, улыбнулся и сказал: — Значит, впредь до законченности партийного воспитания? — Так точно, впредь, — ответил Аркадий. — Ну что ж, ладно. Воспитывать так воспитывать. — Дежурный встал из-за стола и громко позвал: — Зиновьев! А Зиновьев! Принеси винтовку. За фанерной стенкой кто-то громко кашлянул, потом звякнул затвором, и на пороге комнаты появился красногвардеец. В руках у него была винтовка-трехлинейка образца 1891 года. Дежурный взял из рук красногвардейца винтовку, погладил ствол ладонью и, посмотрев на ствольной коробке выбитый номер, протянул Аркадию. — На, возьми, Голиков. Запомни номер — триста две тысячи девятьсот тридцать девять. Оберегай революцию! — Спасибо, товарищ командир! — чуть не крикнул Аркадий, но потом спохватился: — Есть охранять революцию, товарищ командир! С того памятного дня Аркадий стал приходить в отряд Тураносова со своей винтовкой. А она была очень кстати — начались учебные стрельбы. Занимался отряд на окраине города, в березовой роще, около кладбища. Стреляли холостыми патронами. День постреляли, два. — А когда же боевыми? — спросил Аркадий своего командира. — А то лупим, лупим впустую. Так мы всех покойников скоро разбудим. — Терпение, товарищ боец, — строго сказал Тураносов. — Придет время — и боевыми. — Это жди еще, когда придет, — недовольно протянул Аркадий. — Разговорчики! Приказ есть приказ, — отрезал командир. — И уже помягче добавил: — Подожди, и до боевых доберемся. Ну-ка сбегай лучше за мишенями, вон ту, крайнюю, принеси. Тураносов любил Аркадия: был он у него хорошим помощником — охотно расставлял мишени, всюду поспевал, а главное, когда стреляли другие, не затыкал уши, как «антиллигенты хлипкие». На третий день, когда отряд под водительством своего командира снова собирался идти на стрельбы в березовую рощу, Аркадий незаметно для Тураносова заложил в винтовку боевую обойму. Он вышел на огневой рубеж и, когда Тураносов скомандовал «пли», выстрелил. С березы полетели ветки. — Это еще что такое? — закричал удивленный командир. — Это что за фокусы? Опустив голову, Аркадий подошел к командиру. Тураносов взял Аркадия за левое ухо и больно крутанул. — Какая команда была? Холостыми? — Иван Кириллович, — пробормотал Аркадий. — Виноват, как есть виноват. — А люди, ты понимаешь, что люди рядом ходят? Не дай бог, в человека бы выпалил? — Так я в верхушку березы стрелял, — оправдывался Аркадий. — Ствол у ней вон какой толстенный, пуля не прошибет. А стреляю я метко. Честное слово, метко… И конечно, сообщи Тураносов об этом происшествии в штаб, за такую вольность Аркадию досталось бы по первое число. Пожалуй бы, и винтовку отобрали. Тут бы уж все припомнили — и как из револьвера через окно дома священника в иконостас стрелял, и как по колокольне пальнул. И тогда бы не видать Аркадию винтовки за номером 302939. Но Тураносов не сообщил. Только на следующих занятиях сказал: — Урок тебе будет, герой! Понял? — И, улыбнувшись, добавил: — Впредь до законченности партийного воспитания. «Ну что ж! — подумал Аркадий. — Урок так урок. Это не в училище, повторять не надо». В сентябре Аркадия Голикова отозвали из редакции «Молота» в распоряжение уездного комитета партии. Новая работа Аркадию не очень нравилась, но так, значит, надо, он получил первое партийное задание и обязан выполнить его честно и добросовестно, как подобает настоящему большевику. Так ему сказала Мария Валерьяновна. В самом деле, ведь и протоколами тоже должен кто-то заниматься, а чем Аркадий лучше других? Да, он обязан вести учет, помогать заполнять анкеты тем, кому не довелось, как ему, Аркадию, учиться. И вот сейчас он, грамотный, со слов арзамасских кошмовалов и бородатых мужиков из села Водоватово вписывает различные сведения в графы партийных документов… С каждым днем увеличивалась партийная организация уезда, и с каждым днем становилась все толще и толще папка, в которой хранились анкетные листы арзамасских коммунистов. В этой же папке лежал «Анкетный лист коммуниста Арзамасской городской организации Аркадия Голикова». В нем говорилось, что он, Аркадий, в возрасте 16 лет, по профессии и должности учащийся (конечно, какая еще у него может быть профессия!), имеет образовательный ценз 5 классов реального училища, что в июле и августе был секретарем газеты «Молот», а с сентября работает делопроизводителем комитета партии, что ни к каким партиям до вступления в РКП(б) он, конечно, не принадлежал, а состоял членом арзамасской секции «Интернационал молодежи». На военной службе ему, Аркадию, быть, к сожалению, не довелось, если не считать «Боевого отряда молодежи», где некоторое время обучался стрельбе и рассыпному строю, а вот что касается того, аккуратно ли он вносит членские взносы, то на этот вопрос анкеты Аркадий ответил утвердительно и проставил сумму — 3 рубля. Да, много не напишешь, думал Аркадий, коротка его биография и беден послужной список, не то что у других… Аркадий часто вспоминал Петю Цыбышева, которому посчастливилось уйти на фронт. Работая делопроизводителем в уездкоме, Аркадий не терял надежды, что ему в конце концов все же удастся уйти на гражданскую войну. Неожиданно мечта Аркадия сбылась. Уже больше месяца на пристанционных путях стоял эшелон командующего обороной и охраной железных дорог республики. А рядом, по рельсам, каждый день катили эшелоны — с песнями, музыкой бойцы уезжали на фронт. И казалось Аркадию, что стоит только вскочить на одну из ступенек пробегающих мимо вагонов-теплушек, крепко вцепиться в поручни, — назад уже не столкнешь, нет, и тогда он наверняка уедет в дальние грозные страны, где идут бои с теми, кто хочет задушить Республику, растоптать ее багряное от пролитой крови алое знамя… Аркадий не раз уже просился у бойцов принять его в отряд Ефимова, те сочувственно кивали головами и советовали сходить к самому Ефиму Иосифовичу — так звали Ефимова. Такой случай неожиданно представился. В духовном училище, где разместился штаб Восточного фронта, Ефимов набирал бойцов в свой отряд. В штаб по своим делам зашли Аркадий и Антипыч. — Здравствуйте, товарищ Ефимов, — поздоровался Аркадий. — Здравствуй, здравствуй! Что-то давно я тебя не видел. — Говорят, вы в отряд записываете? — Записываю, а что тебе? Тут кто-то позвал Ефимова и он ушел с каким-то военным. Антипыч, смекнув в чем дело, насторожился: — Что-то ты опять удумал? Куда это опять собираешься? — Как это куда? Как это куда я собираюсь? — повторил Аркадий. — На фронт! Раз сказано, что надо записываться, значит, надо записываться. — И пояснил: — В отряд, к Ефимову. Антипыч вздохнул, потом крепко схватил за рукав Аркадия, словно этим хотел удержать его. — Ну, будя, Аркадий, никуда я тебя не отпущу. И не думай. И не мысли. И не уговаривай. Мне мамаша твоя строго-настрого приказала: никуда от себя не пускать… Я нянька вроде бы при тебе. Понял? Аркадий рассмеялся и провел пальцем по рыжей щетине друга. — А разве няньки с бородой бывают? — Няньки, они всякие бывают. Так что не думай и не мысли. Будя, Аркаш, будя! «Ну вот, опять заладил свое «будя», — подумал Аркадий — И как не понимает, что он уже член РКП. Целых три месяца. Даже сам товарищ Вавилов сказал про него, что он, Голиков, «настоящий большевик и бравый солдат революции». А тот, словно читая мысли Аркадия, продолжал: — Рано тебе, Аркаш, на фронт. Да и кто возьмет тебя на свою голову. Молод ты еще. Ну, конечно, смелый, стрелять умеешь. Это не отнимешь. А все-таки молод. В коридоре снова появился Ефимов. Проходя мимо Аркадия и Антипыча, он остановился. — Какие же у себя дела? Выкладывай! — Да вот мне бы в отряд попасть… — В отряд? — Ефимов нахмурил сросшиеся широкие брови, что-то обдумывая. — Так, так… Ну а лет-то тебе сколько, воин? — Шестнадцать, — соврал Аркадий. Ефимов смерил Аркадия с головы до ног. — Парень ты вроде ничего. Крепкий. Шестнадцать, пожалуй, будет. Ну а отец что скажет? — А его дома нет, товарищ Ефимов. На фронте он. Может, встречали. Комиссар полка Голиков Петр Исидорович. — Голиков, говоришь? — переспросил Ефимов. — Петр Исидорович Голиков… Нет, пожалуй, не приходилось. — А как же в отряд? — спросил Аркадий. — В отряд, пожалуй, брат, тебе рановато. Вот если ко мне в ординарцы. Ты как? Аркадий даже подпрыгнул от радости: ординарцем так ординарцем! Ефимов в первый раз улыбнулся. — Ишь обрадовался! — Потом строго поглядел в глаза: — Постой плясать. А ты, брат, не сдрейфишь, не убежишь? — Это чтобы я, товарищ Ефимов, да убежал? Да вы вот Ивана Антипыча спросите. Антипыч слушал разговор Аркадия с Ефимовым и думал про себя: «Не пусти его сегодня с добрыми людьми, он завтра сам убежит, а там бог один знает, что будет и к кому пристанет. Голова-то у парня горячая. А Ефимов — человек серьезный. А потом и кем берут — ординарцем. Все-таки не на фронт». — Ну а твое мнение? — обратился Ефимов к Антипычу. — Как, не струсит? — Что верно, то верно. Парень он не из трусливых — прямо заявляю. Только… — Что только? — Да вы не сомневайтесь, товарищ Ефимов, — заторопился Аркадий, боясь, что тот начнет отговаривать. — Это вам и товарищ Чувырин скажет, военный комиссар — он меня знает. Вот у меня и удостоверение есть, что военному делу обучен. — Ну ладно, решено, сказал Ефимов — Пойдешь к Назарову. Знаешь его? Вот и отлично! Получишь обмундирование и пусть на довольствие поставит. Жить будешь со мной. В третьем вагоне. — Есть товарищ командующий, получить обмундирование, — лихо козырнув, повторил Аркадий. — Ну давай, адъютант, действуй. Скоро в путь-дорогу. Так Аркадий стал адъютантом Ефимова, а его приятеля Федю Субботина зачислили в отряд бойцом. В самый канун 1919 года Ефимов отправился в Москву. С ним адъютант Аркадий Голиков. Прощай, Арзамас! Прощайте, мама, сестры, дом на Новоплотинной, пруд, на котором велись «морские сражения», клуб на Сальниковой! Прощайте все хорошие люди, боевая дружина! Детство окончилось. Но хорошая жизнь только начинается. …В купе вошел товарищ Ефимов. Аркадий вытянулся в струнку. — Сиди, адъютант, — добродушно усмехнулся Ефимов. — Небось, горько расставаться с родным домом. Грустно? — Грустно, — признался Аркадий. Ефимов вздохнул. — Правильно сказал, что грустно. Ну ничего, герой, не хмурься. Все будет хорошо, и впереди — хорошая жизнь. — Все будет хорошо, — согласился Аркадий. Ефимов улыбнулся. — Ну, что ж, адъютант, мне пора. Спокойной ночи! — Спасибо, товарищ командующий. За окном в темноте ночи кое-где мигнут огоньки маленькой деревушки, и снова ночь и снова тьма. Только мерно постукивают колеса на стыках и поют свою вечную песню о путях и дорогах. Мотив у этой песни всегда одинаковый, а слова — всегда разные: кто о чем думает. Впереди лежал далекий и незнаемый путь, о котором не мог догадаться даже сам товарищ Ефимов. Много еще будет впереди боев и походов, и побед, и поражений. А победы и поражения — извечная судьба солдата. Москва встретила Аркадия непривычным гулом. После тихого и сонного Арзамаса новый город показался гигантским муравейником. По улицам сновали люди, трещали мотоциклы, тяжело пыхтели грузовики. Пешеходы с угрюмыми лицами тащили по тающему снегу санки, нагруженные мешочками муки, кульками картошки, охапками наколотых дров. Длинные очереди вытянулись у продовольственных лавок. Бойкие лотошники надрывно кричали: — Есть «Ира»! Имеется «Ява»! В старомодном дорогом пальто и кружевном чепчике старуха с интеллигентным лицом выкрикивала: — Настоящий германский сахарин! Есть сахарин! Еле поспевая за Ефимовым, с удивлением глядел Аркадий на высокие серые и белые каменные дома, из окон которых высовывались железные трубы печек-времянок. Витрины пустующих магазинов были заляпаны плакатами, афишами, приказами и объявлениями. Среди них выделялись яркие, броские плакаты «Окон РОСТА», в которых высмеивались спекулянты, дезертиры, саботажники и другие враги революции. И тут же последние сообщения Российского телеграфного агентства:ПРИБЛИЖЕНИЕ НАШИХ ВОЙСК К УФЕ НА ЗАВОДАХ КРУППА УВОЛЕНО 50 000 РАБОЧИХ ФРАНЦУЗСКИЕ ВОЙСКА ЗАНЯЛИ ГОРОД ЗАГРЕБ АНГЛИЯ И АМЕРИКА ПРИЗНАЛИ ПРАВИТЕЛЬСТВО ВИННИЧЕНКО ПРАВИТЕЛЬСТВО УКРАИНЫ ОТПРАВИЛО НА ИМЯ СНК ПЕРВЫЙ МАРШРУТНЫЙ ПОЕЗД С ПРОДОВОЛЬСТВИЕМНиже телеграмм — сообщения, напечатанные на серой шершавой бумаге: «Хлеб будет отпускаться по купону хлебной карточки на четыре дня в следующем размере: для лиц 1 и 2 категории по два фунта, для 3 категории полтора фунта, 4 категории полфунта». Тяжелые, тревожные дни переживала тогда Москва. Не было мяса, молока, масла. Не хватало хлеба. Поезда двигались к Москве с большими перебоями, систематически опаздывали. Все же это была пусть холодная и голодная, но неунывающая Москва уходящего в историю 1918 года. Ефимов поселился на Краснопрудной улице вместе с комиссаром Казанской железной дороги Иваном Кратом. Оба жили в одной небольшой комнате. Аркадий удивлялся: оба они — и Ефимов и Крат — большие начальники, но комната, в которой они жили, была холодной, и согревались они изрядно поношенными шинелями. Почти через день Ефимов и Крат отправлялись на Сухаревку, чтобы купить из-под полы кусочек черствого хлеба и вязанку дров. Купленные дрова приходилось таскать Ефимову или Аркадию, потому что у Крата не было одной руки. «А ведь в их распоряжении, — думал Аркадий, — сотни вагонов и складов с продовольствием и топливом! Вот это настоящие люди. Коммунисты!» Как-то Ефимов долго засиделся в штабе обороны. В коридоре у телефона дежурил Аркадий. Было около полуночи, и Аркадий, уставший за день, задремал с книжкой в руках. Разбудил его резкий продолжительный звонок. Затем второй, третий. Аркадий схватил трубку и как положено доложил: — У аппарата адъютант командующего обороны Голиков! Женский голос предупредил: «Сейчас с товарищем Ефимовым будет говорить товарищ Ленин». — Товарищ командующий, — почти закричал Аркадий, — вас вызывает… Но Ефимов уже был рядом. В трубке послышался картавый голос: — Товарищ Ефимов, здравствуйте, говорит Ленин. От волнения Ефимов растерялся, даже не успел ответить на приветствие: ведь говорил сам Ленин! Аркадий умоляюще взглянул на Ефимова, тот жестом разрешил. Аркадий прижался щекой к трубке. Ильич говорил громко, и было хорошо слышно, как он отчитывал начальника обороны. А случилось вот что. Ленину доложили, что на станции Лукояново происходят безобразия. Самозваный заградительный отряд отбирает хлеб у рабочих. У местной учительницы забрали последние три килограмма муки. — Что же ваша охрана делает? — слышалось из трубки. — Немедленно примите меры к ликвидации этих безобразий и к утру доложите товарищу Склянскому об исполнении. После небольшой паузы Ленин добавил: «А муку верните учительнице. Непременно верните!» — Слушаю, Владимир Ильич, будет исполнено, — ответил Ефимов. — …Виновных наказать, — продолжал Владимир Ильич, — надо навести такой порядок, чтобы впредь не было произвола, а то и вам попадет… Не пожалеем, товарищ Ефимов! — И вдруг, изменив тон: — Вы что же так поздно сидите? Ответственных дежурных надо иметь! А кипяченая вода у вас есть? Ефимов вопросительно посмотрел на Аркадия, тот мотнул головой и показал рукой на стоящий в углу жестяной бачок. — Есть, Владимир Ильич… Все будет исполнено, — по-прежнему волнуясь, ответил Ефимов. Голос в трубке умолк. Ефимов и Аркадий несколько минут неподвижно стояли, не отрывая глаз от телефонного аппарата, который только что доставил им незабываемые минуты счастья — говорить с самым великим в мире человеком, слушать его голос. Наконец Ефимов повесил трубку на рычаг, глубоко вздохнул. — Вон оно еще, товарищ ординарец, как бывает… А теперь за работу! Соедини-ка меня с Лукояновом! Что они там творят, идиоты, и куда смотрят? В эту ночь Ефимов и Аркадий не сомкнули глаз. Утром Ефимов доложил товарищу Склянскому, что приказание Владимира Ильича выполнено, на станции Лукояново наведен порядок. На другой день, хорошенько отоспавшись, Ефимов подробно рассказывал Ивану Крату о своем ночном разговоре с Ильичем. Эта ночь для него была настоящим праздником, и по сему торжественному случаю он устроил пир горой. На столе фыркал чайник с настоящей заваркой, тут же лежало полбуханки хлеба, сахарин и две селедки. Аркадий, обжигаясь кипятком, прихлебывал из эмалированной кружки, а Ефимов, нарезая хлеб крупными ломтями, продолжал философствовать. — А мне, Иван, кажется, что всякая любовь корыстна. Ну, вот взять моего адъютанта. Скажи, кого ты любишь? Только не красней, герой! — Ну, маму очень люблю, ну, папу, сестер… — И правильно, что любишь. Правильно! Надо любить родителей. А вот я совсем не знал родителей, — Ефимов вздохнул и продолжал, обращаясь к Крату: — Честно тебе скажу, врать не стану, я женщину одну люблю. Очень люблю. — Ну и что из того, что любишь? Дело это твое, Ефим, — не понял Крат, к чему клонит его друг. — Любить — дело личное. — Э, нет, дорогой Иван. Мне кажется, что все же такая любовь корыстна. Да, да! По тем или другим причинам, но в какой-то степени корыстна! — Ну а какая же бескорыстна? — не без иронии спросил Крат. — А ты не смейся, Иван! Есть такая любовь. И самая что ни на есть на белом свете бескорыстная. Вот взять Маркса. Маркс давно умер, а марксизм живет. Но такой талант — любовь к миллионам — талант великий, дается не каждому. Вот у Ленина он есть. Это уж точно… Иван Крат внимательно слушал Ефимова, потом тихо сказал: — А пожалуй, ты прав, Ефим. А ты как, адъютант, мыслишь? — обратился он к Аркадию. — Или еще не думал? Аркадий мотнул головой. Он совсем уже забыл про свой чай и внимательно слушал разговор Ефимова и Крата. — А вот, Ефим Иосифович, что, по-вашему, такое счастье, в чем оно? Вот мы с ребятами часто спорили, еще в Арзамасе. И у всех по-разному выходило. Ефимов ответил не сразу, помешал в стакане ложкой. Отпил глоток. — Это ты правильно говоришь, что по-разному счастье понимают. Каждый по-своему, конечно. Но ведь и в разном общее, главное есть. Я думаю, настоящее счастье человека заключается в глубокой вере в правоту своей жизни. С такой верой легко бороться и легче страдать, легко жить и побеждать и, уж если говорить начистоту, даже сама мысль о неизбежной смерти — помирать-то все равно придется, как ни крутись — даже сама эта неприятная мысль как-то легче переносится. — И, помолчав, добавил: — Да, Аркадий, запомни, нам повезло: мы живем в неповторимые годы, в тревожный век, и то, что я, мой друг Иван Крат и ты тоже успели сделать, — все это по сравнению с тем, что еще нужно сделать для победы коммунизма, — меньше капли. Впереди до полной победы предстоит еще ой как много работы! И было бы справедливо, чтобы жизнь нашего поколения — вот у Аркадия еще все впереди — было бы справедливо, чтобы жизнь, Иван, нашу с тобой продлить, чтобы и мы могли довести до конца нами же начатое дело. Потянулись хлопотливые дни службы. Аркадий старательно исполнял все приказы Ефимова, который именовал его то своим ординарцем, то адъютантом. Последнее звание Аркадию нравилось почему-то больше. Нравилась ему и папаха с красной лентой, и кортик, который он теперь носил, и красная звезда на груди. Однажды, проходя по Пятницкой, Аркадий увидел большой плакат, на котором нарисован красноармеец. Молодой боец, утомленный, осунувшийся, требовательно смотрел в глаза прохожим, и во взоре его, проникающем в душу, один вопрос (об этом говорила и надпись над плакатом): «Что ты сделал фронту?» Плакат поразил Аркадия. Что он, Голиков, сделал для фронта? А пожалуй, еще ничего. С тех пор требовательные глаза красноармейца преследовали его всюду. В Москве Аркадий часто вспоминал Арзамас, домик Марии Валерьяновны на окраине города, старенький сарай около него, где жгли кадетские листовки. Здесь, в домике Марии Валерьяновны, он впервые встретился с большевиками, много позже он понял, что это за люди и что по-настоящему значит слово «большевик». В Арзамасе Аркадий впервые в жизни услышал имя Ленина. Ленин! Как мечтал он тогда увидеть этого человека! А ведь он живет где-то здесь рядом, в Москве… 19 января 1919 года в Москве должен был состояться митинг протеста против злодейского убийства немецких коммунистов Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Ефимов пришел встревоженный и сказал: — Я уезжаю на Советскую площадь. — А я? — спросил Аркадий. — Я взял бы и тебя, но в машине нет бензина, и я поеду верхом. Аркадию очень хотелось попасть на митинг, и он жалобно попросил: — Разрешите и мне поехать верхом? Ефимов нахмурился и сказал: — Ну смотри, герой! А можешь верхом? — Могу, — не раздумывая, выпалил Аркадий, хотя держался он в седле еще совсем плохо. Конь Аркадию достался с норовом, он храпел, крутил мордой и вставал на дыбы. С грехом пополам Аркадий добрался до Советской площади, где с балкона Моссовета выступали коммунисты разных стран. Они говорили о том, какие замечательные, хорошие были люди Карл Либкнехт и Роза Люксембург и как верно они служили делу социализма. Ораторы говорили о восстании берлинских рабочих и солдат и о том, как потом враги революции подавили его, расстреляв восставших. Вожди восстания Карл Либкнехт и Роза Люксембург были арестованы и четыре дня тому назад по дороге в тюрьму расстреляны. Огромная толпа у балкона Моссовета встревоженно гудела. Вдруг вся площадь замерла. Раздались громкие аплодисменты. — Ленин! Да здравствует Ленин! — снова загудела толпа. Радостный, возбужденный, поднялся Аркадий на стременах, чтобы увидеть дорогое лицо, но проклятый конь, напуганный аплодисментами и гулом тысячеголосой толпы, вдруг вздрогнул, захрапел и попятился назад. На Аркадия зашикали, и он как мог пытался успокоить норовистого коня. — Сегодня в Берлине, — говорил взволнованно Ильич, — буржуазия и социал-предатели ликуют — им удалось убить Либкнехта и Люксембург… Конь захрапел, и Аркадию удалось услышать только последние слова короткой ленинской речи: — Смерть палачам! Над площадью загремел «Интернационал», и тогда в гневе жиганул Аркадий своего коня и помчался куда глаза глядят по улицам Москвы. «Смерть палачам!» — эти ленинские слова крепко врезались в сознание Аркадия. Под впечатлением всего виденного и слышанного написал Аркадий в тот самый вечер стихи:
Угнетенные восстали.
