КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615560 томов
Объем библиотеки - 958 Гб.
Всего авторов - 243242
Пользователей - 112900

Впечатления

vovik86 про (Ach): Ритм. Дилогия (СИ) (Космическая фантастика)

Книга цікава. Чекаю на продовження.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Дед Марго про серию Совок

Отлично: но не за фабулу, она довольно проста, а за игру эмоциями читателя. Отдельные сцены тяннт перечитывать

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про серию Попаданец XIX века

От

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Барчук: Колхоз: назад в СССР (Альтернативная история)

До прочтения я ожидал «тут» увидеть еще один клон О.Здрава (Мыслина) «Колхоз дело добровольное», но в итоге немного «обломился» в своих ожиданиях...

Начнем с того что под «колхозом» здесь понимается совсем не очередной «принудительный турпоход» на поля (практикуемый почти во всех учебных заведениях того времени), а некую ссылку (как справедливо заметил сам автор, в стиле фильма «Холоп»), где некоего «мажористого сынка» (который почти

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про Борков: Попал (Попаданцы)

Народ сайта, кто-то что-то у кого-то сплагиатил.
На той неделе пролистнул эту же весчь. Только автор на обложке другой - Никита Дейнеко.
Текст проходной, ни оценки, ни отзыва не стоит.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про MyLittleBrother: Парная культивация (Фэнтези: прочее)

Кто это читает? Сунь Яни какие то с культиваторами бегают.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

К звездам! [Гарри Гаррисон] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Гарри Гаррисон К звездам!


Звезды — последний шанс

Дома

Глава 1

— Ну и производство у вас!.. Просто чудовищный ублюдок. Электроника по последнему слову — но ни одной целой трубы, ни одного вентиля нормального… Взорвать бы все это к чертям собачьим и построить заново.

— Ну не так уж плохо все, ваша честь. Право слово, не так уж все плохо… — Рэдклиф потер кулаком покрасневший нос и виновато глянул на инженера, стоявшего рядом; на руке остались мокрые полосы. Но тот вроде ничего не заметил, и Рэдклиф потихоньку вытер руку о штанину. — Ведь работает… Мы выпускаем прекрасный спирт…

— Работает — но на последнем издыхании. — Ян Кулозик устал, и в голосе его звучали резкие нотки. — Все сальники надо немедленно заменить, иначе все взорвется и без моей помощи. Гляньте, как течет, — лужи на полу!..

— Сейчас все будет убрано, ваша честь. Подотрем и…

— Да не о том речь. Прежде всего устраните утечки. Сделайте все, как положено. Это приказ.

— Как вы скажете, так и сделаем.

Рэдклиф покорно склонил голову; его трясло мелкой дрожью. Глядя на эту лысеющую голову с россыпью перхоти в жирных волосах, Ян не испытывал ничего, кроме отвращения. Эти люди никогда ничему не учатся. Мало того, что они сами думать не умеют; даже получив четкие распоряжения — все равно ухитряются все перепутать. Этот менеджер работает так же скверно, как вся здешняя коллекция допотопных перегонных кубов, ферментационных ванн и ржавых труб, вкупе составляющих завод по производству растительного горючего. Устанавливать здесь автоматику — пустая трата времени!

В холодном зимнем свете, проникавшем сквозь высокие окна, едва проглядывали темные контуры агрегатов; только желтые лужи на полу выделялись яркими пятнами. На освещенное место вышел, шаркая, кто-то из рабочих; остановился, начал шарить в карманах… Это привлекло внимание Яна.

— Эй, ты там! Стой!

Неожиданный окрик испугал рабочего, не подозревавшего, что инженер в цехе. Он выронил спичку — даже не успев прикурить, — и та упала в лужу у его ног. Взметнулось голубое пламя.

Бросившись к огнетушителю, Ян резко отпихнул рабочего в сторону, сорвал баллон со стены и кинулся назад к горящему человеку, на бегу сбивая клапан. Рабочий ошалело топтался возле лужи пылающего спирта, еще больше раздувая пламя.

Огнетушитель закашлял пеной — Ян перевернул его и направил вниз. Пламя тотчас же погасло, но брюки на рабочем еще тлели. Ян хлестнул струей пены по его ногам, а потом — в приступе бешенства — и выше: по животу, по груди, по лицу, закутывая стоявшего перед ним человека в белое одеяло с ног до головы.

— Идиот! Какой же ты идиот! — Ян закрыл клапан и швырнул огнетушитель на пол. Рабочий тяжело дышал и протирал глаза. — Ты же знаешь, что курить здесь запрещено. Тебе наверняка не раз об этом говорили. И стоишь как раз под знаком «Не курить!»…

— Я… Я не так уж хорошо умею читать, ваша честь. — Рабочий закашлялся и сплюнул горькую жидкость.

— Да, не так уж хорошо. Скорее, вовсе не умеешь. Ты уволен, убирайся.

— Ой, нет, ваша честь, пожалуйста, не говорите так! — запричитал несчастный. В глазах его уже не было боли, только безысходное отчаяние. — Я же старался… а семья… а теперь опять пособие на годы вперед…

— На всю жизнь, — холодно ответил Ян. При виде жалкого создания, упавшего перед ним на колени в пенную жижу, злость его исчезла. — Радуйся, что еще не возбуждаю дела о саботаже.

Ситуация была невыносимая. Ян зашагал прочь, не замечая пристальных взглядов менеджера и молчаливых рабочих. Просто невозможно… Вот у него в диспетчерской получше. Гораздо лучше. Он почти успокоился, с улыбкой глядя на безупречный порядок, царивший крутом. Кабельные вводы змеились со всех сторон, соединяясь на пульте управления.

Он нажал несколько кнопок на комбинационном замке, и крышка пульта отошла назад. Бесшумно, плавно — безукоризненно. В сердце этой машины скрывался микрокомпьютер, управлявший всем здешним производством с идеальной точностью. Ян вытащил из чехла, висевшего на поясе, терминал, подсоединил его к компьютеру, набрал на клавиатуре команду… Экран мгновенно осветился. Да, здесь никаких проблем. Не то что на самом заводе. Ян запросил сводный отчет, и по экрану побежали строчки: «Вентиль 376-L-9 утечка; вентиль 389-Р-6 необходима замена; вентиль 429-R-8 утечка».

Это нагоняло тоску, и он быстро отключил экран. За спиной раздался тихий вежливый голос Рэдклифа:

— Извините, пожалуйста, инженер Кулозик, но я по поводу Симмонса, того, что вы уволили. Он хороший рабочий.

— Я так не думаю. — Злость уже утихла, и Яну хотелось быть справедливым. Но твердым. — На его рабочее место претендует масса безработных. Любой из них справится ничуть не хуже его, а то и лучше.

— Он учился несколько лет, ваша честь. Годы. Чтобы избавиться от пособия. Это что-нибудь да значит.

— Та зажженная спичка значит гораздо больше. Мне очень жаль. Я не жестокий человек. Но я думаю о вас и обо всех остальных. Что бы вы стали делать, если бы он спалил ваши рабочие места? Вы управленец, Рэдклиф, и должны рассуждать именно так. Это трудно и со стороны может казаться неправильным, но иначе просто нельзя. Вы согласны со мной?

Рэдклиф помолчал в замешательстве, но в конце концов ответил:

— Конечно, ваша честь. Вы правы. Извините, что побеспокоил. Я сейчас же уволю его. Нам такие здесь не нужны.

— Правильно. Так и надо.

Внимание Яна привлекли тихое жужжание и мигание красной лампочки на пульте управления. Рэдклиф замешкался в дверях. Компьютер обнаружил какую-то неполадку и хотел сообщить о ней Яну. На экране засветилась надпись: «Вентиль 928-Р-9 заклинило в открытом состоянии. Изолирован для замены».

— 928-Р? Что-то знакомое… — Ян набрал код на персональном компьютере и кивнул. — Так я и думал. Эту штуковину должны были заменить на прошлой неделе. Это сделали, Рэдклиф?

— Надо проверить по списку. — Рэдклиф побледнел.

— Не стоит трудов, Рэдклиф. Вы же не хуже меня знаете, что не сделали. Так что убирайтесь отсюда и тащите новый вентиль. Будем менять сейчас.

Приводной мотор Ян отсоединил собственноручно. Даже рычажный гайковерт едва управлялся с неподатливыми болтами. Ржавчина. Очень типично. Конечно же, слишком трудно смазать резьбы вовремя, пока не прихватит. Он отошел в сторону и стал следить, как пролы в поте лица вытаскивают старый вентиль, шлепая по ручьям, бегущим из-под рассоединенных фланцев. Когда под неусыпным наблюдением Яна новый узел был установлен на место и закреплен — на сей раз халтуры не будет, — он сам подсоединил привод. Работу сделали быстро, без лишней болтовни; как только она была закончена, рабочие собрали инструменты и ушли. Ян вернулся в диспетчерскую, разблокировал отключенный участок, и завод снова заработал. Ян еще раз прогнал по экрану сводный отчет и запросил распечатку. Когда она выползла из принтера, он завалился в кресло и стал тщательно просматривать отчет, отмечая на полях пункты, требующие особого внимания. Ян был высок, долговяз, лет под тридцать. Женщины считали его симпатичным — некоторые говорили ему об этом, — но он полагал, что это не так уж важно. Они хороши, но у них свое место в его жизни. Сразу после микросхем. Читая, он всегда хмурил лоб, так что между бровями отпечаталась почти постоянная складка. Просматривая лист второй раз, он нахмурился еще больше — а закончив, широко улыбнулся:

— Готово! Почти готово!

Работа, в принципе совсем несложная, растянулась на Уолсокенском заводе до невозможности. Ян приехал сюда осенью монтировать автоматическое управление вместе с Бьючененом, инженером-гидравликом. Но Бьюченену не повезло — вернее, очень даже повезло: его свалил приступ аппендицита, и санитарный геликоптер увез его отсюда навек. На смену ему тоже никто не появился. Яну пришлось заниматься и механической частью, вдобавок к своей электронике, так что осень растянулась на целую зиму, а конца все не было видно.

Но теперь все. Монтаж и ремонт были в основном закончены; завод в порядке и работает. Можно уезжать. Хотя бы на несколько недель — пусть этот менеджер сам тут покрутится.

— Рэдклиф, зайдите ко мне. У меня для вас интересные новости.

Слова громыхнули из всех громкоговорителей и раскатились эхом по зданию. Через несколько секунд послышались торопливые шаги, и запыхавшийся менеджер вбежал в диспетчерскую:

— Да… ваша честь?

— Я уезжаю. Сегодня. Чего вы так испугались? Я думал, вас такая новость обрадует… Ваш антикварный водочный цех в порядке и будет работать, если вы позаботитесь произвести всю указанную в этом списке профилактику. Я подключил всю технологическую цепь к компьютеру, производство будет отслеживаться автоматически. Если возникнут какие-нибудь проблемы — у вас немедленно кто-нибудь появится. Но никаких проблем не будет — не так ли, Рэдклиф?

— Конечно, сэр. Мы уж постараемся. Спасибо, сэр.

— Я надеюсь. И постарайтесь стараться получше, чем до сих пор. Я вернусь как только смогу; проверю, как что работает, и посмотрю, что вы успели сделать. А теперь — если у вас ко мне больше вопросов нет — я уезжаю.

— Нет, сэр. Все ясно, сэр.

— Прекрасно. Смотрите, чтобы так оно и оставалось.

Отпустив менеджера взмахом руки, Ян отключил свой компьютер и терминал и уложил их в кейс. Потом с удовольствием — кажется, впервые за все это время — натянул пальто с меховой подкладкой и шоферские перчатки. Теперь заехать в гостиницу, собрать сумку — и все!

Насвистывая сквозь зубы, он захлопнул двери и вышел в сгущавшиеся сумерки. Замерзшая земля превратилась в камень. В воздухе пахло снегом. Его машина — красная, блестящая — выделялась единственным ярким пятном на сером ландшафте. Безрадостная картина: во все стороны, под тусклым бесцветным небом, разбегаются безмолвные, унылые поля… Едва он повернул ключ, заработал отопитель, нагнетая в салон горячий воздух. Ян медленно поехал по замерзшим колдобинам заводского двора, выбираясь на асфальтовую дорогу.

Когда-то здесь были болота, их осушили и распахали. Но несколько старых каналов еще сохранилось, и Уизбич до сих пор был речным портом. Чтоб он провалился! Сборы отняли у Яна всего десять минут — он всегда путешествовал налегке, — и вот уже администратор гостиницы придерживает дверь и с поклоном желает ему удачного путешествия.

Сразу за городом начиналась автострада. Полицейские на въезде отдали честь, он ответил им легким взмахом руки. Оказавшись в зоне действия автоматической дорожной сети, Ян включил автопилот, набрав на бортовом компьютере пункт назначения: «ЛОНДОН, ВЫЕЗД 74». Через передатчик, расположенный в днище автомобиля, эта информация немедленно попала на кабель под дорожным покрытием и в компьютер транспортной сети, который повел машину по заданному маршруту, управляя ею через бортовой компьютер. Электрические мотор-колеса постепенно разогнали машину до стандартной скорости 240 километров в час; сумеречный ландшафт, размазанный скоростью, превратился в размытую пелену. Но Яну не хотелось смотреть по сторонам. Он развернул сиденье назад. В баре наготове было виски, стоило нажать кнопку — и туда добавлялась вода. На экране телевизора появилось прекрасное цветное изображение постановки «Питерс Граймс». Ян посмотрел с минуту, восхищаясь сопрано — не только из-за голоса — и пытаясь сообразить, кого она ему напоминает.

Конечно же, Эйлин Петит! Воспоминание согрело его. Интересно, свободна ли она сейчас? Вряд ли у нее так уж много дел после развода. Вот, должно быть, удивится, увидев его. Подумать — значит действовать. Ян потянулся за телефоном и быстро набрал ее номер.

Она взяла трубку сразу же, после двух звонков.

— Ян! Как славно, что ты позвонил!

— Как славно, что ты ответила. У тебя камера не в порядке? — Он показал на свой темный экран.

— Нет, я просто завесилась. Ты меня в сауне поймал. — При этих словах экран ожил, и она расхохоталась, глядя на его лицо: — Ты что, никогда не видел обнаженной женщины?

— Если и видел, то уже забыл. Здесь женщин не бывает. Во всяком случае, таких блестящих и мокрых. Честное слово, Эйлин, я готов заплакать от радости. Ты — самое прекрасное зрелище в мире.

— Ну да! С лестью ты повсюду пройдешь.

— А ты пойдешь со мной. Ты свободна сейчас?

— Я всегда свободна, любовь моя, но это зависит от того, что у тебя на уме.

— Солнце. Немножко горячего солнца и теплого моря, а ещехорошая еда, ящик шампанского — и ты. Что ты на это скажешь?

— Скажу, что звучит невероятно соблазнительно. Счет мой или твой?

— Мой. Я заслужил это после зимовки в глуши. И знаю один маленький отель прямо посреди пустыни на берегу Красного моря. Если мы выедем утром, то можем добраться…

— Пожалуйста, не надо подробностей, сердце мое. Я сейчас залезу обратно в сауну и буду тебя ждать. Не задерживайся.

Она отключилась, и Ян громко рассмеялся. Да, кажется, жизнь становится гораздо лучше… Он проглотил скотч и налил еще.

Замерзшая болотистая страна его больше не занимала.

Он не знал, что человек, которого он уволил, Симмонс, уже никогда не вернется на пособие. Он покончил с собой как раз в то время, когда Ян подъезжал к Лондону.

Глава 2

Круглая тень большого летающего корабля медленно скользила по синей поверхности Средиземного моря; потом переползла через прибрежную полосу на песок пустыни. Электромоторы работали бесшумно, слышно было только жужжание пропеллеров. Они совсем крошечные, их почти не видно под огромным диском «Прибрежного Вождя», единственная их задача — двигать его вперед. Подъем обеспечивали баллоны с гелием, расположенные под упругой внешней оболочкой. Дирижабль — превосходный транспорт: ему почти не нужно горючее.

Груз корабля состоял из огромных связок тяжелых черных труб, подвешенных под корпусом. Многие тонны. Но «Прибрежный Вождь» вез и пассажиров; каюты располагались в носовой части.

— Картина — просто сказочная! — восхитилась Эйлин.

Она сидела перед наклонным окном во всю переднюю стену их каюты, любуясь проплывавшей внизу пустыней. Ян, растянувшийся на кровати, молча кивнул, соглашаясь, — но смотрел на нее. Медно-красные волосы до плеч… Эйлин их расчесывала; обнаженные груди потянулись вверх, когда она подняла руки, спина соблазнительно прогнулась…

— Сказочная! — повторил он.

Она рассмеялась, отложила расческу, села рядом и поцеловала его.

— Пойдешь за меня замуж?

— Спасибо, нет. Не прошло и месяца, как я развелась. Хочу еще немножко порадоваться свободе.

— Через месяц я спрошу снова.

— Спроси…

Ее прервал мелодичный звонок, и тишину каюты нарушил голос стюарда:

— Всем пассажирам! Через тридцать минут мы прибудем в Суэц. Просьба приготовить вещи для носильщиков. В вашем распоряжении полчаса. Мы были рады видеть вас на борту «Прибрежного Вождя». От имени капитана Уэтэрби и всей команды благодарю вас за то, что вы летаете с компанией «Бритиш Эйруэйз».

— Полчаса!.. Ты только взгляни на мою прическу… И я даже не начинала укладывать вещи…

— Не спеши. Из каюты никто тебя не выкинет. У нас с тобой отпуск — ты помнишь? Я оденусь и присмотрю за багажом. Встречу тебя на земле.

— Ты не можешь меня подождать?

— Обязательно подожду — но снаружи. Они там буровое оборудование выгружать будут. Хочу посмотреть, что привезли.

— Эти мерзкие трубы тебя интересуют больше, чем я.

— Совершенно верно. Как ты догадалась? Однако — если серьезно — тут действительно важный случай. Если с технологией термоэкстракции что-нибудь получится, то мы снова сможем качать нефть. Впервые за двести с лишним лет.

— Нефть? Что это такое? И откуда качать?

— Из-под земли. Когда-то она здесь была — и очень много. Вредители выкачали ее до капли, окислили и выкинули коту под хвост, как и все остальное. Отличный источник химического сырья — чистые углеводороды — они попросту сожгли.

— Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь. По истории я всегда плавала.

— Ладно. Встретимся на земле.

Выйдя из лифта у подножия причальной вышки, Ян словно шагнул через открытые двери в печь. На севере и представить себе нельзя, что здешнее солнце может так палить в середине зимы. Но после ссылки в замерзших болотах это было приятно.

Трубы опускались на лебедочных тросах. Медленно скользили вниз, слегка покачиваясь под висящим в воздухе кораблем, и с лязгом ложились на платформу ожидавшего грузовика. У Яна промелькнула мысль — не попросить ли разрешения съездить на скважины, — но он тут же передумал. Нет. Сначала отпуск. На обратном пути — может быть. А сейчас надо выкинуть из головы все достижения науки и техники — и думать только о том, какие достижения будут у них с Эйлин Петит — это гораздо заманчивее.

Эйлин вышла из лифта, и они зашагали к зданию таможни, взявшись за руки и с наслаждением ощущая, как солнце греет кожу. Возле таможенной стойки стоял суровый темнокожий полисмен и смотрел, как Ян вставляет карточку своего удостоверения в паз контрольного автомата.

— Добро пожаловать в Египет, — сказала машина приятным контральто. — Мы надеемся, что пребывание здесь доставит вам много радости… мистер Кулозик. Будьте любезны, прижмите большой палец к пластине. Благодарю вас. Можете забрать свою карточку. Вас ждет письмо. Пройдите, пожалуйста, к четвертому выходу, вас там встречают. Следующий, пожалуйста.

Так же быстро компьютер управился с Эйлин. Произнося ритуальные приветствия, он установил ее личность с помощью отпечатка пальца и сверил полученные данные с ее удостоверением. А потом убедился, что поездка разрешена.

У выхода их встретил вспотевший, загорелый человек в тесной голубой униформе.

— Мистер Кулозик? А вы с ним? Я из «Магна-Пэлис», ваша честь. Ваш багаж уже у меня на борту. Можем ехать, как только вы будете готовы.

По-английски он говорил хорошо, но с акцентом; и Ян не мог определить, что это за акцент.

— Едем.

Аэропорт находился на самом берегу; к воде вел бетонированный спуск, и у его верхней площадки стоял небольшой ховер — катер на воздушной подушке. Водитель открыл дверцу, и они вошли в салон с кондиционером. Сидений была целая дюжина, но они оказались единственными пассажирами. Через мгновение катер приподнялся на воздушной струе, потом соскользнул к воде и помчался, набирая скорость.

— Мы сейчас движемся к югу по Суэцкому заливу, — начал водитель. — Слева вы увидите Синайский полуостров. Впереди справа скоро покажется гора Хариб, высотой тысяча семьсот двадцать три метра…

— Я уже бывал здесь, — перебил его Ян. — Так что экскурсию можно не проводить.

— Благодарю вас, ваша честь.

— Ян, мне хочется послушать! Я даже не знаю, где мы…

— Ты и по географии плавала?

— Какой ты жестокий!

— Ну, прости. Мы скоро выйдем в Красное море и резко свернем налево, в залив Акаба, где всегда солнце и всегда жарко — кроме лета. Летом там еще жарче. И посреди этого солнца, на берегу моря стоит замечательный, великолепный, потрясающий «Магна-Пэлис», куда мы с тобой и направляемся. Вы не британец, водитель, верно?

— Нет, ваша честь. Южноафриканец.

— Далеко ж вы забрались!

— Целый материк, сэр.

— Пить хочется, — сказала Эйлин.

— Я достану чего-нибудь из бара, — ответил Ян.

— Позвольте мне, ваша честь. — Водитель включил автопилот и вскочил на ноги. — Чего вам угодно?

— А что вы можете предложить?.. Не знаю, как вас зовут.

— Пайт, сэр. Есть холодное пиво и…

— В самый раз! Тебе тоже, Эйлин?

— Да, спасибо.

Ян осушил половину пенящегося стакана и перевел дух. Теперь наконец-то он почувствовал, что он в отпуске.

— Налейте себе тоже, Пайт.

— Налью. Вы очень добры, сэр.

Эйлин пристально разглядывала водителя — светлые волосы, загорелая кожа — и чувствовала какую-то тайну. Хотя он разговаривал почтительно, в его манерах не было грубости, характерной для пролов.

— Мне очень не хочется признаваться, Пайт, — сказала она, — но я никогда не слышала о Южной Африке.

— Мало кто слышал, — согласился он. — Городок это небольшой, всего несколько тысяч белых среди моря чернокожих. Мы словно крепость над алмазными шахтами, ничего больше. В шахтах я работать не захотел, а больше там делать нечего — вот я и подался сюда. А здесь мне и работа нравится, и есть что посмотреть.

Раздался резкий сигнал — Пайт поставил стакан и заторопился на свое место.

Уже под вечер на горизонте появилась Магна — пятнышко, где пески пустыни сходились с морем. Скоро стали видны сверкающие стеклянные башни гостиничного комплекса. Море перед ним было усеяно яркими парусами яхт.

— Я чувствую, мне там понравится! — развеселилась Эйлин.

Ховер скользнул к пляжу — подальше от яхт и купальщиков — и опустился на песок у самой окраины туземного городка, состоявшего из убогих глинобитных хижин. На глаза попались несколько арабов в бурнусах, но, прежде чем открылась дверь машины, они исчезли.

Путешественников ждала повозка, запряженная осликом. Эйлин радостно захлопала в ладоши, во все глаза глядя на темнокожего возницу в тюрбане, — и не переставала восхищаться этой маленькой поездкой, пока она не кончилась у самого отеля. Администратор поспешил придержать для гостей дверь и поприветствовать, носильщики унесли сумки… Номер оказался просторным, с широким балконом, выходящим на море. На столе стояла корзина с фруктами; администратор сам открыл бутылку шампанского и наполнил фужеры.

— Добро пожаловать, рады видеть вас снова! — Он ухитрялся одновременно и кланяться, и подавать фужеры.

— Как чудесно! — воскликнула Эйлин, звонко чмокнув Яна, едва они остались одни. — И я просто умираю, как хочу туда, к морю.

— Кто же нас не пускает?

Море на самом деле было чудесно — не хуже, чем казалось издали. Несмотря на время года, вода была теплой, солнце припекало плечи… Англия и зима превратились в дурной сон, где-то там, далеко-далеко. Они плавали, пока не устали, потом выбрались под высокие пальмы, сидели там и выпивали, любуясь красным заревом заката.

Обед подавали на террасе, поэтому переодеваться они не стали… Поздним вечером над пустыней поднялась яркая, словно раскаленная, полная луна.

— Просто не верится, — сказала Эйлин. — Мне кажется, что ты все это подстроил.

— Конечно! Луна должна была взойти только через два часа, но я ее поторопил. Ради тебя.

— Очень мило с твоей стороны. Ян, посмотри, что это?!

От берега удалялись какие-то смутные тени, изменяя очертания и разрастаясь прямо на глазах.

— Яхты. На ночную прогулку пошли, паруса поднимают.

— А мы могли бы? Ты умеешь?

— Конечно! — уверенно ответил Ян, пытаясь вспомнить то немногое, чему успел научиться в прошлый свой приезд. — Пойдем. Я тебе покажу.

Конечно же, получилась кутерьма; они со смехом спотыкались о какие-то перепутанные веревки… В конце концов пришлось кричать, звать с берега на помощь. Какой-то лодочник-араб подошел к ним на ялике и быстро привел снасти в порядок. Поднялся легкий бриз, парус был поднят — и вскоре они плавно скользили по спокойному морю. В лунном свете вокруг все было видно, а звезды усыпали небо от горизонта до горизонта. Одной рукой Ян держал румпель, другой обнял Эйлин. Она прильнула к нему и поцеловала, он ощущал тепло ее кожи.

— Слишком хорошо, — прошептала она.

— Слишком хорошо не бывает.

Они не меняли галса, и ветер уносил их все дальше и дальше от берега, пока вокруг не осталось уже ни одной другой яхты, а земля исчезла за темной водой.

— Мы не слишком далеко? — спросила Эйлин.

— Нет. Я как раз подумал, как славно побыть совсем одним. Сориентироваться я могу и по луне. И мы в любой момент можем сбросить парус и добраться до берега на моторе, если надо будет.

— Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь. Но я тебе верю, милый.

Через полчаса в воздухе похолодало, и Ян решил вернуться. Меняя галс, он ухитрился поставить яхту носом к ветру, но в конце концов парус наполнился, и они снова увидели на горизонте огни отеля. Было очень тихо, только вода журчала под форштевнем да тихо поскрипывал парус, поэтому рокот моторов они услышали издалека. Шум быстро усиливался.

— Кто-то здорово торопится, — сказал Ян, вглядываясь в темноту навстречу нарастающему вою перегруженных двигателей.

— Что там такое?

— Понятия не имею. Но скоро узнаем. Похоже, что сюда идут два мотора. Странное время для гонок.

Все произошло почти мгновенно. Грохот стал еще громче, и появился первый катер — темный силуэт над белой пеной бурунов. Он устрашающе рос — и направлялся прямо на них. Эйлин закричала, когда он навис почти над головой, — но он проскочил мимо, совсем рядом. Кильватерный бурун захватил яхту и хлестанул через комингс, заставив их задрожать от страха.

— Господь свидетель, совсем впритир прошел, — выдохнул Ян, одной рукой хватаясь за комингс, а другой прижимая к себе Эйлин.

Они повернулись вслед катеру и потому заметили второй, когда было уже слишком поздно. Ян едва успел увидеть, как на них налетает высокий форштевень, как ломает им бушприт, давит их… Яхта уже опрокидывалась — у него хватило времени, только чтобы покрепче схватить Эйлин.

Вода сомкнулась над головой, что-то ударило по ноге, так что нога отнялась… Море старалось оторвать Эйлин, но он держал ее крепко, обеими руками, пока они не выбрались на поверхность. Она всхлипывала и кашляла, а он поддерживал ее на плаву, как мог.

Вокруг плавали обломки. Яхта исчезла. Исчезли и оба катера, только замирал вдали шум их моторов.

Темной ночью, среди черного моря, они были совсем одни.

Глава 3

Поначалу Ян не вполне осознал всю опасность положения. Эйлин плакала и кашляла, и ему нелегко было удерживать над водой не только свою голову, но и ее. Расталкивая обломки яхты, выдираясь из спутанной массы каких-то веревок, не видных в темноте, он неожиданно наткнулся рукой на подушку. Подушка высоко выступала из воды и была задумана явно как спасательное средство. Он подтянул подушку к Эйлин и подсунул ей под руки. Только убедившись, что Эйлин держится крепко и голова ее над водой, он отпустил ее и начал искать что-нибудь подобное и для себя.

— Вернись! — закричала она в панике.

— Не волнуйся, все в порядке. Надо и мне найти какую-нибудь подпорку.

Еще одну подушку он нашел без особого труда и, работая ногами, поплыл к Эйлин, ориентируясь на ее взволнованный голос.

— Ну вот и я. Все хорошо.

— Что хорошо? Мы здесь умрем, утонем, я знаю.

Отвечать было нелегко: мучило ужасное чувство, что она права. Наконец он нашел что сказать:

— Нас найдут. Катера вернутся или вызовут по радио спасателей. Вот увидишь. А пока давай двигаться к берегу, тут не так уж далеко.

— А в какую сторону плыть?

Очень хороший вопрос, но Ян совсем не был уверен, что знает ответ. Луна стояла прямо над ними, вдобавок ее закрыли облака. А огни отеля — заметные с яхты — отсюда, из воды, видны не были.

— Туда, — сказал он, стараясь не выдать своих сомнений, и толкнул ее вперед.

Катера не возвращались, до берега было несколько миль — даже если они плыли правильно, в чем он сильно сомневался, — к тому же он начал замерзать. И уставать. Эйлин была почти без сознания — Ян подозревал, что она ушибла голову, падая за борт, — и скоро ему пришлось оставить любые попытки плыть куда бы то ни было: все силы уходили на то, чтобы удержать ее на подушке.

Смогут ли они дотянуть до утра? Надо смотреть правде в глаза. Плыть к берегу он больше не собирался. Который теперь час? Наверно, еще даже не полночь. А зимние ночи длинные. И вода не такая уж теплая. Он снова заработал ногами, чтобы разогнать кровь и хоть чуточку согреться. Но Эйлин становилась все холоднее и дышала все слабее. Если она умрет — это его вина. Это он затащил ее сюда, он рисковал ее жизнью. Но если она умрет — он заплатит за свою ошибку, сполна заплатит. Ему тоже до рассвета не дожить. А если и доживет — придут ли спасатели?

Черные мысли неотвязно крутились в мозгу, он был в полном отчаянии. Быть может, лучше все бросить — сразу, тотчас, — утонуть, и дело с концом… Но даже с этой мыслью он продолжал яростно работать ногами, плывя неизвестно куда сквозь влажную тьму. Смерть — пусть, ладно; но не самоубийство!.. Однако он скоро устал и бросил тщетные усилия; ноги начали погружаться. Обняв холодные плечи Эйлин, он прижался лицом к ее лицу. Неужели вот так все кончится?

Вдруг что-то толкнуло его снизу. Это было так неожиданно и страшно, что он инстинктивно поджал колени. Мысль о какой-нибудь твари, невидимой в темной воде под ними, пронзила Яна!.. Акула? Есть ли в здешних водах акулы? Этого он не знал.

Снизу снова коснулось что-то жесткое. Оно поднималось неудержимо, деваться было некуда. Оно было повсюду, как он ни метался, пытаясь спастись.

Потом позади него из моря поднялось что-то еще более черное, чем окружающая ночная тьма; поднялось стеной, с которой ручьями сбегала вода.

Ян ударил кулаком — просто от страха — и ушиб руку о металл.

И вот они оказались над водой, на какой-то странной платформе; ветер пронизывал мокрые тела… Когда он понял, что это такое, то настолько был потрясен, что закричал во весь голос:

— Субмарина!

Значит, их крушение увидели, иначе быть не могло. Просто так, случайно, подводные лодки не всплывают прямо у вас под ногами, да еще ночью. Инфракрасный перископ или, может быть, новый микроволновый радар?.. Он заботливо уложил Эйлин на мокрый настил, головой на подушку.

— Эй вы, там!

Он заколотил кулаком по конической башне. Быть может, люк с другой стороны?.. Он начал было обходить башню, но в этот момент перед ним открылась дверь, и из темноты, один за другим, выбрались несколько человек. Один из них метнулся к Эйлин и уколол ее в ногу чем-то блестящим.

— Какого черта?! — рявкнул Ян, бросаясь на них. Чувство облегчения вмиг сменилось яростью.

Ближайший к нему быстро обернулся и замахнулся на Яна чем-то, зажатым в руке.

Ян кинулся на него, схватил и резко завернул его руку за спину. Человек изумленно охнул, глаза его расширились от боли — он случайно уколол себя. Он резко, изо всех сил рванулся — и тут же обмяк. Ян оттолкнул его в сторону и быстро повернулся к остальным, сжав кулаки, готовый к бою. Те рассыпались кольцом вокруг, пригнулись, тоже готовые напасть, переговариваясь друг с другом на каком-то гортанном языке.

— Ох, черт возьми! — сказал вдруг один из них. Он выпрямился и придержал остальных руками. — Хватит. Мы и так все основательно подпортили.

— Но нельзя же теперь…

— Можно. Давайте все вниз. — Он обернулся к Яну: — И вы тоже.

— Что вы с ней сделали?

— Ничего страшного. Укол снотворного. Мы хотели и вас усыпить, но бедняга Ота сам наткнулся на шприц.

— Вы меня не заставите идти.

— Да не будьте вы идиотом! — Незнакомец внезапно разъярился. — Мы могли бы бросить вас — тоните себе на здоровье, — но всплыли, чтобы спасти. Вас спасти! А каждый миг на поверхности может погубить нас!.. Впрочем, если хотите — оставайтесь.

Он отвернулся и пошел вслед за остальными внутрь, помогая нести Эйлин. Ян колебался недолго — и тоже двинулся следом: он пока не собирался кончать самоубийством.

Яркое багровое освещение рубки ударило в глаза — Ян заморгал. Фигуры вокруг были похожи на красноватых чертей. Какое-то время на него не обращали внимания: задраивался люк, отдавались какие-то команды, палуба вдруг резко накренилась… Когда лодка стала погружаться, человек, говоривший с ним на палубе, оторвался от перископа и указал Яну на дверь в конце рубки:

— Давайте пройдем ко мне в каюту. Переоденетесь в сухое и выпьете чего-нибудь горячего. О девушке позаботятся, не волнуйтесь.

… Ян сидел на краю аккуратно застеленной койки и дрожал крупной дрожью, несмотря на теплое одеяло, наброшенное на плечи. В руках у него была чашка сладкого чая — до чего ж хорошо!.. Его спаситель — или тюремщик? — сидел в кресле напротив и раскуривал трубку. Человек лет за пятьдесят — седые волосы, дубленая кожа, — одетый в поношенную форму цвета хаки, с какими-то знаками различия на плечах.

— Я капитан Тахауэр, — сказал он, выпустив густую струю дыма. — Разрешите узнать ваше имя?

— Кулозик. Ян Кулозик. Кто вы и что здесь делаете? И почему пытались усыпить нас?

— В тот момент это казалось наилучшим выходом. Никто не хотел оставлять вас на верную смерть. Впрочем, такое предложение тоже было, по крайней мере одно, но энтузиазма явно не вызвало. Мы не убийцы. Но если бы, спасая вас, мы обнаружили себя — это могло бы вызвать весьма серьезные осложнения. Поэтому в конце концов мы решили усыпить вас. А что нам еще оставалось? Но мы не профессионалы в таких делах, это очевидно. Ота наткнулся на собственную иглу и теперь храпит вместо вас.

— Кто вы? — снова спросил Ян, оглядывая незнакомую форму и книги в нише, напечатанные алфавитом, какого он никогда в жизни не видел.

Капитан Тахауэр тяжело вздохнул:

— Израильский флот. Добро пожаловать к нам на борт.

— Спасибо. И спасибо, что спасли нас. Но я не понимаю, почему вы боялись, что мы вас увидим. Если вы выполняете какое-то тайное задание для флота ООН, я буду держать язык за зубами. У меня есть допуск к секретным делам.

— Пожалуйста, мистер Кулозик, не надо. — Капитан поднял руку в останавливающем жесте. — Вы говорите так, потому что совершенно не знаете здешнюю политическую обстановку.

— Как это не знаю?! Я не прол. У меня ученая степень…

Брови капитана приподнялись, одобряя ученую степень, но, похоже, она его не очень впечатлила.

— Я не имею в виду вашу профессиональную компетентность: ничуть не сомневаюсь, что тут вы на высоте. Но в ваших знаниях по части всеобщей истории есть определенные пробелы. И возникли они в результате намеренного искажения фактов в учебниках, по которым вы учились.

— Я не знаю, о чем вы говорите, капитан Тахауэр. В нашем образовании, в Британии, цензуры не существует. В Советских Штатах — может быть, но не у нас. У нас свободный доступ к любой книге в библиотеке, к любой компьютерной информации… Совершенно свободный.

— Весьма впечатляет, — сказал капитан, хотя незаметно было, что Ян его убедил. — Однако я не собираюсь спорить с вами о политике в такое время и в такой ситуации, как сейчас. Я только хочу довести до вашего сведения тот непреложный факт, что Израиль — не ооновский конклав заводов и ферм, как вас учили в школе. Это свободное и независимое государство — пожалуй, единственное, оставшееся на нашей планете. И мы можем сохранить свою независимость только в том случае, если не будем высовываться за пределы своей территории и не дадим узнать, что мы из себя представляем, кому бы то ни было, кроме руководящих сил вашего мира. Как раз в этом и состоит опасность, с которой мы столкнулись, спасая вас. То, что вы узнали о нашем существовании, — а тем более здесь, где нас быть не должно, — может вызвать ужасные последствия. Ваших правителей наше присутствие на Земле никогда особенно не радовало. И если бы они были уверены в своей безнаказанности, то уничтожили бы нас уже завтра.

Загудел телефон. Капитан снял трубку, послушал, пробормотал что-то невнятное…

— Меня зовут, — сказал он, вставая. — Располагайтесь поудобнее. В термосе есть еще чай.

Что же такое он говорил? Ян прихлебывал крепкий чай и машинально поглаживал черно-синий кровоподтек на ноге. Исторические книги лгать не могут. Но вот она, субмарина, — и действует очень осторожно, — и они явно чем-то встревожены. Он пожалел, что так устал и плохо соображает.

— Вам получше? — Из-за портьеры в дверях проскользнула девушка и опустилась в кресло капитана.

Зеленоглазая блондинка, очень привлекательная. На ней была блуза цвета хаки и такие же шорты; а загорелые стройные ноги настолько хороши, что Ян вздрогнул и смущенно отвел глаза. Она улыбнулась.

— Меня зовут Сара, а вы Ян Кулозик. Вам ничего больше не нужно?

— Нет, спасибо… Впрочем — да, нужно. Немного информации. Вы не знаете, что это за катера, которые нас потопили? Я хочу сообщить о них.

— Не знаю.

И не добавила больше ни слова. Просто сидела и спокойно смотрела на него. Яну показалось, что пауза затянулась, но тут он сообразил, что она больше ничего и не собиралась говорить.

— Вы больше ничего не хотите сказать мне? — спросил он.

— Нет. Для вашей же пользы. Если вы когда-нибудь обнаружите лишнее знание, то немедленно попадете в списки подозреваемых, под надзор Службы Безопасности. На всю оставшуюся жизнь. Ваше продвижение, карьера — все будет погублено до конца ваших дней.

— Боюсь, Сара, что вы очень мало знаете о моей стране. У нас есть Служба Безопасности, верно, и мой зять служит там в довольно высоком чине. Но ничего подобного у нас не бывает. Разве что для пролов; для тех из них, кто известен как бузотер. За ними следить необходимо. Но для людей с моим положением…

— А что это за положение?

— Я инженер, из хорошей семьи, у меня прекрасные связи…

— Понятно. Один из угнетателей. Рабовладелец.

— Меня оскорбляют ваши намеки…

— Нет здесь никаких намеков, Ян. Просто констатация факта. У вас своя модель общества, у нас своя. Демократия. Быть может, вы даже не знаете этого слова. Мы правим собой сами, и мы все равны. В отличие от вашего рабовладельческого строя, где все рождаются неравными и живут и умирают в неравенстве, потому что изменить ничего нельзя. С вашей точки зрения, я уверена, это не так уж плохо. Потому что вы один из тех, кто наверху. Но не раскачивайте лодку, Ян. Если вас начнут подозревать — ваше положение может очень быстро измениться. В вашей цивилизации вертикальное перемещение может быть направлено только в одну сторону. Вниз.

— Чепуха! — рассмеялся Ян.

— Вы на самом деле так думаете? Ну хорошо. Тогда я вам расскажу о катерах. Через Красное море идет оживленная торговля наркотиками. Традиционная контрабанда с востока — героин для масс. Торговый путь проходит через Египет или Турцию. Когда нужно — а вашим пролам часто бывает нужно забыться, — всегда находятся и деньги, и люди, которые его доставят. Через районы, находящиеся под нашим контролем, наркотики не просачиваются — это еще одна причина, почему нас терпят. Один из способов борьбы с контрабандистами — такие вот подводные патрули. Пока контрабандисты не лезут к нам, мы их игнорируем. Но силы вашей госбезопасности тоже имеют свою патрульную службу, и один из их катеров преследовал контрабандиста, который вас едва не потопил. А потопил вас сторожевой катер. Вероятно, они вас просто не заметили в темноте. Но, во всяком случае, о контрабандисте они позаботились. Мы видели взрыв — и обнаружили, что в порт сторожевик вернулся один.

Ян замотал головой:

— Я никогда ничего об этом не слышал. Пролы получают все, что им надо; у них в сигаретах подмешан…

— Чтобы забыться, чтобы скрасить существование, которое они влачат, нужны гораздо более сильные средства. И, пожалуйста, не перебивайте меня каждую минуту, чтобы сообщить, что вы никогда ничего подобного не слышали. Я знаю, что не слышали; поэтому-то и стараюсь рассказать вам, что происходит на самом деле. На самом деле мир не таков, каким вам его рисовали до сих пор. Для вас это может ничего не значить. Вы входите в правящее меньшинство, богатое и жирное в нищем и тощем мире. Но вы сами захотели узнать. Потому я вам и рассказываю, что Израиль — свободное и независимое государство… Когда арабская нефть иссякла, мир повернулся к Ближнему Востоку спиной, радуясь возможности избавиться наконец от богатых шейхов. Но мы жили здесь всегда — и арабам тоже некуда деться… Они попробовали снова напасть на нас, но без помощи со стороны победить не смогли. Мы выжили, хоть и с превеликим трудом. Эту способность мы проявляли и раньше. И мы сделали все, что могли, чтобы помочь им, когда настали трудные времена, Когда арабское население стабилизировалось, мы научили их нашему традиционному земледелию, которое они успели забыть за долгие годы нефтяного изобилия. К тому времени, когда остальной мир снова нас заметил, наш регион был уже стабилизирован и жизнеспособен. Мы стали экспортировать фрукты и овощи. Такая ситуация мало кого устраивала — но все смирились. Особенно когда мы показали, что наши ядерные ракеты ничуть не хуже любых других и что если кому-нибудь захочется нас истребить, то им самим придется несладко. И такая ситуация сохраняется по сей день. Быть может, наша страна — гетто; но мы привыкли жить в гетто. И внутри своих стен мы свободны.

Ян чуть было не запротестовал опять, но вовремя одумался и снова принялся за чай. Сара одобрительно кивнула:

— Ну вот. Теперь вы кое-что знаете. Ради самого себя — не распространяйте это знание. А ради нас я прошу вас об одолжении. Капитан просить не станет, а у меня таких предрассудков нет. Не говорите никому о нашей подводной лодке.

Это и для вашей безопасности полезно. Через несколько минут мы вас высадим на берег, в том месте, куда вас принесло бы ветром. Там вас и найдут. Девушка ничего не знает. Вероятно, она была без сознания, контужена, когда ей сделали укол. С ней все будет в порядке; врач сказал, что ничего опасного нет. И с вами тоже все будет в порядке, если вы будете держать рот на замке. Будете?

— Да, конечно, я никому ничего не скажу. Ведь вы спасли нас. Но мне кажется, очень многое из того, что вы сказали, — ложь. Иначе просто быть не может.

— Вот это мило! — Она наклонилась к нему и похлопала его по руке. — Думайте что хотите, ингилех, но только держите на замке свой большой гойский рот.

Не успел он ответить, как девушка исчезла за дверью. Капитан не вернулся, и никто больше с Яном не заговаривал. Наконец его вызвали на палубу, куда вынесли и Эйлин. В великой спешке их повезли на надувной лодке на невидимый берег. Луну закрывали облака, но было достаточно светло, чтобы различить пляж и пустыню за ним. Эйлин бережно уложили на песок, с Яна грубо сдернули одеяло… Бросили рядом с ними подушку с яхты — и исчезли. Стараясь действовать как можно осторожнее, Ян перетащил Эйлин за линию прилива. Единственные следы на песке были его собственными. И лодка, и субмарина ушли, пропали — осталось только воспоминание. Воспоминание, с каждой минутой казавшееся все менее и менее реальным.

Вскоре после восхода солнца их заметил поисковый вертолет и начал снижаться к берегу, заходя на посадку.

Глава 4

— Абсолютно здоров. Никаких отклонений, — врач ткнул пальцем в экран. — Вы только посмотрите на это давление! Я бы хотел, чтоб у меня было такое! Кардиограмма, энцефалограмма — все в полнейшем порядке. Подождите, я вам дам распечатку для вашего врача.

Он нажал кнопку на компьютерном диагносте, и из принтера выполз длинный лист.

— Я не о себе беспокоюсь. Что с миссис Петит?

— Пожалуйста, не волнуйтесь, молодой человек. — Толстяк доктор похлопал Яна по колену. В этом жесте было не только профессиональное сочувствие, так что Ян отодвинул ногу и холодно посмотрел на него. — У нее легонькое сотрясеньице, водички морской глотнула… Ничего больше. Вы можете навестить ее в любой момент. Но я хотел бы денек подержать ее в больнице. По существу, только ради отдыха: медицинская помощь ей не нужна. А вот и ваша распечатка.

— Зачем она мне? Передайте ее в компанию, там запишут в медицинские отчеты.

— Это может быть сложно.

— Почему? У вас же есть спутниковая связь. Я могу заплатить, если вы полагаете, что это не входит в расходы больницы.

— Ни в коем случае! Разумеется, я тотчас же распоряжусь, только давайте сначала вас, так сказать, отстегнем.

Руки врача замелькали, снимая с Яна датчики, вытаскивая из вены иглу и протирая кожу спиртом.

Ян натягивал брюки, когда дверь распахнулась и раздался знакомый голос:

— Так вот ты где! Жив и здоров. Ну и заставил же ты нас поволноваться…

— Смитти! Что ты тут делаешь?

Ян порывисто схватил зятя за руку. Крупный нос, словно клюв, худое жесткое лицо — точно привет из дома среди округлой мягкости здешних обитателей. Похоже, что и Тергуд-Смит рад встрече не меньше.

— Здорово ты меня напугал. Я был в Италии, на конференции, когда услышал. Ну, подергал кой-какие ниточки, схватил военный самолет — и как раз приземлялся здесь, когда стало известно, что вы нашлись. Но надо сказать, выглядишь ты отлично. На тебе это происшествие не отразилось.

— Ты бы посмотрел на меня ночью, когда я одной рукой хватался за подушку, другой за Эйлин — и брыкался одной ногой. Не хотелось бы испытать такое еще раз.

— Да, похоже, что тебе здорово досталось. Надевай рубаху и пошли выпьем, ты мне все расскажешь. Вы видели корабль, который вас потопил?

Ян отвернулся за рубашкой, и лица его зять не видел. Ему сразу вспомнились ночные предостережения. Действительно голос Смитти изменился, когда он задавал последний вопрос, или показалось? Вопрос-то не такой уж невинный!.. Ведь, в конце концов, он — Безопасность, да такого уровня, что может «хватать» армейские самолеты среди ночи… Надо было решаться. Говорить всю правду — или начинать лгать.

Натягивая рубашку через голову, он глухо сказал из-под нее:

— Ничего не видели. Ночь была темная, а на кораблях — никаких огней. Первый прошел так близко, что мы едва не опрокинулись. А второй врезался прямо в нас. — До сих пор все святая правда. — Хотел бы я знать, кто эти ублюдки. Конечно, я тоже виноват, что болтался без огней, но все-таки…

— Совершенно верно, старина. Пиши жалобу, я тебе помогу. Я уже начал расследование и кое-что выяснил. Два военных катера на учениях, очень далеко от того места, где должны были быть. Когда они вернутся на базу — то услышат пару ласковых слов, можешь не сомневаться.

— Да черт с ними, Смитти, это ж недоразумение!

— Ты очень добр к ним — но ты же джентльмен. Ладно. Давай заглянем к Эйлин, а потом все-таки пойдем выпьем.

Эйлин звонко расцеловала их обоих, потом всплакнула — сказала, от радости, — и потребовала, чтобы Тергуд-Смит выслушал во всех подробностях, что с ними приключилось. Ян напряженно ждал, стараясь не выдать себя. Вспомнит ли она субмарину? Кто-то ему солгал: две совершенно разные версии о катерах. Взорванные контрабандисты — или два военных катера? Кому верить?

— … И — тррррах! Вот так мы очутились в воде. Я совсем захлебнулась, ну и ревела, конечно, а вот этот старый морской волк сумел удержать меня над водой. По-моему, я еще и поцарапать его пыталась за его заботы. Паника! Пожалуй, прежде я и не знала, что означает это слово. А голова ушиблена, и все вокруг крутится и расплывается перед глазами… Потом появилась подушка — я ухватилась за нее, — и мы поплыли… И помню еще, как он меня старался подбодрить, а я ему не верила. А потом — ничего.

— Ничего? — переспросил Тергуд-Смит.

— Абсолютно. Следующее, что я увидела, — вот эта палата. И мне рассказали, что произошло. — Она взяла Яна за руку. — Я никогда в жизни не смогу отблагодарить тебя, ведь не каждый день женщине спасают жизнь… А теперь уходите, пока я не разревелась снова.

Из больницы они вышли молча. Тергуд-Смит показал на ближайшее кафе.

— Здесь годится?

— Конечно. Ты Лиз что-нибудь сообщал?

— Ночью нет. Не было никакого смысла ее будить, чтобы она там с ума сходила. Но утром, узнав, что с тобой все в порядке, я ей позвонил, и она шлет тебе всю свою сестринскую любовь. И велит впредь держаться подальше от маленьких парусных лодок.

— Ну, Лиз в своем репертуаре. Твое здоровье.

— Твое.

Они подняли стаканы и выпили. Бренди обожгло, согрев какую-то точку внутри, о которой Ян и не знал, что она замерзла. Но согрело не до конца. Ему пришлось подавить желание рассказать зятю о прошедшей ночи. О подводной лодке, о том, как их спасли, о катерах — обо всем. Не совершает ли он преступления, умалчивая о случившемся? Только одно ему помешало выболтать всю правду: израильтяне спасли им жизнь — а Сара сказала, что если он проговорится о субмарине, то подвергнет их опасности. Забыть. Он обязан забыть все это.

— Хочу еще стаканчик, — сказал он.

— Я составлю тебе компанию. Знаешь, забудь ты эту ночь и наслаждайся отпуском.

— Ты мои мысли читаешь.

Но память не уходила, гнездилась где-то в уголке сознания, готовая вырваться наружу, едва он расслабится. Прощаясь с Тергуд-Смитом у площадки вертикального взлета, Ян испытывал виноватое удовлетворение от того, что ему не всегда придется быть начеку и помнить о своей лжи.

Солнце, еда, вода — все было замечательно. Только на яхтах они больше не катались по молчаливому согласию. В постели Эйлин проявляла свою благодарность с таким пылом, что к утру оба бывали счастливы — и выжаты, как лимон. Но воспоминания его не покидали. Просыпаясь на заре — щекой на рыжих волосах Эйлин, — он вспоминал Сару в подводной лодке, вспоминал ее слова. Неужели он погряз во лжи? Это казалось невозможным.

Прошло две недели, и они, пожалуй, были уже не прочь покинуть теплое море. Воспоминания, конечно, останутся. Они отлично загорели — будет что показать друзьям в Англии, пусть позавидуют, — и уже хотелось домой. И хорошего мяса хотелось, с картошечкой, после всей непривычной гастрономической роскоши. Кормят здесь отлично, ничего не скажешь, но нельзя же всю жизнь прожить на такой пище, надоедает.

Они расстались на аэровокзале Виктории после долгого прощального поцелуя, и Ян поехал к себе домой. Заварил чайник крепкого чая и понес его в мастерскую, неосознанно расслабившись, когда входил в дверь и включились лампы. Стена над рабочим столом сплошь увешана инструментом, блестит полированный хром… На столе идеальный порядок, чистота, аккуратно разложены разные приспособления… В специальной рамке был зажат прибор, с которым Ян возился перед отъездом. Ян сел и покрутил его; потом взял ювелирную лупу, чтобы проверить, как пропаяны контакты. Прибор почти готов к работе — если только вообще заработает. Должен — компьютерная модель это подтвердила. А идея была простая.

Все крупные морские суда для навигации используют спутники. В любой точке Мирового океана всегда бывает не меньше двух таких спутников. Навигационные приборы корабля посылают сигналы, спутники их отражают, а отраженные сигналы сообщают азимуты спутников и их высоты над горизонтом корабельному компьютеру, который без труда вычисляет местонахождение судна с точностью до нескольких метров. Все это не сложно, и такие приборы замечательно эффективны — но довольно громоздки и дороги. Для большого корабля это мелочь. А если небольшая яхта? Надо сделать маленький, легкий прибор. И Ян уже довольно долго работал над упрощенной конструкцией, которая могла бы подойти любому судну, независимо от размеров. Прибор получался достаточно компактный и дешевый, его мог бы приобрести кто угодно. Если он будет работать, то можно и запатентовать его — лишние деньги никогда не помешают… Но это все в будущем. А пока надо сделать, чтобы он работал, — и миниатюризировать все его детали.

Но на этот раз он не увлекся работой, как это обычно бывало прежде. В мыслях было другое. Он допил чай и унес поднос на кухню. Потом зашел в библиотеку, взял с полки тринадцатый том Британской энциклопедии и быстро пролистал страницы до нужной статьи:

Израиль. Промышленно-сельскохозяйственный анклав на побережье Средиземного моря. Территория прежнего государства Израиль. Обезлюдевший в годы чумы, заселен добровольцами ООН в 2065 г. Управляет арабскими сельскохозяйственными районами к северу и к югу и отвечает за торговые перевозки всего региона.

Вот оно! Черным по белому — и в книге, которой можно верить. Исторические факты, без каких-либо эмоций. Просто факты. Факты?..

Но ведь это неправда! Он же был на той подводной лодке, он разговаривал с израильтянами. Или с кем-то, кто выдавал себя за них. Они на самом деле израильтяне? А если нет — кто тогда? Во что он оказался втянут?

Как это сказал великий Хаксли? Ян вспомнил, что прочитал эти слова, едва поступив в университет, переписал и повесил у себя над столом. Примерно так: «…Великая трагедия науки состоит в том, что даже самый уродливый факт способен погубить самую прекрасную гипотезу». Он твердо придерживался этого трезвого правила и изучал науки именно так, трезво. Факты. Дайте факты — а гипотезы сами вырастут.

Но что за факты здесь? Он был на борту субмарины, которая попросту не могла существовать в том мире, какой он знал. Но она существует. Значит — картина мира неверна?

Такая формулировка помогала объяснить случившееся, но и разозлила его. Если так — ему лгали. К чертям всех остальных — пусть заботятся о себе сами, — но его, Яна Кулозика, обманывали всю жизнь, беспрерывно и целенаправленно. Это ему совсем не нравилось. Но как узнать, где ложь, а где правда? Вместе с этой мыслью пришла и другая: Сара была права, сказав об опасности, с которой он столкнется. Ложь — это всегда тайна, а тайны всегда хранят. А здесь государственная тайна. Что бы он ни сделал, что бы ни узнал — сказать об этом нельзя никому.

С чего начать? Где-то должны быть полные данные обо всем, но он не знал, какие документы нужно искать, даже не знал, что он ищет. Тут надо подумать, выработать какой-то план… Но есть одна вещь, которую можно сделать сразу: повнимательнее присмотреться к окружающему миру. Как назвала его Сара? Рабовладелец. Он вовсе не чувствовал себя рабовладельцем. Просто его класс постоянно заботится обо всем, и в том числе о тех, кто не в состоянии сам о себе позаботиться. А пролам ни в коем случае нельзя ничего доверять, иначе все развалится. У них попросту не хватает чего-то: то ли ума, то ли чувства ответственности. Это естественный порядок вещей.

Они на дне, эти пролы, — многие миллионы немытых тел, — большинство из них на пособии. Они там навсегда, с тех пор как Вредители довели мир до разорения и разрухи. Все это есть в учебниках истории.

И если все они до сих пор живы — это не их заслуга и не заслуга Вредителей, допустивших такое. Они живы благодаря упорной работе людей его класса, которые взяли на себя бремя правления. Это администраторы и инженеры создали большую часть истощающихся нынче ресурсов планеты. Наследственным членам парламента оставалось все меньше и меньше дел в управлении технологическим обществом. Королева превратилась в декоративную фигуру. Властвовало Знание. Знание сохранило миру жизнь. Был момент, когда казалось сомнительным, что это удастся. Но спутниковые станции смягчили энергетический кризис, когда полностью исчерпались запасы нефти, а потом термоядерная энергия принесла миру надежную безопасность.

Человечество усвоило этот урок: хрупкую экологию одной-единственной планеты очень легко вывести из равновесия. Ресурсы истощались, стало нужно сырье. Первый шаг был сделан к Луне, потом в астероидный пояс, где можно было добывать различные элементы. Потом настала очередь звезд. Это оказалось возможным благодаря Хуго Фосколо, который открыл явление, впоследствии ставшее известным как «Разрыв Фосколо». Он был чистый математик, теоретик, этот непризнанный гений, зарабатывавший на жизнь учительством в школе, в бразильском штате Сан-Паоло, в городке с непроизносимым названием «Пиндамонхангаба». Его «разрыв» вторгался в теорию относительности; публикуя свою статью в незаметном математическом журнале, Фосколо извинялся, что подвергает сомнению общепризнанные теории великого ученого, и смиренно просил маститых математиков и физиков указать, где он сделал ошибку в своих уравнениях.

Ошибку обнаружить не удалось — и родился космический транспорт, способный доставлять людей к звездам. На то, чтобы исследовать и обжить ближайшие звездные миры, ушло всего сто лет. История этого периода великолепна — и, должно быть, правдива… Ведь все это существует!

Так что нет никаких рабов. Ян был в этом уверен и сердился на Сару за те ее слова. На Земле царят мир и справедливость, и все сыты, и у каждого свое место под солнцем. Что за слово она сказала тогда? «Демократия». Очевидно, какая-то форма государственного правления. Он никогда не слышал о такой. Снова к энциклопедии — на сей раз ему пришлось себя заставить. Очень не хотелось находить ошибки в этих толстых томах: словно обнаруживаешь, что драгоценная картина оказалась подделкой. Ян снял том с полки и подошел к высокому окну: там было светлее.

Демократия. Архаический термин в исторических и политических науках для обозначения формы правления, существовавшей в течение короткого периода в мелких городах-государствах Греции. Согласно Аристотелю, демократия является извращенной формой третьей формы правления…

Там было еще что-то в том же духе, и все почти столь же интересно. Какой-то древний способ правления, что-то сродни каннибализму: когда-то было да прошло. Но при чем тут израильтяне? Все это похоже на загадку… Ян посмотрел в окно на серое небо и на Темзу с пятнами льда на серой воде. Тело еще хранило память о тропическом солнце; его передернуло. Так с чего же начать?

Не с истории. Это не его область, он вообще понятия не имеет, где и что там искать. И надо ли искать на самом-то деле? По правде говоря, ему не хотелось; у него вдруг возникло мрачное предчувствие, что, однажды начав эти поиски, он потом не сможет вернуться назад. Если ящик Пандоры открыть — его никогда уже не закроешь. Хочет ли он знать все это?.. Да! Она назвала его рабовладельцем — но он знает, что это ложь. Любой прол рассмеялся бы, услышав такое.

Вот оно! Пролы. Он знал о них много, он с ними работал, вот тут и надо начинать. Утром он поедет на Уолсокенский завод: его там уже ждут — он должен проверить, как выполняются его распоряжения. Но на этот раз он поговорит с пролами побольше, чем обычно. Конечно, надо признать, раньше он с ними не так уж много разговаривал; но это только потому, что всегда бывал занят. Если он будет осторожен, то никаких неприятностей возникнуть не должно. Есть, конечно, определенные социальные традиции общения с пролами, и нарушать их он не собирается. Но кой-какие вопросы он им задаст — и внимательно выслушает ответы.

Однако очень скоро выяснилось, что сделать это не так-то просто. Когда Ян остановил машину возле завода, ему навстречу уже торопился менеджер.

— Добро пожаловать, ваша честь, с возвращением…

Он суетливо переминался с ноги на ногу; дыхание дымилось в морозном воздухе.

— Спасибо, Рэдклиф. Надеюсь, все шло нормально, пока меня не было?

В дежурной улыбке Рэдклифа промелькнуло беспокойство.

— Вообще-то неплохо, сэр. Не все закончили, правда, вы уж простите. Очень жаль, но запчастей не хватает. Быть может, вы нам поможете их получить. Но позвольте, я покажу вам отчет.

Похоже, здесь ничего не изменилось. Под ногами по-прежнему стояли лужи, несмотря на летаргическую активность человека со шваброй. Ян открыл было рот, чтобы высказаться по этому поводу, — но промолчал. По-видимому, Рэдклиф тоже ожидал такого разговора: он быстро оглянулся через плечо. Ян улыбнулся ему. Это же, можно сказать, родной коллектив. Наверно, прежде он был слишком скор на расправу, но впредь станет терпимее. Пряник лучше кнута — больше толку. Несколько приятных слов, разговор по душам… Так должно лучше получаться.

Однако пришлось все-таки напрячься, чтобы не выйти из себя, когда он стал просматривать распечатки. Сказать хоть что-нибудь он был просто обязан.

— Послушайте, Рэдклиф. Честное слово, мне не хочется повторяться — но так дело не пойдет. У вас было больше двух недель, а список короче не стал.

— У нас людей мало, ваша честь: болеют, зима суровая. Но вы увидите, работа сделана…

— Да у вас было столько поломок за это время, что сейчас положение хуже прежнего.

Ян услышал в своем голосе сердитые ноты и оборвал тираду. На этот раз он будет сдержан. Стараясь не топать, он прошел к двери кабинета и выглянул в цех. Там, в дальнем конце, катили тележку с чаем. Да, чашка чаю — то, что надо сейчас, чтобы успокоиться. Он вернулся к своему столу и открыл кейс.

— Черт побери!

— Что-нибудь случилось, сэр?

— Ничего серьезного. Я оставил термос с чаем в гостинице, забыл из сумки переложить.

— Я могу послать кого-нибудь на велосипеде, сэр. Это всего несколько минут.

— Не надо. Не стоит трудов. — И тут Яна осенила блестящая, почти безрассудная идея: — Давайте сюда тележку. Попьем с вами чайку.

Глаза у Рэдклифа широко раскрылись, какой-то момент он потрясенно молчал.

— О нет, ваша честь. Вам не понравится, что мы здесь пьем. Чистые помои. Я пошлю…

— Не надо. Давайте ее сюда.

Ян снова взялся за распечатки, отмечая, что необходимо сделать в первую очередь, и не видел, какая началась суматоха. Разносчица вмиг очутилась в кабинете, беспрерывно кланяясь и без конца вытирая руки о передник. Рэдклиф убежал, вернулся с чистым полотенцем, и она стала протирать одну из кружек. Протирала, протирала… Когда наконец в кружку налили чай, оказалось, что на мятом подносе она красуется одна.

— Вы тоже, Рэдклиф. Я приказываю.

Чай был горячий, но это, пожалуй, все, что можно было сказать в его пользу. Грубая кружка царапала губы.

— Замечательно, — похвалил Ян.

— Да, ваша честь, чаек хороший. — Рэдклиф едва не плакал.

— Надо будет повторить.

Рэдклиф не ответил, и Ян представить себе не мог, каким образом продолжить разговор. Молчание длилось, пока он не прикончил свой чай — и не осталось ничего иного, как снова взяться за работу.

Работы оказалось сверх головы. Пока его не было, никто не заботился даже о самом насущном ремонте, а уж о градуировке приборов и говорить нечего. Ян трудился в поте лица. Было уже около семи, когда он зевнул, потянулся — и обнаружил, что дневная смена давным-давно ушла. Он вспомнил, что заглядывал Рэдклиф и что-то сказал, но что — уже не помнил. Ладно, на сегодня хватит. Он собрал бумаги, натянул меховое пальто и вышел.

Ночь была морозная, сухая; в небе льдинками дрожали звезды. Да, далеконько оно, Красное море… Замечательно забраться в машину и включить отопитель.

Сейчас он хорошо поработал. Система управления функционировала отлично; а если нажать — можно добиться, чтобы и ремонт, и профилактику делали вовремя и получше. Надо добиться.

Он резко рванул руль, чтобы не сбить велосипедиста, внезапно появившегося в свете фар. Темная одежда, черный велосипед — и ни одного отражателя. Они когда-нибудь чему-нибудь научатся?

Со всех сторон тянулись голые поля, не видно ни одного дома. Какого черта этот тип катается тут в темноте?

Ответ явился за ближайшим поворотом. Яркие окна и освещенный знак возле дороги. Пивная. Он проезжал здесь сотни раз, но до сих пор не знал о ее существовании. Зачем она ему? Ян сбавил скорость. На вывеске с надписью «Железный Герцог» был изображен и сам герцог с высоко поднятым аристократическим носом. Однако клиентура здесь была не столь аристократична: ни одной машины поблизости, а к фасадной стене прислонились велосипеды. Неудивительно, что раньше он ни разу не обратил внимания на это заведение.

Он нажал на тормоза. Конечно! Надо остановиться, выпить — и поговорить с людьми. А что плохого? Посетители наверняка обрадуются, увидев его в своей компании; он им скрасит холодный вечер… Прекрасная мысль!

Ян запер машину и зашагал к пивной по твердой замерзшей земле. Едва он прикоснулся к двери, та широко распахнулась, и он оказался в большом, ярко освещенном зале, где воздух был густ от дыма дешевого табака и марихуаны. Из настенных динамиков гремела какая-то сверлящая музыка, настолько оглушительная, что человеческих голосов не было слышно, хотя здесь было много народу: целая толпа возле бара, и почти все столики заняты — и все разговаривали. Ян с интересом отметил полное отсутствие женщин. Среди посетителей приличного кабака женщин по меньшей мере половина, а то и больше… Он нашел местечко возле стойки и постучал по крышке: бармен не сразу его заметил.

— О, простите, сэр! Рады вас видеть, сэр… — Бармен заторопился навстречу с радостной улыбкой на толстых губах. — Чего изволите?

— Двойное виски. И для вас что-нибудь.

— О, спасибо, сэр. Я возьму то же, что и вы.

Надписи на бутылке Ян не заметил. Виски было похуже, чем он пил обычно, но по честной цене. Двойная порция стоила меньше, чем простая в его квартале. Этим людям не на что жаловаться.

Возле стойки стало просторнее; никого, кроме Яна, здесь почти не осталось. Он обернулся — за одним из ближних столиков сидели Рэдклиф и несколько человек с Уолсокенского завода. Ян помахал им рукой и подошел.

— Ну как, Рэдклиф, отдыхаете?

— Можно и так сказать, ваша честь.

Рэдклиф произнес это холодно и официально: казалось, что он чем-то обеспокоен.

— Не будете возражать, если я присоединюсь к вам?

В ответ прозвучало что-то нечленораздельное, и Ян решил, что они не возражают. Он подтянул свободный стул от соседнего столика, сел и огляделся. На него никто не смотрел, каждый разглядывал что-то интересное в глубине своей кружки.

— Ночь холодная, верно?

Один из них шумно хлебнул пива — иного ответа Ян не дождался.

— И такие холодные зимы продержатся еще несколько лет. Это так называемые незначительные климатические изменения, небольшие колебания погоды внутри продолжительных циклов. Нового ледникового периода не будет — по крайней мере пока, — но можно рассчитывать, что такие же холодные зимы какое-то время продержатся.

Нельзя было сказать, что восторг его аудитории оказался слишком бурным. И Ян вдруг понял, что ведет себя по-дурацки. Прежде всего — зачем он сюда пришел? Что он может узнать у этих флегматичных болванов? Совершенно идиотская была идея, с самого начала. Он осушил свой стакан и поставил его на стол.

— Ладно, развлекайтесь, Рэдклиф. И вы все. Утром на работе встретимся. И наконец приведем в порядок всю перегонку. Дел очень много.

