КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг - 370963 томов
Объем библиотеки - 445 Гб.
Всего авторов - 157330
Пользователей - 82835
Загрузка...

Впечатления

Гекк про Самаров: Надгробие для карателя (Боевик)

Спецназ ГРУ? Это те дебилы из-за которых великая Россия платит дань маленькой Чечне, отбирая эти деньги у своих граждан предпенсионного возраста?

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
стикс про Гулевич: Хочешь? Получай! (Альтернативная история)

что то не зацепило --вроде и пишет не плохо --но нет интереса--прочитал всё --не понравилось

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
IT3 про Скиба: Жнец (СИ) (Попаданцы)

городское фэнтези о вампирах.конечно не Кинг,но и не "сумерки".
интриги,интриги,интриги...иногда от этого становится несколько скучновато,хотя в целом читается с интересом.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Алмазодобытчик про Найтов: Оружейник (Альтернативная история)

сказка для детей младшего школьного возраста

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
стикс про Щепетнов: Чистильщик (Боевая фантастика)

хорошая книга

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
стикс про Щепетнов: Путь самурая (Боевая фантастика)

не плохо--90е во всей красе

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Окина: Да, я паук, и что же? (ЛитРПГ)

Не пиши больше, БиЗатель.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
загрузка...

Тайны реального следствия. Записки следователя прокуратуры по особо важным делам (fb2)

файл не оценён - Тайны реального следствия. Записки следователя прокуратуры по особо важным делам 10137K, 213с. (скачать fb2) - Елена Валентиновна Топильская

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Тайны реального следствия Записки следователя прокуратуры по особо важным делам


ОТ АВТОРА

Заметки, которые я представляю вниманию читателей, — не художественный вымысел. Это документальные повествования о делах, которые мне или моим коллегам пришлось расследовать за долгую следственную жизнь. Конечно, их можно было переработать в детективы; да, собственно, многие из этих историй так или иначе легли в основу моих книг или были использованы в сценариях сериала про следователя Швецову. Но мне кажется, что материалы этих расследований интересны сами по себе, даже без беллетристических украшений.

Великий юрист А. Ф. Кони сказал когда-то, что каждый вдумчивый судья, врач и священник «должны знать по опыту своей профессии, что жизнь представляет такие драмы и трагедии, которые нередко превосходят самый смелый полет фантазии». Это святая правда. И это — одна из причин невероятного интереса к профессии юриста. Все знают про огромные конкурсы в юридические вузы, слышали про романтику следовательской работы, детективные романы и фильмы имеют, наверное, самые высокие рейтинги.

Но все знают и про трудности следовательской работы. Это отсутствие выходных и скандалы дома (даже любящий супруг терпеливо дождется свою половину с ночного дежурства раз, другой, а на третий взорвется), это психологические перегрузки и запахи разложившихся трупов, это многочасовое просиживание в следственном изоляторе, осмотры чердаков и подвалов в антисанитарных условиях, блохи и вши на подследственных и свидетелях, угрозы мафии…

И несмотря на все это, следователей не убывает. Неужели все отрицательные стороны профессии не перевешивают ее прелести? Получается, что не перевешивают. Романтики с юридическими дипломами рвутся на борьбу с преступностью, презирая вышеперечисленные трудности. И снова, и снова у кого-то захватывает дух, когда жизнь развернет перед ними полотно, по сравнению с которым бледнеют лучшие образцы художественного вымысла. Между прочим, сюжеты известнейших произведений Льва Толстого — «Воскресения», «Живого трупа», «Крейцеровой сонаты» — подарил могучему старцу не кто иной, как вдумчивый судья Анатолий Федорович Кони. Это все реальные уголовные дела, живые судьбы, которые интереснее беллетристики.

Следственная практика

ОПАСНАЯ РАБОТА

Ответ на вопрос: «Опасна ли работа следователя?» исчерпывающим образом дают отечественные криминальные сериалы. Каким образом? Да очень просто: много вы знаете киногероев-следователей? Пал Палыч Знаменский, Сергей Рябинин в фильме по книгам С. Родионова, раз-два и обчелся. И в литературе не больше. А почему? Да потому что следователь, вопреки мнению народа, а также большинства режиссеров и писателей, не бегает с пистолетом за преступником, не прыгает по крышам и не спасает от неминуемой смерти пышногрудых красоток, выхватив их из пасти маньяка. Это все делают оперативники, да и то не каждый день, а только если очень повезет.

Из этого вытекает, что работа следователя не привлекает режиссеров, потому что не содержит в себе пресловутого экшена, столь любимого кинематографистами. Следователь львиную долю рабочего времени проводит сидя в кабинете за компьютером или пишущей машинкой, в следственном изоляторе, ожидая на допрос подследственного, на ящике или на подоконнике на месте происшествия, составляя протокол осмотра. Бегает он не за преступниками, а за маршруткой, чтобы побыстрей добраться из прокуратуры в изолятор. Правда, на мой взгляд, в этом сидении в кабинете порой бывает столько романтики, что хватит на три прыжка с парашютом в костюме Джеймса Бонда. Но пока только одному писателю удалось в полной мере передать эту кабинетную романтику, за которую девяносто процентов вкусивших ее следователей готовы душу прозакладывать; это восхитительное чувство, когда «колется» допрашиваемый или вдруг в результате сопоставления двух заключений экспертиз проглядывает солнечный лучик истины. Пока увлекательно и захватывающе написать о допросе в кабинете удалось только Станиславу Родионову в его саге о следователе Рябинине. Но это понятно; Я он бывший следователь.