У тиранов мы отняли
Нашу власть.
И знаменам нашим красным
Не дадим мы в час опасный
Вновь упасть.
И звездою путеводной
В дали светлой и свободной
Мы горим.
Нет звезды той яркой краше,
И весь мир мы светом нашим
Озарим!
Коммунизм — маяк наш светлый.
Победим!
7‑Е МОСКОВСКИЕ СОВЕТСКИЕ КОМАНДНЫЕ КУРСЫ
И хотя курсантов кормили постной пшенной кашей, к которой интендант отвешивал каждому по полтораста граммов воблы, а запивали все это морковным чаем на сахарине, будущие командиры не унывали и мечтали о том времени, когда сядут на лихих коней, взмахнут саблями острыми и помчатся ветром по полю на врагов революции. Учиться было нелегко. Занимались в холодных классах. Изучали русский язык и географию, природоведение, арифметику и историю. Эти предметы Аркадию давались легко: помогали знания, полученные в реальном училище. Куда труднее тактика, фортификация, основы артиллерии и другие военные дисциплины, которые изучались по учебникам, написанным царскими генералами для «господ юнкеров». Своих учебников у Красной Армии еще не было. Три раза в неделю курсанты слушали рассказы комиссара об истории развития революционного движения, о Марксе, Ленине, о 1905 годе и Октябре, о международном положении. — Наши курсы, — любил повторять комиссар, — это не только кузница пролетарского комсостава, но и боевая единица, надежная опора Советской власти. В часы отдыха курсанты громко распевали боевые задорные песни. Вместе со всеми Аркадий подхватывал припев звонкой курсантской песни:Прощайте, матери, отцы,
Прощайте, жены, дети!
Мы победим, народ за нас.
Да здравствуют Советы!
Глава IV
Люби барабанщика, который сам падал и сам поднимался.А. Гайдар
В ДНИ ПОРАЖЕНИЙ И ПОБЕД
Учиться в Москве Аркадию пришлось недолго: курсы неожиданно перебросили в Киев для укрепления боевых сил Украины, которая только что сбросила ярмо германцев и вела борьбу с бандами Петлюры и Деникина. В Киеве московским курсантам было многое непривычно. Впервые за много месяцев увидел Аркадий в продаже белый хлеб, булки, колбасу, сало. Как не похож Киев на голодную Москву! Открытые магазины, рестораны, беспечно смеющаяся публика… Но в Киеве тоже было тревожно. Комиссар рассказал о последних событиях на Украине. Со всех сторон ее осаждали враги революции: на Днестре бесчинствовали румынские бояре, на западе — белополяки и петлюровцы, поднимали восстания кулацкие банды. Вскоре Аркадий получил боевое крещение. Курсантов бросили на подавление Западноднепровской дивизии, которой командовал Григорьев, объявивший себя «атаманом Херсонщины и Таврии». Путь курсантов лежал к Кременчугу. На подступах к городу курсанты остановили григорьевцев, потом враг не выдержал и отступил. Курсанты снова вернулись в Киев. Занятия тактикой и топографией часто прерывались боевыми тревогами. И вот наконец Аркадию Голикову присвоено звание красного командира, он назначен командиром 6‑й роты 8‑го полка Отдельной бригады курсантов. Аркадию хорошо запомнился этот день — 23 августа 1919 года. Под Киевом шли тогда горячие бои. Красные отчаянно отбивались сразу от деникинцев и петлюровцев. Бригада курсантов была брошена против стихийно наседающей петлюровщины. И здесь он впервые ощутил на себе холодное дыхание смерти. …Было за полдень и было сухо. Запомнилось Аркадию серое небо — такое же серое, как шинели курсантов, распластавшихся в цепи, их сосредоточенные, сумрачные лица. Бой еще не начался. По цепи, по ротам поехала батальонная кухня. И вдруг совсем неожиданно с вражеской стороны, разрывая напряженную серую тишину, зажужжал снаряд и с фейерверочным треском разорвался возле походной кухни. И остались бойцы перед самым боем без харчей. К цепи курсантов, которой командовал Аркадий, подъехал помощник командира полка. — Товарищ комроты, — сказал он, указывая на искалеченную походную кухню, — идите в штаб и скажите, что я приказал прислать консервов. А если нет, то сала, и потом пусть вскипятят хотя бы воду для чая. Сделайте что-нибудь… — Слушаюсь, товарищ помкомполка! — Аркадий повернулся кругом и пошел в расположение штаба по тропке, петлявшей меж кустами. Впереди была цепь, наши, вот почему, когда сзади послышался лошадиный топот, Аркадий даже головы не повернул, а просто отступил, пропуская конников. Топот неожиданно оборвался, и Аркадий ощутил сзади горячее лошадиное дыхание. Послышался знакомый металлический лязг затвора, а затем в затылок уперлось что-то холодное и тупое. — Вот еще, дураки кавалеристы, нашли время для шуток! — разозлился Аркадий, повернул голову, чтобы обругать всадников, и обмер. На конях перед ним гарцевали два всадника в ярко-красных мундирах и синих суконных шароварах, каких никто в бригаде никогда не носил. У одного из них с правой стороны не хватало на груди медной пуговицы. «Кончено, все кончено», — эта мысль молнией пронеслась в похолодевшем мозгу. Аркадий пошатнулся, чтобы спусковой крючок приставленной к затылку винтовки грохнул взрывом. Но неожиданно послышалось: — Наш. Поехали! Всадники пришпорили коней, и опять никого и ничего. Аркадий посмотрел вокруг и, машинально сделав несколько шагов вперед, сел на пень. Все было так дико и так нелепо, думал Аркадий, ведь позади были петлюровцы и он уже должен быть мертв. Что же случилось? Позднее Аркадий узнал, что далеко на левом фланге отбивалась бригада красных мадьяр. Бригада были разбита, и двое кавалеристов прискакали сообщить об этом в штаб нашего полка. 27 августа рота Аркадия Голикова приняла бой у деревни Кожуховка, что неподалеку от станции Боярка. Лежа меж истоптанных огуречных и морковных грядок, курсанты отбивали атаки петлюровцев. Прямо перед глазами — вражеская цепь, одна, другая… — Огонь! — командовал Аркадий. С треском рвались гранаты, в грохоте смешались крики, взрывы и стоны: сколько часов шел бой, Аркадий не помнил. Вот еще и еще цепи петлюровцев. Снова и снова Аркадий слышит свой голос, который кажется чужим: — Огонь! Огонь! Неужели это он в исступлении кричит? А рядом бредит и умирает курсант Яша Оксюз. Эх, Яшка, Яшка!.. Аркадий склонился к другу. Он говорил уже что-то не совсем складное и для других непонятное. — Если бы, — бормотал он, — на заре переменить позицию. Да краем по Днепру, да прямо за Волгу. А там письмо бросьте. Бомбы бросайте осторожнее! И никогда, никогда… Вот и все! Нет… не все. Аркадий понимал, что Яша хочет и торопится сказать, чтобы они били белых и сегодня, и завтра, и до самой смерти, проверяли на заре полевые караулы, что Петлюра убежит с Днепра, что Колчака прогнали уже за Волгу, что наш часовой не вовремя бросил бомбу и от этого нехорошо так сегодня получилось, что письмо к жене — еще совсем девчонке — у него лежит, да Аркадий и сам его видит — торчит из кармана потертого защитного френча. И в том письме, конечно, все те же слова: прощай, мол, помни! Но нет силы, Аркадий это крепко знал, которая бы сломила Советскую власть ни сегодня, ни завтра! Аркадий скомандовал: — Огонь! Смерть врагам! Огонь! Но силы были неравные. 30 августа 1919 года войска Красной Армии оставили Киев. В числе последних перешел цепной мост командиркурсантской роты Аркадий Голиков. С остатками своей роты он стоял на высоком лесистом бугре, всматриваясь в сторону Киева. С высоты далеко были видны окрестности города. Где-то внизу отсвечивала широкая лента Днепра. Над рекой с печальным криком носились чайки, издали они казались серебристыми листьями тополей, подхваченными ветром. Вдруг со стороны города гулко ахнул снаряд, потом другой и третий. Кто-то из товарищей тихо сказал: — Ну, прощай, Украина… — Прощай! — повторили товарищи. — Мы опять здесь будем, — твердо сказал Аркадий, крепко закусив губу. — Обязательно будем, товарищ командир! — отозвались бойцы. Небольшая горсточка красноармейцев — все, что осталось от курсантской роты, которой командовал Аркадий, — клялась, что вернется обратно в оставленный врагу старинный город, и в ответ, словно прощальный салют, до неба вспыхнуло ослепительным блеском яркое пламя: это взрывали при отходе пороховые погреба. …Снова бои, снова поражения, и снова победы. Аркадий уже командир роты 467‑го полка 52‑й пехотной дивизии 16‑й армии. Полк стоял в районе Лепеля. Во второй половине октября началось наступление. Полки 52‑й дивизии выбросили белополяков из Лепеля, форсировали реку Березину и к концу октября совместно с 17‑й дивизией освободили весь Полоцко-Лепельский район. …Аркадий стоит перед своей ротой, застывшей по команде «смирно». Вот они, его славные бойцы. Голодные, усталые. В истрепанном летнем обмундировании, хотя на дворе уже стоит глубокая осень. Это они с честью вышли из боев с врагом — победители, получившие заслуженный отдых. В роту к Аркадию приходил инспектор пехоты армии. Он установил: за время боев были случаи заболевания бойцов и командиров от голода и усталости, но не было случаев трусости или неисполнения боевых приказов. Аркадий очень гордился таким заключением. Он подает команду «вольно» и зачитывает своим бойцам приказ по войскам: — Реввоенсовет Шестнадцатой армии поздравляет доблестные части с достигнутыми успехами. От лица РСФСР благодарит комсостав, комиссаров и красноармейцев за проявленную доблесть и самоотвержение… Громкое «ура» проносится по рядам. Аркадий обходит ряды красноармейцев, а потом сообщает, что их 467‑й полк за мужество и героизм представлен к награждению орденом Красного Знамени. И нова дружное «ура» несется по рядам. Аркадий доволен, больше того — он счастлив, что его рота входит в прославленный краснознаменный полк. Но отдых длится недолго. Вскоре рота, которой командует Аркадий, вступает в бой. Снова сражения с ненавистным врагом. Возле местечка на реке Улла Аркадий ранен в левую ногу и контужен в голову — разорвана перепонка правого уха. Это случилось в декабре 1919 года. После лечения в Воронежском военном госпитале ему выдали пару грубых непокрашенных костылей, отпускной билет и проездной литер до Арзамаса. …Февраль 1920 года. Санитарный порожняк, идущий на Восточный фронт, везет его, красного командира в серой солдатской папахе, с обветренным, похудевшим лицом и серьезными, но все равно веселыми глазами, в родной город. Впереди мелькнули купола церквей и монастырей, старая пожарная каланча. Арзамас! Около года не получал Аркадий никаких весточек из родного дома. Кажется, ничего не изменилось с тех пор, как он уехал с отрядом товарища Ефимова. Но в семье много нового. Подросли сестренки Катюшка и Ольга, а Талочка стала совсем взрослой и уже вступила в комсомол. А в жизни матери произошло большое событие: теперь она — член партии большевиков. Как гордился Аркадий своей бесконечно милой и дорогой мамой! И радовался вместе с ней!
Некоторое время Аркадий пролежал в постели. Рана давала о себе знать, а хотелось скорей к ребятам, к друзьям так быстро пролетевшего детства.
Но приятели уже узнали о том, что Аркадий приехал на побывку. Пока он лежал в постели, к нему то и дело приходили товарищи.
Как завидовали ему сверстники по реальному училищу: ведь Аркадий уже боец, красный командир, раненый! А они как были мальчишками, так и остались…
Оказывается, некоторые школьные друзья Аркадия стали активными работниками уездного комитета РКСМ. Их еще немного, первых арзамасских комсомольцев, всего пятьдесят человек, но это дружный боевой союз.
Члены союза помогали поддерживать революционный порядок в городе. Нередки были поджоги, грабежи, поэтому город охраняли молодежные патрули
Комсомольцы многое успевали делать: разгружали загоны с дровами на вокзалах и станциях, пилили дрова в лесу, проводили беседы, читали доклады «по текущему моменту», занимались при уездкоме в литературном, астрономическом и музыкальном кружках. А питались кипяточком да супом «карие глазки». Так суп называли за то, что варили его из селедочных голов.
Арзамасские комсомольцы издавали молодежный журнал «Авангард». Редактором его был Саша Плеско. В конце прошлого года в этом журнале напечатали стихи Аркадия, присланные с фронта.
По вечерам молодежь собиралась в клубе имени Розы Люксембург. Сюда приходила озорная Шурка Федорова, строгая Ида Сегаль, друг детства Коля Кондратьев и, конечно, Саша Плеско — редактор журнала «Авангард», который издавался укомом Союза молодежи.
Часто не хватало керосина. Не сидеть же в потемках — и ребята, что побойчее, отправлялись в собор на операцию «Огонь»: незаметно забирали церковные лампадки и масло.
Вот здесь-то в клубе и познакомился Аркадий с комсомолкой Зиной Субботиной, тихой и мечтательной. Она была красива, эта Зина! Карие глаза, из-под платка выбивалась челка, очень похожая на запятую. Она казалась Аркадию красивее всех девчонок на свете. И с каждого вечера он провожал ее до дома. Аркадий много рассказывал о походах, о боях, читал свои стихи.
Зина все это выслушивала внимательно: ее спутник — человек веселый, общительный, но вот любовь, про это… Нет, она просто хотела быть другом этого озорного человека — Аркашки. Все так его зовут. Да он и не обижается. Пусть красный командир, пусть раненый — почти герой, а для друзей детства он остался все равно Аркашкой.
Как-то Аркадий и Зина возвращались из Народного дома, где слушали «Наталку-Полтавку». Шли, обменивались впечатлениями, смеялись. А потом Аркадий рассказывал Зине какую-то очень смешную историю и сам смеялся громче своей спутницы.
На Сальниковой у ворот старинного дома стояли и судачили о своих делах две тетки.
Когда поравнялись с ними, одна из них сказала, поджав губы:
— И не говори, Марья. Все-то у Голиковых с Субботиными перепуталось…
Зина всю дорогу молчала. И после этого Аркадий не видел ее в клубе три дня. Он не на шутку забеспокоился. «И что за человек? — спрашивал Аркадий у ее подружек. — Дикая какая-то стала. Вот уж настоящая «запятая» — знак препинания».
В клубе по-прежнему было весело. Пели песни, спорили, обсуждали статьи и стихи для комсомольского журнала. В «Авангарде» авторов не хватало, и часто появлялись стихи и статьи, под которыми стояли знакомые имена. И тогда Аркадий сочинил эпиграмму и торжественно преподнес ее редактору Саше Плеско.
Проснися, «Авангард»!
Кругом грохочут бури!
Пора на бой идти,
Знамена поднимать!
Доколь Сегаль, Персонов,
Плеско, Пурин
Твои страницы будут
Заполнять!
Итак, комрот‑4,
Вам в дальний путь!
С вас взятки гладки,
Вам до Москвы без пересадки!
Опоясанный лентой ружейных патрон,
Через пепел, огни и преграды,
От Урала до Киева,
Со всех сторон,
Торопясь, собирались бригады.
В те дни паровозов хриплые гудки
Гудели у Донбасса, Каспия, Волги.
Были версты тогда коротки,
Но зато
Были схватки долги.