Они что-то забормотали в ответ, но он не стал слушать. К чертям все эти теории и всех этих блондинок в подводных лодках. Это ж совершенно надо свихнуться, чтобы творить то, что он творит, чтобы в таких мыслях увязнуть… К дьяволу!

После духоты пивной приятно было вдохнуть кусачего морозного воздуха. Машина его стояла на месте, но у открытой двери склонились двое.

— А ну-ка стойте! Что это вы там делаете?

Ян побежал к ним, спотыкаясь на замерзшем грунте. Они быстро оглянулись — белесые кляксы неразличимых лиц, — повернулись и бросились в темноту.

— Стой! Слышишь — стой!

В машину к нему залезли!.. Бандиты! Так просто они не уйдут… Он забежал вслед за ними за угол. Один остановился — хорошо!.. Оборачивается…

Кулака он даже не увидел. Только ощутил острую боль в скуле. И рухнул.

Удар был тяжелый, жестокий удар. Наверно, несколько секунд он был без сознания, а когда пришел в себя — поднялся на четвереньки и замотал головой. В голове плескалась боль. Потом вокруг послышались крики, топот, чьи-то руки подхватили его и поставили на ноги. Кто-то помог ему дойти назад в пивную, завел в какую-то небольшую комнату… Он тяжело упал в глубокое кресло. Откуда-то появилось мокрое полотенце; лоб оно холодило, а ушибленную скулу жгло — он взял его в руки и стал держать сам. Потом взглянул на Рэдклифа — они были вдвоем в этой комнате.

— Я знаю его. Того, кто меня ударил.

— Вряд ли, сэр. Не думаю, что это кто-нибудь с нашего завода. Я оставил у машины человека, сэр, он приглядит. Похоже, что из машины ничего не взяли — вы слишком быстро вернулись. Кажется, слегка повредили дверь, ломиком открывали.

— А я говорю, я его знаю. Хорошо его рассмотрел. Он работал на заводе. — От холодного компресса стало полегче. — Сэмпсон или что-то в этом роде. Вспомните-ка, он еще цех чуть не спалил… Симмонс — вот как его имя!

— Это не мог быть он, сэр. Он умер.

— Умер? Не понимаю. Две недели назад он был совершенно здоров.

— Самоубийство, сэр. Не смог смириться с возвращением на пособие. Он несколько лет проучился, чтобы работу получить. А работал всего пару месяцев.

— Ну, меня-то упрекать не в чем. Насколько я помню, вы согласились, что уволить его необходимо.

На этот раз Рэдклиф глаз не опустил, в его голосе послышалась непривычная твердость:

— А я помню, что просил вас его оставить. А вы отказались.

— Уж не считаете ли вы, что я каким-то образом виноват в его смерти?

Рэдклиф не ответил, лицо его оставалось бесстрастно. И он по-прежнему не отводил взгляда. Ян отвернулся первым.

— Иногда такие решения трудно принимать, — сказал он. — Но они необходимы. Однако я поклясться готов, что этот человек Симмонс. Выглядит совершенно так же.

— Да, сэр. Это его брат. Выяснить это очень легко, если захотеть.

— Спасибо, что подсказали. Полиция быстро разберется.

— А надо ли, инженер Кулозик? — Рэдклиф сидел очень прямо, и в голосе его появился металл, какого Ян никогда прежде не слышал. — Надо ли ставить их в известность? Симмонс мертв — этого вам мало? А брат заботится о его жене и детишках. Все на пособии. Всю жизнь. Стоит ли удивляться, что он зол на вас? Я его не оправдываю, зря он это затеял. Но если вы забудете о случившемся — несколько человек будут вам благодарны. Он сильно изменился с тех пор, как нашел брата мертвым.

— Но я должен…

— Разве? Должен — что? Оставаться со своими, вот что. И оставить нас в покое!.. Если бы вы не явились нынче мозги нам полоскать, не стали бы лезть туда, где никому не нужны, ничего бы и не случилось. Оставьте нас в покое, говорю. Залезайте в свою машину и мотайте отсюда. И оставьте все как есть.

— Никому не нужен?.. — Ян пытался освоиться с мыслью, что эти люди могут относиться к нему таким вот образом.

— Здесь — нет. Я сказал достаточно, ваша честь. Делайте что хотите. Что случилось — того уже не изменишь. А за машиной вашей присмотрят, пока вы не соберетесь.

Он вышел, и Ян остался в одиночестве. В таком ужасающем одиночестве, какого не испытывал никогда в жизни.

Глава 5

Ян медленно ехал в гостиницу, в Уизбич, настроение у него было кошмарное. В баре «У Белого Льва» толпа…

Он быстро вошел и поднялся по скрипучей лестнице к себе в номер. Ссадина на щеке была не очень заметна, зато очень чувствительна. Он умылся холодной водой и снова прижал к лицу мокрую ткань, глядя в зеркало. И чувствовал себя — дурак дураком.

Потом налил большую порцию из бара в номере — и встал у окна, глядя на улицу отсутствующим взглядом и пытаясь понять, почему до сих пор не позвонил в полицию. С каждой минутой это становилось все невозможнее: ведь они захотят узнать, почему он не позвонил раньше. И чего он тянет? На него жестоко напали, машину взломали, повредили. У него все основания сдать этого человека!..

Неужели смерть Симмонса на его совести?

Не может быть, это просто немыслимо. Раз человек не работает, как положено, — он не заслуживает права на работу. Когда занят лишь один из десяти желающих, надо соответствовать. Иначе выгонят. А Симмонс не соответствовал, и потому его выгнали. А он себя убил.

— Я не виноват, — сказал Ян вслух, твердо.

И начал укладывать сумку. К дьяволу этот Уолсокенский завод и всю здешнюю сволочь. Он свое дело сделал: контрольная автоматика установлена — а эксплуатация не его забота. Пусть этим занимается кто-нибудь другой. Утром он пошлет рапорт — пусть инженерный совет думает, что тут делать дальше, — а его ждет масса другой работы. Положение позволяло ему выбирать, чем заняться, и он не хотел больше торчать на этом убогом спиртзаводе среди заледеневших полей.

Скула болела, и он выпил больше, чем следовало перед поездкой. Добравшись до лондонского выезда с автострады, Ян попытался отключить автопилот — однако ничего не вышло. Компьютер определил уровень алкоголя в крови — а он оказался выше допустимого — и теперь отказывался отдать управление. Машина ехала медленно, тупо. Ян бесился от злости, потому что в компьютере было лишь несколько маршрутов по Лондону, и все в объезд. Нигде угла не срежет, размышляет на каждом перекрестке и уступает дорогу любому с ручным управлением, даже если тот ползет как черепаха… Компьютер отключился только у самых ворот гаража, и Ян доставил себе маленькое удовольствие — разогнался по уклону и влетел на свое место, ударившись бампером о стену, несмотря на визг тормозов.

Он выпил еще и, проснувшись в три часа ночи, обнаружил, что свет не выключен, а телевизор в углу разговаривает сам с собой. Он навел порядок, улегся снова и проспал до утра.

Ян допивал кофе, когда раздался звонок в дверь. Покосившись на экран, он нажал кнопку дистанционного звонка. Это оказался его зять.

— Вид у тебя сегодня не блестящий, — сказал Тергуд-Смит, аккуратно кладя на диван пальто и перчатки.

— Кофе?

— С удовольствием.

— У меня и состояние не блестящее. — Ян уже решил, что правды никому не скажет. — Поскользнулся на льду, думал, без зубов останусь. А придя домой, хватанул лишнего, все старался боль заглушить. Чертова машина даже не дала мне ехать самому.

— Это проклятие автоматики. Врачу показывался?

— Нет нужды. Простой ушиб. Чувствую себя дурак дураком.

— Такое со всеми случается, даже с наилучшими из нас. Элизабет приглашает тебя сегодня к обеду. Ты сможешь?

— Еще бы! Она же лучший кулинар во всем Лондоне… Если только это не очередные смотрины.

Он подозрительно посмотрел на Тергуд-Смита. Тот поднял вверх палец и улыбнулся:

— То же самое и я ей сказал. И хотя она клялась и божилась, что эта девушка одна на миллион, — все-таки пообещала, что не позовет ее. Обедаем втроем.

— Спасибо, Смитти. Лиз никак не смирится с тем, что я по натуре холостяк.

— Когда я сказал, что ты, наверно, и на смертном одре резвиться будешь, она заявила, что я вульгарен.

— Очень надеюсь, что ты не ошибся. Но ты же не для того тащился через весь город, ведь мог бы и позвонить?

— Разумеется. У меня для тебя еще одна забавка, глянь-ка.

Он достал из кармана плоский пакетик и протянул Яну.

— Не знаю, как у меня нынче с глазами, но давай попробуем.

Ян вынул из конверта металлическую коробочку и открыл.

В ней было несколько крошечных табло и винтиков настройки. Изящно сделано. Тергуд-Смит уже подбрасывал ему дополнительную работенку: электронные приборы, испытания которых проводила Безопасность, или технические проблемы, где нужен был совет специалиста высокого класса. Это было своего рода семейным делом, и Ян всегда был рад помочь. А особенно если возникала еще и премия наличными, когда приходилось тратить на работу какое-то время.

— Выглядит очень славно, — сказал он, — но ума не приложу, для чего это.

— Телефонный детектор прослушивания.

— Это невозможно.

— Все так думают, но у нас в лаборатории есть несколько интересных чудаков. Эта машинка настолько чувствительна, что по сопротивлению и потере тока может анализировать каждый элемент цепи. Очевидно, что если ты прослушиваешь сигнал, идущий по проводам, — само детектирование вызывает вполне измеримое изменение сигнала, и его тоже можно уловить. Это тебе что-нибудь говорит?

— Говорит-то много. Но при передаче сигнала возникает такая уйма случайных потерь — через включатели, контакты и прочее, — что я не представляю себе, как такая штука может работать.

— Предполагается, что она анализирует каждую потерю, устанавливает ее величину, определяет, какой она должна быть, и, если все совпало, переходит к следующей утечке.

— Я могу сказать только: «Ух ты-ы!» Если ваши ребята сумели засунуть столько электроники в такую коробочку — шляпу долой. Но чего ты хочешь от меня?

— Как проверить прибор вне лаборатории? Вдруг он не работает?

— Очень просто. Включи его на несколько телефонов — хотя бы на свой собственный и еще кого-нибудь из вашей конторы — и дай ему поработать. А потом подцепи на эти линии прослушивание — и увидишь, что он скажет.

— Звучит действительно просто. Они говорят, что достаточно как-то воткнуть его в микрофонный ввод. Это сложно?

— Вовсе нет. Вот так. — Ян подошел к своему аппарату и закрепил прибор поверх микрофона. Загорелась лампочка «ВКЛ». — А теперь просто говори, как обычно.

— Давай попробуем. Я скажу Лиз, что ты придешь.

Во время короткого разговора они оба следили за быстрыми вспышками сигналов. Похоже, прибор трудился вовсю. Тергуд-Смит нажал рычаг телефона, и мерцание прекратилось. Засветилась строчка табло: «ЛИНИЯ ПРОСЛУШИВАЕТСЯ НА КОММУТАТОРЕ».

— Похоже, что работает, — негромко сказал Тергуд-Смит, глядя на Яна.

— Работает… Так ты думаешь, он нашел «клопа» на моем телефоне? С какой стати… — Ян на момент задумался, потом погрозил зятю пальцем. — Кончай, Смитти. Ты отнюдь не случайно пришел ко мне и прицепил эту штуковину. Ты знал, что меня подслушивают. Но почему?

— Скажем так, Ян: я подозревал нечто подобное. Но уверен не был. — Он подошел к окну и выглянул наружу, сплетя пальцы за спиной. — Работа моя полна неопределенностей и подозрений. Были намеки, что ты под наблюдением одного отдела, но мне не так уж удобно спрашивать; к тому же там стали бы все отрицать. — Он обернулся, лицо его стало очень жестким. — Но теперь я знаю — и пара голов покатится. Я не позволю этим болванам трогать мою семью. Все будет улажено, так что забудь об этом.

— Хотел бы, Смитти. Но боюсь, что это мне не удастся. Я должен знать, что происходит.

— Конечно, должен. — Тергуд-Смит смиренно поднял руки. — Просто ты оказался в ненужный момент в ненужном месте. Этого вполне достаточно, чтобы низовые бюрократы начали действовать.

— Я был в самых обычных местах. А единственный ненужный момент — когда меня чуть не утопили.

— Вот именно. Признаться, я не совсем поверил тебе, когда ты рассказывал, что видел. Даже больше скажу, но это должно остаться между нами.

— Мог бы и не предупреждать.

— Извини. Так вот. На первом катере были преступники — контрабандисты, везли наркотики. Второй катер был наш, сторожевик. Догнал беглецов и взорвал.

— Контрабандные наркотики? Я и не знал, что такое бывает. Но если бывает и если их поймали — это же отличный сюжет для вечерних новостей.

— Я-то с тобой согласен, но согласны не все. Им кажется, что такая информация будет только поощрять нарушение закона. Такова политика, и нам от нее никуда не деться, и ты случайно влип в эту кашу. Но не надолго. Так что забудь и о «клопе», и о том, что я тебе говорил, — и приходи к восьми.

Ян взял зятя за руку.

— Если я кажусь недостаточно благодарным — так это только из-за похмелья. Спасибо. Хорошо знать, что ты есть. Я, правда, половины не понял, но, может быть, и не хочу понимать.

— Это самое мудрое. До вечера.

Когда дверь закрылась, Ян вылил в раковину остывший кофе и подошел к бару. Клин клином вышибать — это не в его правилах, но сегодня случай особый. Можно ли верить Смитти? Он правду сказал или приврал по долгу службы? Он все рассказал или там есть еще что-нибудь? Единственное, что оставалось, — вести себя так, будто это «еще что-нибудь» есть на самом деле. И следить за собой при телефонных разговорах.

Потом до него вдруг дошло, что Сара на субмарине говорила правду. Оказывается, мир далеко не так прост, как он думал всю жизнь.

На улице шел снег, и лондонский Сити исчез за мельтешащей белой пеленой. Что же делать? Он знал, что стоит на распутье, на развилке жизненных дорог. Быть может, это самый главный выбор, выбор важности неимоверной. За последние недели он получил немало ощутимых ударов; пожалуй, больше, чем за всю предыдущую жизнь. Школьные драки, университетские экзамены, дела любовные — все это на самом деле было совсем просто. Жизнь всегда текла ему навстречу, и он всегда принимал это как должное. Все решения были просты, потому что всегда шли по течению. Теперь — другое дело. Теперь надо решать.

Конечно, он мог бы забыть все, что услышал и узнал, — и жить, как прежде…

Но нет. Вряд ли. Все изменилось: мир, в котором он жил, оказался ненастоящим, а его взгляд на реальность — неверным. Израиль, контрабандисты, подлодки, демократия, рабовладение… Все это существовало, а он ничего не знал. Он заблуждался. Словно люди до Коперника, убежденные в том, что Солнце вращается вокруг Земли. Они верили — нет, они знали, — это правда. И они ошибались. Он тоже знал свой мир — и точно так же ошибался.

В тот момент он не имел понятия, куда заведут его эти мысли, но ощутил внезапный страх, что дело может кончиться катастрофой. Может — но попытаться все-таки надо… Возникла даже гордость какая-то, что он так свободно мыслит; что способен к рациональному, без эмоций, поиску истины, в чем бы она ни состояла.

Ну что ж. В мире много такой правды, о которой он и понятия не имеет, — он до нее докопается. И он знает, как это сделать. Это просто. Быть может, он и оставит какие-то следы — но если сделает все, как надо, его не поймают.

Улыбнувшись, он взял блокнот, карандаш, — и сел чертить схему компьютерной программы. С помощью этой программы он узнает все.

Глава 6

— У меня просто слов нет, как я рада, что вы решили работать с нами. Все наши микросхемы — древности, годные разве что для музеев. Я каждый день просто в отчаянии, просто не знаю, что с ними делать.

Седая, маленькая, толстенькая — Соня Амарильо была едва видна из-за большого письменного стола. Несмотря на годы, прожитые в Лондоне, она говорила с заметным французским акцентом, а похожа была на консьержку или замотанную домохозяйку, хотя по праву считалась одним из лучших специалистов по связи во всем мире.

— Я тоже рад, мадам Амарильо. Быть здесь для меня и большая честь, и большое удовольствие. Должен сознаться, что присоединяюсь к вашей работе из чисто эгоистических побуждений.

— Побольше бы такого эгоизма!

— Однако это чистая правда. Я работаю над малогабаритной системой морской навигации. У меня возникли кое-какие проблемы, и в конце концов до меня дошло, что главное — я просто очень мало знаю об устройстве сателлитов. Когда услышал, что вы ищете специалиста по микросхемам, то сразу ухватился за такой шанс.

— Вы просто замечательный! А раз так — я рада вам вдвойне. Пойдемте в вашу лабораторию.

— А вы не хотите сначала сообщить мне, в чем будет состоять моя работа?

— Во всем. — Она быстро взмахнула руками во всеохватном жесте. — Я хочу, чтобы прежде всего вы разобрались с нашими схемами. Спрашивайте, изучайте наши сателлиты. У нас очень много трудностей, но ими я пока не хотела бы вас обременять. Когда вы освоитесь, я свалю на вас ворох проблем. Во-от такой!.. Вы еще пожалеете, что пришли…

— Вряд ли. Мне на самом деле очень нужно разобраться во всем вашем хозяйстве.

Это была святая правда. Ему надо было поработать в какой-нибудь очень крупной лаборатории, и вакансия в спутниковой программе оказалась очень кстати. Здесь он сможет довести до ума свою систему навигации. И принесет немало пользы, если схемы действительно так устарели, как она сказала.

Оказалось, что на деле все еще хуже. Первый сателлит, который он изучил во всех деталях, был громадной двухтонной машиной, висевшей в небе над Атлантическим океаном на геосинхронной орбите на высоте 35924 километра. Уже многие годы он был в аварийном состоянии, работало меньше половины систем, и сейчас изготавливалось оборудование для замены. Ян начал просматривать чертежи этих замен. На одном экране появлялись общие схемы, а на другом — побольше размером и поближе к нему — цветные деталировки отдельных контуров. Некоторые из них показались знакомыми, слишком знакомыми. Он прикоснулся иглой-указкой к экрану и запросил информацию. На третьем дисплее засветились цифры расшифровки.

— Быть того не может! — воскликнул Ян вслух.

— Вы меня звали, ваша честь? — Ассистент, толкавший тележку с инструментом, остановился и повернулся в его сторону.

— Нет-нет, спасибо. Я сам с собой.

Тот заторопился дальше, а Ян в изумлении покачал головой. Эти схемы приводились в учебниках, когда он еще в школу ходил; им должно быть никак ни меньше пятидесяти лет. За это время предложены десятки новых решений. Если будут попадаться еще такие же проекты, он сможет без особого труда улучшить конструкции сателлитов за счет уже готовых современных схем. Скучно, зато просто. И будет достаточно свободного времени для собственных дел.

А собственные дела шли хорошо. Он уже пробрался через большую часть защит университетского компьютера в Оксфорде и теперь отыскивал закрытые области в исторических отделах. Годы работы с конструированием компьютерных схем приносили свои плоды.

Компьютер — вообще-то машина глупая. Это просто большой арифмометр, который считает на пальцах. Только пальцев у него невероятно много, и считает он с неимоверной скоростью. Но думать компьютеры не умеют и делают только то, на что запрограммированы. Если компьютер функционирует в качестве склада памяти, то он отвечает на любой заданный вопрос. Банк памяти в публичной библиотеке доступен каждому, кто подойдет к его терминалу. Библиотечный компьютер — очень полезная вещь. Он найдет вам книгу по названию, по имени автора, даже по теме. Он будет давать вам информацию о книге или о книгах, пока вы не убедитесь, что именно это вам и нужно… И по вашему сигналу передаст эту книгу — за несколько секунд — в банк памяти вашего компьютера.

Но даже у библиотечного компьютера есть свои ограничения на выдаваемый материал. Одно из таких ограничений — возраст заказчика при доступе в порнографический отдел. В код каждого заказчика входит год его рождения — как и другая нужная информация, — и если десятилетний мальчик пошлет запрос на «Фанни Хилл», то получит вежливый отказ. А если будет настаивать — то очень скоро выяснит, что компьютер запрограммирован сообщить его врачу о неоднократных нездоровых действиях.

Но если тот же самый мальчик воспользуется кодовым номером своего отца — тот же самый компьютер пришлет ему «Фанни» с цветными иллюстрациями и не задаст никаких вопросов.

Ян все это знал. Знал, насколько бездумны компьютеры и каким образом обойти блокировку и защитную сигнализацию, введенную в их программы. Не прошло и недели, как он вышел на неиспользуемый терминал в Бальольском колледже, присвоил ему новый приоритетный код и начал использовать его для доступа к записям, которые хотел увидеть. Даже если его излишняя любознательность включит сигнал тревоги, запрос можно будет проследить только до Бальоля, где такие вещи наверняка случаются довольно часто. Дальше цепь проходила через лабораторию психопатологии в Эдинбурге и только оттуда на его терминал. А в свою собственную программу он ввел достаточное количество защит с сигнализацией, которые должны были предупредить его о самом начале слежки, чтобы он успел отключиться заранее и убрать все следы связи с закрытой базой данных.

Сегодня предстоял главный экзамен, сегодня он увидит, чего стоят все его труды. Программу запроса он приготовил дома, она была у него с собой. Начался утренний «чайный» перерыв, в лаборатории почти никого не было. На четырех дисплеях у Яна были развернуты схемы. И никто его не видел. Он достал небольшую сигару — чтобы осуществить свой план, ему пришлось снова закурить после восьмилетнего перерыва, — потом вытащил из кармана электрическую зажигалку. Спиралька в момент раскалилась добела, он выпустил изо рта облако дыма… И положил зажигалку на стол. Поверх чернильного пятнышка, которое казалось случайным, но на самом деле было поставлено с превеликим тщанием.

Он очистил ближайший маленький экран и спросил, готов ли компьютер к вводу программы. Компьютер был готов — это значило, что зажигалка лежит над проводами в рабочем столе так, как надо. Он нажал клавишу «Ввод» — на экране появилось слово «Сделано». Его программа была уже в компьютере. Зажигалка отправилась обратно в карман, вместе с магнитной пузырьковой памятью на 64 килобайта, которую он сунул туда в свободное место, появившееся при замене обычной батарейки на меньшую.

Вот он, момент истины. Если программа написана как следует — она вытащит нужную ему информацию, не оставив никаких следов запроса. Даже если поднимется тревога — он был уверен, что его не так легко найти. Потому что, как только эдинбургский компьютер получит эту информацию, он тотчас передаст ее в Бальоль и тут же, не дожидаясь подтверждения приема, сотрет в своей памяти все: и саму программу, и запрос, и передачу, и адрес. Бальоль сделает то же самое, едва передаст информацию к нему в лабораторию. Если окажется, что информация передана некачественно, ему придется начинать все с самого начала. Но это стоит трудов. Если это избавит его от слежки — тут никаких трудов не жалко.

Ян стряхнул сигару над пепельницей и убедился, что никто даже не смотрит в его сторону. Никто и не мог бы увидеть, что он сейчас делает, все его действия были совершенно обычны. Он набрал кодовое слово «ИЗРАИЛЬ», оно появилось на экране. Потом ввел команду «Пуск».

Поползли секунды. Очень медленно. Пять, десять, пятнадцать… Он знал, что время понадобится: ведь нужно добраться до памяти, проникнуть в зашифрованные блоки, найти нужную статью, передать ее… Он уже проводил эксперименты с поиском несекретного материала из того же источника — и обнаружил, что больше восемнадцати секунд ждать не приходится. На этот раз он дал себе двадцать секунд, не больше. Теперь его палец лежал на клавише, которая отключит связь. Восемнадцать секунд, девятнадцать…

Он уже готов был нажать клавишу, когда экран очистился и появились слова: «ПРОГРАММА ВЫПОЛНЕНА».

Получилось что-нибудь или нет — этого он не знал. И не собирался рисковать, выясняя это здесь и теперь. Наполовину выкуренная сигара была изжевана — он бросил ее в пепельницу и достал из пачки новую. Раскурил. И снова положил зажигалку на стол, на то же место.

Чтобы переписать содержание компьютерной памяти в память зажигалки, понадобилось лишь несколько секунд. Как только зажигалка снова оказалась в кармане, Ян стер все следы происшедшего из памяти терминала, вернул на экран прежнюю схему и пошел пить чай.

Вести себя в этот день хоть сколько-нибудь необычно Яну не хотелось, а потому он снова погрузился в изучение сателлита. Увлекшись запутанными лабиринтами электронных схем, он напрочь забыл о содержимом своей зажигалки. В конце дня он ушел с работы не последним, но и не первым.

Придя домой, он сбросил пальто и запер дверь. Проверил охранную сигнализацию, которую сам установил. Система сообщала, что в его отсутствие никто к нему не забирался.

Теперь память переселилась из зажигалки в его домашний компьютер. Что-то там наверняка было, и существовал только один способ проверить, увенчался ли успехом его план. Он набрал на клавиатуре «Пуск» и нажал клавишу ввода.

Получилось! Там оказались многие и многие страницы. История государства Израиль от библейских времен и до наших дней. Без пропусков и фиктивных сведений об анклаве ООН. И похоже — то, о чем говорила ему Сара, только более подробно. Точка зрения явственно отличалась, но по существу — все, что она ему говорила, — правда. А значит, и все остальное, что она говорила, — тоже правда?.. Значит, он рабовладелец?.. Придется еще рыть и рыть, чтобы докопаться, что она имела в виду и что там с демократией. А пока он с растущим интересом читал историю, которая была совершенно не похожа на ту, что он учил в школе.

Но история оказалась неполной: запись внезапно оборвалась на середине строки. Может быть, это случайность? Прокол в той сложной программе, которую он сочинил? Конечно, не исключено и такое — но ему не верилось. Лучше считать это преднамеренным вмешательством извне и пересмотреть весь план. Если он, добираясь до запретной информации, пропустил какой-нибудь контрольный код, то должен был прозвучать сигнал тревоги. Значит, они вмешались в работу программы на ходу. И проследили ее.

Хотя в комнате было тепло, его зазнобило. Но это же глупо: нс может Безопасность работать настолько эффективно!.. А впрочем — почему не может? Такую вероятность исключать нельзя… Он отряхнулся от мыслей, пошел на кухню, достал из морозилки обед и поставил в микроволновую печь.

После обеда снова перечитал весь материал, непроизвольно оглянувшись, когда добрался до обрубленного конца. Потом пролистал его еще раз, останавливаясь на самых интересных местах. Потом набрал соответствующую команду — и ликвидировал все это, одним нажатием клавиши превратил машинную память в хаотическую массу электронов. И память в зажигалке тоже ликвидировал: протянул ее через сильное магнитное поле стирателя. Сделав это, он задумался. Хорошо, но мало. Через минуту память перекочевала из зажигалки в коробку с запасными деталями, а в зажигалку вернулась оригинальная батарейка. Теперь все следы были уничтожены. Может быть, это и глупо, но, проделав все это, он испытал облегчение.

Утром, по дороге в лабораторию, он проходил мимо библиотеки, обычно безлюдной в это время, когда его окликнул знакомый голос:

— А ты ранняя пташка, Ян!

Зять небрежно махал ему от дверей.

— Смитти! А ты что тут делаешь? Я не знал, что тебя интересуют сателлиты…

— Меня интересует все. Удели мне минутку. Заходи и закрой дверь.

— Как мы таинственны сегодня… Могу поделиться моим открытием: мы до сих пор строим сателлиты по схемам прошлого века. Как тебе это нравится?

— Во всяком случае, ничуть не удивляет.

— Но ведь ты не ради этого пришел, верно?

Тергуд-Смит покачал головой; лицо у него было печально, как у сеттера.

— Нет. Тут дело посерьезней. Тут происходит что-то нехорошее, и я предпочел бы, чтобы тебя здесь не было, пока мы не выясним, что к чему.

— Что-то нехорошее? Больше ты мне ничего не скажешь?

— Пока нет. Элизабет нашла еще одну девчушку и желает повесить тебе на шею. На этот раз какая-то наследница — и может тебя завлечь. Так она полагает.

— Бедняжка Лиз! Она никак не успокоится. Скажи ей, что я на самом деле гомик и перестал наконец это скрывать.

— Так она начнет искать тебе мальчиков.

— А знаешь, ты прав. С тех пор как мать умерла, она начала заботиться обо мне. И теперь, наверно, никогда уже не перестанет.

— Извини… — У Тергуд-Смита загудела рация. Он достал ее из кармана, немного послушал, потом сказал: — Хорошо. Пленку и фотографии давайте сюда.

Через несколько секунд раздался осторожный стук в дверь. Тергуд-Смит открыл лишь настолько, чтобы просунуть в щель руку; Ян не видел, кто был по ту сторону. Тергуд-Смит сел и начал рыться в конверте, который ему подали из коридора.

— Знаешь этого человека? — Он протянул Яну цветное фото.

Ян кивнул:

— Я его видел, однако мы едва здороваемся. Он в лаборатории напротив меня сидит, на другом конце. Как зовут — не знаю.

— А мы знаем. И держим под колпаком.

— Почему?

— Он только что попался на том, что использовал компьютер лаборатории для выхода на коммерческие каналы. Записал полное представление «Тоски».

— Значит, он любит оперу. Это преступление?

— Нет, конечно. А вот незаконная запись — преступление.

— Не станешь же ты говорить, что тебя так уж волнуют эти несколько фунтов, которые лаборатория заплатит вместо него?

— Конечно, нет. Но тут гораздо более серьезное дело: самовольный доступ к секретным материалам. Мы проследили сигнал к какому-то из компьютеров вашей лаборатории, но точнее определить не смогли. А теперь знаем.

Яну стало вдруг ужасно холодно. Тергуд-Смит опустил голову, внимание его было занято портсигаром: сначала вынимал из кармана, потом доставал сигарету… А если бы смотрел — мог бы что-нибудь заметить.

— У нас, конечно, настоящих доказательств пока нет, — сказал он, закрывая портсигар. — Но этот человек теперь под подозрением, и мы не спустим с него глаз. Стоит ему раз оступиться — он наш. Спасибо…

Он глубоко затянулся, прикурив от зажигалки Яна.

Глава 7

Тротуар вдоль набережной был выметен дочиста, но остались белые холмики возле стен и сугробы вокруг деревьев. По черной поверхности Темзы быстро скользили льдины. Ян шел сквозь вечернюю тьму — с одного светлого пятна на другое, — опустив голову и глубоко засунув руки в карманы. Холода он не замечал. С самого утра он ждал — и дождаться не мог, — когда сможет остаться один, сможет разобраться с мыслями и сдержать поток захлестнувших его эмоций.

Время сегодня тянулось невыносимо. Работа не ладилась. Впервые в жизни он не смог в нее втянуться. Схемы казались лишенными всякого смысла; он просматривал их снова и снова — и с тем же результатом. Однако рабочее время кончилось, и он — насколько он мог судить — ничего подозрительного не совершил. И вообще ему нечего бояться: ведь подозрение уже пало — и не на него…

До сегодняшней встречи с Тергуд-Смитом он понятия не имел, насколько мощна Безопасность. Он любил своего зятя и помогал ему, когда мог, и всегда знал, что его работа каким-то образом связана с Безопасностью… Но что такое Безопасность, чем она занимается — все это было слишком далеко от нормальной, обычной жизни. Было. А теперь стало так близко!.. Первая молния уже ударила, возле самого дома. Несмотря на холодный северный ветер, Ян ощущал на лице испарину. Но черт побери — какие молодцы! Хорошо работают, даже слишком. Такой эффективности он никак не ожидал.

От него потребовалось немало знаний и собственной выдумки, чтобы проникнуть сквозь преграды, не пропускавшие к той компьютерной памяти, которая была ему нужна. Но теперь он понял, что эти преграды стоят там лишь для того, чтобы предотвратить случайный выход на секретную информацию. Человек решительный и изобретательный может их обойти; их единственная задача — сделать так, чтобы это было нелегко. Но тому, кто пройдет, грозит настоящая опасность. Государственные тайны должны оставаться тайнами. В тот момент, когда он проникает к запретной информации, ловушка захлопывается: его сигнал детектируют, записывают, отслеживают…

Все хитроумные защиты Яна оказались обезвреженными тотчас же. Эта мысль его напугала. Это значило, что все линии связи в стране, общественные и личные, беспрерывно контролируются силами Безопасности. Их мощь казалась безграничной. Они могут услышать любой разговор, подключиться к памяти любого компьютера. Постоянное отслеживание всех телефонных разговоров, разумеется, нереально… Или реально? Ведь можно создать такую программу, которая будет слушать слова или фразы и записывать все, сказанное вокруг. Потенциальные масштабы слежки были устрашающими.

Но зачем все это? Они переписали историю — исказили настоящую историю мира — и теперь могут следить за всеми гражданами этого мира. А кто они? При такой формулировке ответ был вполне очевиден. На вершине общества людей мало, а внизу много. Те, кто наверху, хотят оставаться там. И он тоже один из тех, кто наверху; так что — без его ведома — все это делается для того, чтобы обеспечить неизменность его положения. Все, что ему нужно делать для сохранения своих привилегий, — абсолютно ничего не делать. Забыть все, что услышал, что узнал, — и мир останется прежним…

Для него. А как насчет остальных? До сих пор он никогда не задумывался о пролах. Они были везде и нигде. Их присутствие постоянно, но незаметно. Он всегда принимал их роль в жизни так же, как и свою собственную: нечто данное и неизменное. А каково быть пролом? Что, если бы он был пролом?

Ян содрогнулся. Холод донял его наконец. Просто холод. Впереди светилась вывеска круглосуточного магазина — лазерная голограмма, — он заторопился туда. Стоило ему подойти, двери распахнулись и впустили его в благодатное тепло. Ему нужно кое-что из продуктов — вот он и займется покупками и отвлечется от этих ужасных мыслей.

Следующий номер обслуживания был «17»; он поменялся на «18», когда Ян прикоснулся к сенсорной панели.

Молоко, это точно, молока надо. Он набрал «17» на цифровой клавиатуре под счетчиком литров молока, потом единицу. Масло, да, масла тоже почти не осталось.

И апельсины. Ядреные, спелые. На каждом яркая наклейка «Яффа»; они прилетели в северную зиму прямо из лета. Это все. Он быстро пошел к кассе.

— Семнадцать.

Девушка у кассы набрала номер.

— Четыре фунта десять, сэр. Вам доставить?

Ян подал ей кредитную карточку и кивнул. Она вставила карточку в кассовый аппарат, потом вернула ему. Появилась корзина с его покупками, кассирша отправила ее на доставку.

— До чего же холодно сегодня, — сказал Ян. — Ветрище!..

Девушка чуть приоткрыла рот, потом — поймав его взгляд — отвернулась. Она слышала, как он говорит, видела, как он одет, — случайных разговоров между ними быть не может. Даже если Ян не знал этого, девушка знала. Он выскочил обратно в ночь, радуясь, что мороз кусает горящие щеки.

Дома он обнаружил, что совершенно не хочет есть. Посмотрел было на бутылку виски — но это тоже не подходило. В конце концов он удовлетворился бутылкой пива — неплохой компромисс — и включил струнный квартет Баха… И задумался. Что же делать?

Что он может? Когда он впервые попытался добраться до запретной информации, его едва не поймали. Спасло собственное невежество и дикое, невероятное везение. Снова пробовать нельзя; или, уж во всяком случае, не так. Если доставляешь хлопоты властям — тебя ждут трудовые лагеря в Шотландии. Всю жизнь он считал эти лагеря мерой суровой, но необходимой. Она избавляет организованное общество от смутьянов. От смутьянов пролов, разумеется, никаких других просто нельзя было себе представить. Но теперь, когда он может оказаться одним из них, — это представлялось очень явственно. Стоит ему сделать что-либо привлекающее внимание — его схватят. Точно так же, как любого прола. Конечно, его часть общества материально устроена лучше, чем они, — но он такой же пленник этого общества. Так что же это за мир, в котором он живет? Как узнать о нем что-нибудь еще — и не заработать при этом бесплатный проезд в один конец, к Нагорью?

Простого ответа на этот вопрос он не нашел ни в тот день, ни на следующий, ни на третий… Правда, втянуться в работу лаборатории удалось без труда: она была сложной и интересной. И его ценили.

— У меня просто слов нет, как я счастлива видеть, что вы тут у нас уже успели! — Соня Амарильо всплеснула руками. — И за такой короткий срок!..

— Пока все было просто, — ответил Ян, насыпая сахар себе в чай. Дело было после работы, и он всерьез подумал, что на сегодня хватит, пора домой. — До сих пор я в основном занимался только заменой старых конструкций. Но знаю, что скоро предстоит самостоятельная работа — хотя бы на двадцать первом ретрансляторе — и нелегкая, это уж точно.

— Но вы управитесь. Я верю в вас бесконечно! Но теперь о другом, дела общественные. Вы свободны завтра вечером?

— Вероятно, свободен.

— Сделайте так, чтобы без «вероятно». В итальянском посольстве прием, и, я думаю, вам стоит пойти. Там ждут гостя, которого вы будете рады увидеть. Джованни Бруно.

— Бруно? Здесь?

— Да. По дороге в Америку на семинар.

— Я знаю все его работы. Это физик с мышлением инженера.

— Не сомневаюсь, что в ваших устах это наивысшая похвала.

— Спасибо за приглашение.

— Не за что. Ровно в девять.

Яну совершенно не хотелось идти на скучный прием в посольство, но он знал, что затворником быть не следует. К тому же разговор с Бруно может оказаться весьма полезным. Бруно гений, он разработал принципиально новые блоки памяти. Правда, может случиться, что к нему и близко не подойдешь в толпе светских бабочек. Однако вечерний костюм надо проверить, наверно, погладить придется.

Сборище оказалось именно таким, как он предполагал. Ян вышел из такси за квартал до посольства и остаток пути прогулялся пешком. В посольстве собрался весь цвет общества: люди с положением и деньгами — и без каких-либо других забот, кроме своего общественного статуса. Им хотелось, чтобы их увидели рядом с Бруно, чтобы их имена появились рядом с именем ученого в колонках светской хроники, чтобы потом было чем похвастаться перед своими знакомыми, обладавшими той же широтой интересов… Ян с этими людьми вырос, ходил с ними в школу — и любил их не больше, чем они его. Они частенько смотрели на него сверху вниз, потому что он происходил из семьи потомственных ученых. Не было смысла рассказывать им о далеком предке Анджее Кулозике, знаменитом оригинальными и успешными разработками в области термоядерного синтеза. Большинство из них вообще не знали, что такое ядерная энергия. И вот Ян снова оказался среди этой публики, что ему весьма не нравилось. В толпе в вестибюле оказалось много знакомых и полузнакомых лиц, и, когда он передавал пальто лакею, на его лице тоже застыло холодное и отстраненное выражение, которому он научился еще в приготовительной школе.

— Ян! Ты ли это?

Он обернулся — кому принадлежит этот густой бас, прозвучавший почти в самое ухо?

— Рикардо! Воистину, ты лекарство для моих воспаленных глаз!..

Они тепло пожали друг другу руки. Рикардо де Торрес, маркиз де ла Роса, считался довольно близкой родней с материнской стороны. Высокий, чернобородый, элегантный, обходительный, он был едва ли не единственным из родственников, с кем Ян вообще когда-либо встречался. Они вместе учились в школе, но их дружба выдержала даже это испытание.

— Ты пришел повидать великого? — спросил Рикардо.

— Собирался, пока не увидел, какая очередь выстроилась к нему. Меня ничуть не прельщает перспектива проторчать тут полчаса, чтобы пожать ему руку в перчатке и услышать какую-нибудь дежурную любезность.

— До чего же прямолинеен и дерзок твой островной народ! Вы всегда такими были… А я — как представитель более древней и утонченной культуры — присоединюсь к этой толпе.

— Общественный долг, что ли?

— Попал. С первого раза.

— Ну ладно. Пока ты тут будешь выполнять свой долг, я обойду вас всех на повороте и зарулю в буфет. Говорят, кухня здесь отменная.

— Это верно, и я тебе завидую. Мне ничего уже не останется, кроме холодных котлет и обглоданных костей.

— Будем надеяться, что ты ошибаешься. Если тебя не раздавят — встретимся там.

Буфет оказался даже лучше, чем он ожидал. На этой выставке гастрономических шедевров, кроме него, почти никого не было. Несколько фигур бродили вдоль длиннющего стола, накрытого скатертью, но прислуги по другую сторону стола было гораздо больше. Смуглый шеф-повар в белом колпаке с надеждой навострил нож, перехватив взгляд Яна, брошенный на ростбиф, — и помрачнел, когда Ян прошел мимо. Это он ест каждый день, неинтересно. А вот осьминог в гарли, улитки, паштет с трюфелями — другое дело. Наполнить тарелку деликатесами оказалось совсем нетрудно. Столики у стен свободны; он присел возле одного и с наслаждением принялся за еду. Восхитительно! Однако очень даже не помешало бы к этому и немного вина. Мимо шла официантка в черном платье, со стаканами на подносе — он подозвал ее взмахом руки.

— Красного. Большую.

Сосредоточившись на еде, он даже не взглянул на официантку.

— Бардолино или корво, ваша честь?

— Пожалуй, корво… Да, корво.

Она подала стакан, он поднял глаза — и увидел ее лицо. Он едва не уронил стакан, она подхватила его и поставила на стол.

— Шалом, — сказала Сара почти шепотом. Быстро подмигнула ему и исчезла.

Глава 8

Ян привстал, намереваясь пойти за нею, — и снова сел. Ее присутствие здесь, конечно, не случайно, и она наверняка не итальянка. Или итальянка? Если итальянка, то вся история с Израилем — обман?.. Ян подумал и пришел к выводу, что подводная лодка вполне могла быть и итальянской. Что же происходит? Мысли вертелись в голове бешеным хороводом, а он сидел и медленно жевал свои деликатесы, совершенно не чувствуя вкуса. К тому времени, как он с ними покончил, помещение начало наполняться людьми, а ему стало ясно, что надо делать.

Прежде всего ничего, что могло бы броситься в глаза. Он-то, в отличие от Сары, знает, насколько опасна слежка. Стакан его пуст, так что если он пойдет за другим, то не возбудит подозрений. Если она пришла специально, чтобы установить с ним контакт, — ей станет ясно, что он это понял. А там видно будет. Если она не станет с ним разговаривать или не передаст какую-нибудь записку, ее присутствие здесь — просто случайность; во всяком случае, в том, что касается его. Итальянка или израильтянка — все равно она какой-то вражеский агент, бесспорно. И в стране находится нелегально. Безопасность знает о ней? Быть может, они прямо сейчас за ней следят? Быть может, ее надо выдать, чтобы обезопасить себя?

Эту мысль он отбросил сразу: кем бы она ни была — она из тех людей, кто спас ему жизнь. Да и вообще, ему совсем не хотелось выдавать кого бы то ни было своему зятю или его службе, даже если бы он мог это сделать без опасности для себя. А тут пришлось бы рассказать, откуда он ее знает, и на поверхность вылезла бы вся история с подводной лодкой. Он начинал понимать, на каком тонком льду зиждется мир, который он считал нормальным. Когда его спасли — он провалился, и с тех пор погружается все глубже и глубже.

Ян отыскал официантку взглядом и протиснулся сквозь толпу. Поставил пустой стакан на поднос.

— Еще корво, пожалуйста.

Он смотрел ей в лицо, но она сделала вид, что не замечает. Молча глядя в другую сторону, подала стакан и в тот же миг отвернулась. Так что же это должно значить? Ян ничего не понимал и злился. Он тут мучается, голову ломает, а на него даже внимания не обращают!.. Может быть, это часть какого-то хитроумного плана?.. Все это перестало ему нравиться, а от света и шума разболелась голова… Вдобавок ко всему от непривычно острой пищи давило под ложечкой… Нечего здесь больше делать, пора домой.

Лакей с глубоким поклоном подал пальто, держа его так высоко, что Яну пришлось задирать руки, чтобы попасть в рукава. Застегиваясь на ходу, Ян вышел на улицу и глубоко вдохнул свежий морозный воздух. На улице ждала очередь такси, он махнул швейцару, чтобы тот подозвал машину. Руки начали замерзать, он натянул одну перчатку, начал натягивать вторую — и замер.

В перчатке лежало что-то похожее на клочок бумаги. Ян был уверен, что раньше там не было ничего. Мгновение он колебался, потом надел перчатку до конца. Не здесь и не сейчас. Таксист выскочил из машины, открыл дверь, поклонился…

— Монумент-Корт, — буркнул Ян, плюхаясь на сиденье.

Когда подъехали к дому, из-за навеса к машине устремился привратник, спеша открыть дверцу машины.

— Опять морозно, инженер Кулозик…

Ян кивнул — отвечать необязательно. Он прошел через вестибюль к лифту и даже не заметил лифтера, который повез его на нужный этаж. Естественно. Он должен вести себя естественно при всех обстоятельствах.

Сигнализация была в порядке; за весь день никто не входил к нему и ничего не трогал. А если и входил — сделано это было чисто, и никаких следов не осталось. Если так — дело плохо, деваться некуда. В такой ситуации необходимо относиться ко всему происходящему с некоторой долей фатализма…

Приняв такое решение, Ян вывернул перчатку наизнанку и вытряхнул на стол смятый листок бумаги.

Развернув его, Ян обнаружил, что это счет на 94 пенса. На счете значились время и дата: час ночи, три дня назад. Заведение, выдавшее счет, называлось «Смитфилд Джольон» — он никогда о таком не слышал.

Неужели бумажка попала к нему в перчатку случайно? Ну да!.. Именно в тот вечер и в том месте, где он встретил Сару, — не слишком ли много случайностей? Это наверняка послание, но ничего не значащее для любого, кто нашел бы его случайно. Такие счета болтаются в карманах у каждого. Для Яна бумажка тоже не имела бы ни малейшего смысла, если бы он не встретил в посольстве Сару. Итак, это послание. Но что оно означает?

В телефонном справочнике он обнаружил, что «Смитфилд Джольон» — не то кафе, не то ресторан-автомат. Он не знал, что такие бывают, потому что они располагались в местах, где ему бывать не приходилось. Этот был довольно близко, в грязном районе доков. Что дальше?

Как что? Конечно же — пойти туда в час ночи. Сегодня? Конечно, сегодня! Дураком надо быть, чтобы не понять такого простого намека. Но если пойти — тоже можно оказаться дураком, не иначе. А если не пойти — что тогда? Будет ли еще попытка встретиться с ним? Вероятно, нет. Ведь в таком деле подмигнуть — все равно что поклониться.

Ян сообразил, что уже решился идти, поймав себя на том, что думает, как ему одеться. Значит, решено. Так тому и быть. Надо узнать побольше. Он наденет костюм попроще и ботинки, которые носит на полевых работах в болотистой местности. Он не будет выглядеть пролом — да ему, собственно, и не хотелось, — это наилучший вариант.

Без четверти час он оставил машину на залитой светом обочине автострады и пошел пешком. Улицы здесь были освещены похуже, вдоль них тянулись глухие стены каких-то складов. Впереди ярко сияла вывеска кафе. Ровно час. Скрывая волнение, Ян медленно подошел к двери и толкнул ее.

Кафе оказалось не очень большим. В просторном светлом зале умещалось четыре ряда столиков. Посетителей совсем немного: несколько одиночек, да за двумя-тремя столиками небольшие компании. В душном воздухе висели запахи дезинфекции, дыма и несвежей пищи. У задней стены красовалась фигура повара, сделанная из кричаще яркого пластика, в два человеческих роста. Ян медленно пошел к ней, пластмассовая рука качнулась вверх и вниз в неуверенном приветствии, и компьютерный голос произнес:

— Добрый вечер… мадам. Чего вам будет угодно… на ужин?

Похоже, схема различителя полов работала не слишком хорошо, но хоть время суток машина знала. На толстом животе повара засветилось меню. Не слишком аппетитное место, подумал Ян. Он посмотрел предлагаемые блюда — тоже не слишком аппетитные — и в конце концов ткнул пальцем слово «чай». Надпись погасла.

— Это все… сэр?

Со второго раза компьютер разобрался, что перед ним мужчина. Надо заказать что-нибудь еще, даже если он не станет этого есть. Чтобы выглядеть как все. Он тронул освещенную надпись «колбасный рулет».

— Приятного аппетита. С вас… сорок пенсов. Джольон всегда рад услужить вам.

Ян опустил монеты в машину, и серебристый купол раздатчика, встроенного в стену, поднялся, открывая его заказ. Точнее, попытался подняться, пока не застрял на полпути, гудя и дрожа. Ян сам отодвинул крышку до упора и вытащил поднос с чашкой, тарелкой и счетом. И только после этого обернулся и стал разглядывать помещение.

Сары не было. Чтобы убедиться в этом, понадобилось некоторое время: оказалось, что, кроме маленьких компаний, все посетители — женщины. Молодые. И почти все они смотрели в его сторону. Быстро опустив глаза, он увидел свободный столик и скользнул на скамью, стоявшую рядом. В центре стола были расположены автоматические раздатчики, работавшие как попало. Из сахарницы, несмотря на свирепое рычание, выпало лишь несколько крупинок; зато горчичный кран с энтузиазмом выплеснул на его рулет гораздо большую порцию, чем надо. Так или иначе, блюдо было только маскировкой; он вовсе не собирался ничего есть. В дверь вошла Сара.

С первого взгляда он ее не узнал. Вульгарный броский макияж, нелепое пальто… Белый искусственный мех, торчавший во все стороны. Не стоило рассматривать ее слишком пристально, и он снова обратил внимание на свою тарелку, механически откусил кусок колбасного рулета — и тут же пожалел об этом. И быстро запил его чаем.

— Можно я здесь присяду?

Она стояла по другую сторону стола, держа поднос в руках. Он коротко кивнул, не зная, что сказать в этой непривычной обстановке. Она поставила свой поднос с чашкой кофе и села напротив. Губы, толстые от помады, глаза окружены зеленоватыми тенями, лицо под слоем краски безжизненно… Она выпила глоток кофе, потом вдруг на секунду распахнула пальто.

Под пальто не было ничего. Ян успел увидеть тугие загорелые груди, пока она не запахнулась снова.

— Не хотите развлечься, ваша честь?

Так вот почему здесь все эти девушки! Ян слышал, что существуют такие места; его школьные приятели нередко там бывали. Но сам он оказался в таком заведении впервые и теперь не мог найти подходящего ответа.

— Вам со мной понравится, — сказала Сара. — И недорого, честное слово.

— Хорошая мысль, — выдавил он наконец.

Мысль о решительной женщине с субмарины вот здесь, в такой отнюдь не обычной ситуации, едва не заставила его улыбнуться. Но он не улыбнулся. Лицо его осталось таким же бесстрастным, как у его визави. Хорошая уловка, и ничего смешного. Больше она не сказала ничего: очевидно, разговоры на публике не входили в перечень предлагаемых услуг. Сара взяла поднос и встала из-за стола, он тоже поднялся.

Лампа над столом замигала, и тревожно загудел зуммер. Несколько лиц повернулись в их сторону.

— Возьмите поднос! — резко прошептала Сара.

Ян подчинился — лампа и зуммер выключились. Надо было самому догадаться, что в автоматизированном заведении убирать за ним никто не станет. Следуя ее примеру, он задвинул свой поднос в окошко возле входной двери и вышел вслед за Сарой в холод ночи.

— Это недалеко, ваша честь, — сказала она и быстро зашагала по темной улице.

Ему пришлось поспешить, чтобы не отстать. И пока они не подошли к мрачному многоквартирному дому неподалеку от Темзы, больше не было произнесено ни единого слова. Сара отперла входную дверь и, поманив Яна за собой, направилась к своей квартире.

Когда включился свет, она приложила палец к губам и жестом велела войти. Только заперев дверь и проверив все окна, она позволила себе расслабиться.

— Рада видеть вас снова, Ян Кулозик.

— И я рад, Сара. С тех пор как мы встретились в последний раз, вы слегка изменились.

— Да. Мы всегда встречаемся в обстоятельствах необычных, но и времена нынче необычные. Простите, минутку. Я должна вылезти из этой отвратительной спецодежды. Это единственный безопасный способ, когда женщина предположительно моего класса может встретиться с кем-нибудь из вашего. Полиция смотрит на это сквозь пальцы. Но для женщины это мерзко, позорно, просто зла не хватает!

Вскоре она вернулась в теплом халате.

— Хотите чашку настоящего чая? Получше той мерзости во дворце свиданий.

— Лучше чего-нибудь покрепче, если есть.

— Есть итальянский коньяк. Целый склад. Очень мягкий, но все-таки с алкоголем. Хотите?

— Будьте добры.

Она налила коньяк в два стакана и села на мягкую кушетку.

— Так наша встреча на приеме не случайность? — спросил Ян.

— Нет, конечно. Все было очень тщательно оркестровано. _ Пришлось потратить массу времени и денег.

— Но ведь вы не итальянка, правда? Я-то различить не могу…

— Нет, я не итальянка. Но мы часто используем их, когда надо. Работники низового звена у них очень легко покупаются. Так что это у нас самый лучший канал за пределами нашей страны.

— А почему вы затеяли весь этот спектакль, чтобы меня увидеть?

— Потому что вы очень много думали о том, что вам сказали тогда, на подлодке. И действовали. Едва не нажили себе крупные неприятности. И когда вы это натворили — было решено, что пора с вами встретиться.

— Неприятности? Вы о чем?

— О вашей работе в лаборатории. Они поймали не того, верно? Это вы лазили по компьютерным файлам?

Яну стало неуютно.

— И что ж вы делаете? Следите за мной?

— По мере наших возможностей. Это очень не просто, честное слово. Что в истории с компьютерными файлами оказались замешаны именно вы — всего лишь наше предположение. И еще одна из причин, по которой было решено установить контакт с вами именно теперь, пока вас не поймали.

— Так вы обо мне заботитесь аж за тысячи миль, из самого Израиля. Очень трогательно.

Сара потянулась к нему и взяла его руку в ладони.

— Я понимаю, почему вы сердитесь, и не обвиняю вас. Но ведь причиной всему стал несчастный случай с вами!..

Она отпустила его руку и снова взяла стакан. Почему-то это короткое прикосновение успокоило его.

— Когда мы увидели, что ваша яхта тонет, а вы оба в воде, — то стали яростно спорить, что делать. А когда первый наш план сорвался — мы на скорую руку слепили второй: скомпрометировать вас. Сообщить вам столько информации, чтобы раскрыть ее для вас было не менее опасно, чем для нас.

— Значит, тогда вы не случайно говорили со мной именно так?

— Разумеется. Извините, вы можете думать, что мы вас обманули, — но ведь от этого зависело наше спасение. А я — офицер службы безопасности, так что беседовать с вами — была моя работа.

— Безопасность!.. Как Тергуд-Смит?

— Ну, не совсем как ваш зять. Скорее, наоборот. Но позвольте я расскажу вам все до конца. Мы спасли вас с девушкой, потому что вы попали в беду. Только поэтому. Но раз уж мы вас спасли — нам надо было проследить, что вы будете говорить, как будете себя вести. За то, как вы себя вели, — спасибо. Вы заслужили высочайшую оценку.

— Настолько высокую, что вы насажали мне «клопов» и до сих пор держите меня под колпаком?

— Это совершенно другое дело. Мы спасли вам жизнь, вы нас не выдали — вот мы и квиты, с тем делом покончено.

— С ним никогда не будет покончено. Вы посеяли семя сомнения, и оно все растет.

Сара развела руками и пожала плечами. Древний жест, который выражает покорность судьбе и в то же время означает: «сделанного не воротишь».

— Выпейте еще. Хорошо согревает… — Она потянулась к нему с бутылкой. — Ну так вот. Наблюдая за вами, мы узнали, кто вы, чем занимаетесь… В высших сферах вами восхитились. Если бы вы вернулись к своей обычной жизни, то никогда бы о нас не услышали. Но вы этого не сделали. Вот потому-то я здесь.

— Добро пожаловать в Лондон. А чего вы хотите от меня?

— Помощи. Технической помощи.

— А что предлагаете взамен?

— Да целый мир! Не меньше! — Она широко и весело улыбнулась, сверкнув жемчугом белых зубов. — Мы будем рады рассказать вам правдивую историю мира: что на самом деле происходило в прошлом и что происходит теперь. Какую ложь вам преподносят и какие волнения зреют… это увлекательнейшая повесть. Хотите ее услышать?

— Не уверен. А что со мной будет, если я втянусь в это дело?

— Вы станете играть важную роль в международном заговоре, с помощью которого мы надеемся свергнуть нынешние правительства мира и вернуть демократию всем тем, кто был лишен ее в течение веков.

— И это все?

От этого вопроса обоим стало смешно, и напряженность несколько ослабла.

— Но прежде чем ответить — подумайте хорошенько, — сказала Сара. — Дело это чрезвычайно опасное.

— Наверно, я уже сделал свой выбор в тот момент, когда солгал Безопасности. Я слишком глубоко увяз, а знаю так мало… Я должен узнать все.

— Узнаете. Сегодня же. — Она подошла к окну, отодвинула гардину и посмотрела на улицу. Потом задернула ее и снова села. — Джон будет здесь через несколько минут и ответит на все ваши вопросы. Организовать вашу встречу было сложно, поэтому мы договорились сделать ее как можно более насыщенной, если окажется, что вы с нами. Я дала им знать. Джон — конечно, ненастоящее имя. А вы будете Биллом, по той же самой причине. И наденете вот это. Просто натяните на голову.

Она протянула ему что-то мягкое, похожее на маску.

— Что это такое?

— Лицо изменяет. Неузнаваемо. Тут раздувы и прижимные пластинки, так что подбородок станет шире, нос прижмется, шеки ввалятся и так далее. И темные очки, чтобы глаз не было видно. Тогда — если случится самое худшее — вы не сможете узнать Джона, а Джон не сможет выдать вас.

— Но вы-то меня знаете. Что, если возьмут вас?

Ответить Сара не успела. Из выключенного радио раздалось четыре коротких сигнала. Четыре короткие ноты — и все.

Эффект был поразителен. Сара в тот же миг оказалась на ногах, выхватила маску у Яна из рук и умчалась в другую комнату.

— Снимите пиджак, рубашку расстегните! — крикнула она через плечо.

Через пару секунд она вернулась в очень прозрачном черном платье с розовыми кружевами. Раздался стук.

— Кто там? — спросила она сквозь тонкую обшивку двери.

Ответ был коротким и жестким:

— Полиция.

Глава 9

Дверь открылась, и офицер в форме, не обратив внимания на Сару и отодвинув ее плечом, шагнул в комнату и направился к Яну, сидевшему в кресле со стаканом в руке. Полицейский был в боевом шлеме с опущенным прозрачным щитком. Плотная форма из пуленепробиваемой ткани, пальцы на рукоятке пистолета, вызывающе торчавшего из расстегнутой кобуры на бедре. Он остановился перед Яном и медленно оглядел его с головы до ног.

Ян поднес стакан к губам. Он твердо решил не признавать за собой никакой вины, хотя ситуация складывалась — хуже не придумаешь.

— Что вам здесь нужно? — спросил он резко.

— Извините, ваша честь. Служба. — Слова из-под щитка прозвучали глухо, полицейский открыл лицо. Бесстрастное лицо профессионала. — Девочки со своими дружками обидели нескольких джентльменов, сэр. Не можем этого так оставить, в городе должны быть закон и порядок. Кое с кем мы разобрались, но эта новенькая. Иностранка к тому же. Итальянка, только что появилась, и ненадолго. Мы не имеем ничего против, пусть заработает маленько, опять же для джентльменов какое-то разнообразие, так сказать… Но и неприятностей нам тоже не надо. Все в порядке, сэр?

— Было в порядке, пока вы не ввалились.

— Я понимаю ваши чувства, сэр. Но это незаконно, не забывайте, ваша честь. — Полицейский говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась стальная твердость; Ян понял, что его лучше не дразнить. — Мы же о ваших интересах печемся. Вы уже были в других комнатах?

— Нет.

— Тогда я загляну. Никогда не знаешь, что там под кроватью спрятано. Или кто.

Ян и Сара молча смотрели друг на друга, пока полицейский тяжело топал по другим комнатам. Наконец он вернулся.

— Все в порядке, ваша честь. Отдыхайте. Доброй ночи.

Полицейский вышел. Яна трясло от ярости, лицо его горело. Он поднял кулак в сторону закрывшейся двери, Сара бросилась к нему, обхватила за плечи и закрыла ему рот рукой.

— Они всегда так, ваша честь. Врываются, кричат, ищут, к чему бы придраться… И врут всегда, все врут! Но больше нас не потревожат, забудьте про него. Мы так славно времечко проведем…

Говоря это, она крепко держала его, и сквозь убывающую злость он начал чувствовать тепло ее тела под тонким платьем.

— Выпейте еще, ваша честь. Итальянский коньяк, хороший…

Она отошла к столу и зазвенела о бутылку стаканом, держа ее в левой руке, а правой стала что-то быстро писать в блокноте. Вернувшись, подала ему не стакан, а записку. «Быть может, в соседней комнате микрофон. Ты сердишься. Уходишь».

— Вряд ли я стану еще пить. У тебя тут всегда полиция шляется, когда ей вздумается?

— Но это ж ничего не значит…

— Для меня значит. Подай-ка пальто. Я не хочу здесь оставаться.

— А деньги? Вы же обещали…

— Два фунта за коньяк. Больше я тебе ничего не должен.

Подавая пальто, она показала ему еще одну записку: «Вас найдут». Крепко сжала его руку в своих — и, прежде чем открыть дверь, быстро поцеловала в щеку.

До следующей встречи прошла почти целая неделя. Работа в лаборатории пошла гораздо лучше: теперь Ян отдавал ей все свое внимание. И хотя он по-прежнему чувствовал себя в опасности — быть может, даже в большей, чем прежде, поскольку вступил в связь с подпольем, — ему стало спокойнее. Не так одиноко. Это было очень важно. Пока он не встретился с Сарой — как ни коротка оказалась их встреча, — у него не было никого, кому можно было довериться, с кем можно было поговорить о своих открытиях и сомнениях. Теперь отшельничество кончилось. Должно было кончиться; он не сомневался, что скоро контакт будет возобновлен.

С недавних пор у Яна появилось обыкновение после работы заглядывать в бар, расположенный неподалеку от лаборатории. Бармен, толстый и веселый, был большим докой по части коктейлей, дьявольские смеси мастерил. Казалось, его фантазия не знает границ, и Ян пристрастился к некоторым из его рецептов.

— Брайан, как называлась та горько-сладкая штуковина, что я тут пил пару дней назад?

— Негрони, ваша честь. Итальянский рецепт. Вам приготовить?

— Будь добр. Похоже, что негрони — отличное средство от любых стрессов.

Ян потягивал свой коктейль, все еще размышляя о схемах для системы ориентации солнечных батарей, когда кто-то сел на соседний табурет у стойки. Женщина. Это он понял, когда по руке скользнула пушистая норковая шуба. Голос показался очень знакомым, но выговор был совершенно чужой:

— Боже мой, это же Ян! Ведь ты Ян Кулозик, верно?

Это оказалась Сара, но совершенно незнакомая Сара. Косметика и платье были под стать шубе и манере говорить.

— О, хэлло!.. — Больше ничего он из себя не смог выдавить.

— А я уверена была, что это ты, хотя спорить могу — ты меня не помнишь, малышку Синтию Картон, мы встречались на той ужасной вечеринке пару месяцев назад. Ты пьешь что-то очень интересное, выглядит божественно, закажи мне тоже, будь паинькой!

— Рад тебя снова видеть.

— Я еще радее, как тогда… М-м-м!.. Это же просто чудесно, то, что доктор прописал… Но тебе не кажется, что здесь слишком шумно? Музыка эта, и людей столько… Давай допьем и поедем к тебе. Помнится, ты так настойчиво твердил про какую-то картину… Хотел, чтобы я посмотрела… Я тогда подумала: это просто предлог, чтобы ко мне под юбку залезть, — но теперь, право, не знаю. Ты такой серьезный парень, — быть может, у тебя на самом деле есть картина… Я готова рискнуть своей честью, чтобы убедиться…

Она продолжала в том же духе даже в такси, так что Яну не пришлось ответить ни разу; он только слушал этот нескончаемый поток болтовни. Только когда дверь его квартиры была заперта, она умолкла и выжидающе посмотрела на него.

— Все в порядке, — сказал он. — У меня тут установлено несколько мелочей. Датчики, контрольные реле, эта вот лампочка… Если бы кто-нибудь здесь побывал, она бы не загорелась. Могу я узнать, кто такая Синтия Картон?

Сара бросила шубу на кресло и огляделась.

— Девушка одна, на меня похожа. Не копия, конечно, но общий облик, рост, цвет волос… Когда ее нет — а эту неделю она в поместье в Йоркшире, — я изображаю ее, чтобы проникать в высшие сферы. Удостоверение личности у меня очень неплохое, при случайной проверке вполне достаточно.

— Это хорошо, что она в поместье. Я очень рад вас видеть.

— Взаимно… С тех пор как мы виделись в последний раз, ситуация резко изменилась.

— В чем?

— Сейчас расскажу. Но сначала хочу, чтобы вы яснее представляли себе общую картину. Человек, с которым вы должны были встретиться в прошлый раз, по имени Джон, сейчас направляется сюда. Я пришла первой, чтобы рассказать вам, что произошло… А у вас великолепная квартира! — добавила она, вдруг меняя тему разговора.

— Моей заслуги тут нет. Когда я ее купил, у меня была подруга, считавшая себя специалистом по интерьеру. Деньги были мои, но талант — ее. И вот что у нас получилось.

— А почему «считавшая себя»? Это же отлично!

— Ну знаете, не женское это дело все-таки.

— Так вы же самец! Мужской шовинист!

— А что это такое? Звучит как-то противно.

— Это и на самом деле противно. Архаичный термин, обозначающий презрение… Простите, это не ваша вина. Вы выросли в обществе с мужской ориентацией, где женщины — граждане уважаемые, но все-таки второсортные.

Раздался мелодичный звон, Сара вопросительно подняла брови.

— Входная дверь, — сказал Ян. — Это может быть Джон?

— Должно быть. Ему даны ключи от двери гаража и назван номер вашей квартиры. Он знает только, что это надежное место, где мы можем встретиться; что вы здесь живете, он знать не должен. Плохо, конечно, сама знаю, но ничего лучшего мы в спешке не придумали. Во всяком случае, он не из активных членов организации, и с ним контактов очень немного. Он только источник информации. Но наденьте-ка. — Сара достала из сумочки маску. — И темные очки. Я его впущу.

В ванной комнате Ян натянул маску — эффект оказался потрясающим. Из зеркала на него смотрел совершенно чужой человек. Если он даже себя не узнает, то, конечно же, никогда не сможет выдать человека по имени Джон. Если тот тоже в такой маске.

Когда он вернулся в гостиную, Сара разговаривала с невысоким плотным человеком. Пальто он снял, но остался в перчатках и в шляпе. Рук и волос видно не было. Сара маску не надела; из чего следовало, что ее они знают оба.

— Джон, это Билл. Тот самый человек, который хочет задать вам несколько вопросов.

— Рад быть вам полезным, Билл. — Голос сочный, хорошо поставлен… — Что вы хотите узнать?

— Не знаю, право, с чего начать, о чем спросить. Ну, кое-какие мои сведения об Израиле не совпадают с обычными текстами в книгах — но это, пожалуй, и все, что я знаю. Кроме того, чему учили в школе.

— Ну что ж. Начало хорошее. У вас сомнения, вы обнаружили, что мир не таков, как вы до сих пор полагали. Значит, мне не придется тратить время, убеждая вас раскрыть глаза. Мы можем сесть?

Джон устроился в кресле, скрестив ноги. Разговаривал он, словно лекцию читал, загибая палец при ответе на каждый вопрос. Очевидно, это был ученый, скорее всего историк.

— Давайте вернемся к концу двадцатого века и присмотримся к событиям, происшедшим с тех пор. Но постарайтесь быть tabula rasa и не прерывать меня вопросами. Вопросы потом, времени у нас будет достаточно. Итак, мир двухтысячного года. В исторических текстах, которые вы изучали, он изображен вполне адекватно — в плане материальном, физическом. Но не в плане политическом. Формы правления в мире были не такими, как вам рассказывали. В то время существовали различные степени личной свободы. Были государства в высшей степени деспотические, но были и либеральные. В последующие годы все изменилось. Виноваты в этом Вредители, как вас и учили. По крайней мере здесь наша историография не лжет… — Он закашлялся. — Дорогая, вы мне не дадите стакан воды?