В НОВОМ ПОХОДЕ
Получилось все не так, как думалось, как мечталось. В Академию Генерального штаба Аркадий Голиков не попал: тяжелая болезнь обострялась с каждым месяцем. Его долго лечили, но бесполезно. Лечение в 1‑м Красноармейском коммунистическом госпитале тоже не помогло вернуться в строй. Травматический невроз — таков неумолимый диагноз врачей… Грустные, горькие воспоминания. Больница для нервнобольных. Крики и стоны. Особенно жутко становилось в тихий час, в те минуты, когда голова была ясной и в висках смолкал неистовый стук серебряных молоточков. Они, как тысячи невидимых кузнецов, долбили, разрывали на части черепную коробку… Где-то там, в нижнем этаже, переставали шуметь потоки воды для многочисленных ванн и процедур. И когда все смолкало, еще явственней, еще громче было слышно жужжание летчика Чекменова, подражавшего рокоту пропеллера. Острой, незатухающей болью отзывалось в сердце Аркадия это бессмысленное бормотанье и жужжанье бесстрашного в прошлом человека с угасающим разумом. И мысль о том, что и ты сам где-то на пороге этой трагедии, не давала покоя. А опасаться есть чего… В этом, несомненно, была какая-то система. Почему-то именно после обеда и после трех часов Аркадий накидывал мягкий больничный халат и отправлялся по ковровым дорожкам института нервнобольных в узкий проход, ведущий к черной лестнице. Долго стоял у двери запертой кухни и потом, теряя сознание, падал в глубокий обморок. Однажды в комнату вошла сестра и сказала: — Голиков, к доктору, на гипноз. И этот сеанс гипноза врезался в память. …Доктор монотонным, ровным голосом говорил больному о том, что тот хочет спать и что у него тяжелеют веки, что он засыпает, уже почти спит… Но спать почему-то не хотелось, а в голове были самые прозаические мысли: дадут сегодня на ужин какао или просто сладкое молоко… — Это нужно, — сказал доктор. — Расслабьте мускулы и старайтесь не думать ни о чем. Спрятав усмешку, Аркадий решил быть серьезным. Но в ту же минуту кто-то положил тяжелые мохнатые лапы на виски, стало темно, и, вздрогнув, Аркадий рывком открыл глаза. Доктор улыбался. — Как вы себя чувствуете? Вы выглядите хорошо и уже проспали 54 минуты. Около доктора за столом сидел ассистент и что-то дописывал. — Доктор, — сказал Аркадий, — показывая головой на ассистента, — что он записал? — Потом, потом все узнаете… — И все-таки, доктор, прошу именно сейчас… Доктор взял его за руку. — Может быть, вы помните историю с двумя красными мадьярами тогда, в девятнадцатом году, под Киевом?.. — Как же, еще бы не помнить. — Тогда расскажите. И Аркадий, жадно глотая воду из протянутого ему стакана, начал рассказ о том сером дне, когда его рота лежала в цепи, о том, как вражеским снарядом была разбита полевая кухня и как помполка послал его в штаб, чтобы позаботиться о голодных бойцах. А потом неожиданная встреча с двумя всадниками, которых он принял сначала за своих, потом за петлюровцев, и холодный ствол винтовки у виска, как сама смерть — беспощадная и неуловимая. Но, к счастью, это были свои — красные. — Странно, очень странно, — сказал доктор. — Сейчас вы ничего не помните… А у нас записано: «И у одного из них с правой стороны не хватало на груди медной пуговицы…». — Нет, этого я не помню. — Это у вас в подсознании, — тихо сказал доктор, — и навсегда[2]. И все же самой резкой, незатухающей болью — воспоминание о том дне, когда его исключили из партии. На целых два года… «А все нервы, — думал Аркадий. — Сильно истрепанные боями нервы. Власть свою командирскую превысил. Отдал приказание в сердцах, а подчиненные перестарались. Одним словом, напартизанил. А за это теперь по голове не гладят, нет, не гладят… Вот и пиши в документах, в графе «партийное положение»: «Бывший член РКП(б), с 1918 по 1922 г. Исключен на два года из партии за жестокое отношение к пленникам». «Бывший… жестокое отношение…» Разве он жестокий человек! — горько раздумывал Аркадий. Апрельским днем Аркадий вышел из госпиталя. В руках у него документ, подписанный М. В. Фрунзе, в котором говорится, что он, Аркадий Петрович Голиков, командир 58‑го Отдельного полка, по болезни зачисляется в резерв. Казалось, все кончено. Куда идти, что делать в «гражданке»? И кому он, Аркадий, нужен в Москве, продуваемой теплым апрельским ветром? По улицам Москвы бегали шустрые мальчишки-газетчики и, размахивая пачкой свежих газет, громко выкрикивали: — Последние новости! Последние новости! Только в «Известиях»! Демобилизованных красноармейцев встречают как генералов! Спешите прочитать! Прохожие останавливались, брали у мальчишки свежий номер газеты, потом, порывшись в карманах, совали ему монетку и шли дальше, на ходу читая газету. Убегал один газетчик, и, словно из-под земли, на его месте вырастал второй. — Спешите прочитать! — кричал он, размахивая над головой газетой. — Только в «Правде»! Читайте статью «В Польше бунтуют горняки». Сегодня и завтра выдающаяся мировая фильма «Смерть Дантона»… Купите газету, товарищ военный! Аркадий протянул мальчишке деньги. — Это много, дяденька военный! Ты обсчитал себя! — шмыгнув носом, пояснил мальчишка. — Бери, бери, чего уж считать. Да, жизнь идет своим чередом. Аркадий пробежал глазами газетные столбцы и, скомкав газету, сунул ее в карман. А что ему, отставному командиру, делать, куда податься? Аркадий присел на свободную скамейку и попытался вспомнить прошлое: Арзамас, товарищей, фронтовых друзей. Вспомнился взвод шестых киевских курсов, Яша Оксюз… Дальше в памяти был провал. Людей Аркадий не помнил, помнил события — дымное, шумное время. Значит, правильно говорят врачи… Сам того не замечая, Аркадий начал говорить вслух. Вдруг кто-то дотронулся до его плеча. Это был мальчишка — разносчик газет. — Дяденька, а дяденька военный! Ты что это? А? Я уж все газеты продал, а ты все сидишь и сидишь. Ну что ты молчишь? Заболел? Да? Тебя обидели? Ну скажи! Аркадий поднял голову и поглядел прямо мальчугану в глаза. — А, это опять ты, «последние известия»? — Ну конечно, я. — Угадал, малыш, плохо мне. Вот какие у меня последние новости. — А почему плохо? — В запас меня отчислили, малыш… Ну как бы тебе объяснить? Не нужен я теперь никому… И никто мне не хочет помочь, — выдохнул Аркадий. Мальчуган почесал затылок, что-то обдумывая и соображая, и вдруг просиял: — Я тебе, дяденька, помогу! Ей-богу, помогу! — Как же ты поможешь? — усмехнулся Аркадий. — И чем? — Спрашиваешь! У меня во мускулы какие! — Мальчуган согнул руку. — Потрогай, дяденька, кому хочешь дам сдачи! — Спасибо, малыш. Только бить никого не надо. Тут другое дело, — проговорил Аркадий. — Дяденька, пойдем лучше к нам, мамка уж с работы, наверно, пришла. Накормит. И братан у меня партийный. Мы тебе поможем… Ей-богу, поможем. Вставай и шинель застегни, ведь простудишься! Аркадий улыбнулся. Какой забавный парень: «Мамка накормит, мы тебе поможем…». — Ну, раз такое дело — пошли. Звать-то тебя как? — Сашкой. А если по имени и отчеству, то Александр Иванович. — А далеко твой дом, Александр Иванович? — Ей-богу, недалеко, вот совсем же рядом! Аркадий и сам не знал, почему пошел к Сашке. Чем-то подкупил его этот забавный малыш. Он сидел в теплой, бедно обставленной комнате, обжигался горячим борщом и слушал певучий голос Сашкиной матери, которая убеждала, что все образуется, что все будет в порядке, на то, мол, она и Советская власть существует, чтобы людям помогать. На душе у Аркадия стало как-то теплее, и реже дергались губы, и серебряные молоточки не такнастойчиво колотили в голове. Хорошо у доброго человека Сашки и его славной мамы, а все же что-то нужно делать. И тогда созрело решение… Шел 1924 год. Аркадий уехал в Арзамас. На этот раз ненадолго. Здесь он встретился с отцом. Еще в июле 1922 года Петр Исидорович вернулся домой, демобилизованный по болезни. В Арзамасе его избрали членом Арзамасского исполкома и назначили председателем районного союза потребительских обществ. Вести от матери приходили редко, но Аркадий знал, что она заведующая Закавказским окружным здравотделом. Вскоре пришло сообщение: Наталья Аркадьевна тяжело заболела. В Москве, куда ее вызвали по партийным делам, у нее вдруг началось кровохарканье, и она вынуждена была отправиться в Крым на лечение. В то время Аркадий писал книгу «В дни поражений и побед». Книга давалась трудно, но отступать нельзя. Собственно говоря, повесть Аркадий вчерне написал, она уже лежала в полевой сумке. Да, он повезет свою первую книгу в Крым, он прочитает ее маме — ведь она всегда была строгим, придирчивым и справедливым критиком.
В Алупке после долгих лет разлуки он наконец-то встретил маму — исхудавшую, постаревшую от тяжелой болезни, но все равно по-прежнему дорогую.
Стояла жаркая осень. Аркадий поднимался очень рано — старая привычка, еще от армии, шел купаться в море, а потом — за работу. Да, надо много-много работать, чтобы повесть получилась хорошей. И он работал, не вставая из-за стола до обеда, забывая даже набить трубку табаком.
Вместе с мамой жили сестренки Катя и Оля. И как ни скучали они по своему старшему брату, который много лет был от них вдалеке, как ни хотелось им побыть вместе с Аркадием, они не только не входили в его комнату, но и старались шуметь как можно меньше.
А вечером все собирались вместе в маминой комнате. Наталья Аркадьевна уже не вставала с постели. Катя и Оля подсаживались поближе к кровати.
В комнате было тихо-тихо, и Аркадий почти наизусть читал новую главу, в которой рассказывалось о славных красных курсантах — о Сергее Горинове, Николае и девушке Эмме, о том, как храбро сражались красноармейцы с белогвардейцами, и о том, кого они любили и кого ненавидели.
Аркадий читал отрывок из своей повести, и перед глазами вставали давние картины боев, как шесть дней отступали тогда они с Украины с остатками разбитой бригады, как шли проселочными, лесными, болотными дорогами к Гомелю. Ведь герой его повести — Сергей Горинов — такой же, как он, курсант Киевских командных курсов, и Аркадий хорошо знает, что тот пережил.
У Сергея сочились капли крови из растертых ног. Еле ступал его друг Николай. Переходы курсанты делали большие, верст по сорок-пятьдесят. Выступали, едва брезжил рассвет, и шли до ночи. А днем — вот как сегодня — жгло напоследок сентябрьское солнце. От земли пахло сеном, яблоками, спелыми дынями и осенью. Неподвижно висели в ослепительной глубине неба коршуны. И каркали — точно нехотя — редко и глухо.
А через две недели разъезжались в разные стороны остатки славной бригады. Уезжали курсанты под осажденный Петроград, на польский и деникинский фронты.
Аркадий читал… И все это напоминало прошедшие годы. Далекие-далекие. В долгие зимние вечера маленькие Голиковы забирались на кушетку. Катя и Оля пристраивались на коленях у отца, мама усаживалась с рукоделием, а тетя Даша — поближе к печке. И папа рассказывал много интересных и забавных историй или читал интересные книжки. И вот так же внимательно слушали они сейчас Аркашу. И нет сейчас с ними только папы…
Наталья Аркадьевна слушала вновь переписанные Аркадием главы и каждый раз потихоньку плакала. Она ничего не говорила, милая, хорошая мама, но по ее лицу катились слезы, и это были слезы радости и гордости за своего любимого сына, своего первенца.
Мама…
О чем она думала сейчас? Может, вспоминала ту красную в толстом переплете тетрадь, что когда-то еще давно, в школьные годы, подарила Аркадию и написала на первой странице в углу: «Пусть разгорается ярким огнем божия искра в сердце твоем».
Наталья Аркадьевна не верила ни в черта, ни в бога, а под «божьей искрой» она имела в виду возможный талант Аркадия. И вот он написал первую книгу о своих победах и поражениях.
Повесть Наталье Аркадьевне понравилась. Сердцем чувствовала мать, что у Аркадия настоящий талант. И она мечтала о том времени, когда сможет увидеть книгу своего сына напечатанной.
Но этого дня она не дождалась.
После отъезда сына Наталья Аркадьевна скончалась.
Ее похоронили в могиле коммунистов, на дороге по пути в Симеиз. На высоком памятнике, что стоит над могилой, высечено:
«Борцам с контрреволюцией».
Еще один страшный удар для Аркадия после только что перенесенной тяжелой болезни. Снова в голове белый туман и проклятые серебряные молоточки, которые так больно стучат в висках, и снова неприятно дергаются губы. Но нервы в руки — бороться и не сдаваться!
Осенью 1924 года Аркадий принес в издательство «Земля и фабрика», что помещалось в Москве на Неглинной, толстую рукопись. В правом углу ее была нарисована красная звезда с расходящимися от нее лучами.
В Ленинграде Аркадий показывал повесть своему учителю Николаю Николаевичу Соколову, он был тогда ректором Военно-политической академии. Николай Николаевич положительно отозвался о повести. Показал рукопись Аркадий и известным писателям. Константин Федин читал долго и придирчиво. Повесть ему не очень нравилась, но, кто знает, ведь по ней еще нельзя судить о таланте автора! И он честно сказал Аркадию так:
— Писать вы, молодой человек, не умеете, но писать вы можете и писать будете!
Аркадий и сам отлично понимал, что писать он пока не умеет. Нет, не легкое это дело — сочинять книги! В бою и то, кажется, легче. А здесь ты за все сам в ответе, за каждое слово, и оно должно бить точно в цель, а в цель и метить-то трудно, не то что попасть…
На память пришли им самим сочиненные строчки в те горькие апрельские дни, когда его отчислили из Красной Армии:
Все прошло,
Но дымят пожарища,
Слышны рокоты бурь вдали.
Все ушли от Гайдара товарищи,
Дальше, дальше, вперед ушли…
…Позднее друзья не раз спрашивали Гайдара, почему он вдруг надумал писать книги для детей. Может, это просто случайность? Аркадий и сам не раз задумывался над этим. Нет, пожалуй, не случайность. Наверно, все началось с Арзамаса — города веселого и озорного детства. Наверно, потому, что и в Красной Армии он был еще совсем мальчишкой. Вот и захотелось рассказать новым мальчишкам и девчонкам, какая она была, жизнь, потому что повидать он успел все же немало. Да, с малых лет надо учить каждого человека честно жить, быть верным и правдивым не только перед собой, перед другом своим, но и перед всеми хорошими людьми на земле. И главное — не бояться жизни. Ну что ж! В Красной Армии он, Аркадий, командовал полком, мечтал стать командиром… И все же будет у него своя армия, и этой армии любой позавидует — тысячи мальчишек и девчонок. Он расскажет им в новых книжках, как оно все начиналось да как продолжалось, — о боях отгремевших к новых сражениях. И пусть потом когда-нибудь скажут, что вот жили такие люди, которые из хитрости назывались детскими писателями, а на самом деле они готовили краснозвездную крепкую гвардию. И он готовил тоже! Но служба есть служба. Строгий редактор требовал все новых и новых фельетонов. Пермские читатели успели полюбить нового фельетониста с необычной фамилией Гайдар. Некоторые даже считали, что это какое-то учреждение, и писали адрес на своих письмах так: «Пермь, Гайдару…» Фельетоны Аркадий писал в повседневной сутолоке шумной редакционной жизни, приткнувшись за свободным столом, а то и на краешке чьего-нибудь стола. Как он отчаянно дымил трубкой с изогнутым мундштуком, когда фельетон почему-либо не получался! Трубку он набивал, смотря по обстоятельствам (денег часто не хватало — раздавал приятелям или беспризорникам), то душистым «Кепстеном», то горчайшим самосадом. И фельетоны из-под его пера выходили такие же горькие и крепкие, как махорочный дым. Но должность фельетониста была невеселой должностью. Часто «герои» фельетонов приходили в редакцию, стучали кулаком по столу, пытались запустить в этого «клеветника» чернильницей. Гайдар только улыбался и в душе радовался, когда приходил очередной опровергатель. Ну скажите, какой это фельетон, если люди, которые в нем задеты, потом преподнесут тебе букет пышных роз? Значит, попал точно в цель, если грозят судом за «оскорбление» личности. Но Гайдару не только грозили. Однажды его даже отдали под суд. Дело было так. Гайдар напечатал фельетон «Шумит ночной Марсель». В нем он зло высмеял местного следователя Филатова. Днем этот Филатов с грозным видом допрашивал жуликов и проходимцев, а по ночам, чтобы сорвать лишний рубль, играл на скрипке в кабачке «Восторг», где собирались те же жулики и проходимцы. Горе-следователь, услужливо изгибая спину, за рюмку водки исполнял по заказу всяких прохвостов томные танго и визгливые фокстроты. Вот такого-то судебного «деятеля» и изобразил Аркадий в своем фельетоне. Когда фельетон «Шумит ночной Марсель» появился в газете, Филатов возмутился. — Не допущу, — грозно рявкнул он, — не позволю оскорблять и порочить мое доброе имя! Когда в редакции Филатову объяснили, что доброе имя он давным-давно потерял, следователь еще больше возмутился: — Как? Вы еще не желаете извиняться за свою наглую клевету? Под суд отдам вашего Гайдара! Как это ни странно, самодуру удалось отдать под суд фельетониста. О неслыханном «деле» говорила вся Пермь. Протестовали друзья-газетчики, возмущались все, кому хорошо знакомо имя Гайдара по газетным фельетонам. И кто знает, чем бы все это закончилось, если бы в Пермь через некоторое время не пришел очередной номер газеты «Правда». Этот номер за 5 апреля мгновенно расхватали. Всякий, кто узнавал, что там опубликована статья о Гайдаре, спешил прочесть о нашумевшем «суде» над пермским фельетонистом. Со страницы «Правды» глядел крупный заголовок:ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ
Уважаемый тов. редактор! Не откажите поместить следующее письмо: «РВС» — повесть для юношества (Госиздат). Эту книгу теперь я своей назвать не могу и не хочу. Она «дополнена» чьими-то отсебятинами, вставленными нравоучениями, и теперь в ней больше всего той самой «сопливой сусальности», полное отсутствие которой так восхваляли при приеме повести госиздатовские рецензенты. Слащавость, подделывание под пионера и фальшь проглядывают на каждой ее странице. «Обработанная» таким образом книга — насмешка над детской литературой и издевательства над автором.Арк. Голиков-Гайдар
«Правда» опять пришла на помощь Гайдару. Но как бы ни нападали на него проходимцы и бюрократы, Гайдар не унывал. В стране строились новые заводы, фабрики, поднимались целые города. И обо всем хотелось поскорее написать, а для этого нужно много, очень много ездить, чтобы все увидеть своими глазами. Теперь Аркадий нигде не спал так крепко, как на жесткой полке качающегося вагона, и никогда не был так спокоен, как у распахнутого вагонного окна, в которое врывался свежий ночной ветер, бешеный стук колес да чугунный рев дышащего огнем и искрами паровоза. Ну что ж, прощай, Пермь, и снова в путь!.. Вместе с Николаем Кондратьевым Аркадий долго путешествовал по Средней Азии, а в феврале 1927 года переехал в Свердловск и поступил на работу в редакцию газеты «Уральский рабочий». Сначала у Аркадия не было своей комнаты. Город был перенаселен, новое строительство развертывалось еще туго, и Аркадий часто отправлялся в обход по коммунальным и частным домам. День шел за днем, а квартиры все не подыскивалось. Аркадий не очень-то горевал. Ведь он во время своих хождений по Свердловску не столько присматривал квартиру, сколько приглядывался к тому, как живут люди. Эта частная жизнь, поворачивающаяся к нему то уродливыми, то прекрасными сторонами, давала ему материал для новых книг. В Свердловске 10 февраля 1927 года в три с половиной часа дня техник Силанов подошел к доске генерального пульта, спокойно повернул рычажок, и электрической ток в 3000 вольт, бесшумно ударив провода, полился непрерывным потоком на заводы Свердловска. Сколько труда было затрачено для того, чтобы на краю болота, среди хмурого леса построить новую электростанцию! Гайдар знал, он видел сам, как первые кирпичи подвозились на лодках, первые бревна подтаскивались вручную — и вот уже город получил первый ток. Уходил Гайдар с электростанции неохотно, хотелось задержаться и все глядеть и глядеть на это море электрических огней, но времени в обрез — в редакции ждут отчет об открытии электростанции, ведь статья идет в номер. Гайдар пришел в редакцию, сел за стол, достал блокнот и стал писать отчет об открытии электростанции, а начал он его со слов своего давнего редактора, который однажды упрекнул его, Гайдара, за то, что он «игнорирует светлые стороны текущего момента». Назвал статью он просто и броско — «3000 вольт». В «Уральском рабочем» уже целый месяц печаталась «с продолжением» большая повесть Гайдара «Лесные братья». В ней было много недостатков, но она имела успех у читателя, и даже сам уральский сказочник Павел Бажов отозвался о повести одобрительно, сказав, что в литературу пришел новый человек, умеющий писать искренно и просто. А тут случилось новое горе: умер отец. Окопы империалистической войны, гражданская война сильно подорвали здоровье Петра Исидоровича. Телеграмму со скорбной вестью родные послали в Пермь, но Аркадия там не оказалось. О смерти отца он узнал позднее, когда друзья принесли газету «Нижегородская коммуна». В черной траурной рамке Аркадий прочитал:ПРЕСТУПЛЕНИЕ ГАЙДАРА
«Гайдар, популярнейший в округе фельетонист пермской «Звезды», присужден к семи дням лишения свободы, замененным общественным порицанием. Причем нарсуд 2 участка г. Перми, разбиравший это дело, избрал мерой пресечения подписку о невыезде. Для газетного работника общественное порицание — не легче семидневного заключения в исправдоме. Но, к счастью осужденного, общественного порицания не получилось. Наоборот, общественное мнение восстало против приговора суда. Общественное мнение оказалось на стороне Гайдара. Рабочие ряда крупнейших заводов, рабселькоровское окружное совещание, областная газета «Уральский рабочий» высказались в защиту Гайдара. Подписка же о невыезде не имела никакого смысла. И не только потому, что Гайдар, работающий несколько лет в «Звезде», не думал и до суда о выезде, но и потому, что не было никакого резона уезжать и после суда, приговор которого имел для выносивших его последствия неожиданные, прямо противоположные тому, на что судьи рассчитывали. Гайдар мог по-прежнему писать свои фельетоны, зная, что их будут читать с еще большим интересом, что сочувствие рабочих на его стороне. Почему же произошло такое резкое расхождение между судом и общественным мнением, которое приговором направлялось в одну сторону, а повернулось в другую? Где причины столь ненормального для нашей общественности и нашего строя конфликта? Какое преступление совершил Гайдар своим фельетоном и почему читатели, вопреки решению суда, не считают Гайдара преступником? Может быть, Гайдар возвел клевету и выдумку на пожаловавшегося суду следователя 3 участка нарсуда Филатова — главного героя фельетона? Нет. Суд, заслушавший многочисленных свидетелей, признал, что «фельетон дал правильное освещение фактов» и что «с этой стороны Филатову нет оснований считать себя оскорбленным». Все было так, как написано: следователь Филатов, помимо служебной работы, выступал по вечерам как музыкант в низкосортном кабаке «Восторг». Этот «Восторг» был убежищем для уголовного элемента и всякого рода подозрительных личностей. Гайдар в своем фельетоне изобразил следователя Филатова в этих двух ролях: допрашивающим обвиняемого и потом исполняющим в кабаке, по приказу того же самого обвиняемого, свои «музыкальные» и другие обязанности. Могло ли это случиться? Могло. Что такое «совместительство» недопустимо, ни у кого не было сомнения, и в отношении Филатова оргвыводы уже сделаны. Однако Филатов, называя фельетон «сплошной клеветой и выдумкой», обратился в суд, требуя привлечь Гайдара за оскорбление. И суд, удостоверившийся в правильности изложенных в фельетоне фактов, все же признает «форму самого фельетона оскорбительной» и выносит автору общественное порицание. Дело, оказывается, только в форме. Форма фельетона не понравилась. Выходит, что лучше было напечатать протокол. Выходит, что фельетонную форму произведений надо изгнать из газет. Но под силу ли это сделать нарсуду 2 участка г. Перми? Согласится ли читатель читать протоколы? Должна ли газета считаться с этим, вытекающим из существа дела, выводом суда? Нет и нет. Рабочий-читатель это понял и встал на защиту Гайдара. Рабочий-читатель знает, что партия и Советская власть на газету смотрят не так, как нарсуд 2 участка г. Перми. …Преступление Гайдара рабочим-читателем воспринято как его заслуга. Читатель толкает Гайдара на новые такие преступления, и Гайдар продолжает эти преступления совершать там же, так как он дал подписку о невыезде. Может быть, нарсуд изменит меру пресечения? Может быть, вообще в согласии с общественным мнением суд найдет возможным пересмотреть свое, несомненно, ошибочное решение?»
+----------------------------------+
| Коллектив служащих |
| Арзамасского районного союза |
| потребительских обществ извещает |
| о смерти председателя правления |
| ГОЛИКОВА |
| ПЕТРА ИСИДОРОВИЧА. |
| Похороны 27/IV‑27 г. в Арзамасе. |
+----------------------------------+
Теперь у Аркадия не было ни отца, ни матери.
Но жизнь продолжается, и нужно бороться с горем, бороться и не сдаваться!
В 1927 году Аркадий переезжает из Свердловска в Москву. Здесь выходит повесть «Всадники неприступных гор».
Привыкший к бесконечным путешествиям, он плохо чувствовал себя на одном месте. А ведь совсем недалеко Ока, Волга, Нижний Новгород, родная речка Теша, Арзамас. Эти края были для него милей всего, хотя повидать он уже успел немало. В 1928 году Аркадий едет в родные края, в город далекого детства.
В то время он писал повесть из времен гражданской войны «На графских развалинах» — о детях-беспризорниках. Действие повести развертывалось на Украине.
«А почему надо писать об Украине, — думал Аркадий, — когда вот совсем рядом город детства, такой близкий и дорогой сердцу?»
В Арзамасе Гайдар остановился у Мити Похвалинского.
Допоздна сидели и вспоминали 1921 год, 58‑й полк, которым Аркадий командовал, городок Моршанск, бои с бандой Антонова. И еще много чего вспоминали…
Аркадий навестил могилу отца. Кладбище походило на лес — так оно заросло высокими березами, которые днем и ночью о чем-то глухо шумели.
Воспоминания былого всколыхнули Аркадия.
«Может быть, это новая книга? — думал он. — Книга о детстве, о маме, о Николае Николаевиче, о хороших людях, о том большом, что произошло с ним на улицах по-прежнему тихого, утопающего в зелени городка?»
Так здесь, в Арзамасе, зародилась мысль написать большую книгу о своем детстве, о боевой юности, о гражданской войне, книгу о времени, о себе, о славных людях — коммунистах, которые вывели его на большую дорогу жизни.
Писать новую книгу пришлось уже далеко от Арзамаса — в Архангельске, куда он, Аркадий Петрович, приезжает к жене и где недавно родился сын Тимур.
«Аркадий Петрович…» Все чаще величают его по имени и отчеству. И писателем уже именуют, но Аркадием Петровичем звать, пожалуй, еще рановато, да и писателем тоже. Ему ведь всего двадцать четыре года — годы не большие. Да и не маленькие! Он уже сам отец, и это очень хорошо: сын родился крепкий, здоровый, и назвали его Тимуром.
Имя сыну придумали не сразу. А нужно было торопиться: тогда шла Всесоюзная перепись населения. А число жителей города Архангельска 8 декабря 1926 года как раз и увеличилось на одного гражданина — сына Гайдара. Какое же ему дать имя? И не простое, поскольку у новорожденного фамилия монгольская. Заглянули в энциклопедию, в словари, где говорилось о Монголии, перебрали десятки восточных имен и названий: темир-комуз — музыкальный инструмент, Темир-Тау — поселок.
Остановились на Темире. Отца дома не было, запросили по телеграфу… Аркадий согласился: только пусть его сын будет не Темир, а Тимур.
Так появилось новое имя — Тимур, которому будет суждено в будущем стать литературным героем гайдаровской книги. Но до этого еще далеко. И многое еще переменится в судьбе Аркадия, да и не только в его судьбе…
…А в свои списки переписчики внесли сведения о новом гражданине города Архангельска, которому стукнул один день: «Тимур Аркадьевич Гайдар, холост, беспартийный, профессии не имеет, находится на иждивении матери».
В Архангельске Гайдар работает в газете «Правда Севера» фельетонистом. Ему поставлено условие: десять фельетонов в месяц. А доставались они не так уж легко, как думали некоторые. Днем — работа в редакции, вечером и ночью — над новой повестью. Четырнадцать страниц за ночь — такова его норма.
Каждое утро Гайдар появлялся в редакции с неизменным приветствием:
Я пришел к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало,
Что оно веселым светом
По листам затрепетало…
Заводы, вставайте!
Шеренги смыкайте!
На битву шагайте, шагайте, шагайте.
«Милый, родной маленький командир, — записывал Гайдар в дневник. — Он бережет мои «военные секретные письма» и крепко меня помнит». Получил Аркадий и письмо от сестры Талки: «Я принесла твое письмо Тимуру уже поздно, — сообщала сестра, — когда он спал, и мы не стали будить его. Твое письмо к Тимуру прочла Лиля, и когда она читала его, то из глаз ее катились почему-то слезы. Очень странно».
«Эх, сестренка! Ничего странного нет, — продолжал он записывать в дневнике. — Жили все-таки долго, и есть о чем вспомнить. А в общем — дело прошлое».
В Хабаровске Гайдар задумывает новую повесть. Она уже вся в голове, и через месяц ее можно бы окончить. Гайдар засел за работу. Главным героем повести был октябренок Алька. «Интересно, — размышлял Гайдар, — как будет понимать и читать Тимур мою повесть? Ведь Алька — это он сам». Книга писалась быстро и уверенно; норма — шесть страниц в день. Повесть была видна как на ладони, и только первоначальное название — «Мальчиш-Кибальчиш» — Гайдар изменил: пусть она будет называться «Военной тайной». Но беспокойна и хлопотлива жизнь разъездного корреспондента газеты. Писать новую повесть не хватало времени: командировки, командировки, командировки… Гайдар увидел на берегу Амура леса строящейся электростанции, трубы Дальсельмаша, побывал на ударной новостройке — Нефтестрое. Он писал о людях, которые дадут Хабаровску бензин, керосин, лигроин. Да и нельзя не писать об этих замечательных людях! Только, конечно, надо писать не так, как рисуют ударников на плакатах. А такие плакаты Гайдар видел, и не раз. Вскинув на плечо увесистый молот, выпятив грудь колесом, шагает на плакате здоровенный дядя. «Куда он, собственно, шагает? — размышлял Гайдар. — Ведь если он идет на завод, то зачем молот тащит из дому. Если же он идет с работы домой, то непонятно, как пропустили его через проходную будку с инструментом. Нет, рабочие — это не железобетонные манекены. В жизни это самые обыкновенные люди, земные, простые и вместе с тем необыкновенные. Это ведь только в плохих стихах да плакатах получается, что раз человек ударник, то он обязательно «бьет молотом» да шагает «железным шагом», а уж такие вопросы, как, например, обед в столовой, барак, правильный учет и своевременная выдача зарплаты, — это его, ударника, будто бы совершенно не интересует. Как бы не так!» Всякий раз Гайдар возвращался из командировки бодрым, веселым, полным впечатлений и замыслов. И первым, кто встречал его, был Витя — он скучал по Гайдару, наверно, не меньше, чем маленький Тимур в далекой Москве… Вскоре Витю постигло первое в жизни горе: его любимый Гайдар заболел, и надолго. Больше месяца Витя ходил в больницу, и, если его не пускали, он как-нибудь ухитрялся передать подарок от себя или от друзей Гайдара. С Аркадием Петровичем случилась старая беда: серебряные молоточки опять больно колотили где-то в мозгу, и опять неприятно дергались губы. Гайдар был бледен и молчалив. Увидев Витю, он слабо улыбнулся и тихо, задумчиво сказал: — Нет худа без добра!.. Сейчас ему уже не нужно было «сдавать в газету строчки», он продолжал работать над новой книгой. Вот уже три общие ученические тетради исписаны прямым почерком — каждая буковка отдельно — это черновик повести «Военная тайна». В одной из тетрадей вперемежку с текстом Гайдар записал:
«День опять солнечный. Падают первые листья. Много работаю и гуляю для отдыха в тихом, заросшем травой саду. Норма у меня — в день шесть страниц, но иногда даю встречный и делаю семь. В общем, книга будет написана. Сегодня 15 августа. Вспомнил прошлый год, это время. Я жил в Крыму и заканчивал «Дальние страны».
Крымские впечатления, жизнь в пионерском лагере Артек не прошли бесследно. На Дальнем Востоке, на краю советской земли, Гайдар писал повесть о славном пионерском отряде имени Павлика Морозова, о вожатой Натке Шагаловой, мальчугане Альке и его сказке о храбром Мальчише-Кибальчише. Горько и тяжело дописывать последние главы о том, как от руки бандита погиб славный Алька, как Натка, увидев мертвого Альку, отступила назад, подошла снова и, заглянув Альке в лицо, вдруг ясно услышала далекую песенку о том, как уплыл голубой кораблик… Рука плохо держала перо, и буквы прыгали по бумаге, когда Гайдар писал о том, как на скале, на каменной площадке, высоко над синим морем, вырыли остатками динамита могилу, как светлым солнечным утром весь лагерь пришел провожать Альку и как клялись пионеры, а потом поставили над могилой большой красный флаг… Не впервой Гайдару лежать в лечебницах для нервнобольных, но эту, хабаровскую, сквернейшую из всех, — он вспомнит ее спокойно: здесь была так неожиданно написана повесть «Военная тайна»… Гайдар отложил перо. Потом снова взял его и нарисовал внизу пятиконечную звездочку с расходящимися от нее лучами. Это его эмблема, значит, все идет хорошо и все будет хорошо. Гайдар продолжал работать. Книга «лечила» его горькую болезнь, он скоро поправился, и его стали отпускать в город, к друзьям. И хорошо, что в город. И не только потому, что соскучился. Питание в больнице отвратительное: дают только хлеб да вареную ячменную крупу. «Ну да ничего, — думал Гайдар, — вот выпишусь, тогда шарахну статьей по тамошним нравам и порядкам! А то стена у больницы высокая — не всем все видно». Наконец-то 30 августа можно сделать последнюю больничную запись в дневнике:
«Сегодня выписываюсь из больницы. День хрустально-осенний — первые уже сухие листья. Итак, год прошел. С огромным облегчением думаю об этом. Это был тяжелый и странный год. Но в общем ничего особенного не случилось, жизнь идет своим чередом, и в конце концов теперь видно, что не такое уж непоправимое было у меня горе».
Гайдар едет в Москву. Москва жила своей прежней шумной, суматошной жизнью. Но теперь Гайдар Москвы уже не боялся. Боль улеглась. Он побывал у Тимура в Ивнах, в Курской области, где тот жил с матерью. А потом опять Москва. Встреча с приятелями, вечеринки, суматоха. Однажды Гайдар возвращался из издательства и шел к своим приятелям. Было душно, и он присел на скамейку в садике у Большого театра. «Что же, у каждого свои заботы, свои семьи, свой дом. А что есть у меня? — с иронией подумал Гайдар. — В сущности, у меня есть только — три пары белья, вещевой мешок, полевая сумка, полушубок, папаха — и больше ничего и никого — ни дома, ни места. И это в то время, когда я вовсе не бедный и вовсе уж никак не отверженный и никому не нужный. Просто — как-то так выходит». Жизнь шла своим чередом. Новая повесть «Военная тайна» уже печаталась в типографии.
Глава V
И все-таки я свою работу как ни кляну, а люблю и не променяю ни на какую другую на свете.А. Гайдар
КАК ПИШУТСЯ КНИГИ
В мае 1934 года неожиданно пришло письмо из Артека — пионерлагерю исполнялось девять лет. Гайдара приглашали на праздник. Он отправился в Крым. Сюда наехало много гостей, корреспондентов, писателей. И среди них — датская писательница Михаэлис. Она тогда жила в Ялте. Михаэлис зашла в артековский краеведческий музей. Увидев в коробочках под стеклом букашек, жучков и бабочек, которые были наколоты на булавки, Михаэлис расспрашивала, как эти насекомые называются. Пионеры охотно объясняли. Залюбовавшись яркой окраской бабочек, писательница глубоко вздохнула и вдруг сказала: — Как жаль, когда дети губят живые существа. Гайдар в то время был тоже среди пионеров и слышал этот разговор. Когда Михаэлис ушла, он взял в руку коробочку с коллекцией бабочек и спросил: — Ребята, а кто собрал эту коллекцию? — Наш кружок юннатов. Все мы ловили сачками бабочек. Ох и интересно! — Я думаю, веселое занятие получается. — А вот эту бабочку с голубыми крылышками поймал наш Коля. Красивая, ведь верно? — Да, красивая. А на булавку ее тоже Коля насадил? — лукаво улыбнулся Гайдар. — Да, я, — ответил мальчуган. — И не жаль было губить живое существо? — За что же их жалеть, раз они плодят вредителей? — А вот сейчас Михаэлис говорила вам, что нехорошо губить насекомых. — Ну и пусть говорила. Она может сказать: и капиталистов нельзя трогать, пускай, мол, они кровь сосут из рабочих. Может ведь сказать, Аркадий Петрович? Да? А буржуи ведь вреднее насекомых разных? Ну ведь правду мы говорим? — Правда, ребята, — согласился Гайдар. — Только вот что. Когда пойдете ловить бабочек, возьмите и меня с собой, я прошу вас. — Возьмем, обязательно возьмем, Аркадий Петрович! Красив Артек! Великолепно море, и много у Гайдара новых друзей, но нельзя забывать и старых — надо послать открытку с видом Артека знакомым малышам — Эре и Светлане.«…Вот вам на снимке и Артек. Море здесь такое большое, что, если хоть три дня его ведром черпать, — все равно не вычерпаешь. Вот здесь какое море! А горы здесь такие высокие, что даже кошка через них не перепрыгнет. Вот здесь какие горы! Это письмо пишу вам на другой день после того, как спустился я с угрюмых скал… в солнечную долину пионерского лагеря. Серые туманы окутывали нас почти двое суток. Стремительные ветры да дикие орлы кружились над нашими головами. Мы лезли такими опасными и крутыми тропинками меж гор и пропастей, по каким мне еще не приходилось лазить с далеких времен гражданской войны. На вершине скалы Ганзуры я сидел один и плакал о потерянной молодости ровно один час и 24 минуты. Вероятно, поплакал бы и больше, если бы снизу от костров не донесся запах чего-то жареного, и мне захотелось поесть. Поспешно тут спустился я в ущелье, и было самое время, потому что все уже успели захватить себе куски получше, а мне достался какой-то костлявый обглодок. После этого закутался я в свое серое солдатское одеяло и, подложив под голову тяжелый камень, крепко заснул. Видел я во сне чудесный месяц, который плывет над рекой. Видел Теремок у речки над водичкой. Видел я обезьяну — Черный хвост. И ужасно кричала эта проклятая обезьяна, когда уклюнула ее смелая птичка-синичка. Вдруг раздался гром, и я проснулся. Перевернулся, а барабанщик ударил тревогу в барабан…»
Неспокойно было на душе у Гайдара, словно чувствовал перед кем-то вину. Но почему? Еще в Ивнах, на Курщине, Гайдар начал писать новую повесть «Синие звезды» — о мальчишке Кирюшке, сыне погибшего кузнеца. Но так и не закончил ее. «Пусть полежит», — решил. Да, многое он, Гайдар, не успел еще сделать. А ему хотелось написать такую книгу, чтобы не было стыдно прочитать ее и в той прекрасной жизни, что зовется социализмом. Вот и вторая часть «Школы» лежала неоконченной. Все чего-то не хватало в работе над книгой. Гайдар уже догадывался, в чем причина. Ведь его герой Борис Гориков, как и он сам, свои юные годы провел в Арзамасе, отсюда уехал на гражданскую войну. В Арзамас он должен возвратиться после ранения под Новохоперском, а потом три недели жить здесь. А не поехать ли самому снова в родной город и там работать над продолжением «Школы»? Родные края всегда неодолимо влекли к себе, где бы он ни находился — в Крыму или на Кавказе, Урале или на Севере. Никого из родных не осталось в Арзамасе — отца и матери давно нет в живых. Разъехались сестренки кто куда. Талку он часто видел, а вот Катю и Олю редко. Кажется, в 1929 году совсем случайно встретился на Арбате с Катюшей. Обрадовался, приподнял и закружил свою милую «сестришку». И Катюша была ошеломлена нечаянной встречей, она-то ведь совсем не знала, что брат живет в Москве. И право, не знала даже, сердиться ей или смеяться вместе с ним. Надо же, в самом центре Москвы при всем честном народе бесцеремонно поднял и закружил человека!.. А потом он сказал ей: «Дорогая моя сестришка, пойдем со мной, я подарю тебе маленькую денежку». И потащил в «Молодую гвардию». Как смутилась Катя, когда они вышли из редакции. «Вот чудеса — маленькая денежка, да на нее же можно купить зимнее пальто!» А он, Аркадий, смотрел радостный и счастливый — как ему повезло: и сестренку встретил и, к счастью, было что получить и подарить своей сестренке. Эх, сестришка, милая сестришка! А как она здорово поет частушки. Запомнились тогда, еще в его последний приезд в Арзамас, где Катя жила с маленьким сыном.
Что, кудрявая береза,
Ты шумишь, а ветра нет.
Что, сердечко ретивое,
Ты болишь, а горя нет.
Как бы шали ни мешали
Кисти ни сплеталися,
Как бы дома ни бранили,
С милым не расстанусь я.
«Все на месте, — писал Гайдар Рувиму Исаевичу Фраерману. — Кончил устраиваться… Две небольшие комнаты, рядом старик со старухой. Крылечко, дворик с кустами малины, заваленный сугробами. В пяти минутах — базар, в трех минутах — широкое поле, на столе — керосиновая лампа, а на душе спокойно. Очень я хорошо сделал, что уехал. Арзамас с тех пор, как я его оставил, изменился не очень сильно — поубавилось церквей, поразбежались монахи, да и то часть встречалась: там, на базаре, инокиня торгует потихоньку иконами, смоляным ладаном, венчальными свечами, тряпичными куклами; там, глядишь, престарелый Пимен тянет за рога упирающуюся козу и славословит ее матом или кротко поет хвалу богу и добирает в кружку до пол-литры…»
О чем еще написать Рувиму? Может, о новой книге? Нет, рано…
«…Арзамас — район крестьянский, нет здесь ни Днепростроев через Тешу, ни Магнитогорска на месте старых кирпичных сараев. Зато много кругом хороших колхозных сел и деревенек… Послезавтра оклею обоями комнаты, тогда буду совсем свободен, и можно будет подумывать о работе. Что-то близко вертится, вероятно, скоро угадаю…»
В последнем письме Фраерман сообщал, что собирается на Кавказ. «Наверно, Рувима опять втравили в эту поездку против его желания», — думал Гайдар об этом добродушном и мягком человеке.
«…Зачем ты едешь на Кавказ? — продолжал Гайдар. — Если это по своей воле, тогда еще так-сяк… На перевале в Тубан я был в 1919 — дорога туда зимой нелегкая, хотя и красоты неописуемой. Когда лошадьми будешь проезжать станицу Ширванскую (а ее ты никак не минуешь), ты увидишь одинокую, острую, как меч, скалу; под этой скалой, как раз на том повороте, где твои сани чуть уж не опрокинутся, у меня в девятнадцатом убили лошадь…»
Гайдар отнес письмо на почту и вернулся домой. Он развернул чистую школьную тетрадку в клетку и придвинулся к столу, от которого так хорошо пахло сыроватым деревом. Прислушался: какая все-таки потрясающая тишина! Давно он мечтал вот так, подальше от Москвы, хорошо и крепко поработать. Тишину внезапно нарушили его адъютанты Стасик и Петька. Уже с порога Петька закричал: — Аркадий Петрович, давайте крепость строить! — Какую еще крепость? — удивился Гайдар. — Снежную! — объяснил Петька. — Снег-то сегодня сырой — ничем такую крепость не пробьешь, никаким снарядом! — Надевайте шинель! Будете комендантом снежной крепости. Мы все так решили! — добавил Стасик. — Кто это вы? — удивился Гайдар. — Как это кто? Мы — ваша команда! Гайдар с сожалением посмотрел на стол, где лежала тетрадка в клетку. Но делать нечего: не отказываться же бывшему командиру полка от такой высокой чести — быть военным комендантом снежной крепости! На дворе Гайдара уже ждала ватага знакомых и незнакомых мальчуганов — человек двадцать. Крепость построили за час — настоящее боевое сооружение, с фортами, зубчатыми стенами, башнями. Над самой высокой развевался красный флаг. И начались сражения. Гайдар вместе со Стасиком и Петькой, со всем гарнизоном крепости героически отражал бешеные атаки мальчишек с соседней улицы. Сам Гайдар уже получил снежками две контузии в голову, но, увлеченный игрой, громко кричал своим адъютантам:
Гей, гей, не робей,
Тверже стой и крепче бей!
Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда,
И любят песню деревни и села,
И любят песню большие города.
«…Жан, устрашай Боба Ивантера… «Синие звезды» загораются уже иным светом. Кирюшка больше не сын своего убитого отца, — это только так сначала кажется. Сулин не умный скрытый враг, а просто бешеный дурак. Костюх ниоткуда не бежал. И вообще никаких кулацко-вредительских сенсаций. Довольно плакать! Это пусть Гитлер плачет. А мы возьмем посмеемся, похохочем… Хотя и не до истерики…»
Гайдар страдал: он должен работать, иначе он не может представить своего существования. Но над чем, если оставлены «Школа» и «Синие звезды»? Ведь других планов на этот год он не имел… Неужели он так ничего и не напишет в Арзамасе? Наблюдая будничную жизнь районного центра и окрестных колхозов, встречаясь с людьми, Гайдар задумывает рассказ о самом простом и самом важном для всех людей — о хорошей жизни, о чем мечтал он еще в детстве. Ведь за эту новую жизнь воевал отец, он сам, его боевые товарищи… …Весна 1935 года в Арзамасе была дружной. Под лучами солнца снег быстро почернел, затем осел и растаял. В конце марта прилетели грачи, за ними появились скворцы и жаворонки. Уже в первых числах апреля установилась теплая солнечная погода. На лето Гайдар уехал в село Заречное, в пяти километрах от Арзамаса, и поселился там в отдельном пятистенном доме. Переднюю перегородили фанерой. Получился маленький кабинет. Гайдар поставил простенький стол и табуретку и засиживался здесь до первых петухов. Его старые знакомые — преданные адъютанты Петька и Стасик — уже закончили четвертый класс и часто прибегали к своему любимому командиру. Все свободное время Гайдар проводил с ними. Гуляли по берегу Теши, громко пели про жаворонка, который вьется между небом и землей, и еще про конницу Буденного и смотрели, как рыбаки ловят рыбу, а дело это почти бесполезное, ведь хорошая рыба в Теше давным-давно перевелась. Обычно в такой поход на речку Гайдар забирал с собой несколько банок с рыбными консервами и круга два краковской колбасы. Когда рыбаки, отчаявшись что-либо поймать, разводили костер и готовили свой обед, Гайдар вместе со своими помощниками незаметно привязывал к крючкам банки с консервами и колбасу, нарезанную кружочками. Вытягивая такую добычу, рыболовы только дивились и охали, Гайдар и его адъютанты, спрятавшись за стогом сена, долго хохотали над незадачливыми рыбаками. Правда, Стасик и Петька изрядно отвлекали от работы, но что делать, надо и отдыхать когда-нибудь… О чем же писал новую книгу Гайдар? Приходилось отшучиваться и говорить: пишу, мол, про сад, про огород да про зеленый лук, который глаза ест. Гайдар часто задумывался над судьбами героев своих книг, они всегда жили рядом, он советовался с ними, как с живыми, они были его товарищами. Во всех книгах он вел своих героев к счастью. Борис Гориков мечтал и боролся за «светлое царство социализма»; о грядущем социализме, о хорошей жизни мечтали Верка и Ефимка — герои рассказа «Пусть светит!» из времен гражданской войны. Но ведь все эти книги рассказывали не о достигнутом счастье, а о путях к нему, трудных и суровых. Чего же добился в конце концов Борис Гориков, что он завоевал, сражаясь с винтовкой в руках в годы гражданской войны? Вот об этом-то и хотелось рассказать Гайдару в своей новой книге. В новом рассказе все было просто и бесхитростно.
…Уехали два человека — двадцатисемилетний отец и его пятилетний сын Димка — из Москвы на дачу. Однажды вечером сидели они на крыше сарая и приколачивали большую вертушку. А завтра утром еще что-нибудь решили придумать. Может быть, в саду под бугром пещеру вырыть или плотину на ручье построить. А может быть, думали они, сесть в лодку и уплыть далеко-далеко, туда, где стоят три толстые березы у крутого берега, где живет колючий еж под старым дубом и где нашли они недавно двадцать три белых гриба да четыре розовые волжанки, которые потом дома вымыли, изжарили и съели.
Так начинался новый рассказ, который назывался «Хорошая жизнь».
Но потом Гайдар изменил начало. Вместо пятилетнего Димки героем рассказа стала маленькая девочка Светлана.
Что же произошло дальше с героями «Хорошей жизни»?
В рассказе появился новый герой — Маруся, Светланина мама. Поссорившись с мамой из-за разбитой голубой чашки, Светлана и ее отец отправляются из дома «куда глаза глядят». Встречают они двух мальчуганов, Пашку Букамашкина и Саньку, потом красноармейцев на военных учениях, седого бородатого старика — колхозного сторожа.
Побывали путешественники в деревеньке, где живут те, что пашут землю, сеют в поле хлеб, садят картошку, капусту или в садах и огородах работают. Встретили они за деревней и невысокие зеленые могилы, где лежат те, что свое уже отсеяли и отработали.
Потом они увидели попа в длинном черном халате и подивились тому, что остались еще на свете чудаки. Зашли Светлана и ее отец и в бревенчатый дом того самого колхозного сторожа, что повстречался им днем, познакомились с дочерью старика и его белобрысым внуком Федором.
Каждая встреча и для отца и для Светланы оказывается не только интересной, важной, но и сказочной: они видят совсем рядом с дачей, за ближайшими кустами, удивительный советский мир, хорошую жизнь — то, за что храбро сражался Борис Гориков и его товарищи по оружию, о чем мечтали многие герои гайдаровских книг.
Вот она, хорошая жизнь, сбывшаяся мечта! Та самая хорошая жизнь, о которой в детстве рассказывала маленькому Аркадию его мать.
Новый рассказ закончил Гайдар словами: «А жизнь, товарищи, была совсем хорошая!»
В селе Гайдара полюбили не только деревенские мальчишки, но и взрослые. Но особенно крепко сдружился он с Михаилом Алексеевичем Рябовым. Заведовал тогда Михаил Алексеевич в колхозе плотничной мастерской, был мастером на все руки и рассказчик такой, что заслушаешься.
Михаилу Алексеевичу Гайдар рассказал о своей встрече с Алексеем Максимовичем Горьким. Никому не говорил, а ему почему-то рассказал.
Да, он все-таки встретился с ним, всемирно известным писателем. Рассказал, как в детстве недоумевал, за что Горький сидел в тюрьме, которая была совсем рядом с их домом на Варварке. Потом вместе вспоминали Арзамас, дом Подсосова, где Горький жил в ссылке, Марию Валерьяновну. Где-то она теперь?..
Однажды Михаил Алексеевич устраивал Гайдару в маленьком кабинетике полки и снял несколько толстых тетрадей.
— Новое сочинение, Аркадий Петрович?
— Новое, — ответил Гайдар.
— И о чем же написано?
— Пока военная тайна, — улыбнулся Гайдар.
— Ну, раз тайна, значит, не спрашиваю.
Но тайна эта, конечно, до поры до времени. Скоро его, гайдаровскую, тайну узнают все.
Дни арзамасской жизни близились к концу.
Грустно расставаться с друзьями детства, с Петькой и Стасиком — славными адъютантами, с Юркой-фигуркой и Адиком-мармеладиком.
Юрка-фигурка даже слышать не хочет, что Аркадий Петрович уезжает. Он поднял такой страшный рев, что пришлось отозвать его в сторону для серьезного «мужского разговора».
А «мужской разговор» состоял в том, что Аркадий Петрович обещал приехать снова в Арзамас, но после того, как напишет три книги.
— Две книги, — попробовал торговаться Юрка-фигурка.
— Нет, не меньше трех. И утри слезы, герой!
Юрка-фигурка кулаком вытер слезы и жалобно согласился на три книги.
— Только сразу приезжайте, как все напишите, а то мне без вас скучно.
— Как напишу, так сразу и приеду, — подтвердил Гайдар.
— А не обманете?
— Слово! — Гайдар полез в карман гимнастерки, достал оттуда блокнот и что-то стал быстро писать карандашом. — Вот на, держи, Юрка-фигурка! Это тебе расписка, в коей я, Аркадий Петрович Гайдар, торжественно клянусь и обещаю приехать в славный город Арзамас, как только напечатаю три новые книжки.
Юрка-фигурка уже знал, что слово у Гайдара — это настоящее слово, и потому успокоился.
В тот же день Гайдар сел в поезд и уехал в Москву. Он долго не мог уснуть в ту ночь. Может быть, потому, что рядом оглушительно храпел сосед по купе, а может, потому, что сердце снова сжала тоска по оставленному родному городу.
Сколько раз он уезжал из родных мест и снова возвращался сюда! И так будет всю жизнь…
Да, на самом деле, думал Гайдар, он очень правильно сделал, что год тому назад уехал в Арзамас. Он все-таки много успел сделать. Рукопись — вот она, в полевой сумке.
Гайдар не думал, что в Арзамас он уже больше никогда не вернется, что это последний приезд в родной город.
Вместе со старыми друзьями он договорился: каждые пять лет встречаться всем вместе в Арзамасе. И теперь Гайдар перебирал в памяти все встречи, какие были с друзьями, сверстниками, арзамасскими мальчишками; еще раз вспомнил окрестности города, речонку Тешу, веселые базары и улыбнулся: «А жизнь, товарищи, была совсем хорошая!»
ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ?
Новый рассказ — «Голубую чашку», — много раз переделывая, Гайдар завершил только осенью 1936 года в доме отдыха писателей в Малеевке, под Москвой. Да, много мук и волнений доставляет ему писательская работа, и все-таки он свою работу не променяет ни на какую другую! У самого сердца носит он маленькую коричневую книжечку — членский билет Союза писателей. Очень это дорогая для него книжечка, подписанная самим Алексеем Максимовичем Горьким. У некоторых, говорят, все легко и просто, а ему, Гайдару, нелегко давались новые книги. Однажды встретился ему человек, который отрекомендовался доктором. — Вы писатель? Гайдар? Очень, очень рад. Много о вас слышал. Массу могу предложить материала. — О чем же? — спросил Гайдар. — Как о чем? Конечно, о войне. Есть у меня в Севастополе знакомые. Могу рассказать из жизни морского флота премного любопытного. Горько стало Гайдару от такого разговора. Да, думал он, очень многие еще нашего дела не понимают. Ну как мог он писать про моряков, когда и на корабле никогда не служил?.. Как-то он со своим другом писателем Рувимом Исаевичем Фраерманом отправился на рыбную ловлю на Оку. Вместе с ними оказался мальчуган в коротких штанах, суконном берете, с охапкой удочек и туго набитым рюкзаком. Мальчик писал стихи, и притом плохие. — Скажи мне, друг мой, — спросил Гайдар, — а почему ты вдруг решил стать писателем? Любишь литературу, что ли? Мальчуган, не задумываясь, выпалил: — Да, очень даже! А потом, я думаю, что в жизни легче всего быть писателем. — Так-то оно так, — хмуро улыбнувшись, согласился Гайдар. — Ну что ж, брат, может быть, ты и прав. Хочешь, напишем с тобой рассказ? Мальчуган был польщен предложением: ведь не кто-нибудь, а сам писатель Гайдар хочет с ним писать рассказ, — и потому, сняв свой берет, он подвинулся поближе. — Пожалуй, можно и попробовать, — сказал он. — А как это сделать? — Просто, друг мой, — ответил Гайдар. — Просто. Только, чур, уговор, ты начнешь, а я закончу. — Да, так будет, пожалуй, лучше, — согласился мальчик, — а то я никогда не знаю, как нужно кончить. — Вот и отлично! А я как раз никогда не знаю, как начать, — сказал Гайдар. — Какой же мы рассказ будем писать? — Какой хочешь, — ответил Гайдар, — но лучше что-нибудь с приключениями, вроде Жюля Верна. — А как мы будем писать вместе? Объясните, Аркадий Петрович! — Очень просто. Как уговорились: ты напишешь первую фразу, а я вторую. Ну вот, начинай. Мальчик в берете подумал, почесал затылок и начал первую фразу: «Путешественники вышли из города…» — Теперь ваша очередь, Аркадий Петрович! Гайдар улыбнулся, отложил лист бумаги и тихо сказал: — Отлично, мальчик. Первая фраза у нас уже есть, а вторую я напишу завтра. — Но почему завтра? — удивился мальчик. — Вот завтра рано утром мы выйдем из города, и тогда станет ясно, какая будет вторая фраза в нашем рассказе. Утром Гайдар, Фраерман и мальчуган встали, умылись, собрались и пошли по городу по направлению к вокзалу. Час шли, другой. Мальчик устал: тяжелый рюкзак оттягивал его плечи, удочки мешали движению, пот выступил на лице юного поэта. — Аркадий Петрович, — жалобно простонал мальчик. — Разве мы не сядем на автобус? У меня же есть деньги! — У меня тоже есть деньги, — ответил Гайдар и продолжал путь. — Но ведь на автобусе лучше… Аркадий Петрович… — Нет, друг мой. Если бы мы с тобой написали: «Путешественники выехали из города на автобусе», — тогда дело другое. А уж раз написали: «Вышли из города», — тогда ничего не поделаешь, придется идти пешком. Они шли долго. Уже качались окраины города с деревянными домами. Мальчик совсем выбился из сил. Но Гайдар был непреклонен. На глазах у мальчика показались слезы. Он присел на придорожный камень и сказал: — Что же мне теперь делать? Я не пойду дальше, Аркадий Петрович, я лучше уйду назад на вокзал и вернусь домой. — Возвращайся! — жестко ответил Гайдар. — Но тогда, тогда мы не напишем с тобой рассказа и ты так и не узнаешь, что же было дальше с путешественниками, которые вышли из города. — Теперь мне все равно, — сказал мальчик и пошел к автобусу, который шел обратно в город. Гайдар не стал удерживать, он был даже доволен, что проучил самонадеянного маленького человека. — Надо было бы так, — сказал он на прощанье мальчику в берете, — сначала выйти изгорода, а потом уже написать в тетрадке: «Путешественники вышли из города». Вот так-то… Фраерману стало жалко мальчугана. — Зачем ты так сурово поступил с юным поэтом? — спросил он приятеля. — Он виноват вдвойне, — ответил Гайдар. — Он не знал того, о чем пишет, и не захотел узнать, что будет дальше. Что, если в самом деле он станет писателем? Да, Гайдар знал, что за каждым словом писателя стоит поступок или, в крайнем случае, готовность этот поступок совершить, он знал и то, что за книги свои писатель отвечает всей своей жизнью, именно всей — с начала и до конца. Весной 1937 года в Ялте Гайдар писал повесть из времен гражданской войны — о славном солдате Бумбараше, вернувшемся к себе домой, в село, и о мальчугане, которого звали Иртыш Веселая голова. Работа над новой книгой шла успешно. Но эту новую повесть он так и не закончил. Вышла повесть Валентина Катаева «Шел солдат с фронта», а потом появился на экранах и кинофильм с тем же названием… И Гайдар отложил повесть. Нет, он не будет писать «Бумбараша», содержание которого схоже с катаевской повестью. И как ни уговаривали его друзья, он оставался непреклонен в своем решении. Пусть у Катаева совсем другие герои, пусть его повесть совсем не похожа на катаевскую, Гайдар не хотел повторяться. И хватит ему вспоминать прошлые боевые походы, он уже и так достаточно много написал об этом. Надо готовить детвору к новым сражениям и надо писать не только о том, что было вчера, но обязательно о том, что сегодня и что будет завтра и послезавтра! А осенью Гайдар жил вместе со своими друзьями Рувимом Исаевичем Фраерманом и Константином Георгиевичем Паустовским в Мещерской стороне — в привольной стране зацветших озер и быстрых лесных речушек, где водятся толстая рыба карась, хищные щуки, полосатые окуни да глупые рыбы ерши. Они втроем путешествовали по озерам и речушкам, по болотам и буреломам, ночевали у костров в палатке, мокли под проливными дождями и обсыхали на солнце. И чтобы московские друзья и родные не беспокоились, куда это опять запропал их Гайдар, он время от времени посылал короткие письма, в которых сообщал об уйме грибов, что растут у Черного озера («их всего лишь за один час можно набрать пуд-полтора»), что на днях ночевал в палатке в лесу с друзьями, и вдруг страшный град, и было очень интересно, и что хотя палатка сырая («очень тяжелая!»), но ее Гайдар никому не дает и таскает за плечами сам. Вместе с Фраерманом и Паустовским Гайдар не только путешествовал по диким местам Мещерской стороны, не только ел черный хлеб, молоко, творог, сметану и рыбу, добытую собственными руками, но и работал, очень много работал, за исключением тех дней, когда они уходили из села в лес. Глухое село Солотча. Дачники уже разъехались, осыпались желтые листья, и над селом то и дело пролетали огромные стаи птиц. Тишина стоит необыкновенная. В Солотче Гайдар писал новую книгу — о судьбе барабанщика пионерского отряда Сергея Щербачева, его отце, попавшем в беду; о том, что надо крепко любить Родину, быть начеку, потому что врагов у нашей страны немало — и внутренних и внешних — и надо всегда верить в великую правду нашей жизни, в правду бессмертного дела коммунистов — что бы ни случилось. Когда Гайдара спрашивали, о чем эта новая книга, может, снова о войне, он отвечал: нет, повесть эта не о войне, но о делах суровых и опасных не менее, чем сама война. Да, нелегкая судьба у маленького барабанщика Сергея, ведь его отец-коммунист, в прошлом храбрый солдат, попал в тюрьму. И как Сергею примириться с этим — он же так любил папку, который был ему старшим другом, выручал из беды и пел хорошие солдатские песни, от которых земля казалась до грусти широкой, а на этой земле они были людьми самыми дружными и счастливыми. А тут и с Сергеем, оставшемся без отца и матери, тоже случилась беда: сам того не разумея, он попал в стан врагов Советской власти — провокаторов и шпионов. Трудно было Сергею, очень многое ему пришлось пережить. Но есть на земле хорошие люди — коммунисты, это они пришли на помощь, это они выводят Сергея на правильную, большую дорогу жизни. И вот уже возвращается из мест заключения отец Сергея. И отец и сын Щербачевы могут теперь прямо и честно глядеть всем людям в глаза. Они многое передумали за это время. И пусть сотни и тысячи других мальчишек поймут, как оно еще может быть в жизни, и пусть эти испытания не сломят их, как не сломили они маленького барабанщика. Когда повесть вышла из печати, Гайдар подарил ее другу своему Халтурину и подписал: «Люби барабанщика, который сам падал и сам поднимался». Ведь эта книга и о нем, Гайдаре. Он тоже падал и тоже поднимался и снова шел вперед, только вперед. Как быстро летит время! «Завтра — 22 января — мне стукнет ровно без шести лет сорок. Возраст не большой и не маленький, — думал Гайдар, — молодость, как говорят французы: «est perdu. Que faire?» И сколько было встреч и расставаний, скольких людей — и хороших и злых — повидал он за эти годы, скольких друзей потерял. Иван Антипыч, милый Будя! Нет больше Буди — убили на колчаковском, нет Яшки Оксюза, умер Петя Цыбышев, неизвестно где сейчас Николай Николаевич. А школьные товарищи? Вот совсем случайно встретил Тренина в Колонном зале. А на днях своего первого командующего, «сурового товарища Ефимова»: — Ефима Иосифовича. Обрадовались оба — еще бы, столько лет не виделись! А Ефимову в жизни досталось как никому, не зря врачи говорят ему, что если судить по состоянию его мозговых сосудов, то он прожил, по крайней мере, две жизни. А он, Ефим Иосифович, хочет прожить еще и третью… Много было всего в жизни у его командующего после того, как они расстались тогда в голодном 1919‑м в Москве. Воевал Ефимов на Украине, потом командовал бригадой и даже назначен был «комиссаром Аральского моря». Потом работал торгпредом, побывал в Лондоне, Риме, Гамбурге. В Генуе Ефимов встретился с Максимом Горьким. Об этой встрече Ефимов рассказал подробно. Сойдя с поезда, Алексей Максимович предложил Ефимову осмотреть знаменитое генуэзское кладбище. «Смотрите, — сказал Горький, — как при капитализме даже мертвые делятся на имущих и неимущих… Могилы богатых и могилы бедняков. Какой контраст!» У самого выхода с кладбища стояло изваяние старой женщины со связкой бубликов на шее. Гид рассказывал, что эта женщина много лет продавала бублики у кладбища, чтобы накопить необходимую сумму, — только бы быть погребенной на этом кладбище. «И по-видимому, очень мало скопила, — заметил Горький, — иначе этот памятник был бы богаче». — И вот что меня, Аркадий, тогда поразило, — сказал Ефимов, — Горький подробно расспрашивал о моей жизни до приезда в Геную. И, выслушав мой сбивчивый рассказ, — сам знаешь, всякого повидал, — Горький заметил: «А вы не могли бы написать историю вашего хождения, вашей жизни?» Я отвечаю ему, что я ведь вовсе не писатель. А он говорит: «Но ведь вам не нужно ничего выдумывать. Ведь вы поймите: жизнь каждого советского человека очень интересна. В будущем народы с восхищением будут читать историю каждого советского человека этих неповторимых лет…» Как прав Максим Горький! И конечно, его командующему надо писать книгу о своей жизни. В самом деле, годы были неповторимые. А в судьбе Гайдара произошли большие перемены, он вступил в брак с Дорой Матвеевной Чернышевой. И появилась у него приемная дочь, а у Тимура сестренка — Женя, или Евгения Николаевна, как он величал маленькую Женюрку в письмах к ней. Новая семья родилась в маленьком подмосковном городке — Клину. И он понимал, что трудно будет Доре с ним и с его характером. Жил он сейчас и работал вдали от семьи в доме отдыха писателей в Старой Рузе. И надо письмо домой написать.«…Несколько дней я прожил в большой тревоге, — писал Гайдар. — Никак не мог подойти к работе. Брало отчаяние, хотелось бросить и вернуться в Москву, а зачем — не знаю. И только сейчас в голове прояснилось, работа показалась и важною и интересною. Трудно предсказать, но, вероятно, и на этот раз с работою я справлюсь хорошо. Материально — много она мне не дает. Но я об этом сейчас даже не хочу думать. Бог с ней, с материей, — было бы на душе спокойно. Я вернусь с чистой совестью, что сделал все, что мог. Если бы ты знала, сколько мук доставляет мне моя работа! Ты бы много поняла, почему я подчас бываю дик и неуравновешен. И все-таки я свою работу как ни кляну, а люблю и не променяю ни на какую другую на свете. Как я живу? Я встаю. С полчаса до завтрака гуляю по лесу. Лес желтый, но и зелени еще много. После завтрака сразу же сажусь за работу, за час до обеда кончаю, немного погуляю, сыграю партию в бильярд. После обеда очень тихо, и я с наслаждением читаю. Вечером, после ужина, я опять работам, но уже немного…»
Еще в феврале 1939 года друзья сообщили радостную весть: 172 писателя награждены орденами, и в этом списке есть имя Гайдара. Орден «Знак Почета» — так называлась награда, которой он удостоен за свой писательский труд. Да, трудиться ему придется еще немало, и это очень хорошо, что ему тридцать пять лет и что за эти годы он все-таки успел многое сделать… Можно смело оглянуться назад и увидеть, что не зря жил на свете. Ведь не было в жизни Советской страны, пожалуй, событий, о которых бы он не рассказал в своих книгах: гражданская война, строительство заводов и организация колхозов, революционная бдительность, оборона страны — обо всем большом и значительном Гайдар уже написал. И все-таки он не спокоен; нет, он еще в долгу перед своими читателями, он многого еще не сделал, не успел. …Шел июнь 1939 года. Гайдар снова жил в Солотче — любимом месте отдыха. Но неспокойно на белом свете: с газетных страниц тянуло порохом. Вот опять сообщение: 120 японских самолетов перелетели границу. 95 советских — приняли бой. 31 японский самолет был сбит, советских — 12. Позже еще 60 самолетов, опять бой. Сбито японских — 25, советских — 2. «Тревожно становится на свете, — думал Гайдар, — и добром дело, видать, не кончится… На земле война. Огонь слепит глаза, дым лезет в горло, и хладный червь точит на людей зубы». Как и прежде, Гайдар вместе с Фраерманом ловили рыбу, ходили на Канаву, и снова их кусали комары, как тигры. Давно мечтал он снова пожить в рязанской стороне, еще когда жил в Крыму и на Кавказе и тосковал по здешним лесам, речкам и озерам — по Канаве, Промоине, Старице. И Рувиму Фраерману и Паустовскому писал об этом из Одессы. Ведь в самом деле чудесно на маленькой задумчивой Канаве услышать гордый вопль: «Рува, подсак!» А что там на крючке дрягается — это уже наверху будет видно. И вот они снова вместе, лесные робинзоны. Гайдар написал жене «докладную» в стихах:
Рыб поймали — три ерша,
Ну, и больше ни шиша!