Сара принесла воды, и он продолжал:

— Никто из мировых лидеров или правительств — Вредителей — не обращал внимания на истощение естественных ресурсов, пока не стало слишком поздно. Народонаселение перерастало естественные ресурсы планеты, запасы горючих ископаемых быстро сокращались… В то время многие опасались, что мир будет уничтожен атомной войной, но, очевидно, мировые державы испытывали одинаковый страх друг перед другом, так что большого взрыва не произошло. Было, правда, несколько атомных инцидентов в Африке — использовались так называемые кустарные бомбы, — но их уладили достаточно быстро. Так что конец мира озвучен был не взрывом, как боялись, а рыданием. Я поэта цитирую. — Рассказчик изящно отпил воды и продолжал: — Энергии не стало. Заводы закрывались один за другим. Без горючего транспорт работать не мог. Мировая экономика покатилась в пропасть депрессии и массовой безработицы. Менее сильные и устойчивые нации пошли ко дну, раздираемые междоусобицами и мучимые голодом. У более сильных было столько собственных забот, что они даже не пытались помочь другим. В странах так называемого третьего мира уцелела лишь малая часть населения и в конце концов стабилизировалась на этом же уровне, при сугубо аграрной экономике.

Для экономики развитых промышленных стран необходимо было другое решение. Для иллюстрации я возьму пример Британии, поскольку вы знаете, какой стала жизнь здесь. Попробуйте представить себе прежние времена, когда форма правления была демократической, когда регулярно проводились выборы, когда Парламент не был наследственным и беспомощным, как теперь. Демократия, при которой все люди равны и каждый имеет голос при выборе правителей, — роскошь, доступная лишь очень богатым. Я имею в виду — очень богатым странам. Любое уменьшение национального продукта, любое снижение жизненного уровня может означать лишь упадок демократии. Простой пример. Работающий человек с постоянным устойчивым доходом может выбирать, где ему жить, что есть, как отдыхать и так далее; то, что можно назвать стилем жизни. Безработный, получающий пособие, вынужден жить там, где ему прикажут, есть то, что ему дадут, — и приспосабливаться к неизменному унылому существованию. У него нет никаких вариантов. Британия пережила годы бедствий — не вымерла, — но заплатила за это страшную цену, утратив свободу личности. Денег на импорт продовольствия не было, так что стране пришлось перейти на продовольственное самообеспечение. Это означало микроскопическое количество мяса только для самых богатых и вегетарианскую диету для всех остальных. Нация, привыкшая к мясу, воспринимает такие перемены нелегко, пришлось заставлять силой. Правящая элита издавала указы, а полиция и армия следили, чтобы они выполнялись. Тогда это была единственная альтернатива хаосу, голоду и смерти — и казалась вполне разумной. При тех обстоятельствах это и было разумно. Но беда в том, что, когда необходимость в чрезвычайных мерах отпала, поскольку материальное состояние общества улучшилось, — правящая элита успела привыкнуть к своей власти и не захотела ее отдавать. Один великий мыслитель сказал однажды, что власть развращает, а власть абсолютная развращает абсолютно. Кто поставил кованый сапог на чью-то шею — добровольно его не уберет.

— Что такое кованый сапог? — удивленно спросил Ян.

— Прошу прощения. Это очень устаревшая метафора, извините мои излишества. Я хотел сказать, что восстановление экономики осуществлялось медленно, и власть имущие свою власть сохранили. Народонаселение постепенно уменьшилось и стабилизировалось на уровне простого воспроизводства. Были построены первые энергетические сателлиты, снабжавшие Землю дополнительным теплом. Потом появились термоядерные электростанции, и энергии стало достаточно для всех нужд человечества. Генная инженерия позволила вывести растения, ставшие источником химического сырья взамен прежней нефти. Сателлитные поселения стали поставлять на Землю сырье и продукцию с Луны. С созданием работоспособного космического транспорта началось исследование и освоение планет ближайших звездных систем. И вот к чему мы пришли, что имеем сегодня. Земной рай, даже небесный рай, где никому не надо бояться войны и голода. Где все предусмотрено, где все жизненные потребности обеспечены.

Однако в этой райской картине есть один изъян. Абсолютная олигархия подавила все страны Земли, распространилась на сателлитные колонии и дальше — на новые планеты. Правители каждой страны находятся в тайном сговоре с правителями всех остальных стран, чтобы не допустить даже намека на свободу личности среди масс. Полная свобода наверху — судя по вашей речи, Билл, вы принадлежите к этому классу — и экономическое крепостное право, рабство, для всех, кто внизу. И немедленный арест или даже смерть для каждого, кто осмелится протестовать.

— Неужели все на самом деле так скверно? — спросил Ян.

— Гораздо хуже, чем вы можете себе представить, — сказала Сара. — И вам придется увидеть это своими глазами. Пока вы не убедитесь в абсолютной необходимости перемен, вы будете опасны и для себя, и для других.

— Эту ознакомительную программу предложил я, — провозгласил Джон, выдавая своим тоном гордость ученого-педанта. — Одно дело — прочитать печатные материалы или услышать кем-то сказанные слова. Совсем другое — воочию увидеть и пережить реалии мира, в котором мы живем. Мы встретимся с вами снова после того, как вы вернетесь из преисподней. А сейчас я, с вашего позволения, пойду.

— Забавный человечек, — сказал Ян, когда захлопнулась наружная дверь.

— Забавный, очаровательный и совершенно неоценимый для нас. Это обществовед, у которого ответов больше, чем вопросов.

Ян стащил с лица маску и вытер пот.

— Очевидно, ученый, скорее всего историк…

— Не надо! — резко перебила Сара. — Не надо теоретизировать на его счет. Иначе в один прекрасный день вы сможете выдать его тем, кому знать о нем совершенно ни к чему. Запомните, что он сказал, а его самого — забудьте. Вы сможете оставить работу на несколько дней?

— Конечно, в любой момент. У меня свободный режим. А зачем это?

— Скажите, что вам нужно отдохнуть и вы хотите уехать за город, друга навестить или что-нибудь в этом роде. И придумайте такое место, где вас будет не слишком легко найти.

— А как насчет лыж? Я обычно каждую зиму езжу в Шотландию, походить на лыжах.

— Что значит «походить на лыжах»?

— Специальные лыжи для равнины, не для катания с гор. Я беру рюкзак и иду куда глаза глядят. Иногда ночую в палатке, иногда останавливаюсь в отеле или в туристской гостинице…

— Это просто идеально. Так и скажите вашим: вы ушли на лыжах, с будущего вторника, на несколько дней. Сколько вы будете отсутствовать — не уточняйте. Соберите свой рюкзак и закиньте в машину.

— Так я поеду в Шотландию?

— Нет, гораздо дальше. Вы спуститесь в ад. Здесь же, в Лондоне.

Глава 10

Ян прождал в назначенном месте больше получаса. Давно уже прошло время, когда его должны были встретить. Сквозь вихрящийся снег проглядывали только желтые пятна уличных фонарей. Тротуары были пустынны. Темный массив Примроуз-Хилл затерялся во мраке по ту сторону дороги. Единственная машина, проехавшая мимо, оказалась полицейской. Слегка притормозила возле него, потом набрала скорость и исчезла. Быть может, они почему-то следили за ним и это помешало связному подойти?

Стоило ему подумать об этом, как дверь открылась, и в машину ворвался морозный воздух. На пассажирское сиденье скользнул плотно закутанный человек и быстро захлопнул дверцу.

— Ты мне ничего не хочешь сказать, шеф?

— Прежде чем потеплеет, станет еще холоднее.

— Тут ты совершенно прав. — Этим паролем снабдила его Сара. — Ну а что ты еще знаешь?

— Ничего. Мне велели остановиться здесь, дождаться кого-то, назвать пароль и ждать инструкций.

— Все верно. То есть все будет верно, если ты примешь эти инструкции и будешь делать все в точности, как я скажу. Но ты — это ты, а я прол, и тебе придется получать эти инструкции от меня. Сможешь?

— А почему бы и нет?

Ян внутренне проклинал себя за неуверенность в голосе. Это будет нелегко.

— На самом деле? Слушаться прола, от которого еще и пахнет не так уж хорошо?

При этих словах Ян ощутил явственное зловоние тяжелой, давно не стиранной одежды и немытого тела, с примесью дыма и какой-то стряпни.

— Да, на самом деле! — Ян вдруг разозлился. — Не думаю, что это будет легко, но я постараюсь. И запах тоже переживу.

Наступила тишина. Хоть глаза гостя были едва видны под козырьком матерчатой кепки, Ян видел, что человек внимательно изучает его. Тот вдруг выбросил вперед узловатую руку.

— Держи, шеф. Похоже, что ты свой парень. — Ян ощутил грубое, сильное пожатие. — Мне приказано звать тебя Джоном, значит, Джон ты и есть. А меня зовут Пекарем, работа у меня такая, так мы это и оставим. Давай, езжай пока на восток, а я после скажу, где свернуть.

Машин на улицах почти не было, шины оставляли черные полосы на свежевыпавшем снегу. Они держались в стороне от главных улиц, и Ян плохо представлял себе, где находится; знал только, что где-то в северо-восточном районе Лондона.

— Почти приехали, — сказал Пекарь. — Тут еще с милю топать, но ехать дальше нельзя. Сбавь скорость, нам второй поворот налево.

— А почему ехать нельзя?

— Там ограждение Безопасности. Ничего, конечно, не видать, ты бы и не заметил, как проскочил мимо. Но электроника под дорогой запросит думалку твоей машины и возьмет ее код. Запишет. И там начнут удивляться, с чего это тебя сюда занесло. Так что пешком надежнее, хоть и холоднее.

— Я и не знал, что такое бывает.

— Так это ж у тебя образовательная экскурсия, Джон. Тормозни-ка… Стоп. Я отворю вот этот гаражик — давай загоняй свою карету. Место тут надежное.

В заиндевевшем гараже было холодно, как на улице. Ян ждал в темноте, пока Пекарь закрывал и запирал ворота на ключ, потом прошаркал мимо него, освещая себе дорогу маленьким фонариком. За гаражом было небольшое помещение, пристройка, освещенное лампочкой без абажура. Пекарь включил маленький электронагреватель, но теплее не стало.

— Здесь мы переоденемся, шеф. — Пекарь снял с гвоздя на стене грязные лохмотья. — Я гляжу, ты сегодня не брился, как велели, — молодец. А ботиночки твои годятся, мы их только маленько покарябаем да золы в них вотрем. А все остальное сымай, до трусов.

Ян старался подавить дрожь, но это оказалось невозможно. Плотные запачканные брюки казались ледяными, а ноги замерзли и без того… Грубая рубашка, жилет без пуговиц, драный свитер, еще более драное пальто… Однако, когда одежда прогрелась, оказалось, что в ней достаточно тепло.

— Я не знал, какая у тебя голова, так прихватил вот это, — сказал Пекарь, подавая ему шерстяной шлем ручной вязки. — Для такой погоды в самый раз. Очень жаль, но меховые перчаточки придется оставить, уж больно хороши. У тех, кто на пособии, перчатки редко бывают. Так что пихай руки в карманы, и все будет нормально. Вот так, отлично. В такой одежке тебя родная мама ни в жисть не узнает. Пошли.

Они двинулись по темным улицам. Оказалось, что одет Ян вполне сносно. Шлем закрывал рот и нос, руки в глубоких карманах, и ногам тепло в старых горных ботинках, которые он откопал в глубине кладовки… И настроение приподнятое, потому что во всем этом предприятии было что-то от приключения.

— Вот что, шеф. Пока я не скажу, что все о’кей, ты лучше помалкивай. Одно только твое слово — и сразу все поймут, кто ты есть такой. Нам сейчас пора засосать по кружке, а то от этой работы сильно жажда мучает. Так что ты просто пей, что дадут, и молчи. Понял?

— Ну а если ко мне обратятся?

— Вряд ли. Не такое это место.

Они налегли на тяжелую входную дверь — над головами рванулся навстречу поток горячего, спертого воздуха. В пивной были только мужчины; они сидели за столиками и толпились возле стойки бара. Некоторые что-то ели с тарелок, взятых из окошка в стене. Протискиваясь мимо стола, Ян увидел на тарелках нечто вроде жаркого с кусками серого хлеба. У поцарапанной мокрой стойки было свободное место, там они и остановились. Пекарь жестом подозвал одного из барменов.

— Две половинки крепкого, — заказал он. И доверительно шепнул Яну: — Легкое здесь чистая вода, лучше уж сидр пить.

Ян согласно кивнул и спрятал лицо в поданную кружку. Кислятина — спасу нет. Оказывается, пиво и такое бывает!..

Пекарь оказался прав: народ в этом заведении общительностью не отличался. Разговаривали друг с другом только те, что пришли вместе. Кто был один — тот один и оставался, общаясь лишь с собственной кружкой. В темном зале царила атмосфера уныния, которую не могли побороть заляпанные рекламные плакаты пивоварен. Других украшений на стенах не было. Здесь явно искали не отдыха, а забытья. Ян пытался пить свое пиво, а Пекарь скрылся в толпе. Через минуту он вернулся с каким-то человеком; тот ничем не отличался от остальных, тоже в помятой темной одежде.

— Давай пошли, — сказал Пекарь, даже не подумав представить незнакомца.

Снаружи мело. Они побрели по снегу, который теперь струился под ногами, переползал через бордюр тротуара и мягко гасил звук шагов.

— Вот этот мой товарищ много народу знает. — Пекарь мотнул головой в сторону незнакомца. — Знает здесь каждого. Знает все, что происходит здесь, в Айлингтоне.

— Я и внутрях бывал, — сказал тот. Говорил он шепеляво и как-то жидко. Казалось, у него во рту почти нет зубов. — Поймали, што травку употреблял. А чижало тот лес валить в Шотландии… Однако отучили. Чижало… Вот эта старуха сичас, вот вы посмотрите, как она живет. Это ж вообще не жисть. Но скоро уж она отмучится.

Они свернули в проезд между нависшими громадами муниципальных многоэтажек и пошли по какому-то открытому пространству. Газон это или мощеная площадь, сейчас было не понять. Прожектора на крышах окружающих зданий делали площадку похожей на тюремный двор, в их ярком свете детишки лепили огромного снеговика. У них началась какая-то ссора, поднялся крик, одного мальчишку принялись бить… В конце концов он вырвался и побежал, громко плача и оставляя на снегу красный пунктирный след. Ни один из спутников Яна не обратил внимания на эту сцену, и он тоже выкинул ее из головы.

— Лифт не работает, как всегда, — прокомментировал Пекарь, когда они пошли по лестнице вслед за своим проводником.

Пять грязных пролетов вверх, стены сплошь измазаны разной писаниной… Однако тепло, как и должно быть при неограниченных ресурсах электроэнергии. Дверь оказалась запертой, но у шепелявого был ключ. Они прошли за ним в комнату. Там было тепло и очень светло, но пахло смертью.

— Неважно она выглядит, правда? — Шепелявый, показал на женщину в кровати.

Она была белее пергамента; кожа светлее, чем грязные простыни ее постели. Ухватив простыни клешнеобразной рукой, она прижимала их к горлу и дышала тяжело, медленно и хрипло.

— Можешь говорить, если хочешь, — сказал Пекарь. — Здесь все свои.

— Она больна? — спросил Ян.

— Больна смертельно, ваша честь, — сказал беззубый. — Осенью доктор посмотрел, дал кой-какие лекарства, и все.

— Но ей же нужно в больницу.

— На пособии больница только для умирающих.

— Тогда врача.

— Нельзя. Не пойдет он сюда за бесплатно.

— Но должны же быть какие-то фонды… от наших.

— Фонды-то есть, — сказал Пекарь. — Чтобы по крайности нашим товарищам помочь, их бы за глаза хватило. Но мы не рискуем, шеф. Начнут копать. Безопасность захочет знать, где это она башлей прихватила, на пособии сидя, да еще хворая; следствие начнут, узнают, кто ее друзья… Так что этот фонд боком вылезет. Лучше уж с ним не связываться.

— Значит, она умрет?

— Все мы умрем, раньше или поздней. Ну кто на пособии, те чуток пораньше… Пойдем-ка, пожуем.

Они не стали прощаться с беззубым, а тот пододвинул стул и уселся возле женщины. Ян оглядел комнату-пенал, ветхую мебель, унитаз здесь же у стены, отгороженный потрепанной занавеской… Тюремная камера, наверно, лучше.

— Он чуть погодя нас догонит, — сказал Пекарь. — Хочет чуток с мамашей посидеть.

— Эта женщина — его мать?

— Ну да. А что такого? Матеря у всех бывают…

Они спустились в цокольный этаж в коммунальную столовую. Конечно же, пособие не предусматривало роскошь индивидуального хозяйства. Люди всех возрастов сидели у грубых столов за едой или стояли в очереди у раздаточного окна.

— Сунь его в щель, когда поднос возьмешь, — сказал Пекарь, подавая Яну красный пластмассовый жетон.

Поднос дался в руки только после того, как жетон провалился куда-то вниз. Ян прошаркал вслед за Пекарем к вспотевшему раздатчику, тот швырнул ему миску, полную до краев. Чуть дальше высился курган нарезанного серого хлеба, Ян взял себе ломоть. Это был обед. Они уселись за стол, на котором не было ни скатерти, ни каких-либо приправ.

— И как я должен это есть? — спросил Ян, с подозрением глядя на миску.

— Ложка завсегда должна быть с собой. Но я знал, что тебе это в новинку, так что лишнюю прихватил. Держи.

В чечевичной похлебке плавали кусочки какой-то зелени. На вкус неплохо, но запаха никакого. Изредка попадались какие-то комья, с виду похожие на мясо, но на вкус определенно не мясные.

— У меня в кармане соль, если хочешь, — предложил Пекарь.

— Спасибо, не надо. Вряд ли это что-нибудь изменит.

Он съел немного хлеба, который оказался зачерствевшим, но сохранил хлебный запах.

— Мясо бывает?

— Не-е. На пособии никогда. Тут вот шматки соевого заменителя; говорят, там все белки, какие тебе надо. А вода — вон фонтанчик, если захочешь запить.

— Потом. Кормят всегда одинаково?

— Более-менее. Кто чуток деньжат подзаработает — тот может взять какой кусочек в магазине… Ну а если в кармане пусто — лопай, что дают. Ништяк, прожить можно.

— Прожить, наверно, можно. Но не скажу, чтобы меня вдохновляла перспектива всю жизнь просидеть на такой диете.

Ян замолчал: к ним неуклюже подошел какой-то тип и сел за стол рядом с Пекарем.

— Слышь, Пекарь, дело есть, — сказал он, глядя на Яна.

Они встали и отошли к стене поговорить. Ян съел еще ложку похлебки и отодвинул миску. Всю жизнь есть такое? Девять из десяти рабочих на пособии. Не говоря о женах и детях. И все это происходит вокруг него всю жизнь — а он и понятия не имеет! Он живет на верхушке айсберга, не подозревая о девяти десятых, скрытых под водой.

Подошел Пекарь:

— Пойдем-ка назад к машине, шеф. Что-то там случилось.

— Из-за меня?

— Не знаю. Только передали, чтоб мы топали туда — и чем скорей, тем лучше. Что там — без понятия. Знаю только, что беда. Большая.

Они не бежали, чтобы не привлекать внимания, а шли торопливо, то и дело проваливаясь в снег. Ян обратил внимание на несколько освещенных витрин магазинов, но ничего не смог разглядеть сквозь замерзшие стекла. Он удивился — чем Здесь можно торговать — и вдруг подумал, что эти магазины так же чужды его жизненному опыту, как лавки на том далеком берегу Красного моря.

Добравшись до гаража, они обошли его сзади. Ян держал фонарик, пока Пекарь отыскивал нужный ключ. Они зашли в пристройку, а через нее в гараж.

— А чтоб меня!.. — воскликнул Пекарь, осветив фонариком пустой пол.

— А где моя машина?!

В глаза им ударил свет гораздо более мощного фонаря, и чей-то голос сказал:

— Спокойно, ребята. Стойте, где стоите. И не делайте лишних движений.

Глава 11

У Яна и в мыслях не было двигаться, но если бы и захотел — все равно не смог бы. Он был в шоке: сначала машина исчезла, потом этот фонарь и эта комната… Игра проиграна, его взяли, все пропало — и он оцепенел, пораженный этой ужасной мыслью.

— Пекарь, вернись в раздевалку, — снова раздался тот же голос. — Здесь есть человек, которого ты не знаешь.

Пекарь послушно вышел, мужчина с фонарем последовал за ним. Ян сумел разглядеть только его силуэт, когда он проходил мимо. Что происходит?

— Ян, мне нужно поговорить с вами, — раздался знакомый голос, едва закрылась дверь. Маленький фонарик по-прежнему был у него в руке, он поднял его, и луч выхватил из темноты лицо Сары. — Мы не хотели вас пугать, но возник непредвиденный случай.

— Пугать? Ничего подобного. У меня просто сердце остановилось, только и всего.

— Простите. — Она улыбнулась, но улыбка тотчас погасла. — Стряслась большая беда, нам может понадобиться ваша помощь. Захвачен один из наших людей, а мы не можем допустить, чтобы его опознали. Вы слышали о Слэтхиллском лагере?

— Нет.

— Это трудовой лагерь в Сандерленде. Самый север Шотландии, Нагорье. Мы почти уверены, что сможем вытащить его из зоны — это не так трудно, — но как ему выбраться из того района? Вот я и подумала о вас, о ваших лыжных походах в те края. Он мог бы выйти оттуда на лыжах?

— Мог бы, если знает местность и умеет на лыжах ходить. Умеет?

— Вряд ли. Но он молод, здоров и может научиться. Это трудно?

— Асом стать очень трудно, но азы освоить совсем легко. Если у вас есть кто-нибудь, кто мог бы показать ему, как это делается…

И тут он все понял. Снова посветил фонариком — Сара стояла опустив глаза, очень бледная.

— Да. Я хочу просить о помощи вас, — сказала она. — Хотя это мне очень не нравится. И не только потому, что вы рискуете. Мы даже упоминать не должны при вас о таких вещах. Но если вы решите быть с нами, то должны выполнять в Сопротивлении самую важную работу. Если его не освободить, то все дело может быть погублено. Всему конец.

— На самом деле так серьезно?

— Да, Ян.

— Тогда я, конечно, помогу. Но мне надо заехать домой за снаряжением…

— Невозможно. Все думают, что вы в Шотландии. Мы даже машину туда угнали, чтобы скрыть ваши следы здесь.

— Так вот куда она делась.

— Мы можем доставить ее в любое место в Шотландии, куда скажете. Это поможет?

— В высшей степени. Но как я туда попаду?

— Поездом. Через два часа поезд на Эдинбург, и мы можем вас на него посадить. Поедете как есть. Так на вас никто не обратит внимания. А одежду свою повезете в сумке. Пекарь поедет с вами.

Ян быстро думал, хмурясь в темноту.

— Хорошо. Давайте так и сделаем. И еще постарайтесь встретить меня утром в Эдинбурге в качестве Синтии Картон и привезти денег. Хотя бы пятьсот фунтов наличными, в старых банкнотах. Это возможно?

— Конечно. Я сейчас же этим займусь. Пекарь обо всем уже знает. Позовите его. Скажите — тот, кто сейчас с ним, должен уйти вместе со мной.

Казалось глупостью, что люди, вместе рискующие жизнью, не могут даже увидеть друг друга. Но это была мудрая предосторожность: если одного из них схватят — он не сможет выдать остальных. В гараж вернулись Пекарь с незнакомцем.

Быстро пошептавшись с Пекарем в темноте, незнакомец вышел вместе с Сарой. Пекарь подождал, пока они уйдут, и только тогда включил свет.

— Значит, отправляемся в тайную экспедицию, шеф? В это время года только и путешествовать. — Он порылся в каких-то ящиках в углу гаража и достал древний армейский вещмешок. — О! То, что надо. Давай кидай сюда свои шмотки и пошли. Чуток поднажмем — как раз вовремя успеем.

Пекарь еще раз продемонстрировал превосходное знание лондонских улочек. Ярко освещенные магистрали путешественникам пришлось пересечь только два раза. И каждый раз Пекарь сначала уходил вперед на разведку и лишь потом — убедившись, что никто за ними не следит, — переводил Яна в безопасную темень на другую сторону улицы. Они добрались до Кинг-Кросс даже раньше времени, оставалось еще сорок пять минут. Забавно, что Ян, бывавший здесь бессчетное число раз по дороге в Шотландию, не узнал вокзала.

С улицы они свернули в длинный подземный переход. Несмотря на яркое освещение, он постоянно использовался в качестве туалета, и в воздухе висел резкий запах мочи. Шаги отдавались громким эхом. Они прошли туннель, поднялись по ступенькам и попали в большой зал ожидания, уставленный обшарпанными скамьями. Большая часть обитателей зала сладко спала, растянувшись на этих скамьях, кое-кто сидел в ожидании поезда. Пекарь подошел к помятому сигаретному автомату, вытащил из кармана металлическую коробку и сунул ее под раздаточное устройство. Удовлетворившись мелочью, которую в нее закинули, машина заурчала и изрыгнула в коробку несколько сигарет. Пекарь протянул Яну коробку и зажигалку:

— На-ка, закури. Постарайся выглядеть обыкновенно. Ни с кем не заговаривай, кто бы что ни сказал. Я пошел за билетами.

О таком сорте сигарет Ян никогда раньше не слышал. Вдоль каждой синими буквами было напечатано: «Сучок»; они трещали, словно тлеющая солома, и обжигали рот.

В зале беспрерывно происходило неспешное движение. Одни люди входили, другие выходили, но никто из них, даже от нечего делать, не удосужился хотя бы взглянуть в сторону Яна. Каждые несколько минут громкоговорители оживали и начинали бормотать что-то невразумительное. Ян достал уже третью сигарету и начал злиться — но тут появился Пекарь.

— Ну, порядок, шеф. Двигаем в страну скоттов, только сперва давай заглянем в сортир. У тебя платок есть?

— В кармане.

— Давай доставай. Он тебе понадобится. В поездах очень тесно, а народ любопытный — делать нечего, болтают, как старые бабы… А если тебе придется разговаривать — это нам ни к чему.

В умывалке Ян с ужасом отшатнулся: Пекарь раскрыл громадный складной нож.

— Небольшая операция, шеф, для твоей же пользы. Не бойсь, не умрешь. Давай-ка, оттяни губу книзу, а я тебе десну чуток покарябаю. Ты ничего и не почуешь.

— Болит чертовски! — пробормотал Ян, прижимая платок к губам. Потом отнял платок ото рта — на нем была кровь.

— Отлично получилось. Красное издали видать. Если начнет подживать, ты языком пошевели чуток, и кровь опять пойдет. А ты ее сплевывай иногда. Очень убедительно. Теперь пошли. Я сумку потащу, а ты платком рот закрывай.

На платформу «Летучего Шотландца» оказался отдельный вход, о существовании которого Ян и не подозревал. Они вышли к хвосту состава. Далеко впереди были видны фонари и суетня носильщиков возле вагонов первого класса, в которых он всегда ездил прежде. Отдельное купе; если захочешь, есть что выпить — в нише свой бар, — а потом спи себе до самого Глазго… Он знал, что в поезде есть и секция второго класса. Доводилось видеть, как пассажиры толпами штурмуют свои многоэтажные вагоны, как терпеливо ждут на шотландском вокзале, пока пассажиры первого класса выйдут из поезда. Но он даже не подозревал, что существует еще и секция третьего класса.

В вагонах было тепло, но и только. Не было там ни бара, ни буфета — вообще никакого сервиса. Сиденья сделаны из деревянных реек, в расчете исключительно на прочность, а не на красоту или удобство. Яну удалось найти место возле окна, где он мог упереться спиной в угол, сунув под голову сверток с одеждой. Пекарь уселся рядом, закурил сигарету и благодушно выпустил струю дыма прямо в знак «Курение запрещено». Народ еще набивался в вагон и рассаживался, когда поезд мягко тронулся с места.

Поездка оказалась очень неприятной. Носовой платок был сплошь в красных пятнах; следуя указаниям своего спутника, Ян ухитрился даже отхаркаться с кровью. Потом он попытался заснуть, но это оказалось трудно под яркими лампами, горевшими всю ночь. Вопреки опасениям Пекаря никто с ним не заговаривал. Никто и внимания на них не обращал; только поначалу все смотрели на окровавленный рот Яна. В конце концов он все-таки уснул под стук колес и проснулся от того, что его сильно тряхнули за плечо.

— Взойди и воссияй, сынок, — сказал Пекарь. — Полшестого, и утро чудесное — нельзя же спать весь день! Давай-ка поищем чего на завтрак.

Во рту Ян ощущал омерзительный привкус, а все тело одеревенело и болело после ночи, проведенной в сидячем положении на жесткой скамье. Но, пройдя по платформе, он окончательно проснулся, морозный воздух бодрил; а вид запотевших окон буфета напомнил ему, что он голоден, очень голоден. Зав-, трак был простой, но вкусный и сытный — полная миска каши. Ян проглотил свою порцию, едва Пекарь успел заплатить. А тем временем за их стол присел человек с чашкой чаю, одетый так же, как они.

— Доедайте по-быстрому, ребята, и пошли со мной. Времени у нас не много.

Они поднялись, выбрались из здания вокзала и молча последовали за ним. А он быстро шел сквозь холодный утренний туман в многоэтажное здание неподалеку от вокзала, потом вверх по нескончаемым маршам лестницы — у них всегда лифты поломаны? — и наконец привел их в грязную, запущенную квартиру, точную копию той, что они видели в Лондоне, только комнат больше. Ян устроился возле раковины и побрился допотопной бритвой, стараясь порезаться не слишком сильно, потом переоделся в свою одежду. Переоделся с чувством облегчения, признался он себе. Он старался не думать о том, как же должны чувствовать себя люди, живущие так всю жизнь, если эта одежда и вся окружающая обстановка настолько его измучили меньше чем за день. Он устал, и сейчас не стоило ни о чем размышлять. Те двое ждали его. Пекарь начистил ботинки черной ваксой и протянул их Яну.

— Не так уж плохо, шеф. На танцы ты в них все равно не пойдешь, а для улицы нормально. Мне передали, что тебя кто-то будет ждать в гостинице «Каледония», в коридоре. Если пойдешь вот за этим другом, он тебя приведет прямо туда.

— А вы?

— Никогда не задавай вопросов, шеф. Я вернусь, как только смогу. Здесь, на севере, слишком холодно. — Он улыбнулся, обнажив почерневшие зубы, и взял Яна за руку. — Удачи тебе!

Ян вышел вслед за своим проводником на улицу, держась метрах в двадцати позади. Проходя мимо «Каледонии», незнакомец пожал плечом и прибавил шагу. Ян прошел через вращающиеся двери и увидел Сару. Она сидела в кресле под пальмой и читала газету. Скорее, делала вид, что читает, потому что не успел он подойти к ней, как она поднялась и, словно не замечая его, прошла через холл к боковому выходу. Ян последовал за ней — она ждала его за углом.

— Все готово. Все, кроме лыж. Ваш поезд в одиннадцать утра.

— Значит, мы успеем все купить. Деньги привезли? — Она кивнула. — Тогда мы вот что сделаем. Я об этом думал почти всю ночь; в нашем вагоне для этого были прекрасные условия. А вы тоже приехали этим поездом?

— Да, во втором классе. Ничего, сносно.

— Хорошо. Теперь надо зайти в магазин и купить лыжное снаряжение. В Эдинбурге таких магазинов всего три. Покупки будем делать вместе. Расплатимся наличными — и никаких кредитных карточек. Меня здесь знают. Я скажу, что оставил карточку в поезде и новую могу получить не раньше чем через час, а мне надо купить кое-что срочно. Это получится, я знаю — несколько лет назад со мной был подобный случай. Они возьмут наличные.

— Но нас же двое. У меня тоже есть карточка. Денег на счету много, фамилия хозяина карточки вымышленная.

— Прекрасно. Тогда вы купите дорогие вещи: малогабаритные аккумуляторы и два компаса, это будет нужно. Хотите, запишу, что нужно приобрести?

— Нет. Меня учили все запоминать.

— Отлично. Про поезд вы мне сказали. Что дальше?

— Мы с вами переночуем в Инвернессе. Ведь вас хорошо знают в гостинице «Кингсмиллс»?

— Господи, да вы обо мне знаете больше, чем я сам! Ну, знают меня там…

— Так мы и думали. Для вас заказан номер. А к утру будет устроено и все остальное.

— Вы мне не можете рассказать о ваших планах?

— Я пока сама не знаю. Все делается в дикой спешке, экспромтом, и стыкуется в последнюю минуту. Но у нас на Нагорье есть сильная поддержка. В основном бывшие зеки, которые всегда рады помочь любому беглецу. Они на своей шкуре испытали, каково там, в зоне.

Здесь же, у дверей, Сара передала Яну деньги. Он перечислил, что нужно купить, — она кивнула и повторила все слово в слово.

Когда они снова встретились, рюкзак Яна был набит покупками, а лыжи и все остальное, что купила Сара, было отослано на вокзал.

Они приехали на вокзал за полчаса до отхода поезда, и Ян детально обследовал купе на предмет спрятанных «клопов» — насколько это было возможно без специальных приборов.

— Ничего не нашел, — сообщил он наконец.

— По нашим данным, эти вагоны прослушивают редко, в исключительных случаях. В отличие от второго класса, где «клопы» на каждом шагу.

Поезд тронулся. Сара сняла пальто и села у окна, глядя, как городские здания уступают место сельскому пейзажу. Ее зеленый костюм был оторочен тем же мехом, из которого была сделана шапочка. Она обернулась и встретила взгляд своего попутчика.

— Любуюсь вами, — сказал Ян. — Вы очень привлекательны в этом наряде.

— Это же маскировка. Богатая и красивая женщина… Но все равно, спасибо за комплимент. Хоть я и сторонница полного равенства полов, меня не оскорбляет, как некоторых, когда восхищаются не только моим умом.

— Да что в этом может быть оскорбительного? — Некоторые ее слова до сих пор озадачивали Яна. — Впрочем, не надо. Сейчас ничего не говорите. Лучше открою-ка я бар и налью вам чего-нибудь крепенького, и себе тоже, и велю принести сандвичей с мясом. — Его укололо чувство вины, но Ян решил не обращать на него внимания. — Вэнисон, их отлично готовят в этом поезде. И, конечно, копченой семги. И к ней — точно, вот он, — «Глен Моранжи», самый лучший сорт солодового виски. Вы его знаете?

— Даже не слышала никогда.

— Счастливая девушка! Путешествовать в тепле и роскоши по морозной, суровой Шотландии, да еще впервые в жизни потягивать солодовое!.. Я вам составлю компанию.

Не наслаждаться путешествием было попросту невозможно, несмотря на все опасности, которые оно в себе таило. Опасности позади, впереди… Но сейчас, пока они ехали в поезде, мир словно отошел от них куда-то вдаль. За окном ярко сиял под солнцем белый пейзаж: горы, леса, редкие прогалины замерзших озер. Из труб фермерских коттеджей не поднималось ни единого дымка — даже самые удаленные из них обогревались электричеством, — но в остальном картина была неизменной уже тысячи лет. На огороженных полях бродили овцы, вприпрыжку уносилось стадо оленей, испуганных электропоездом…

— Не представляла себе, что это может быть так красиво, — сказала Сара. — Я никогда не забиралась так далеко на север. Но эта прекрасная земля кажется совершенно безжизненной и бесплодной.

— Совсем наоборот. Приезжайте летом — увидите, сколько здесь жизни.

— Наверно. А можно мне еще немного этого чудесного виски? У меня от него голова кружится!..

— Пусть покружится. В Интернессе вы сразу отрезвеете.

— Не сомневаюсь. А вы пойдете прямо в гостиницу и будете ждать дальнейших инструкций. Что будем делать с лыжами и со всем прочим?

— Кое-что я возьму с собой, а остальное оставим в камере хранения.

— Наверно, вы правы. — Сара отпила глоточек виски и сморщила нос. — До чего же крепко! Я до сих пор не уверена, что оно мне нравится. Интернесс расположен в зоне Безопасности, вы знаете? Все данные из гостиниц автоматически передаются в полицейские файлы.

— Я не знал. Но я довольно часто останавливался в «Кингсмиллс», так что в этом не будет ничего необычного.

— Верно. Вы у нас просто замечательное прикрытие, лучше не придумаешь. Но мне не хочется фигурировать в книге регистрации приезжих. А на обратный поезд вечером мне, наверно, не успеть. Придется ночевать в вашем номере — не возражаете?

— Я просто в восторге!

И в самом деле, когда она это сказала, Ян ощутил где-то внутри восхитительное, волнующее тепло. Вспомнилась ее грудь, мимолетно мелькнувшая перед ним в лондонском кафе. Он невольно улыбнулся — и увидел, что она улыбается тоже.

— Ты просто ужасный человек! Такой же, как все мужчины. — В ее голосе было больше юмора, чем гнева. — Вместо того чтобы думать об опасном деле, которое нам предстоит, твои набитые гормонами мозги заняты, наверно, только тем, как бы меня соблазнить?

— Ну, не только…

Они рассмеялись, Сара взяла его за руку.

— Чего вы, мужики, пожалуй, никогда не поймете — так это то, что женщины могут наслаждаться любовью и сексом точно так же, как и вы. Очень неприлично сознаться, что я все время думала о тебе, с той самой злополучной ночи на подлодке?

— Неприлично или нет — но замечательно.

— Ладно, — сказала она, снова посерьезнев. — Когда устроишься в гостинице, пойди погуляй, подыши свежим воздухом или зайди в кафе. Встретишь меня на улице и скажешь свой номер, не останавливаясь. А сразу после обеда возвращайся к себе. Я не хочу слишком долго болтаться по городу в темноте, так что приду сразу, как только узнаю, каковы планы на завтра. Договорились?

— Договорились.

Сара вышла из поезда первой и сразу затерялась в толпе. Ян подозвал носильщика и сдал в камеру хранения лыжи и остальную кладь. Дойти до гостиницы с почти пустым рюкзаком не составило никакого труда. В это время года на Нагорье рюкзаки попадаются чаще, чем чемоданы, поэтому Ян не возбудил ни малейшего любопытства в гостинице.

— Добро пожаловать, инженер Кулозик, всегда рады вас видеть! Но у нас свободных номеров мало, и ваш обычный мы вам предоставить не можем. Вас устроит четвертый этаж? Комнаты там прекрасные. Не возражаете?

— Конечно, не возражаю! — Ян взял ключ. — Вы не забросите мой мешок наверх? Хочу побродить, пока магазины открыты.

— С удовольствием.

Все шло, как было задумано. Сара кивнула, услышав номер, и прошла мимо, не останавливаясь. Он пообедал рано в гриль-баре и к семи был у себя в номере. Нашел в книжном шкафу роман Джона Бьюкена — как раз такое здесь и читать — и поудобнее устроился с книгой и со стаканом разбавленного виски. Но почти бессонная прошедшая ночь сказалась: он и не заметил, как его сморило.

Проснулся Ян от света, включенного у входной двери. В номер быстро проскользнула Сара.

— Все устроено. Завтра ты сядешь на местный поезд до станции Форсинар. — Она посмотрела на листок бумаги. — Это в Агентулском лесу. Знаешь?

— Слышал. Все карты у меня есть.

— Отлично. Выйдешь из поезда с другими лыжниками и увидишь местного человека, очень высокого, с черной повязкой на глазу. Это твой связной. Пойдешь за ним, а дальше он знает.

— А ты что будешь делать?

— А я вернусь назад. Поезд в семь утра. Здесь я больше не нужна.

— Да ты что!

Она улыбнулась, тепло, как никогда прежде.

— Выключи свет и раздвинь шторы. Сегодня полнолуние, красотища невообразимая.

Он послушался. В бледном свете луны белый ландшафт казался еще белее. Тени, темнота, снег… Ян обернулся, услышав шорох, и увидел Сару — лунный свет заливал ее всю. Упругие круглые груди, которые он видел тогда лишь мельком, тугой живот, пышные бедра, длинные ноги… Сара протянула руки, и он привлек ее к себе.

Глава 12

— Так мы с тобой не выспимся. — Он легонько провел пальцем по контуру прекрасной груди, любуясь ее телом в лунном свете, струившемся из окна.

— Мне много и не нужно. А ты еще успеешь поспать, когда я уйду, у тебя поезд только в полдень. Я тебя поблагодарила за то, что ты помогаешь нам спасти Ури?

— К чему слова, когда есть другие способы… А кто такой Ури и почему он так важен?

— Сам по себе он не так уж важен. Важно, что произойдет, если Безопасность узнает, кого они взяли. У него легенда — итальянский моряк. Легенда хорошая, но рано или поздно они узнают, что это фальшивка. Тогда допросы пойдут всерьез, и уже ничем нельзя будет помочь. Они обязательно дознаются, что он израильтянин.

— И что тогда?

— Тогда катастрофа. Внешняя политика нашей страны требует строгого невмешательства. Никаких контактов, кроме официальных каналов. Но некоторые из нас, во внешней разведке, смотрят на это по-другому. По долгу службы мы обязаны знать, что творится вокруг, чтобы защищать свой народ. И когда мы увидели, на что похожа ваша жизнь, — трудно стало хранить нейтралитет. Нам было приказано не вмешиваться, да мы и сами понимаем, что любое вмешательство — это угроза нашей родине. Но все-таки вмешались. Просто невозможно стоять рядом и ничего не делать.

— Я стоял рядом и ничего не делал всю жизнь.

— Но ты же не знал. — Сара приложила палец к его губам и прильнула к нему всем телом. — А теперь ты кое-что делаешь…

— О да, теперь конечно! — прошептал он, обнимая ее. И заглушил поцелуем ее смех.

Когда Сара одевалась, собираясь уходить, Ян лежал и молча смотрел на нее. Ему казалось, что теперь он уже не сможет заснуть — однако заснул. А когда проснулся — сиял яркий день, и свирепо хотелось есть. Завтрак не посрамил шотландской кухни, копченая рыба была превосходна; Ян чувствовал себя в прекрасной форме и, одеваясь, насвистывал. С момента приезда в Шотландию его жизнь больше похожа на отпуск, чем на отчаянную попытку спасти чью-то жизнь. А может быть, и целую страну. Но пока были только слова, действительность еще не обрушилась на него…

Поездка в дребезжащем и лязгающем поезде ничуть не изменила его настроения. Среди пассажиров было несколько местных жителей, но явное большинство составляли отдыхающие лыжники, заполнившие вагоны многоцветием одежды и весельем. Из рук в руки передавали бутылки. Люди входили и выходили на каждой станции, и вряд ли кто-нибудь обращал внимание на Яна в этой дорожной суете.

Ближе к вечеру небо потемнело, посыпался мелкий снег.

Это слегка подпортило Яну настроение, а когда он забрал в Форсинаре из багажного вагона свои мешки и лыжи — жгучий ветер выдул из него последние остатки веселья. Вот-вот начнется их отчаянное предприятие.

Связного он заметил сразу: темное пятно среди пестрых, ярких спортивных костюмов и курток. Ян бросил поклажу на снег и опустился на колено, якобы застегивая крепление. Поднявшись, пошел мимо станции, следуя за могучей фигурой связного. Сначала вдоль дороги, потом в лес, по протоптанной среди деревьев тропе, и вышел на поляну, которую не было видно со стороны дороги. Связной его ждал.

— Как мне тебя называть? — спросил он, когда Ян подошел ближе.

— Билл.

— Ага. А я Брэкли, и это не подпольная кличка, и мне плевать, если кто об этом знает. Я свой срок оттянул и глаз там оставил, чтоб никто не сомневался. — Он ткнул пальцем в черную повязку. Ян рассмотрел сморщенный шрам, пересекавший щеку и лоб и уходивший под вязаную шерстяную шапку, натянутую почти до бровей. — Они уже много лет хотят прикончить старого Брэкли, но не получается пока. Мерзнешь?

— Не очень.

— Это хорошо. А если бы и мерз — все равно. Пока не стемнеет, машина не придет. Ты про трудовые лагеря что-нибудь знаешь?

— Мало. Почти ничего. Знаю только, что они существуют.

Услышав этот ответ, Брэкли хмыкнул и кивнул головой.

Потом вытащил из кармана плитку прессованного табака и откусил.

— Как раз этого им и надо. — Жуя табак, он говорил не очень внятно. — Если ты не такой, как все, — тебя, значит, сюда. Может, и на десять лет, лес валить. Для здоровья полезно, если только караульщикам поперек не встанешь. А то вот, — он снова ткнул пальцем в повязку, — или еще похуже. Можешь и вовсе жизни лишиться, им плевать. А когда срок оттянешь — оказывается, что тебе еще такой же срок надо отработать здесь же, на поселении, чтобы дымком не баловался, значит. А работы-то и нету, кроме как овец пасти. Вы там — ты уж меня прости, ваша честь, — небось любите кусочек мясца зажевать, верно? А здеся у несчастных пидарасов все задницы напрочь отморожены, чтобы вам того мясца досталось. Так что десятка в зоне да после еще столько же при овцах — большинство и не возвращается обратно на юг. А тем и хорошо, у них, вишь, рыла не замараны — могут, значит, и на юге оставаться. Хорошую систему придумали, отлично работает.

Он сплюнул — на снегу расплылось большущее коричневое пятно.

— А бежать нельзя? — спросил Ян.

Становилось холодно, и он начал притопывать, чтобы хоть как-то согреться.

— Из зоны-то выбраться можно. Там пара ниток колючки, всего и делов. А дальше-то что? Вокруг ни души, на дорогах патрули, в поездах тоже. Выбраться на волю не штука, а вот остаться на воле… Вот тут и входит в дело старый Брэкли, с ребятами своими. Мы уже свое отсидели, теперь на свободе, но с Нагорья, значит, нам дороги нету. Они думают, пока мы здеся — так от нас никаких хлопот. Но если кто через забор пролазит — то сразу к нам, так что хлопот от нас порядком. Потом мы беглых отсюдова переправляем на юг. Как по подземке. Передаем их вашим. Нынче вам какой-то особенный понадобился, из камеры аж самой Безопасности. Не просто это будет.

— Я подробностей не знаю.

— Я знаю. В первый раз нам пушки дали, прежде не случалось. После такого дела тут все надолго заглохнет. Как только достанем того мужика, разбежимся по своим фермам и заляжем надолго. Чуть башку высунешь — сразу снесут. Небось важная птица.

— Важная.

— Вот и я так слыхал. Давай-ка карту глянем, пока совсем не стемнело. Мы теперь вот здеся. — Он ткнул большим пальцем, на пальце шрам. — Как стемнеет, поедем примерно вот сюда. На карте не видать, но тут у них охранная полоса. Дальше пешком, чтоб не разобрать в темноте, лось или олень. Да они и не смотрят. Им важно, чтоб оттудова никто, а туда — пожалте. До сих пор еще не находилось дураков, чтоб в зону прорываться. Мы на снегоступах пойдем. А ты на своих модных лыжах?

— Да, мне на них удобнее.

— Ну как знаешь. Кореша вашего вытащим на нартах, так быстрее будет. Потом обратно на вездеход, назад на дорогу, вездеход в озеро, а сами по домам. И шито-крыто.

— Вы ничего не забыли?

— Никогда! — Он так дружески хлопнул Яна по спине, что тот едва устоял на ногах. — Здеся, где лыжники дорогу переходят, как раз много следов. Даже если нового снега не будет, они все равно не смогут твой след взять, следов тут навалом и во все стороны. Так что ты с другом вали на запад. У вас будет, по крайней мере, восемь часов темноты, а то и все десять, пока вас начнут искать. На это время вы их обгоните. А может, они за вами и не пойдут. Не догадаются. Будут думать, что он где-то тут схоронился, или двинулся на юг, или, наоборот, на север, по железке или по шоссе. Этот маршрут новый. Умный маршрут, по правде сказать, так что должны вы уйти. Хотя как доберетесь до озера Нэйвер-Лox, вот там патрули будут.

— Ладно, мы поостережемся.

— Молодец, не дрейфишь, — похвалил Брэкли. Потом глянул на темнеющее небо, подхватил второй рюкзак и лыжи. — Пошли. Пора двигать.

Вечерние сумерки сгустились в ночной мрак. Стоя среди сосен возле дороги, Ян промерз насквозь. Невидимые снежинки таяли на лице; и он едва смог сдвинуться с места, когда Брэкли потянул его навстречу фарам, медленно приближающимся по дороге. Темная машина остановилась, дверь распахнулась, и чьи-то руки втащили их внутрь.

— Ребята, это Билл, — сказал Брэкли. Раздалось приветственное бурчание, людей видно не было. Брэкли больно ткнул Яна под ребра локтем. — А это вездеход. У лесников угнали. Слишком часто нельзя: они звереют и переворачивают всю округу. Они еще не так озвереют, когда найдут его в озере по весне. Но на этот раз надо было, для скорости.

В машине работал отопитель, так что Ян слегка оттаял. Брэкли вытащил и включил фонарик. Ян разулся, растер омертвевшие ступни и натянул шерстяные носки и лыжные ботинки. Не успел он их зашнуровать, как машина остановилась.

Похоже, здесь каждый знал, что делать: никаких распоряжений Ян не слышал. Люди быстро попрыгали в сугроб, проваливаясь по пояс, и стали подвязывать к ногам круглые медвежьи лапы снегоступов. Первые двое сразу же ушли, таща за собой нарты из арсенала горных спасателей с какой-то казенной белой надписью. Наверняка тоже краденые. Ян надел лыжи и быстро пошел за своими спутниками, удивляясь, как они находят дорогу в заснеженной тьме.

— Держи, — сказал Брэкли, остановившись так резко, что Ян едва не налетел на него. — Дальше ты не пойдешь. Возьми и жди здесь. — Он сунул в руки Яну портативную микроволновую рацию. — Если кто-нибудь пройдет мимо и увидит, что проволока порезана, — ты на глаза не лезь. Спрячься в соснах. Нажмешь вот эту кнопку и предупредишь нас — будем другой дорогой выходить. А теперь забирайся подальше в лес, мы тебя по радио найдем.

Раздалось несколько металлических щелчков — резали колючую проволоку, — и Ян остался один.

Совсем один. Снегопад прекратился, но луна была закрыта облаками, и ночь оставалась темной. Столбы колючего заграждения терялись во мраке справа и слева, вдоль ограждения тянулась расчищенная полоса. Ян укрылся под ветвями деревьев и стал шагать взад-вперед, чтобы не замерзнуть, время от времени поглядывая на светящийся циферблат.

Интересно, далеко ли им идти и сколько времени может занять этот поход? Прошло полчаса…

Бесконечно медленно тянулся бесконечно долгий час. Нервы Яна были натянуты так, что казалось, вот-вот порвутся. Внезапно он подпрыгнул от страха и едва не упал: какие-то темные тени двинулись между деревьями в его сторону. Оказалось, олени. Учуяв запах человека, они испугались еще больше, чем он. Прошло почти девяносто минут — снова показались какие-то тени. Ян едва не включил рацию, но тут разглядел, что они тянут за собой нарты.

— Отлично все получилось, — прохрипел Брэкли, тяжело дыша. Им пришлось всю дорогу бежать. — Без пушек обошлось, ножами. Порешили с полдюжины этих ублюдков. Кореш твой здесь, в порядке, хоть его и побуцкали маленько. Давай, бери веревку и тащи, а то мои ребята уже умучились.

Ян схватил веревку, перекинул через плечо, привязал конец к поясу и потянул. Нарты легко скользили, и Ян пошел вперед широким шагом, быстро догнав и перегнав остальных, на снегоступах. Скоро он поравнялся с Брэкли, шедшим впереди всех, и притормозил. Через несколько минут они уже были у вездехода и загрузили нарты через заднюю дверь. Приглушенно рявкнул двигатель, и, едва последние из команды забрались в машину, вездеход рванулся с места.

— У нас, по крайней мере, полчаса, а то и час, — сказал Брэкли, отняв флягу с водой от губ и передавая ее остальным. — Всю охрану возле изолятора перебили. Ну и потеха будет, когда их найдут!

— У них сейчас другие заботы, есть чем заняться, — сказал кто-то.

Раздался одобрительный ропот.

— Мы там несколько складов подпалили, — объяснил Брэкли. — Чтобы маленько отвлечь тех ублюдков.

— Не соблаговолит ли кто-нибудь меня развязать? — спросил человек на носилках.

Вспыхнул свет. Ян развязал лямки, державшие Ури, и стал разглядывать своего подопечного. Тот выглядел молодо, — пожалуй, ему и тридцати нет, — черноволосый, глаза глубоко ввалились.

— Что будет следующим номером нашей программы? — спросил он.

— Вы пойдете со мной, — ответил Ян. — На лыжах ходить умеете?

— На снегу не пробовал. На водных лыжах катался.

— Это прекрасно. Мы с гор спускаться не будем, пойдем по равнине. У меня здесь одежда для вас.

— Звучит заманчиво. — Ури сел, его била дрожь. Одет он был только в тонкую серую арестантскую робу. — Я бы сел на скамью, если кто-нибудь руку подаст.

— Почему? — Яна вдруг ударила волна холодного страха.

— Эти сволочи… — Ури упал на скамью. — Решили, что я говорю недостаточно быстро даже с помощью итальянского переводчика. Ну и приняли кой-какие меры, чтобы меня поторопить.

Он поднял со смятого одеяла ногу, черную от засохшей крови. Ян наклонился поближе и увидел, что все ногти на пальцах сорваны напрочь. Как можно ходить с такими ногами, не говоря уж о лыжах?!

— Я не знаю, будет ли вам легче, — сказал Брэкли, — но те, кто это сделал, уже трупы.

— Ну, ноги все равно болят, но на душе гораздо легче. Спасибо.

— Мы и о ногах позаботимся, — сказал Брэкли. — Тут у меня для такого случая… — Он вытащил из-за пазухи плоскую металлическую коробку и открыл. Вынул оттуда одноразовый шприц и сорвал предохранительный колпачок. — Люди, которые мне это дали, сказали, что один укол снимает боль на шесть часов. Никаких, значит, побочных эффектов, а упаковка очень сподручная. — Он прижал шприц к бедру Ури, игла проткнула тонкую ткань, и капсула с лекарством медлённо опустела под давлением сжатого газа. — Тут еще девять таких осталось.

Он передал коробку Ури.

— Спасибо тому, кто об этом подумал. Пальцы уже занемели, не болят больше.

Вездеход трясло, и Яну пришлось помогать Ури одеваться. Потом тряска кончилась: машина выбралась на дорогу и поехала быстрее. Но через несколько минут снова свернула в лес.

— Впереди контрольный пост, — объяснил Брэкли. — Надо объехать.

— Я понятия не имел, какой у вас размер ноги, — сказал Ян. — Поэтому купил три пары ботинок, разные.

— Дайте примерить. Мне ведь надо еще забинтовать ноги. Наверно, вот эти будут в самый раз.

— В пятке нормально? Не болтается?

— Отлично. — Одевшись и согревшись, Ури оглядел людей вокруг, едва различимых при свете фонарика. — Не знаю, как мне благодарить вас, друзья…

— А ты и не благодари, — перебил его Брэкли. — Это нам в охотку. — Машина замедлила ход и остановилась. Двое молча выпрыгнули, и вездеход двинулся дальше. — Вот что, ребята. Вы останетесь вдвоем. Я уже сам поеду и об этой машине, значит, позабочусь. Билл, я выкину вас в том месте, что тебе на карте показывал. А дальше вы уж сами соображайте.

— Постараемся, — ответил Ян.

Он перепаковал рюкзаки, засунув в свой три четверти общей поклажи, и начал надевать легкий на плечи Ури.

— Я могу нести больше, — запротестовал тот.

— Пешком — может быть. Но если вы хоть себя самого на лыжах понесете, то я буду счастлив. А для меня тяжести — дело привычное.

Когда вездеход остановился в последний раз, в нем оставались только Ян и Ури. Брэкли вышел из кабины, открыл заднюю дверь, и они вылезли на обледеневшую дорогу.

— Вон лыжня, — показал Брэкли. — Мотайте побыстрому с дороги и не останавливайтесь, пока не зайдете в лес. Счастливо.

Он исчез, прежде чем Ян успел сказать хоть слово. Вездеход с ревом рванулся с места, обдав их дождем ледяной крошки, и они остались одни. К лесу вела засыпанная снегом лыжня. Ян опустился на колено и застегнул крепления на лыжах Ури, потом на своих.

— Смотри. Петлю лыжной палки надеваешь на руку вот так. Палка висит на руке. Теперь опускаешь руку и хватаешь палку вместе с петлей. Так ты ее никогда не потеряешь. Теперь смотри движение, скользящее, вот так. Пошло скольжение правой ногой — отталкиваешься левой рукой. Переносишь вес на другую ногу, скользишь на левой, отталкиваешься правой. Вот так. Пошел.

— Это… не так просто…

— Сумеешь, надо только в ритм войти. Смотри на меня. Толчок… толчок… хорошо… Так и иди, а я за тобой.

Ури с трудом двинулся вперед. Вскоре у него начало получаться. Тут лыжня свернула, и путешественники очутились перед пушистой снежной стеной дремучего леса. Теперь первым пошел Ян, чтобы прокладывать след по нетронутым сугробам. Над черными силуэтами деревьев небо стало светлеть. Когда они вышли на опушку, Ян остановился и взглянул на луну, скользящую поверх несущихся облаков. Впереди виднелась мрачная громада горы.

— Это Бэн-Грайэм-Бэг, — сказал Ян. — Мы ее обойдем…

— Слава богу! Я думал, ты меня потащишь через нее.

Ури тяжело дышал и обливался потом.

— Это ни к чему. А с той стороны пойдут замерзшие ручьи и озера, так что идти станет легче, быстрее пойдем.

— А сколько всего надо пройти?

— Километров восемьдесят, если напрямую, но у нас по прямой не получится.

— Вряд ли я одолею это расстояние. — Ури мрачно смотрел на морозную пустыню, лежавшую перед ними. — Ты знаешь обо мне? Я имею в виду — тебе сказали?..

— Сара все мне рассказала, Ури.

— Хорошо. У меня есть пистолет. Если я сам не сумею, ты меня застрелишь и пойдешь дальше. Понял?

Ян нерешительно помолчал — и медленно кивнул.

Глава 13

Они шли и шли. Останавливались гораздо чаще, чем хотелось Яну: Ури не выдерживал темпа. Но он оказался прилежным учеником и уже двигался быстрее с меньшими усилиями. До рассвета оставалось часа четыре, не больше. При очередной остановке, уже за отрогом горы, Ян проверил направление гирокомпасом и попытался разглядеть какой-нибудь ориентир на местности впереди.

— Похоже… мне нужен еще укол, — выдохнул Ури.

— Давай заодно отдохнем минут десять. Поедим и попьем.

— Черт возьми… хорошая идея.

Ян вытащил из рюкзака две палочки сушеных фруктов, и они сжевали их, запив водой из фляжки.

— Это получше, чем лагерная кормежка, — заметил Ури, проглотив свою порцию. — Я там пробыл три дня. Есть давали немного, а пить и того меньше. Да, далеко отсюда до эрец Исраэль. Я и не знал, что в мире может быть так много снега. А что будет, когда мы закончим нашу прогулку?

— Мы идем в «Отель Альтнасалгах». Это охотничий домик на краю леса. Я думаю, что там тебя подберут. Либо мне придется куда-то тебя отвезти. Моя машина должна быть там. Но в любом случае ты останешься в лесу, спрячешься и станешь ждать, пока я схожу на разведку.

— Скорей бы добраться до этого твоего отеля. Давай-ка пойдем, а то еще немного — и я с места не сдвинусь.

Ян и сам устал задолго до рассвета — и не хотел думать о том, как чувствует себя Ури. Но останавливаться нельзя, надо было уйти от лагеря как можно дальше. Ночью несколько раз начинался снегопад. Правда, снегу нападало немного, но Ян надеялся, что он скроет их следы, если Безопасность станет искать лыжный след. Ян рассчитывал, что не станет, во всяком случае пока. Но с восходом солнца идти будет опасно; значит, надо успеть спрятаться.

— Пора остановиться! — крикнул Ян через плечо. — Мы заляжем вон там, под деревьями.

— Это самые прекрасные слова, которые я в жизни слышал.

Ян вытоптал углубления в снегу и развернул спальные мешки.

— Залезай, — скомандовал он. — Только сначала сними ботинки, я о них позабочусь. И приготовлю чего-нибудь горячего.

Яну пришлось помочь Ури разуться: носки и бинты были пропитаны кровью.

— Хорошо, что я ничего не чувствую, — сказал Ури, ныряя в спальный мешок.

Ян закидал его снегом так, что его стало совсем не видно.

— Эти мешки сшиты из инсулькота, ткань разработана для космических скафандров. Внутри слой газа — изоляция почти такая же, как вакуум. Так что верх не закрывай, а то сваришься в собственном соку.

— Я только об этом и мечтаю.

Светало, и Ян заторопился с едой. Аккумуляторный нагреватель быстро натопил из снега котелок воды, Ян бросил туда пакет обезвоженной тушенки. Пока спутники поглощали первый котелок, нагрелся второй. Потом Ян вычистил посуду, наполнил талой водой фляжки доверху и снова все запаковал. Было уже совсем светло. Где-то за горизонтом прогудел самолет. Наверно, начались поиски. Он заполз в свой мешок и нагреб на себя снега. Из мешка Ури донесся протяжный храп. Хорошая идея. Ян поставил будильник на своих часах и прикрыл лицо клапаном спальника. Он боялся, что не сможет заснуть, думая о начавшихся поисках, но сон его одолел. Он проснулся, когда в самое ухо пронзительно заверещал будильник.

За вторую ночь они прошли меньше, чем за первую, хотя дорога была лучше. Ури терял много крови, слишком много; несмотря на инъекции, идти ему становилось все труднее и труднее. Примерно за час до рассвета они пересекли замерзшее озеро и подошли к расщелине под скальным выступом. Ян решил остановиться здесь. Место идеальное, не стоило мучить Ури ради нескольких лишних километров.

— У меня не слишком хорошо получается, верно?

Ури потягивал чай из дымящейся кружки.

— Ты становишься отличным лыжником, скоро призы брать будешь.

— Ты знаешь, что я имею в виду. По-моему, мне не дойти.

— Выспишься хорошенько, полегче станет.

… Уже после полудня Яна вырвал из глубокого сна голос Ури:

— Слышишь? Звук какой-то. Что это такое?

Ян высунул голову из мешка и прислушался. Далеко за озером ныл мотор.

— Снегоход, вроде мотоцикла. Звучит так, будто он движется сюда, вдоль озера. Опусти голову, нас не заметят. Лыжню замело, так что по следу нас не найдут.

— Это полиция?

— Скорей всего. Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь, кроме властей, гонял здесь технику зимой. Лежи себе, и все будет в порядке.

— Нет. Когда он подъедет, ты помаши ему. Чтобы заметил.

— Что? Не можешь же ты…

— Могу. Я из этих лесов не выберусь. На ногах не выберусь, и ты это знаешь не хуже меня. А если будет какой-то транспорт — другое дело. Пусть подъедет поближе, и дай ему знак.

— Но это же безумие!

— Конечно. Вся наша затея безумие. Вот он.

Шум мотора стал громче, и из-за мыса, уходившего в озеро, показался ярко-красный снегоход. За гусеничной лентой клубилось пенное облако снега, водитель в защитных очках смотрел прямо перед собой. Он двигался параллельно берегу и должен был проехать в каких-нибудь десяти метрах от их убежища, но они прятались в снегу под скалой, так что заметить их случайно он не мог.

— Давай! — скомандовал Ури.

Ян вскочил, крича и размахивая руками. Увидев его, водитель тотчас сбросил скорость и направил машину прямиком к кричавшему. Он отстегнул микрофон и поднес к губам — и в этот момент его сразил выстрел Ури. Выстрел из ракетного пистолета. Бесшумная пуля попала в грудь и прошила ее насквозь. Он рухнул на спину, раскинув руки. Снегоход упал на бок и заскользил юзом, молотя гусеницей, пока выключатель на рукоятке не вырубил ток.

Ури оказался проворнее Яна. Он выскочил из мешка и, оставляя красные следы на снегу, бросился к лежащему. Но тому уже нельзя было помочь.

— Наповал, — сказал Ури, стаскивая с офицера форменную куртку. — Ты только глянь, какую дырищу эта штуковина проткнула.

Не теряя времени, он натянул на себя одежду убитого, предварительно стерев с нее кровь. Ян медленно подошел к снегоходу и поднял его.

— Рация выключена. Он не успел подать сигнал.

— Это самая лучшая новость, какую я слышал со времени своего бар мицвах. Эту штуку трудно заставить двигаться?

Ян покачал головой:

— Нет. Батарея почти полностью заряжена, это по меньшей мере двести километров. Правая рукоятка — включатель и дроссель. Ездить на нем — одно удовольствие. Передняя рулевая лыжа всегда идет прямо, если наклонишься вбок — в ту сторону и повернет. На мотоцикле когда-нибудь ездил?

— Очень много.

— Тогда никаких проблем. Кроме одной — куда ты поедешь?

— Я об этом думал. — Ури, одетый в форму и сапоги, подошел к рюкзакам и достал подробную карту. — Где мы сейчас находимся?

— Вот здесь, — показал Ян. — Возле этого залива на озере Лох-Шин.

— Вот городок Дурнесс на северном побережье. Есть в Шотландии еще какое-нибудь место с таким же названием?

— Насколько я знаю, нет.

— Вот и прекрасно. Мне пришлось вызубрить список городов, где есть надежные связи на крайний случай. Там тоже есть. Я до него доберусь?

— Если не влипнешь, то доберешься. Езжай вон туда, по речкам. Держись подальше от дорог с севера на юг. Бери компас и держи направление. И не сворачивай, пока не выскочишь на побережье. Там запутай след и спрячься где-нибудь до темноты. Потом переоденешься в спортивную куртку — и постарайся скинуть машину в океан вместе с формой. Ну а там уж — как знаешь.

— Ясно. А как ты?

— А я пойду дальше. Отличный лыжный переход, я это дело люблю. За меня не бойся.

— Бояться у меня и в мыслях не было. А что с этим другом делать?

Ян посмотрел на окровавленное розовое тело, непристойно распятое на снегу.

— Я о нем позабочусь. Спрячу его в лесу. Сначала лисы найдут, потом вороны — к весне останутся голые кости. Это, конечно, не слишком изысканно…

— У него и работа была не слишком изысканная. Я буду тебе очень признателен, если ты это сделаешь. Тогда я могу трогаться. — Он протянул руку в краге, Ян пожал ее. — Слушай. Ведь я на свободе только благодаря тебе и твоим людям. Мы победим, вот увидишь.

— Я тоже надеюсь. Шалом.

— Спасибо. Но «шалом» после. Сначала надо избавиться от этих ублюдков.

Ури повернул рукоятку и поехал, быстрее и быстрее. Махнул рукой через плечо — и скрылся за изгибом берега. Только еще звучал какое-то время постепенно замирающий шум мотора.

— Счастливо! — тихо сказал Ян ему вслед.

И повернулся к стоянке.

Прежде всего труп. Ян поволок его за ноги, руки мертвеца тащились позади головы, на снегу оставался кровавый след. Стервятники появятся тотчас, как он отсюда уйдет. Он забросал кровь снегом и пошел собирать вещи. Второй спальный мешок и все лишнее снаряжение пошло в один рюкзак, а то, что нужно было ему, — в другой. Надо убираться отсюда поскорее. Если место происшествия обнаружат, то болтаться поблизости еще и чертовски опасно. А если он в темпе пойдет через лес, то успеет дотемна уйти достаточно далеко.

Надев свой рюкзак, он подхватил второй и лишние лыжи — и быстро пошел прочь. Приятно было двигаться ходко и уверенно, оставляя позади километр за километром. Похоронив рюкзак и лыжи в глухой чащобе, он заторопился дальше. Один раз он услышал где-то вдали звук приближающегося снегохода и затаился, ожидая, пока тот пронесется мимо. Перед закатом в небе прошумел самолет, но Ян его не видел сквозь кроны деревьев, как и он не видел Яна. И еще два часа после этого Ян шел не останавливаясь и только потом остановился на ночлег.

Всю ночь сильно пуржило; Ян не раз просыпался и стряхивал с себя наметенный сугроб. Утром свежевыпавший снег позолотило солнце, и, кипятя воду для чая, Ян обнаружил, что насвистывает. Все кончилось, кончилось совершенно и больше не грозит. Он надеялся, что и Ури тоже ничего не грозит. Или он уже мертв. Ян был уверен, что второй раз израильтянина живым не возьмут.

Когда он перешел Бэнмор-Лох, уже вечерело. Услышав шум машины, проехавшей по 837-й магистрали, Ян остановился и спрятался за деревом. До гостиницы уже рукой подать. Но что делать? Совсем не трудно еще одну ночь провести в снегу и утром пойти дальше. Благоразумно ли это? Чем раньше он придет — тем меньше подозрений, что он успел побывать возле Слэтхиллского лагеря. Так что лучше всего прийти как можно раньше. И настоящий обед — кусок мяса с бутылкой вина, у камина — тоже вещь неплохая, ради этого стоит поторопиться…

Ян рванулся вперед, взбежал на склон перед большой гостиницей и лихо съехал прямо к парадному входу. Отстегнул лыжи, воткнул их в сугроб перед дверями, отряхнул снег с ботинок, толкнул одну дверь, вторую — и очутился в холле. После нескольких дней, проведенных в лесу, Яну там показалось жарко и тесно.