Потому что ветер дует,
Солнце с тучками балует,
Волны с пеной в берег бьют,
Рыбы вовсе не клюют…
Впрочем, дело поправимо:
Пронесутся тучи мимо,
Кончит ветер баловать
И домой умчится спать…
Вспоминая сейчас давнюю историю с «пиковыми валетами», Гайдар думал: нет, не один Нат Пинкертон виноват. Литература, конечно, литературой, но едва ли все решается так просто и так легко, как думали учителя реального.
Гайдар знал, что дети всегда тянутся к необычному, таинственному. Одними наставлениями о том, что надо делать хорошие дела и не надо плохие, тут не обойдешься. Он не раз вспоминал своих маленьких друзей, таких разных и не похожих друг на друга: московского разносчика газет Сашку, который помог ему в трудную минуту жизни, Витю из Хабаровска, Стасика и Петьку из Арзамаса и многих, многих других добровольных адъютантов.
Однажды Гайдар случайно заглянул к Константину Георгиевичу Паустовскому и узнал, что с его сыном стряслась беда: мальчуган тяжело заболел. Нужно достать лекарство, очень редкое лекарство. Во что бы то ни стало!
Вместе с Паустовским он обошел ближайшие аптеки, но лекарства найти не смог. Тогда Гайдар подошел к телефону и позвонил к себе домой. Что он говорил и кому, неизвестно, но через десять минут на лестничной площадке около квартиры Паустовского уже стояло несколько запыхавшихся мальчишек.
— Вот что, друзья! — сказал Гайдар. — Тяжело болен один мальчик. Нужно вот такое лекарство. — Гайдар вырвал из блокнота несколько листиков и на каждом написал трудное название лекарства. — Вот возьмите, — сказал он ребятам, — и сейчас же во все аптеки: на юг, восток, на север и запад! Из аптек звонить сюда! Понятно?
— Понятно, Аркадий Петрович! — закричали мальчуганы и понеслись вниз по лестнице.
Вскоре раздались первые звонки. Каждый сообщал, что в такой-то аптеке редкого лекарства нет, и получал приказание ехать в новое место.
Наконец восторженный мальчишеский голос сообщил: «Лекарство найдено!»
Редкое лекарство доставили на квартиру Паустовского, и больной мальчик вскоре стал поправляться.
Паустовский растрогался до слез:
— А все-таки, Аркадий, хорошо работает твоя команда.
«Гайдар и его команда…» Он уже слышал где-то такие слова. Ну конечно, Гайдар вспомнил! Так говорили в Арзамасе, когда он возил свою шумную «кучу-малу» по тихому городку на санях!
Гайдар вспомнил дружную весну 1935 года, село, куда он перебрался на лето из Арзамаса.
Ведь тогда он все свободное время проводил с ребятами — своенравным Петькой и тихим Стасиком.
Вот и в тот жаркий день Петька опять пристал к нему со старой просьбой — запустить змея.
— Только, — убеждал Петька, — не такого, как у всех, а большого-пребольшого, чтобы до самого неба! Вы же обещали, Аркадий Петрович, а?
Пришлось тогда Аркадию Петровичу идти на Выездновские луга, где уже давно хотели испытать огромного коробчатого змея, сконструированного им самим.
На лебедку накрутили бечевку, и гигантский змей под восторженные крики ребятишек взмыл в небо.
Гайдар хорошо помнил, как с каждой минутой росла ватага ребят около него. Скоро их было уже около сотни.
Прохожие с удивлением посматривали на большого, солидного человека, с увлечением запускавшего змея, а те, что узнавали, переглядывались и с улыбкой говорили:
— Опять Гайдар чудит…
Но одна из женщин что-то закричала, размахивая руками. Это была Анна Михайловна, мать Стасика.
— Ходите тут без толку, людей смешите, — набросилась она на Стасика. — Ну, ладно, вы народ глупый, а вот этот-то писатель ваш должен бы понимать. И нет бы доброе что придумали, а то змей пускать!.. Лучше бы бабке Аннушке помогли — одна ведь старуха мается: привезли дров, а напилить и убрать некому. Сам знаешь, каково ей сейчас.
Лицо Гайдара вдруг стало серьезным. Он внимательно оглядел толпу ребят. Мальчишки притихли: они словно почувствовали, что сейчас должно произойти что-то особенное, необычное, загадочное.
— Рота, — неожиданно скомандовал Гайдар, — по четыре становись!
Повинуясь властному командирскому голосу, ребята начали выстраиваться в бесформенную колонну.
Гайдар взмахнул рукой:
— За мной шагом марш!
Огромная ватага во главе с Гайдаром двинулась в путь.
Петька, шагавший в одном ряду со Стасиком, толкнул приятеля в бок и просиял:
— Опять за пряниками!
Стасик неожиданно разозлился:
— Тебе бы, Петька, все пряники! Шагай как следует!..
На двери дома бабки Аннушки висел замок. Около крыльца в беспорядке валялись большие тяжелые поленья.
— В этом доме, — сказал Гайдар, поднявшись на крыльцо, — живет старушка. Ее сын служит в Красной Армии. Помогать ей теперь некому. А вы люди сильные. Что делать — объяснять не надо. Сами понимаете. Кто близко живет — тащи топоры и пилы!..
Через полтора часа дрова были распилены, расколоты и аккуратно уложены и укрыты от непогоды.
Рассказывали, что бабка Аннушка, возвратившись домой и увидев все это, только ахнула и побежала к соседке Анне Михайловне рассказывать о «чуде», что свершилось в то время, пока она ходила в Выездное, к своей сестре.
«Гайдар и его команда…» — так говорили тогда в Арзамасе о нем и его верных адъютантах. А вдруг все это — Стасик и Петька, бабка Аннушка и ее нерасколотые дрова, красная звездочка, выведенная на двери ее дома ребятишками в знак того, что здесь живет семья красноармейца, — вдруг все это новая книга?
Жизнь в который раз подсказывала Гайдару тему для новой книги…
Гайдар начал писать повесть о Тимуре и его славной команде, которая берет под свое покровительство семьи красноармейцев и командиров.
В повести появился и таинственный штаб на чердаке старого сарая, и сложная система сигнализации для вызова членов команды — все это необыкновенно, романтично, увлекательно. Гайдару очень хотелось, чтобы ребята заинтересовались его командой и стали подражать Тимуру.
И получилось так, что одним из первых читателей «Тимура и его команды» оказался арзамасский знакомый Гайдара — Саша Буянов.
— Хорошая повесть, — сказал Саша. — И игра в ней описана интересная.
— Какая игра? — удивился Гайдар.
— Да о которой рассказано в книге.
Гайдар внимательно посмотрел на своего земляка.
— Что ты так смотришь?
— Взрослые играют, — ответил Гайдар. — Скажем, вздумал человек заняться другой работой или скучно ему стало и решил он поразвлечься немного, вот тогда говорит: «Давай поиграем». А дети? Разве они действуют ради развлечения? Нет! Ребенок серьезно работает, трудится, да так, как он воспринимает и понимает жизнь. Называется это игра, а я писал серьезно.
Гайдар помолчал, а потом заговорил снова:
— Ты думаешь, от скуки Тимур действовал? Вот говорят мальчугану и его товарищам: «Ой какие вы хорошие ребята! Пожалуйста, натаскайте дров, воды принесите, помогите по хозяйству!»
Дети наши умнее такой морали.
«Военная хитрость» удалась. Пионеры с восторгом приняли нового гайдаровского героя. Но книга вызвала большой спор среди взрослых — писателей, педагогов, литературных критиков. Одни говорили, что Тимур «нетипичен», что он «выдуман», другие заносчиво спрашивали Гайдара, «для чего» и «для кого», собственно говоря, написана повесть, договариваясь даже до того, что Тимур и его таинственная команда — «вредное явление».
Но пока шли споры и дискуссии, по всей стране стихийно создавались тимуровские команды. Герой новой повести Тимур Гараев как магнит притягивал детские сердца. Выдуманный Тимур, как будто назло всем его критикам, сошел со страниц книги и смело шагнул в жизнь.
Это была блестящая победа Гайдара, и сравнивать ее можно с крупным выигранным сражением.
А вторая мировая война уже гремела на земле.
Фашистская чума наступала на мир. Не было больше Норвегии, Голландии, Дании, Люксембурга, Бельгии. Разбита Франция.
В январе 1941 года Гайдар уехал лечиться в санаторий «Сокольники» под Москвой. Болезнь вспыхнула вновь.
В санатории Гайдар сначала скучал, потом привык. В огромном парке санатория он выстроил настоящую снежную крепость — точь-в-точь как у него в киносценарии, который он в это время писал. Сценарий он назвал «Комендант снежной крепости» — киноповесть о новых делах славного Тимура и его команды. Правда, одному строить крепость не очень-то весело.
Но тут в санаторий приехала лечиться московская школьница. Звали ее Зоей. Она долго разглядывала, как Гайдар возился около своей снежной крепости: отойдет, посмотрит, полюбуется и снова лепит.
Зоя стояла и вспоминала: где-то она уже видела этого высокого широкоплечего человека, на кого-то он очень похож! Ну конечно же, в книжке!
И тогда, осмелев, она подошла ближе и громко сказала:
— Я вас знаю! Вы — писатель Гайдар! Я все ваши книги знаю…
Гайдар посмотрел на школьницу и улыбнулся:
— Ну что ж! Я тоже вас знаю. И все ваши книги знаю: алгебру Киселева, физику Соколова и тригонометрию Рыбкина, — Гайдар протянул руку. — Будем знакомы. Гайдар. Аркадий Петрович.
— Будем знакомы, — подражая Гайдару, сказала школьница — Космодемьянская Зоя.
От Зои Гайдар узнал невеселую историю о том, как она попала в санаторий. Еще осенью она мыла полы и вдруг потеряла сознание, потом ее увезли в Боткинскую больницу: врачи признали менингит. Они долго лечили Зою, и здоровье стало поправляться. Вскоре ей разрешили читать, и мама принесла в больницу «Судьбу барабанщика» и «Голубую чашку» — книги ее любимого писателя.
— «Голубая чашка», — продолжала Зоя. — Какая это чудесная, светлая повесть! Знаете, Аркадий Петрович, ничего там, кажется, не происходит, ничего не случается, а вот оторваться нельзя!
— Так уж и нельзя? — удивился Гайдар.
— Честное комсомольское, нельзя!
Они подружились — Зоя и Гайдар. Вместе играли в снежки, лепили больших снежных баб. А еще катались на коньках, ходили на лыжах и громко распевали любимые песни.
Гайдар, закинув голову, смотрел в синее бездонное январское небо и выводил чистым голосом:
Между небом и землей
Песня раздается…
Неисходною струей
Громче, громче льется.
Ветер песенку несет,
А кому — не знает.
Та, к кому она, поймет,
От кого — узнает…
Гремят барабаны, и флейты звучат…
Мой милый ведет за собою отряд,
Копье поднимает, полком управляет.
Ах, грудь вся горит, и кровь так кипит!..
…Ах, если бы латы и шлем мне достать,
Я стала б Отчизну свою защищать!
Пошла бы повсюду за ними вослед…
Уж враг отступает пред нашим полком.
Какое блаженство быть храбрым бойцом!
Кругом пожар! В снегу следы!
Идут солдатские ряды.
И волокут из дальних мест
Кривой фашистский флаг и крест.
«Здравствуйте, Аркадий Петрович! Вот уже прошло шесть лет ровно, а вы как будто позабыли, что на свете есть город Арзамас. А когда вы были здесь, в Арзамасе, то говорили, что этот город хороший. А перед отъездом давали мне расписку, что приедете, как только напишете три книги. Вы уже их написали, а не едете. Когда вы были здесь, то я был маленький, сейчас вы меня наверняка не узнаете. Я прочитал много ваших книг. Сейчас я вам перечислю: «Военная тайна», «Школа», «Дым в лесу», «Дальние страны», «Тимур и его команда». Вот я слыхал, что вы написали книгу «Комендант снежной крепости», а достать не могу. В Арзамас приезжайте обязательно. А если не приедете, то, значит, вы зря давали расписку. Вот только я ее потерял, но это ничего, у меня есть свидетели… Вам шлют привет все: папа, мама, я, Адик наш».
Гайдар улыбнулся: ну и забавный человек этот Юрка-фигурка! Вот уже и писать научился, да еще как — целую дипломатическую ноту закатил: «Если не приедете, то, значит, вы зря давали расписку». Молодец Юрка! Милый, хороший человек, если бы ты знал, как хочется снова побывать в родном городе! Письмо Юрки-фигурки растревожило Гайдара, ему захотелось прямо сейчас же сложить в полевую сумку зубной порошок, пачку крепкого табаку, полотенце, несколько чистых тетрадей и — прощай, Москва, здравствуй, Арзамас! Но сейчас уехать нельзя, никак нельзя: дела не пускают. И тогда Гайдар твердо решил — ехать в родной город летом. Да, летом — в июне или, в крайнем случае, в июле, не позднее. Но поехать в Арзамас Гайдару не пришлось. Грянули события, которые спутали не только его планы, но и планы всех советских людей…
Глава VI
Но разве мокнет в гильзувбитый порох…Пусть сердце большене стучит в груди.Есть прожитые жизни, у которыхВсе, как это ни грустно,впереди.Г. Поженян. „Памяти Гайдара“
СПЕЦИАЛЬНЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ
Весть о начале войны застала Гайдара за письменным столом. Задолго до войны Гайдар писал, что тот год и день, когда напряженную тишину тысячеверстной западной границы разорвут первые залпы вражеских батарей, — год и день и час не отмечен еще черной каймой ни в одном из календарей земного шара. Но он знал, что год этот будет, день возникнет и час придет. Ибо динамит не может долго лежать в пороховых складах без того, чтобы не взорваться. И вот пришел этот час, этот день — 22 июня и год — 1941‑й. Гайдар понимал, что началось сражение, равного которому еще никогда не было на земле, а может быть, больше никогда и не будет. Он уверен, что враг будет разбит, разгромлен и уничтожен. Этого врага, он, старый командир, знал давно и к смертному бою с ним готовился. Война не застала Гайдара врасплох, ему было ясно, что надо делать. На другой же день утром он туго затянул широкий солдатский ремень, одернул гимнастерку и пошел в Красногвардейский военкомат. Возвратился из военкомата хмурый: в армию его не брали. Гайдар настаивал, требовал, но ответ был прежним, и он снова шел в военкомат. Да, Гайдар очень хотел быть рядом с Васькой и Петькой, Борисом Гориковым, Наткой Шагаловой — с теми героями своих книг, которые уже подросли и теперь стали наверняка храбрыми солдатами. А из Москвы на запад уходили длинные эшелоны. Уходили туда, где отважная Красная Армия сражалась с вероломным врагом, и соседские ребята громко распевали старую знакомую песню на новый лад:«Если завтра война», — так мы пели вчера,
А сегодня война наступила,
А когда подошла боевая пора —
Запеваем мы с новою силой…
Кажется, лед тронулся. Гайдар ликовал: из Союза писателей он пошел прямо в военкомат, оттуда его послали на медицинскую комиссию. Снова строгий голос врача в белом халате, и снова постукивание молоточком, и снова горький отказ… И все-таки Гайдар своего добился: через пять дней в руках у него было долгожданное удостоверение. «Дано писателю тов. Аркадию Петровичу Гайдару в том, что он командируется в Действующую Красную Армию юго-западного направления в качестве военного корреспондента «Комсомольской правды», согласно распоряжению Генерального штаба Красной Армии (пропуск от 18 июля 1941 г.)». 20 июля 1941 года Гайдар выехал на фронт. Поезд торопился, попадал под бомбежку и шел все дальше и дальше. Вот уже и Харьков, каменный забор, на котором большими черными буквами выведено: «Харків». Потом красивый, некогда шумный вокзал. Вспомнилось Гайдару, как весело и шумно подъезжал он вместе со своей женой Дорой Матвеевной к Харькову по дороге в Крым. Далеким, очень далеким показалось то счастливое время, хотя было это два года тому назад… На одной из станций выбежал Гайдар и бросил в ящик письмо, в котором написал жене, чтоб была здорова, чтоб берегла себя и его приемную дочь Женю. Он крепко полюбил Женю — дочь Доры Матвеевны. Вот уже три года он знаком с этим хорошим маленьким человеком и вспоминает о нем всюду, куда бы ни уезжал. Как радовалась Женюрка, когда получила тогда с Кавказа короткое письмо, в котором ее папа сообщал, что плывет по Черному морю, и что оно очень глубокое, и если поставить сто домов один на другой, то все равно эти дома потонут, и что в этом Черном море водятся злые рыбы, веселые дельфины, блестящие медузы, а коровы в этом море не водятся, и кошки с собаками не водятся тоже. Но все это теперь от Гайдара очень далеко: и город Клин, где они жили, и сама милая девочка Женюрка, и его сын Тимуренок, и много других бесконечно дорогих для него маленьких друзей… Уезжая на фронт, Гайдар подарил Жене книгу и написал на ней такие стихи:«В военкомат Красногвардейского района г. Москвы
Тов. Гайдар (Голиков) Аркадий Петрович, орденоносец, талантливый писатель, активный участник гражданской войны, бывший командир полка, освобожденный от военного учета по болезни, в настоящее время чувствует себя вполне здоровым и хочет быть использованным в действующей армии. Партбюро и Оборонная комиссия Союза советских писателей поддерживают просьбу т. Гайдара (Голикова) о направлении его на медицинскую комиссию на переосвидетельствование».