Когда он шагал через холл к столу регистрации, из кабинета управляющего вышел какой-то мужчина и повернулся в его сторону.

— Ну как, Ян? — спросил Тергуд-Смит. — Хорошо покатался?

Глава 14

Изумленный появлением зятя, Ян остановился, вытаращив глаза:

— Смитти! Какими судьбами?

Только потом он сообразил, что его естественная реакция была самой правильной: Тергуд-Смит пристально следил за выражением его лица.

— Причин несколько, — сказал сотрудник Безопасности. — А ты отлично выглядишь. Глаза блестят, румянец… Как насчет того, чтобы выпить? А то у тебя в организме совсем токсинов не осталось.

— Отличная идея. Только давай не в баре. Здесь, внизу, воздух липкий, как патока. Выпить мы можем и у меня в номере. Я приоткрою окно, а ты посидишь на радиаторе.

— Хорошо. Я избавил тебя от лишнего беспокойства: твой ключ уже у меня. Пошли наверх.

В лифте кроме них оказалось еще несколько человек, поэтому разговаривать приятели не стали. Ян смотрел прямо перед собой и изо всех сил старался собраться с мыслями. Что подозревает Тергуд-Смит? Он здесь не случайно. Да он этого и не скрывает — ведь у него в кармане ключ от номера Яна. Обыск ничего бы не дал: у него в багаже нет ничего криминального. Ну что ж, наилучший способ защиты — нападение.

Ян знал, что перед зятем бессмысленно разыгрывать простачка. Едва за ними закрылась дверь, он заговорил:

— В чем дело, Смитти? Только сделай одолжение — не прикидывайся. С моим ключом в кармане. Почему Безопасность интересуется мной?

Тергуд-Смит стоял у окна, устремив на белый пейзаж невидящий взор.

— Будь добр, налей мне виски. Неразбавленного, большой. Проблема, дорогой мой Ян, состоит в том, что я не верю в совпадения. Доверие мое не безгранично. А ты слишком часто оказываешься замешанным в разных интересных событиях.

— Быть может, ты мне объяснишь, о чем речь?

— Ты и сам знаешь не хуже меня. Инцидент в Красном море, компьютерный «клопик» в вашей лаборатории…

— Это абсолютно ничего не значит. Если ты думаешь, что я по каким-то причинам пытался утопиться, — значит, тебя надо проверять, а не меня. Таким образом, остается лаборатория. Сколько в ней сотрудников, знаешь?

— Намек понял. Спасибо.

Тергуд-Смит глотнул виски. Ян приоткрыл окно и глубоко вдохнул морозный воздух.

— Сами по себе два эти инцидента ничего не значат. Я задумался о них только тогда, когда вдруг обнаружил тебя на Нагорье как раз теперь. Только что произошел еще один инцидент, очень серьезный, в одном из ближних лагерей. А это значит, что твое присутствие здесь может быть весьма подозрительным.

— Не вижу связи. — Голос Яна был холоден, лицо бесстрастно. — Я здесь бываю каждую зиму, по меньшей мере два-три раза.

— Знаю. Только поэтому я и разговариваю с тобой вот так. Но если бы я не был женат на твоей сестре, наша беседа происходила бы совершенно иначе. У меня в кармане был бы детектор, который сообщал бы мне данные о твоем пульсе, дыхании, мышечном тонусе, мозговых волнах… И я бы точно знал, лжешь ты или нет.

— С какой стати мне лгать? Если у тебя есть такой приборчик — вынимай и смотри, сам увидишь.

Ян разозлился по-настоящему: ему не нравилось, что разговор принимает такой оборот.

— Нет у меня никакого приборчика. Я уже взял было перед выходом из дому, но сунул обратно в сейф. Не потому, что люблю тебя, хоть я на самом деле тебя люблю. Это тут совершенно ни при чем. Если бы на твоем месте был кто-нибудь другой — я бы не беседовал, а допрашивал. Но если я стану допрашивать тебя, то Элизабет рано или поздно об этом узнает — тогда конец моей семейной жизни. Ее инстинкт защиты младшего братика выходит далеко за пределы здравого смысла, и мне совсем не хочется подвергать ее испытанию, заставляя выбирать между мной и тобой. У меня бывает тревожное предчувствие, что она может выбрать тебя.

— Смитти, бога ради, к чему ты все это говоришь?

— Позволь мне закончить. Прежде чем я расскажу тебе, что происходит, я хочу совершенно четко объяснить, что будет потом. Я приеду домой к Элизабет и скажу ей, что ты попал под надзор другого, не моего, отдела Безопасности. Это правда. Кроме того, я скажу ей, что не могу сделать ничего, чтобы это предотвратить. И это тоже правда. Что произойдет потом — зависит от того, как ты себя поведешь. До сих пор, вот до этого момента, ты еще чист. Понимаешь?

Ян медленно кивнул:

— Спасибо, Смитти. Ради меня ты рискуешь, верно? Ведь то, что ты рассказал мне о слежке, — для тебя опасно, насколько я понимаю.

— Правильно понимаешь. И я буду тебе очень признателен, если в порядке ответной любезности ты каким-то образом обнаружишь эту слежку и пожалуешься мне по телефону.

— Будет сделано. Как только вернусь домой. Но теперь, если ты мне расскажешь, в чем меня подозревают, что я такого сделал…

— Не сделал, а мог сделать. — В голосе Тергуд-Смита не осталось ни капли тепла, лицо стало жестким. Это был профессионал Безопасности, которого Ян никогда прежде не видел. — Из трудового лагеря бежал итальянский моряк. Событие само по себе малоинтересное. А важность придают ему два обстоятельства. Во-первых, он бежал не сам, а с чьей-то помощью извне, — и были убиты несколько охранников. А во-вторых, после этого побега мы получили сообщение от итальянских властей. Такого человека не существует.

— Не понимаю…

— Не существует в их документах. Значит, все его бумаги — липа, и сделанная очень профессионально. А это значит, что он гражданин какой-то другой страны. Иностранный агент.

— Может быть, он все-таки итальянец?

— Может быть. Но у меня есть основания в этом сомневаться.

— А если не итальянец, то кто?

— Я думал, быть может, ты мне расскажешь?

— Откуда мне знать?

— Оттуда, что ты мог помочь ему бежать, мог провести его через лес — и вот прямо сейчас мог бы прятать где-нибудь поблизости.

Это было так похоже на правду, что у Яна по спине поползли мерзкие мурашки.

— Мог бы, раз ты так говоришь… Но я ничего этого не делал. Сейчас достану карту и покажу, где я был. А ты мне скажешь, был ли я около вашего таинственного беглеца.

Тергуд-Смит отмел это предложение взмахом руки:

— Не надо никакой карты. Лжешь ты мне или правду говоришь — на карте доказательств нет.

— А с какой стати другой стране шпионить за нами? Я думал, что в мире мир…

— Мир — вообще категория несуществующая. Существуют лишь разные формы ведения войны.

— Довольно циничное утверждение.

— У меня довольно циничная профессия.

Ян снова наполнил стаканы и сел на подоконник. Тергуд-Смит отодвинулся как можно дальше от струи холодного воздуха.

— Мне как-то не нравится все, что ты говоришь, — сказал Ян. — Все эти убийства, заключенные, слежки… И часто такое происходит? Почему мы ничего об этом не знаем?

— Вы не знаете, драгоценный мой братец, потому что вам незачем это знать. Наш мир — крайне омерзительное место, и не стоит беспокоить людей грязными подробностями.

— То есть ты хочешь сказать, что важные события, происходящие в мире, держатся в тайне от народа?

— Да, дорогой, именно это я и хочу сказать. И если ты никогда об этом не подозревал — ты гораздо глупее, чем я думал. Люди вашего класса предпочитают не знать. Чтобы всю грязную работу делали за вас такие, как я. И за это вы смотрите на нас сверху вниз.

— Это неправда, Смитти…

— Разве? — В голосе его зазвучала режущая злость. — Как ты меня только что назвал? Смитти? Ты когда-нибудь звал Рикардо де Торреса — Рикки?

Ян собрался ответить, но не смог. Тергуд-Смит был прав. Он вышел из рода потомственных мелких чиновников, Рикардо — из титулованных дворян, имевших собственные земли. Несколько долгих секунд Яна сверлил холодный, ненавидящий взгляд; потом его зять отвернулся.

— Как ты меня нашел здесь? — спросил Ян, чтобы переменить тему.

— Не прикидывайся дурачком. Местонахождение каждой машины в памяти дорожных магистралей. Ты представляешь себе объем компьютерных файлов и программ?

— Никогда об этом не задумывался. Но представить могу.

— Нет, не можешь. Неизмеримо больше, чем ты думаешь, и все гораздо лучше организовано. И это не просто большая память. Если Безопасность захочет — а мы можем это сделать, — мы проследим твою жизнь по секундам, вся она записана.

— Но это же глупо, невозможно. Уж в этом-то я разбираюсь получше тебя. Сколько бы ни было у вас электроники, сколько бы ни было памяти — невозможно, чтобы вы постоянно следили за всем населением в стране. Вы бы утонули в информации.

— Разумеется. Но я и не говорил обо всей стране. Я упомянул лишь одного конкретного человека. Тебя. Девяносто девять процентов населения страны — серая масса, импотенты, кастраты. Просто имена в банке памяти, которые нас совершенно не интересуют. Пролы — одинаковые, как спички. Светские бабочки — те богаче и экзотичнее, но тоже неинтересны. По сути, нам почти нечего делать. Самые тяжкие преступления — растраты или мелкое воровство, ничего серьезного. Поэтому, когда нас просят обратить внимание на кого-нибудь, мы это делаем от души. Экран твой может стать двусторонним, и телефон тоже. Мы подберемся к твоему компьютеру, как бы ты ни был уверен, что это невозможно. Твой автомобиль, лаборатория, зеркало в туалете, лампа над кроватью — все будет служить нам…

— Ты преувеличиваешь!

— Возможно. Но не так сильно, как тебе хотелось бы. Если мы захотим — мы сможем узнать о тебе все. Не сомневайся! А теперь мы хотим о тебе знать. Я тебе вот что скажу. На ближайшие несколько лет — пока вина твоя или невиновность не будет установлена — вот этот наш разговор — самая последняя частная беседа, которую ты ведешь.

— Ты хочешь меня напугать?

— Надеюсь. Если ты в чем-нибудь замешан — вылезай оттуда. Тогда мы ничего об этом не узнаем, и я предпочел бы, чтобы так оно и было. Но как только ты замараешь руки — мы тебя возьмем. Без вариантов. Это так же верно, как солнце встает на востоке.

Тергуд-Смит прошел к двери и отворил ее. Обернулся, будто хотел что-то добавить, — но передумал. Отвернулся и вышел, и дверь тяжело захлопнулась за ним.

Ян закрыл окно. Ему стало холодно.

Глава 15

Единственное, что теперь оставалось делать, — вести себя естественно, во всех отношениях, и стараться делать вид, что ничего не произошло. Ян распаковал сумку, опасаясь, что туда ненароком, по ошибке, попало что-нибудь лишнее. Что Тергуд-Смит там уже порылся, он был уверен. Конечно же, ничего лишнего там не оказалось, но ему все равно никак не удавалось выдернуть занозу страха. Она так и торчала — и когда он пошел обедать, и когда болтал со старыми знакомыми в баре… Это чувство не оставляло его всю ночь, спал он плохо. А на другое утро расплатился и поехал на машине в Лондон.

Снова валил снег, и ему некогда было думать ни о чем, пока он осторожно вел машину по извилистым дорогам Нагорья. Перекусил в придорожном кафе — кусок пирога с мясом и кружка пива — и тотчас двинулся дальше, без остановок до самой автострады. Когда включился автопилот, он мог бы и расслабиться, — но не получалось. Стало еще беспокойнее.

В снежной круговерти за стеклом не было видно ни зги, но машину надежно вело электронное управление; и теперь, откинувшись на спинку, Ян оказался наедине с источником тревоги. Вот оно, доказательство, прямо перед ним. Кольцо крошечных дырочек в центре рулевого колеса. Ловит каждый вздох. В машине ему от них никуда не деться. А за ними анализатор, который улавливает миллионные доли алкоголя в воздухе и позволяет вести машину только в том случае, если ты достаточно трезв. Идея вполне разумная — аварии предотвращает, — но подозрительная и унизительная, если рассматривать ее в общем контексте тотальной слежки. И это содержание алкоголя, и другие данные о нем накапливаются в памяти бортового компьютера и могут быть переданы в компьютер дорожной сети — а оттуда и в банк памяти Безопасности. Как он дышал, что он пил, как быстро реагировал, где ехал, когда ехал, с кем ехал — все записано. А когда он приезжает домой, телекамеры Безопасности в гараже и в холле заботливо провожают его до дверей — и дальше. Когда он смотрит телевизор, невидимый полицейский может следить за ним сквозь экран. Телефон его прослушивается невидимыми «клопами», вмонтированными в проводку. Попробуй их найти и убрать — если получится, — и голоса в комнатах будут записываться лазерным лучом с оконных стекол. Данные, данные, данные… Они будут беспрерывно накапливаться в каком-то секретном файле — в котором уже записана вся его жизнь.

Никогда прежде он всерьез об этом не задумывался. А сейчас впервые понял, что существует как бы в двух ипостасях: человек из плоти и крови — и электронный двойник. Есть запись его рождения, есть записи всех болезней и медицинских обследований. Когда, где и у кого учился или лечил зубы, сколько зарабатывал и тратил, что покупал… Какие книги читал, какие делал подарки… Неужели все это есть в каком-то файле? С чувством, близким к отчаянию, он понял, что это вполне возможно. С точки зрения физики в новых молекулярных ячейках памяти можно уместить объем информации практически безграничный. Молекулы, сдвинутые в ту или другую сторону, регистрируют биты, биты образуют байты, байты — слова и числа… В количествах невероятных, невообразимых. Энциклопедия занимает объем булавочной головки, а вся жизнь человека может уместиться в крошечном камушке.

И сделать нельзя ничего. Он попытался, внес свой крошечный вклад в дело Сопротивления, как-то помог… Но теперь это уже в прошлом. Стоит поднять голову — оттяпают. Жизнь, конечно, не так уж плоха. Радуйся, что ты не прол, обреченный влачить жалкое существование изо дня в день…

Значит, остановиться? Неужели ничего нельзя изменить? Но в тот же момент, когда у него возникла эта бунтарская мысль, он заметил, что пульс участился, а мышцы рук напряглись, непроизвольно сжались кулаки. Физиологические изменения, которые можно пронаблюдать, измерить и взять на заметку.

Он — узник в невидимой камере. Попробуй из нее выйти — конец. Впервые в жизни он понял, что такое свобода и что означает ее отсутствие. Чего он лишен.

…Дорога была отупляюще монотонной. Погода стала чуть получше; когда Ян миновал Кэрлайл, пурга кончилась, только свинцовые тучи висели над головой. Он включил телевизор. По пятому каналу шла какая-то пьеса, но он не смотрел: слишком был занят круговертью собственных мыслей. Теперь, лишившись возможности принимать участие в Сопротивлении, он понял, насколько это стало для него важным. Это была работа ради чего-то такого, во что он поверил. Это был способ как-то искупить свою вину, которую он научился осознавать.

К дому он подъехал в настроении кошмарном. Сердито посмотрел на ни в чем не повинного лифтера и с грохотом захлопнул свою дверь. Потом запер ее на ключ, включил свет — контрольная лампа не загорелась.

Уже?! Пока его не было, в квартире кто-то побывал.

Он ни в чем не виноват. Ян старательно держался за эту мысль: не виноват. А они, быть может, вот прямо сейчас следят за ним. Ян медленно осмотрелся. Конечно же, никаких следов. Он проверил все окна, одно за другим, но все было закрыто и заперто. Потом прошел к сейфу в стене, набрал код, просмотрел бумаги и деньги. Все оказалось на месте. Если здесь были сотрудники Безопасности — а это могли быть только они, — то, конечно же, без особого труда обнаружили его незамысловатую охранную систему. Иметь ее ни один закон не запрещал; большинство его друзей прибегало к таким же мерам предосторожности. Так, теперь нужна естественная реакция. Он подошел к телефону — с сердитым видом, который вполне соответствовал его настроению, — и позвонил в управление домами.

— Входили, пока вас не было, сэр? У нас нет никаких сведений, что во время вашей отлучки к вам заходил кто-нибудь из ремонтной или аварийной службы.

— Значит, взломщики, воры. Я полагал, в ваших домах есть служба безопасности. Ошибался я, что ли?

— Разумеется, есть, сэр, и очень надежная. Я немедленно проверю все записи. У вас что-нибудь пропало?

— Пока не знаю, я только что вошел и едва огляделся. Ничего существенного не пропало. — В этот момент он посмотрел на телевизор и заметил следы на ковре. — Но вот я только что увидел: телевизор сдвинули с места. Быть может, его хотели украсть.

— Да, не исключено. Я сообщу в полицию и пошлю к вам механика, чтобы поменял комбинацию на замке входной двери.

— Пришлите немедленно. Я совсем не в восторге от этого дела.

— Вполне естественно, сэр. Мы проведем полное расследование.

«Почему следы на ковре?» — подумал Ян. Телевизор сдвинули по неосторожности или умышленно? Быть может, это предупреждение, легкий толчок под ребра? Ответа он не знал. Но теперь, обнаружив, что телевизор не на месте, и сообщив об этом, он должен искать дальше. Именно так бы он себя повел, если бы не знал за собой никакой вины.

Он обошел телевизор со всех сторон, потирая подбородок. Потом присел и оглядел болты, держащие заднюю стенку. На одном оказалась свежая блестящая царапина от отвертки. Так вот куда они лазили!

Не прошло и десяти минут, как он снял стенку, выволок все потроха наружу, раскидал печатные платы — и на одной увидел небольшое устройство, вмонтированное поперек питающих вводов. Оно было размером с желудь и почти такой же формы, на закругленном конце поблескивал хрусталик. И расположен был этот хрусталик точно напротив крошечного отверстия, просверленного в передней панели. Вот оно! Резким движением Ян сорвал его с платы и сердито подкинул на ладони, соображая, что делать дальше. Что бы он сделал, если бы ни в чем не был виноват, как хочет это изобразить? Он подошел к телефону и набрал номер Тергуд-Смита. Ответила сестра:

— Ян, дорогой, сто лет тебя не видела! Если ты завтра свободен…

— Извини, Лиз, занят по горло. И поговорить я хотел не с тобой. Смитти дома?

— А мне ты так ничего и не скажешь? — Она откинула волосы рукой и постаралась изобразить мученицу, но получилось не слишком убедительно.

— Я скотина, Лиз, и ты всю жизнь это знала. Но мне на самом деле очень некогда. На той неделе увидимся, обещаю.

— Ладно, как скажешь. Я хочу тебя познакомить с изумительнейшей девушкой.

— Замечательно. — Он тяжело вздохнул. — А теперь, будь ласкова, передай меня твоему супругу.

— Конечно. Не забудь, в среду в восемь.

Она послала ему воздушный поцелуй и нажала клавишу переключателя. На экране появился Тергуд-Смит.

— Кто-то наведывался ко мне в квартиру, пока меня не было, — сообщил Ян.

— Нынешней зимой очень много квартирных краж. Но ты должен знать, что это не по моей части. Я передам в полицию.

— Не исключено, что это как раз по твоей части. Не украли ничего. Зато погляди, что я нашел в телевизоре. — Он показал «желудь». — Очень компактная штучка, очень дорогая. Внутрь я не заглядывал, но, вероятно, тут озвученное видео, и радиус передачи не меньше километра. Если ее не ваши ребята мне подсунули, то тебе должно быть интересно с ней познакомиться. Верно?

— Само собой. Я постараюсь это выяснить, сразу же. Ты не занимаешься ничем таким, что может интересовать отдел промышленного шпионажа?

— Нет. Спутники связи.

— Тогда странно. Я пришлю к тебе человека за этой игрушкой, а после дам знать, что и как.

Ян едва успел поставить на место заднюю стенку, как в дверь позвонили. За дверью стоял грузный субъект с мрачной физиономией. Ян спросил, что ему угодно, — он поднес к камере удостоверение сотрудника Безопасности.

— Как вы быстро, — удивился Ян, открывая дверь.

— У вас что-то есть для меня? — спросил тот бесцветным голосом.

— Да. Вот оно.

Сотрудник сунул «желудь» в карман, даже не взглянув на него. Он холодно смотрел на Яна.

— С мистером Тергуд-Смитом больше об этом не говорите.

— Что вы имеете в виду? О чем вы?

— Имею в виду то, что сказал. Ваш зять этим делом не занимается: родственные связи.

Он повернулся, но Ян сердито окликнул его:

— Стойте! Вы что думаете — вот так сказанули и пошли? Кто вы такой, чтобы мне приказывать? Что значит эта слежка?

— Лучше вы мне скажите. — Человек резко обернулся. — Вы за собой никакой вины не знаете? Вы можете заявить…

Ян почувствовал, как кровь бросилась в лицо.

— Убирайтесь, — сказал он наконец. — Убирайтесь отсюда и больше ко мне не суйтесь. Я не знаю, о чем вы, и знать не хочу. Уходите и не возвращайтесь.

Дверь закрылась. Дверь клетки. Ян был заперт внутри, а они наблюдали за ним снаружи.

Днем голова была занята системами. Он закопался в свои спутники связи — к великой радости Сони Амарильо — и работал без устали, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. По вечерам уходил обычно последним. Пара коктейлей в баре, иногда и ужин там же — чтобы прийти домой и сразу в постель. Это было глупо — он прекрасно знал, что следить с одинаковым успехом могут где угодно, — но ему претила мысль, что подсматривают и подслушивают в его собственном доме. Никаких устройств он больше не искал. Это была бы дурацкая игра. Лучше считать, что он под наблюдением постоянно, — и вести себя соответствующим образом.

А в следующую среду зять позвонил с утра ему в лабораторию:

— С добрым утром, Ян. Элизабет просила тебе звякнуть.

Ян ответил не сразу, молчание затягивалось. Тергуд-Смит тоже молчал, только смотрел на него. Было ясно, что о Безопасности никакого разговора не получится.

— Как Лиз? — спросил он наконец. — Что случилось?

— Обед сегодня. Она боялась, что ты забудешь.

— Помнить-то я помню, но просто не в состоянии прийти. Как раз собирался звонить вам с извинениями.

— Слишком поздно. Приглашен кто-то еще, и теперь уже отменить мероприятие невозможно. Лиз совсем захлопоталась.

— Ох ты, господи! Она что-то говорила об очередной своей подруге. Ты не мог бы…

— Вряд ли. Придется тебе проглотить эту пилюлю. Впрочем, судя по тому, как она ее описывает, на сей раз это действительно что-то особенное. Из Ирландии, из Дублина. Море кельтского обаяния, красавица и все такое.

— Остановись, я все это уже слышал много раз. Увидимся в восемь.

Ян отключил связь первым и от этого легкого движения почувствовал себя лучше. Он забыл-таки об этом проклятом обеде. Если бы позвонил пораньше — мог бы отвертеться; но сегодня, в последний день, уже поздно: Лиз станет совершенно несносной. А вообще-то, может, и стоит пойти. Хотя бы хорошо поесть для разнообразия, а то от пищи в баре у него уже изжога началась. Да и Безопасности не мешает напомнить, с кем он связан. К тому же девушка может оказаться приятной, хотя Лиз обычно выбирает не из таких. Для нее положение в обществе всегда важнее красоты или грации, так что подчас она приводила в дом сущих страшил.

С работы он ушел пораньше, смешал себе коктейль, расслабился в горячей ванне, переоделся в хороший костюм… Лиз будет весь вечер казнить его взглядом, если надеть поношенный пиджак, в котором он ходит на работу. У нее из-за этого даже обед подгореть может. Портить отношения с Лиз не стоит, ради собственного спокойствия.

Дом Тергуд-Смитов, в стиле времен короля Георга, был расположен в Барнете, и, пока Ян ехал, настроение у него стало получше. В лунном свете сельский пейзаж был очень красив: серебро и четкие черные тени. Хотя стоял уже март, зима, похоже, не собиралась отступать. Весь фасад дома был освещен, но на подъездной дорожке стояла только одна машина. Ну ладно, он будет улыбчив и учтив. А уж накормят его вкусно, это во всяком случае. Хотя хочешь не хочешь придется сыграть с зятем несколько партий в бильярд. Что было — то прошло. Отныне и впредь он невинный обыватель.

Из гостиной донесся женский смех, и Тергуд-Смит, забирая у Яна пальто, сделал большие глаза:

— Сегодня Лиз допустила ошибку. На эту и в самом деле смотреть не противно.

— Благодарение Господу за благословение его. Вряд ли я заслужил.

— Виски хочешь?

— Будь добр. Солодового.

Он сунул перчатки в меховую шапку и бросил их на стол, потом подошел к зеркалу, чтобы поправить прическу. Снова раздался смех и звон стаканов — Ян повернулся. Тергуд-Смит склонился над столиком с напитками. Элизабет помахала Яну рукой; женщина, сидевшая рядом с ней на диване, повернулась к нему и улыбнулась.

Это была Сара.

Глава 16

Ян собрал в кулак всю свою волю, вспомнил, как еще в школе учился не проявлять своих эмоций, — чтобы не выпучить глаза и не разинуть рот.

— Хэлло, Лиз, — сказал он явно не своим голосом и обошел вокруг дивана, чтобы поцеловать ее в щечку.

Она прижала его к себе.

— Дорогой мой, я так рада тебя видеть! Даже приготовила для тебя специальное блюдо, вот увидишь.

Тергуд-Смит как ни в чем не бывало передал ему стакан и снова подлил себе. Неужели они не знают? Это комедия или ловушка? Ян позволил себе взглянуть на Сару. Та скромно сидела, сжав колени и потягивая вишневку из маленькой рюмки. На ней было длинное темно-зеленое платье, чуть старомодное, пожалуй, и единственное украшение — золотая брошь под горлом.

— Ян, я хочу тебя познакомить. Это Орла Маунтчарлз, из Дублина. Мы учились в одной школе, в разное время, конечно. А теперь мы состоим в одном и том же клубе бриджа, и я не устояла — притащила ее к себе, чтобы немного поболтать. Я была уверена, что ты не против. Я не ошиблась?

— Конечно, нет, я очень рад… Если вы, мисс Маунтчарлз, еще не пробовали, как готовит моя сестра, — вас ждет настоящее потрясение.

— Пожалуйста, зовите меня Орла. Дома лишняя официальность ни к чему.

В ее речи был едва заметный ирландский акцент. Она тепло улыбнулась и изящно пригубила свою вишневку. Ян лихо, одним глотком, хватанул половину стакана виски и закашлялся.

— Прости, я, наверно, мало разбавил? — Тергуд-Смит заторопился к нему с кувшином.

— Будь добр, добавь, — выдохнул Ян. — Извини, пожалуйста.

— Ты просто форму потерял. Выпей еще одну и пойдем смотреть новое сукно на бильярде.

— Заменил все-таки? Еще несколько лет — ему бы цены не было в антиквариате.

— Конечно. Зато теперь можно загнать шар в самую дальнюю лузу. Не приходится лупить изо всех сил, чтобы прокатить шар по волнам.

Поболтать, повернуться и пойти за зятем в бильярдную Яну удалось без особого труда. Что она здесь делает? Что это за безумие?

Однако обед не превратился в тяжкое испытание, как он предполагал. Еда, как обычно, была замечательная: мясо по-веллинггонски и к нему четыре сорта овощей. Сара вела себя скромно и спокойно; разговаривая с ней, он словно играл роль. Только теперь он осознал, как ее ему не хватало, какую пустоту испытывал он при мысли, что никогда больше ее не увидит. Однако вот она — в самом сердце Безопасности… Этому существовало, конечно, какое-то объяснение, но спрашивать он не решался. Беседа была непринужденная, еда превосходная, коньяк после обеда отменный… Он даже ухитрился обыграть Тергуд-Смита в двух партиях из трех.

— Силен ты сегодня, — сказал зять.

— Ты оставь свои дифирамбы, а гони-ка десять фунтов, раз проиграл.

— А мы договорились по пятерке за партию? Ну ладно, ты прав, конечно… А наша маленькая ирландка лучше обычного, скажи?

— Лучше? Не то слово. Потрясающая! Где ухитрилась Лиз откопать такую?

— Говорит, в клубе бриджа. Если там такие игроки, то я и сам снова играть начну.

— Ты не скажи этого Лиз, а то она разойдется и начнет вешать мне на шею по игроку каждый вечер.

— Хватайся за эту, не то получишь гораздо хуже.

— Пожалуй, ты прав.

В голосе Тергуд-Смита не было заметно намека или подвоха. Казалось, он никогда и не был офицером Безопасности. «Неужели это правда? — без конца спрашивал себя Ян. — Неужели они принимают ее за ирландку? А может, она и на самом деле ирландка?» Он должен узнать.

— Опять снег пошел, — сказала Сара, когда они одевались, собираясь уходить. — Ненавижу ездить в снегопад.

Лиз пронзила Яна самым суровым из всех своих взглядов, а супруг у нее за спиной поднял глаза к небу и ухмыльнулся.

— Дороги еще вполне приличные, — неуверенно предположил Ян.

— Но они станут хуже, — настойчиво возразила сестра и ткнула его локтем в бок, когда Сара отвернулась. — В такую ночь девушке нельзя ехать одной.

На Яна она смотрела так, что ее взглядом можно было заморозить ведро воды.

— Конечно, ты права, — поспешно согласился он. — Орла, быть может, я вас подвезу?

— Но ведь вам не по дороге, мне неудобно…

— Тут и говорить не о чем, — вмешался Тергуд-Смит. — От Уэст-Энда ему всего пять минут, не больше. А кто-нибудь из моих шоферов подгонит вашу машину к клубу. Завтра утром.

— Вот и прекрасно! — Лиз лучезарно улыбнулась. — Значит, вам вообще не придется машину вести, и не о чем беспокоиться.

Ян попрощался, нежно поцеловал сестру и пошел к своей машине. Когда отопитель прогрел салон, он быстро нацарапал записку и зажал в кулаке. Сара ждала у дома. Он открыл дверцу машины и, пока она садилась, передал записку. Прежде чем в салоне погас свет, Сара успела прочитать три слова: «В машине «клопы». Едва они отъехали от дома, она кивнула.

— Куда мне вас отвезти, Орла?

— Мне на самом деле очень неловко, что вам придется сделать крюк. Это Ирландский клуб в Белгрэвии. Как говорят, кусок родной землицы за границей. Я всегда там останавливаюсь, когда бываю в Лондоне. Он небольшой, но очень уютный. И в баре симпатично. Там готовят отличное горячее виски, ирландское, разумеется.

— Это само собой. А я его никогда не пробовал.

— Значит, должны попробовать. Вы зайдете, правда же? Ведь еще не поздно.

Она подкрепила это невинное приглашение энергичным кивком и долгим томным взглядом.

— Ну, разве что на несколько минут. Спасибо за приглашение, вы очень любезны.

Разговор продолжался в том же духе, а Ян тем временем проехал по совершенно пустынной Финчли-Роуд под Мраморную арку. Сара показывала дорогу, и потому найти клуб оказалось совсем не сложно.

Ян оставил машину напротив парадного входа; они вошли, стряхивая тающий снег с пальто. В баре никого не оказалось, кроме еще одной пары. Пока официантка принимала заказ, Сара писала что-то на обороте его записки. Едва девушка отошла, он прочитал: «Тебя прослушивают. Прими приглашение подняться ко мне. Оставь всю одежду в ванной».

Он изумленно поднял брови; Сара улыбнулась и озорно показала ему язык. Записку он изорвал в кармане на мелкие клочки.

Горячее виски оказалось замечательным, а сцена соблазнения еще лучше. Нет, он не считает ее нескромной; да, люди неправильно поймут, если они поднимутся вместе; пусть он возьмет ключ, пойдет первым и оставит дверь открытой.

Гардины в номере были задернуты, разобранная постель манила. Он разделся в ванной, как было велено, и влез в махровый халат, висевший за дверью. Сара появилась в спальне, прижимая палец к губам, и не произнесла ни слова, пока не закрыла дверь в ванную комнату и не включила радио.

— Сядь сюда и говори шепотом. Ты знаешь, что Безопасность следит за тобой?

— Да, конечно.

— Тогда в твоей одежде наверняка «клопы». Но здесь мы от них избавлены. Ирландцы очень гордятся своей независимостью, так что клуб проверяют и чистят ежедневно. Безопасность сдалась уже много лет назад. Они здесь потеряли столько аппаратуры, что обеспечили всем необходимым все ирландские спецслужбы.

— Прежде всего — что с Ури?

— Он в порядке, выбрался из страны. Спасибо тебе.

Она обняла его и нежно поцеловала. Но когда и он ее обнял — высвободилась и села на край постели.

— Пересядь в кресло. Сначала нам надо поговорить.

— Ну ладно, раз сначала — я согласен. Расскажи, кто ты и каким образом Орла попала в дом к моей сестре.

— Это самое лучшее прикрытие, какое у нас есть, и я использую его как можно реже. Мы много чем помогли ирландскому правительству, и иногда оно идет нам навстречу. Абсолютно надежное удостоверение, метрики, школьные табели — все, что надо. С моими приметами и отпечатками пальцев… Мы стали просматривать на компьютере твое досье, чтобы найти какой-то выход на тебя, — и тут такая удача! Орла на самом деле училась в той же школе, только на несколько лет позже твоей сестры. А остальное было просто. Я вызубрила все, что можно, о школе, повидала нескольких подруг, подруг подруг, получила приглашение в клуб бриджа… Ну а потом все естественно, как закон тяготения.

— Это я знаю! Покажи Лиз новую девушку в городе — желательно с хорошей внешностью, но предпочтительно с приличными связями, — и капкан тут же сработает. Она тотчас потащит ее к себе, обедать с младшим братцем. Но не слишком ли это рискованно под носом у Тергуд-Смита?

— Я думаю, в собственном доме у этого носа обоняние притупляется. Это как раз наименее опасно.

— Ну, если ты уверена — пусть так. Но с чего ты взяла, что у меня в одежде «клопы»?

— Опыт подсказывает. У ирландцев отличная коллекция следящих устройств. Безопасность втыкает их в пряжки, авторучки, корешки записных книжек — повсюду. Они ничего не передают, только пишут. Цифровая запись на молекулярном уровне, прослушивается потом. Обнаружить их практически невозможно, если не разобрать на части все, что только у тебя есть. Лучше думать, что тебя слышат всегда. Но тело твое, я надеюсь, пока в порядке.

— Хочешь проверить?

— Я не об этом. Тебе никаких операций не делали, зубы не лечили после Шотландии?

— Нет.

— Тогда ты должен быть чист. Ведь они вставляют «клопов» в зубные мостики, даже в кости. Мастера!..

— Мой боевой дух от этого не страдает. — Он показал на бутылку малвернской воды, стоявшую на ночном столике. — Ты не хочешь глоток виски?

— Хочу. Ирландского, конечно. Пэдди.

— Мне оно тоже начинает нравиться.

Он налил два стакана и снова упал в глубокое кресло.

— Худо мне. Как я ни рад тебя видеть, но для Сопротивления ничего больше сделать не смогу.

— Сможешь. Это трудно, но преодолимо. Помнишь, я говорила, что ты должен стать самым важным из наших людей?

— Помню. Но ты не сказала почему.

— Ты работаешь с сателлитами. Значит, имеешь выход на орбитальные станции.

— В принципе имею. Все никак не соберусь слетать туда. Должен обследовать один старый спутник связи на орбите, в условиях невесомости. Когда мы его стащим на Землю, в лабораторию, — все поменяется. А почему это так важно?

— Потому что ты свяжешь нас с людьми из дальнего космоса. Через них мы наладили контакты с некоторыми планетами. Пока не очень надежные, но они развивались. И горняки на Альфа-Два в созвездии Возничего уже готовили восстание. У них есть шанс на успех, если мы сможем связаться с ними еще раз. Но правительство знает, что там что-то не так, и Безопасность заперла все заслонки. С Земли нашим людям на кораблях передать ничего нельзя, никак. Ты должен сделать это на станции. Мы разработали…

— Ты опять хмуришься, — мягко перебил Ян. — Когда ты вот так влезаешь в свои дела — ты всегда хмуришься. Нельзя, милая, морщины будут…

— Но я хочу объяснить…

— Неужели это не может подождать?

Он взял ее за руки и наклонился, чтобы поцеловать в лоб.

— Конечно, может, — прошептала она. — Ты прав, иди ко мне, разгладь мои морщины.

И обняла его.

Глава 17

Когда на следующий день Ян сказал Соне Амарильо, что пора, наверно, осмотреть сателлит в космосе, — та пришла в восторг.

— Замечательно! — Она всплеснула руками. — Он там болтается без толку, и ни у кого не хватает ума сунуть нос в его схемы и разобраться, что не в порядке. Я уж так разозлилась, что готова была лететь сама.

— И надо было! Полет в космос — это, наверно, интересно. Разве нет? Запомнилось бы…

— Я очень люблю интересные воспоминания, но эта старая машина начинает барахлить. — Она похлопала себя по могучей груди где-то в области сердца. — Доктора говорят, что ускорения моим часикам не полезны.

— Простите великодушно, не знал.

— Не извиняйтесь, Ян, не надо. По их словам, я буду жить вечно, если только не стану соваться в космос. Достаточно, что вы полетите. Вы управитесь гораздо лучше. Когда вы смогли бы отбыть?

— Надо закончить схему многочастотного ретранслятора, я примерно половину сделал. Еще неделя, максимум десять дней.

Соня порылась в бумагах на столе, нашла серую книжечку-расписание Космического агентства ООН и быстро пролистала.

— Ага, вот! Челнок на Орбитальную станцию отправляется двадцатого марта. Я сейчас же закажу место для вас.

— Прекрасно!

На самом деле прекрасно: как раз об этом челноке говорила Сара. Ян должен был попасть именно на него, чтобы все состыковалось.

Снова взявшись за работу, Ян стал насвистывать «Паситесь мирно, милые овечки». До чего же славная песенка!.. До него не сразу дошла ирония совпадения: название песенки и его нынешние обстоятельства. Мирно пастись он больше не собирался — и был счастлив. С самого начала слежки он вел себя слишком осторожно, словно по стеклу ходил. Больше этого не будет. Появление Сары положило конец периоду беспредметного страха. Он не откажется от своего дела лишь потому, что за ним следят. Он будет не только сотрудничать с Сопротивлением, но еще и собственное сопротивление организует. Ведь он специалист по микросхемам — интересно, чем могут похвастаться его коллеги из Безопасности.

До сих пор все его попытки были безуспешны. Он купил новую записную книжку взамен «расклеившейся», потом получил новое удостоверение личности взамен «испорченного по неосторожности»… Сегодня подошла очередь авторучки, которую Лиз подарила ему на Рождество. С этой золотой авторучкой он почти не расставался — прекрасное место для «клопа». Сейчас она была у него в рукаве; он засунул ее туда, когда был совершенно уверен, что ни одно оптическое устройство за ним не следит. Вот сейчас он попробует ее разобрать.

Быстрая инструментальная проверка рабочего места показала, что здесь пока «клопов» нет. Как только Ян начал свою нелегальную программу исследований, то сразу выяснилось, что электронный микроскоп и все электронные приборы оборудованы дополнительными выводами, связанными с небольшим передатчиком. После этого он стал пользоваться только оптическим микроскопом и позаботился, чтобы на передатчик нечаянно попало 4000 вольт. Передатчик исчез, и его до сих пор не заменили.

Раскидать ручку было делом несложным, и Ян внимательно рассмотрел под микроскопом все детали. Ничего. А обнаженный металлический корпус казался слишком тонким, чтобы можно было спрятать хоть что-нибудь внутри его стенки. На всякий случай Ян дал на корпус несколько вольт и облучил его, чтобы обнаружить печатную схему, если таковая присутствует, — ничего не оказалось. Он уже начал было собирать ручку, когда сообразил, что не заглянул в чернильный резервуар.

Пришлось повозиться, но старание окупилось. Пальцы были замараны чернилами, зато Ян катал по столу крошечный цилиндрик. Толщиной с рисовое зернышко, а длиной вдвое больше. Он расчленил цилиндрик с помощью микроманипуляторов и восхитился тонкостью работы. Половину объема занимал источник питания. Учитывая мизерность потребляемого тока, его должно было хватить и на полгода. В качестве мембраны микрофона использовалась вся поверхность чернильной капсулы, очень остроумно. Различающие контуры не обращали внимания на случайные шумы и включали прибор на запись только при звуке человеческого голоса. Запись на молекулярном уровне. Цепь передачи включается определенной командой на определенной частоте и передает весь записанный материал с огромной скоростью. На это была затрачена масса работы — единственно затем, чтобы его подслушивать. Обычная история: эта прекрасная техника тоже применялась во зло, как и многое другое. Ян подумал, что ручка могла быть заряжена еще до того, как Лиз ее отдала ему. Тергуд-Смиту было бы очень легко это организовать. Она и ему подарила такую же, он мог просто подменить одну на другую.

И тут у Яна мелькнула замечательная мысль. В этом, конечно, есть что-то от бравады — но он все равно это сделает, как бы оно ни обернулось после. Он склонился над «клопиком» и аккуратно отрезал от передатчика считывающий элемент. Приятная работа. Сделав все, что хотел, он распрямился и потянулся. А потом позвонил сестре.

— Лиз, у меня великолепная новость. Я лечу на Луну!

— А я думала, ты меня поблагодарить хочешь за то, что позвала в гости прелестную маленькую ирландку.

— Конечно, это тоже! Я тебе все про нее расскажу, когда увидимся. Но ты меня слышала? Я лечу на Луну!

— Слышала, Ян, слышала. Но разве туда не летают постоянно?

— Конечно, летают. Но разве тебе самой никогда не хотелось?

— Не особенно. Как я себе представляю, там должно быть холодновато.

— Это верно, особенно без скафандра. Но я вообще-то не на саму Луну, а на сателлит. По-моему, это важно, и Смитти тоже наверняка так думает, поэтому я и хочу вам все рассказать. Я вас вытащу сегодня на обед, на торжественный.

— Очень трогательно! Но невозможно. Мы приглашены на прием.

— Ну тогда выпьем у вас. Я на этом сэкономлю. Шесть часов устраивает?

— Как скажешь. Но почему такая спешка?

— Просто детский восторг. В шесть увидимся, да?

Тергуд-Смит возвращался домой не раньше семи, а Элизабет не проявила особого интереса к сателлитам и к его космическому рейсу, а потому — когда тема Орлы была исчерпана — Ян занялся приготовлением коктейлей. Новый рецепт назывался «Долина смерти». Как объяснил бармен, это напиток горячий, сухой и убийственный — и почти все табаско остается для леди. Тэргуд-Смит быстро вошел, скривил губы над коктейлем и вполуха выслушал новость о сателлитах. Для него, конечно, это была не новость, раз он получал протоколы надзора. Ян увязался за ним, и ему не стоило ни малейшего труда подменить золотую авторучку, когда зять переодевал пиджак.

Быть может, это ничего и не даст, но Яну было приятно сознавать, что он подловил ловцов.

По дороге домой он зашел в круглосуточный магазин и накупил всякой всячины, как было приказано. Сегодня вечером он должен снова встретиться с Сарой и получить четкие и подробные инструкции.

Войдя в свою квартиру, Ян первым делом направился в ванную комнату и достал тестер из чехла на ремне. Он проделывал это ежедневно, заведя такой порядок в тот день, когда нашел оптического «клопа», вделанного в светильник над раковиной. Во-первых, это было вторжением в его интимное уединение; во-вторых — грубейшей безвкусицей. Именно это он и прокричал им, выдирая устройство. С тех пор, похоже, было установлено своего рода молчаливое соглашение: он больше не делал никаких попыток обнаружить «клопов» в квартире, а Безопасность — насколько он мог судить — не совалась со своими камерами в туалет. Тут до сих пор было чисто.

Звуковые устройства можно было заглушить, пустив воду в ванну. Способов принимать звук такое множество, что Ян даже не пытался искать устройства, а просто забивал шумом, когда было нужно. Так и теперь. Он наскоро помылся, а потом — не выключая воду — вытерся и оделся во все новое. Белье, носки, туфли, темные брюки — примерно того же цвета, что и раньше, — рубаха и свитер. Снятую одежду он сунул в ту же сумку, в которой только что были его сегодняшние приобретения. Потом надел пальто, аккуратно застегнулся до самого подбородка, взял перчатки и шляпу — и вышел с сумкой. Там была теперь целая куча «клопов», и все они, наверно, работали по-сумасшедшему.

…Взглянув на часы на приборном щитке, Ян сбросил скорость. Явиться на рандеву он должен был ровно в девять. Не раньше и не позже. Вечер был ясный, на улицах еще попадались прохожие. Он свернул на Эджуэйр-Роуд и потихоньку двинул в сторону Маленькой Венеции. В машине играло радио, чуть громче, чем он любил, но музыка тоже была частью плана.

Точно в девять ноль-ноль он остановился у моста через канал Регента и открыл машину. Из темноты появился какой-то человек и придержал дверцу, пока Ян вылезал. Лицо его было замотано шарфом, разглядеть невозможно. Он сел в машину, осторожно захлопнул дверцу и уехал. С ним уехали и удостоверение Яна и все его «клопы», вместе с пальто, туфлями и одеждой в сумке. Пока Ян не вернется в машину, Безопасность не увидит и не услышит его и ничего не будет о нем знать. Со стороны канала кто-то помахал ему рукой.

Ян пошел за незнакомцем примерно в десяти шагах, не пытаясь догнать его. Холодный резкий ветер пронизывал до костей, Ян съежился и сунул руки в карманы. Вокруг было тихо, даже снег под ногами не хрустел, только где-то вдали работал телевизор. Замерзший канал лежал полосой нетронутой белизны. Они подошли к нескольким катерам, вмерзшим в лед. Провожатый огляделся по сторонам, спрыгнул на катер и исчез. Ян последовал за ним, нашел в темноте дверь, толчком распахнул ее и вошел. Кто-то закрыл дверь у него за спиной, включился свет.

— Прохладно, — сказал Ян, глядя на девушку, сидевшую у стола.

Лицо в маске было незнакомым, но фигура и волосы явно принадлежали Саре. А у человека, приведшего его сюда, оказалась знакомая улыбка и не хватало зуба.

— Пекарь! — Ян крепко пожал ему руку. — Рад тебя видеть, дружище!

— Я тебя тоже. Смотрю, ты жив и здоров, да и выглядишь молодцом.

— У нас очень мало времени, — строго сказала Сара, — и очень много дел.

— Да, мадам, — согласился Ян. — У вас есть имя, или я должен называть вас мадам, как королеву?

— Можете называть меня Королевой, друг мой.

В голосе Сары звучали озорные нотки, и Пекарь это заметил.

— Похоже, вы уже встречались. Так что тебя, сынок, мы будем звать Королем, а то, убей меня, если помню, как тебя звали в прошлый раз. Вот что. У меня тут в трюме есть хорошее пиво. Я его вытащу, а уж потом займемся всеми важными делами.

Ян и Сара едва успели обняться, как Пекарь уже вернулся, грохоча сапогами по трапу.

— Ну вот, — сказал он, ставя на пол две большие бутылки.

Рядом с бутылками он бросил на пол металлический ящик, а сам пошел на камбуз за полотенцем, чтобы вытереть бутылки. Ян отвинтил пробку и наполнил доверху стаканы, стоявшие на столе.

— Пиво домашнее, — похвалил Пекарь. — Не та бурда, что в пивных подают.

Он залпом осушил стакан и стал открывать железный ящик, пока Ян наполнял стакан снова. Открыв ящик, Пекарь достал оттуда два небольших конверта из алюминиевой фольги и положил их на стол.

— Внешне это обычные телевизионные записи, — сказала Сара. — Их можно включить в бытовой телевизор. Одна — органный концерт, другая — юмористическая программа. Положите их в сумку вместе со своими. Не пытайтесь прятать. Такие же записи продаются в огромных количествах прямо на космодроме.

— А эти какие-то особенные? — спросил Ян.

— Пекарь, будь добр, поднимись наверх, покарауль, — попросила Сара.

— Ты права, Королева. Если кто чего не знает, то и разболтать не сможет, — согласился Пекарь.

Он подхватил полную бутылку и вышел. Едва дверь за ним закрылась, Сара сняла маску. Ян обнял ее и начал целовать со страстью, удивившей их обоих.

— Не сейчас, пожалуйста, у нас совсем нет времени. — Сара попыталась его оттолкнуть.

— Но когда же будет это время? Скажи сразу, а то я тебя не отпущу.

— Ян… Ну ладно — завтра. Подскочи к клубу, и поедем вместе обедать.

— А потом?

— А потом сам знаешь. — Она рассмеялась, вырвалась и села по другую сторону стола.

— Быть может, сестра моя права, — сказал Ян. — Наверно, я на самом деле влюбчивый…

— Я тебя прошу, не надо об этом. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. Твоя машина вернется через десять минут, к тому времени мы должны закончить все дела.

Он хотел ответить — но промолчал. Только кивнул головой. Сара расслабилась, но Ян заметил, что она машинально ломает пальцы. Ладно, поговорить можно будет завтра. Она подвинула к нему конверт.

— Главная — органный концерт. Я не знаю, как это сделано, но компьютерная память как-то введена в фоновый шум, в помехи.

— Конечно! Это же блестящая идея! Память любого компьютера основана на двух сигналах — да или нет — это все, что есть в бинарной системе. Так что память можно растянуть, смодулировать, изменить по частоте — превратить в как бы случайные внешние шумы. И без ключа никто не сможет их прочитать.

— Ты прав. Такой была наша связь раньше. Но это очень неуклюже, медленно, и много записей пропадает. Сейчас разработана новая система — и все подробности на этой дискете. Она должна быть доставлена по назначению. Ситуация уже взрывная, и взрыв произойдет, как только мы установим надежную связь. Это будет только начало, потом к нам присоединятся и другие планеты.

— Хорошо, — сказал Ян, засовывая конверты в карман рубахи и застегивая клапан. — А почему две?

— Наш связной на космическом корабле уверен, что его засекли и запись будет перехвачена. Поэтому первому человеку, который войдет с тобой в контакт, ты отдашь «куклу». А вторую запись сохранишь для настоящего агента.

— А как мне его узнать?

— За тобой будут наблюдать. Как только тебя научат работать в открытом пространстве, ты останешься один. Тогда-то и будет установлен контакт. Кто бы ни подошел — он скажет пароль: «Ты давно проверял страховочный трос?» Отдай ему запись.

— «Куклу»?

— Именно. А настоящий агент придет к тебе за концертом.

— Все это как-то слишком сложно.

— Так и должно быть. Ты просто выполняй.

Дверь каюты тихонько скрипнула, и через щель прозвучал голос Пекаря:

— Машина будет через две минуты. Пойдем-ка, пора.

Глава 18

Космическое путешествие началось с обычного полета на обычном реактивном самолете. Ян летал достаточно много, новизна ощущений давно стерлась. Большую часть пути через Атлантику он читал, а когда посмотрел вниз — над мысом Канаверал увидел только бугристую пелену тропических облаков.

По горизонтальному трапу Ян вышел из самолета прямо на перрон аэровокзала, а через другой такой же трап прошел в космический челнок. Внутри челнок отличался от самолета только отсутствием окон. Перед каждым пассажиром на экране светился умиротворяющий луговой пейзаж — качались лилии, плыли белые облака, — и звучала столь же умиротворяющая музыка бетховенской «Пасторали». Взлет с максимальным ускорением в полтора g оказался более чувствительным, чем на обычном самолете, но не поражал. Даже когда щиток открыл носовую телекамеру и вместо луговых лилий на экранах появилась картина открытого космоса — большой разницы не ощущалось: словно это была просто-напросто другая телепрограмма. Только когда ускорение полностью прекратилось — разница стала заметна. Несмотря на то что всем пассажирам заранее раздали специальные таблетки, у некоторых желудки не выдержали физиологического воздействия невесомости. Бортпроводник поплыл по салону с гигиеническими пакетами, подбирая ручным вакуум-насосом все, что пролетело мимо них.

Но по-настоящему реальность стала проникать в сознание лишь тогда, когда звезда впереди стала ярче, еще ярче — а потом приобрела форму. Орбитальная станция. Специальный сателлит для приема космических кораблей. Сюда приходят корабли из дальнего космоса, построенные в вакууме и не предназначенные для входа в атмосферу планет. Их обслуживают коренастые крылатые челноки, вроде этого, способные садиться и взлетать. Кроме них, там были и паукообразные космические буксиры, похожие на причудливые скелеты, которые обслуживают земные сателлиты, производя необходимые ремонты и замены. Именно ради этого Ян и прилетел сюда, хотя его пребывание здесь должно было послужить и другой цели.

С короткими толчками маневровых двигателей челнок приближался к громаде орбитальной станции, откуда стыковкой управлял компьютер. И вот стыковка. Через несколько секунд колебания амортизаторов прекратились, мощное поле магнитных захватов намертво прижало челнок к станции. Над дверью загорелся зеленый свет; бортпроводник начал вращать штурвал, отдраивая люк.

В челноке появились пять человек в форме. Легко оттолкнувшись ногами, они проплыли через пассажирский салон и грациозно остановились, придерживаясь руками за поручни.

— Вы видели, как это делается, — сказал бортпроводник. — Но у кого нет опыта, пожалуйста, не пытайтесь сделать сами. Большинство из вас, джентльмены, имеет техническое образование, поэтому вы поймете, когда я скажу, что в невесомости вес исчезнет, но масса останется. Если вы оттолкнетесь и ударитесь головой о стену, то чувствовать себя будете так, словно ударились головой о стену. Так что оставайтесь, пожалуйста, на своих местах и не отстегивайте поясов. Всех вас по очереди выведут. Заботливо, словно мать ребенка.

Пока он говорил, четыре человека на передних сиденьях отстегнулись и поплыли в невесомости. Судя по движениям, опытные космонавты. Ян даже не собирался подражать. Получив команду, он отстегнул свой пояс и тотчас почувствовал, что взлетает. Его проводили до выхода через весь пассажирский салон.

— Хватайтесь за ленту и не отпускайте, пока не окажетесь на том конце.

Из отверстия в стене туннеля причального шлюза выползала бесконечная прорезиненная лента и безостановочно двигалась в сторону станции. Серебристая панель вдоль туннеля была, по-видимому, намагничена, а внутри ленты явно присутствовало какое-то железо: лента прилипала к стене и скользила по ней с противным скрипом. Но отлипала достаточно I легко. Ян ухватился за нее, и его протащило через трубу туннеля к круглому помещению на противоположном конце.

— Теперь отпускайте! — крикнул человек, ожидавший там. — Я вас остановлю. — Он легко проделал это и подтолкнул Яна к поручню. — Перебирайте руками и двигайтесь к тому люку, в пересадочную камеру. Сможете?

— Попробую.

Это оказалось не слишком просто, ho худо-бедно получилось, хотя ноги все время норовили вознестись выше головы, если только здесь годилось слово «выше». Поручень подводил к открытой двери в камеру. В маленьком помещении уже были четыре человека, Ян оказался пятым. Как только он вплыл туда — сопровождающий сотрудник станции запер дверь. Камера поехала куда-то вбок.

— Когда мы раскрутимся до скорости вращения станции, ваш вес постепенно восстановится. Красная стена станет полом. Пожалуйста, сориентируйтесь в пространстве, чтобы на нее встать.

Вместе со скоростью вращения нарастала и кажущаяся тяжесть. Когда скорости вращения пересадочной камеры и орбитальной станции уравновесились, все уже прочно стояли на ногах и ждали, когда сопровождающий откроет люк. Вниз, на станцию, вели уже совершенно обычные ступени. Ян пошел первым. Лестница привела в более просторное помещение с несколькими выходами. Там вновь прибывших ждал высокий белокурый человек. Он шагнул навстречу Яну:

— Инженер Кулозик?

— Он самый.

— Я Кьелл Норрвам. — Он протянул руку. — Ответственный за обслуживание сателлитов. Рад видеть вас.

— И я рад. Я впервые в космосе.

— Ну мы здесь не совсем среди звезд, но от Земли все-таки достаточно далеко. Послушайте, не знаю, как вы насчет того, чтобы поесть, но я только что со смены — просто умираю от голода.

— Дайте мне несколько минут, чтобы в себя прийти, и я составлю вам компанию. В невесомость и обратно — это не слишком легко для желудка.

— Ничего не лезет в этом экспрессе, среди белых мешков с блевотиной, верно?

— Кьелл, не надо…

— Извините. Давайте сменим тему. Хорошо, что вы приехали. У нас тут уже больше пяти лет не было ни одного инженера из Лондона.

— Быть того не может!

— Однако это факт. Они там сидят на своих толстых задницах — вас я, конечно, не имею в виду — и приказывают нам, что делать, не имея ни малейшего понятия о наших проблемах. Так что я на самом деле очень рад, что вы появились. И вы простите мне неуклюжие норвежские шутки, ладно?

— Да, конечно. Надеюсь, что скоро приду в себя и тоже смогу шутить.

— Нам сюда.

В столовой звучала тихая музыка, а цветы вдоль стен были совсем как живые. У раздаточной стойки топтались несколько человек, но Яну пока не хотелось подходить слишком близко к еде.

— Я займу столик, — сказал он.

— Взять для вас что-нибудь?

— Только чашку чаю.

— Хорошо.

Ян старался не смотреть на еду, которую с энтузиазмом поглощал Кьелл. Радовался, что сумел без проблем проглотить свой чай.

— Скоро я увижу сателлит? — спросил он.

— Сразу же, как только поедим, если хотите. Сумка ваша будет вас ждать в каюте. Да, пока не забыл, вот ключ от нее. Каюта заперта. Я покажу вам, как пользоваться скафандром, и можем выйти наружу.

— Это так просто — выходить в пространство?

— И да и нет. Скафандры надежны и просты в обращении, насколько это вообще возможно, так что здесь беспокоиться не о чем. А научиться работать в невесомости можно только одним способом: иди и делай. Летать так сразу не научишься, но это вам и не нужно. Я вас выведу в монтажном скафандре и пристегну. И обратно приведу. Можете работать, сколько хотите, с инструментом освоитесь, а когда захотите вернуться — позовете по радио. Рядом с вами всегда кто-нибудь будет. Один из нас появится в течение шестидесяти секунд. Тревожиться совершенно не о чем.

Кьелл отодвинул тарелку и принялся за громадную порцию чего-то сладкого ядовито-красного цвета. Ян отвел глаза и увидел стены, обтянутые очень симпатичной тканью.

— Тоже без окон, — сказал он. — Ни одного окна не видел здесь.

— И не увидите. Единственное окно на диспетчерской вышке. Мы тут на геосинхронной орбите, вместе с большинством сателлитов. И как раз в середине пояса Ван-Аллена. Снаружи очень сильная радиация — но и в стенах мощная защита. Скафандры у нас тоже с тяжелой защитой, но во время солнечных бурь мы даже в них наружу не суемся.

— А как сейчас?

— Сейчас спокойно. И еще долго так будет. Готовы?

— Показывайте дорогу.

В скафандрах было автоматизировано все, что только можно, с многократным дублированием схем. Компьютер контролировал не только внутреннюю температуру, потребление кислорода, влажность, но и вводимые команды.

— Вы просто разговаривайте со скафандром, — сказал Кьелл. — Вызывайте блок управления, говорите ему то, что нужно, а потом, когда закончите, дадите отбой. Вот так. — Он поднял купол шлема и сказал в него: — Блок управления, сообщи состояние скафандра.

— Не занят, все внутренние датчики выключены, кислородный баллон полон, батареи заряжены.

Механический голос был четкий.

— Есть какие-то специальные фразы, слова?

— Нет. Просто говорите отчетливо, а схемы различения сами выберут командные слова. Если возникнут затруднения, он переспросит, а прежде чем выполнить команду — повторит.

— Звучит достаточно просто, надеюсь, что так оно и окажется. Начнем?

— Можем начинать. Садитесь и поставьте ноги вот сюда.

Оделся Ян без труда; и сразу поверил в электронику скафандра, когда тот предупредил его, что правая перчатка закрыта не полностью. Надев шлем, он побрел следом за Кьеллом в камеру декомпрессии. Скафандр постепенно раздулся, а когда давление упало до нуля — автоматически раскрылась дверь.

— Ну вот и пошли, — раздался в наушниках голос Кьелла.

Он подхватил Яна, оттолкнулся и полетел. Они покинули станцию с теневой стороны. И оказалось, что никакие слова и никакие картинки на экране не смогли подготовить Яна к зрелищу не затуманенных атмосферой звезд. Их было невероятно много, слишком много, они заполняли все пространство вокруг. Разной яркости, разных цветов… Ему доводилось видеть арктическое небо полярной ночью; но то было лишь жалкое подобие величественной картины, которая развернулась перед его глазами теперь. Он не заметил, как пролетело несколько минут, пока Кьелл не заговорил:

— Это всегда поражает. Но в первый раз, конечно, особенно.

— Невероятно!

— Но это никуда не денется, так что мы можем чего-нибудь поделать.

— Извините…

— Ничего. Я и сам все это испытал.

Кьелл включил двигатель и подлетел вместе с Яном к спутнику связи, закрепленному на мачте орбитальной станции. За ней, неподалеку, виднелась громада космического корабля. Несколько человек работали с его обшивкой, иногда вдруг вспыхивало красное пламя лазерной сварки. Здесь, в космосе, в естественном окружении, спутник связи выглядел гораздо внушительнее, чем в пустом ангаре на Земле. Годы бомбардировки микрочастицами изъязвили его поверхность. Пристегнувшись, Ян показал, какие плиты обшивки надо снять, и стал смотреть, как Кьелл орудует двусторонней электрической отверткой. Потом попробовал сам, сначала неуклюже, но вскоре наловчился. Через час он почувствовал, что начинает уставать; позвал Кьелла, и они вернулись. Ян сразу завалился в постель и уснул как убитый.

Выходя в космос на следующий день, он взял с собой металлические конверты с записями. Их легко было сунуть в наружный карман на ноге скафандра.

На третий день он уже управлялся так, что Кьелл был вполне удовлетворен его успехами.

— Я собираюсь оставить вас в одиночестве. Если понадобится помощь — зовите. Я буду вон там, внутри навигационного спутника.

— Надеюсь, что не понадобится. К этим доскам я подобраться могу, так что на ближайшее время работой обеспечен. Спасибо за помощь.

— Это вам спасибо. Машина уж сколько лет ждала, чтобы ею занялся настоящий мастер.

Наверно, за Яном все время наблюдали или прослушивали его радио — а может, и то и другое. Он еще не успел приготовиться к работе, как из-за корабля показалась фигура в скафандре и двинулась в его сторону, искусно управляя толчками газа из ранца за спиной. Человек подлетел, остановился и прижал свой шлем к шлему Яна. Радио было выключено, но через соприкасающиеся поверхности шлемов явственно донесся голос:

— Ты давно проверял страховочный трос?

За зеркальной поверхностью шлема лица видно не было. Ян нащупал в кармане конверт и поднес его к рабочему фонарю. Тот, что надо. Человек взял конверт, оттолкнулся и полетел прочь, поворачиваясь спиной.

Внезапно из темноты появился еще кто-то. Он двигался очень быстро — Ян еще не видел, чтобы в скафандрах летали так быстро — и шел наперерез первому. Столкнулись они без звука — и в тот же момент второй нажал спуск лазерного сварочного аппарата.

Мгновенная вспышка — и струя ярчайшего красного света насквозь прожгла скафандр и человека в нем. Наружу вырвался кислород, замерзая облаком крошечных сверкающих кристаллов. Однако радиосигнал тревоги не прозвучал; очевидно, нападавший целился в компьютер скафандра.

Ян не успел оправиться от шока — второй бросил свой лазер, оставив его болтаться на шнуре, и схватил убитого, одновременно включив двигатель. По-видимому, это были какие-то особые дюзы, потому что разгонялись они очень быстро. Затем фигуры разъединились: нападавший включил встречную тягу, но мертвого уже не держал. И труп улетал все дальше и дальше, оставляя за собой кометный хвост замороженного кислорода, становясь все меньше и меньше, пока не исчез из виду.

Второй затормозил возле Яна и протянул руку. Ян, потрясенный ужасным происшествием, не сразу сообразил, чего от него хотят. Потом достал из кармана второй конверт и отдал. Он не смог удержаться — и отшатнулся в ужасе, когда к его шлему прикоснулся шлем убийцы.

— Молодец, — произнес далекий голос.

И человек исчез.

Глава 19

Прошло два дня. Ян спал, когда раздался резкий сигнал телефона. Ян с трудом открыл глаза и посмотрел, мигая, на освещенный циферблат таймера; оказалось, что спал он меньше трех часов. Сердито ворча, он включил телефон; на экране появилось лицо Сони Амарильо.

— Ян, вы меня слышите? У меня на экране вас нет.

— Минутку…

Еще надеясь, что ему удастся поспать, Ян включил не свет, а инфракрасную трубку. Изображение будет черно-белым, но вполне отчетливым, для телефона достаточно.

— Я боялась, что вы спите. Извините, если разбудила.

— Все в порядке. Мне так или иначе надо было вставать, чтобы подойти к телефону.

Соня сосредоточенно нахмурилась — потом улыбнулась.

— О, это шутка! Замечательно… — Улыбка исчезла. — Я вам звоню, чтобы сказать: вы должны немедленно вернуться в Лондон. Это совершенно необходимо.

— Я здесь еще не закончил.

— Мне очень жаль, но работу придется прекратить. Это трудно объяснить по телефону.

Яна вдруг пронзила леденящая догадка: что, если она его отзывает не по своей воле, ей приказали. Если так — не стоит на нее давить.

— Хорошо, — сказал он. — Я сейчас свяжусь с диспетчерской челночных рейсов и перезвоню вам.

— Не нужно. Рейс через два часа, и вы на него уже записаны. Успеете?

— Постараюсь. Я позвоню вам, как только вернусь.

Ян отключил связь и зажег свет, зевая и потирая небритое лицо. Кому-то нужно, чтобы он срочно вернулся в Лондон. Скорее всего Безопасности. Но почему? Ответ напрашивался сам собой. Люди просто так в космосе не исчезают. Но один исчез. Может быть, причина именно в этом? У него было тяжелое чувство, что так оно и есть.

Обратный полет прошел легко. Он уже освоился с невесомостью и, спускаясь по трапу на Земле, ощущал непривычную тяжесть: за несколько дней на станции успел привыкнуть к пониженной гравитации. Перелет через Атлантику был таким же неинтересным, как и в прошлый раз; большую часть пути Ян проспал. Из самолета в Хитроу он вышел отдохнувшим, хотя глаза слегка резало, словно в них насыпали песка. На Земле снова была погода, и он, дрожа, заторопился на автостоянку к своей машине. Хоть и потеплело наконец, и снег превратился в слякоть, после кондиционированной среды казалось, что очень холодно. Отыскав в багажнике пальто, Ян быстро его надел.

Первое, что он заметил, войдя в квартиру, — лампочка на телефоне: «Вас ждет сообщение». Он нажал кнопку и прочитал на экране: «Я ЖДУ ТЕБЯ В КАБИНЕТЕ. ПРИХОДИ, КАК ТОЛЬКО ПОЯВИШЬСЯ. ТЕРГУД-СМИТ».

Как раз этого он и ждал. Но Безопасность и его зять могут подождать, пока он выкупается, переоденется и заправится приличной едой. На станции кормили питательно, но однообразно.

Во время еды ему в голову пришла интересная идея. Ведь разговаривая со Смитти, он может сделать и еще кое-что. В самом сердце Безопасности! Рискованно — но устоять трудно. Переодеваясь, он порылся в карманах и нашел маленький приборчик, когда-то стоивший ему немалых трудов. Теперь можно проверить, насколько хорошо он работает.

Управление Службы Безопасности размещалось в громадном сером комплексе бетонных зданий без окон, растянувшемся по северной стороне Мэрилбоун. Ян уже бывал здесь, и центральный компьютер хранил в памяти это событие. Едва он вставил идентификационную карточку в прорезь перед въездом в гараж, контрольный автомат тотчас выбросил ее назад, прямо ему в руки, и откатил створку ворот. Ян оставил машину на стоянке посетителей, вошел в лифт и нажал кнопку приемной.

— Добрый день, инженер Кулозик, — сказала девушка за массивным столом, глянув на свой экран. — Будьте добры, пройдите к лифту номер три.

Он кивнул и пошел через магнитную арку. Раздалось гудение, охранник оторвал глаза от экрана.

— Будьте любезны, шагните сюда, ваша честь.

Такого никогда не бывало. Ян ощутил внезапный холод, но показывать это охраннику было нельзя.

— Что случилось с вашей машиной? Пистолета я не ношу.

— Извините, сэр. Что-то металлическое в этом кармане. Будьте любезны.

Зачем он ее сюда принес? Что за преступное легкомыслие толкнуло его на эту глупость? Ян медленно опустил руку в карман и вытащил свой прибор, показав его на ладони.

— Вы это имели в виду?

Охранник посмотрел на электрозажигалку и кивнул:

— Да, сэр. Именно это. Обычно они тревогу не вызывают.