Едет папа на войну
За Советскую страну.
Женя папу поджидает.
Женя книжку прочитает,
Все узнает, все поймет:
Где и как живет народ,
Сколько есть чудес на свете,
Где и как играют дети,
Как запрыгал заяц белый,
Как исчез Ивашка смелый,
Как из лесу, из-за гор
Ехал дедушка Егор…
Женя книжку почитает
И о папе помечтает.
Он в далекой стороне
Бьет фашистов на войне!
— Ну вот, — разочарованно протянул мальчуган. — Что с них толку! Да вы не сомневайтесь, товарищ командир, я для дела…
Паренек, боясь, что ему не верят, полез за пазуху и вынул завернутый в клеенку комсомольский билет.
Гайдар посмотрел мальчугану прямо-прямо в глаза и положил в горячую мальчишечью руку обойму.
Эта обойма от его винтовки, она записана за ним. Он берет на себя ответ за судьбу этой обоймы и уверен, что каждая выпущенная из этих пяти патронов пуля полетит точно в цель, она предназначена для вероломного захватчика, и она найдет его!
…А по дорогам идут и идут гурты колхозного скота, его гонят дальше от линии фронта, гонят на восток. За гуртами тихо бредут беженцы, плачут дети на руках у матерей.
Скорбные, серые лица. И этот плач и крик щемящей болью отзываются в душе, и сердце наливается ненавистью к врагу, беспощадной и беспредельной.
Гайдар не раз глядел смерти в лицо, и снова, как тогда, в далеком огневом 1919 году, будет сражаться с ненавистным врагом здесь, где начиналась его фронтовая юность.
Приехав в Киев, он поселился в гостинице «Континенталь». Отсюда вместе со своими друзьями, военными корреспондентами, он ездил на передовые позиции. Фронт был рядом.
— Я хочу быть не только корреспондентом, но и солдатом, — сказал Гайдар друзьям-журналистам, — я хочу видеть врага в лицо! Сейчас надо больше действовать.
И он начал действовать. Вместе с группой военных журналистов Гайдар поехал на передний край.
Недалеко от Киева он встретился с Иваном Прудниковым, командиром батальона 306‑го стрелкового полка. Прудников — кадровый военный, и рассвет 22 июня 1941 года настиг его на реке Буг в Волынской области. Два дня сдерживал батальон Прудникова бешеные атаки фашистов и отошел только 24 июня.
Прудникову позвонили из штаба полка: «К вам направляется группа военных корреспондентов».
Комбат очень этому удивился и даже буркнул: «Зачем еще корреспондентов на мою голову, когда и так бойцов не хватает, воевать скоро некому будет». Но приказ есть приказ.
Под вечер на командном пункте батальона появился высокий плотный человек в каске, в новой военной гимнастерке без петлиц, на которой поблескивал орден «Знак Почета», и представился:
— Военный корреспондент «Комсомольской правды» — Гайдар.
Видно по всему, что человек приехал бывалый. Пули не боится, сам хочет во всем разобраться. Вот уже узнал, что взвод лейтенанта Бобошко отправляется в ночной поиск, в разведку, и просит взять с собой.
И это удивило комбата — война есть война, и пуля не разбирает, где известный писатель, а где рядовой боец.
— Не стоит рисковать, товарищ Гайдар, — ответил на просьбу Прудников. — Вернутся наши и расскажут. Со всеми подробностями. Тогда и запишете.
— Я, товарищ комбат, могу писать только о том, что сам вижу.
Вместе со взводом Гайдар ушел в ночной поиск. Вернулись утром, привели пленного фашиста, а за ним появился и Гайдар, весь в грязи, с полевой немецкой сумкой и немецким автоматом.
— Вот теперь и записать можно, — довольный операцией, сказал Гайдар и склонился над блокнотом.
Он и словом не обмолвился об операции, но комбату Прудникову доложили: в пути ранило лейтенанта Бобошко, и военный корреспондент вместе с помкомвзводом вел взвод в разведку.
А на рассвете ударила вражеская артиллерия. Начался бой. Эсэсовцы что-то горланили пьяными голосами и шли за танками, строча из автоматов.
По ракете батальон поднялся в контратаку. В рядах шестой роты шел Гайдар. Батальон Прудникова отбил атаку врага. Комбат вместе с Гайдаром переходил из одной хаты в другую. Жителей не было видно. Всюду следы хозяйничанья гитлеровцев — разграбленные хаты, на одной из стен паучий фашистский крест.
Гайдар с потемневшими от гнева глазами говорил:
— Несколько часов похозяйничали, подлецы, а испоганили все…
Это было в районе села Андреевичи на Житомирщине.
Ночью батальон Прудникова отошел в направлении Малина.
Гайдар и комбат ехали на лошадях.
— Эх, товарищ писатель, тоска-то какая! Все на восток и на восток едем. Вот уже и Киев близок, — вдруг заговорил всю дорогу молчавший боец из Омска Петр Кудряшов.
— Не печалься и не падай духом, товарищ, — ответил Гайдар. — Мы скоро вернемся и снова пройдем по этим дорогам. Только уже туда, — и он махнул рукой в ту сторону, куда ушло солнце.
Гайдар пробыл в батальоне Прудникова около недели. Военный корреспондент часто беседовал с бойцами, расспрашивал о житье-бытье, о том, что пишут из дома. Часто видели его и с местными ребятишками.
— Вы даже, Аркадий Петрович, на войне о детях не забываете, — сказал ему как-то комбат.
— А как же иначе. Ребята — они сейчас ребята, а через год-два — это бойцы и тоже будут Родину защищать.
В одном из боев Прудников был контужен и потерял сознание. Позднее комбат узнал, что его, контуженного, вынес с поля боя Гайдар.
Вскоре после отъезда Гайдара комбата тяжело ранило в голову, и он уже отвоевался навсегда — боевой командир стал инвалидом второй группы. Уже позднее, в госпитале, в Чернигове, он прочитал в «Комсомольской правде» очерк «У переправы», в котором рассказывалось о нем и его батальоне.
Да, уж таков был Аркадий Гайдар — он не мог писать о том, что не видел своими глазами.
Вскоре Гайдар поехал в город Канев, чтобы написать о храбрых защитниках железнодорожного моста и поклониться праху великого кобзаря — Тараса Григорьевича Шевченко.
Город уже был окружен с трех сторон, но каневский мост еще оставался нашим. Попасть в Канев днем было рискованно: фашисты обстреливали дорогу. Но Гайдар во что бы то ни стало решил пробраться в город. Машину, в которой он ехал с друзьями-корреспондентами, заметили фашисты и открыли минометный огонь. Тогда Гайдар свернул за железнодорожную насыпь и приказал ехать низиной.
В тот же день Гайдар побывал на Тарасовой горе. Он стоял перед величественным монументом и вслух читал шевченковские строки, выгравированные на гранитной надмогильной плите.
И меня в семье великой,
В семье вольной, новой,
Не забудьте — помяните
Добрым, тихим словом.
«…Пользуясь случаем, пересылаю письмо самолетом. Вчера вернулся, а завтра выезжаю опять на передовую, и связь со мною будет прервана. Положение у нас сложное… Посмотри на Киев, на карту — и поймешь сама. У нас на центральном участке положение пока благополучное. Крепко тебя целую. Личных новостей нет. На днях валялся в окопах, простудился, вскочила температура, но я сожрал 5 штук таблеток — голова загудела, и сразу выздоровел. Будь жива, здорова.Гайдар часто ходил к Днепру и сверху, с горы, смотрел на синюю ленту реки. Над Днепром с криком носились острокрылые чайки. А там, недалеко, в Каневе, фашисты уже надругались над могилой Тараса Шевченко. Враг ничего не щадил. Гайдар уже много слышал о зверствах фашистов, он видел своими глазами изувеченных детей и матерей, и ненависть переполняла сердце к этим незваным пришельцам в грязно-серых шинелях с черной паучьей свастикой. Оборонять Киев с каждым днем становилось все труднее и труднее. На подступах к городу фашисты уже потеряли до десяти дивизий, но враг бросал новые и новые силы. В середине сентября на одном из участков киевской обороны противнику удалось прорвать укрепления и выйти к окраине города. В эти суровые дни Гайдар отправил в Москву Доре Матвеевне письмо. Писал только главное:Гайдар».
«…«Я жив, здоров. Наши войска сражаются хорошо. Бои, как ты сама читаешь, идут упорные, но настроение у войск и у народа твердое. Если сейчас от меня не будет долго писем, ты не беспокойся. Это просто значит, что далеко идти на почту… Пиши мне по прежнему адресу, и хотя с опозданием, но письма твои до меня дойдут».Не успела Дора Матвеевна получить письмо, как всю страну облетела горькая весть. В сводке Совинформбюро говорилось: «После многодневных ожесточенных боев наши войска оставили Киев…» Еще когда Киев был окружен фашистскими захватчиками, Гайдару, как писателю и корреспонденту центральной газеты, предложили вылететь из осажденного города на самолете. Он наотрез отказался: — Пока Киев наш, я буду здесь. Провожая товарищей на аэродроме, он сказал: — Прошу передать: если случится что, я буду воевать в тылу. И это случилось. Под вой мин, разрывы снарядов уходил Гайдар пасмурным утром вместе с бойцами из осажденного врагом города. Вот так же тогда, в гражданскую войну, покидал он Киев. Неподалеку от города, у деревеньки Боярка, похоронили они тогда своего друга Яшу Оксюза, а потом хоронили еще десять, и двадцать, и тысячи, но Советская власть жива, живет, и никто с ней ничего не сделает. Это была самая большая вера Гайдара — солдата и писателя. Из Киева Гайдар вышел с группой полковника Орлова — начальника штаба Киевской истребительной авиации ПВО. Фашисты уже прорвались на левый берег Днепра, и группа полковника Орлова попала в окружение. Смерть ходила рядом, но военный человек Гайдар не унывал — такое ли еще бывало в юности — и подбадривал товарищей. Около 150 километров прошла группа полковника Орлова, пока добралась до приднепровских лесов. Дойдя до деревни Леплява, лежащей на низком берегу Днепра, отряд Орлова встретился с партизанским отрядом, которым командовал товарищ Горелов — секретарь Гельмязовского райкома партии. Отряд был небольшой, партизаны скрывались в лесу и отсюда совершали налеты на фашистские машины, взрывали вражеские понтоны на Днепре. Гайдар решил остаться в партизанском отряде пулеметчиком. Группе Орлова надо было прорваться через линию фронта к своим. Орлов звал Гайдара с собой: мало ли что может случиться в глухих лесах, где из-за каждого дерева смотрит смерть? А он, писатель, так нужен там, на Большой земле! Но Гайдар был непреклонен в своем решении и остался с партизанами в Омельяновском лесу у Леплявы. Нет, не зря он выпросил у Буркова финский нож и не зря передавал через друзей-корреспондентов, что будет воевать в тылу врага и, конечно, напишет книгу о народных мстителях! Орлов с группой бойцов уходил на Большую землю. — Ну что ж, Александр Дмитриевич, счастливый путь! Вот я тут письмо сыну написал. Передайте, если все будет как надо, — сказал Гайдар. Александр Дмитриевич развернул свернутый в четвертушку листок из школьной тетради, вверху была нарисована звездочка, с расходящимися лучами, стал читать про себя: «Будь всегда Гайдаром, будь впереди. Учись всегда и слушайся мать. Помни, Тимуренок, — придет большая правда, а с ней и наша победа». — Значит, сыну… — Сыну, Тимуренку, — тихо сказал Гайдар. — Не рекомендую. Сами знаете, бои жестокие и уцелеет ли кто из нас. Гайдар взял записку из рук Орлова. Пробежал глазами, а потом так же молча порвал на мелкие кусочки. Ветер подхватил их и разбросал в разные стороны. — Тогда вот, на память, — Гайдар достал из кармана портсигар и мундштук. — Вспоминайте! …Фашисты уже прорвались на левый берег Днепра, и многие разрозненные боевые соединения попали в окружение. Одним удавалось прорваться, а те, что не смогли выйти к линии фронта, сражались в партизанских отрядах, в тылу врага. Так в приднепровских лесах очутился и Захар Максимович Бугаев. Был он раньше комиссаром батальона, а теперь стал партизаном в отряде, которым командовал товарищ Горелов. Стоял конец сентября. Вечера уже были прохладными, бойцы обогревались у костров. Захар Максимович тоже сидел у огня и грел руки. Вдруг к костру подошел незнакомый партизан. Был он в серой солдатской шинели. Пилотка не по размеру, сползла на самые уши. На командирском ремне — наган, через плечо — полевая сумка. «Видно, из новичков», — подумал Бугаев и уступил место незнакомцу. Человек в шинели снял полевую сумку, достал кисет и набил трубку самосадом. Потом протянул кисет Бугаеву. — Курите… В свете костра Бугаев разглядел лицо партизана. «Где-то я видел этого человека, — подумал он, — ведь очень знакомое лицо, но где же?» А партизан молча тянул трубку и думал о чем-то своем. Еще раз посмотрел Бугаев на человека в пилотке и вспомнил: «В самом деле, видел! В Киеве, на сортировочном пункте. Приходил этот человек за свежими газетами и назвался тогда корреспондентом «Комсомольской правды». Костер догорал, а партизан все так же молча тянул трубку. Чтобы нарушить молчание, Бугаев спросил: — Откуда вы родом, товарищ? — Родом из Льгова, — ответил тот, потом, помолчав, добавил, — а в общем-то из Арзамаса. Детство там прошло. — А я вот из Сормова, слышали о нем? Партизан улыбнулся. — Значит, земляки будем. Жил я и в Сормове у станции Варя. Давайте знакомиться — Гайдар. В отряде Горелова Гайдар получил ручной пулемет. Вместе с Бугаевым он ходил в разведку, участвовал в боях, добывал продукты в ближайшем селе — Лепляве. С Гайдаром и Бугаевым в Лепляву ходили и совсем юные партизаны — хлопцы из окрестных сел. Ноша у них тяжелая: мешки с хлебом и картошкой, ведра с молоком. Прыгая с кочки на кочку, бывало, скажет паренек: «Ой, боюсь, упаду». — Упадешь — не пропадешь, — подбадривал Гайдар, — встанешь снова и пойдешь! А то какой ты тогда партизан? — А я, Аркадий Петрович, не боюсь упасть. Молока жалко. А сегодня помощников не было. Пошел за продуктами только с Бугаевым. В руках корзины с продуктами, за плечами — немецкие автоматы. Тяжеловато. Гайдар шел немного впереди Бугаева и внимательно осматривал местность. Вот и знакомая тропка, ведущая в лагерь партизан. Уже хотели свернуть с проселочной дороги, как вдруг где-то вдали послышался стрекот мотоцикла. — А ну, в кусты! — скомандовал Гайдар. — Посмотрим, что за чудо-юдо так тарахтит? Гайдар и Бугаев укрылись в засаде, приготовили автоматы. Стрекот приближался. Вот уже видно: на мотоцикле едут двое — мужчина и женщина, оба в немецкой форме. — М‑да, земляк, задача, — прошептал Гайдар. — Этого длинного мы быстро прикончим… — А вдруг пуля в женщину попадет? — Резон. С мадамочками не воюем, хотя они и в форме, — согласился Гайдар. Мотоцикл уже тарахтел метрах в ста от засады, уже можно хорошо разглядеть на нем рыжеволосого фрица и в коляске белокурую женщину в пилотке. — Целься в бензобак! Живыми возьмем, — сказал Гайдар. Когда мотоцикл поравнялся с партизанами, раздались две коротких очереди. Бензобак вспыхнул, мотоцикл кувыркнулся в кювет. — Стой! Хенде хох! — громко приказал Гайдар, выскакивая из укрытия. На перепуганных до смерти фашистов глядели стволы автоматов. Мотоциклист и его спутница подняли руки. Бугаев обыскал долговязого, забрал пистолет. Оглядев женщину — она была без оружия, очевидно, переводчица, — Гайдар неожиданно улыбнулся: — Фрау, нельзя ли для прогулок подальше выбрать закоулок? Это Грибоедов. Не знакомы? Женщина замотала головой и быстро заговорила что-то по-немецки, потом по-русски. — Ферштеен нихт, фрау? Плохо, фрау. Ставлю вам двойку по российской словесности. А теперь тикайте назад, цурюккомен назад, откуда пришли. И чтобы не оборачиваться! Ферштеен? Кругом марш, шнелль! Переводчица сообразила, что отделалась легким испугом и жизни ее ничто не угрожает, и стала истово благодарить, путая немецкие слова с русскими. — Ауф видерзеен, фрау! И поскорее. А то передумаем! Переводчица с поднятыми вверх руками пошла по дороге, все еще не веря своему избавлению. — А что с этим долговязым делать? — спросил Бугаев. Гайдар ответил не сразу. Раскурил трубку, выпустил струю дыма. — В Москве бывали? — Приходилось… — Такси видели? — Ну видел, — недоуменно протянул Бугаев, не понимая, к чему это клонит его товарищ. — А сами, небось, порядком устали. Не так ли?.. — Конечно, устал, но ведь и вы… — Так вот, товарищ Бугаев, учтите, что в Москве, кроме пассажирского такси, существует грузотакси. Но поскольку по соседству нет Курского вокзала и вышеназванное грузовое такси нанять не представляется возможным, используем местные ресурсы. — И Гайдар указал на пленного. — Нагружайте на него продукты. Ничего, довезет. Он упитанный… Такси чистой арийской породы. Бугаев расхохотался. — И то верно! И даже справедливо: кормить-то его все равно придется. Хоть на хлеб честно заработает, этот, как вы сказали, — тут Бугаев не выдержал и прыснул от смеха, — …этот …грузотакси. Эх и чудак ты, земляк! С тобой не пропадешь! А Гайдар то ли серьезно, то ли в шутку (пойми его!), еще раз внимательно оглядев с ног до головы пленного, сказал: — Эх, жаль краски нет. А то бы поперек мундира «шашечки» изобразили, оформили бы по всем правилам этого вида транспорта. Ну да ладно. Сойдет! До партизанской базы добрались без всяких приключений. Командир отряда товарищ Горелов остался доволен операцией. И «язык» оказался целым, и партизаны были сыты. Партизаны часто приходили в деревню Леплява и собирались в хате у партизана Степанца. Здесь в свободные от боев часы Гайдар подолгу что-то записывал в школьные тетрадки. Сам не зная почему, он любил писать на школьных тетрадках и всякий раз, начиная новую повесть, рисовал на обложке пятиконечную звезду — этот волшебный талисман, который помогал ему в работе. Гайдар набрасывал вчерне свою новую повесть. Ему хотелось написать книгу о юных партизанах, а их он встретил немало и в отряде Горелова, и на дорогах войны. Это они разбрасывали в оккупированных фашистами районах на дорогах дощечки с гвоздями, чтобы прокалывать шины фашистским автомобилям, доставляли донесения партизанам и выполняли много других боевых заданий. У Степанца четверо детей — Николай, Виталий и две девочки. Николаю было двенадцать, а Виталию — девять. Витя однажды спросил Гайдара: — Дядя Аркадий! А что это ты все пишешь и пишешь? Что у тебя там, в тетрадке? — Книжку для вас пишу, — ответил Гайдар. — И что же в этой книжке будет? — А вот про вас все и будет. И про вашу хату, где мы собираемся, и про вашу семью. Как мамка твоя нам борщ готовила, как партизанам белье стирала, как ходила про фашистов узнавать — где они, как ты листовки наши раскидывал и как фашистов сестренки боялись. Витя помолчал, потом поглядел в глаза Гайдару прямо-прямо. — Дядя Аркадий, а я вовсе фашистов и не боюсь… — Так, стало быть, ты храбрый партизан? — Угу, — ответил Витя. — Ну, значит, быть тебе героем! Но свободных часов, когда можно заняться повестью, становилось все меньше и меньше. Все чаще приходилось скрываться в лесу. Гайдар не унывал, таская свой пулемет по топким болотам, и часто напевал «Партизанскую песню», когда-то давно им самим сочиненную:
В дыму, в боях прошли мы,
Товарищи-друзья,
Кубанские долины,
Кавказские края…
Дороженька очень крутая,
Свет месяца голубой.