Он наклонился к зажигалке, чтобы рассмотреть поближе, потянулся за ней… У Яна перехватило дыхание, но охранник опустил руку.

— Наверно, золотой корпус, сэр. Извините, что потревожил.

Ян сунул руку с зажигалкой в карман, кивнул — он не мог рисковать, пытаясь сказать что-нибудь, — и пошел к открытой двери лифта. Дверь закрылась — только тогда он расслабился и разжал кулак. Пронесло. Чуть не погорел. Но теперь уже нельзя включать схему, которую он туда вставил. Слишком опасно: если засекут детектором — тогда конец.

Тергуд-Смит сидел за столом, суровый, неулыбчивый, и только кивнул холодно, когда Ян вошел. Не дожидаясь приглашения, Ян уселся в кресло и скрестил ноги как можно беззаботнее.

— В чем дело?

— Мне кажется, ты серьезно влип.

— А мне кажется, я понятия не имею, о чем ты толкуешь.

Тергуд-Смит направил палец, как пистолет, на Яна и мрачно взглянул на приятеля.

— Не пытайся играть со мной, Ян. Произошла еще одна из тех самых случайностей. Вскоре после твоего появления на Двенадцатой станции с одного из космических кораблей пропал человек.

— Вот как? И ты думаешь, что я имею к этому какое-то отношение?

— Я.бы об этом вообще не узнал или не придал бы значения, если бы это не был наш человек.

— Из Безопасности? Тогда понимаю, почему он тебя так заботит.

— Понимаешь!.. Не он меня заботит, а ты! — Тергуд-Смит начал медленно загибать пальцы. — Ты имеешь доступ к терминалу, с которого производилось незаконное подключение. Потом ты оказался в Шотландии во время происшествия в лагере. А теперь ты оказываешься там и тогда, где и когда исчезает человек. Мне это не нравится.

— Совпадение. Ты сам сказал.

— Ну нет. Я не верю в совпадения. Ты замешан в преступлениях против Безопасности…

— Послушай, Смитти. Не можешь же ты обвинять вот так, без каких-либо доказательств…

— Доказательства мне не нужны. — В голосе Тергуд-Смита звучал могильный холод. — Если бы ты не был братом моей жены, я бы арестовал тебя тотчас же. Отсюда ты пошел бы под следствие, а потом — если бы остался жив — в лагерь. Пожизненно. Ты попросту исчез бы из этого мира. Имя твое пропало бы из всех списков, твой счет в банке перестал бы существовать, квартира твоя стояла бы пустой.

— И ты мог бы… это сделать?

— Я уже это сделал, — монотонно, но категорично ответил Тергуд-Смит.

Ян был ошеломлен:

— Не верю. Это ужасно. По одному твоему слову… Где же правосудие?

— Ян, ты дурак. Правосудие существует в мире лишь постольку, поскольку его дозволяют сильные мира сего, чтобы легче было управлять. В этом здании никакого правосудия нет. Вообще нет. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю?

— Понимаю. Но не могу поверить, что это правда. Ты говоришь, что жизнь — как я ее знаю — не настоящая…

— Не настоящая. Но я не жду, что ты мне поверишь на слово. Слова — это только слова. Потому я организовал для тебя наглядную демонстрацию. Нечто такое, с чем ты спорить не станешь.

Тергуд-Смит нажал кнопку на столе, и дверь открылась. Полисмен в форме ввел человека в серой тюремной робе, остановил его у стола и вышел. Человек так и остался стоять, глядя в пространство неподвижным взглядом. Лицо обвисло вялыми складками, глаза пустые.

— Приговорен к смерти за наркотики, — сказал Тергуд-Смит. — Такая тварь для общества бесполезна.

— Он человек, а не тварь.

— Теперь это тварь. Перед казнью ему стерли кору головного мозга. У него нет ни сознания, ни памяти — ничего. Личности нет, только плоть. Сейчас мы ликвидируем и ее.

Ян ухватился за подлокотники, не в силах вымолвить ни слова, когда его зять вытащил из стола металлическую коробку. С одной стороны из нее выступала изолированная ручка, с другой — два стержня. Тергуд-Смит подошел к заключенному, прижал стержни к его голове и нажал триггер на ручке.

Человек резко дернулся в болезненной конвульсии — и рухнул на пол.

— Тридцать тысяч вольт, — сказал Тергуд-Смит, поворачиваясь к Яну. Голос его был бесцветен. Он подошел к Яну и поднес убийственный электроприбор к его лицу. — С тем же успехом это мог быть и ты. Вот прямо сейчас. Ты все еще не понимаешь, о чем я тебе говорю?

Ян с ужасом, как зачарованный, смотрел на стержни с почерневшими ямочками у концов. Они еще приблизились — он невольно отшатнулся. В этот момент — впервые — ему стало страшно за себя, очень страшно. И за этот мир, в котором он прожил всю жизнь. До сих пор он словно играл в какую-то сложную игру. Другие могли пострадать, но он — нет… Теперь его ошеломило открытие, что правил, по которым он играл, не существует. Это уже не игра. Теперь все по-настоящему. Игры кончились.

— Да, — сказал он хрипло. — Да, мистер Тергуд-Смит, я понял все, что вы сказали. — Он говорил очень тихо, почти шепотом. — Это не беседа, не спор… — Он глянул на тело, распростертое на полу. — Вы хотите мне что-то сказать, не так ли? Я должен буду сделать что-то такое, чего вы от меня хотите?

— Ты совершенно прав.

Тергуд-Смит вернулся на свое место и отложил прибор. Дверь снова отворилась, вошел все тот же полицейский и вытащил тело. Ужасно, за ноги, голова каталась по полу из стороны в сторону. Ян отвел глаза.

Зять снова заговорил:

— Ради Элизабет, и только ради нее, я не буду тебя спрашивать, как глубоко ты увяз в Сопротивлении. Что ты состоишь в нем, я знаю. Советом моим ты пренебрег — теперь будешь выполнять мои приказы. Ты бросишь все немедленно, оборвешь все связи, прекратишь любую деятельность. Навсегда. Если ты снова попадешь под подозрение, если ты снова хоть как-то окажешься замешан в чем-нибудь противозаконном — с этого момента и впредь я пальцем не шевельну, чтобы тебя выгородить. Тебя тотчас же арестуют, доставят сюда, допросят по всем правилам и посадят на всю жизнь. Ясно?

— Ясно.

— Громче, не слышу.

— Ясно! Да, ясно, я все понял.

Но, произнося эти слова, Ян почувствовал, как из страха прорастает бешеная ярость. В этот момент абсолютного унижения он понял, насколько отвратительны люди у власти — и насколько невозможно жить в мире с ними, сделав такое открытие. Умереть он не хотел, но знал, что никогда уже не сможет жить в таком мире, где у власти стоят тергуд-смиты. Он ссутулился и опустил голову. Не потому, что сдался, а чтобы зять не смог увидеть его ярость.

Руки его были в карманах пиджака.

И он нажал кнопку зажигалки.

Сигнал команды ушел с крошечного, но мощного передатчика зажигалки. Команда включила устройство, скрытое в авторучке, торчавшей из кармана сотрудника Безопасности. Весь банк памяти авторучки был передан в память зажигалки за миллионные доли секунды. Ян отпустил кнопку и поднялся.

— Еще что-нибудь — или я могу идти?

— Это только ради тебя, Ян. Я от этого ничего не выигрываю.

— Смитти, прошу тебя. Будь кем угодно — но только не лицемером. — Ян не смог сдержаться, ярость прорвалась наружу. Тергуд-Смит, наверно, ждал этого, потому что только кивнул, не проявив никаких эмоций. И тут Яна осенило: — А ведь ты меня ненавидишь, верно? И всегда ненавидел.

— Совершенно верно.

— Ну что ж, тем лучше. Это чувство взаимно.

С этими словами Ян вышел, боясь, что и так позволил себе слишком много. На обратном пути никто не пытался его остановить, и, только уже выезжая из гаража, он понял, что это значит.

Он вырвался со своим прибором. У него в кармане запись всех разговоров зятя в высшем руководстве Безопасности за последние несколько недель.

Но ведь это же бомба, которая может его уничтожить. Что делать с ней? Стереть память, закинуть зажигалку в Темзу и забыть, навсегда забыть… Он автоматически свернул в сторону реки. Сделать что-нибудь другое — все равно что самому себе вынести смертный приговор.

Мысли мешались, голова шла кругом — соображал он плохо. Едва не вылетел на перекресток под красный свет — не заметил, — и только бортовой компьютер спас его, вовремя включив тормоза.

Он понимал, что это решающий момент: вот сейчас он определит, какой будет вся его дальнейшая жизнь.

Он заехал на Савой-стрит и остановил машину. В таком состоянии двигаться нельзя. Но и сидеть спокойно он тоже не мог. Вышел, запер машину и зашагал к реке. Потом остановился. Нет, решения еще нет, и это хуже всего. Он все еще не знал, что предпринять. Вернулся, открыл багажник, порылся в ящике с инструментом, нашел пару микронаушников, сунул в карман и снова пошел к реке.

Дул холодный ветер, слякоть снова замерзла бугристой ледяной коркой. На набережной Виктории Ян был совсем один, если не считать нескольких фигур вдали. Он стоял возле каменного парапета и смотрел на Темзу, но не видел ни серой воды, ни льдин, спешивших к морю. Зажигалка зажата в руке. Сейчас вытащить ее из кармана, швырнуть — и все колебания позади… Он достал ее и посмотрел. Такая маленькая, такая крошечная — как человеческая жизнь…

И вставил штекер наушников в отверстие на донышке.

Выбросить он всегда успеет. Но сначала надо услышать, что говорит Тергуд-Смит в безопасности своего кабинета, как разговаривает с такими же, как он сам. Хотя бы это можно себе позволить?

Неслышные снаружи, в ушах зазвучали крошечные голоса. Он почти ничего не понимал: разговоры о неизвестных ему делах, незнакомые имена… Для специалистов это был бы праздник, они смогли бы распутать все эти упоминания и распоряжения, смогли бы извлечь из них смысл. Но для Яна там никакого смысла не было. Он прогнал запись к концу и поймал что-то из сегодняшнего разговора, потом вернулся к началу дня… Ничего интересного… И тут он похолодел, услышав четкие слова:

— Да, верно, эта израильская девчонка. Она нам достаточно напакостила, сегодня вечером будем с ней кончать. Подождем, когда начнется их встреча на канале, а потом…

Сара! Сара в опасности!

Ян принял решение, в тот момент даже не подозревая об этом. Он вообще ничего не решал. Он просто спешил назад к машине — бегом нельзя, это будет бросаться в глаза, — быстро шел сквозь сгущавшийся мрак. Сегодня вечером. Сейчас! Он успеет добраться раньше, чем они?

Он гнал машину внимательно и хладнокровно, выгадывая каждую секунду. На канале. Наверно, тот самый катер на канале Регента, где они встречались в прошлый раз. Как много знает Безопасность? Как они об этом узнали? Как долго они следили за каждым их движением, играли с ними, словно кошка с мышью? Впрочем, это неважно. Он должен спасти Сару. Главное — она… Стало темнеть, включились фары.

Ему нужен план. Сначала обдумать, действовать потом. Машина почти наверняка прослушивается; надо вести себя как ни в чем не бывало. Если поехать прямо к Маленькой Венеции, то тревога поднимется тут же.

Часть дороги придется пройти пешком. На Майда-Вэйл торговый центр — это годится. Ян заехал туда, припарковал машину и зашел в самый большой магазин. Быстро пересек его и выбрался на улицу через другую дверь.

Когда он добрался до канала, уже совсем стемнело. Вдоль набережной горели фонари, навстречу шла какая-то пара. Он отпрянул назад, в тень деревьев, и пропустил их мимо. Только когда они исчезли из виду, он побежал к катеру. Тот был на прежнем месте, ни огонька, ни звука… Когда он прыгнул на борт, из тени шагнул какой-то человек.

— На твоем месте я бы туда не входил.

— Пекарь! Мне надо, это очень срочно!

— Стой, сынок, там очень секретная встреча…

Ян стряхнул руку Пекаря со своего плеча и оттолкнул его так, что тот споткнулся и упал. Ян распахнул дверь и ворвался в каюту.

Сара изумленно раскрыла глаза от неожиданности.

И так же изумленно посмотрела на него Соня Амарильо, начальник сателлитной лаборатории, сидевшая за столом напротив нее.

Глава 20

Ян не успел ничего сказать — его схватили сзади, так что дышать стало невозможно, и потащили.

— Отпусти его, Пекарь, — распорядилась Сара. Тот выпустил его и толкнул вперед. — Закрой дверь, быстро!

— Вам нельзя было приходить, — сказала Соня. — Это опасная ошибка…

— Слушайте, времени нет, — перебил ее Ян. — Тергуд-Смит знает о тебе, Сара, и знает об этой встрече. Полиция уже направляется сюда. Вам надо немедленно убираться.

Женщины окаменели. Молчание нарушил Пекарь:

— Раньше чем через час транспорта не будет. Но ее я могу увести, — он показал на Соню. — Лед на канале еще держится, я знаю, как пройти. Но это только для меня.

— Так двигайтесь, — скомандовал Ян. И повернулся к Саре: — Идем со мной. Если доберемся до машины, мы сумеем от них уйти.

Погасили свет, открыли дверь… Проходя мимо, Соня быстро погладила Яна по щеке.

— Теперь я могу сказать, как замечательно было работать с тобой и как много ты сделал для всех нас. Спасибо, Ян.

Она исчезла во тьме, Ян и Сара стали подниматься по трапу следом. На причальной полосе как будто никого не было.

— Я никого не вижу, — сказала Сара.

— Хорошо, если ты не ошибаешься.

Они изо всех сил побежали к мосту через канал, так быстро, как только можно было бежать по обледеневшему грунту. И уже собирались свернуть на мост, когда из-за поворота вылетела машина и с ревом помчалась в их сторону.

— В кусты! — крикнул Ян, увлекая Сару за собой. — Быть может, они нас не заметили…

Они продирались сквозь ветви, невидимые в темноте, а шум мотора за спиной становился все громче и громче. Взвизгнув рессорами, машина взлетела на горбатый мост, скатилась с него и устремилась прямо к ним, разметая мрак ярким светом фар. Ян бросился на землю, прижав Сару к себе.

Фары пронеслись мимо. Позади раздался лязг металла — это машина сбила знак, закрывавший въезд на причальную полосу, и понеслась вдоль берега.

— Бежим! — Ян поднял Сару на ноги. — Как только они обнаружат, что на катере никого нет, — начнут облаву.

До ближайшего перекрестка они мчались во весь дух. На улице были люди, пришлось перейти на быстрый шаг. Потом людей вокруг стало больше — и никаких признаков преследования — они пошли помедленнее, переводя дыхание.

— Ты можешь сказать, что случилось? — спросила Сара.

— Я, наверно, весь в «клопах». Все, что мы говорили, записано.

— Одежду твою мы уничтожим. Но я должна знать, что случилось. Немедленно.

— Я подслушал своего зятя. «Клопа» ему подсадил, очень кусачего. У меня в кармане запись всех его последних разговоров. Я там мало что понял, но последний кусочек оказался вполне ясен. Сегодня записано. Они собирались захватить людей, которые встречаются вечером на канале. Это его слова. И он упомянул «израильскую девчонку».

Сара тихо охнула и впилась пальцами в его руку.

— Как много они могут знать?

— Ужасно много.

— Тогда мне надо тотчас же убираться из Лондона и вообще из страны. А твою запись надо обязательно передать нашим людям. Их надо предупредить.

— Ты сможешь это сделать?

— Надеюсь. А что будет с тобой?

— Пока они не знают, что я был сегодня здесь, мне ничего не грозит. — Он не хотел говорить ей о смертельном предупреждении Тергуд-Смита. Главное — спасти ее; о себе он позаботится потом. — Я проверил машину, оптических «клопов» там быть не должно. Скажи сейчас, куда тебе надо, а в машине молчи.

— На Ливерпуль-Роуд барьер Безопасности. Найди тихую улочку по эту сторону и выпусти меня. Я пойду в Айлингтон.

— Хорошо.

Какое-то время, кружа по переулкам на Майда-Вэйл, они молчали.

— Та женщина на катере. Что будет с ней? — спросил Ян.

— Ты можешь забыть, что видел Соню?

— Трудновато будет. Она очень важный человек?

— Очень. В высшем руководстве лондонской организации. Из самых лучших наших людей.

— Не сомневаюсь. Мы пришли. Теперь молчок.

Ян отпер машину и сел за руль. Завел мотор, включил радио — потом забормотал себе под нос, словно о чем-то вспомнив. Выбравшись из машины, подошел к багажнику, открыл его и начал греметь инструментами в ящике, знаком показав Саре, чтобы она садилась в машину через его дверь. Когда она села, он забрался следом и медленно тронулся с места.

Кратчайший путь пролегал через Мэрилбоун, но Яну не хотелось ехать мимо Управления Безопасности. Вместо того он повернул к Сэйнт-Джон-Вуд и поехал по тихим жилым кварталам, а потом мимо Регент-Парка. Внезапно музыка смолкла, и из радиоприемника раздался громкий мужской голос:

— Ян Кулозик, вы арестованы. Не пытайтесь выйти из машины. Ждите полицию.

Слова еще звучали из динамика, а мотор уже выключился. Машина прокатилась по инерции и встала.

Ян увидел в испуганных глазах Сары тот же ужас, который охватил его самого. Безопасность знает, где он, идет по его следу, вот-вот будет здесь… И ее тоже схватят, вместе с ним.

Ян рванул ручку двери, но она не поддалась. Заперты. Они были в ловушке.

— Ну нет, сволочи, так просто у вас не выйдет! — крикнул Ян.

Он вытащил из бардачка дорожную карту, оторвал от угла большой кусок и прижал к нему спираль зажигалки, раздувая пламя. Бумага загорелась — он скомкал остаток карты, поджег ее и сунул под приборный щиток в сплетение проводов.

В тот же момент завыла сирена пожарной тревоги и все двери распахнулись.

— Бежим!

Они выскочили из машины и снова помчались что было сил, не зная, как скоро появится полиция, сколько времени у них в запасе. Бежали по темным боковым улицам, стараясь уйти от машины как можно дальше; бежали — пока Сара не выдохлась окончательно. Тогда они пошли — так быстро, как только она могла выдержать… Никаких признаков погони пока не было. Они вышли на многолюдные улицы Кэмден-Тауна, где было уже безопасно.

— Я пойду с тобой, — сказал Ян. — Они знают обо мне все. О моей связи с Сопротивлением. Меня предупредили. Ты сможешь меня вытащить?

— Мне очень жаль, что я втянула тебя во все это.

— А я тебе благодарен.

— Одной уходить или вдвоем — разницы никакой. Попытаемся добраться до Ирландии. Но ты должен понять, что, если уйдешь со мной, — станешь человеком без родины. Ты уже никогда не сможешь вернуться домой.

— Я и так не смог бы. Если они меня возьмут — я мертвец. А так я мог бы быть с тобой. Мне бы хотелось. Я люблю тебя.

— Ян, прошу тебя…

— А что? Я и сам этого не знал, пока не ляпнул только что.

Извини, что ничего романтичнее у меня не получается. Наверно, это моя инженерская любовная песнь. А ты?

— Сейчас не надо об этом, не время…

Ян остановился возле какой-то витрины и взял Сару за плечи. Он смотрел ей в лицо, а когда она попыталась отвернуться — легонько придержал пальцами за подбородок.

— Лучшего времени не будет. Я только что объяснился тебе в любви, пылкой и бессмертной. И что же ты мне ответишь?

Сара улыбнулась. Чуть-чуть — но все-таки улыбнулась и поцеловала его пальцы.

— Ты и сам знаешь, что ты мне очень дорог. Но ничего больше я сейчас не скажу. Надо идти.

Они пошли дальше. Ян понимал, что ему придется удовлетвориться этим ответом. Во всяком случае, пока. И удивлялся, какая непонятная сила заставила его заговорить о своей любви вот здесь и сейчас, да еще и высказаться так неуклюже. Но это была правда, хотя и совершенно неожиданная для него самого. Правда — и он был счастлив этим.

Беглецы устали, однако идти было еще далеко, и они не решались задерживаться. Ян шел, обняв Сару за талию и поддерживая, как мог.

— Уже немного… осталось, — сказала она.

Когда-то фешенебельные, дома на Оукли-Роуд стояли заброшенными, окна были заколочены досками. Сара прошла вперед и спустилась по выщербленным ступеням ко входу в цокольный этаж одного из зданий, отперла дверь ключом, вошла, впустила Яна, потом аккуратно закрыла ее и снова заперла. В коридоре была темень непроглядная, и они на ощупь, по стенке, добрались до самой дальней комнаты.

Закрыв дверь, Сара включила свет. В комнате было тепло от электронагревателей, вдоль стен стояли шкафчики для одежды, в дальнем углу — старинная печка. Сара вытащила пару одеял и протянула одно Яну:

— Всю твою одежду, обувь — в печку. Надо немедленно сжечь. А я найду, во что тебе одеться.

— Сначала возьми вот это. — Ян подал ей свою зажигалку. — Передашь вашим электронщикам. Там, в памяти, Тергуд-Смит.

— Это очень важно. Спасибо, Ян.

Отдохнуть они не успели. Через несколько минут раздался стук в дверь, Сара вышла в прихожую и зашепталась с кем-то. Вернувшись, она заторопилась:

— Мы должны попасть в Хэммерсмит, пока автобусы ходят. Оденемся в старье. Удостоверение у меня никудышное, серьезной проверки не выдержит, но хоть что-то нам иметь надо… Все сгорело?

— Да. Ничего не осталось.

Ян поворошил кочергой красную от жара золу, раскидывая тлеющие клочки своего бумажника. Все бумаги, документы, удостоверение личности… Его личность сгорела. Свершилось немыслимое: его больше нет. Жизнь, которую он вел, закончилась; мир, который он знал, исчез. Впереди — полнейшая неизвестность.

— Пора идти.

— Конечно. Я готов.

Стараясь не поддаваться отчаянию, он застегнул ветхое, тяжелое пальто. Когда они ощупью шли через темный коридор, он взял ее за руку. И не отпускал, пока не вышли на улицу.

Глава 21

На лондонском автобусе Ян ехал впервые в жизни. Прежде он часто проезжал мимо, не обращая на них никакого внимания. Высокие, двухэтажные, бесшумные… Их двигала энергия маховика, расположенного под полом. Ночью толстые кабели подцепляли автобус к электрической магистрали, и мощный электромотор раскручивал маховик, заряжая его энергией. Днем тот же самый мотор работал в режиме генератора с приводом от маховика и питал электродвигатели колес. Надежно, удобно, дешево, чисто… Все это Ян знал, в теории. Но не подозревал, что в неотапливаемой машине может быть так холодно и грязно, каким спертым может быть воздух от запаха немытых тел. Он держал в руке клочок бумаги — свой билет — и смотрел вниз, на проносившиеся машины. Автобус остановился перед светофором, в него вошли двое полицейских Службы Безопасности.

Ян смотрел прямо перед собой — как и все пассажиры автобуса — и видел застывшее лицо Сары, сидевшей напротив. Один из полицейских остался у заднего входа, другой затопал по проходу, разглядывая пассажиров. Никто даже не посмотрел в его сторону, казалось, его попросту не замечают.

На ближайшей остановке оба сошли. На какой-то момент Ян испытал облегчение, потом страх вернулся. Неужели пронесло? А что будет в следующий раз?

Они доехали до конечной остановки у Хэммерсмитского автовокзала. Сара пошла вперед, Ян — следом, на некотором расстоянии, как было велено. Несколько пассажиров, вышедших вместе с ними, разошлись в разные стороны, беглецы остались одни. По виадуку автострады М-4 над головой проехала машина. Сара направилась в темноту под арку виадука. Навстречу ей шагнул невысокий, узкоплечий человечек — она махнула рукой Яну.

— Здравствуйте. Здравствуйте, миленькие. Вы со мной пойдете. Старый Джемми вам дорожку показывать будет.

Громадная голова человечка, казалось, едва держалась на немощной тощей шее. Круглые глаза смотрели не мигая; в застывшей улыбке обнажились абсолютно голые, без единого зуба, десны. Старый Джемми был явный дурачок — или великолепный актер. Они пошли по темной улице мимо разрушенных домов. Сара взяла Яна за руку.

— Куда мы идем? — спросил он.

— Небольшая прогулка. Говорят, всего несколько миль. Надо пройти через лондонский пояс Безопасности, прежде чем можно будет поехать на чем-нибудь.

— Это те приветливые ребята из полиции, что отдавали мне честь, когда я мимо проезжал?

— Те самые.

— А что случилось с этими домами? Сплошные развалины.

— Лондон был когда-то гораздо больше. Несколько сот лет назад. И народу в нем было больше. Точных цифр я не знаю. Население уменьшилось по всей стране. Частью за счет голода и болезней, а частью из-за политики правительства.

— Не рассказывай мне, как они это сделали. Не сейчас.

Они слишком устали, чтобы разговаривать на ходу, и медленно брели вслед за Старым Джемми, безошибочно находившим дорогу в темноте. Впереди показались огни — он пошел еще медленнее.

— Теперь никаких разговорчиков, — прошептал он. — Кругом микрофоны. Держитесь в тенечке, сразу за мной. Никакого шума, иначе мы покойнички.

В просвете между двумя разрушенными зданиями они увидели ярко освещенное пространство с высокой проволочной изгородью посередине. Они подошли совсем близко, когда проводник завел их в одно из зданий, похожее на склад. Там он включил маленький фонарик, и они пошли, спотыкаясь, за кружочком слабого света, в глубину развалин, потом спустились в подвал. Старый Джемми раскидал какую-то кучу камней и ржавого листового железа — под ней оказалась дверь.

— Нам туда, — сказал он. — Я последний пойду, чтобы закрыть.

За дверью был сырой туннель, где пахло мокрой землей. Свод туннеля оказался таким низким, что Яну пришлось идти, согнувшись в три погибели. Этот длинный прямой коридор пересекал под землей барьер Безопасности. Вода на дне туннеля замерзла, люди то и дело поскальзывались. Старый Джемми обогнал Сару и Яна и снова пошел впереди, посвечивая фонариком. Когда они наконец добрались до выхода, больше всего на свете Яну хотелось выпрямиться.

— Теперь тихо, — велел Старый Джемми, когда они снова вынырнули в морозную ночь. — Еще маленько — и придем.

«Еще маленько» тянулось больше часа. Сара уже думала, что не дойдет. Но Старый Джемми оказался гораздо сильнее, чем с виду: подхватив Сару под руки вместе с Яном, он зашагал вперед как ни в чем не бывало. Они шли вдоль шоссе, по которому то и дело проносились автомобили с зажженными фарами. Заметив впереди островок света, они направились к нему и вскоре добрались до заправочной станции.

— Хэстонская станция обслуживания, — сказал Старый Джемми. — Конец маршрута. Вот в этом домишке вы можете маленько посидеть, а из окошка вам все будет видно…

Он исчез так быстро, что путешественники даже не успели его поблагодарить. Сара села, прислонившись спиной к стене и уронив руки на колени, а Ян подошел к окну. Не более чем в ста метрах находилась заправочная площадка, залитая ярким желтым светом, где стояли большие грузовики дальних перевозок и несколько легковушек.

— Нам нужен автопоезд с рекламой «Лондонского Кирпича», — сказала Сара. — Не видно?

— Пока не вижу.

— Значит, скоро подъедет. Он остановится у последней водородной колонки. Как только подъедет — мы выйдем отсюда и пойдем к выездной рампе, стараясь никому не попасться на глаза. Там водитель остановится и откроет дверь. Это наш единственный шанс.

— Я посмотрю. А ты отдохни пока.

— Это все, на что я способна.

… Холод уже начал кусаться сквозь тяжелую одежду, когда под фонарями появилась минная сочлененная громада тягача и прицепов.

— Приехал, — сказал Ян.

Чтобы увидеть тропу меж камней, отблеска огней заправочной площадки оказалось более чем достаточно. Беглецы обошли станцию, перелезли через низкую изгородь — и спрятались в тени какой-то темной будки. И успели снова закоченеть, когда автопоезд наконец подъехал. Дверь тягача распахнулась.

— Бежим, — шепнула Сара, бросаясь к машине.

Едва они очутились в кабине, дверь захлопнулась, и громадная машина ожила, взревев мотором. Внутри было замечательно тепло. Крупная фигура водителя едва виднелась во тьме.

— Вот термос с чаем, — сказал он. — И сандвичи. Можете соснуть, если желание есть. Часов в пять будем в Суонси, а до тех пор — ни одной остановки. Я высажу вас перед контрольным постом. Оттуда дорогу найдете?

— Да, — сказала Сара. — И спасибо вам.

— Не за что.

Ян не думал, что сможет уснуть, но тепло и мерное покачивание убаюкали его. Проснулся он, когда водитель остановил машину. Снаружи было еще темно, только ярко светили звезды. Сара спала, свернувшись калачиком и прижавшись к его плечу. Ему не хотелось ее будить, и он погладил ее волосы.

— Приехали, — сказал водитель.

Сара тотчас проснулась и открыла дверь кабины.

— Удачи вам, — пожелал водитель.

Хлопнула дверь — они остались одни, дрожа от предрассветного холода.

— Пойдем — разогреемся, — сказала Сара, направляясь вперед.

— Где мы?

— Почти на окраине Суонси. Идем в порт. Если все сработало, то уйдем на рыбачьем катере, а в море нам помогут перебраться на ирландский. Этим путем уже пользовались, получалось.

— А потом?

— Ирландия…

— Это ясно. Но я о будущем. Что будет со мной?

В ночной тишине звук шагов казался очень громким. Сара долго шла молча, потом сказала:

— Знаешь, в этой спешке так много нужно было сделать, чтобы выбраться, — я даже не успела подумать, что будет с тобой. Можно устроить, чтобы ты остался в Ирландии, под другим именем, но тебе придется жить очень незаметно. Там масса английских шпионов.

— А как насчет Израиля? Ведь ты там будешь?

— Конечно. Тебя бы там оценили. Людей с твоей квалификацией у нас очень уважают.

Ян улыбнулся в темноте.

— Слушай, этим уважением я сыт по горло. А как насчет любви? Я о тебе говорю. Я уже спрашивал.

— Пока не время об этом. Когда мы выберемся отсюда…

— Ты имеешь в виду — когда нам ничего не будет грозить? А настанет ли когда-нибудь такое время? Тебе вообще можно влюбляться, при твоей-то работе? Или нужно только притворяться, чтобы к сотрудничеству склонить?..

— Ян, прошу тебя, не надо. Ты делаешь больно и мне, и себе, когда говоришь вот так. Я никогда не лгала тебе. Чтобы привлечь тебя к нашей работе, мне совсем не обязательно было ложиться с тобой в постель. Я это сделала по той же причине, что и ты. Я этого хотела. Но теперь — пожалуйста, давай отложим этот разговор. Самое опасное только начинается.

Когда они вошли в город, уже совсем рассвело. Утро было ясным и морозным. Навстречу попадались ранние пешеходы, выдыхавшие клубы пара. Полиции видно не было — наверно, здесь порядки помягче, чем в Лондоне. Они завернули за угол и вышли на обледеневшую улицу, спускавшуюся к гавани. У причала стоял рыболовецкий траулер.

— Куда мы идем? — спросил Ян.

— Вон дверь, видишь? Это контора. Там все знают.

Когда они подошли поближе, дверь отворилась, и навстречу им вышел мужчина.

Это был Тергуд-Смит.

Мгновение они смотрели друг на друга в оцепенении. Потом губы Тергуд-Смита скривились в слабой невеселой улыбке.

— Ну вот и пришли, — сказал он.

Сара резко толкнула Яна, он поскользнулся и упал на колени. В тот же миг она выхватила из кармана пистолет и дважды выстрелила в Тергуд-Смита. Тот крутанулся на месте и упал. Не успел Ян встать, как она бросилась бежать назад, вверх по улице.

Но ей преградили путь вооруженные полицейские Службы Безопасности.

Сара несколько раз выстрелила на бегу — раздались ответные выстрелы. Она скрючилась и упала.

Ян подбежал к ней, не обращая внимания на полицейских, на пистолеты, направленные на него, и поднял на руки. Вытер ей щеку, запачканную кровью и грязью…

Глаза Сары были закрыты, она не дышала.

— Так я никогда и не узнаю, — прошептал Ян. — Никогда.

Он прижимал к себе неподвижное тело, не замечая, что плачет. Не замечая полицейских вокруг. Не замечая даже Тергуд-Смита, который стоял рядом. Стоял рядом, зажав рукой простреленное плечо, и сквозь его пальцы проступала кровь.

Глава 22

Белые стены, белый потолок, белый пол — все вокруг безрадостно, мертво. Стул тоже белый, и простой стол перед ним — тоже; и эта холодная стерильность чем-то напоминает больницу. Но все вместе очень не похоже на больницу, совсем не похоже.

Ян сидел на стуле, положив руки на стол. Одет он был в белое, на ногах белые сандалии. Бледная-бледная кожа словно старалась сравняться с окружающей белизной. Только покрасневшие круги у глаз резко выделялись на общем белом фоне.

Кто-то дал ему чашку кофе; чашка так и стояла на столе, он чуть касался ее пальцами. Он не выпил ни глотка, кофе давно остыл. Покрасневшие глаза невидяще смотрели вдаль. Но никакой дали не было, потому что не было окон. Дверь открылась, и вошел надзиратель, тоже весь в белом. В одной руке он держал пневматический шприц. Ян не запротестовал, он даже не заметил, как ему сделали инъекцию в руку.

Надзиратель вышел, но дверь оставил открытой. Через секунду он появился снова, с таким же белым стулом, и поставил его по другую сторону стола. Выходя, на этот раз он запер дверь.

Прошло несколько минут. Ян пошевелился и огляделся вокруг; потом глянул на свои руки и впервые заметил, что держит чашку. Поднес ее к губам, сделал глоток и сморщился — холодный. Отодвинул чашку — и в этот момент вошел Тергуд-Смит и сел за стол напротив Яна.

— Ты в состоянии разговаривать? — спросил он.

Ян нахмурился на секунду, потом кивнул.

— Хорошо. Тебе сделали впрыскивание, оно должно взбодрить. Боюсь, какое-то время ты ничего не соображал.

Ян попытался заговорить, но вдруг зашелся в приступе кашля. Зять терпеливо ждал. Ян попытался снова — на этот раз получилось, только голос был хриплый и неуверенный:

— Какой сегодня день? Ты можешь мне сказать, какой сегодня день?

— Это неважно. — Тергуд-Смит сделал жест, словно отмахнулся от вопроса. — Какой сегодня день, где ты находишься — все это совершенно не существенно. Нам надо обсудить другие темы.

— Я ничего тебе не скажу. Вообще ничего.

Тергуд-Смит громко расхохотался, крепко шлепнув себя по колену.

— Это просто замечательно! Ты здесь пробыл много дней, недель, месяцев — сколько времени, это неважно, я уже сказал… А важно то, что ты рассказал нам все. Все, что знал, — понимаешь? Каждую подробность, каждую мелочь, которую мы хотели узнать. Это очень сложная процедура, но мы ее проводим уже десятки лет, у нас колоссальный опыт. Ты, наверно, слышал разговоры о камерах пыток — так эти слухи мы сами распускаем. А на самом деле все по-другому и гораздо эффективнее. С помощью специальных препаратов, электронного воздействия на мозг и соответствующих занятий мы попросту завербовали тебя. Ты не только готов был все рассказать — ты рвался это сделать. И сделал.

Яна обуяла такая злость, что даже вывела его из оцепенения.

— Я тебе не верю, Смитти. Ты лжешь. Это просто уловка, чтобы меня разговорить.

— Ты так думаешь? Ну а если я скажу, что все уже позади? Тебе уже нечего сказать такого, что я хотел бы услышать. Ты уже рассказал нам о Саре, о вашей встрече на подводной лодке, о твоих приключениях на Нагорье и на орбитальной станции… Я сказал, что знаю все, и это на самом деле именно так. Людей, которых мы хотели арестовать — включая Соню Амарильо, мерзкого типа по кличке Пекарь и всех остальных, — уже подобрали и сейчас ими занимаются. А нескольких мы оставили на свободе. Так им кажется. Так же и тебе казалось. Знаешь, я был очень рад, когда они тебя завербовали, и не только по личным причинам. У нас под надзором было много мелкой рыбешки, но они мало что значили. А ты ввел нас в более утонченные круги, куда нам очень хотелось проникнуть. И это удалось благодаря тебе. Политика наша проста. Мы позволяем составлять заговоры и создавать организации, позволяем даже бежать от нас… Некоторым, иногда. Тем богаче становится наш улов в будущем. Мы всегда знаем, что происходит, и никогда не проигрываем.

— Ты тошнотворен, Смитти. Я только что это понял. Ты просто омерзителен, и все остальные вместе с тобой. И лжете вы слишком много, я тебе не верю.

— Веришь ты или нет — это неважно. Ты просто слушай. Ваше патетическое Сопротивление не победит никогда. Израильские власти информируют нас о своих молодых бунтарях, мечтающих изменить мир…

— Я тебе не верю!

— Пожалуйста, не верь. Но мы отслеживаем каждый заговор, даем ему расцвести, поощряем недовольных к объединению — а потом сокрушаем их. Здесь, на сателлитах, на планетах… Попытки продолжаются, но успехом они увенчаться не могут. Никогда. Эти люди настолько глупы — не понимают даже того, что не могут самостоятельно существовать. Сателлиты вымрут немедленно, как только мы прекратим их снабжение. Планеты тоже. Когда одна планета поставляет минеральное сырье, другая продовольствие, а третья промышленную продукцию — это не только экономика. Каждая нуждается в остальных, чтобы выжить. А управляем всеми связями — мы. Ты наконец начинаешь понимать?

Ян провел ладонью по лицу и почувствовал, что руки дрожат. Посмотрел на них, увидел исхудавшие кисти, побледневшую кожу — и поверил, поверил наконец, что на этот раз Тергуд-Смит говорит ему правду.

— Ну ладно, Смитти, твоя взяла, — смирился он. — Ты отобрал у меня воспоминания, верность, мой мир, любимую женщину… А ей и не стоило умирать, чтобы сохранить свою тайну, ее свои успели предать… Словом, все ты у меня отобрал, кроме жизни. Забирай и ее. Кончай.

— Нет. Этого я делать не стану, тут я тебя обманул.

— Ты же не будешь меня убеждать, что сохраняешь мне жизнь ради моей сестры?

— Нет. То, что она думает, никогда не влияло на мои решения. Просто раньше мне было полезно, чтобы ты в это верил. А теперь я скажу тебе правду. Ты останешься жить, потому что много умеешь. Редкостные таланты мы в шотландских лагерях не растрачиваем. Ты покинешь Землю и отправишься на дальнюю планету. И там будешь работать до того дня, в далеком будущем, когда умрешь естественной смертью. Пойми наконец: для нас ты — просто деталь механизма, мы тебя воткнем туда, где ты нам нужен. Здесь ты свое отслужил, теперь будешь служить в другом месте.

— Я могу и отказаться, — сердито ответил Ян.

— Едва ли. Не такая уж ты важная деталь. Если не будешь работать — мы тебя уничтожим. Прими мой совет и послушно делай свое дело. Проживи счастливую и творческую жизнь.

Тергуд-Смит поднялся. Ян посмотрел на него снизу:

— Могу я увидеться с Лиз или с кем-нибудь?..

— Официально ты мертв. Несчастный случай. Она горько плакала на твоих похоронах, как и множество твоих друзей. Гроб, разумеется, был заколочен. Прощай, Ян. Больше мы с тобой не увидимся.

Он двинулся к двери.

— Ты ублюдок, подонок, сволочь! — закричал Ян ему вслед.

Тергуд-Смит обернулся и презрительно посмотрел на него:

— Такие мелкие оскорбления… Это все, на что ты способен? Неужели не нашлось других слов для финала?

— Слова есть, мистер Тергуд-Смит, — тихо сказал Ян. — Только стоит ли говорить их вай? Стоит ли доводить до вашего сведения, насколько подлой жизнью вы живете? Вы уверены, что так будет всегда, — не будет, не мечтайте. Вас низвергнут. Я надеюсь, что увижу это, — и буду работать ради того, чтобы это свершилось. Так что убить меня было бы лучше для вас, потому что мое отношение к вам и вам подобным не изменится никогда. Но прежде чем вы уйдете — я хочу вас поблагодарить. За то, что показали мне, каков на самом деле этот мир. И тем самым дали мне возможность восстать против него. А теперь можете идти, я вас больше не задерживаю.

Ян отвернулся. Узник отпускал тюремщика.

Это подействовало так, как не подействовало ни одно из его слов. Тергуд-Смит начал медленно багроветь, попытался что-то сказать… Но не сказал. Озлобленно плюнул, громыхнул дверью и исчез.

«Хорошо смеется тот, кто смеется последним». Последним улыбался Ян.

(Перевод Г. Ф. Швейника)

На колесах

Глава 1

Солнце зашло четыре года назад и с тех пор больше не появлялось. Но скоро наступит время, когда оно снова поднимется над горизонтом. Через несколько месяцев его голубые лучи снова выжгут поверхность планеты. А пока здесь царили беспрерывные сумерки. В полумраке наливались и зрели громадные початки кукурузы-мутанта. Желто-зеленое кукурузное море расстилалось во все стороны до горизонта — кроме одной, где поля кончались, огороженные высоким металлическим забором. За забором лежала пустыня. Песок и гравий, бесконечная гладкая равнина, где нечему отбросить тень, терялась вдали под сумеречным небом. Здесь не бывало дождей и ничто не росло. Но и в этой пустынной равнине существовала своя жизнь, обитали создания, находившие все необходимое в стерильно чистых полях.

Плоский бугор шишковатой серой плоти весил, наверно, не меньше шести тонн. На его поверхности не было заметно никаких отверстий, никаких органов, хотя, внимательно присмотревшись, можно было обнаружить, что в каждом желваке толстой шкуры прячется кремневое оконце, прекрасно приспособленное для поглощения небесной радиации. Растительные клетки, расположенные под прозрачной пленкой, превращали энергию радиации в сахар. Медленно, вяло, за счет осмотического перемещения из клетки в клетку, сахар проникал в нижнюю часть тела, где превращался в спирт и накапливался в вакуолях. В то же время в нижней части странного создания происходили другие химические процессы.

Бугор распростерся на участке, богатом солями меди. Специальные клетки выделяли кислоту, соли растворялись и усваивались. Трудно сказать, сколько времени протекал этот процесс — у животного не было ничего похожего на мозг, времени для него не существовало. Оно попросту жило. Оно паслось, поглощая минералы, как корова пасется на лугу, пока не иссякла его пища. Теперь пришло время двигаться дальше. Есть стало нечего, хеморецепторы послали свои импульсы — и тысячи ножных мышц на нижней поверхности организма, которые питала энергия спирта, заботливо запасенного впрок, пришли в движение. Они в едином слаженном броске подняли неуклюжую плоскую махину, похожую на смятый ковер, и перекинули ее метров на тридцать.

Тяжелый ковер перелетел через изгородь, окаймлявшую поле, и с глухим звуком шлепнулся в двухметровую гамма-кукурузу, переломав и подмяв под себя стебли, и скрылся из виду среди зеленой листвы и золотистых, длиной в руку, початков. И оказался полностью скрытым от другого чудовища, которое с грохотом надвигалось на него.

Ни у одного из них не было мозга. Шеститонное органическое создание управлялось рефлекторными дугами, с которыми родилось несколько веков назад. Чудовище металлическое весило двадцать семь тонн и управлялось запрограммированным процессором. Оба имели органы чувств — но чувствовать не могли. Они не подозревали о присутствии друг друга, пока не встретились.

Встреча оказалась весьма драматичной. Лязгая и урча, махина приближалась, оставляя за собой полосу тридцатиметровой ширины в ровных рядах кукурузы, уходивших за горизонт. За один проход кукуруза срезалась, початки отделялись от стеблей, стебли измельчались и сжигались в ревущей топке. Над высокой трубой клубился белый пар, а из-под лязгающих гусениц сыпался пепел и оседал на землю. Свою работу машина выполняла превосходно, но понятия не имела, что делать при обнаружении спрятавшихся в поле зверей. Она наехала на серый бугор и успела отхватить от него добрых два центнера, прежде чем ее остановила аварийная система.

При всей примитивности нервной организации, такого радикального воздействия организм не заметить не мог. Химические раздражения включили механизмы ног, и через несколько минут — невероятно быстро для этого создания — мышцы сократились, и оно прыгнуло снова. Однако большая часть спирта была уже израсходована, поэтому на сей раз прыжок не получился. Усилия хватило лишь на то, чтобы подняться на несколько метров кверху — и обрушиться на комбайн. Металл сплющился, местами сломался; к сигналам тревоги, включившимся при обнаружении зверя, добавились новые — и машина загудела на все лады.

Там, где золоченое покрытие оказалось поврежденным, бугор обнаружил съедобную сталь. Он устроился поудобнее, прочно присосался к машине и безмятежно принялся поглощать ее.

— Да не будьте вы дураками! — Ли Сю старался перекричать гомон толпы. — Прежде чем толковать о радиосигналах, вы о расстоянии подумайте! Конечно, я могу собрать большой передатчик, тут проблем нет. Я могу выдать такой позывной, что его даже на Земле примут. Когда-нибудь. Но до ближайшей населенной планеты этот сигнал будет лететь двадцать семь лет. А они, быть может, и слушать не станут…

— Порядок! Призываю всех к порядку! — Иван Семенов отчаянно колотил председательским молотком. — Прошу соблюдать хоть какой-то порядок! Давайте говорить по очереди и слушать друг друга, иначе мы ничего не решим!

— А мы и так ничего не решим! — крикнул кто-то. — Зря только время тратим!

Раздался громкий свист и топот; снова застучал председательский молоток. На столе председательствующего быстро замигала лампочка телефонного вызова. Семенов поднял трубку, держа молоток в другой руке. Послушал, коротко сказал что-то и повесил трубку. Теперь он не стал стучать, а громко закричал:

— Авария!

Мгновенно наступила тишина. Семенов удовлетворенно кивнул:

— Ян Кулозик! Ты здесь?

Ян сидел в задних рядах и не принимал участия в перепалке. Погрузившись в свои мысли, он не обращал внимания на кричавших людей — и не заметил наступившей тишины. Услышав свое имя, он очнулся и вскочил.

Сухощавый, жилистый, он казался бы тощим, если бы не крепкие мышцы, результат многих лет физического труда. Рабочий комбинезон был запачкан машинным маслом, на руках тоже пятна, но было видно, что он не простой слесарь. Как он держал себя — легко, но чуть отстраненно; как он смотрел на председателя, — все это говорило не меньше, чем золотая эмблема на воротнике в виде шестеренки.

— На полях Тэкенга-четыре происшествие, — сказал Семенов. — Кажется, буграч сцепился с комбайном и вывел его из строя. Они хотят, чтобы ты срочно летел к ним.

— Подожди! Подожди меня!

Кричавший, человечек небольшого роста, пробился сквозь толпу и заторопился вслед за Яном. Чан Тэкенг, глава семьи Тэкенгов, был не только стар, морщинист и лыс, но и чрезвычайно злобен. Одного человека, недостаточно быстро уступившего ему дорогу, он ударил кулаком, других пинал по лодыжкам… Ян быстро удалялся, и Чан припустился бегом, чтобы догнать его.

Вертолет службы технадзора стоял перед ангаром машинного депо. Пока ревматик Чан с трудом забирался в кабину, Ян успел запустить турбины и включить винт.

— Надо перебить всех буграчей, чтобы этой дряни вовсе не осталось, — выдохнул Чан, падая на сиденье рядом с Яном.

Ян не ответил. Даже если бы в этом была необходимость — а ее не было, — ликвидировать вид местной фауны практически невозможно. Чан что-то сердито забормотал себе под нос, но Ян не обратил на него внимания. Едва набрав высоту, вертолет на максимальных оборотах устремился к месту происшествия. Надо долететь как можно скорее. Большинство фермеров мало что знают о буграчах, да и не хотят знать.

Внизу волнистым зеленым ковром в желтую крапинку проплывали поля. Жатва близилась к концу. Кукурузное море уже не простиралось бесконечно во всех направлениях, а было изрезано широкими прогалинами. Места, где работали комбайны, можно было заметить издали по клубившимся султанам пара. Только небо осталось неизменным: глубокий котел, монотонно-серый, от горизонта до горизонта. Четыре года без солнца, подумал Ян. Четыре бесконечных, однообразных года. Местные, похоже, этого и не замечали; но для него неизменный полумрак иногда становился невыносимым — и Ян хватался за зеленый пузырек с таблетками.

— Туда, туда давай! — заорал Чан Тэкенг, вытянув скрюченный палец. — Садись вон там!

Ян не обратил внимания на вопль. Внизу блестел золотистый корпус комбайна, наполовину скрытый обвисшим телом буграча. Крупный, тонн шесть, а то и семь. Обычно до ферм добирались помельче. Вокруг стояло несколько грузовиков, колесных и гусеничных; окруженный облаком пыли, к месту происшествия приближался еще один… Ян не послушался Чана и не стал садиться сразу, а медленно облетел комбайн, вызывая по радио Летающий Кран. Когда он наконец посадил вертолет метрах в ста от комбайна, Чан уже кипел от ярости. На Яна это не произвело впечатления, а вот членам семьи Тэкенг теперь придется несладко.

Вокруг расплющенного комбайна собралась небольшая толпа. Люди взволнованно переговаривались и показывали пальцами. Некоторые женщины доставали из корзин охлажденное пиво и разливали по стаканам… Атмосфера царила праздничная: в монотонной жизни, полной однообразного тяжелого труда, произошло хоть что-то необычное — и это радовало собравшихся. Восхищенная публика смотрела, как молодой человек поднес сварочную горелку к складке серой плоти, ниспадавшей с комбайна. Пламя коснулось шкуры буграча; по шкуре пробежала дрожь, над обожженной плотью поднялись жирные клубы вонючего дыма.

— Убери горелку и мотай отсюда! — приказал Ян.

Тот с вялым удивлением посмотрел на Яна, разинув рот, но не двинулся с места и горелку не убрал. Волосы у него росли почти от бровей, лба не было, выглядел он совершеннейшим дебилом. Небольшая семья Тэкенгов вырождалась из-за родственных браков.

— Чан, — позвал Ян главу семьи. Тот подковылял, тяжело дыша. — Убери горелку, пока беды не вышло.

Чан сердито закричал и подкрепил свои распоряжения сильным пинком. Парень кинулся бежать. Ян вытащил из-за пояса пару толстых рукавиц и натянул на руки.

— Мне нужна будет помощь, — сказал он. — Возьмите лопаты и приподнимите край этой твари, только не касайтесь его снизу, а то его кислота может продырявить насквозь.

Свисавший край с усилием приподняли, Ян нагнулся и заглянул под него. Снизу тело буграча было белым и твердым и влажно блестело от кислоты. Ян ухватился за одну из прыжковых ног и потянул. Нога, формой и размером похожая на человеческую, росла из специальной складки — и когда Ян потянул ее, она попыталась спрятаться поглубже. Но долго сопротивляться она была не способна, и в конце концов Ян вытащил ее настолько, чтобы увидеть, в какую сторону сгибается толстое колено. Когда он отпустил ногу, она медленно ушла в складку.

— Все в порядке. Отпускайте. — Он сделал шаг назад, провел на земле черту и повернулся. — Уберите машины. Отгоните подальше. Чтобы они стояли не ближе геликоптера. Если эта штуковина опять прыгнет, то брякнется прямо на них, а после прижигания может и прыгнуть.

Его не сразу поняли; но, когда Чан повторил распоряжения во всю силу своих легких, никаких вопросов ни у кого не осталось. Люди засуетились. Ян вытер рукавицы о траву и полез на комбайн. Рокот пропеллера возвестил о приближении Летающего Крана. Самый большой вертолет планеты завис над головой. Ян снял с пояса рацию и отдал команду. В днище фюзеляжа открылось квадратное отверстие, откуда на тросе медленно спустилась грузовая траверса с крючьями. Поток воздуха от винтов мешал Яну, но он аккуратно выровнял траверсу и один за другим загнал крючья в тело буграча вдоль края с одной стороны. Может быть, животное и почувствовало острую сталь — но никак не отреагировало. Приладив крючья, Ян махнул рукой — «вира», — и Летающий Кран начал медленно подниматься.

Следуя указаниям Яна, пилот выбрал слабину троса и включил лебедку. Крючья вонзились глубже, по телу буграча волнами прокатилась дрожь. Это был опасный момент: если бы буграч сейчас прыгнул — он мог бы повредить вертолет. Но край приподнялся, потом еще и еще, и наконец белое влажное брюхо повисло в двух метрах над землей. Ян хлопнул в ладоши, и Летающий Кран медленно двинулся в сторону, немного протащил за собой животное и снова опустил на землю, словно перевернул одеяло с одной стороны на другую. Буграч оказался на спине, вверх огромным, белым, влажно блестевшим брюхом.

Внезапно тысячи ног выстрелили в воздух и несколько долгих секунд торчали, словно внезапно выросший бледный лес. Потом они медленно опустились и спрятались.

— Теперь он безвреден, — сказал Ян. — Со спины ему не перевернуться.

— Теперь ты его убьешь, — обрадовался Чан Тэкенг.

Ян постарался не выдать отвращения, которое внушал ему этот человек, и ответил как мог дружелюбнее:

— Нет, этого нам не надо. Вряд ли тебе захочется, чтобы на твоем поле валялось семь тонн гниющего мяса. Пусть пока полежит. Гораздо важнее заняться комбайном.

Он приказал Летающему Крану приземлиться и отцепил буграча от траверсы.

Специально для таких случаев в геликоптере был мешок соды; какие-нибудь происшествия с буграчами происходили постоянно. Ян забрался на комбайн и стал горстями сыпать соду в лужицы кислоты. Снаружи коррозии почти не было, но если кислота попала внутрь, в механизмы, — тогда дело обстоит хуже, надо срочно снимать облицовку. Несколько защитных кожухов было помято; а главное — оказались сорванными катки на каретке, и одна гусеница слетела. Работа предстояла большая.

Четыре грузовика прицепили к комбайну с той стороны, где слетела гусеница, а Ян включил работающую, — так удалось оттащить комбайн от буграча на добрых двести метров. Потом — под критическим взглядом Чана Тэкенга и под аккомпанемент еще более критических его замечаний — Ян поднял большой вертолет, оттащил буграча подальше и перевернул его на брюхо.

— Оставь здесь эту пакостную тварь! Убей ее, зарой! — завопил Чан. — Она теперь опять может прыгать, сейчас прыгнет и всех нас подавит!..

— Не подавит. Он может двигаться только в одном направлении, а ты же видел, в какую сторону ноги. Когда прыгнет снова — выскочит назад, в пустыню.

— Но ты же не знаешь точно…

— Достаточно точно. Тебе надо, чтобы я прицелился, как из ружья? Это ни к чему. Как только он придет в себя, он отсюда уберется…

Не успел Ян договорить, как буграч прыгнул. У зверя не было ни разума, ни эмоций, но были рефлексы, основанные на сложных химических механизмах. И все эти механизмы были задействованы только что пережитым: сначала кусок тела оторвали, потом ожог, крючья, переворот, когда вся тяжесть тела пришлась на спину… Раздался какой-то глухой звук, все ноги разом оттолкнулись… Женщины завизжали, а Чан Тэкенг охнул и упал навзничь.

Громадная туша взвилась высоко в воздух. Перелетела назад через изгородь и тяжело рухнула, взметнув облако песка.

Ян достал из вертолета ящик с инструментами и принялся чинить комбайн, радуясь возможности отвлечься от неотвязных мыслей. Но едва он остался один — мысли тотчас вернулись. Он устал думать о кораблях и говорить о них, но забыть не мог.

Не мог он забыть о кораблях.

Глава 2

— Я не хочу говорить о кораблях, — сказала Эльжбета Махрова. — Сейчас все говорят только о них.

Они сидели рядышком на скамье у дороги, и через тонкую ткань платья и свой комбинезон Ян ощущал тепло ее тела. Он сжал пальцы так, что костяшки побелели. Здесь, на этой планете, ему всегда хотелось быть с ней рядом, вот как сейчас. Не поворачиваясь, он искоса посмотрел на нее. Смуглые гладкие руки, большие темные глаза, грудь…

— Конечно, говорят. — Ян с усилием отвел взгляд и безо всякого интереса уставился на толстостенные складские здания по ту сторону широкой лавовой дороги. — Корабли должны были прийти шесть недель назад, мы уже задержались на четыре недели. Сегодня вечером что-то должны решить. Ты не пробовала еще раз спросить Градиль о нашей женитьбе?

— Пробовала. — Эльжбета повернулась и взяла его за руку, не обращая внимания на прохожих. Глаза ее были печальны. — Она меня и слушать не стала. Я должна выйти замуж за кого-нибудь из семьи Семеновых — или вовсе не выходить. Таков закон.

— Закон! — Ян произнес это слово с яростью, будто проклятие. Выдернул руку из ее ладоней и отодвинулся. Она не знала, какая пытка для него каждое ее прикосновение. — Это не закон, а обычай. Дурацкий обычай, крестьянский предрассудок. Проклятая крестьянская планета под голубой звездой, которую с Земли даже не видно… А на Земле я мог бы иметь семью…

— Ты не на Земле.

Она сказала это так тихо, что он едва расслышал. И от этого злость его погасла, уступив место внезапной усталости. Да, он не на Земле и никогда не вернется на Землю. Надо научиться жить здесь и подчиняться здешним законам. Изменить их ему не под силу.

На часах было ровно двадцать ноль-ноль. Хотя беспрерывные сумерки тянулись здесь четыре года подряд, люди все-таки следили за временем. Не только по часам, но и по биологическим ритмам, заложенным в них на далекой планете, до которой множество световых лет.

— Они сидят на собрании уже больше двух часов — и наверняка все толкут и толкут воду в ступе. Устали, наверно.

Он поднялся.

— Что ты собираешься делать? — спросила Эльжбета.

— То, что надо. Откладывать решение больше нельзя.

Она снова взяла его за руку, но тут же отпустила; словно поняла, что с ним происходит от ее близости.

— Удачи тебе.

— Это не мне нужна удача. Моя удача кончилась, когда меня выслали с Земли с пожизненным контрактом.

Пойти с ним она не могла: на собрании имели право присутствовать только главы семей и технические руководители. Ян был туда вхож как начальник технической службы.

Внутренняя дверь в герметизированный купол оказалась запертой; Ян громко постучал. Щелкнул замок, дверь приоткрылась… Начальник службы охраны порядка проктор-капитан Риттершпах подозрительно посмотрел на Яна крошечными заплывшими глазками.

— Ты опоздал.

— Заткнись, Хайн. Открывай.

Ян не слишком уважал начальника службы охраны порядка; тот изгалялся над всеми, кто был ниже рангом, и раболепствовал перед вышестоящими.

Собрание шло, как Ян и предполагал. Председательствовал Чан Тэкенг, на правах старейшего из старейшин. Он без конца колотил молотком и орал, но на него никто не обращал внимания. Как всегда, ругались, вспоминали старые обиды… Но по делу никто ничего не сказал и не внес ни одного толкового предложения. Уже больше месяца говорили они одно и то же, одними и теми же словами — но ничего не могли решить. Настала пора вмешаться.

Ян прошел вперед и поднял руку, прося внимания, но Чан его словно не заметил. Ян подошел ближе, еще ближе… И в конце концов остановился прямо перед человечком. Чан сердито махнул ему — «уйди» — и попытался смотреть мимо Яна, но это ему не удалось — Ян не шелохнулся.

— Убирайся! Сядь на свое место — надо соблюдать порядок!..

— Я буду говорить. Угомони их.

Этого не понадобилось. Люди увидели его, и голоса стали стихать. Когда Чан грохнул молотком, стояла уже полная тишина.

— Слово начальнику технической службы! — выкрикнул Чан и с омерзением отбросил молоток.

Ян повернулся к собравшимся:

— Я хочу напомнить вам некоторые факты, факты, с которыми вы спорить не станете. Первое. Корабли опаздывают. Крайний срок был четыре недели назад. За все годы, что приходят корабли, они никогда еще так не опаздывали. Больше четырех дней — такое случилось только однажды. Корабли опаздывают, и ждать их мы больше не можем. Если останемся здесь — сгорим. Утром необходимо прекратить все работы и начать подготовку к переезду.

— На полях осталось зерно! — крикнул кто-то.

— Оно сгорит, — перебил Ян. — Его придется бросить. Мы и так опаздываем. Пусть Иван Семенов скажет, если я ошибаюсь. Ведь он у нас начальник поездов.

— А как же зерно в хранилищах? — раздался чей-то голос.

Ян не ответил. Об этом попозже, всему свое время.

— Ну так что скажешь, Семенов?

Семенов неохотно кивнул седой головой.

— Да, — сказал он мрачно. — Нам пора двигаться. Иначе совсем из графика выбьемся.

— Именно об этом я и толкую. Корабли опаздывают. Если мы будем продолжать ждать — это нас погубит. Мы должны немедленно двигаться на юг. Остается надеяться, что они будут ждать нас на Южном материке. А зерно придется взять с собой.

Все ошеломленно притихли. Потом кто-то засмеялся, но тут же умолк. Это была новая мысль, а новые мысли лишь сбивали с толку.

— Это невозможно, — сказала наконец Градиль.

Собравшиеся согласно закивали. Ян посмотрел на угловатое лицо и тонкие губы старейшины рода Эльжбеты — и заговорил как можно ровнее, стараясь не выдать ненависть, которую вызывала у него эта старуха:

— Возможно. Ты женщина пожилая, но ничего не смыслишь в этих вещах. А я руковожу научной службой. И я говорю, что это сделать можно. Я все просчитал. Если ограничить наше жизненное пространство на время пути, то пятую часть зерна можно забрать с собой сразу же. А там мы разгрузим поезда и пошлем их назад. Если двигаться быстро — можно успеть. Они пойдут порожняком и смогут забрать еще две пятых. Остальное сгорит — но мы спасем почти две трети урожая. Когда корабли придут, продовольствие должно их ждать. Люди будут голодными. А мы сможем их накормить.

Присутствующие пришли в себя и подняли крик. Со всех сторон посыпались вопросы: насмешливые, издевательские, злобные. Председательский молоток стучал не переставая, но никто не обращал внимания. Ян повернулся к собранию спиной и стоял молча. Пусть покричат, пусть обмозгуют новую идею… Быть может, до них дойдет, и они начнут понимать. Эти упрямые крестьяне консервативны, ненавидят все новое. Когда угомонятся — он станет разговаривать с ними; а пока он стоял к ним спиной, словно их и вовсе не было, и смотрел на свисавшую с купола громадную карту планеты, единственное украшение большого зала.

«Халвмерк» — так назвала планету команда первооткрывателей. Полумрак, сумеречный мир. Официально, в каталогах, она называлась бета Возничего III, третья планета, единственная пригодная для жизни из шести, вращающихся вокруг неистово-жаркой голубоватой звезды. «Пригодная» — не совсем то слово. У этой планеты была аномалия, чрезвычайно интересная для астрономов, которые изучили ее, занесли все данные в отчеты и полетели дальше. Столь интересной для ученых и почти обитаемой для людей ее сделал большой осевой наклон. Осевой наклон в сорок один градус и удлиненный эллипс орбиты создали ситуацию совершенно уникальную. Осевой наклон Земли составляет всего несколько градусов, но этого достаточно, чтобы вызвать значительные сезонные изменения. Ось — линия, вокруг которой вращается планета; осевой наклон — угол, на который ось отклоняется от вертикали. Сорок один — очень сильное отклонение; и это, в комбинации с длинным эллипсом орбиты, привело к весьма необычным результатам.

Зима и лето здесь длятся четыре земных года. Четыре долгих года на зимнем полюсе темно; он скрыт от солнца. Но когда планета проходит короткую кривую у конца эллиптической орбиты и на зимний полюс приходит лето — все меняется быстро и радикально. Зимний полюс становится летним и в следующие четыре года подвергается непрерывному облучению, что приводит к жесточайшим климатическим изменениям.

А между полюсами, от сорока градусов северной до сорока градусов южной широты, царит бесконечное пылающее лето. Температура на экваторе почти постоянна — около ста градусов по Цельсию. На зимнем полюсе температура колеблется около нуля, временами даже бывают морозы. И на этой планете температурных крайностей есть только одно место, где люди могут жить. Зона сумерек, полоса вокруг зимнего полюса. Здесь температура меняется слегка, от двадцати двух до двадцати восьми градусов. Здесь могут жить люди и расти злаки. Замечательные мутировавшие злаки, способные прокормить полдюжины перенаселенных планет. Атомные опреснительные станции снабжают поля водой, превращая морские соли в химические удобрения. Земные растения здесь не имеют врагов, потому что вся местная жизнь основана на соединениях меди, а не углерода. Земные организмы — отрава для местных. Местные растения планеты не могли конкурировать с земными, углеродными, которые и росли быстрее, и приспосабливались лучше. Местная растительность оказалась вытесненной, уничтоженной, — а злаки росли. Злаки, приспособившиеся к постоянному приглушенному свету и неизменной температуре. Они росли и росли.

Росли четыре года подряд, пока не наступало лето и не поднималось над горизонтом палящее солнце, снова делая жизнь невозможной. Но когда в одном полушарии начиналось лето, в другое приходила зима, и вокруг противоположного полюса появлялась зона, в которой снова можно было жить. И выращивать зерно в другом полушарии четыре года, пока сезоны не менялись снова.

При наличии воды и удобрений планета, в принципе, была очень продуктивной. С местной растительностью никаких проблем не возникало. Экономика Земли была такова, что найти переселенцев тоже не составляло труда. С двигателями Фосколо транспортные издержки оказались вполне приемлемыми. Когда все тщательно просчитали и проверили, стало ясно, что на этой планете чрезвычайно выгодно выращивать продовольственное зерно и дешево доставлять его на ближайшие населенные планеты. Такое предприятие обещало и солидные прибыли. Даже сила тяжести на Халвмерке была очень близка к земной. Халвмерк гораздо больше Земли, но его средняя плотность значительно меньше. Материковые массивы располагались на планете как раз вблизи полюсов, в зонах сумерек. Их можно было возделывать по очереди, четыре года через четыре. Это можно было сделать.

Оставалась одна проблема. Как перебрасывать людей и технику из одной зоны в другую каждые четыре года на расстояние в двадцать семь тысяч километров?

Какие проводились дискуссии, какие предлагались планы — все давно похоронено в забытых архивах. Но несколько вариантов вполне очевидны. Самый простой, но и самый дорогой способ состоял бы в том, чтобы заселить оба сумеречных пояса. Забросить на Халвмерк вдвое больше техники, построить вдвое больше зданий — это было бы не слишком дорого. Но мысль о том, что рабочая сила будет бездельничать, прохлаждаясь в кондиционированных зданиях по пять лет из каждых девяти, — была совершенно неприемлема. Это было просто немыслимо для работодателей, которые хотели выжать из своих наемников, подписавших пожизненный контракт, каждый эрг энергии.

Рассматривалась и возможность использования морского транспорта. Халвмерк почти весь покрыт океаном, не считая двух полярных материков и нескольких островных гряд. Но это означало бы транспортировку по суше к океану и постройку крупных, дорогих морских судов, способных выдержать свирепые тропические штормы. Суда необходимо содержать, нужны экипажи — и все ради одного рейса за четыре с половиной года. Тоже неприемлемо. Так было ли возможное решение?

Да, было. Инженеры-землеустроители уже научились приспосабливать планеты к нуждам людей и имели огромный опыт. Они могли очистить ядовитую атмосферу, растопить полярные льды, охладить тропики, возделать пустыню и уничтожить джунгли. Они могли даже поднять материки там, где нужно, и утопить их в океане, где не нужно. Это делалось с помощью гравитронных бомб, которые взрывали в тщательно выбранных местах. Каждая такая бомба имела размеры небольшого дома, и собирали ее в специальной камере, глубоко под поверхностью планеты. Как они действовали — никто не знал, кроме фирмы, которая их выпускала; это держалось в секрете. Но что из этого получалось — знали все. Гравитронная бомба вызывала вспышку сейсмической активности. Кора планеты раскалывалась, высвобождалась магма, залегающая под корой, что активизировало тектонику самой планеты. Конечно, получалось такое не везде, а только там, где перекрывались тектонические плиты; но обычно у землеустроителей был достаточно широкий выбор.

Гравитронные бомбы подняли из глубин халвмеркского океана цепь огнедышащих вулканов. Лава вулканов остыла, обратившись в камень и сформировав цепь островов. И прежде чем вулканическая активность угасла, острова срослись, превратившись в сплошную дамбу между двумя континентами. Потом было уже сравнительно просто снести водородными бомбами слишком высокие горы. И уж совсем простым оказался, последний шаг — выровнять пересеченную местности с помощью плазменных пушек. Те же самые пушки выгладили поверхность бывших островов, превратив ее в неимоверно прочную каменную дорогу от континента до континента, почти от полюса до полюса, единственную на планете дорогу длиной в двадцать семь тысяч километров.

Конечно, затраты требовались громадные. Но корпорации, которым принадлежало на Земле все, были всемогущи. Предполагалось, что создать консорциум окажется нетрудно — так оно и вышло, ибо хорошие прибыли здесь были обеспечены навечно.

Вынужденные переселенцы на Халвмерк стали кочевниками в подлинном смысле слова. В течение четырех лет они работали, выращивая и храня зерно до того дня, когда прилетали корабли. Это событие было долгожданным, самым важным и самым волнующим в цикле их существования. Когда корабли предупреждали о своем приближении, все работы прекращались. Зерно оставляли в поле на корню, и начинался праздник, потому что корабли привозили все, что позволяло жить на этой не слишком гостеприимной планете. Иногда это были свежие семена, потому что мутировавшие культуры неустойчивы, а среди фермеров не было ученых, способных сохранять сорта. Одежда и запасные части к машинам, новые радиоактивные стержни для атомных реакторов… Тысячи наименований товаров, которые поддерживали механизированную цивилизацию на планете, не имевшей своей промышленности. Корабли оставались здесь столько, сколько было необходимо, чтобы разгрузиться и заполнить трюмы зерном. Потом корабли улетали, и праздник шел к концу. Теперь игрались все свадьбы — в другое время это было запрещено законом, — заканчивались все пиры, выпивалось все спиртное…

А потом начинался переход.

Они двигались, как цыгане. Капитально здесь были построены только толстостенные зернохранилища и ангары машинных станций. В них снимали все перегородки, раскрывали высокие ворота и закатывали под крышу грузовики и вертолеты, комбайны, сеялки и другую сельскохозяйственную технику. Жизненно важные узлы машин оборачивали тканью, все механизмы покрывали силиконовой смазкой — в таком виде техника пережидала летнюю жару, пока следующей осенью фермеры не возвращались.

А все остальное уезжало. Из зала собраний и других куполов выпускали воздух, их сворачивали и паковали. Все остальные строения — узкие и длинные — снимали с подпорок и ставили на подрессоренные тележки. Резали овец и коров и заполняли морозильные камеры мясом. С собой брали лишь несколько кур, овец и телят — на новом месте предстояло разводить новые стада, законсервированную сперму везли с собой. Женщины заготавливали и консервировали еду на месяцы вперед.

Когда все было собрано, фермерские трактора и грузовики сначала стаскивали жилые модули в колонну, составляя из них длинные поезда, а только потом отправлялись на консервацию в капитальные здания. Теперь наступала очередь тягачей. Четыре года они стояли на фундаментах, работая генераторами электроэнергии. Теперь они опускались на грунт и подкатывали, урча, на свои места во главе каждого поезда. Соединялась сцепка, кабели — и поезд оживал. Герметизировались окна, включались кондиционеры… Их не выключат, пока не доберутся до зоны сумерек в южном полушарии. Когда пойдут через экватор, термометр может показать и все сто. Хотя по ночам температура падает, особенно на это рассчитывать нельзя: Халвмерк оборачивается вокруг своей оси за восемнадцать часов, ночи слишком коротки, жара не успевает спадать. Правда, иной раз доходит и до пятидесяти пяти, но и при такой температуре без кондиционера не проживешь…

— Ян Кулозик, здесь вопрос к тебе. Слушай сюда, Кулозик, я приказываю!.. — После целого вечера беспрерывного крика Чан Тэкенг слегка охрип.

Ян отвернулся от карты и встал к собранию лицом. Вопросов было великое множество, но он и рта не раскрыл, пока все не затихли. Потом заговорил:

— Слушайте внимательно. Я все детально продумал и рассчитал. Все, что нужно сделать. Цифры я вам скажу, но прежде всего вы должны решить. Берем мы зерно или нет? Это самый главный вопрос. Что надо уезжать — с этим никто из вас спорить не станет. Но прежде чем решать насчет зерна, подумайте о двух вещах. Если корабли придут, им нужно будет зерно, потому что люди будут голодать. Без нашего зерна умрут тысячи, может быть, миллионы людей, и их смерть будет на нашей совести. А если корабли не придут, что ж, тогда умрем мы. Резервов у нас почти нет, изношенные детали заменить нечем. Два тягача уже снизили выходную мощность, и после перехода им нужна будет новая зарядка. Несколько лет мы еще протянем, но в конце концов нам крышка. Подумайте об этом, потом решайте.

— Господин председатель, я прошу слова.

Когда Градиль поднялась и потребовала внимания, Ян решил, что ему предстоит долгая и утомительная борьба. Эта старуха, глава семьи Махровых, олицетворяла здесь консервативные силы, боровшиеся против любой новизны. Она умна, но у нее мышление крестьянки: хорошо только старое, все новое плохо, любые перемены не к добру, и жизнь должна быть неизменной. Остальные старейшины всегда слушали ее с почтительным вниманием, потому что она, как никто другой, умела облечь в слова их однообразные, абсурдные умозаключения. Когда она поднялась, все притихли, ожидая, что сейчас она утешит их — их же собственной глупостью, ссылаясь как на закон на древние, узколобые предрассудки.

— Вот я послушала, что говорит этот молодой человек. И я его мнение уважаю, хотя он не старейшина и даже не член одной из наших семей.

Умница, подумал Ян, прежде чем браться за аргументы, она меня с дерьмом мешает.

— Но хоть это и так, — продолжала Градиль, — надо прислушаться к его мыслям и судить о них, невзирая на то, кто их высказал. Он правильно сказал. Иначе нельзя. Зерно забрать надо. Хлеб — издревле наш долг, это смысл жизни нашей. Я предлагаю голосовать, чтобы никто потом не мог пожаловаться, если что-то будет не так. И призываю всех вас согласиться с тем, что надо двигаться немедленно и взять с собой зерно. Кто не согласен, пусть встанет.

Чтобы встать под этим холодным взглядом, надо было иметь характер посильнее, чем у кого бы то ни было здесь. Вдобавок все были смущены. Сначала эта новая идея, какой у них и в мыслях никогда не было, а уж тем более сейчас, когда от решения могла зависеть жизнь. Потом эту идею вдруг поддержала Градиль, а ее воля почти всегда и во всем совпадала с их собственной. Очень это смущало. Тут надо было подумать, а пока подумали — уже поздно было встать, да еще эта ее физиономия… И вот так, несмотря на раздраженный ропот и несколько мрачных взглядов, предложение было принято.

Яну это не понравилось, но протестовать он не стал. Однако подозрения у него остались. Он был уверен, что Градиль ненавидит его не меньше, чем он ее. И тем не менее она поддержала его идею и остальных заставила. Когда-нибудь ему придется платить за это; как — он сейчас не мог себе представить. Ну и черт с ним. Главное — согласились.

— Так что надо делать? — спросила Градиль, повернувшись к Яну, но не глядя на него. Использовать его она была готова, но замечать не хотела.

— Мы соберем поезда, как обычно. Но, прежде чем приниматься за это, присутствующие здесь старейшины должны составить списки всего, без чего можно обойтись, что можно оставить. Мы проверим списки все вместе. И все, что можно оставить, спрячем вместе с техникой. Кое-что, конечно, испортится от жары, но другого выхода у нас просто нет. В каждом поезде под жилье будут заняты только два вагона. Тесно — но необходимо. А остальные вагоны загрузим зерном. Я подсчитал — вагоны выдержат. Тягачи пойдут помедленнее, но потянут.

— Людям это не понравится, — сказала Градиль.

Почти все одобрительно закивали.

— Я знаю, — ответил Ян. — Но вы, старейшины, должны заставить их подчиниться. Ведь во всем другом вы используете свою власть, хотя бы в вопросах брака… — Он пристально посмотрел на Градиль, но она так же пристально смотрела в сторону. — Так будьте тверды и в этом. Ведь вы не выборные руководители, которых могут сместить. Ваша власть абсолютна. Так используйте свою власть. Нынешний поход будет не таким легким и приятным, каким бывал всегда. Двигаться будем быстро. Будет трудно. И жить в Южгороде придется в зернохранилищах, пока поезда не вернутся из второго рейса. Комфорта не будет. Скажите это своим людям. Скажите сразу, чтобы потом никто не жаловался. Скажите, что будем ехать не по пять часов в день, как бывало, а по восемнадцать — даже больше… У нас скорость будет меньше, кроме того, мы и так уже задержались, а главное — поезда должны сделать еще один рейс в оба конца. Времени у нас в обрез. И есть еще одно дело.

Им надлежало принять еще одно решение, чрезвычайно важное лично для него. Ян очень надеялся, что Ли Сю сделает так, как обещал. Ли не любил людей, не любил ввязываться в махинации — его трудно было уговорить принять участие в том, что сейчас предстояло.

— Все это ново, — продолжал Ян. — Кто-то должен согласовать все изменения и организовать первый поход. Кто-то должен руководить вторым рейсом. Необходимо назначить ответственного. Кого вы предлагаете?

Снова надо решать. До чего же они этого не любили! Все поглядывали друг на друга и бормотали что-то непонятное. Ли Сю встал, постоял молча, потом выдавил из себя:

— Ян Кулозик должен этим заняться. Он единственный, кто знает, что надо делать. — И тотчас сел.

Молчание длилось долго. Присутствующие крутили предложение так и эдак, потрясенные новизной, нарушением традиций и вообще неожиданностью.

— Нет! — завопил Чан Тэкенг, покраснев от ярости больше обычного и машинально стуча молотком. — Поход организует Иван Семенов. Он всегда это делал, он начальник поездов. Так всегда было — и всегда так будет.

Крича, он так брызгал слюной, что сидевшие в первом ряду отшатнулись, брезгливо вытирая лица, хоть и кивали одобрительно. Это было знакомо: не назад, но и не вперед, стоим на проверенном и надежном.

— Не стучи, Тэкенг, а то молоток сломаешь, — прошипела Градиль.

Председатель опешил. Здесь он распоряжается, и, чтобы ему кто-то что-то приказывал, такого никогда не было. Пока он колебался — молоток повис в воздухе, — Градиль заговорила снова, не дав ему прийти в себя:

— Вот так-то лучше, гораздо лучше. Думать надо не о том, что так делалось всегда, а о том, что нужно сделать сегодня. Мы сейчас принимаемся за новое дело, и, быть может, нам нужен новый организатор. Я не говорю — нужен. Я говорю — может быть. Давайте спросим Ивана Семенова, что думает он. Что скажешь, Иван?

Рослый мужчина медленно поднялся, теребя бороду и оглядываясь на технических руководителей и на старейшин, пытаясь угадать их реакцию по выражению лиц. Из этого ничего не вышло. Сердитые лица — да, были; озадаченных — еще больше… Но решения он не увидел.

— Ну, наверно, о Яне стоит подумать… Пусть спланирует — если вы понимаете, о чем я… Перемены — это же планировать надо, опять же два рейса… Я, право слово, не знаю…

— Не знаешь, так заткнись!

Чан Тэкенг снова грохнул молотком, подкрепляя свой приказ. Но поскольку он стучал молотком и кричал весь вечер, то это ни на кого уже не произвело впечатления. Иван продолжал:

— Раз я не знаю про эти перемены, то мне нужна помощь. Ян Кулозик знает, это его план. Он знает, что делать. Я буду все организовывать, как обычно, а он пусть распоряжается тем, что касается перемен. Я должен это утвердить, да. Тут я настаиваю, чтобы утверждение было с моей стороны, но он все пусть устраивает по-новому.

Ян отвернулся, чтобы присутствующие не увидели его лица и не догадались о его чувствах. Чтобы не увидели, как он их ненавидит, несмотря на все старания примириться с ними. Он провел рукой по губам, словно хотел стереть омерзение… Но никто этого не заметил, все смотрели на Градиль.

— Прекрасно, — сказала она. — Это отличный план. Командовать походом должен глава семьи. Так и надо. Атехрук будет советником. По-моему, это правильная мысль. Я — за. Кто против — поднимайте руки, поживей! Вот так, единогласно.

Итак, он командовал — и не командовал. У Яна возникло поползновение упереться и потребовать неограниченной власти, но он понял, что это ни к чему хорошему не приведет. Они уступили — ему тоже придется уступить кое в чем. Главное — перевезти зерно, это на самом деле необходимо.

— Хорошо, — согласился он. — Так мы и сделаем. Но давайте договоримся, что никаких споров не будет. Уборку прекращаем немедленно. Из вагонов убрать все, кроме самого необходимого. Все урезать вдвое, так как места у нас будет гораздо меньше половины. Вы должны сказать своим людям, что на все сборы у них всего один день. Если скажете так — быть может, они управятся за два. Через два дня мне нужны первые пустые вагоны под зерно, будем начинать погрузку. Есть какие-нибудь вопросы?

Вопросы? Все молчали. Если ураган поднимет вас в воздух и начнет кувыркать — вы станете спрашивать его, с какой скоростью он вас несет?

Глава 3

— По-моему, мы трогаемся в путь слишком рано. Это ошибка.

Хайн Риттершпах не решался посмотреть Яну в глаза и делал вид, что занят плазменной пушкой. Ян захлопнул смотровой лючок редуктора и прикрутил крышку. В водительском отсеке танка было тесно, резко пахло потом.

— Не рано, а поздно, Хайн, — устало произнес Ян: ему надоело раз за разом повторять одно и то же. — Поезда пойдут за тобой по пятам. Ведь мы будем двигаться быстрее и догоним тебя гораздо раньше, чем ты думаешь. Для того тебе и дали вторые экипажи, чтобы вы могли работать по шестнадцать часов в день. Я надеюсь, этого будет достаточно. Ведь у тебя важная задача, Хайн. Твои ремонтники на этих танках должны пройти по Дороге впереди всех и убедиться, что она в порядке. Ты же знаешь, что тебе предстоит. Ты все это уже делал. Просто на сей раз придется чуточку труднее, только и всего.

— Так быстро мы двигаться не сможем. Люди не захотят.

— Значит, ты их заставишь.

— Я не могу просить…

— Ты не просишь, а приказываешь, Хайн.

Многодневная, беспрерывная изматывающая работа сказывалась. Глаза у Яна покраснели, устал он до предела. Устал обхаживать, подгонять, толкать, заставлять этих людей сделать хоть раз в жизни что-то непривычное. Нервы были на пределе, и теперь этот хнычущий жирный идиот окончательно вывел его из терпения. Ян повернулся и сильно ткнул пальцем в торчащее пузо.

— А ведь ты нытик, Хайн. Надсмотрщики тут никому не нужны; люди слишком заняты работой, чтобы нарушать порядок. Поэтому ты сидишь без дела, и только во время переходов у тебя появляется настоящая работа. Ты должен двигаться впереди и разведывать Дорогу, ничего больше. Так что кончай искать отговорки и принимайся за дело.

— Ты не смеешь так со мной разговаривать!

— Почему же? Танки в порядке, люди готовы. Я сам проверил — все нормально. Я уже третий раз проверяю твою машину — ничего в ней нет подозрительного. Так что давай двигай.

— Ты, ты…

От ярости великан потерял дар речи и молча занес над головой огромный кулак. Ян шагнул ему навстречу и тоже сжал кулак, твердый, покрытый шрамами кулак механика.

— Ну давай ударь. Что задумался? — насмешливо процедил он сквозь зубы.

Ян был так напряжен, что челюсти не разжимались, а руки дрожали. Хайн спасовал. Опустил кулак и неуклюже полез из танка, стуча сапогами по наружной лесенке. Потом его красная физиономия показалась в проеме люка.

— Конец тебе, Кулозик! Я пойду к Семенову и к Чану Тэкенгу — тебя вышвырнут! Слишком ты далеко…

Ян устало шагнул к люку и снова сжал кулак — лицо Риттершпаха исчезло. Да, он слишком далеко зашел: он заставил этого хвастуна проявить трусость. Такого Хайн ему не простит никогда. Тем более что был свидетель: Лайош Надь, сидевший в кресле второго водителя, не проронил ни звука, но, конечно, видел их стычку.

— Заводи, — скомандовал Ян. — Ты думаешь, я был с ним слишком резок?

— Он вообще-то ничего мужик, когда с ним поработаешь.

— А по-моему, чем дольше с ним общаешься, тем хуже.

Закрутились шестерни коробки передач — пол задрожал, — Ян склонил голову набок, прислушиваясь. Похоже, что все нормально.

— Передай всем, пусть заводят моторы.

Заработал кондиционер, Ян захлопнул люк и сел в водительское кресло. Ноги на тормозных педалях, руки на штурвале…

Двадцать тонн трансмиссии мягко вибрировали, дожидаясь его команды.

— Передай — движемся колонной, дистанция сто метров. Поехали.

Лайош, почти не колеблясь, включил микрофон и передал его приказ. Он был хороший парень, этот Лайош, один из его механиков, с которым и прежде доводилось работать.

Ян отпустил штурвал вперед. Включилась муфта сцепления, запели шестерни передач, и танк рванулся вперед, громыхая тяжелыми траками по сплошному камню Дороги. Включив заднюю телекамеру, Ян смотрел, как остальные машины оживают на экране и трогаются следом за ним. Пошли. Скользнула назад центральная улица города, потом темные стены складов, потом загородные фермы… Пока не проехали мимо самых последних зданий, где Дорога сужалась, Ян управлял вручную. Там переключил управление на автоматику и откинулся в кресле. Танк набрал скорость. Направляющей служил кабель под поверхностью Дороги. Танковая колонна с ревом неслась мимо ферм к пустыне.

Они уже добрались до песков, где бесконечная лента Дороги была единственным свидетельством присутствия людей на планете, когда Яна вызвали на связь. Он ждал этого.

— У меня рация не в порядке, я вас не слышу. Как только налажу — вызову вас сам.

С этими словами Ян отключил микрофон. Остальные машины были настроены на командную частоту, поэтому никто, кроме него, вызова не слышал. Теперь, уже начав свое предприятие, Ян был твердо намерен и закончить его по-своему.

Они прошли уже больше трехсот километров, когда натолкнулись на первое препятствие. На Дороге высился песчаный занос высотой около двух метров. Ян остановил колонну, а сам приблизился к склону гряды. Не так уж страшно.

— У кого самые большие бульдозерные отвалы?

— У семнадцатого и девятого, — ответил Лайош.

— Давай их сюда, пусть расчистят. Вызови из жилого вагона второго водителя, и пусть он остается с тобой, пока Риттершпах не появится. Хайн пару дней будет невыносим, так ты постарайся не обращать на него внимания. Я скажу по радио, чтобы он летел сюда на геликоптере. А я вернусь в город.

— Надеюсь, неприятностей не будет… — предположил Лайош.

Ян улыбнулся. Несмотря на всю усталость, он был счастлив, что хоть чего-то добился.

— Неприятности обязательно будут, без них здесь не обходится. Но колонна идет отлично, Риттершпах уже не посмеет ее вернуть. Ему ничего другого не осталось, как двигаться дальше.

Ян передал радиограмму, отворил ногой дверь люка и спустился на песок. Здесь на самом деле теплее — или ему только кажется? И действительно посветлело на юге? Вполне возможно, ведь до рассвета уже совсем недалеко… Он отошел в сторону. Танки тяжело взбирались по склону и катились по гряде, взбивая гусеницами шлейфы песка. Последний, тащивший жилой вагон, остановился на мгновение, чтобы дать выйти подменному водителю. Бульдозеры едва успели приняться за работу, как послышался шум вертолета. Он наверняка вылетел задолго до того, как Ян вызвал его по радио.

Вертолет сделал круг и медленно опустился на Дорогу. Ян пошел встречать.

Из вертолета вышли трое, и Ян понял, что неприятности отнюдь не кончились; скорее, только начинаются. Он заговорил первым, надеясь взять в свои руки инициативу:

— Иван! Какого черта ты тут делаешь? Кто будет заниматься подготовкой, если мы с тобой оба на Дороге?

Семенов с несчастным видом запустил пальцы в бороду, пытаясь найти какие-то слова. Риттершпах — его помощник стоял рядом с ним — заговорил раньше:

— Я забираю тебя назад, Кулозик. Ты арестован. Ты будешь обвинен в том, что…

— Семенов, примени свою власть! — Ян повернулся спиной к стражам порядка, прекрасно зная, что оба они вооружены и держат руки на рукоятках пистолетов. Между лопатками возникла противная тяжесть, но Ян старался ее не замечать. — Ты же начальник поездов. Здесь аварийная ситуация, танки расчищают Дорогу. Хайн должен быть с ними и руководить работой. А о его мелких проблемах мы сможем поговорить, когда будем в Южгороде.

— Танки могут подождать, это дело важнее! Ты на меня напал! — Хайн трясся от ярости и уже почти вытащил пистолет.

Ян повернулся и встал боком, чтобы видеть обоих прокторов. Семенов наконец заговорил:

— Это, знаешь, на самом деле… дело-то серьезное… Тут дело такое, знаешь, что лучше нам всем вернуться в город… И спокойненько все обговорить…

— Да некогда нам разговаривать! — сердито выкрикнул Ян, стараясь еще больше разозлить прокторов. — Этот кретин обязан мне подчиняться. Я его пальцем не тронул. Он лжет! Если он немедленно не присоединится к своим людям, я его разоружу и посажу под замок!

Таких слов Хайн, конечно, не выдержал. Схватился за кобуру и вытащил пистолет. Но Ян ждал этого и среагировал раньше, чем тот успел поднять оружие.

Он резко повернулся, правой рукой схватил Хайна за кисть, а левой жестко захватил выше локтя. И мгновенно заломил Хайну руку за спину так, что тот взвыл от боли. Пальцы великана непроизвольно разжались, пистолет выпал, но Ян не отпустил его, а продолжал давить. Это было жестоко, но необходимо. Раздался треск сломанной кости, Хайн содрогнулся — только теперь Ян его отпустил. Хайн медленно осел на каменную поверхность Дороги… Ян повернулся ко второму вооруженному.

— Здесь командую я, проктор. Приказываю тебе помочь раненому и забрать его в геликоптер. Начальник поездов Семенов подтверждает этот приказ.

Молодой проктор в мучительной неуверенности смотрел то на Семенова, то на Яна. Семенов молчал; что он думает, было неясно. Тем временем Хайн застонал от боли и скорчился на твердом камне, — и проктор решился. Он засунул пистолет в кобуру и опустился на колени возле раненого командира.

— Зря ты это сделал, Ян. — Семенов горестно покачал головой. — Теперь совсем тяжко будет.

Ян взял его за локоть и отвел в сторону.

— И так уже совсем тяжко было. Можешь мне поверить, я на Хайна не нападал. Если у тебя есть сомнения — я тебе свидетеля представлю. Но он раздул это дело настолько, что одному из нас надо было уйти. Его заменить можно. Заместитель его, Лайош, управится ничуть не хуже. Хайн поедет поездом, рука у него заживет. В Южгороде он мне, конечно, еще бед наделает, это я знаю. Но не сейчас. Мы должны двигаться, как запланировано.

Семенову нечего было сказать. Решение оказалось принято за него, но он не жалел об этом. Он взял из вертолета санитарную сумку и попытался наложить Ритгершпаху пневматическую шину. Это удалось лишь после того, как Хайну вогнали болеутоляющий укол. Весь обратный путь прошел в молчании.

Глава 4

От усталости все мышцы болели так, что расслабиться Ян не мог, даже растянувшись на койке. Он в последний раз просматривал свои списки. До отправления оставались считанные часы. Сейчас загружали последнее зерно, а в опустевших хранилищах убирали перегородки, чтобы можно было закатить тяжелую технику. Покрытые силиконовой смазкой и завернутые в синтетическую ткань, машины переживут летнюю стоградусную жару, которая продлится четыре года. А в Южгороде все это есть; там точно так же стоят на консервации грузовики, вертолеты и сельскохозяйственные машины — их возить не надо. С собой брали запасы замороженного продовольствия; цыплят, овец и телят, чтобы снова развести стада; домашнюю утварь — гораздо меньше, чем обычно, — и зерно, заполнявшее на сей раз большую часть вагонов. Цистерны уже наполнены водой… Ян записал и подчеркнул: вода. Первое, что надо сделать утром, — заскочить на компьютерную станцию управления и остановить опреснитель Севгорода. Все второстепенные линии завода по переработке морской воды уже были отключены. Минералы не извлекались, удобрения не производились. Завод выполнял только минимальную работу, заполняя водой систему каналов и туннелей общей длиной в 1300 километров. Теперь можно отключить все, вода здесь больше не понадобится.

Раздался стук в дверь; сначала настолько тихий, что Ян решил — показалось. Но стук повторился.

— Минутку!..

Он сгреб бумаги в кучу и бросил на стол. Потом прошаркал босиком по пластиковому полу на негнущихся ногах к двери и открыл. На пороге стоял Ли Сю, радиотехник.

— Я тебе помешал, Ян?

Ли казался встревоженным.

— Не так чтобы очень. Я тут с бумагами вожусь, вместо того чтобы спать.

— Быть может, я зайду попозже…

— Заходи уж, раз пришел. Выпьем чайку, а потом, может, нам удастся поспать.

Ли нагнулся, поднял стоявший за дверью ящик, который Ян поначалу не заметил, и внес его в комнату. Ян набрал кипятка из кухонного крана, разогрел чайник, заварил… Он ждал, что Ли заговорит первым. Ли был молчалив; голова у него работала, как привычные Яну печатные схемы. Мысль обрабатывалась, что внешне было незаметно, и появлялась только через какое-то время — в виде завершенном и совершенном.

— Ты с Земли, — наконец сказал он.

— По-моему, это факт достаточно известный. Молока?

— Спасибо. На Земле, как я понял, существуют разные слои общества, а не просто однородное население, как у нас здесь. Это верно?

— Пожалуй. Общество там разнообразно, ты же много видел телепрограмм с Земли. У людей разная работа, они живут в разных странах… Много различий.

Ли покрылся испариной; он был явно чем-то озабочен и чувствовал себя неловко. Ян устало покачивал головой и гадал, к чему бы все это.

— А преступники там тоже есть? — спросил Ли.

Ян мгновенно насторожился, сонливость как рукой сняло.

Осторожно, подумал он. Надо быть очень осторожным, не сказать лишнего, не выдать себя.

— Наверно, должны быть и преступники, ведь полиция для чего-то существует… А почему это тебя заинтересовало?

— А ты когда-нибудь встречал преступников? Или вообще людей, нарушивших закон?

Сохранить спокойствие Ян не сумел. Слишком он устал, слишком обнажены были нервы.

— Ты что, легавый? Служишь здесь, что ли?

Ли поднял брови, но выражение его лица не изменилось.

— Я? Конечно, нет. С какой стати я стал бы сообщать чужой полиции о делах на Халвмерке?

«Ты выдал себя, мой мальчик!» — подумал Ян. Когда он заговорил снова, он был так же спокоен, как Ли:

— Ну а если ты не легавый — откуда же ты знаешь это слово? Это земной сленг, ругательство, его не любят. Оно оскорбляет власти. Я никогда не встречал его ни в одной телепередаче, ни в одной книге, какие разрешены на вашей планете.

Ли стало совсем неуютно; он медленно ломал руки, забыв о своем чае. Заговорить ему было трудно, но, когда он все-таки начал, — слова полились потоком:

— Конечно, ты можешь так сказать, ты все это знаешь. Ты знаешь, как выглядит Земля и другие места… А я давно уже хотел поговорить с тобой, но боялся тебя обидеть. Ты сам ничего не говорил, у тебя, наверно, есть причины, потому я и пришел сейчас. Пожалуйста, выслушай меня, не прогоняй, я не хочу тебя оскорбить, поверь. Но вот ты здесь — ты здесь все эти годы, — быть может, это значит, что тебе нельзя улететь. Но я знаю, что ты честный и вообще хороший человек, а улететь не можешь. Почему? Я не думаю, что ты легавый, ты бы не стал этого делать. Но раз ты не легавый — значит, ты преступник… Нет, наоборот, ты… Ну, быть может…

Он сбился и умолк; разговаривать о таких вещах здесь было не легче, чем на Земле.

— Так ты полагаешь, что если даже я не преступник, то все равно попал на эту планету по каким-то причинам, так? — Ли быстро кивнул. — А почему я должен с тобой об этом разговаривать? Это тебя совершенно не касается.

— Я знаю, — с отчаянием сказал Ли. — Извини, мне не надо было спрашивать. Но это для меня очень важно!

— Для меня тоже. Заговорив с тобой, я могу здорово себе навредить. И тебе тоже, кстати. То, что я тебе скажу, должно остаться между нами…

— Обещаю!

— Тогда слушай. Да, я на самом деле поссорился с властями. И то, что я здесь, — своего рода наказание. Меня сослали. И жить, как сейчас, я буду только до тех пор, пока снова чего-нибудь не натворю. Например — пока не скажу тебе того, что сказал.

— Я не хотел спрашивать — но мне надо знать. Я должен тебе рассказать кое-что. Это риск, но чувствую, что попытаться стоит. Я должен сказать тебе — или все бросить, а этого мне не пережить. — Ли выпрямился и поднял голову, словно ожидая удара. — Я нарушил закон.

— Ну что ж, молодец. Ты, наверно, единственный на этой планете, у кого хватило характера на такое признание.

Ли приоткрыл рот.

— И это тебя нисколечко не волнует?

— Ни в малейшей степени. Я даже восхищаюсь тобой. Но что же ты натворил?

Ли расстегнул карман куртки и достал что-то маленькое и черное. Потом протянул Яну плоский и прямоугольный предмет с рядом крошечных кнопочек сбоку.

— Нажми вторую. — Ян нажал, и из коробочки полилась тихая музыка. — Я это сам сделал, но из казенных деталей. Их совсем немного, никто и не заметил бы. Вместо пленки цифровая память на молекулярном уровне, поэтому такая маленькая и получилась. Может записывать музыку, книги — что угодно. И ее должно хватить на тысячу часов.

— Это замечательно, и я тут никакого преступления не вижу. Наверно, все механики частенько использовали детали для собственных нужд, со времен создания самой первой машины. Материалов ты потратил так мало, что на это никто и внимания не обратит, а конструкция твоя меня просто восхищает. Вряд ли это можно назвать нарушением закона.

— Это еще не все.

Ли поднял с пола ящик и поставил на стол. Он был сделан из листов светлого сплава, согнутых на станке и скрепленных крошечными заклепками. Видно было, что мастер работал с любовью. Ли набрал комбинацию цифр и, открыв ящик, повернул его к Яну. В ящике ровными рядами лежали магнитные кассеты.

— Это все от людей, прилетавших на кораблях, — сказал Ли. — Я их выменял на свои рекордеры. Они всем очень нравятся, и я их делаю все больше и больше. Есть один человек, который снабжает меня всем необходимым. Наверно, это незаконно?

Ян откинулся назад и кивнул:

— Это на самом деле незаконно. Ты даже не знаешь, сколько законов нарушил. Никому об этом не говори, а если спросят меня — я ничего не слышал. Мгновенная смерть — самое легкое, что с тобой случится, если тебя разоблачат.

— Неужели? — Ли напрягся и побледнел еще сильнее.

— Да, дорогой. Зачем ты все это мне рассказал?

— У меня была идея — но теперь это неважно. — Он встал и взял свой ящик. — Я, наверно, лучше пойду.

— Подожди. — Ян уже понял, зачем пришел радиотехник. — Ты боишься потерять кассеты, верно? Если их оставить, то жара их погубит. А старейшины проверяют весь личный багаж, как никогда прежде, и им захочется узнать, что у тебя в ящике. И ты хочешь, чтобы я тебе помог. Верно?

Ли не ответил. Все и так было яснее ясного.

— Ты собирался просить меня, чтобы я спрятал их в моем оборудовании? Чтобы жизнью рисковал ради твоих паршивых кассет?

— Я же не знал!

— Догадываюсь, что не знал. Вот что, сядь-ка, а то ты мне на нервы действуешь. Выплесни чай в раковину, я тебе налью кое-чего получше. Такого же незаконного, как твои кассеты, разве что наказания разные получаются.

Ян отпер ключом дверцу шкафа и вытащил пластмассовую бутыль, полную мертвенно-прозрачной жидкости. Налил два высоких стакана и один из них пододвинул Ли.

— Выпей. Тебе понравится.

Он поднял свой стакан и выпил половину. Ли подозрительно понюхал, пожал плечами и отхлебнул большой глоток. Глаза у него полезли на лоб, но он сумел проглотить, не закашлявшись.

— Это… Я такого никогда не пробовал. Ты уверен, что это можно пить?

— Более чем. Ты видал яблочки, что у меня за цехом растут? Маленькие такие, с твой палец. Они очень сладкие, и сок отлично сбраживается, если правильно дрожжи положить. Я делаю яблочное винцо, где-то процентов на двенадцать алкоголя. А потом сую его в морозильник и выкидываю лед.

— Здорово придумал.

— Должен сознаться, что идея не оригинальна.

— Но это же такой простой способ концентрировать спирт! А знаешь — я попробовал, и мне нравится.

— Это тоже не оригинально. Давай-ка я тебе долью. А потом ты мне покажешь что-нибудь из твоих записей.

Ли нахмурился:

— А как же смертная казнь?

— Ну, будем считать, что мои первые страхи рассеялись. Это был своего рода рефлекс. А корабли опаздывают, может, и вовсе не придут — так с какой стати меня должны пугать земные кары, когда Земля так далеко отсюда? — Он порылся в кассетах, выборочно читая названия. — Совершенно безобидные вещи. Конечно, по меркам этой планеты есть кое-что жареное, но никакой политики.

— Что такое политика?

Ян снова наполнил стаканы и заглянул в свой.

— Эх ты, провинциал. Деревенщина. Ты даже не знаешь, что значит это слово. Ты когда-нибудь слышал, чтобы я рассказывал о Земле?

— Нет. Но я никогда об этом не задумывался. А о Земле мы знаем. Из фильмов и…

— Здесь, на Халвмерке, вы ничего не знаете. Эта планета — тупик на самом краю цивилизации, концлагерь, где ничего не происходит и некуда идти. Заселили ее, наверно, принудительно, скорее всего политзаключенными. Где-нибудь должны храниться документы на этот счет, но теперь это уже неважно. Сельскохозяйственная машина, оборудованная бессловесными фермерами и задуманная для продовольственного снабжения других миров, при минимальных издержках и максимальных прибылях, — вот что такое ваш Халвмерк. А Земля… Там все по-другому. Наверху элита, внизу пролы, а между ними каждый сидит на своем месте, словно гвоздь, забитый в доску, — не шевельнешься… Никому это не нравится, кроме тех, кто на самом верху, — но у тех власть и сила, и так оно и идет, без конца. Это капкан. Трясина. И выхода нет, никакого. Я попал сюда, потому что выбора не было: эта планета — или смерть. А больше я тебе ничего не скажу. Так что оставляй свои записи. Я их тебе сохраню. И на кой черт нам беспокоиться из-за каких-то дурацких кассет? — Он с неожиданной яростью грохнул стаканом по столу. — Слушай, что-то там происходит, а я не знаю что. Корабли всегда приходили вовремя, а на этот раз не пришли. И могут вообще не прийти. Но если придут — у нас есть зерно, оно им будет нужно…

Усталость и алкоголь сморили его. Он проглотил то, что оставалось на донышке, и махнул рукой в сторону двери. Прежде чем открыть ее, Ли обернулся:

— Ты ничего мне не говорил, верно?

— Верно. И никогда не видел этих проклятых кассет. Доброй ночи.

Ян знал, что миновало целых три часа; но казалось — и секунды не прошло с тех пор, как голова коснулась подушки, — и вот уже свет и звонок выдирают его из сна. Он с трудом протер слипшиеся веки, ощущая мерзкий вкус во рту. А день будет очень длинный. Пока заваривался чай, он вытряхнул из пузырька две тонизирующие таблетки, посмотрел на них — и добавил еще одну. Очень длинный будет день.

Ян допивал чай, когда в дверь громко постучали. Не успел он встать, как дверь распахнулась. Один из Тэкенгов — Ян забыл, как его зовут, — просунул голову внутрь:

— Все зерно загрузили. Кроме этого вагона. Как ты велел.

Лицо его было грязным, потным, и выглядел он уставшим не меньше Яна.

— Хорошо. Дайте мне десять минут. Можете начинать резать крышу.

Нелегальные записи Ли заперты и опечатаны вместе с инструментом; одежда и личные вещи, которые могут понадобиться в дороге, лежат в сумке… Ян помыл посуду и стал убирать ее в шкаф — на потолке появилась красная светящаяся точка. Точка превратилась в линию и начала описывать окружность по металлу потолка. Ян вытолкнул в дверь кровать, стол и стулья; а круг тем временем замкнулся, и металлический диск со звоном упал вниз, пробив пластиковый пол. Ян перекинул сумку через плечо и вышел, заперев за собой дверь.

Его вагон-мастерская был последним. Казалось, что все работают разом. От ближайшего хранилища вверх по стенке вагона змеился толстый шланг. Человек на крыше крикнул, махнул рукой — шланг зашевелился, наполнившись потоком зерна… В первый момент приемщик не смог его удержать, и Яна осыпало золотым дождем; потом тот налег на шланг всем телом, и зерно полилось в вагон через прорезанное отверстие. Ян снял с плеча огромное зерно, длиной со средний палец, сморщенное от обезвоживания в вакууме. Чудо-продовольствие, выведенное в лаборатории, насыщенное белками, углеводами и витаминами. Из него можно сделать питание для новорожденных, испечь хлеб для взрослых и сварить кашу для стариков, — и каждый получит все, что необходимо ему в его возрасте. Совершенное продовольствие. Для рабов. Ян сунул зерно в рот и стал медленно жевать. Что твердое — так и должно быть; но ведь никакого вкуса у этого зерна, мерзко.

Заскрипел металл — это угловые домкраты подняли вагон над бетонным фундаментом. Люди уже суетились в черной яме под ним и громко чертыхались, спотыкаясь в темноте, когда опускали и устанавливали колеса. Все происходило одновременно. Рабочие еще выбирались из ямы, когда подъехал задним ходом танк-буксировщик. Пока вагон прицепляли к танку, грузчики закончили свои дела на крыше, и подача зерна прекратилась. Все действия были настолько скоординированы, что люди наверху еще закрывали пластиком только что прорезанные люки — а вагон уже тронулся с места. Те прокатились немного с протестующим криком — и спрыгнули вниз. Вагон медленно затащили на рампу и остановили, включив тормоза. Слесари-механики полезли под вагон проверять шины, которые четыре года никто не осматривал.

Поезда составили, пока Ян спал. Это был его третий переезд, но впечатление оставалось таким же сильным, как в первый раз. Для коренных жителей Халвмерка это было делом обычным, но и они радовались перемене в своей монотонной жизни. Ян радовался еще больше; наверно, потому, что привык к новизне и разнообразию во время путешествий на Земле. Здесь великим облегчением была любая возможность избавиться от каждодневной рутины, любая перемена. Теперь же — когда так резко изменилась вся окружающая обстановка, к которой он успел привыкнуть, с тех пор как они прибыли сюда, — перемены были разительны. Несколько дней назад здесь был оживленный город, окруженный полями, уходившими за горизонт. Сейчас все поменялось. На улицах не осталось ни одной машины: все они были заперты в массивных зернохранилищах. Да и самих улиц не осталось. Надувные купола общественных зданий сняты и убраны. А остальные дома — передвижные — совершенно изменили свой облик! Они стояли теперь не на земле, а на мощных колесах, выстроившись в длинные ряды вместе с фермерскими домами, которые подкатили сюда же. Там, где раньше был город, остались только фундаменты, словно город снесло каким-то немыслимым шквалом.

На широкой центральной улице стояли две колонны поездов. Все дома, такие разные в бытность жилыми постройками или магазинами — с навесами и лестницами, с клумбами и палисадниками, — теперь оказались одной формы и одного размера. Теперь это были вагоны громадного поезда, сцепленные друг с другом и совершенно одинаковые. В каждом поезде двенадцать вагонов, перед каждым поездом локомотив-тягач.

Тягачи были совершенно потрясающие. Громадные. Яну до сих пор трудно было поверить, что электростанция таких размеров способна двигаться. За исключением того времени, когда их использовали на Дороге, машины на самом деле работали в качестве электростанций. Поднятые домкратами в стационарное положение, они вырабатывали с помощью атомных реакторов всю электроэнергию, необходимую городу и фермам, — и терпеливо ждали обратного превращения в локомотивы.

Громадные. Вдесятеро больше любого грузовика, виданного Яном на Земле. Проходя мимо, он хлопнул ладонью по шине тягача. Жесткая, твердая шина; колесо такое высокое, что он не смог бы дотянуться до верха. Крепежные гайки размером с большую тарелку. Два рулевых колеса спереди, четыре ведущих сзади. Позади передних колес лесенка в водительский отсек. Пятнадцать ступенек вверх, вдоль сверкающей позолоченной поверхности прочно проклепанного металла. Спереди батарея прожекторов, ярких настолько, что могли мгновенно ослепить человека, будь он настолько глуп, чтобы на них смотреть. В вышине поблескивало стекло водительского отсека. А на самом верху — снизу не видно — рядами расположены ребристые трубы охлаждения атомного реактора, мощности которого достаточно, чтобы осветить небольшой город. Ян не смог удержаться и, проходя мимо, погладил отшлифованный металл. Вести такую машину — это непросто.

Его ждал Иван Семенов.

— Поведешь головной тягач?

— Это твоя работа, Иван. Самое ответственное дело. В этом кресле должен сидеть начальник поездов.

Улыбка у Ивана вышла слегка кисловатой.

— Как бы мы друг друга ни называли, Ян, по-моему, оба мы знаем, кто начальник поездов в нынешнем переходе. Об этом все говорят. Теперь, когда дело сделано, люди считают, что ты был прав. И все знают, кто здесь руководит на самом деле. У Хайна друзей немного. Он лежит в постели, почесывает свой гипс и ни с кем не хочет разговаривать. Народ ходит мимо его вагона и смеется.

— Мне очень жаль, что пришлось его покалечить. Но я и сейчас уверен, что другого выхода не было.

— Может, ты и прав. Но, во всяком случае, все знают, кто теперь руководит. Так что бери головной тягач.

Он развернулся и пошел прочь; Ян ничего не успел ответить.

Головной тягач!.. Взять на себя такую ответственность Ян был готов. Но, кроме ответственности, он чувствовал и радостное возбуждение. Ему предстояло не только самому повести одно из этих чудовищ — но и пойти впереди всех!.. Ян невольно улыбался, все быстрее и быстрее шагая к голове состава. К головному тягачу.

Толстая дверь моторного отсека была открыта, и Ян увидел инженера-бортмеханика, колдовавшего над системой смазки. Ян бросил ему свою сумку — «Возьми-ка прибери куда-нибудь» — и, не дожидаясь ответа, начал подниматься по лесенке. Слева лежала пустынная Дорога в окружении убранных полей, и чем выше он поднимался — тем дальше и дальше уходила она к отступавшему горизонту. Позади растянулись две колонны поездов, готовые к походу. Он подтянулся на поручнях и прыгнул через проем люка в водительский отсек. Второй водитель — штурман — сидел в своем кресле, перелистывая контрольные листы. В соседнем отсеке, среди многоярусных шкафов с радиоаппаратурой, располагался инженер-связист.

Спереди — широченное окно из армированного стекла, а над ним ряд телеэкранов. Под лобовым стеклом длинные ряды приборов, сообщавших информацию о самом тягаче, о поезде, который он ведет, и обо всех остальных поездах, идущих следом.

Напротив приборной панели — единственное пустое кресло, стальное, с подушками на сиденье, спинке и подголовнике. Перед ним — руль и рычаги управления. Ян медленно опустился в это кресло, ощутив всем телом его упругую прочность; поставил ноги на педали, потянулся вперед и положил руки на прохладное рулевое колесо.

— Начинаем проверку, — сказал он. — Готовимся к старту.

Глава 5

Бесконечно тянулись долгие, изнурительные часы. Хотя поезда были составлены и казались готовыми к отправлению, остались еще сотни мелочей, которые надо было доделать, прежде чем можно будет подать стартовый сигнал. Ян охрип и замучился, крича по радио, потом наконец затолкал шлемофон обратно в гнездо и сам пошел смотреть на недоделки. В специальной нише на задней стенке тягача был закреплен мотоцикл с арочными шинами. Ян отстегнул его, отсоединил кабель зарядки — и обнаружил, что шины пустые. Кто-то должен был это проверить, но не проверил. Пока бортмеханик Эйно завел компрессор, прошло еще какое-то время, опять задержка. Усевшись в конце концов на мотоцикл, Ян рванул рукоятку реостата и улыбнулся, услышав, как взвизгнули шины, бросая его вперед.

Как начальник технической службы Ян отвечал за ремонт всей техники и за ее готовность к этому дню, но он был физически не в состоянии сделать все сам. Приходилось полагаться на то, что другие будут выполнять его распоряжения; однако эти распоряжения выполнялись далеко не всегда. Например, контактные муфты, соединяющие толстые кабели между вагонами, все четыре года должны были сохраняться под водонепроницаемыми заглушками. Теперь оказалось, что во многих местах заглушек просто не было и контакты окислились настолько, что потеряли проводимость и половина электрических цепей не работала. Полазив под вагонами, Ян приказал рассоединить все контактные муфты поездов и зачистить контакты пескоструйными аппаратами вручную. Это задержало отправление еще на целый час.

Возникли проблемы и с управлением вагонами. Передние колеса каждого вагона поворачивались электромоторами через понижающий редуктор. Эти моторы управлялись компьютером тягача таким образом, что все вагоны шли в точности по следу тягача, словно по рельсам. В теории это было прекрасно, но на практике — при изношенных щетках электромоторов и заклинивающихся редукторах — получалось плохо. Время уходило.

Кроме того, обнаружилась и масса личных трудностей, потому что всем было тесно в ограниченном жизненном пространстве. Ян вполуха выслушивал жалобы, кивал — и отсылал всех к главам семей. Пусть они хоть раз в жизни отработают свое жалованье. Он вникал в каждую проблему, следил, чтобы за дело взялись, и проверял, все ли доделано. Самое последнее — пропал ребенок. Его он нашел сам, заметив, как колышется кукуруза на соседнем неубранном поле. Ян заехал туда на мотоцикле, посадил малыша перед собой и отдал его — счастливого — плачущей матери.

Усталый, но удовлетворенный, он ехал обратно между колоннами поездов. Ехал медленно. Все двери были уже закрыты, и людей не было видно — только несколько любопытных выглядывали из окон. Отдав бортмеханику Эйно мотоцикл, Ян поднялся в водительский отсек.

— Предстартовый контроль закончен, — доложил штурман. Отакар был надежен, как сам тягач. — Ходовая мощность полная, все системы в порядке.

— Отлично. Запроси готовность остальных.

Ян щелкал тумблерами, просматривая контрольный лист водителя, и слушал в шлемофоне рапорта поездов. С тринадцатым вышла задержка — красный свет в цепи аварийной остановки, — но оказалось, что причина в самом приборе, и неполадку быстро устранили, без особого труда. Один за другим поезда докладывали о готовности.

— Поезда готовы, водители тоже, — сказал Отакар.

— Отлично. Связь, включи меня на всех водителей.

— Есть связь, — доложил Гизо, инженер-связист.

— Всем водителям…

Произнося эти слова, Ян ощутил чувство, ни с чем не сравнимое. Никогда раньше он не испытывал ничего подобного. Восхождение в горы, гонка под парусами или близость с женщиной — все это давало минуты величайшего наслаждения, минуты эмоций столь же прекрасных, сколь и невыразимых словами. Но только наркотики приносили прежде нечто похожее на нынешнее ощущение всемогущества. Он давно уже перестал баловаться наркотиками: это было слишком мелко, каждый мог купить их и испытать то же самое. Но нынешнее могущество принадлежало только ему, он был один. Он один управлял всем. На самой вершине. Такой власти у него никогда не было ни здесь, ни на Земле. Ему и прежде приходилось отвечать за многое, но никогда еще не было такой ответственности, как сейчас. Он впереди всех, самый первый, и все население целой планеты ждет его решений.

Он отвечает за все и за всех.

Могучая машина под ним чуть слышно гудела: двигатель пока не работал. Мощная сцепка и жгуты кабелей соединяли тягач с вагонами позади… А дальше еще тягачи, еще поезда; а в них обитатели планеты со всем своим скарбом… Теперь не только его механики, но и все здесь ждали его приказа… У него вдруг вспотели ладони, и он вытер их о жесткую баранку руля — а через секунду овладел собой.

— Всем водителям. — Голос Яна был спокоен и деловит, как всегда. Все чувства он загнал внутрь. — Начинаем движение. На дистанционных радарах — один километр. Отклонение свыше ста метров запрещается. Максимум тысяча сто, минимум девятьсот метров. Если тягач подойдет к идущему впереди поезду ближе чем на девятьсот метров, хотя бы восемьсот девяносто девять — по какой бы причине это ни произошло, — водитель будет снят. Никаких исключений. При начале движения ускорение минимальное. Следить за датчиками нагрузки на сцепке. Мы везем вес, вдвое больший обычного, — можем повыдергивать сцепку, как гнилые зубы. Сейчас мы применим новый маневр и будем использовать его при каждом отправлении. Штурманам записать это в контрольные листы. Первое — растормозить все вагоны. Второе — затормозить последний вагон. Третье — включить задний ход. Четвертое — пять секунд заднего хода на минимальной скорости.

Этому трюку Ян научился еще на студенческой практике, когда обслуживал подземные грузовые монорельсы. Движение назад выбирает все люфты в соединениях сцепки. Когда поезд трогается вперед — он приходит в движение не целиком, а по частям, вагон за вагоном, по мере того как сцепка снова вытягивается. При этом инерция не затрудняет, а облегчает начало движения, поскольку уже движущиеся вагоны помогают локомотиву разгонять те, которые еще стоят.

Ян включил реверс на задний ход, а рычаг коробки передач поставил на малую скорость. Все тормоза в поезде были выключены; только на приборах двенадцатого вагона горела красная лампочка. Ян нажал педаль дросселя и почувствовал, как закрутились шестерни трансмиссии: тяжелая дрожь проникла сквозь металлический пол. В указателях натяжения сцепки все стрелки упали на ноль, потом метнулись в другую сторону. На двенадцатой панели мигнуло «Юз», и Ян убрал ток, как раз на пятой секунде по таймеру.

— Приготовиться к движению. — Ян потянул рычаг коробки передач на «нижний диапазон». — Второй колонне оставаться на месте, пока не пройдет последний поезд первой колонны. Потом двигаться следом. Управление вручную, до особой команды. Первая остановка в девятнадцать часов. Последняя в Южгороде. Там встретимся. Поехали!

Ян медленно нажал педаль акселератора, двигатель начал набирать обороты. Включилась гидравлическая муфта, передавая вращающий момент на ведущие колеса. Колеса тронулись с места, тягач двинулся вперед, увлекая за собой вагоны, — и вот уже весь гигантский поезд медленно покатился за ним. Слева от Яна скользнул назад и исчез из виду головной тягач второй колонны; теперь перед ним осталась только пустынная, бесконечная лента Дороги. Через телекамеру заднего обзора, установленную на крыше, был виден поезд, плавно катившийся следом. Соседний экран, соединенный с такой же камерой на последнем вагоне, показывал второй тягач, оставшийся позади. Все стрелки указателей натяжения были на зеленом. Обороты мотора и скорость движения вышли на максимум нижнего диапазона, Ян переключился на средний.

— Всюду зелень, — сказал Отакар.

Он следил со своего места за всеми остальными приборами. Ян кивнул и повернул руль влево, потом снова выровнял, чтобы удержать поворот. Управление на тягачах не такое, как на меньших машинах. Здесь смещение рулевого колеса включает сервомоторы поворота, а возврат его на место удерживает их в заданном положении. Довернув чуть вправо, Ян выровнял машину и повел ее точно посередине Дороги, над направляющим кабелем, заложенным под каменную поверхность.

Все вагоны поезда в свою очередь сделали точно такие же повороты, на тех же самых точках, что и тягач, словно прошли по стрелкам монорельса.

Ян держал скорость около предела среднего диапазона, пока все поезда не двинулись следом, растянувшись через километровые интервалы. К тому времени как тронулся последний поезд, не только город, но и все поля исчезли из виду позади. Только тогда он переключился на верхний, крейсерский диапазон скоростей. Внизу гудели шины, навстречу неслась Дорога, а по обе стороны уплывала назад монотонная песчаная пустыня. Автопилот Ян пока не включал. Сам держал руль, сам направлял свой поезд — и все остальные — на юг, на другой материк, в Южгород. А до него еще двадцать семь тысяч километров.

На этом участке пустыни было очень мало приметных ориентиров. Один из них пятнышком появился на горизонте и начал медленно расти по мере их приближения. Черный каменный шпиль: палец, торчавший в небо. Он вздымался над скальным массивом, который огибала Дорога. Миновав его, Ян велел, чтобы ему включили общую связь на всех водителей.

— Скоро слева будет Каменная Игла. Заметьте. Как только проедете мимо — можно включать автоматику.

Он включил автопилот, задав ему максимальную и минимальную скорость, максимальное и минимальное ускорение и торможение. Сетка на экране автопилота показывала, что тягач идет точно по направляющему кабелю. Ян нажал клавишу «ВКЛ» и откинулся в кресле, только теперь почувствовав, что одеревенел от напряжения. Он стал растирать пальцы.

— Хорошо пошли, — сказал Отакар, по-прежнему следя за приборами. — Значит, и вся дорога должна быть удачной.

— Будем надеяться, что ты не ошибся… Возьми управление, я разомнусь маленько.

Ян поднялся. Отакар кивнул и скользнул в водительское кресло. Ян потянулся — казалось, что мышцы трещат. Он прошел к заднему отсеку и заглянул через плечо радиста.

— Гизо, мне нужно…

— Красный! — крикнул Отакар.

Ян бросился к приборной панели и нагнулся над Отакаром. Среди рядов зеленых лампочек светилась красная. Потом появилась еще одна, еще…

— Тормозные барабаны греются на седьмом и восьмом. С чего бы это, черт побери? Ведь тормоза все выключены, — сердито бормотал про себя Ян. До сих пор все шло слишком хорошо. Он протянул руку и нажал клавишу цифровой информации. На экране появились данные. — Больше двадцати градусов лишку на обоих вагонах, и еще поднимается!..

Он быстро думал. Остановиться и искать причину? Нет. Придется останавливать всю колонну, а потом разгонять поезда снова — это не годится. До предгорья еще не меньше трехсот километров по пустыне, а здесь тормоза вообще не нужны.

— Отключи тормозные цепи на этих вагонах. Посмотрим, что получится.

Отакар нажал выключатели, не дожидаясь, пока Ян договорит. Теперь тормоза на этих вагонах вообще работать не будут, колодки должны разойтись в крайнее выключенное положение. Так и вышло. Температура тормозных барабанов поползла вниз, красные лампочки одна за другой погасли.

— Держи управление, — сказал Ян. — Я попробую разобраться, что там за чертовщина. — Он прошел назад и откинул крышку люка, ведущего вниз, в машинное отделение. — Эйно, — крикнул он в отверстие, — дай мне наверх чертежи и описания вагонных тормозных систем! У нас тут проблемы возникли.

С тормозными системами Ян работал, как и со всеми механизмами, но ему ни разу не доводилось разбирать их и ремонтировать. Как и все остальное на Халвмерке, они были сконструированы с расчетом на то, что будут работать вечно. Или почти вечно. Прочность конструкций насущно необходима на планете, удаленной от базы снабжения на световые годы. Все детали отличались простотой и надежностью. Смазка автоматическая. Сконструировано все было так, чтобы при нормальной эксплуатации могло работать безотказно; и действительно, отказов почти не бывало.

— Тебе это нужно?

Эйно высунул голову из люка, словно зверек из норки. В руках он держал чертежи и технические описания.

— Раскатай на столе, посмотрим, — попросил Ян.

Чертежи были подробны и точны. На вагонах установлены две тормозные системы, раздельные и принципиально разные. Нормальное торможение включается и выключается электроникой компьютера. Когда водитель нажимает тормозную педаль, одновременно включаются все тормоза на всех вагонах с тем же усилием, что и на тягаче. Сами тормоза гидравлические; давление идет от резервуара, наполняемого насосом с приводом от оси вагона. В нормальном, расторможенном состоянии колодки удерживаются сильными пружинами. При необходимости электроника открывает клапаны, и жидкость под давлением поступает в тормозные цилиндры. Это система «альфа», нормального торможения. «Бета» — система аварийного торможения — существует только для случаев чрезвычайных. Здесь совершенно отдельные тормоза зажимаются пружинами, пока не окажутся включены особые электрические цепи. Едва это произойдет — мощные электромагниты растягивают тормозные колодки. Но любой разрыв в электрических цепях — такой, как случайное расцепление вагонов, — отключает электромагниты, освобождает пружины и автоматически включает аварийное торможение.

— Ян, два других поезда просят совета, — сказал Гизо. — Похоже, у них то же самое. Тормоза греются.

— Скажи им, пусть сделают то же, что и мы. Пусть обесточат альфа-системы. Я с ними свяжусь, как только разберусь в чем дело. — Он водил по чертежу пальцем. — Это должна быть альфа-система. Аварийные или полностью выключены, или полностью включены, а это мы бы сразу заметили.

— Электроника или гидравлика?

— Я как-то чувствую, что электроника здесь ни при чем. Все эти цепи отслеживает компьютер. Если бы откуда-то появился случайный сигнал торможения, компьютер его не пропустил бы. А уж если бы не смог этот сигнал отрезать — во всяком случае, дал бы знать о нем. Давай проверим сначала гидравлику. Значит, так. Давление в тормозные цилиндры поступает отсюда. А сюда оно может попасть только тогда, когда клапан чуть-чуть приоткрыт…

— Или что-нибудь не дает ему закрыться полностью.

— Эйно, ты мои мысли читаешь. А не дает ему закрыться самая обыкновенная грязь. Вот этот фильтр надо промывать после каждого перехода. Работа противная, грязная, под вагонами лазить надо. В последний раз я это поручал некоему Децио. А работничек он был такой, что в конце концов я его прогнал обратно на ферму. Когда остановимся — вытащим один такой фильтр и глянем на него.

Эйно потер подбородок.

— Если дело в этом, то придется сливать все неисправные системы, чтобы снять и промыть клапаны.

— Не придется. Смотри, вот аварийные клапаны, они запирают гидросистему — здесь и здесь, — если труба порвется. А в запасе есть лишние контрольные клапаны. Вот мы что сделаем. Первые снимаем — меняем на новые. Пока работаем с ними, старые промываем. Потом следующие снимаем, промытые старые ставим — ну и так далее, по всем неисправным системам. Но это не к спеху. Сегодня у нас крутых спусков не будет; мы просто оставим эти несколько вагонов без тормозов, вот и все.

— Ян, — позвал второй водитель. — Горы показались, скоро туннель. Ты не хочешь взять управление?

— Верно, Эйно, очки оставь здесь, а сам иди к себе в машинное. Скоро полезем на подъем.

Ян снова сел в водительское кресло. Впереди виднелись острые вершины гор, простиравшихся влево и вправо, насколько хватал глаз. Этот хребет превращал континент в пустыню, задерживая все дожди на дальних склонах, обращенных к океану. На той стороне они снова встретятся с погодой.

Начались предгорья. Дорога пошла вверх. Ян оставил автопилоту только рулевое управление, все остальное отключил. Когда склон стал круче, он переключился на средний диапазон скоростей. Дорога поднималась все выше и выше, туда, где наверху чернела пасть туннеля. Ян включил микрофон:

— Всем водителям! Через несколько минут — туннель. Фары заранее, на подъезде.

Сказав это, он включил прожектора. Дорога впереди словно подпрыгнула, залитая резким светом.

Инженеры, строившие Дорогу сотни лет назад, имели в своем распоряжении энергию, практически не ограниченную. Они могли поднимать острова из океана — или опускать их под воду, — стесывать горы и плавить камень. Для них простейший способ преодолеть горный хребет состоял в том, чтобы просверлить его насквозь. И они явно гордились этим, потому что единственное украшение Дороги, единственный нефункциональный элемент был расположен именно здесь, над въездом в туннель. Теперь, когда темное устье туннеля становилось все ближе, Ян увидел это украшение. Щит стометровой высоты. Перед самым въездом в туннель Дорога выпрямлялась — и в свете прожекторов ярко сиял этот щит; с эмблемой, древней, наверно, как само человечество: рука с коротким тяжелым молотком. Она была видна очень четко и становилась все больше и больше — пока не исчезла над головой. А они оказались в туннеле.

Быстро проносились назад голые серые стены из грубого камня. В туннеле не за что было зацепиться взглядом, кроме редких ручьев, пересекавших Дорогу. Ян только следил за тахометром и спидометром, а вел машину автопилот. Прошло почти полчаса, прежде чем впереди показалось крошечное светлое пятнышко. Пятнышко выросло в диск, потом стало огромным пылающим выходом из туннеля.

Они продвинулись на юг так далеко и поднялись в горы так высоко, что въехали прямо в зарю.

Могучая машина вырвалась из туннеля в палящий солнечный свет. Под воздействием жесткого ультрафиолета лобовое стекло автоматически потемнело, а при взгляде на солнце было совершенно непрозрачным. Бета Возничего была голубой и нестерпимо жаркой даже на этой северной широте. Вдруг небо заволокло тучами, и почти в ту же секунду обрушился страшный ливень. Ян включил щетки стеклоочистителя и носовой радар. Дорога впереди была свободна. А ливень кончился так же внезапно, как и начался. Дорога, изгибаясь, начала спускаться к равнине, и Ян увидел сочную зелень джунглей и синеву океана.

— Красотища-то какая! — воскликнул он, не замечая, что говорит вслух.

— От этой красотищи одни неприятности, — возразил Отакар. — Я бы предпочел без нее, как по ту сторону гор.

— Послушай, ты же просто машина бездушная! Неужели эти монотонные сумерки никогда тебя не угнетают?

— Нет.

— На связи передовой отряд! — крикнул Гизо. — Они там застряли.

Отакар мрачно кивнул:

— Я ж тебе говорил — одни неприятности.

Глава 6

— Что случилось? — спросил Ян в микрофон.

— Это Лайош. До сих пор все шло нормально. Но года два назад тут произошло землетрясение. Метров сто Дороги исчезло.

— Засыпать сможете?

— Ни в коем случае. Даже дна не видать.

— А обойти?

— Как раз это мы и пытаемся сделать. Но надо новую дорогу резать по скалам. Самое малое — полдня уйдет.

Ян тихонько чертыхнулся про себя. Если так и дальше пойдет, переход окажется вовсе даже не легким.

— Где вы? — спросил он.

— Примерно в шести часах хода от туннеля.

— Мы подъедем. Продолжайте работать. Отбой.

Шесть часов. Значит, день будет покороче, чем планировали. Впрочем, так или иначе тормозами заняться надо. А стоит взяться за какой-нибудь ремонт — любой, — всегда натыкаешься на что-нибудь еще… Значит, приводим в порядок тормоза, строим объезд у разрушенного участка Дороги, а дальше гоним с утра. Пусть все хорошенько выспятся за ночь.

Дорога спустилась с горных склонов на прибрежную равнину, и окружающий ландшафт полностью изменился. Исчезли каменистые склоны, исчезли редкие кусты, чудом цеплявшиеся за скалы, — теперь вокруг были джунгли. Высокие, густые джунгли, полностью скрывшие океан и позволявшие увидеть лишь узкую полосу неба над головой. Джунгли явно пытались захватить Дорогу. По обе ее стороны лежали свидетельства тому — обгоревшие деревья. Их свалили танки-бульдозеры, ушедшие вперед. Здесь были и животные: в тени леса иногда мелькали темные тени. Как-то раз из джунглей появилась стая каких-то зеленых летучих тварей и медленно поплыла через Дорогу. Две из них разбились о лобовое стекло и медленно соскользнули вниз, оставляя за собой синие полосы крови. Ян обмыл стекло, нажав кнопку. Тягачом снова управлял автопилот, и делать было практически нечего; оставалось только смотреть на зеленый туннель Дороги, уходивший вдаль.

— Устал, Отакар?

— Не очень. За ночь отдохну.

— Но завтра будет длинный день, и таких дней нам предстоит пережить еще много. Даже если мы меняем друг друга за рулем, все равно трудно будет. Ведь просто поменяться местами — это не отдых. — У Яна появилась смутная мысль, и теперь он ее прорабатывал. — Знаешь, что нам нужно? Вторые водители. Подменные штурманы. На наш тягач и на все остальные. Так, чтобы один опытный все время был за рулем, — а другой мог бы хоть вздремнуть.

— Других-то водителей нет…

— Это я знаю. Но их можно подготовить, на ходу.

Отакар хмыкнул и покачал головой:

— Ничего не выйдет. Каждый, кто хоть немного знаком с техникой, уже при деле. Или — как твой бывший слесарь Децио — сидит на ферме. Там ему и место, крестьяне в водительском отсеке мне не нужны.

— Ты прав — но только наполовину. А что, если обучить нескольких женщин?

У Отакара так отвисла челюсть, что Ян улыбнулся.

— Но… Женщина не может быть водителем. Женщина есть женщина.

— Это только здесь, в вашем преддверии ада, дорогой мой. Даже на Земле на работу берут исключительно по конкурсу. И работник поднимается так высоко, как позволяют ему способности, независимо от пола. Это оправдано экономически, это разумно. Не вижу причин, почему то же самое нельзя проделать здесь. Надо найти способных девушек и обучить их.

— Градиль это не понравится. И остальным главам семей.

— Конечно, не понравится. Ну и что с того? Случай чрезвычайный, и меры тоже нужны чрезвычайные. — Когда Отакар упомянул Градиль, Ян подумал о более приятном имени из той же семьи. — Ты когда-нибудь видел, какие вышивки делает Эльжбета Махрова?

— У меня есть одна. Купил у семьи.

— Ты только подумай, какое нужно терпение, какая точность, внимание…

— Все качества хорошего водителя! — Теперь Отокар тоже улыбался. — Слушай, эта безумная идея может сработать. И уж, во всяком случае, нам повеселее станет.

— Я тоже «за», — раздался из динамика голос Гизо. Он слушал их разговор по внутренней связи. — Хочешь, я подготовлю несколько радистов?

— Конечно. Чуть попозже. А сейчас нам надо составить список знакомых женщин, которые могут оказаться способными к этому делу. Но никому ни слова. Я хочу застать старейшин врасплох, когда они подустанут и начнут нервничать.

Не успели они доехать до провала, как стемнело. Теперь снова двигались в гору. Справа вздымалась скальная стена, слева не было видно ничего, кроме черной пустоты. На экране носового радара появилось изображение — Ян убавил скорость. А заметив впереди отблеск металла, выключил дальний свет и скомандовал:

— Начинаем торможение.

Останавливая свой поезд, Ян знал, что позади вся длинная колонна, далеко растянувшаяся в ночи, тоже сбрасывает скорость. Когда все остановились, Отакар записал время в журнал и стал переводить машину в режим стоянки. Ян встал и потянулся. Он устал — но знал, что ночная работа только начинается.

— Девятьсот восемьдесят километров сегодня, — сказал Отакар, занося цифру в журнал.

— Прекрасно. — Ян помассировал затекшие ноги. — Значит, осталось всего двадцать шесть тысяч.

— Даже самый длинный рейс начинается с одного поворота колес, — провозгласил Эйно, вынырнув из люка машинного отделения.

— Слушай, оставь при себе свою народную мудрость. Отключи мотор, все системы переведи на стоянку — и топай снимать тормозной клапан с седьмого вагона. Пока ты там управишься, я принесу замену. Не забудь фильтр проверить.

Ян распахнул наружную дверь, и его обдало волной горячего влажного воздуха. Тягачи и вагоны охлаждались кондиционерами; он забыл, что они далеко продвинулись на юг. Не успел он спуститься по ступенькам, как почувствовал, что взмок. Скоро, выходя из поезда, придется надевать костюмы с охлаждением. Он прошел метров сто вперед, поближе к изрытому утесу, отмечавшему конец Дороги. Место работ было залито ярким светом, от скальной стены отражался рев и скрежет танков, которые то и дело заглушали выстрелы плазменных пушек. Огнедышащие жерла танковых орудий уже выгрызали нишу в отвесной каменной стене, в обход провала, поглотившего Дорогу. Теперь нишу углубляли и расширяли, чтобы обеспечить проход поездов. Ян не стал вмешиваться: они прекрасно управлялись и без него. А ему предстояло иметь дело со старейшинами.

Встречу назначили в головном вагоне семьи Тэкенгов, в самом большом помещении, какое можно было найти. Эта семья, самая консервативная и замкнутая, до сих пор хранила множество обычаев, привезенных с далекой Земли. По стенам висели шелковые полотнища с изображениями водоемов, птиц и других диковинных зверей или с какими-то фразами, написанными алфавитом, которого никто из них не мог прочитать. Семейной традицией была и групповая общность: жилые вагоны у них не делились на множество клетушек, как у всех остальных. Всех обитателей вагона на время выставили оттуда, но они, похоже, ничего не имели против. Собрались на Дороге — и оживленно обсуждали, как работают впереди, как светят звезды над головой, как странно пахнет из джунглей снизу… Ребятишки носились вокруг; их взволнованно окликали, если те подходили слишком близко к краю пропасти… В темноте запищал младенец, потом зачмокал удовлетворенно, когда ему дали грудь… Ян протолкался через толпу и вошел в вагон.