Прощай, сторона родная,
Мы в новый торопимся бой…
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИЗНИ
Друзья-партизаны услышали голос Гайдара и пальбу фашистских автоматчиков. Разведчики, оставшиеся в живых, принесли в отряд скорбную весть, и партизаны поклялись, что будут драться так же храбро, как дрался с врагами писатель Гайдар, их славный пулеметчик и запевала. Фашисты сняли с гимнастерки погибшего Гайдара орден «Знак Почета», обмундирование, забрали тетрадки, блокноты с недописанной повестью. На рассвете тело неизвестного партизана подобрал и захоронил путевой обходчик Алексеенко тут же, под насыпью, в нескольких шагах от железнодорожного полотна. А на другой день в будку тайком пробрались партизаны, которых спас Гайдар, и рассказали обходчику, какого хорошего человека схоронил он около своей будки. Потом приходили сюда комиссар отряда и все бойцы. О том, что Аркадия Петровича нет в живых, знали только партизаны, а сообщить об этом на Большую землю они не могли — связи не было. Не знала об этом ни Дора Матвеевна, ни сын Тимур, ни друзья писателя. Маленький Тимур жил в то время в Чистополе и бережно хранил листок из блокнота — записку от отца, которую привез кто-то из фронтовых друзей. «Воюю в тех же местах, где начинал воевать в гражданскую. Знай, что все будет хорошо. Учись, не очень скучай. Может быть, мы скоро увидимся», — писал Гайдар. И Тимур ждал, очень долго ждал встречи с отцом… …В один из холодных октябрьских дней 1941 года, когда Гайдар вместе с партизанами сражался в приднепровских лесах, в коридоре Московского комитета комсомола ждала приема школьница Зоя Космодемьянская. И вот уже она, сияющая, радостная, вышла из кабинета: ей оказано большое доверие! Вместе с другими московскими комсомольцами Зою направляли в тыл врага. В начале ноября Зоя вместе с товарищами глубокой ночью перешла линию фронта… Две недели комсомольцы жили в лесах, на земле, занятой фашистами: ночью выполняли боевые задания, а днем спали прямо на снегу и отогревались у костра. Уже пришел срок возвращаться, но Зоя попросила командира разрешить ей проникнуть в деревню Петрищево. Здесь она подожгла занятые фашистами избы и конюшню. Здесь и схватил ее фашистский часовой… Четверо дюжих гитлеровцев пытали Зою. Избивали, терзали, но ничего не добились… Когда палачи повели Зою на виселицу, она крикнула: — Мне не страшно умирать, товарищи! Это счастье — умереть за свой народ!
Да, что такое счастье, это и Гайдар, и Зоя понимали по-своему, но было у них одно счастье — социализм, о котором они говорили тогда, полгода тому назад, в Сокольниках.
Вся страна узнала о подвиге Зои, и только Гайдару уже не суждено было об этом услышать.
Осенью 1942 года через голую, без единого кустика, заволжскую степь медленно шел военный эшелон. Фашисты разбомбили состав, и двухтысячная колонна в черных матросских бушлатах направилась к Волге, прямо через степь.
Сухопутных моряков мучил голод, жажда. За глоток воды каждый бы отдал что угодно. Но воды не было, и надо терпеть.
В этой огромной колонне брел человек и, нащупывая в карманчике для часов пакетик с солью, все время думал о Гайдаре. Это был Виктор Королев — тот самый молодой сотрудник «Тихоокеанской звезды», с которым судьба свела Аркадия Гайдара в Хабаровске.
Да, Виктор вспоминал своего газетного наставника. Впереди была линия фронта, бои, а он все шел и думал о Гайдаре, вспоминал тот давний далекий день. Тогда они работали в совхозе, кажется на прополке. Они первыми закончили работу и, чтобы не ждать грузовика, решили идти пешком, «солдатским бегом».
— Не торопись, — предупредил Виктора Гайдар, — возьми равномерный темп и постарайся втянуться в него.
Во рту сухо, страшно хочется пить. Идти тяжело. И тут вдруг Гайдар говорит Виктору:
— Дай ладонь! — и, посыпав солью, приказал: — Проглоти!
Потом он протянул три кусочка сахара. Стало легче, пить уже не очень хотелось, и так «солдатским бегом» они добрались до железнодорожного поселка. Сесть сразу Гайдар не разрешил и пить не позволил, взял под руку и водил по поляне, приказывая: «Дыши глубже. Руки в стороны!»
И уже позднее, вспоминая этот невероятно трудный ночной марш через степь, Виктор Королев всегда думал о том чудодейственном пакетике соли — может, совсем не в нем дело, но этот гайдаровский талисман здорово помог ему в трудный час. И казалось, сам Гайдар шагал вместе с ним через опаленную степь, подбадривал и приказывал, как в те давние годы, не вешать головы.
«Где-то он сейчас, — думал Виктор, — может, совсем рядом, на одном фронте?» В том, что Гайдар сражается с фашистами, Виктор не сомневался.
Тогда мало кто знал о гибели Гайдара, друзья еще надеялись, что вот-вот он снова появится в Москве — большой, плечистый, жизнерадостный.
Через линию фронта из глубокого фашистского тыла из отряда в отряд передавалось на Большую землю письмо партизан, от имени которых писал лейтенант Абрамов. И вот письмо в Москве.
«…Мне трудно теперь вспоминать то, что было, потому что мы любили нашего Аркадия Петровича… Это письмо я передаю из временно оккупированной Украины. Привет всем, всем, всем от товарищей-партизан, знавших его. Мы обещали отомстить врагу за то, что его убили, и мы отомстим так, как умел мстить товарищ Гайдар. Он всегда храбро дрался и геройски погиб…»Сомнений больше не оставалось: Гайдар уже никогда не вернется в Москву и не встретится с ним ни Стасик, ни Петька, ни Юрка-фигурка, ни другие славные люди, которых он так любил. …Советская Армия громила ненавистного врага, все дальше и дальше гнала его на запад, очищая от фашистов родную землю. Вот уже освобожден древний Киев, и голос московского диктора торжественно сообщает о новых и новых победах. …Отгремела война. Советские солдаты пришли в Берлин. И там в незабываемые майские дни 1945 года среди тысяч надписей, сделанных победителями на разрушенном фашистском рейхстаге, белела надпись — короткая, но выразительная: «Гайдар убит, но тимуровцы в Берлине». Когда закончилась война, прах Аркадия Гайдара перевезли на правый берег Днепра и похоронили в городском парке города Канева, на крутом обрывистом берегу, неподалеку от могилы великого украинского поэта Тараса Шевченко. «…А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре, у Синей реки. И поставили над могилой большой красный флаг.
Плывут пароходы — привет Мальчишу!
Пролетают летчики — привет Мальчишу!
Пробегут паровозы — привет Мальчишу!
А пройдут пионеры — салют Мальчишу!»
17 апреля 1961 года после полудня от президентского дворца на далекой Кубе — острове Свободы — стрелой рванулась автомашина, она пролетела по набережной Гаваны, нырнула в тоннель под заливом и помчалась по шоссе в направлении города Матанас.
В машине ехали военные корреспонденты кубинских газет. Среди пассажиров находился человек в штатском. Это был специальный корреспондент «Правды» Тимур Аркадьевич Гайдар. Да, это был он, сын писателя. Случилось так, что накануне нападения контрреволюционеров на Кубу Тимур Гайдар приехал в командировку на остров Свободы.
И вот корреспондентская машина на месте боев, у штаба командующего операцией. Он рассказывает военным корреспондентам:
— Высадка интервентов произведена в двух пунктах Лагуна-дель-Тесоро в деревне Плайя-Ларга, на северной оконечности залива, и в новом курортном поселке Плайя-Хирон, при входе в залив на его восточном берегу. Сейчас противник удерживает в своих руках плацдарм. Скоро, через несколько часов, начнется бой…
Интервенты высадились на остров Свободы 17 апреля ночью. Гремели орудия, трещали пулеметы, взрывались гранаты и бомбы. Империалисты Соединенных Штатов Америки щедро снабдили бандитов самым новейшим оружием, они обучали бандитов в специальных лагерях. Но все это не спасло наемников от поражения.
Вот по коридору идет огромный, широкоплечий человек. Это Фидель Кастро. Он входит в комнату, где разместился штаб. Фидель встает рядом с картой. Тимур Гайдар видит, как он что-то спрашивает у своих подчиненных, уточняет обстановку, проверяет задачи, поставленные перед батальонами.
К Тимуру Гайдару подходит офицер и приглашает пройти в комнату, где находится Фидель.
— Корреспондент «Правды»? — спрашивает Фидель Кастро. — Гайдар? Хорошо. Будет крепкий бой, — и крепко жмет руку Тимуру Аркадьевичу.
Тимур увидел этот бой своими глазами, и он должен рассказать о том, как храбро сражались кубинцы с контрреволюционерами.
Очереди трассирующих пуль, горит лес, гулко стучат крупнокалиберные пулеметы, рвутся с раскатистым грохотом ракеты.
Он видит войну в первый раз, он видит настоящий бой.
Он видит на шоссе беженцев. На руках у матерей — дети. Пожилая маленькая женщина обнимает капитана Фернандеса, прижимается щекой к гранате на его поясе.
— Вы их прогоните, правда?
— Прогоним, мамита.
Двадцать лет назад такие же вопросы слышал его отец Аркадий Гайдар на украинской земле в грозном сорок первом. И отвечал:
— Обязательно победим!
И вот спустя двадцать лет сыну Гайдара довелось видеть горе кубинских женщин, видеть трупы кубинских детей, расстрелянных новоявленными фашистами, которые хотели огнем и свинцом задушить кровью добытую свободу. И всюду, во всех подразделениях, он слышал как клятву:
— Венсеремос! — Мы победим!
Тимур Гайдар в маленькой деревушке, отбитой у врага, в подразделении капитана Фернандеса. И вдруг в приемнике раздается голос гаванского диктора, передающего заявление Советского правительства: СССР вместе с Кубой, он не допустит вторжения интервентов на остров Свободы.
Тимура Гайдара крепко обнимают, целуют, ведь он представитель огромной страны, которая всегда на стороне тех, кто борется за свободу и независимость, сражается за счастье народа.
— Давайте песню! — кричит кто-то из кубинских друзей. И первым запевает. Поет и Тимур Гайдар.
Песни, песни… Как их любил его отец! И здесь, далеко-далеко за океаном, на Кубе возле Плайя-Хирон, Тимур вспоминал, как тогда, еще мальчишкой, он узнал, что такое песня и как она помогает человеку и в бою, и в походе, и в радости, и в горе.
И вспоминается Крым, дорога в пионерский лагерь, Артек и песня:
Заводы, вставайте!
Шеренги смыкайте,
На битву шагайте, шагайте, шагайте.
«ЗА ОТВАГУ И МУЖЕСТВО, ПРОЯВЛЕННЫЕ В БОРЬБЕ ПРОТИВ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКИХ ЗАХВАТЧИКОВ В ПЕРИОД ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОИНЫ СОВЕТСКОГО СОЮЗА, НАГРАДИТЬ ПИСАТЕЛЯ ГАЙДАРА (ГОЛИКОВА) АРКАДИЯ ПЕТРОВИЧА ОРДЕНОМ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ I СТЕПЕНИ ПОСМЕРТНО».…27 февраля 1965 года. Свердловский зал Кремля, где собрались люди всех поколений Москвы: воины Советской Армии, писатели, журналисты, комсомольцы и пионеры. Орден, которым посмертно награжден Аркадий Петрович Гайдар, сегодня передается его сыну Тимуру Гайдару. Зачитывается Указ. Анастас Иванович Микоян передает Тимуру Гайдару орден отца. Тимур, волнуясь, говорит: — Принимая от имени родных писателя Аркадия Гайдара орден Отечественной войны I степени, которым он награжден посмертно, я прежде всего хочу поблагодарить правительство за высокую честь, оказанную моему отцу, одному из верных солдат революции, доказавшему эту верность своей жизнью, своей работой, своей храбростью и самой своей смертью… Когда умирают звезды, свет их еще долгие годы летит к нам издалека. Как моряк, я знаю, что по этим звездам суда в открытом море уточняют свое место, выправляют курс и находят дорогу. Двадцать три с лишним года прошло с того дня, когда фашистская пуля пробила сердце Гайдара. Но до сих пор он красной звездочкой светит миллионам ребят, помогает им найти путь, понять, кто твой друг, кто твой враг и зачем ты живешь на свете. С волнением и гордостью принимая отцовскую награду, я хочу сказать, что этот орден Отечественной войны I степени принадлежит не мне, не другим родным и близким писателя, а по праву будет принадлежать всем советским мальчишкам и девчонкам, которых Гайдар так любил и которые ответили ему такой же крепкой и верной любовью. Пусть этот боевой орден хранится в музее и напоминает им об их товарище, писателе-солдате, родной матерью которого была Красная Армия, любимой песней — «Заводы, вставайте, шеренги смыкайте» и заветной мечтой — коммунизм, за который погиб он смело и честно. Громко аплодировали Тимуру Аркадьевичу, а пожалуй, громче всех хлопали пионеры московских школ, приглашенные на торжественную церемонию. Вслед за Тимуром выступают друзья Гайдара. Все они говорят о всенародной любви к Аркадию Гайдару. К микрофону подходит Анастас Иванович Микоян. Он говорит, обращаясь к присутствующим: — …Некоторые из молодежи думают сегодня примерно так: хорошо было Гайдару — 14 лет, гражданская война, можно было идти в армию, воевать, проявить себя. А теперь куда пойдешь, с кем воевать? Значит, мол, нельзя быть Гайдаром, нельзя так проявить свои талант и умение… Нет, Гайдар не так понимал «необыкновенное время», когда он о нем говорил. Ведь кончилась гражданская война, и он нашел себя и в другое «необыкновенное время» и проявил себя таким же, если не больше, выдающимся человеком, как и в гражданскую войну. Все качества, которые он раскрыл нам в своих героях — мужество, трудолюбие, преданность, идейность, принципиальность, — все это есть в детях, но в очень слабом еще виде. А это значит, что нужно помогать им, ибо испытания жизни — тяжелые, трудные, в которых многие надламываются, не выдерживают, искривляются. Гайдар эту задачу хорошо понимал и решал хорошо, и потому он будет жить не только своими делами — как герой гражданской войны, как герой Отечественной войны, — но и как мастер художественного слова, который помогает молодому поколению выковать свой характер, свою волю. Дети не любят плохой «выдумки», они любят реальность. У Гайдара революционная романтика жизненна, реальна. Как писатели это иногда выражают — у него Революционная Романтика с большой буквы. Она вдохновляет, она поднимает и мобилизует те силы, которые обычно спят, и простого человека превращает в героя. Революционная Романтика Гайдара — это для нашей молодежи большая звезда, ведущая вперед, и поэтому надо читать, изучать Гайдара… Гайдар жаждал жить. Но ради жизни других он пошел на смерть. Хорошее имя дал он своему сыну — Тимур… И конечно, как отец, Аркадий Гайдар хотел, чтобы сын стал таким же, как он… Будучи на Кубе в условиях, похожих на те, о которых его отец говорил как о времени необыкновенном, он хотел быть похожим на отца, быть таким же, как Аркадий Гайдар. Я говорю это со слов и кубинцев, и советских людей, которые тогда были на Кубе. И все они были готовы поступить так, как поступил Аркадий Гайдар. Разумно заявление Тимура Гайдара о том, что орден, который передан ему (по статуту этот орден вручается семье, и семья имеет право держать его у себя), он и вся семья решили держать в музее Аркадия Гайдара, куда доступ имеют все советские люди. Ведь семья Гайдара состоит не только из близких его родственников, а из всей нашей детворы, всех людей Советской страны, всех, кто борется за высокие идеалы. Вот почему этот поступок — в духе Гайдара, он бы и сам так же поступил. И снова зал ответил дружными аплодисментами. — Дорогие друзья, товарищи! Мы можем гордиться сегодня, что наш народ свято хранит память о таких людях, как Гайдар. Почти четверть века прошло, как он пал на поле боя, а память о нем становится все шире и шире, она становится достоянием миллионов людей. Годы пройдут, и еще больше людей будут его знать. Да, годы не властны над теми, кто отдал и отдает свою жизнь служению людям, их светлым идеалам, борьбе за коммунизм. Имя Гайдара навсегда вписано в историю славных борцов за Революцию. Гайдар жив, живет. Гайдар шагает впереди. Гайдар побеждает!
ОТ АВТОРА
Прежде всего о названии книги. Почему «Жизнь такая, как надо»? Не лучше ли — «Повесть о Гайдаре»? Ведь в 1964 году книга была переиздана в г. Горьком именно под таким заголовком. Нет, все же лучше, точнее, «Жизнь такая, как надо». Ведь это название идет от самого Гайдара. И вот почему. Перед Великой Отечественной войной Аркадий Гайдар написал сказку «Горячий камень». Это сказка о волшебном камне, на котором были высечены слова: «Кто снесет этот камень на гору и там разобьет его на части, тот вернет свою молодость и начнет жизнь с начала». Деревенский мальчишка Ивашка, который нашел волшебный камень, хочет подарить его одинокому больному старику — колхозному сторожу: люди говорят, что хватил он немало горя на своем веку и счастливой жизни, конечно, не видел. Ивашка предлагает старику разбить волшебный камень. Каково же изумление Ивашки, когда сторож отказывается от возможности стать молодым и счастливым! Он нашел свое счастье в борьбе за социализм: «И на что мне иная жизнь? Другая молодость? Когда и моя прошла трудно, но ясно и честно!» И Гайдар заканчивает свою сказку такими словами: «С тех пор прошло много лет, но камень тот так и лежит на той горе неразбитым. И много около него народу побывало. Подойдут, посмотрят, подумают, качнут головой и идут восвояси. Был на той горе и я однажды. Что-то у меня была неспокойная совесть, плохое настроение. «А что, — думаю, — дай-ка я по камню стукну и начну жить с начала!» Однако постоял-постоял и вовремя одумался. — Э‑э! — думаю, скажут, увидав меня помолодевшим, соседи. — Вот идет молодой дурак! Не сумел он, видно, одну жизнь прожить так, как надо, не разглядел своего счастья и теперь хочет то же начинать с начала. Скрутил я тогда табачную цигарку. Прикурил, чтобы не тратить спичек, от горячего камня. И пошел прочь своей дорогой». Да, трудна, сурова, но ясна жизнь человека, нашедшего свое счастье в борьбе. Такой была жизнь и самого Аркадия Гайдара — не только талантливейшего писателя, замечательного человека, но и храброго воина. Об этом свидетельствует и Указ Президиума Верховного Совета СССР от 31 декабря 1964 года, которым Аркадий Петрович «за отвагу и мужество, проявленные в борьбе против немецко-фашистских захватчиков в период Великой Отечественной войны Советского Союза» награжден орденом Отечественной войны I степени посмертно. Эта книга — переработанное и дополненное издание «Повести о Гайдаре», вышедшей в 1964 году в Горьковском книжном издательстве. Автор встречался с родными и близкими писателя — его сестрами, сыном Т. А. Гайдаром, друзьями писателя: З. Ф. Субботиной, З. В. Гладковой, Н. Н. и Д. В. Похвалинскими, А. В. Мелибеевой, И. К. Тураносовым, И. Н. Прудниковым, Н. А. Балиновой, А. Н. Коноплевым и многими, многими другими людьми, что хорошо знали писателя. В повести использованы также воспоминания о Гайдаре Р. И. Фраермана, К. Г. Паустовского, Б. А. Емельянова, Н. П. Поляковой (Голиковой), Т. А. Гайдара, Л. Т. Космодемьянской, Б. Закса, М. Котова, В. Смирновой, А. М. Буянова, Е. И. Ефимова, З. М. Бугаева и др. Автор приносит глубокую благодарность всем, кто оказал ему помощь в работе и рассказал о героической жизни Гайдара. Повесть есть повесть, и пусть строгие и придирчивые критики не ищут в каждой строчке «стопроцентную правду». Многие имена, фамилии действующих лиц изменены в силу различных причин, но большинство остались подлинными. И еще вот о чем. Мы как-то привыкли считать Аркадия Гайдара сугубо детским писателем. Сам Гайдар не очень любил, когда его называли «детским». Конечно, большинство его книг написано для детей, для юношества. Но разве «Голубая чашка» — только детская книга и разве повесть «Школа» — не из той же сокровищницы книг о гражданской войне, что «Чапаев» Д. Фурманова, «Разгром» А. Фадеева? Книги Гайдара для всех — и для больших, и для маленьких. И сама жизнь Гайдара интересна не только для юного читателя. Жизнь Гайдара трудная, временами драматичная, но все равно счастливая, весьма поучительная и для тех, кто ее только начал, и для тех, кто уже немало повидал. Гайдар с юных лет не любил людей, в жилах которых, как он говорил, течет «рыбья кровь», — людей равнодушных, сухих, невозмутимых, скучных. Гайдар был веселым человеком, большим выдумщиком и даже озорником. Таким его запомнили родные, близкие, школьные товарищи и боевые друзья. Вот таким и попытался автор воссоздать облик Гайдара в своей повести: смелого и честного, храброго и веселого человека Аркадия Голикова — писателя Аркадия Гайдара.
Последние комментарии
8 часов 35 минут назад
11 часов 32 минут назад
11 часов 33 минут назад
12 часов 35 минут назад
17 часов 53 минут назад
17 часов 53 минут назад