Хотя собрание созвал он, начали без него. Это было очевидно. Хайн Риттершпах что-то говорил главам семей, но умолк, едва Ян вошел. Прежде чем отвернуться, он посмотрел на Яна с лютой ненавистью, держа гипсовую повязку, словно щит, перед собой. Яну достаточно было одного взгляда на каменные лица вокруг, чтобы понять, что затеял Хайн. Ну уж нет, этот номер у него не пройдет. Ян медленно пошел к свободному стулу и сел.

— Как только Риттершпах выйдет, можем начинать.

— Нет, — вмешался Чан Тэкенг. — У него серьезные обвинения, их надо выслушать. Он сказал…

— Меня не интересует, что он сказал. Если вы хотите собрать совет старейшин, чтобы выслушать его, — пожалуйста, когда вам угодно, хоть сегодня же. Но только после того, как покончим с делами. Я созвал это собрание как начальник поездов, нам надо обсудить очень важные темы.

— Ты не можешь меня выгнать! — закричал Хайн. — Как проктор-капитан я имею право присутствовать!

Ян вскочил и подошел к нему вплотную, глядя прямо в глаза.

— Сейчас ты имеешь только одно право — выйти отсюда. Это приказ.

— Мне ты приказывать не можешь! Ты на меня напал, я тебя обвиняю…

— Ты вытащил пистолет, Хайн, и я защищался. Тому есть свидетели. Обвинять меня будешь, когда мы придем в Южгород. А сейчас, если не угомонишься и будешь мне мешать, — я тебя немедленно арестую за угрозу безопасности поездов и посажу под замок. Иди!

Хайн шарил взглядом по вагону в надежде увидеть хоть какой-то признак поддержки. Чан открыл было рот — но ничего не сказал. Градиль сидела неподвижная и бесстрастная, как змея. В наступившей тишине никто не произнес ни слова. Хайн чертыхнулся невнятно и потопал к двери; потом ухватился левой рукой за поручень — и исчез в ночи.

— Правосудие свершится в Южгороде, — промолвила Градиль.

— Свершится, — ответил Ян таким же бесстрастным голосом. — После перехода. А теперь — есть ли какие-нибудь проблемы, о которых я должен знать?

— Есть жалобы, — сказал Иван Семенов.

— Их я выслушивать не намерен. Моральное состояние, питание, личные проблемы — это все ваше дело, вы старейшины. Меня касаются проблемы технические: воздух, электроэнергия, что-нибудь еще?

Он посмотрел в лицо каждому — никто не ответил. Надо было продолжать в том же духе: держать их в напряжении и не давать приспособиться к новому укладу.

— Хорошо. Я знал, что могу рассчитывать на вас. Что вы постараетесь облегчить жизнь технической бригаде. Но вы можете помочь и по-другому. Как вам известно, мы должны каждый день проезжать вдвое больше обычного. У водителей работы вдвое больше. Сегодня был первый день, усталость еще не проявилась. Но проявится. Если работы в два раза больше, то и усталости скоро будет в два раза больше. А это может привести к авариям, которые допустить нельзя. Единственный выход — немедленно, на ходу, подготовить новых штурманов, которые могли бы подменять водителей.

— А с какой стати ты нам все это рассказываешь? — ехидно спросил Чан. — Это же вопрос технический, а ты хвалишься, что в этих вопросах вон какой опытный!.. Полевых работ нет, свободных людей навалом — выбирай кого хочешь.

— Вы уж меня простите, но никому из ваших криворуких мужиков я свою технику не доверю. Даже близко не подпущу. Каждый мужчина, у кого есть хоть какие-нибудь технические навыки или способности, уже работает или учится.

— Если все они уже у тебя, зачем ты к нам пришел? — спросила Градиль.

— Я сказал «мужчины». Мои водители говорят, что знают многих женщин, обладающих как раз такими навыками и рефлексами, которые нужны для этой работы. Их можно обучить…

— Ни за что! — взорвалась Градиль.

Глаза ее превратились в щелочки, спрятавшись среди паутины старческих морщин. Ян повернулся к ней — никогда еще он не видел ее так близко и вдруг впервые заметил, что ее шапка снежно-белых волос — на самом деле парик. Значит, она тщеславна!.. Быть может, когда-нибудь на этом можно будет сыграть…

— А почему? — спокойно спросил он.

— Почему? Ты еще спрашиваешь? Да потому, что место женщины дома! С детьми, с семьей! Только так всегда было, и так должно быть.

— Нет. Так всегда было, но быть не должно. И не будет. Корабли приходили всегда — но на сей раз не пришли. Они забирали зерно — теперь мы везем его на юг. Корабли привозили семена и снабжали нас всем необходимым. Теперь нет ни семян, ни снабжения. Все не так, как было раньше. Раньше женщины не работали с техникой, а теперь будут. Мой штурман сказал, что Эльжбета Махрова из твоей семьи делает замечательные вышивки. А для этого нужна точность координации, глазомер, внимательность… Он уверен, что женщину с такими задатками можно выучить на штурмана. Тогда он сможет подменять меня как водитель. Ты можешь прислать ее сюда сейчас же.

— Нет!

Опять стало тихо. Не слишком ли сильно он давит? Может быть. Но надо давить и давить, чтобы не дать им очухаться, — а самому оставаться спокойным, с ясной головой. Нельзя выпускать их из рук.

Молчание все тянулось, тянулось — и вдруг его нарушил Бруно Беккер:

— Ты назвал только одну… — Говорил он медленно и торжественно, в обычной своей манере. — А девушки в семье Беккер вышивают не хуже, чем Махровы. Некоторые, говорят, даже лучше. Как тонко работает Арма, невестка моя, — это все знают…

— Я тоже знаю. — Ян нарочно повернулся спиной к Градиль и, радостно улыбаясь, закивал Беккеру. — Она еще и умница к тому же. Минутку… А не ее ли брат водителем на девятом поезде? Вроде так. Я свяжусь с ним. Уж кто-кто — а родной брат сможет сказать, чего она стоит и получится ли из нее штурман.

— Арма?.. Да ее вышивка — это ж куриный помет на песке, — брезгливо процедила Градиль.

— Я уверен, что обе девушки вышивают прекрасно, — спокойно перебил ее Ян. — Но разговор не об этом. Разговор о том, можно ли выучить их на штурманов. Мне кажется, Отакар научит Эльжбету так же легко, как Арму научит ее брат.

— Это невозможно! Одна среди мужчин!..

— Как раз тут никаких проблем, хорошо что ты мне напомнила. Когда утром Эльжбета пойдет на тягач — позаботься, чтобы с нею была замужняя женщина. Ты заранее разрешила все возможные недоразумения, Градиль, спасибо тебе. А теперь давайте подготовим список женщин, которые могли бы подойти для такой работы.

Казалось, все пошло гладко. Главы семей предлагали имена, составляли свои списки, а Ян соглашался и записывал тех, кого они считали самыми подходящими. Только Градиль молчала. Ян рискнул посмотреть на нее. Лицо ее было бесстрастно, но все чувства выдавали глаза: бездна жгучей, пылающей злобы. Она прекрасно понимала, что он сейчас сделал, и оцепенела в своей ненависти. Если раньше она его не любила — то теперь ненавидела так, что и представить было трудно. Ян отвернулся и постарался не думать о ней. Он знал, что тут ничего не поделаешь. Абсолютно ничего.

Глава 7

— Работы еще на час, не меньше, — сказал Лайош Надь. — Надо еще чуть расширить, иначе тягачи не пролезут. И хочу проверить наружную кромку, дать статическую нагрузку, а то мне что-то не нравятся некоторые места.

Он не спал уже сутки и всю ночь проработал — и теперь был бледен, под глазами круги, черные как сажа.

— Сколько танков для этого нужно? — спросил Ян.

— Два. С самыми мощными пушками.

— Оставь их здесь, а остальные пошли дальше. Вы должны быть впереди.

— Понятное дело. Я их потом догоню, с этими.

— Ну уж нет! Посмотри, на кого ты похож. Танки пусть уходят, а ты ложись спать. Вся Дорога впереди, и мы еще хлебнем горюшка, не сомневайся. Так что не спорь, а то опять назначу Хайна.

— Ладно, уговорил. До сих пор не замечал, а теперь чувствую — с ног валюсь.

Ян медленно пошел по новой Дороге к стоящим поездам. Посмотрел на резкую синеву неба и невольно зажмурился. Солнце еще за горами, но совсем скоро взойдет. Внизу, за обрезанной кромкой скалы, клубились облака, скрывая под собой джунгли. День обещал быть жарким… Ян вернулся к своему тягачу и увидел Эйно. Тот стоял, опершись на позолоченный металл, и посасывал погасшую трубку. Руки и даже лицо в грязи.

— Все готово, — встретил он Яна. — Почти всю ночь провозились, но дело того стоило. Я подремлю в машинном, ладно? Новые клапаны не ставили, нет нужды. Старые были забиты грязью. Промыли и воткнули обратно. Работают отлично. И фильтры поменяли, их там в камень зацементировало. Хотел бы я выпороть этого Децио. Он к ним ни разу не прикасался.

— Быть может, так мы и сделаем. После перехода.

Ян успел поспать несколько часов и теперь чувствовал себя отлично. И с удовольствием поднимался по лесенке в машинный отсек. Когда он добрался до верха, из-за гор вырвалось солнце — и так засверкало на металле, что даже с закрытыми глазами Ян видел вокруг себя золотое сияние. Почти ослепший, он пролез в люк и захлопнул его за собой. Внутри было сухо и прохладно.

— Температура коробки передач, температура покрышек, температура тормозных барабанов, температура подшипников…

Говорил не Отакар. Голос нежный — и знакомый… Подумать только, забыл!.. Эльжбета сидела в штурманском кресле, а Отакар стоял у нее за спиной и кивал, счастливо улыбаясь. Совсем рядом с ними сидела грузная седая женщина и что-то вязала со зловеще свирепым лицом. Дочь самой Градиль, цепная собака на страже девственности… Садясь в свое кресло, Ян улыбнулся про себя. Эльжбета подняла глаза и умолкла.

— Это просто фантастика! — воскликнул Отакар. — Она в десять раз умнее и сообразительнее того тупицы-землероя, которого я пытался учить в прошлый раз. Если другие девчонки хоть чуть-чуть похожи на нее — наша проблема с водителями решена.

— Я в этом не сомневался…

Ян отвечал Отакару, но смотрел на Эльжбету. Она была так близко — рукой дотянуться можно. И не отрываясь смотрела ему в глаза.

— А мне нравится эта работа, — очень серьезно произнесла она. Девушка сидела к остальным спиной, и только Ян видел, как она окинула его взглядом с головы до ног — и подмигнула ему.

— Вот и замечательно, — ответил он так же серьезно. — Хорошо, что наш план приняли. Всем польза, а вам еще и удовольствие — верно я говорю, тетя?

Дочь Градиль ответила только яростным взглядом — и снова склонилась над своим вязанием. Ее присутствие можно было вынести. Совсем невысокая плата за то, что Эльжбета будет рядом.

Ян снова обратился к Отакару, не сводя глаз с Эльжбеты:

— Как ты думаешь, скоро она сможет подменять тебя в штурманском кресле?

— Если сравнить с иными тупицами, которые сейчас сидят штурманами на некоторых поездах, — хоть сейчас. Но пусть лучше хотя бы денек присмотрится. А завтра попробуем: она начнет работать, а я рядом постою.

— Ну что ж, прекрасно. А как ты, Эльжбета?

— Я… не уверена. Такая ответственность…

— Ответственность на водителе, а не на тебе. В этом кресле буду я или Отакар. Мы ведем поезд, мы принимаем решения. Твое дело — помогать. Смотреть, что происходит, следить за приборами, выполнять приказы. Если не будешь волноваться — у тебя все получится. Как ты думаешь, сможешь?

Она стиснула зубы, а когда заговорила, вдруг стала неуловимо похожа на Градиль:

— Да, смогу. Знаю, что смогу.

— Отлично. Значит, все в порядке.

Когда плазменные пушки закончили новую Дорогу, Ян прошел весь объездной путь, внимательно исследуя каждый фут. Измученный водитель танка ковылял рядом. Они шли по обочине, всего в метре от обрыва, почти отвесно уходившего вниз, к джунглям. Несмотря на ветер, в дорожной выемке было жарко как в печи, камень под ногами еще не остыл. Кое-где Ян опускался на колени и простукивал край скалы тяжелым молотом с круглым набалдашником. В одном месте кусок скалы откололся и, загрохотав по склону, исчез в пропасти.

— Не нравится мне эта скала. Совсем не нравится.

Танкист кивнул:

— Мне тоже не нравится. Если бы времени было побольше, я бы расширил выемку. Что можно было сделать уплотняющей плавкой — я сделал. Надеюсь, что лава затекла с поверхности во все трещины и закрепила…

— Я тоже надеюсь. Ну ладно. Все, что можно было сделать сейчас, ты сделал. Убирай свои танки — я поведу первый поезд. — Он направился к поезду, вдруг снова повернулся к танкисту: — Вы заложили направляющий кабель, как собирались?

— Просвет минимальный, только-только. Если заложить его хоть на сантиметр правее, ты снес бы о скалу верхушку тягача.

— Хорошо.

Ян уже знал, как он поедет здесь. Люди, конечно, станут протестовать, но приказу подчинятся. А начинать надо с экипажа.

— Но тебе же нужен инженер в машинном отсеке! — возразил Эйно. — Я спать не буду, честное слово.

— Мне сейчас никто не нужен. Сам понимаешь, быстро я не поеду, а несколько минут на минимальных оборотах моторы выдержат и без тебя. И ни штурман, ни радист мне тоже не нужны. Выметайтесь, ребята. А когда выберемся на обычную Дорогу, ты будешь учиться дальше, Эльжбета. — Он взял ее за руку и проводил к двери, не обращая внимания на ее дуэнью, которая запыхтела и подняла спицы. — Не волнуйся.

Пассажиры тоже возмущались, когда их высаживали из вагонов, но через несколько минут Ян остался в поезде один. Если что-нибудь случится — пострадает только он. А дольше задерживаться нельзя, надо спешить.

— Никого. — Отакар заглянул в люк. — Но я бы все-таки поехал с тобой.

— Увидимся на той стороне. Слезай. Я трогаюсь.

Ян чуть тронул акселератор — тягач на самой минимальной скорости пополз вперед. Едва двинувшись с места, Ян включил автопилот и снял руки с баранки. Так надежнее. Сам тягач пройдет гораздо точнее, чем мог бы провести водитель. Поезд медленно полз вперед, а Ян подошел к открытому люку и стал смотреть на край Дороги. Если что-нибудь произойдет — то только там. Сантиметр за сантиметром проползал поезд только что выжженный участок Дороги, до конца оставалось уже совсем немного. Вдруг раздался треск, заглушивший гуденье моторов. И на монолитной каменной поверхности появились трещины. Ян чуть не бросился к пульту управления, но сообразил, что сделать ничего не сможет. Ухватившись за края люка, он стоял и смотрел, как большой участок обочины впереди откололся и с грохотом полетел на дно ущелья, далеко вниз, — а трещины на поверхности смертоносными пальцами потянулись в сторону поезда.

Потом остановились.

Теперь края Дороги выглядели так, словно гигантская пасть отгрызла кусок скалы. Но тягач двигался. Могучая машина медленно прокатилась мимо громадной рытвины; Ян бросился на свое место и начал бешено включать одну телекамеру за другой, чтобы увидеть, что с головным вагоном.

Тягач прошел — но вагоны-то в три раза шире!..

Ногу Ян держал на тормозной педали, пальцы на выключателе автопилота — и не отрывал глаз от экрана.

Колеса первого вагона приближались к рытвине; казалось, что внешнее колесо, двойное, угодит прямо в нее. Не пройдет, ни за что не пройдет!.. Он уже готов был нажать тормоза, но присмотрелся получше и решил, что не надо. Может пройти.

Колесо подкатилось к краю рытвины и повисло над бездной.

Второе, наружное колесо медленно вращалось в воздухе. Вся тяжесть перегруженного вагона пришлась на внутреннее колесо.

Проходя по самому краю провала, шина сплющилась под нагрузкой, просела почти до колесного диска. Потом внешняя шина снова встала на Дорогу — вагон прошел тоже. Возле уха запищал сигнал вызова. Ян включил рацию.

— Ты видел? — спросил Отакар. Голос у него дрожал.

— Видел. Держись поближе и смотри, что делается с провалом. Я потащу поезд дальше. Если пойдет, как до сих пор, то все прекрасно. Но если отвалится еще что-нибудь — кричи тотчас же.

— Обязательно. Не сомневайся.

Вагоны медленно ползли один за другим, и наконец весь поезд оказался по другую сторону провала в целости и сохранности. Как только прошел последний вагон, Ян отключил моторы, поставил поезд на тормоза — и глубоко вздохнул. Ощущение у него было такое, словно каждый мускул обработали тяжелым молотком. Чтобы сбросить напряжение, он побежал по объезду назад, навстречу Отакару.

— Больше ничего не падало. Ни единого камушка, — сообщил штурман.

— Значит, должны пройти и остальные поезда.

Пассажиры тем временем шли пешком, держась как можно ближе к стене и испуганно глядя на край скалы, за которым разверзлась бездна.

— Бери первый тягач, Отакар, и поезжай дальше. Пока все поезда не пройдут, не спеши. Скорость в половину нормальной. А здесь теперь все должно быть в порядке. Когда все пройдут, я тебя догоню на мотоцикле. Вопросы есть?

— Да какие тут могут быть вопросы? Твое дело командовать, Ян, мое — выполнять. Счастливо.

Объезд отнял много времени, но все прошло удачно, и через несколько часов на другой стороне оказался последний поезд. Камнепадов больше не было. Обгоняя медленно идущую колонну, Ян гадал, какие еще неприятности ждут их впереди.

К счастью, начались они не сразу. Дорога прорезала прибрежные горы и тянулась теперь по равнине, окаймлявшей материк. Когда-то здесь было морское дно. Инженеры-землеустроители подняли его из воды, и теперь меж прежних морских отмелей простирались плоские, однообразные болота. Дорога, прямая как стрела, большей частью шла по насыпной дамбе, среди зарослей тростника с редкими островками, поросшими деревьями. Танкам тут почти нечего было делать. Приходилось лишь изредка выжигать растительность, посягнувшую на Дорогу, да заделывать трещины, возникшие из-за просадки дамбы. Они двигались быстрее тяжело нагруженных поездов и уходили все дальше и дальше; уже почти наверстали двухдневное опережение, потерянное в горах. Ночи становились все короче — и в один прекрасный день солнце вообще не зашло. Пылающим шаром голубого огня опустилось оно к южному горизонту — и тотчас покатилось обратно в небо. А потом уже постоянно висело над головой, становясь все ярче и жарче, по мере того как они продвигались к югу. Наружная температура постоянно повышалась и теперь перевалила далеко за семьдесят. Пока еще были ночи, многие выходили на стоянках из опостылевших переполненных вагонов, чтобы хоть немного размяться, несмотря на удушающую жару. Теперь это стало невозможно — солнце не выпускало, — и люди уже были на грани срыва. А впереди оставалось еще восемнадцать тысяч километров.

Теперь они ежедневно двигались по девятнадцать часов, и стало ясно, как выручают новые штурманы. В первые дни в некоторых экипажах ворчали, что женщинам надо знать свое место; но, когда усталость взяла свое, разговоры смолкли. Уж очень кстати оказалась такая помощь. Не все женщины смогли освоить эту работу — одним не хватило способностей, другим выносливости, — но добровольцев на их места было более чем достаточно.

А Ян был счастлив, как не бывал уже много лет. Сначала грузная дуэнья жаловалась, что ей слишком трудно карабкаться по лесенке в водительский отсек; потом, когда началась жара, оказалось невозможно подобрать охлаждающий костюм ее размера. На один день роль цербера взяла на себя замужняя кузина Эльжбеты; но сказала, что это слишком скучно, что у нее дети — за ними присматривать надо, — и на следующий день отказалась. Градиль об этом сообщили не сразу, а когда она узнала — было уже поздно. Эльжбета провела целый день в обществе троих мужчин и — насколько можно было судить — хуже от этого не стала. По молчаливому соглашению, ни одна из надзирательниц больше не появилась.

Эльжбета сидела в штурманском кресле, Ян вел машину, Отакар спал на койке в машинном отсеке или играл в карты с Эйно. Гизо без труда получил разрешение присоединиться к игре — Ян с удовольствием отпустил его, сам подключившись к связи, — и теперь, хотя люк был открыт, они впервые за все это время оказались наедине.

Сначала это очень смущало. Не столько Яна, сколько Эльжбету. Стоило ему заговорить — она краснела и опускала голову, забывая о своих штурманских обязанностях. Всю жизнь ее муштровали, и сейчас вколоченное воспитание оказалось сильнее разума. В первый день Ян старался этого не замечать, говорил с ней только о деле и надеялся, что скоро она себя преодолеет. Но когда и на второй день она повела себя так же, он потерял терпение:

— Послушай, эти данные я у тебя уже два раза спрашивал.

Это уж слишком. Ты здесь для того, чтобы облегчать работу, а не усложнять.

— Я… Извини. Я постараюсь, чтобы этого больше не было.

Она опустила голову и покраснела еще сильнее. А Ян ощутил себя скотиной. Он и на самом деле вел себя по-свински: нельзя требовать от человека, чтобы он в один момент избавился от того, к чему приучался целую жизнь. Дорога уходила вперед безупречно ровной полосой и была совершенно свободна, на носовом радаре — ничего. Поезда катились со скоростью сто десять километров в час, на автопилотах, — управление можно было попросту бросить, хотя бы ненадолго. Он поднялся, подошел к Эльжбете и встал у нее за спиной, легонько положив руки ей на плечи. Она вздрогнула, словно испуганный зверек.

— Это мне надо извиняться, — сказал он. — Я оторву Гизо от покера. Так или иначе надо перекличку проводить.

— Подожди. Ты пойми, дело совсем не в том, что мне не нравится быть с тобой вот так. Наоборот. Я давно уже знала, что люблю тебя, очень давно, но только теперь начинаю понимать, что это значит.

Она накрыла ладонями его руки у себя на плечах и запрокинула голову, глядя ему в лицо. Он наклонился — ее губы потянулись навстречу… Его руки скользнули вниз, и ладони обхватили ее полные груди — она прижала его руки к своему телу… Он опомнился первым, сообразив, что сейчас не время и не место.

— Вот видишь, Градиль была права, — сказал он, пытаясь превратить все в шутку.

— Нет! Совсем не права, никак не права! Она нас не разлучит, я выйду за тебя замуж! Она не сможет…

На корпусе рации замигал красный свет, раздался прерывистый гудок — Ян бросился в свое кресло и включил связь. В тот же момент из машинного отделения вылетел Гизо, словно из пушки.

— Начальник поездов на связи.

— Ян, это Лайош, головной отряд. У нас тут такое дело, что нам не управиться… Похоже, один танк мы потеряли, хотя все люди целы.

— Что случилось?

— Вода. Просто вода. Дороги нет, исчезла. Объяснить я не могу, скоро сам увидишь.

Не обращая внимания на жалобы, Ян гнал поезда без остановки, пока не доехали до передового отряда. Когда на носовом радаре появилась первая вспышка, Ян спал. Отакар разбудил его и уступил водительское кресло.

Как и все последние дни, Дорога шла по прибрежным болотам. Но монотонная картина затянутых туманом тростниковых зарослей и воды постепенно менялась. Открытой воды становилось все больше, тростника все меньше, — и наконец вдруг болота исчезли, и по обе стороны дамбы осталась одна вода. Ян притормозил, остальные тягачи автоматически повторили этот маневр. Сначала разделилось изображение на экране — стали видны все танки по отдельности, — а вскоре Ян увидел подробности своими глазами.

Зрелище было ужасное. Дорога опускалась все ниже и ниже, а сразу за танками вообще исчезла в воде. Там была одна вода и никаких следов Дороги. Куда ни глянь — везде простиралась спокойная поверхность океана.

Заканчивать остановку Ян поручил Отакару. Сам же — едва поезд остановился — бросился к люку и начал натягивать охлаждающий скафандр. Когда он спустился на Дорогу, Лайош уже ждал внизу.

— Понятия не имею, как далеко это тянется, — сказал он. — Я пытался пройти на танке. Вон башня торчит, километра два отсюда. Меня вдруг начало заливать, едва выскочил. Хорошо, ребята на следующем танке были рядом. Бросили конец, вытащили.

— Что тут случилось?

— Можно только гадать. Похоже, поверхность Дороги просела. Здесь же когда-то было море — так, вероятно, дну морскому обратно захотелось.

— И какой величины может быть эта просадка?

— Да какой угодно. Радар не достает, а в трубу ничего не видно, кроме тумана. Может быть, через несколько километров Дорога снова вылезет из воды, а может, так и пойдет вниз да вниз, на самое дно.

— Ты оптимист, как я погляжу!

— Знаешь, я искупался в этой воде. Горячая, сволочь. А я еще и плавать не умею.

— Извини. Я сам пойду гляну.

— Направляющий кабель на месте. Сам ты ничего не увидишь, но приборы его ухватят.

Ян потопал назад, к сцепке. Охлаждающий костюм мешал двигаться. Под его поверхностью располагалась система трубок, заполненных холодной водой, а компактный холодильник деловито жужжал на поясе, выталкивая за спину отработанный горячий воздух. Лицо под прозрачным шлемом тоже обдувалось прохладной струей. Носить такой скафандр несколько часов подряд было утомительно, но терпимо. А температура здесь была около девяноста градусов. Ян нажал кнопку внутренней связи на задней стенке тягача.

— Отакар, ты меня слышишь?

— Отлично.

— Дай блокировку на вагоны и отцепляй тягач. Я здесь кабели отключу.

— Поедем кататься?

— Да вроде этого.

Раздалось урчание, потом лязг металла — челюсти захватов на сцепке раскрылись. Ян рассоединил кабельные муфты — позади, под вагоном, раздался глухой стук: это сработали тормозные колодки аварийной бета-системы. Кабели змеями заползли в свои норы, а Ян полез наверх, в водительский отсек.

— Мне нужны три добровольца, — сказал он своему экипажу, стаскивая с себя скафандр. — Ты, ты и ты. Эльжбета, надевай костюм и иди к себе в вагон. Мы можем долго провозиться.

Она не протестовала. Только неотрывно смотрела на него, одеваясь и уходя. Отакар запер за ней люк. Весь экипаж был в водительском отсеке; все смотрели на Яна, а он — на мерцающую водную поверхность вокруг.

— Эйно, как насчет водонепроницаемости?

Инженер ответил не сразу. Задумчиво почесал за ухом и медленно огляделся вокруг, проникая профессиональным взглядом механика сквозь стальные стены и пол, вспоминая, где какие соединения, люки и перемычки.

— Не так плохо, — сказал он наконец. — Трансмиссии, подшипники, смотровые люки, двери — все с прокладками. Наверху тоже все в порядке. По крайней мере какое-то время подержится. Так что, по-моему, можно влезать по самую крышу. Если еще глубже — батареи охлаждения наверху полететь могут, но до крыши — можно.

— Ну тогда давай поедем, пока не передумали. — Ян упал в кресло водителя. — Иди в машинное: не исключено, что потребуется максимальная мощность. Гизо, включи связь, чтобы нас все слышали. Если с нами что-нибудь стрясется — надо, чтобы все знали, что произошло. Отакар, не отходи, можешь понадобиться.

— Будем купаться? — спокойно спросил штурман, щелкая тумблерами.

— Надеюсь, что нет. Но надо узнать, что с Дорогой. Нам и здесь оставаться нельзя, и возвращаться некуда. А другого пути нет, только этот. Тягач в два с лишним раза выше танка, все зависит от глубины. Мощность?

— Полная.

Танки расступились, пропуская исполинскую машину. Тягач пошел прямо в воду — от передних колес побежали волны — и дальше вперед.

— Как на корабле… — сказал Отакар почти шепотом.

Разница только в том, что тягач не поплывет, подумал Ян.

Но вслух этого не сказал.

Повсюду была вода, глубины они не знали. Знали только, что пока еще двигаются по Дороге: вода еще не закрыла ступицы громадных колес, а направляющий кабель был четко виден в самом центре экрана — автоматика вела машину без сбоев. Однако машина гнала перед собой волну, и, несмотря на явную связь с землей, несмотря на то, что позади оставалась Дорога, впечатление было такое, словно они и в самом деле на корабле.

Единственным ориентиром была танковая башня впереди; они осторожно двигались к ней. По мере приближения глубина постепенно увеличивалась. Ян остановился метрах в двадцати от затопленного танка.

— Вода еще даже колес не закрыла, — сказал Отакар, выглянув в боковое окно. — Можем ехать и ехать.

Он старался говорить спокойно, но голос был напряжен.

— Как, по-твоему, какова здесь ширина Дороги? — спросил Ян.

— Сто метров, как везде…

— Так ли? А вода не могла ее подмыть?

— Я об этом не подумал.

— А я подумал. Мы пройдем как можно ближе к танку. Будем надеяться, что не провалимся.

Он отключил автопилот и медленно повернул руль. Высокий, яркий всплеск — сигнал направляющего кабеля — прополз к краю экрана и исчез. Проводника не стало. А вода поднималась все выше и выше.

— Слушай, ведь ты слишком далеко от танка не уедешь, правда? — спросил Гизо.

Наверно, он хотел пошутить, но было не до смеха. Ян пытался представить себе габариты танка и сообразить, где он кончается под водой. Надо было проехать как можно ближе, но не столкнуться при этом. Как можно ближе. А вокруг вода; со всех сторон ничегошеньки, кроме воды. И только слышно, как урчат моторы, как тяжело дышат люди вокруг…

— Я его больше не вижу! — вдруг крикнул Ян. — Отакар, камеры не работают!

Штурман уже стоял у заднего окна.

— Давай помалу… почти прошли… вот уже сзади, можешь выруливать… Пошел!

Ян слепо повиновался. Ничего другого ему не оставалось: он держал в руках руль, но среди бескрайнего океана не за что было зацепиться взглядом. Не слишком круто, поровнее… Теперь уже, наверно, пора выворачивать… А вдруг он едет не туда? Что, если с Дороги свалится?.. Он не заметил, как лицо покрылось испариной и вспотели ладони.

Но вот на экране автопилота появился крошечный сигнал.

— Есть! Кабель показался!

Ян выровнял рулевое колесо, и сигнал пополз к центру экрана. Едва он оказался на середине, Ян снова включил автопилот и с облегчением откинулся на спинку кресла.

— Ну вот и все. Теперь давайте посмотрим, как далеко это идет.

Автопилот только удерживал машину на Дороге, скоростью Ян управлял сам. Дорога под ними еще была, хотя это казалось совершенно невероятным. Вдруг на них обрушился внезапно налетевший ливень — вокруг не стало видно вообще ничего. Ян включил стеклоочиститель и фары — из машинного отделения донесся бешеный треск реле.

— Ты почти половину фар потерял, — доложил Эйно. — Короткое замыкание, предохранители повылетали.

— Ну и что теперь? Что с остальными?

— Остальные вроде в порядке. У них же все цепи раздельные.

Со всех сторон хлестали струи дождя, впереди взморщенная поверхность воды — больше ничего не видно. И становится все глубже и глубже, медленно, но неуклонно. Вдруг в машинном отсеке взвыла трансмиссия, и тягач резко мотануло вбок.

— Что это? — В голосе Гизо слышалась паника.

— Обороты подскочили, — ответил Ян, вцепившись в руль. Он успел отключить автопилот и теперь старался не потерять сигнал кабеля, ускользавший с экрана. — Но скорость у нас уменьшилась, нас в сторону тащит.

— Дорогу илом занесло! — крикнул Отакар. — Мы скользим!

— И кабель теряем, — добавил Ян, еще круче поворачивая руль. — Машина-то почти на плаву, колеса за Дорогу не цепляются как надо. Но ничего, зацепятся.

Он сильно нажал на акселератор. Снизу раздался рев трансмиссии; ведущие колеса завертелись в грязи, взмучивая ее, врезаясь в нее, разгоняя волны по воде во все стороны, — но скольжение не прекращалось, и сигнал кабеля пропал с экрана.

— Мы же с дамбы свалимся!.. — закричал Гизо.

— Не спеши. Пока еще не свалились… — Ян едва не прокусил себе губу, но даже не заметил этого.

Машина дернулась, потом еще раз — это колеса снова коснулись Дороги. Когда тягач прочно встал на поверхность Дороги, Ян убрал обороты и потихоньку пополз вперед. Все молчали, почти не дыша. Пока снова не появился сигнал кабеля. Ян отцентрировал его и посмотрел на компас, чтобы убедиться, что его не развернуло задом наперед. Машина снова пошла, дождь кончился, Ян выключил фары.

— Я не уверен… но мне кажется, что воды стало меньше, — прохрипел Отакар. — Да, точно… Минуту назад эту ступеньку не было видно…

— Я тебе могу сказать даже кое-что получше. — Ян включил автопилот и тяжело обмяк в кресле. — Если посмотришь прямо вперед — увидишь, что Дорога выходит из воды.

Так оно и было. Вот уже открылись колеса, разметая брызги во все стороны; вот они снова оказались на сухом полотне… Ян отключил моторы и нажал на тормоза.

— Прошли. Есть Дорога.

— Но… А поезда смогут? — спросил Отакар.

— Могут не могут — все равно придется. Верно я говорю?

Никто не ответил.

Глава 8

Нечего было и думать о том, чтобы тащить поезда через затопленный участок, пока там торчал брошенный танк. Ян проехал на тягаче назад — теперь, на обратном пути, это оказалось уже нетрудно — и остановился в нескольких метрах от танка.

— У кого какие идеи? — спросил он.

— Завести его никак нельзя? — предложил Отакар.

— Никак. Батареи были залиты сразу, а сейчас вообще ни одного сухого провода не осталось. Но подожди. Прежде чем искать способ, как с этим управиться, нам надо кое-что выяснить.

Он вызвал по радио Лайоша, который вел этот танк и едва не утонул вместе с ним, — ответ был неутешительный.

— Лайош говорит, трансмиссия включена. Единственное, что можно сделать с танком — оттолкнуть его в сторону. Но если он не покатится, сдвинуть такую махину юзом мы не сможем.

— Ты начальник технадзора, — сказал Отакар. — Это ты должен знать, что можно сделать.

— Знать-то я знаю. Раз нет энергии, надо рукояткой ручного выключения поработать. Беда в том, что эта рукоятка закреплена изнутри на задней стенке. Ее надо отцепить, воткнуть на место, а потом еще и крутануть двенадцать раз. И все это где? Под водой, на трехметровой глубине. Отакар, ты плавать умеешь?

— Где бы я мог научиться?

— Хороший вопрос. В канале слишком много удобрений, там не поплаваешь, а другой воды нет. Зря не подумали о плавательных бассейнах, когда проектировали ваши города; это почти ничего не стоило бы. Значит, единственный пловец на Халвмерке — это я. Невольный доброволец. Но мне нужна будет помощь.

Сделать маску было не из чего, но приспособить баллон со сжатым воздухом оказалось достаточно просто. Ян повозился с вентилем, пока не получил устойчивую струю воздуха, пахнувшего машинным маслом, которая была вполне достаточна, чтобы дышать, — но и голову не отрывала. Эйно соорудил пояс, чтобы баллон можно было закрепить на спине, и пластмассовую трубку от вентиля в рот. Теперь еще герметичный фонарь — и больше ничего не нужно.

— Подъезжай как можно ближе, — сказал Ян Отокару.

А сам тем временем разделся. Оставил только ботинки. Надо еще и рукавицы прихватить, ведь металл горячий. Тягач подошел к танку вплотную. Ян приоткрыл верхний люк — в кабину ворвалась волна горячего воздуха. Ни слова не говоря, он поднялся по лесенке к люку и выбрался на крышу.

Ощущение было такое, словно попал в раскаленную печь. Прохладный воздух кабины остался позади — Ян очутился в слепящем и обжигающем солнечном пламени. Он прикрыл глаза рукой и, шаркая ногами, на ощупь, медленно двинулся по крыше тягача, выбирая дорогу между ребрами охлаждения. И старался не вдыхать горячий воздух, заставляя себя сосать противный, но прохладный воздух из шланга. Подошвы ботинок были толстые, но металл начал обжигать ноги почти сразу же. Подойдя к краю крыши, Ян осторожно спустился в воду.

Этот парящий котел высасывал энергию из тела. Но один, два, три гребка — и вот он уже у открытого танкового люка… Он не позволил себе замешкаться и тотчас ушел под воду. Внутри было темно — слишком темно, — он вспомнил о фонаре. Горячая вода высасывала из него все, парализовывала и мышцы, и волю… Где же эта проклятая рукоятка?

Все вокруг двигалось медленно, как во сне: он подумал, что, если бы не боль в груди, мог бы заснуть. Оказывается, воздуха из баллона не хватает… Так, рукоятка, вот она. Отцепилась она легко, но воткнуть ее на место оказалось невероятно трудно. Когда она наконец щелкнула, войдя в гнездо, он потерял еще несколько драгоценных секунд, пытаясь вспомнить, в какую сторону она вращается. А потом крутил, крутил… Пока не докрутил до упора.

Пора. Пора возвращаться. Рукоятка и фонарь выпали из рук; он пытался двинуться, но не смог. Светлое пятно открытого люка ясно виднелось над головой — но не было, не было у него сил оттолкнуться и всплыть. Отчаянным, последним усилием он сорвал с себя тяжелый баллон, выплюнул трубку и согнул колени. Оттолкнуться. Ну, еще раз, последний… Как это трудно!

Но вот руки его оказались над водой и ухватились за края люка. Потом и голова поднялась из воды, и он стал жадно, глубоко вдыхать обжигающий воздух. Это было больно, но в голове прояснилось. Чуть придя в себя, он подтянулся, выбрался на крышу танка и шлепнулся в воду.

И тут же понял, что не сможет добраться. Ему не доплыть, ни одного гребка не сделать.

Вдруг в воду возле головы упала веревка — он машинально ухватился за нее. Его подтащили к тягачу сбоку; Отакар нагнулся, схватил его за руки и вытащил из воды, словно издыхающую рыбину. Ян этого почти не заметил. Сознание его плавало в красном тумане, пока нога не коснулась раскаленного металла крыши. От неожиданной боли он вскрикнул — глаза распахнулись — и увидел, что Отакар помогает ему. Помогает, не надев скафандра, задыхаясь от напряжения.

По дороге к люку, осторожно выбирая путь, они опирались друг на друга. Ян спустился в кабину первым. Отакар сначала помог ему, только потом пошел сам. Они долго сидели на полу, там, где упали, не в силах пошевелиться, стараясь прийти в себя.

— Давай больше так не будем, если получится, — сказал наконец Ян.

Отакар только слабо кивнул в ответ.

Гизо наложил на ногу Яна противоожоговую мазь, потом забинтовал. Было очень больно, но помогла таблетка. И заодно сняла усталость. Одевшись, Ян сел в водительское кресло и проверил рычаги и приборы.

— В машине протечек нет? — спросил он Эйно.

— Нет. Крепкая зверюга.

— Отлично. Дай-ка мне мощности побольше, я собираюсь спихнуть танк с Дороги. Что я поломаю, если попру его лоб в лоб?

— Ничего серьезного. Разве что пару прожекторов еще раздавишь. У нас там сталь могучая, сорок миллиметров толщиной. Это же тягач — ему вес нужен… Так что давай толкай.

Ян двинулся вперед на самых минимальных оборотах, пока не уперся в танк. Послышался скрежет металла о металл, тягач вздрогнул. Не меняя передачи, Ян прижал акселератор. Глухо зарычали муфты сцепления, вся машина задрожала, сражаясь с мертвым грузом. Кто кого пересилит?

Танк сдвинулся с места. Как только он покатился назад, Ян слегка повернул руль и начал медленно двигаться по плавной кривой. Понемногу, понемногу они отворачивали к обочине. Вот уже направляющий кабель остался позади, а танк встал поперек Дороги под прямым углом… Ян выровнял направляющие колеса и двинулся дальше. Все дальше и дальше от середины Дороги. Все ближе и ближе к краю.

И вдруг танк встал на дыбы. Ян ударил по тормозам. В тот же миг танк опрокинулся с откоса и ушел под воду. Тягач остановился у самой кромки. Ян медленно, осторожно включил задний ход и двинулся прочь от опасного места. Только добравшись до центра Дороги, он с облегчением перевел дух.

— Я с тобой согласен, — сказал Отакар. — Хорошо бы, чтобы эта беда оказалась последней.

Перетащить поезда через затопленный участок оказалось нелегко, но особенно серьезных проблем не возникло. Только время уходило. Драгоценное время. Вагоны были гораздо легче тягачей — поэтому всплывали, — приходилось перевозить их за один раз лишь по два, не больше; да и это получалось, только если сзади шел второй тягач. Челночные рейсы продолжались без перерыва до тех пор, пока не переправили все вагоны. Только когда поезда были вновь составлены на другой стороне затопленного участка, Ян позволил себе расслабиться: проспал не два-три часа, как все последние дни, а чуть побольше. Перед следующим стартом он велел отдыхать восемь часов. Это было необходимо всем; экипажи на тягачах вымотались до предела, и он прекрасно понимал, что, когда водители в таком состоянии, — двигаться нельзя.

Все отдыхали, а Ян не мог себе этого позволить. Пока поезда переправляли через затопленный участок, он ломал голову над проблемой, решить которую было совершенно необходимо. Эта очевидная проблема стояла у него прямо перед глазами, когда он ехал по затопленной Дороге к покинутому танковому отряду. Он остановился возле них — с машины ручьями сбегала вода, — натянул охлаждающий костюм и пошел к головному танку.

— Я думал, ты про нас забыл, — сказал Лайош Надь.

— Наоборот. Я уже несколько дней только о вас и думаю.

— Хочешь оставить танки здесь?

— Нет. Они нам слишком нужны.

— Но мы сами не пройдем.

— Это и не нужно. Глянь-ка сюда.

Ян развернул светокопию — боковую проекцию танка, — исчерченную толстым красным карандашом, и постучал пальцем по красным линиям.

— Смотри. Вот наши слабые места. Мы все это заливаем герметиком, и танки становятся водоупорны на какое-то время. Не на века — но чтобы пройти под водой на ту сторону, хватит.

— Погоди-ка. — Лайош показал на чертеже. — Ты же все люки замазать хочешь. А как водитель оттуда выберется, если что?

— Никаких водителей. Отсоединяем гусеницы от трансмиссии, герметизируем танки — и тащим на ту сторону буксиром. Танку одного троса достаточно. Я уже пробовал, получается.

— Надеюсь… — с сомнением протянул Лайош. — Но мне бы не хотелось сидеть в тягаче, буксирующем такую штуковину, если она слетит с Дороги. Ведь и тягач за собой потащит, это как дважды два.

— Конечно, утащить может. Значит, надо сообразить какое-то устройство, чтобы буксир можно было отсоединять. Изнутри, из тягача. Если танк пошел с Дороги — мы его обрубаем, и все дела.

Лайош покачал головой:

— Пожалуй, ничего другого тут не придумаешь. Давай попробуем для начала шестой. У него сцепление так измочалено, что, может, все равно бросать придется.

Когда оказалось, что идея работает, все облегченно вздохнули. Шестой танк на буксире исчез под водой и вновь показался лишь по ту сторону затопленного участка. Герметик быстро соскоблили, раскрыли люки — в танке оказались только крошечные лужицы на полу, все цело. Началась переправа остальных машин.

Колонна была готова к походу, и новых штурманов, отдыхавших эти дни, вызвали на тягачи. Эльжбета принесла с собой какой-то сверток и положила на пол, пока снимала скафандр.

— Это нечто особенное, — объяснила она. — Я сама готовила. Наш семейный рецепт для торжественных случаев, а мне кажется — сегодня как раз такой случай. Беф-строганов.

Это было восхитительно. Экипаж устроился вокруг столика, наслаждаясь первой настоящей едой, какая появилась у них с самого начала перехода. А кроме этого блюда, был еще свежий хлеб, несколько литров пива и молодой зеленый лук — и даже сыр на закуску, хоть и немного. Впрочем, его почти некуда было заталкивать: места не осталось. Все стонали от изнеможения, однако героически управились и с сыром.

— Спасибо, — сказал Ян, взяв ее за руку.

Да, взял за руку при всех — но на это никто не отреагировал; скорее всего, никто и внимания не обратил. Они уже считали Эльжбету членом экипажа; причем не простым, а выдающимся — ведь любой из них умел разве что разогреть замороженный концентрат…

Внезапно Яна осенило:

— Примерно через полчаса мы покатимся. Самое время проверить тебя в водительском кресле, Эльжбета. Ты же не хочешь всю жизнь просидеть в штурманах!

— Отличная идея, — поддержал Отакар.

— Ой, нет! Я не смогу, это просто невозможно…

— Это приказ, будь добра — выполняй.

Слова были смягчены улыбкой, и все дружно рассмеялись. Гизо сходил за ветошью и вытер для Эльжбеты сиденье, Отакар подвел ее к креслу и отрегулировал его, чтобы удобно было доставать педали… При отключенных моторах она попробовала ногами тормоза, акселератор, покрутила руль… Что здесь к чему — она уже знала.

— Смотри, как все просто, — сказал Ян. — А теперь включай реверс и подай пару футов назад.

Она побледнела:

— Это уже другое дело. Это я не смогу.

— Почему?

— Но понимаешь… это же ваша работа.

— Ты хочешь сказать, только для мужчин?

— Да, пожалуй.

— Ну так попробуй. Всю прошлую неделю вы уже выполняли работу-только-для-мужчин — и ты и другие девушки, — и ничего страшного не произошло, верно? Попробуй!

— Ладно, попробую!

Она выкрикнула это дерзко, вызывающе — именно так она и была настроена. Все вокруг менялось, и ей нравились перемены. Без единой подсказки она завела моторы, отключила автопилот и проделала все остальное, что необходимо для подготовки машины. Потом, все так же пробуя, осторожненько включила реверс и чуть-чуть сдвинула тягач назад. А потом снова вывела машину в режим стоянки. Весь экипаж бурно приветствовал ее первый успех.

И вот колонна двинулась снова. В головном тягаче настроение у всех было просто замечательное. После отдыха все были свежи и радостны. И очень кстати, потому что самая скверная часть пути была еще впереди. Инженеры, построившие Дорогу, сделали все от них зависевшее, чтобы уберечься от любого риска, связанного с природой планеты. Насколько это было возможно. Дорога была укрыта за прибрежными горными хребтами обоих континентов. Через горы были пробиты туннели. Чтобы Дорога как можно меньше шла по берегам, ее значительную часть проложили по дамбам, построенным в море. На поднятой островной цепи, которая перешейком соединяла оба материка, Дорога шла очень высоко, вдоль гребня горных хребтов, переходивших с острова на остров.

Но существовала одна опасность, от которой некуда было деться. Рано или поздно Дорога должна была пересечь пояс тропических джунглей. В южной части материка царило вечное пылающее лето. Температура воздуха лишь немного не доходила до точки кипения воды — это был ад.

Дорога вскоре свернула в сторону от моря, снова нырнув сквозь горный хребет. Танки ушли вперед на тридцать часов, продолжая расчистку; Ян регулярно получал донесения от них и знал, что его ждет. Но, как всегда, действительность все равно оказалась неожиданной; описать это было невозможно. Туннель довольно круто шел книзу; прожекторы ярко освещали Дорогу и каменные стены вокруг. Здесь на поверхности самой Дороги были оттиснуты слова: «Не гони!» Это повторялось снова и снова, шины со стуком подпрыгивали на каменных буквах. Когда впереди показалось сияющее, яркое устье туннеля, поезда плелись, делая пятьдесят километров в час.

Деревья, лианы, кусты, листва — это было буйное пиршество жизни. Джунгли были повсюду: со всех сторон, сверху и даже на самой Дороге. Дорога здесь имела ширину двести метров, вдвое больше обычного, но джунгли все-таки захватили ее: молодая растительность боролась за солнечный свет. За четыре года, с тех пор как здесь проехали в последний раз, деревья с обеих сторон, стремясь к свету, раскинули над Дорогой громадные новые сучья. Нередко эти сучья разрастались настолько, что своим весом выворачивали само дерево и роняли его на Дорогу. Некоторые из таких деревьев погибли и стали почвой для новых деревьев и лиан; другие пышно разрослись на новом месте и стали еще выше прежнего. А где Дорогу не загромождали деревья, там по ней извивались лианы, некоторые толщиной до метра, а то и больше.

Танки вели битву с джунглями; черные свидетельства их побед тянулись вдоль Дороги сплошь, с обеих сторон. Сначала здесь поработали плазменные пушки, выжигая любое препятствие впереди. Потом первый бульдозер расчищал полосу, достаточную только для собственных гусениц, а остальные шли следом и расширяли полосу, выталкивая обугленные коряги за обочины. Теперь поезда медленно двигались между стенами черных обломков, которые местами еще дымились. Зрелище было кошмарное.

— Ужас, — сказала Эльжбета. — Просто страшно смотреть.

— Я с тобой совершенно согласен, — ответил Ян. — Но ты имей в виду, что это только начало. Худшее впереди. Конечно, здесь всегда опасно, даже если ехать в обычное время. А мы опаздываем, очень сильно опаздываем.

— А что от этого меняется?

— Не знаю. Но если что-нибудь изменится — то только в худшую сторону. Эх, если бы сохранились хоть какие-нибудь отчеты исследователей!.. Пусть не все, только самые лучшие. А то ведь ничегошеньки нет. Я искал, искал — так ничего и не нашел: все записи стерты. Есть, конечно, журналы всех переходов, но от них толку мало: там по большей части технические записи да пройденный километраж. А личных записей — никаких. Понятное дело, когда каждые пару лет все приходится паковать, чтобы тащить на новое место, — лишнее постепенно выкидывается. Так что никаких конкретных фактов у меня нет. Есть только предчувствие. Весна, вот что меня тревожит.

— Весна? Я этого слова не знаю.

— А его и нет у вас в языке. Нет такого понятия. На более приличных планетах в умеренных поясах бывают четыре времени года. Зима холодная, лето жаркое; а время между ними, когда все согревается, — это и есть весна.

Эльжбета покачала головой и улыбнулась:

— Это не так легко понять.

— На Халвмерке тоже бывает нечто похожее. На краю зоны сумерек есть формы жизни, которые приспособились к более прохладной среде. У них там своя экологическая ниша, и они прекрасно обходятся, пока не возвращается лето. А когда лето приходит — вся эта молодая жизнь из жаркого пояса, наверно, врывается туда и пожирает тамошнюю. Там все должны пожирать друг друга, конкуренция за новые источники пищи должна быть кошмарной.

— Но ты не можешь быть уверен…

— Я и не уверен. Даже надеюсь, что не прав. Давай-ка скрестим пальчики, чтобы удача нас не покинула. Давай?..

Но это не помогло. Сначала почти ничего не изменилось, все выглядело вполне безобидно, и первые жертвы дорожных происшествий никого не взволновали, кроме Эльжбеты.

— Эти зверюшки, они же не знают, что такое машина!.. Вылезают на Дорогу, а мы их давим!..

— Мы тут ничего не можем поделать. Если это так тебя расстраивает — не смотри.

— Я должна смотреть. Это моя работа. Но взгляни, сколько их! Этих зелененьких, с оранжевыми полосками. Прямо кишмя кишат!

Теперь и Ян рассмотрел их. Зверьков становилось все больше и больше. Они выглядели непристойными пародиями на земных лягушек, размером с кошку; и двигались, как лягушки, — прыжками, — и от этого по поверхности их приближавшейся массы пробегала рябь, словно по воде от ветра.

— Наверно, миграция, — сказал он. — Или удирают от кого-нибудь. Мерзко, конечно, но нам они не опасны…

Так ли? Не успев договорить, Ян вдруг почувствовал смутное беспокойство. Где-то на краю памяти что-то тревожило. Что именно — этого он не знал, а любое сомнение взывает к осторожности. Он отключил автопилот от скорости, отпустил акселератор и взялся за микрофон.

— Головной — всем поездам. Убавить скорость до двадцати километров в час. Немедленно!!!

— В чем дело? — спросила Эльжбета.

Дороги уже почти не было видно. Она была сплошь покрыта этим зверьем, не обращавшим внимания на смертоносные колеса.

— Повторяю! — закричал Ян. — Всем водителям немедленно остановиться! Остановиться!!! Тормоза не включать. Убрать ток и двигаться накатом, до полной остановки, но моторы не отключать и следить за датчиками сцепки, иначе поезда в гармошку сложит. Повторяю. Остановиться без тормозов, следить за датчиками сцепки, следить за идущим впереди поездом.

— Что происходит? В чем дело? — крикнул Эйно из машинного отсека.

— Какое-то зверье на Дороге. Тысячи. Мы их давим…

Договорить он не успел. Машину повело в сторону, он резким ударом вырубил автоматическое управление и схватился за баранку. — Это как на льду… трение нулевое… колеса по раздавленным тушкам скользят!

Вагоны тоже повело. На экранах мониторов Ян видел, как весь поезд начал извиваться змеей: вагоны катились юзом, а рулевой компьютер старался удержать их на прямой линии.

— Отключить рулевые компьютеры! — приказал Ян остальным водителям.

Свой он уже отключил. Чуть тронув акселератор, он добавил скорости тягачу и растянул поезд; вихляние на время прекратилось. Он снова начал сбрасывать скорость, помалу, совсем помалу, в этой каше раздавленных тел.

— Ян, посмотри вперед!

Услышав крик Эльжбеты, Ян взглянул вдаль и увидел, что Дорога — до сих пор прямая — начинает поворачивать. Пологий поворот, совсем простой, — но при нормальных условиях. А что будет теперь, когда поверхность Дороги словно маслом залита?

Скорость снижалась, но недостаточно быстро. Осталось всего пятьдесят километров в час, и становилось все меньше, — но они уже вошли в поворот.

Ян управлял вручную, но пришлось снова включить рулевой компьютер, чтобы вагоны шли точно за тягачом. Чуть тронуть руль, теперь на место… Самый плавный поворот получится, если пройти по внутренней кромке, а потом постепенно выйти на внешнюю… Уже половину прошли… Скорость сорок… Уже тридцать пять… Еще чуть руля… Хорошо… Только бы удержаться и дальше…

Он быстро глянул на экраны и увидел, что вагоны чуть-чуть рыскают, но все-таки идут следом. Почти прошли поворот… Вдруг машину подбросило: под колеса попали обгоревшие сучья, оставленные танками. Это хорошо, что оставили: хоть немного трение усилится… А сразу за обочиной джунгли: крутой откос — и то ли болото, то ли вода внизу.

— Этих зверюшек на Дороге вроде меньше стало, — сказала Эльжбета. — Они теперь группами идут, не сплошняком. Правда, меньше.

— Надеюсь, ты права. — Ян только теперь заметил, как болят руки, сжимающие руль. — У нас скорость десять, вагоны идут нормально…

— Меня тащит! Не удержать!.. — раздался из динамика вопль отчаяния.

— Кто ты? Назовись! — крикнул Ян в микрофон.

— Второй поезд… сложило пополам… торможение полное, но скользим… КОНЕЦ!

Ян автоматически, не замечая, что делает, остановил свой поезд и прислушался. Крики боли, треск, что-то ломается… Потом тишина.

— Всем поездам остановиться! — приказал он. — Докладывайте только в случае аварии. Слушаю.

Слышалось только шипенье помех, ничего больше.

— Второй поезд! Ты меня слышишь? Второй, отзовись, что у тебя? — В ответ молчание. — Третий поезд, ты остановился?

На этот раз ответ был:

— Здесь третий. Остановился нормально, никаких проблем. Эти твари еще идут через Дорогу. Впереди широкий след раздавленного зверья и крови…

— Достаточно, третий. Трогайся вперед, скорость минимальная. Как только увидишь второй поезд — докладывай. — Ян переключился на внутреннюю связь: — Гизо, ты можешь как-нибудь связаться со вторым?

— Пытаюсь, — ответил шеф-связист. — С тягача никаких сигналов. У Чана Тэкенга есть своя рация в поезде, но он не отвечает.

— Постарайся…

— Есть! Сигнал есть, даю на усилитель.

Испуганный голос прерывался тяжелым дыханием:

— … что случилось. При остановке ранены люди. Пришлите врача…

— Здесь начальник поездов. Кто говорит?

— Ян, это Ли Сю. Мы стоим, у нас паника, и есть раненые…

— Это все не так важно, Ли. Герметизация в порядке? Кондиционеры работают?

— Насколько я знаю, работают. И очень надеюсь, что нас нигде не продырявило, а то тут вокруг какие-то твари лазят. По земле, по вагонам, по окнам…

— Они вам ничего не сделают, если не пролезут внутрь. Узнай, что в соседних вагонах, и свяжись со мной, как только сможешь. Отбой.

Ян сидел напряженно, сосредоточенно замкнувшись, невидяще глядя в переднее окно, а кулак его сам собой тяжело стучал по рулевому колесу. Поезд сложило — но энергия еще есть. Значит, генератор тягача еще работает. Если так — почему нет связи с экипажем? Что могло отключить радио? Он не мог представить себе, что там произошло, но одно было ясно: без посторонней помощи ему не обойтись, надо вызывать танки — он и так уже потратил несколько драгоценных минут, промедлив с этим.

— Гизо! — крикнул он по внутренней связи. — Немедленно свяжись с Лайошем. Скажи, что у нас беда и, наверно, понадобится их помощь. Мне нужны две самые тяжелые машины и как можно больше троса. Пусть немедленно разворачиваются и жмут к нам.

— Понял. У меня третий на связи.

— Давай его сюда.

— Вижу впереди второй поезд. Вагоны разбросаны по всей Дороге, некоторые даже в джунглях. Я остановился сразу за последним вагоном.

— Тягач видишь?

— Нет.

— Не сможешь как-нибудь провести свой поезд мимо них?

— Исключено. Тут такая каша. Я в жизни не видел…

— Отбой.

Не успел Ян отключить микрофон, как в наушниках раздался голос Гизо:

— У меня на связи Ли Сю, из второго. Вот он.

— Ян, ты меня слышишь? Ян…

— Что ты выяснил, Ли?

— Я говорил с другим вагоном. Они там кричат, а толком ничего не понять, но мне кажется, что все живы. Пока. В вагоне разбито несколько окон, но Чан Тэкенг забирает людей в свой вагон. Есть новости важнее. Я связался по внутреннему телефону с бортинженером.

— Он тебе сказал, что с ними?

— Там совсем плохо. Я тебя с ним соединяю.

— Молодец. Вильо, ты меня слышишь? Вильо Хейкки, говори!

Радио шипело и трещало, но сквозь помехи послышался удаленный голос:

— Ян… У нас тут авария. Я был в машинном, когда скольжение началось. Нас стало таскать по всей Дороге. Я слышал, Турту что-то кричал, — а потом мы во что-то воткнулись. Что-то очень тяжелое. А потом вода, и Арма…

— Вильо, я тебя теряю! Громче не можешь?

— Авария тяжкая. Я полез было наверх к водителям, но оттуда через люк пошла вода. Может, надо было их оттуда забрать… Но они не отзывались… а вода заливала… Так что я задраил люк.

— Правильно сделал. Ты обязан был думать обо всех остальных в поезде.

— Да, это я знаю… Но Арма Неваляйнен… Она штурманом у нас была…

Теперь не время было думать об этом. Его план привлечь женщин на помощь только что одну из них убил. Но он должен думать только о живых; только о тех, кому еще грозит опасность, кого еще можно спасти.

— Как у тебя с энергией, Вильо?

— Пока все на зеленом. Тягач сильно наклонился вперед, наверно, в болото нырнули. Все управление и радио вырубилось. Но генератор еще крутится, трубы охлаждения, наверно, в порядке, и поезд я пока снабжаю. И еще какое-то время смогу.

— Что ты имеешь в виду?

— Кондиционер тоже вырубило. Температура растет, быстро.

— Держись. Я тебя скоро вытащу.

— Что ты собираешься делать? — спросила Эльжбета.

— Единственно возможную вещь. Пока я не вернусь, ты здесь главная. Гизо тебе поможет, если что. Как только появятся танки — пошлете их ко второму поезду. Я их там встречу.

Пока Ян забирался в скафандр, Эйно упаковал второй в тугой сверток.

— Надо бы и мне с тобой, — сказал он.

— Нет. Оставайся на своем посту. А мне надо посмотреть, что там можно сделать.

Быстро, как только мог, он вышел через заднюю дверь машинного отсека и услышал, как она тяжело захлопнулась у него за спиной: это Эйно отгораживался от палящего воздуха. Без спешки — но и без лишних движений — Ян достал из гнезда мотоцикл, опустил его на Дорогу, приторочил к сиденью скафандр… И только теперь, оглядевшись, увидел, что творилось вокруг.

Это было неописуемо. Кладбище, бойня, фарш, паштет?.. Ни одно из этих слов не годилось — но все они были там, в кошмарном месиве раздавленных, размазанных тел. Несколько живых, случайно уцелевших зверьков, влекомых каким-то неизвестным инстинктом, по-прежнему отчаянно рвались в джунгли. А голубая плоть и кровь остальных покрывала Дорогу толстым слоем. Непосредственно за тягачом это было еще не так страшно, но, когда Ян проехал чуть дальше назад вдоль стоящих вагонов — стало гораздо хуже. Следы широких колес выглядели ужасающе. Там, где вагоны скользили юзом, Дорога была покрыта жирным синим месивом, в котором мотоцикл увязал. В конце концов Яну пришлось прижаться к внутренней бровке Дороги и ехать по самой кромочке, почти по обгоревшим сучьям, где была полоса свободной поверхности и где можно было двигаться. Это было опасно, но пробраться иначе было попросту невозможно. Ян медленно, очень медленно проехал мимо своего поезда и оказался на участке поворота.

Из джунглей к нему бросилось что-то громадное, когтистое, страшное…

Ян успел заметить, как зверь поднимается на дыбы, — крутанул реостаты, и мотоцикл с воем рванулся вперед, унося его подальше от ужасной твари. Когда мотоцикл натыкался на свежие трупы, его бросало то в одну, то в другую сторону. Ян едва не потерял управление, хоть и спустил ноги на Дорогу, скользя сапогами по тошнотворной грязи. Он рискнул оглянуться — и сбросил скорость: зверь пировал на раздавленных тушках и, похоже, забыл о нем.

Впереди показался поезд номер два. Зрелище ужасное. Вагоны стояли поперек всей Дороги и даже в джунглях, по обе стороны. Тягач скатился с насыпи и уткнулся в болото.

Забыв о раздавленных зверюшках и не обращая на них внимания, Ян двинулся прямо к тягачу. И очень скоро увидел причину трагедии. Исполинское дерево, срезанное плазменной пушкой, бульдозер оттолкнул в сторону, в болото. Оно задержало тягач, не дав ему уйти в воду целиком; но громадный обломанный сук пробил армированное лобовое стекло. Водители погибли.

Вытащить такую махину из болота будет не просто, очень не просто. Но это потом. А прежде всего надо выручать Вильо. Ян остановился за тягачом, потом осторожно вскарабкался по кабелям, держа под мышкой свернутый скафандр. Раскаленный металл обжигал руки даже сквозь толстые перчатки, и казалось, что бортинженер внутри вряд ли еще жив.

Ян откинул крышку телефона внутренней связи возле задней двери и закричал:

— Вильо! Ты меня слышишь? Вильо, отзовись!

Ему пришлось повторить дважды, прежде чем в ответ донесся слабый голос:

— Жарко… горячо… дышать нечем…

— Станет еще хуже, если сейчас не сделаешь, что я скажу. Я не могу открыть дверь, ты ее изнутри задраил. Вильо, слышишь? Надо снять дверь с запора! Воды здесь нет, она ниже. Как только откроешь — дай мне знать.

Было слышно, как Вильо медленно, с трудом, возится с запором. Казалось, целая вечность прошла, прежде чем запертый бортинженер снова заговорил:

— Открыто… Ян.

— Тогда считай, ты уже в порядке. Отойди от двери как можно дальше, чтоб наружным воздухом не ошпарило. Я проскочу и тотчас закрою. У меня скафандр. Как только влезешь в него — все будет нормально. Я считаю до пяти, а потом иду к тебе.

При счете «пять» Ян ударом распахнул тяжелую металлическую дверь и ввалился внутрь, бросив скафандр впереди себя. Закрыть дверь было гораздо труднее — она оказалась перекошенной, — но Ян ухитрился упереться ногами в опору генератора и поднять дверь плечом. Она захлопнулась. Вильо неподвижно скрючился у дальней стены. Когда Ян потормошил его, он открыл глаза и даже постарался пошевелиться, чтобы помочь Яну натянуть на него скафандр, но движения были вялые, совсем слабые. Но вот ноги в штанинах, руки в рукавах… Теперь застегнуть спереди, шлем на голову, максимальное охлаждение… При первом дуновении прохладного воздуха Вильо слабо улыбнулся сквозь забрало шлема и показал большой палец.

— А я думал, что уже спекся. Спасибо…

— Это тебе спасибо, все в поезде живы. Генератор работать будет?

— Никаких проблем. Я его целиком проверил и поставил на автоматику, пока меня жара не достала. Это зверюга выносливая.

— Тогда мы можем вылезать отсюда вместе. Танки уже идут на помощь. Давай найдем вагон Ли Сю и посмотрим, что там происходит. Он на связи с моим тягачом.

— Его вагон шестой в колонне.

Они пошли вдоль поезда, по быстро разлагавшимся трупам животных, послуживших причиной аварии. Хотя вагоны раскидало на Дороге как попало, все сцепки и кабельные соединения остались целы; хвала давно умершим инженерам, которые все это сконструировали когда-то. Люди в вагонах, увидев идущих, взволнованно махали руками; они улыбались и махали в ответ. В одном из окон появилось сердитое лицо Чана Тэкенга; рот его кривился и корчился, изрыгая неслышные проклятия. Он погрозил им кулаком — и разъярился еще больше, когда Ян улыбнулся в ответ и помахал рукой. Подойдя к двери вагона, Вильо включил наружный телефон. Изнутри несколько минут кричали наперебой, но в конце концов кто-то пошел и привел Ли.

— Здесь Ян. Ты меня слышишь, Ли?

— С тобой Вильо? Значит, водители…

— Погибли. Вероятно, сразу же. Как люди в поезде?

— Лучше, чем мы думали сначала. Пара переломов — это самое худшее, что случилось. Людей из поврежденного вагона эвакуировали, вагон заперли. У Чана Тэкенга серьезные жалобы…

— Могу себе представить — он нам только что кулаком махал. О танках не узнал?

— Должны быть с минуты на минуту.

Значит, мы все-таки сумеем выкарабкаться, подумал Ян. Сумеем вытащить всех этих людей. Хотя, конечно, нелегко будет. Двое убиты. Водителей надо подбирать, значит, на других тягачах менять придется… Как бы заделать водительский отсек? Что поставить вместо стекла?.. Дел впереди прорва. А усталость подкралась снова, стараясь свалить с ног.

Глава 9

К тому времени, когда с грохотом подкатили танки, Ян уже успел составить план спасательной операции и даже начал подготовку к ней. Он махнул танкам рукой, приказывая остановиться, прислонил почти разряженный мотоцикл к гусенице первого танка, а сам медленно, устало поднялся в кабину. Там открыл забрало шлема и впервые за несколько часов вдохнул по-настоящему прохладного воздуха.

— Ну и дела! — воскликнул Лайош, глядя на искореженный поезд.

— Дайте воды холодной, ведерко, — попросил Ян. И за один присест выпил почти два литра живительной влаги. — Могло быть гораздо хуже. Сейчас погибли всего двое — надо постараться, чтобы это были единственные жертвы. Дай-ка мне блокнот, я покажу, что будем делать.

Он быстро набросал приземистый танк и несколько вагонов поезда, потом ткнул ручкой в изображение первого вагона:

— Здесь надо отключить энергию и все остальное. Этим уже занимаются. Тягач третьего поезда стоит вплотную к последнему вагону второго. Я там уже был и наладил временное, аварийное подключение. Энергии хватит на оба поезда и еще останется. Сейчас Вильо у себя внизу отцепляет силовые кабели и связь, но сцепку не трогает. Судя по тому, как стоит тягач, сдается мне, что его только поезд и держит, а то бы он уже в болото нырнул. Мне надо, чтобы ты зацепил тягач двумя тросами, на пятьсот тонн каждый, вот здесь и здесь. Потом подашься назад, чтобы натянуть тросы, и заблокируешь гусеницы. Тягач повиснет на твоем танке. Тогда мы отцепляем поезд, второй танк оттаскивает вагоны — чтобы было где повернуться, — тягач цепляем еще двумя тросами ко второму танку… И по сигналу, вместе — р-раз! — и вытащим.

Лайош сосредоточенно думал, качая головой.

— Я очень надеюсь, что ты прав, — но уж больно он тяжел, этот тягач. Он сам помочь не может? Хоть чуть-чуть бы заднего хода…

— Не выйдет. Из машинного отсека ни реверс, ни коробку не включить. Единственное, что Вильо сумел, — приспособил временное управление тормозами, так что можно зажимать их и отпускать когда надо. Это все, на что мы можем рассчитывать.

— Ну тогда и ждать нечего, — сказал Лайош. — Как только у вас все будет готово, мы тоже будем готовы.

— Дай-ка еще попить. И начнем.

Это была тяжелая, изнуряющая работа; к тому же ее приходилось делать в убийственной жаре. Толстые перчатки скафандров мешали управляться с тросами; но наконец, мало-помалу, их закрепили в нужных местах. Когда первые тросы натянулись, поезд расцепили. Тросы зазвенели от напряжения, но выдержали. Тем временем второй танк зацепил головной вагон за переднюю ось и потащил его в сторону. Тащить приходилось поперек. В нормальных условиях это было бы невозможно; теперь помогало то самое скольжение по трупам, которое только что привело к аварии. Вагон скрипел, стонал, раскачивался — но двигался. Едва он оказался достаточно далеко от тягача, танк бросил его и выкатился на исходную позицию возле самого края Дороги. Теперь надо было подцепить тягач и к нему. Ян находился в кабине второго танка, руководя этой сложной, ювелирно тонкой операцией. С тросами возились долго, но наконец послышалось:

— Все тросы на месте.

— Отлично. Я подаюсь назад, натягиваю свои. Готово. Первый, у тебя натяжение в норме?

— В норме.

— Хорошо. По команде «пошел» — тащи. Вильо, как у нас со связью?

— Я тебя слышу, Ян.

— Ну так держи руку на включателе. Мы сейчас потянем. Как только на сцепке будет по триста тонн, я тебе крикну «тормоз» — и ты тотчас вырубишь тормоза. Понял?

— Чего ж тут неясного! Только вытащите меня отсюда, мне совсем не хочется плавать.

Плавать. Если лопнут тросы или танки забуксуют и не удержат этого веса, то тягач уйдет под воду. Тогда выбраться из него у Вильо не будет ни малейшего шанса. Но думать об этом нельзя… Ян рукавом вытер пот с лица. Ведь в танке кондиционер — как же получается, что жара такая?..

— Первый! Приготовься, начинаем. Считаю до трех… Раз, два, три — пошел!

Взревел мотор, загудела трансмиссия, гусеницы медленно-медленно двинулись назад. Вот уже отошли на один трак — клацнули соединительные пальцы, — а тягач стоит как вкопанный, только тросы вытягиваются под нагрузкой… Ян следил за датчиками натяжения, в которых быстро мелькали цифры. Как только проскочило 299, он крикнул в микрофон:

— Тормоз! Давай-давай, пошел!

Тягач вздрогнул, чуть сдвинулся в сторону — и снова замер. Натяжение все росло и росло, приближаясь к пределу прочности тросов. Но там же должен быть запас, можно потянуть еще… На приборы Ян больше не смотрел, а смотрел на тросы. А они вибрировали, вытягивались… И тут тягач сдвинулся с места и начал медленно выползать на Дорогу.

— Вот оно! Так держать! Первый, следи за передними колесами! Как только выйдут на Дорогу — глуши! Идет, идет-идет… Есть!

Ну, с этим управились. Ян позволил себе лишь один глубокий вдох — и занялся следующей проблемой. Затопленная кабина и водители в ней. Он снова начал натягивать скафандр, не признаваясь себе, что делает это с трудом…

Состоялись похороны. Короткие, но все-таки похороны в присутствии лишь нескольких людей в скафандрах. И снова они вернулись к работе. Из кабины выкачали воду, Ян осмотрел повреждения. Можно было поставить времянки и двигаться дальше, а уж потом постепенно доводить все до ума. Он следил за работой сам, хотя уже качался от усталости. Вместо разбитого лобового стекла в кабину вварили стальной лист — некрасиво, но без огрехов, — а в листе прорезали небольшое окошко и закрыли стеклом. Так водитель не слишком много увидит — но по крайней мере хоть что-то увидит, ехать можно. Снова включился кондиционер, водительский отсек начал подсыхать и охлаждаться. Разбитые приборы заменили, подсоединили… Тем временем танки аккуратно выровняли поезд, все сцепки и соединения были проверены… Вроде все цело, никаких повреждений, все в порядке. Должно быть в порядке.

Через несколько часов поезда двинулись дальше. Гораздо медленнее, чем надо, — пока все не будет отремонтировано по-настоящему, иначе нельзя, — но все-таки двинулись. Однако это произошло уже без Яна: он рухнул на койку в машинном отсеке и уснул раньше, чем голова коснулась подушки…

Когда он проснулся, было уже темно. Он с трудом поднялся в водительский отсек — за рулем сидел Отакар, посеревший от усталости.

— Отакар, топай вниз, тебе поспать надо.

— Я в полном порядке…

— Врет он все! — горячо перебила его Эльжбета. — Он и меня заставил отдыхать, и всех остальных, а сам ни капельки не отдыхал!

— Ты слышал, что леди сказала? Давай двигай.

Отакар был слишком утомлен, чтобы спорить. Он кивнул, выбрался из кресла и пошел вниз. Ян уселся на свое место, проверил приборы и запросил информацию об автоматике.

— Скверные места начинаются, — сказал он мрачно.

— Начинаются? — изумилась Эльжбета. — А какие же места только что кончились?

— Ну, если бы все шло нормально, тот участок был совсем не сложным. Тамошнее зверье никогда таких проблем не создавало. А вот теперь мы поедем среди таких тварей, с которыми лучше не встречаться. Обитатели вечного лета. Сверху их солнце энергией насыщает, а вокруг в изобилии кишат другие звери, которыми они кормятся. Кого-то убивают, кто-то убивает — и так без конца.

Эльжбета посмотрела на джунгли за обожженным краем Дороги и поежилась.

— Я никогда этого не видела вот так, — сказала она почти шепотом. — Отсюда, из кабины, так страшно смотреть, когда навстречу все время летит что-то неведомое. Когда смотришь из окна вагона — все совсем иначе.

Ян кивнул:

— Мне не хотелось бы тебя расстраивать, но то, чего мы и из кабины не видим, должно выглядеть еще страшнее. Ведь здешний животный мир совершенно не изучен; никто этим не занимался. Однажды, когда мы здесь проезжали, я выставил наружу сетку — всего на несколько часов — и поймал не меньше тысячи разных видов насекомых. А должны быть еще тысячи, может быть, сотни тысяч… Других животных увидеть сложнее, но должны быть и они… Должны быть и ненасытные хищники, нападающие на всех подряд… Поэтому мы никогда не останавливаемся здесь, пока не выходим на острова.

— Насекомые? А зачем ты их ловил? От них польза какая-нибудь, что ли?

Ян не рассмеялся, даже не улыбнулся такому простодушному вопросу. Как еще может мыслить человек, выросший в этом мертвенном мире? У кого ей было научиться думать иначе?

— Знаешь, милая, так сразу не ответить, — сказал он. — И да и нет — и нет и да. В том смысле, в каком мы обычно обо всем думаем, конечно же, никакой пользы нет. Их не съесть, ни еще как-нибудь в дело употребить… Но знание, поиск знания — уже цель сама по себе. И в этом смысле — да. Мы смогли освоить эту планету только потому, что когда-то кто-то искал бесполезное, чистое знание, и при этом — как бы между прочим — появились открытия, которые сделали это возможным. Хотя, наверно, можно было бы найти пример получше, но если рассуждать вот так…

— Неполадки на восьмом поезде! — крикнул Гизо от пульта связи. — Я тебя подключаю.

— Докладывай, — сказал Ян.

— Похоже, что у нас фильтры засорились на воздухозаборах.

— Но ты же инструкцию знаешь? Закрой их и включай очистку воздуха.

— Мы на одном вагоне так и сделали, но люди жалуются, что дышать трудно.

— Люди всегда жалуются. Вагоны не герметичны, какой-то кислород внутрь поступает. А что запах неприятный — это не так страшно, можно пережить. Не позволяй — повторяю! — не позволяй открывать окна. Ни в коем случае! — Ян отключил радио и окликнул Гизо: — Можешь связать меня с Лайошем?

Связь наладилась быстро; было слышно, что Лайош устал до предела.

— Тут деревья по десять метров толщиной; много времени уходит.

— Значит, надо расчищать не всю Дорогу, а узкую полосу. Между нами должно быть не меньше пяти часов.

— В инструкции сказано…

— К чертям инструкцию! Мы торопимся. Скоро поедем обратно, тогда и расширим.

Ян переключил автопилот, добавив еще десять километров в час. Отакар посмотрел на спидометр, но промолчал.

— Знаю, — сказал Ян. — Едем быстрее, чем надо бы. Но у нас там люди заперты, в такой тесноте они никогда в жизни не сидели. Скоро вонь будет, как в зверинце…

На носовом радаре появился сигнал — Ян выключил автопилот. На Дорогу выскочило что-то большое, но не настолько, чтобы задержать тягач. Зверь поднялся на дыбы, приготовился к бою… Эльжбета охнула… Кошмарным видением мелькнуло громадное темно-зеленое тело с великим множеством лап, когтей и длинных зубов — и тут же тягач сбил его.

Раздался глухой, тяжелый удар, потом хруст под колесами — и снова только шум машины. Ян опять включил автопилот.

— У нас таких прелестей еще часов на восемнадцать, не меньше, — сказал он. — Останавливаться нельзя. Ни в коем случае.

Но не прошло и трех часов, как раздался аварийный вызов. Это снова был поезд номер восемь, и кто-то там кричал так, что разобрать слова было совершенно невозможно.

— Повтори! — Своей командой Ян перекрыл хриплый голос в эфире. — Повтори, только медленнее, а то ничего не понять!

— …Их покусали… теперь без сознания, опухли, мы останавливаемся и вызываем доктора из четырнадцатого поезда.

— Вы не останавливаетесь! Это приказ. Остановка только на островах!

— Но мы должны, дети…

— Я своими руками вышвырну из поезда водителя, который остановится на этом участке! Что случилось с детьми?

— Какие-то клопы покусали, большие. Мы их убили.

— Как они попали в вагон?

— Окно…

— Я же приказывал!.. — Ян так сжал баранку, что костяшки пальцев побелели. Говорить он не мог, сначала надо было дух перевести. — Общая связь, вызываю всех! Всем начальникам вагонов. Немедленно проверить окна, чтобы все было закрыто. Все окна должны быть закрыты! Восьмой поезд! В каждом вагоне есть сыворотка, немедленно колите.

— Мы уже, только это не помогает. Доктора надо.

— Доктора не будет. Останавливаться нельзя. Да он и не сможет ничего предложить, кроме той же самой сыворотки. Свяжитесь с ним, опишите симптомы. Быть может, он вам что-нибудь посоветует. Но останавливаться мы не будем.

Ян выключил связь.

— Не можем мы тут останавливаться, — сказал он сам себе вслух. — Неужели они не понимают? Ну нельзя нам тут останавливаться!..

С наступлением темноты жизни на Дороге прибавилось. Одни создания стояли, ошеломленные светом, пока не исчезали под колесами; другие вдруг появлялись из темноты и разбивались о лобовое стекло. Поезда двигались безостановочно. Только на рассвете добрались они до гор, до туннеля — в черную пасть которого и нырнули, как в спасительное убежище. Пройдя сквозь горы, дорога пошла на подъем; и, выбравшись из туннеля, поезда оказались на высоком голом плато. Эта каменная плоскость была сделана из горы, которой снесли вершину. По обе стороны Дороги стояли танки; измученные водители спали. Пока последний поезд не появился из туннеля, Ян продолжал движение. А потом приказал остановиться. Когда все поезда встали на тормоза и отключили моторы, ожило, зашуршало радио.

— Это поезд номер восемь. Ну теперь-то можно доктора? — В голосе слышалась холодная горечь. — У нас семеро больных. И трое детей умерли.

Ян смотрел на зарю, поэтому ему не пришлось встретиться взглядом с Эльжбетой.

Глава 10

Они ели вдвоем, сидя у откидного стола в задней части кабины. Дорога шла ровно, и Отакар сидел за рулем один. Если разговаривать тихо, он их не слышал. Гизо ушел вниз к Эйно; время от времени оттуда доносились возгласы, слышно было, как шлепают карты, — там все ясно. Есть Яну совершенно не хотелось, но он все-таки ел: знал, что это необходимо. А Эльжбета жевала медленно, словно во сне; словно не осознавала, что делает.

— Нельзя было иначе, — сказал, почти прошептал Ян. Она не ответила. — Неужели ты не понимаешь? Ты мне с тех пор ни единого слова не сказала, вот уже два дня. — Она по-прежнему смотрела в тарелку. — Либо ты мне сейчас ответишь, либо пойдешь к себе в семейный вагон!..

— Я не хочу с тобой разговаривать. Ты убил их.

— Так я и знал!.. Да не убивал я их! Они сами себя убили!

— Они же дети…

— Глупые дети… А теперь — мертвые дети. Почему родители за ними не смотрели? Где они были? Эти ваши семьи просто культивируют идиотизм. Ведь все знают, что за звери здесь, в джунглях. Мы никогда здесь не останавливаемся. И что бы мог сделать наш несчастный доктор?

— Этого мы не знаем.

— Знаем. Дети погибли бы в любом случае, а вместе с ними и кто-нибудь еще. Неужели ты не понимаешь, что у меня не было выбора? Я обязан был думать об остальных.

Эльжбета смотрела вниз, на свои сплетенные пальцы.

— Все равно. Это ужасно!..

— Я знаю, что ужасно. И мне это нелегко далось, поверь. Ты думаешь, я спал хоть минуту с тех пор?.. Пусть их смерть будет на моей совести, если тебе от этого легче. Но как бы я себя чувствовал, если бы остановился — и это привело бы к новым жертвам?.. Подумай!.. Детишки все равно бы умерли, доктор даже не успел бы до них дойти. Остановись мы — все было бы еще хуже, гораздо хуже.

— Может, ты и прав. Я теперь уже не знаю.

— А может, и не прав. Но прав или нет — я обязан был сделать именно то, что сделал. Выбора не было.

Оба замолчали. Простого ответа тут не найти.

Поезда двигались теперь вдоль цепи островов, по срезанным горным вершинам. Время от времени по обе стороны виднелся океан. С этой высоты он казался почти привлекательным: кишащей в нем жизни видно не было, только катились и катились волны, белели пенные гребни.

Вскоре неясная дымка на горизонте разрослась в длинный горный хребет. Перед въездом на Южный материк Ян приказал остановиться на целых восемь часов. Были проверены все трансмиссии, колеса, шины, тормоза; были прочищены все воздушные фильтры, хотя пока никто в них не нуждался. Впереди их ждал еще один пояс джунглей, и там тоже нельзя было останавливаться. Хоть он и не так широк, как на севере, но опасен не меньше.

Это был последний барьер, последнее испытание. Они прошли его за три дня, без единой задержки. Только когда все поезда, включая самый последний, ушли глубоко в туннель, они остановились отдохнуть, а через несколько часов двинулись дальше. Этот туннель был самым длинным из всех, он пересекал весь горный хребет от подножия до подножия. Когда поезда снова вынырнули в солнечный свет, вокруг была пустыня; в свете прожекторов искрились песок и камни. Ян проверил температуру снаружи.

— Тридцать пять градусов! Прошли!.. Гизо, вызывай всех водителей. Остановимся на час. Можно открыть двери. Кто захочет выйти — можно. Только предупреди, чтобы к металлу не прикасались; он еще, наверно, не остыл.

Это был праздник, восторг, освобождение… Во всех вагонах с треском распахнулись двери, и начался исход. Застучали по камню Дороги трапы; спускаясь, люди окликали друг друга… Тут, в пустыне, было жарко и мерзко, — но после скученности в запертых вагонах это была свобода. И мужчины, и женщины — не говоря уж о детях — высыпали наружу и прогуливались взад-вперед при свете окон и фар. Несколько ребятишек помчались к краю Дороги, чтобы порыться в песке, — Яну пришлось распорядиться, чтобы их оттуда забрали.

В голой пустыне не было опасностей, кроме буграчей, но он больше не мог допустить никакого риска. Он дал людям целый час. К концу этого срока большинство, устав и обливаясь потом, уже вернулось в прохладные вагоны. После ночного отдыха караван двинулся дальше.

Короткая осень халвмеркского лета была почти на исходе; и чем дальше продвигались они на юг, тем короче становились дни. Скоро солнце вообще перестанет появляться, и в южном полушарии начнется зима. Четыре земных года сумерек. Сельскохозяйственный сезон.

Когда вагоны понеслись по пустыне, пассажиры забыли о всех неудобствах и даже стали просить, чтобы остановки делали покороче. Скоро они будут дома, а значит, кончатся все их беды.

Из окна головного тягача Ян увидел столбы первым. Солнце садилось за горизонт, тени были длинные… Вот уже несколько дней вокруг расстилались все те же пески — и вдруг резкая перемена. Длинная шеренга заборных столбов промелькнула назад, отмечая границу растрескавшихся, иссохших полей. Потом появились окраинные фермы. Одна, другая… По всем поездам прокатилась волна ликования.

— Ну наконец-то, — сказал Отакар. — Доехали все-таки. А то я уже уставать начал.

Ян не поддержал его радости, даже не улыбнулся.

— Подожди, ты еще не так устанешь, пока все это кончится. Надо разгружать зерно и разбирать поезда.

— Мне-то ты можешь не напоминать. Но воркотни будет выше крыши, наслушаешься, вот увидишь.

— Пусть ворчат. Если у вашей планеты вообще есть хоть какое-нибудь будущее — оно зависит от того, будет ли у нас зерно, когда придут корабли.

— Если, — поправила его Эльжбета.

— Да, конечно. Это «если» всегда присутствует. Но мы должны действовать так, будто это произойдет. Потому что, если они вообще не придут — конец всему. Но об этом мы сможем погоревать потом; времени будет достаточно. А пока давайте не будем портить праздник. Остановим поезда на центральной улице, встанем на тормоза и посмотрим, нельзя ли устроить пир веселый. Я думаю, сегодня у всех настроение подходящее. А зерно разгружать можно начать и завтра, когда выспимся вволю.

Праздник так праздник, возражать никто не стал. При температуре воздуха около тридцати градусов вполне можно было устроиться на свежем воздухе, просторно и удобно. Когда поезда остановились в последний раз — уже посреди пустых фундаментов Южгорода, — все двери распахнулись настежь. Ян посмотрел, как люди толпами вываливаются в сумерки, и стал медленно спускаться по лестнице из кабины.

Его работа еще не кончилась. Уже вытаскивали первые стулья, уже расставляли столы на козлах, — а он направился к зданию главного зернохранилища. Стены, прогревшиеся за четыре года беспрерывной жары, до сих пор излучали тепло. Перед тяжелой металлической дверью скопился толстый слой пыли. Ян разгреб ее сапогом. На двери два механических замка и один электронный. Ян открыл их своим набором ключей, потом навалился на дверь. Открылась она легко, и его обдало прохладой. Войдя, он запер за собой дверь и оглядел знакомую картину: центральный пульт водоснабжения был точно таким же, как тот, что он запер в Севгороде перед отъездом. Два эти помещения — единственные на планете, в которых всегда работают кондиционеры и поддерживается постоянная температура. Без этого люди не смогли бы здесь жить.

Прежде чем запустить программу, Ян сел в кресло перед экраном и включил одну за другой телекамеры на опреснительной станции, за полторы тысячи километров отсюда, в горах над морем. Первая была установлена на мощном куполе из стали и бетона и давала при вращении панорамный обзор. Там все было в порядке, как и должно было быть. Ян и так это знал: в случае каких-нибудь неполадок аварийный сигнал предупредил бы его заранее. Но ему всегда казалось, что надо посмотреть самому, иначе не надежно. Конечно же, это было иррационально, но у всех хороших механиков есть такой пунктик иррациональности. Чтобы по-настоящему работать с машинами, надо их любить.

Мощь и надежность, цитадель совершеннейшей технологии. Снаружи — невзрачная, выщербленная ветром поверхность бетона, а его толщина более трех метров. На верхней плите купола сидели какие-то летающие ящероиды… Когда глаз телекамеры повернулся в их сторону, они снялись и, лениво хлопая крыльями, удалились. Далеко внизу расстилалось море; было видно, как разбиваются волны о скалу. Потом в поле зрения попали бункеры, наполовину заполненные сокровищами, извлеченными из морской воды; это побочные продукты опреснения. В одном из бункеров хранилась по меньшей мере тонна золота. На Земле это составило бы несметное богатство; но на Халвмерке оно ценилось только за химическую стойкость и использовалось для антикоррозийного покрытия тягачей и сельскохозяйственных машин. Последнее, что увидел Ян, медленно поворачивая камеру, — глубокий канал, уходивший по склону горы к черному устью туннеля, в двух километрах ниже станции.

А внутренние камеры показывали совершенство и мощь гигантского комплекса машин, созданных для надежной, безотказной работы. Он был сконструирован настолько хорошо, что Яну за все годы, проведенные здесь, лишь однажды пришлось заходить туда самому. Весь контроль и техническое обслуживание осуществлялись автоматически, постоянно. Это был громадный, гулкий храм науки, функционировавший беспрерывно, хоть туда редко кто заходил; Яну вспомнилось, как отдавались эхом его шаги. Четыре года комплекс бездействовал; плазменный генератор бесшумно выдавал лишь столько энергии, сколько было нужно для поддержания температурного режима. Теперь он должен был ожить снова. Стартовая программа была большой и сложной, с саморегуляцией на каждом этапе; такой ее создали конструкторы, умершие много столетий назад. Они хорошо потрудились. Ян включил компьютерный терминал, получил обратную связь и набрал команду запуска.

Какое-то время ничего не происходило, потому что первым этапом пусковой серии была внутренняя проверка всех агрегатов и узлов. Когда машина убедится, что все в порядке, она начнет постепенно увеличивать выход энергии. Потом заработают насосы, скрытые в скале под уровнем моря. У насосов не было движущихся деталей; они бесшумно поднимали воду по громадным трубам к опреснительной станции на гребне горы, используя вариант той же магнитной бутылки, в которой происходит термоядерный синтез. Такие «бутылки» захватывали воду и выбрасывали ее все выше и выше, пока она не попадала в камеру мгновенной дистилляции. Здесь она моментально испарялась, и почти весь пар засасывался в конденсатор. А дальше работала уже естественная сила гравитации.

Ян достаточно насмотрелся на людей, достаточно наговорился с ними — и теперь наслаждался одиночеством. Несколько часов просидел он, глядя на экраны и читая распечатки, пока в канале не появились первые ручейки, через несколько секунд превратившиеся в ревущий поток, который ринулся вниз, смывая песок и накопившийся мусор, и вскоре ворвался в туннель. Пройдет еще несколько дней — и первая грязная струйка, пройдя все туннели и каналы, достигнет города.

Отдельный поток насыщенного рассола вытекал по туннелю, пробитому в склоне горы, обратно в море. Экстракторы, извлекающие из морской воды химические элементы и соединения, Ян собирался включить не раньше чем через неделю. Поначалу нужен только мощный поток, который наполнит и промоет каналы. Все шло нормально, как и должно было быть, а Ян устал. И совсем забыл о празднике. Сейчас там, наверно, веселье в самом разгаре… Хорошо бы, если бы удалось избежать его. Устал страшно, надо выспаться… Ян снял с полки трансляционный усилитель и прицепил к поясу, с этим прибором можно следить за опреснительной станцией откуда угодно.

Ночь была жаркая, но свежий ветерок делал ее вполне терпимой. Судя по доносившимся звукам, праздник действительно был в разгаре: похоже, что все уже съели, а теперь напиваются. Ладно, пусть повеселятся. Даже без тягот, связанных с переездом, у них не так уж много радостей в жизни. Когда снова начнутся полевые работы, праздников не будет несколько лет.

— Ян! А я как раз за тобой иду!.. — Из-за угла появился Отакар. — Главы семей собрались, ты им нужен.

— Неужто они не могли подождать, пока мы не выспимся толком?

— Наверно, что-нибудь срочное. Меня оторвали от холоднющего кувшина с пивом — я возвращаюсь к нему. Они поставили купол и заседают там. Утром увидимся, да?

— Доброй ночи.

Идти медленно у Яна не получалось, а до купола было рукой подать. Теперь, когда первый рейс закончен, они наверняка снова примутся за прежнее нытье. Обидно, но, хочешь не хочешь, придется с ними поговорить. Пусть сольют излишки желчи, чтобы с утра могли приняться за разгрузку зерна… У входа в купол стоял проктор, при полном параде и с оружием. Когда Ян подошел, проктор постучал в дверь и отворил ее.

Все были в сборе. Главы семей и технические руководители молча ждали, пока он сядет. Первой заговорила Градиль. Так было заведено, что первой начинала говорить именно она.

— Серьезные обвинения, Ян Кулозик.

— Кого я на этот раз обидел? И не может ли это подождать до утра?

— Нет. Дело не терпит отлагательства, правосудие должно свершиться. Ты обвиняешься в том, что напал на проктора-капитана Хайна Риттершпаха, и в том, что твои действия повлекли за собой смерть троих детей. Это очень серьезные обвинения, поэтому до суда ты будешь взят под стражу.

Он вскочил, усталость как рукой сняло.

— Но вы не… — договорить он не успел. Два дюжих проктора бесцеремонно схватили его за плечи, а напротив возник ухмыляющийся Хайн Риттершпах с пистолетом в руке.

— Без фокусов, Кулозик, иначе стреляю. Ты опасный преступник и должен сидеть под замком.

— Слушайте вы, идиоты! Что вы затеяли? У нас нет времени на дурацкие забавы! Нам надо ехать — разворачивать поезда и мчаться! — за оставшимся зерном… После этого я готов играть в ваши игры, если вы так уж настаиваете.

— Нет! — Градиль победно улыбалась; в ее улыбке не было и следа человеческой теплоты. — Мы решили, что зерна вполне достаточно. Еще один рейс может быть слишком опасен. — Улыбка ее погасла, осталась только холодная злость. — И жить мы здесь будем, как жили всегда, пока тебя не было… А тебя и не будет. Некому станет воду мутить.

Глава 11

Ведь Градиль задумала все это с самого начала!.. При этой мысли, горькой, словно желчь, Ян буквально ощущал вкус плескавшейся в нем ненависти. Задумала, спланировала — и осуществила. Есть, есть-таки мозги за этими змеиными глазами!.. Была бы она мужчиной — он бы ее убил на месте, на глазах у всех, пусть бы и его убили за это.

Каменный пол был горяч, еще хранил тепло отпылавшего лета. Ян снял с себя рубашку и смастерил из нее подобие подушки. Голове стало чуть полегче, но пот льется — хоть купайся. В этой маленькой кладовке градусов сорок, а то и побольше… Они, наверно, подготовили ее еще до того, как собрались его судить: вон видно, где лежали запчасти — следы остались. Окон нет. Высоко, под самым потолком, беспрерывно горит лампа. Стальная дверь заперта снаружи… Под дверью была щель, через которую проникало немного прохладного воздуха. Ян лежал, прижавшись к ней лицом, и гадал, сколько времени он уже провел здесь и принесут ли ему воды.

Кто-то должен был за ним присматривать — но никого не было. И казалось совершенно невероятным, немыслимым, что еще вчера он был начальником поездов и отвечал за всех людей и все ресурсы целой планеты, а сегодня стал забытым узником.

Градиль. Конечно же, они сделали то, что она захотела. Когда старуха поддержала его — это была лишь уловка. Она знала, что только он сможет управиться, больше некому. Но она знала и то, что сразу после перехода с ним нужно покончить. Слишком крутых перемен добивался он, слишком большой свободы, — а ей это не нужно… И остальным тоже. Их наверняка не пришлось уговаривать, чтобы приняли участие в его свержении.

Но нет!

Слишком многое уже изменилось, и слишком многое меняется, чтобы она могла победить. Если она все сделает по-своему — они засеют семенное зерно, привезенное с собой, а остальное оставят до прихода кораблей. И, отдавая его, конечно же, станут униженно кланяться, как всегда, и будут счастливы вернуться к прежней, привычной жизни…

Нет, черт возьми! Ян заставил себя подняться на ноги. Все будет совсем не так. Если корабли не придут — здесь все вымрут, так что все остальное не имеет никакого значения. Но если придут — они уже не вернутся «на круги своя»… Ян стал колотить ногой в дверь и колотил до тех пор, пока она не стала болтаться.

— Эй, ты там! Утихни! — крикнул кто-то наконец.

— Черта с два! Вы мне воды дадите когда-нибудь? А ну-ка открой!

Он начал колотить снова. Снова и снова, пока голова не закружилась от напряжения; снаружи раздался наконец лязг засова. Когда дверь отворилась, за ней стоял Хайн, с пистолетом на изготовку, а рядом с ним еще один проктор. Рука у Хайна до сих пор была в гипсе, он помахал этой рукой перед Яном.

— Вот видишь, что ты наделал? И думал, это тебе просто так сойдет, да? Ничего подобного! Тебя приговорили…

— Без суда?

— Почему ж без суда! Суд был. Очень честный и справедливый, можешь мне поверить, я на нем присутствовал… — Он хохотнул. — Доказательства вполне убедительные… И за твои преступления тебя приговорили к смерти. Так с какой стати тратить на тебя хорошую воду?!

— Не может этого быть!

Ян покачнулся, внезапно ослабев, и привалился к дверному косяку.

— Тебя больше нет, Кулозик! Понимаешь ты это? Ну, что же ты на колени не падаешь, не молишь, чтобы я тебя простил и спас?.. Я ведь мог бы и подумать!..

Он сунул пистолет прямо в лицо Яну. Ян отшатнулся и скользнул вниз, не в силах устоять на ногах…

Схватить Хайна за лодыжки, дернуть и свалить его, уронить спиной на второго проктора… Ян научился разным коварным приемам у своего учителя карате — тот был любитель, но мастер, — а эти тюфяки и понятия не имеют о тонкостях рукопашного боя.

Хайн держал пистолет в левой руке, неуклюже, и, когда попытался нажать на курок, — Ян ударил его по предплечью и оттолкнул. Раздался один-единственный выстрел, а в следующий миг Хайн взвыл от боли: Ян точно попал коленом ему в пах. Второму проктору досталось не меньше. Кулаком по ребрам — дух вон, — потом ребром ладони по затылку… Он потерял сознание, даже не успев схватиться за оружие.

Хайн сознания не потерял, а катался от боли, скрючившись, с остекленевшими глазами, широко раскрыв рот. Ян подобрал и его пистолет, а потом от души врезал ему сапогом по скуле, «на закуску». Хайн утих.

— Мне надо, чтобы вы оба пока посидели тихонько, — сказал им Ян, затаскивая безжизненные тела в кладовку и запирая дверь.

Что дальше? Сейчас он на какое-то время свободен. Но куда бежать? И кроме того — ему нужно нечто большее, чем собственная свобода. Необходимо привезти зерно, необходимо гнать поезда во второй рейс, но главы семей решили этого не делать. Он мог бы сейчас явиться к ним, но чего он добьется? Они приговорили его к смерти — приговорили в его отсутствие — не для того, чтобы теперь выслушивать. Если бы там не было Градиль, он, наверно, смог бы их убедить… Хотя нет. Он знал, что это ничего не изменило бы. Даже если ее убить — все равно ничего не добьешься.

Единственное, что могло бы хоть что-нибудь изменить — и спасти его самого, а может быть, и жизнь и будущность каждого на этой планете, — это очень серьезные, крутые перемены. Но в чем они должны состоять? И как их осуществить? Так сразу не придумаешь, простого ответа нет. Но прежде всего — хотя бы глоток воды. В углу стояло ведро, в котором прокторы охлаждали пиво. Ян вытащил из него бутылки, поднял ведро к губам и пил, пил… Пил бы еще, но больше не мог. Остаток он вылил себе на голову; от холода дух перехватило — это было чудесно. Только после того он открыл керамическую пробку бутылки и начал с наслаждением смаковать пиво. В мозгу начали возникать какие-то зачатки будущего плана действий. Один он не сможет ничего. Но кто в состоянии ему помочь? Ведь сделать теперь хоть что-нибудь — значит пойти против воли глав семей. А может быть, на этот раз они сами себя обманули? Ведь если суд и приговор держатся в тайне, то Ян может найти себе помощников. Но прежде, чем за что-либо приниматься, нужно выяснить, что происходит.

Пистолеты, отобранные у прокторов, он засунул в пустой мешок из-под зерна, так чтобы одну рукоятку можно было ухватить в любой момент. Из кладовой не доносилось ни звука, с этой стороны ему пока ничего не грозит. Но что происходит снаружи?

Ян слегка приоткрыл наружную дверь и выглянул в щель. Ничего. Пустынная улица; бесцветная пыль под тусклым, сумеречным небом. Он распахнул дверь, вышел и быстро зашагал к безмолвным поездам…

И остановился. Неужели всех перебили? Кто? Повсюду раскиданы неподвижные тела… Но он тут же улыбнулся своим опасениям. Они же спят! Добрались наконец, выбрались из осточертевших поездов — и наступил штиль после шторма: все объелись и перепились до изнеможения, а потом, вместо того чтобы забираться в тесноту вагонов, повалились и уснули где кто упал. Это было просто замечательно, ничего лучше и не придумать. Главы семей наверняка тоже спят, а в данный момент ему некого опасаться, кроме них. Он быстро и бесшумно пошел вдоль поездов к вагону семьи Сю. Здесь, как всегда, царил порядок: циновки разложены аккуратными рядами, женщины и дети спят отдельно… Он прошел мимо них к спящим мужчинам и нашел Ли Сю. Лицо его было спокойно, тревожная морщинка между бровями разгладилась во сне — такого Ян никогда прежде не видел. Он опустился на колени и легонько тронул Ли за плечо. Темные глаза медленно раскрылись, и между ними тотчас возникла та самая морщинка — Ян предостерегающе поднес палец к губам. Ли, повинуясь знаку Яна, молча поднялся и пошел за ним следом. Так же молча он последовал вверх по лестнице в кабину тягача; так же молча смотрел, как Ян закрывает дверь. Потом спросил:

— Что случилось? Чего ты хочешь?

— У меня твои пленки, Ли. Незаконные.

— Лучше бы я их уничтожил!.. Так я и знал!.. — Это был крик боли.

— Да наплюй ты на них, Ли. Я пришел к тебе потому, что ты единственный человек, кого я здесь знаю, у кого хватило мужества нарушить эти сволочные законы. Мне нужна твоя помощь.

— Я не хочу ни во что ввязываться. Лучше бы я…

— Послушай-ка меня. Ведь ты даже не спросил, что мне нужно. Ты что-нибудь знаешь о суде?

— Какой такой суд?

— Ты не знаешь, что меня приговорили к смерти?

— О чем ты, Ян? Переутомился, что ли? С тех пор как мы приехали, произошли только три события: наелись, напились и завалились спать. Это все. И это было замечательно!

— Ты не знаешь о собрании глав семей?

— Слышал. У них вечно собрания. Я знаю, что они сначала поставили купол, а потом только выдали пиво. Наверно, так и сидят в своем куполе. Это хорошо, без них праздник был гораздо приятнее. Здесь можно попить?

— Автомат сразу за той дверью.

Так, значит, суд действительно был тайным! При этой мысли Ян улыбнулся. Они сами дали ему в руки оружие против себя. Ошиблись, ребята. Если бы вы сразу меня прикончили — ну поворчал бы народ маленько, и все. А теперь вы уже этого не сможете сделать, поздно… Ли вернулся; вид у него был уже не такой заспанный.

— Вот тебе список. — Ян быстро писал на бланке заказа. — Люди из моего экипажа, все хорошие парни, и Лайош. Он научился думать самостоятельно, когда принял командование от Хайна. Вас мне будет достаточно. — Он отдал листок Ли. — Я не хочу рисковать. Лучше, чтобы меня никто не видел. Возьми этот листочек, найди этих людей и скажи им, что я их здесь жду. Хорошо? Они должны прийти без шума и как можно быстрее. Дело чрезвычайной важности.

— Что за дело?

— Ли, ну поверь мне еще чуть-чуть, ладно? Очень тебя прошу. Когда все соберутся — я расскажу, что произошло. Это на самом деле очень важно. И очень нужно, чтобы все были здесь как можно скорее.

Ли набрал воздуха, как будто собирался возразить, — но только медленно выдохнул.

— Только ради тебя, Ян. Только ради тебя.

Он повернулся и исчез…

Люди приходили по одному, и Яну трудно было сдержать их любопытство и собственное нетерпение. Но он все-таки дождался, когда вернулся Ли и закрыл за собой дверь.

— Еще кто-нибудь не спит? — спросил он.

— Да нет, — ответил Отакар. — Может, кто-нибудь и поднимается, если отлить приспичило, но тотчас падает и засыпает. Это же была форменная пьянка. Но что ты затеял?

— Сейчас расскажу. Но сначала хочу уточнить некоторые факты. Перед началом перехода мы повздорили с Хайном Риттершпахом. Он утверждает, что я его ударил. Он лжет. Там был свидетель — Лайош Надь.

Все повернулись к Лайошу. Он попытался укрыться от их взглядов, но деться было некуда.

— Ну, Лайош? — подтолкнул его Ян.

— Да… Я там был… Я не все слышал, что вы говорили…

— А я об этом и не спрашиваю. Ты только скажи, ударил я Хайна или нет.

Лайошу очень не хотелось говорить — но он уже был втянут в это дело. В конце концов он помотал головой:

— Нет. Ты его не бил. Был момент, я подумал, что вот сейчас кто-то кого-то треснет, уж очень вы оба сердитые были. Но ты его не ударил.

— Спасибо. Есть еще одно дело, не такое простое. Умерли несколько детей. Умерли от укусов каких-то насекомых, когда мы двигались через джунгли. Вы все об этом знаете. Мне пришлось принимать трудное решение. Я не остановил поезда, чтобы дать доктору возможность добраться до них. Быть может, я был не прав. Быть может, остановка могла бы их спасти. Но безопасность всех я поставил выше безопасности нескольких человек, хоть это и были дети. Это на моей совести. Если бы мы остановились, — быть может, доктор смог бы что-нибудь…

— Нет! — громко перебил его Отакар. — Ничего он не смог бы! Я все слышал. Слышал, как старый Беккер связался с ним и кричал. Но тот же Росбах — а они звереют, когда на них кричат, — так он кричал еще громче. Кричал, что ничего не может сделать, кроме укола сыворотки, а это и так уже сделано… И костерил на чем свет стоит идиотов, что позволили открыть окна, включая самого Беккера.

— Хотел бы я это услышать! — восхитился Эйно.

— Я тоже, — с улыбкой поддержал его Гизо.

— Спасибо, Отакар, — сказал Ян. — Я рад был узнать эти подробности по нескольким причинам. Только что вы узнали все детали обвинений против меня. Я считаю, что это лживые обвинения. Но если главы семей хотят, чтобы я предстал перед судом, — я готов.

— Какой суд? — удивился Отакар. — Следствие — еще куда ни шло. Но суд может состояться только после того, как обвинения будут доказаны. Как же иначе!

Все закивали, соглашаясь; Ян подождал, пока затихнут комментарии, а когда все умолкли — продолжил:

— Я рад, что все мы едины в этом. А теперь могу рассказать, что произошло. Пока вы праздновали, главы семей собрали тайное совещание. Они схватили меня и упрятали под замок. Потом состоялся суд по тем обвинениям, что я вам изложил, — заочный суд, — и меня признали виновным. Если бы я не бежал, то сейчас мог бы уже умереть. Таким был их приговор.

Сначала ему просто не поверили. Потом, когда правда дошла до сознания присутствующих, шок сменился ожесточенной яростью.

— Вы не верьте мне на слово, — предложил Ян, — это слишком важное дело. Хайн с одним проктором заперты в кладовой, они подтвердят…

— Да не хочу я слушать, что скажет Хайн! — воскликнул Отакар. — Слишком много он врет всегда. Я тебе верю, Ян. Мы все тебе верим. — Остальные снова закивали. — Ты просто говори, что надо делать. И людям надо рассказать. Нельзя, чтобы эти мерзавцы вышли сухими…

— Выйдут, — возразил Ян. — Еще как выйдут, если только мы им не помешаем. Просто рассказать людям — этого мало. Ты можешь себе представить, чтобы кто-нибудь из семьи Тэкенгов восстал против старика? Нет, вряд ли — я не могу. Я хочу предстать перед судом, действительно хочу. Но — как положено по Книге законов. Публично, чтобы все слышали каждое свидетельство. Я хочу, чтобы все было открыто. Но главы семей постараются этого не допустить. Значит, мы должны их заставить.

— Как?

Наступило молчание. Все ждали, что скажет Ян, и горели желанием ему помочь. Но как далеко они могут пойти? Ян интуитивно понимал, что если они задумаются над тем, что собираются делать, — то остановятся. Но если сейчас возьмутся все разом, пока злость не прошла, то могут и сделать. А обратного пути уже не будет, важно начать. Сейчас у них возникли революционные мысли, а предстоят — революционные действия… Он заговорил осторожно, взвешивая каждое слово:

— Без электроэнергии ничего работать не будет. Эйно, как проще всего на время вывести из строя тягачи? Снять компьютерные программные блоки?

— Слишком сложно. — Инженер решал сугубо техническую задачу и не задумывался о том, какое чудовищное преступление они обсуждают. — По-моему, лучше всего вытащить многоканальный штекер в системе управления. Просто выдернуть пробки с обеих сторон и забрать кабель. Тут дел-то на пару секунд.

— Отлично. Так мы и сделаем. И на танках тоже. И соберем все кабели в шестом танке, самом большом. А потом разбудим всех — и расскажем, что произошло. И заставим старейшин немедленно устроить судебное разбирательство по всем правилам. А когда оно состоится — поставим кабели на место и вернемся к работе. Что скажете?

Он задал вопрос как ни в чем не бывало, хотя его решение было наиважнейшим. Это поворот настолько крутой, что пути назад уже не будет. Если они сообразят, что сейчас берут в собственные руки власть принимать решения — единственную реальную власть, какая вообще существует, — могут и призадуматься. Еще минутное колебание — и он пропал.

Но собравшиеся были технари, механики, — и никогда не мыслили подобным образом. Они просто хотели исправить явную несправедливость.

Все шумно обрадовались и начали распределять обязанности, готовясь к операции. Только Гизо Сантос не принимал участия в общем ликовании, а сидел, пристально глядя на Яна большими умными глазами. Ян не дал ему никакого поручения и вскоре остался наедине с молчаливым начальником связи. Когда все разошлись, Гизо заговорил:

— Ты понимаешь, что ты затеял, Ян?

— Да. И ты тоже. Я нарушаю все правила и ввожу новые.

— Это что-то гораздо большее. Правила, однажды нарушенные, никогда уже не вернутся. Главы семей не захотят…

— Мы их заставим.

— Я знаю. И могу назвать это подходящим словом, даже если ты не назовешь. Это революция. Верно?

Ян несколько долгих секунд смотрел в угрюмое лицо Гизо.

— Да, это революция, — согласился он наконец. — Тебе эта мысль отвратительна?

Гизо медленно расплылся в широкой улыбке.

— Отвратительна? По-моему, это прекрасно! Рано или поздно это должно было произойти. Как раз об этом написано в книге «Класс и труд: извечная борьба».

— Я никогда не слышал о такой.

— О ней мало кто слышал. Мне ее дал один человек из команды корабля. И сказал, что это невидимая книга, ее нет ни в одном списке, но где-то существуют несколько эталонных оригиналов, и с них делают дубликаты.

— Ты связался с опасным делом…

— Знаю. Он пообещал привезти еще — но больше я его не видел.

— Нетрудно догадаться, что с ним стряслось. Так, значит, ты со мной? Быть может, эта заваруха окажется еще серьезнее, чем ты думаешь.

Гизо обеими руками схватил Яна за руку:

— С тобой! До конца! Во всем!

— Прекрасно. Тогда ты можешь помочь мне прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты пошел со мной на склад, где заперты Хайн со вторым проктором. Они были готовы привести приговор в исполнение, значит, оба знают о тайном суде. Это наши свидетели.

Когда они шли к складу, кто-то уже поднялся и бродил по улице. Дверь склада была распахнута настежь, так, как Ян ее оставил…

Но и дверь кладовки оказалась открытой, а оба проктора исчезли.

Глава 12

Ян быстро осмотрел все вокруг — в здании склада никого не было.

— Куда они подевались? — спросил Гизо.

— Это неважно. Важно, что времени у нас в обрез: нам надо начать раньше, чем начнут они. Быть может, еще успеем. Пошли.

Они побежали к неподвижной, безмолвной колонне танков, глубоко увязая в пыли и не обращая внимания на изумленные взгляды людей, встречавшихся им по пути. Задержать их никто не пытался. Вскоре Ян запыхался и перешел на шаг.

— Инициатива пока у нас, — сказал он. — Будем действовать по плану.

Они забрались в шестой танк и завели моторы. Это будет единственная машина, способная двигаться. Ян медленно покатился по центральной улице и подъехал к надувному куполу.

К этому времени люди вокруг уже зашевелились, но операция по обездвиживанию танков и тягачей продолжалась без каких-либо помех. Сначала заговорщики действовали очень осторожно, стараясь не попадаться на глаза, — пока не поняли, что никто не обращает на них ни малейшего внимания. Они были просто-напросто техники-механики, которые всегда делают что-то непонятное. Освоившись с этой мыслью, они стали работать совершенно открыто, окликая друг друга с тайным ликованием. Настроение у всех было приподнятое.

Но не у Яна. Он сидел в танке, глядя на экраны, наблюдая, как первый из его людей шагает к танку со связкой кабелей на плече, и не замечая, что механически стучит кулаком по боковой панели. Потом пришел второй механик, третий… Гизо сидел наверху у открытого люка и передавал кабели Яну вниз.

— Ну вот и все, — сказал он наконец. — Что нам дальше делать?

— Лучше всего, чтобы ты и все остальные просто затерялись в толпе. Нам незачем противопоставлять себя всем и нарываться на обвинение в заговоре. Пока не время.

— Ладно, остальные пусть. Но нужно, чтобы кто-нибудь был с тобой здесь.

— Гизо, но ты же не обязан…

— А я добровольно. Что дальше делать?

— Совсем просто. Собирать людей.

Сказав это, он нажал кнопку сирены. Раздался такой пронзительный вой — от рычащего рева до сверлящего визга, — что не заметить его было невозможно. Спавшие мигом проснулись; те, кто уже успел приняться за какую-нибудь работу, тотчас все побросали и бегом кинулись на звук. Когда центральная улица стала заполняться народом, Ян выключил сирену и снял с переборки рупор-динамик. Гизо ждал его наверху, небрежно облокотившись на ствол плазменной пушки.

— Вот тебе толпа, — сказал он. — Все твои.

— Сюда! — Ян говорил в мегафон, и многократно усиленный голос отражался эхом. — Все сюда! У меня важное объявление! — Он увидел, как Тэкенг высунулся из двери своего вагона, грозя кулаком. — Главы семей тоже! Все! Сюда!

Тэкенг снова замахнулся кулаком, потом отвернулся и стал слушать человека, только что подбежавшего к нему. Потом снова поднял голову, ошеломленно посмотрел на Яна — и пошел следом за гонцом к надувному куполу.

— Сюда все, поближе! — Ян выключил микрофон. — Смотри, — сказал он Гизо, — ни одного старейшины. Они что-то замышляют. Что будем делать?

— Ничего. Пока не из-за чего шум поднимать. Просто распорядись о разгрузке зерна. Ты готовишь поезда к повторному рейсу.

— Но они же отменили этот рейс и не хотят нас пускать.

— Тем лучше. Ведь об этом никто не знает — так пусть они сами поднимут шум. Здесь, перед всеми.

— Ты прав! — Ян снова включил микрофон и заговорил: — Мне очень жаль прерывать ваш отдых, но праздник закончен, пора снова браться за работу. На севере осталось зерно, и ехать за ним надо срочно.

В толпе горестно заохали; из задних рядов начали расходиться, впрочем не все. Тем временем из надувного купола вышел Хайн Риттершпах и стал проталкиваться через толпу.

Он что-то кричал, покраснев от натуги, в кобуре у него был новый пистолет… Игнорировать его было невозможно.

— Что тебе нужно, Хайн? — спросил Ян.

— Ты… давай сюда… срочно… купол… собрание!

Большая часть его слов потерялась в шуме толпы; но он проталкивался все ближе, теперь уже размахивая пистолетом, чтобы внушить людям максимум почтения. Яна вдруг осенило — он наклонился к Гизо.

— Слушай! Надо, чтобы этот боров поднялся сюда и заговорил. Пусть все услышат, что он скажет. Иди к ребятам, закиньте его наверх.

— Это опасно…

Ян рассмеялся:

— Вся эта затея чистейшее безумие. Давай помоги-ка ему.

Гизо кивнул и соскользнул вниз, в толпу. Ян снова заговорил в рупор:

— Здесь проктор-капитан. Пропустите его, пожалуйста, он хочет что-то сказать.

Хайну помогли — пожалуй, даже больше, чем ему хотелось. Он попытался остаться внизу и говорить оттуда; но не успел и глазом моргнуть, как оказался на танке, рядом с Яном, по-прежнему держа в руке пистолет. Он попытался заговорить тихо, но Ян подставил ему мегафон.

— Ты должен идти со мной. Убери эту штуку.

Он толкнул мегафон ладонью, но Ян держал крепко, и их голоса разносились над толпой.

— А почему это я должен идти с тобой? Что случилось?

— Ты сам знаешь!

Хайн брызгал слюной от злости. Ян тепло улыбнулся ему и подмигнул.

— Нет, Хайн! Ничего я не знаю, — сказал он невинным тоном.

— Прекрасно знаешь! Тебя судили и признали виновным! Немедленно иди со мной!

Он поднял пистолет. Ян постарался не замечать побелевших пальцев на рукоятке.

— О каком суде ты говоришь? — Он повернулся к Хайну спиной и обратился к толпе: — Здесь кто-нибудь знает о суде?

Некоторые замотали головами — нет, мол, — и все теперь слушали очень внимательно. Ян повернулся и снова поднес мегафон к губам Хайна, следя за пистолетом — готовый ударить, как только тот попытается нажать на спуск, — и надеясь, что Хайн успеет разоблачить и себя, и старейшин, прежде чем вздумает стрелять. Хайн начал было что-то кричать, но его заглушил другой голос:

— Хватит, Хайн! Убери пистолет и слезай с машины!

Это была Градиль. Она стояла в дверях купола с микрофоном в руке, а динамики там были гораздо мощнее танкового мегафона. Иначе и быть не могло: ни у кого больше из глав семей не хватило бы ни ума, чтобы понять, что Хайн разоблачает их игру, ни находчивости, чтобы отреагировать так быстро.

Хайн сник, словно проткнутый воздушный шар; даже краска с лица сошла. Он неуклюже затолкал пистолет в кобуру, и Ян не стал его задерживать, прекрасно понимая, что нечаянной помощи со стороны Хайна больше не будет. Теперь придется иметь дело с Градиль, а это всегда было трудно.

— Градиль, о каком суде он говорил? Что значит — меня судили и признали виновным? Что он имел в виду?

Голос его, усиленный мегафоном, летел к ней через головы безмолвной, затаившей дыхание толпы. Так же вернулся и ее ответ:

— Он ничего не имел в виду. Он болен. У него жар, рука воспалилась. Доктор уже идет сюда.

— Это хорошо. Бедный Хайн. Так, значит, никакого суда не было — и я ни в чем не виновен?

Она ответила не сразу, Ян даже отсюда видел, что она хочет его смерти — как никогда еще ничего не хотела за всю свою долгую жизнь. Он стоял, не шевелясь, как каменный, дожидаясь ее ответа. И ответ наконец прозвучал:

— Нет… никакого суда не было. — Видно было, как трудно дались ей эти слова.

— Вот и прекрасно. Ты права: раз никакого суда не было и ни в каких преступлениях меня не обвиняют — Хайн на самом деле болен.

Теперь, когда он сказал это при всех, Градиль была у него в руках. Надо действовать дальше.

— Ну ладно. Вы все слышали, что сказала Градиль. Давайте приниматься за работу. Второй рейс должен начаться как можно скорее…

— Нет! — зазвенел ее голос, усиленный динамиками. — Предупреждаю тебя, Ян Кулозик, ты слишком далеко зашел.

Ты будешь молчать и подчиняться. Никакого рейса за зерном не будет, это решено. Ты будешь…

— Нет, старуха! Я не буду! Во имя всех нас было решено, что мы должны вернуться за зерном. И мы вернемся!

— Я тебе приказала!

Градиль разъярилась не меньше, чем Ян. Их голоса гремели над толпой, словно перебранка богов. Теперь уже не было смысла апеллировать к закону и логике, бесполезно было пытаться привлечь зрителей на свою сторону. Убеждать не время, сейчас можно только приказывать. Ян нагнулся, достал из башни снятый кабель и взмахнул им, чтобы она видела.

— Я твоих приказов не признаю! Ни один тягач, ни один танк, кроме этого, не будет работать до тех пор, пока я этого не позволю. Ясно? Мы едем за зерном, и ты нас не остановишь!

— Хватайте его, он сумасшедший! Убейте его, я приказываю!..

Несколько человек неохотно двинулись вперед — но тотчас отшатнулись, когда Ян нырнул в люк и плазменная пушка шевельнулась. Раструб орудийного ствола поднялся кверху — и ожил, с грохотом выбросив в небо ревущий столб пламени. В толпе закричали, завизжали…

Горячая вспышка плазмы оказалась громче и убедительнее любых слов, какие мог бы сказать Ян. Градиль, скрючив пальцы, словно хотела схватить, подалась было вперед — но отвернулась и бросилась в купол. На пути у нее оказался Хайн — она оттолкнула его в сторону и исчезла за дверью. Ян отключил пушку; яростный рев затих.

— Этот бой ты выиграл. — В голосе Гизо не было победного торжества. — Однако теперь берегись. Ни на секунду глаз с нее не спускай. Вдвоем вам на этой планете не поместиться!

— Я хочу не воевать с ней, а заставить измениться…

— Любая такая перемена — поражение для нее. Не забывай об этом никогда. Но отступать тебе уже поздно, только вперед.

Ян ощутил вдруг неимоверную усталость.

— Ладно, — сказал он. — Давай пока разгружать зерно. Надо занять людей, чтобы им некогда было думать.

— Гизо! — раздался голос рядом. — Гизо, это я! — Тоненький мальчик лет двенадцати забрался по лесенке танка до половины. — Старый Ледон зовет. Велел, чтобы ты шел сразу, без задержки. Говорит, это очень важно…

— Глава моей семьи, — объяснил Гизо.

— Начинается! — Ян понял, что будет дальше. — Узнай, что ему нужно. Но чего бы он от тебя ни потребовал — сразу вернись и дай мне знать, ладно? Он наверно знает, что ты со мной, потому и зовет.

Гизо спрыгнул вниз и пошел за мальчиком — а на его месте тут же появился Эйно.

— Я за кабелем пришел. Сначала придется отцепить семейные вагоны…

— Нет. — Ян сказал это, не задумавшись, рефлекторно. Эти кабели, эти неподвижные машины — единственное его оружие. Он чувствовал, что против него уже работают, и сдавать это оружие ни за что не собирался. — Давай подождем. Передай всем, что мы встречаемся здесь… ну, скажем, через три часа. Чтобы обсудить план разгрузки.

— Ну, как скажешь.

Ожидание тянулось очень медленно, и Яну было очень одиноко. Через передний смотровой люк он видел, как двигаются вокруг люди — как обычно. Но для него этот день был совсем не обычным. Он застал старейшин врасплох и одержал победу. Но надолго ли? Сумеет ли он удержать ее? Гадать было бессмысленно. Можно было лишь постараться справиться со своим нетерпением — сидеть и ждать, каков будет их следующий ход.

— Плохо дело, — пробурчал Гизо, соскальзывая в люк.

— Ты о чем?

— Старый Ледон запретил мне ехать во второй рейс. Вот так-то.

— Но он же тебя не остановит, верно?

— Меня-то, конечно, не остановит, не обо мне речь. Я знаю, почему пошел с тобой и что все это значит. Я даже отвечать ему не стал; просто повернулся и пошел. Но много ли таких, кто сделает то же самое? Как раз сейчас главы семей вызывают всех техников и механиков. По одному. Им прикажут, они подчинятся, — и будет у нас с тобой революция на двоих. И никуда не денешься.

— Подожди, еще не вечер. Оставайся здесь и сиди на этих кабелях. Запри люк и не открывай, пока я не вернусь. Без них мы пропали.

— А если кто-нибудь попробует их забрать? Кто-нибудь из наших же?

— Не отдавай. Даже если…

— Если придется драться? Убивать их?

— Ну нет, так далеко заходить нельзя.

— Почему же? — Гизо был необыкновенно серьезен. — Цель оправдывает средства.

— Нет. Не оправдывает. Сделай все, что сможешь, — но без вреда для других.

Люк с лязгом захлопнулся; Ян услышал, как Гизо задраивает его изнутри. Спрыгнув с лесенки танка, он спокойно и уверенно пошел в сторону купола. Толпа большей частью разбрелась, но людей вокруг было еще довольно много. Они смотрели на него с любопытством — и отворачивались, когда он пытался заглянуть им в глаза. Это народ пассивный, привыкший выполнять приказы, — с ними никаких проблем возникнуть не должно. Разбираться надо со старейшинами.

На этот раз ни одного проктора у входа не было. Это хорошо, лишние хлопоты ни к чему… Ян тихонько толкнул дверь и вошел. Они были здесь, все главы семей, и настолько увлеклись своей перебранкой, что даже не заметили появления Яна. Он стал слушать.

— Убить их всех — вот тебе и весь сказ! — Голос Тэкенга дребезжал — старик, наверно, охрип от крика.

— Ты просто дурак, — возразила Градиль. — Чтобы управляться с техникой, нам нужны обученные люди. Мы должны просто приказать им — и они подчинятся. Сейчас ничего другого не нужно. Потом, когда он будет мертв, — мы их накажем, по одному. Мы им все припомним.

— Никого вы не накажете, — сказал Ян, шагнув вперед. Он был настолько же спокоен, насколько присутствующие разъярены. — Вы по бестолковости своей просто не хотите понять, в каком положении мы оказались. Если корабли не придут, то мы не получим ни запасных частей, ни горючего. Все наши танки, все тягачи-электростанции один за другим выйдут из строя — и тогда все мы покойники. Но если корабли придут — им будет нужно все зерно, какое только мы сможем собрать. Им оно будет нужно для голодающих людей, а нам — потому что это наше единственное средство…

Градиль плюнула ему в лицо. Плевок попал в щеку и потек наискось через рот. Ян утерся кулаком и постарался сдержаться, а она закричала:

— Ты будешь делать то, что мы велим! И чтобы не было больше этих твоих «делайте-это-делайте-то»! Мы — главы семей! И мы заставим подчиняться нам!.. Второго рейса не будет! Ты станешь…

— Слушай ты, дура старая! Ты не поняла, что я сказал? Неужели ты настолько глупа, что не можешь сообразить — ничто здесь не шевельнется, пока я не позволю! У меня важнейшие детали всех ваших машин, и ни одна из этих машин не заработает, пока их не поставить на место. А я попросту уничтожу детали, вот и все!.. И все мы умрем еще раньше!.. Ты этого добиваешься?.. Можешь мне поверить, я это сделаю немедленно, если только вы не разрешите рейс за зерном. Разрешите — и я обещаю, что ничего больше не попрошу. Когда мы вернемся, вы снова будете руководить. Будете приказывать, и все будут вас слушаться. Это вас устраивает?

— Нет! — Градиль была непреклонна. — Ты не смеешь указывать нам, не смеешь распоряжаться!..

— Я ничего не указываю. Пока я только спрашиваю.

— Это не такой уж плохой план, — сказал вдруг Иван Семенов. — Мы ничего не потеряем, если они съездят за зерном. И мы обещали…

— Требуй голосования, Иван, — подсказал Ян. — Или эта корова настолько всех вас запугала?..

А Градиль вдруг успокоилась, внезапно. В глазах ее светилась все та же ненависть — но голос стал ровным, спокойным:

— Хорошо. Споры прекращаем. Поезда отправятся при первой же возможности. Я уверена, что все вы согласны.

Собравшиеся смутились, не понимая внезапной перемены. Но Ян понял все. Она еще не готова раскрыть свои карты. И ей, по сути, наплевать, пойдут поезда за зерном или нет. Единственное, что ей нужно, — его смерть, и чем дольше и мучительнее — тем лучше. Отныне и впредь ему предстояло жить с этой опасностью, и он был готов.

— Я знал, что вы согласитесь с Иваном и Градиль, — сказал он. — Мы выезжаем, как только опорожнят вагоны. Нужны будут новые водители…

— Нет, — перебила Градиль. — Поедут только мужчины. Девушкам нельзя быть в такой компании. Так что никто из них не поедет. Эльжбета тоже.

Последние слова она произнесла, словно вызов, и Ян чуть было этот вызов не принял. Потом сообразил, что, если начнет настаивать, может потерять все. Он ответил с таким же холодным спокойствием:

— Хорошо. Только мужчины. А сейчас идите и прикажите всем помогать мне. Разъясните своим людям, что происходит. И чтобы никакого вранья больше не было!

— Ну зачем ты так говоришь? — обиделся Иван.

— А что? Разве это не правда? Тайные собрания, тайные суды, тайные смертные приговоры… А потом бедный дурак Риттершпах оказывается виноватым… Я не верю ни одному из вас и никого не хотел бы выпускать из-под надзора. Но все-таки идите к своим семьям и скажите им, что надо делать. Только когда каждый будет знать, что происходит, — только тогда машины заработают снова.

— Хватайте его и убейте! Сейчас же! — выкрикнул Тэкенг.

— Можете. Тогда кабели уничтожит кто-нибудь другой.

— Наверно, Гизо, — подсказал Ледон. — Он со мной разговаривал так же, как этот.

— Мы распорядимся, — сказала Градиль. — Сейчас же пойдем и все сделаем.

Глава 13

Поезда были готовы к отправлению — готовы уже два часа назад, — но неподвижно стояли в темноте. Водители сидели на местах, дожидаясь приказа. Запасы продовольствия и снаряжение загрузили в жилой вагон; там же находился и несчастный врач-практикант Савас Цитуридис. Доктор Росбах сказал, что его ассистент еще не доучился и к самостоятельной работе не готов. Цитуридис горячо согласился — но все-таки поехал. Ян не мог рисковать людьми, не имея в дороге вообще никакой медицинской помощи. Уже проверили все последние мелочи, уже успели уснуть свободные водители… У Яна не оставалось никаких оправданий задержки.

— Через пять минут вернусь, — сказал он, не обращая внимания на вопросительные взгляды экипажа.

Он выбрался из танка номер шесть — на обратном пути он сам его поведет — и пошел вдоль состава назад. Вот оно, назначенное место. Но там никого. Рискованно было посылать даже первую записку, а уж вторую — и вовсе безумие… Но иначе он просто не мог… Центральная улица была пустынна, все спали.

— Ян! Это ты?

Он быстро обернулся и увидел ее. Возле склада. Увидел — и бросился навстречу.

— Я боялся, что ты не придешь.

— Записку я получила, но не могла уйти, пока все не уснули. Она велела следить за мной.

— Слушай, поехали со мной!

Он собирался убеждать ее рационально и логично. Собирался объяснить, как важно для нее уберечь независимость, которой она успела добиться, как прекрасно было бы повысить профессиональный уровень штурмана… Это были хорошие доводы. Как он ее любит, как она ему нужна, — об этом он говорить не собирался. Но стоило ему ее увидеть — и все заготовленные слова куда-то улетучились, и он просто выпалил эту фразу.

Эльжбета испуганно отпрянула:

— Нельзя мне! Там же одни мужчины!

— Но мы же не скоты. К тебе никто не прикоснется, поверь. А для нас с тобой это очень важно, для обоих.

— Градиль ни за что не позволит.

— Конечно. Поэтому тебе нужно уехать без позволения. Все меняется, и мы должны ускорить эти перемены. Если корабли не придут — мы тут проживем всего несколько лет. Когда начнется жара — а мы не сможем переехать, — сгорим. Так я хочу быть это время с тобой. Слишком мало дней остается, просто невыносимо терять хоть один из них.

— Конечно, я понимаю…

Она была в его объятиях и не сопротивлялась, не пыталась вырваться… И вдруг через ее плечо он увидел бегущих Риттершпаха и еще двух прокторов. Все трое с дубинками.

Ловушка! Так вот почему Эльжбета опоздала. Записку перехватили и все подстроили так, чтобы поймать их вдвоем. Конечно же, это организовала Градиль — и теперь торжествует победу.

— Нет! — крикнул он, отталкивая Эльжбету и принимая боевую стойку. Раз у них дубинки, значит, убивать его они не собираются. Собираются только изувечить и привести к Градиль на суд…

— Нет! — крикнул он еще громче, ныряя под удар первого проктора.

Дубинка просвистела над головой, а он ударил проктора кулаком в грудь с такой силой, что услышал, как с хрипом вырвался воздух из легких. А поворачиваясь, еще добавил локтем в горло. Первый скрючился.

Дубинка чиркнула по виску и обрушилась на плечо. Ян вскрикнул от боли. Но схватил нападавшего сзади за шею локтевым сгибом и развернул, поставив его, словно щит, между собой и Риттершпахом. По счастью, толстяк был достаточно труслив и до сих пор держался позади, прячась за своих подчиненных. Но дальше ждать было нельзя, и пришлось вступать в драку самому. Он сильно замахнулся — но близко подойти постеснялся, — и попал в проктора, которого держал Ян. Тот взвыл от боли. Хайн замахнулся снова…

— Не надо! Пожалуйста, перестаньте!..

Эльжбета попыталась разнять дерущихся. Первый проктор грубо оттолкнул ее в сторону и попытался зайти к Яну сзади. Эльжбета с криком снова бросилась к ним — и угодила под дубинку Риттершпаха.

Ян услышал резкий стук удара, попавшего в голову, — Эльжбета упала и затихла.

Он хотел помочь ей, но сначала надо было разделаться с этими. В неукротимой ярости он сжал своего пленника так, что тот сначала забился от боли, а потом обмяк, потеряв сознание. Тем временем первый ударил раз, другой… Боли Ян не почувствовал. Подхватив дубинку, он швырнул безжизненное тело навстречу первому, а сам пошел следом, ударил его дубинкой — и молотил до тех пор, пока тот не замер. Потом развернулся и пошел навстречу Риттершпаху.

— Не надо!.. — завопил Хайн, отчаянно отмахиваясь. — Не надо!..

Ян не ответил. За него говорила дубинка. Сначала по руке — пальцы Хайна разжались и выронили оружие, — потом по шее, по затылку, когда проктор-капитан кинулся было бежать…

— Что здесь происходит? — закричал кто-то. Это один из механиков бежал вдоль поезда.

— На меня напали. Ее ранили. Зови доктора Цитуридиса, быстро!

Ян нагнулся и бережно поднял Эльжбету, боясь того, что может сейчас узнать. Но не знать было еще страшнее. На бледной коже расплывалось темное пятно крови, но Эльжбета дышала. Дышала слабо, но ровно.

Он осторожно отнес ее в ближайший вагон и бережно уложил на какой-то грязный коврик.

— Где вы? — раздался голос снаружи. — Что случилось?

Это был Цитуридис, склонившийся над лежавшими на земле. Осмотрев Риттершпаха, он поднялся. Его лицо было испуганным.

— Тот без сознания, а этот — мертв.

— Ну и ладно, ему ты ничем не поможешь. А вот Эльжбета, этот боров ее ударил. Позаботься о ней.

Доктор залез в вагон; Ян подождал, пока он раскроет сумку, и выбрался из вагона. Послышался топот, кто-то подбежал. Ян закрыл дверь, посмотрел на нее — потом снял с пояса ключ и запер.

— Представление окончено, — сказал он, повернувшись к подошедшим. — Они на меня набросились — я с ними разобрался. А теперь давайте убираться отсюда, да поскорее, пока нам еще какую-нибудь пакость не устроили.

То, что он сделал, не задумываясь, было, вероятно, глупостью. Но что сделано, то сделано. Он же пытался действовать по правилам, унижался перед Градиль, стерпел ее отказ… А теперь он все устроит по-своему. Пути назад нет.

Лязгнула сцепка, вагоны покатились, все быстрее и быстрее… Пропустив один поезд и едва не попав под колеса следующего, Ян побежал к своему танку.

— Поехали, — скомандовал он, захлопывая люк. — Обгоняй поезда.

— Давно пора, — ответил Отакар и включил моторы.

Уже сменилась Дорогой центральная улица, уже исчезли за последним вагоном крошечные издали здания складов, — а Ян все никак не мог успокоиться. Вот уже и заборные столбы остались позади, и фундаменты последних ферм, — а он все смотрел на экран монитора. За ними не могло быть погони: единственный оставшийся тягач стоял на фундаменте, снова превратившись в электростанц