Так опасна ли работа следователя? Главная опасность подстерегает его там, где не ожидает никто. Например, если он, замотавшись, пропустил срок по делу и едет за отсрочкой в городскую прокуратуру. Вот в этот момент всякие мафиозные штучки типа раскаленного утюга на животе жертвы или одевание на голову полиэтиленового пакета кажутся ему детскими игрушками по сравнению с экзекуцией, которую ему сейчас устроит зональный прокурор.

Конечно, следователи попадают в неприятные ситуации, порой даже угрожающие жизни. Вот, например, моя подруга, работавшая следователем в районной прокуратуре, выехала на место происшествия в квартиру, где были обнаружены два трупа зверски убитых людей. Преступник с места происшествия скрылся. Эксперт-криминалист быстро сфотографировал обстановку и обработал поверхности в целях поиска следов рук, после чего его увезли на другое происшествие. Следователь и судебно-медицинский эксперт приступили к осмотру одного из трупов, лежавшего в прихожей. Вдруг следователь почувствовала себя неуютно и подняла глаза. Прямо перед ней, сверля ее взглядом, стоял здоровенный мужик с окровавленными руками. Это был убийца, который зачем-то вернулся на место происшествия, тихонько открыл дверь и застыл от неожиданности, увидев в квартире посторонних людей. Моя подруга пережила жуткие мгновения, у нее перехватило дыхание, и она даже не могла позвать на помощь. Так они и гипнотизировали друг друга, пока из комнаты не вышли оперативники и не скрутили злодея.

В похожую ситуацию попала и я на заре своей следственной карьеры. Я дежурила по городу, и мы с экспертриссой пили чай в комнате дежурных, когда позвонили из районного отделения милиции и сообщили, что у них на территории труп старичка-инвалида, без признаков насильственной смерти, только на лице два синячка, но врачи «скорой помощи» сказали, что эти синячки не связаны со смертью.

Я уже готова была произнести волшебное слово «оформляйте», но экспертрисса Лена Гринь, с которой я дежурила, посоветовала мне все-таки выехать и посмотреть на месте, что это за синячки. Мы с ней приехали в коммунальную квартиру, открыли дверь в комнату и увидели следы борьбы — в комнате было сокрушено все, даже разбита люстра. Посреди комнаты лежал труп пожилого дядечки, на груди у него четко отпечатался след ноги. На голову трупа был положен протокол осмотра, составленный участковым инспектором, где было зафиксировано, что «на лице трупа седая борода и несколько кровоподтеков». Сняв протокол и подняв бороду, мы обнаружили на шее трупа четкую странгуляционную борозду. Я спросила у толпившихся в коридоре соседей, кто мог убить старичка. Соседи охотно пояснили, что это сделал жилец из комнаты рядом, больше некому. «Он вообще-то не совсем здоровый, на него двадцать лет назад на мясокомбинате упала туша, и у него справка есть; он все время этого деда гонял и говорил, что ему ничего не будет, поскольку он дурак. А сейчас он у себя заперся».

Работники милиции (а их было много на месте происшествия) стали деликатно стучать в дверь комнаты предполагаемого злодея и вежливо просить выйти. В ответ из-за запертой двери раздавался зычный отборный мат, и со временем все опера и участковые рассосались, оставив нас с тезкой одних. Когда мы заканчивали осмотр трупа, соседняя дверь вдруг распахнулась, и в коридор вывалился совершенно пьяный и дремучий мужик, который заревел дурным голосом, что пришел сдаваться. Мы с Леной растерялись, не зная, что с ним делать.

На наше счастье, как раз в этот момент в квартиру за забытой папкой зашел участковый, который и повязал мазурика. А вездесущая старушка-понятая, после того, как его увели, заглянула в открытую дверь его комнаты и сказала: «А у него там женщина лежит…» «Ну и что?» — спросила я. «А она дышит?»

Нет, оказалось, что женщина, лежавшая в его комнате, не дышала, но была еще теплой, поскольку только что удушил он ее той же самой удавочкой, что и деда, она валялась тут же. Мы с Леной порадовались тому, что нас убийца не тронул, но обстоятельство, что его сожительница была убита практически в нашем присутствии, испортило нам настроение надолго. А злодей действительно оказался психом.

Еще одна из моих коллег (почему-то эти жуткие происшествия случаются в основном с женщинами) осматривала в квартире сильно разложившийся труп, вздувшийся и позеленевший, из-под которого выползали опарыши и текла зловонная жидкость. Труп лежал аккурат между комнатами, и, перебираясь из одного помещения в другое, следователь поскользнулась и… чуть не упала прямиком на осматриваемое тело. Ее буквально на лету подхватил судебный медик.

Правда, был страшный случай и со следователем-мужчиной. Он ехал на происшествие в главковском УАЗике с брезентовым верхом; в УАЗик на полном ходу въехала встречная «Волга». Все, кто находился в «Волге», умерли мгновенно. А пассажиры УАЗика благодаря брезентовому верху все поочередно повылетали на асфальт. Следователь вылетел первым и шлепнулся прямо головой. Но не успел он подняться, как к нему подскочил местный начальник уголовного розыска, посадил его в свою машину и увез на происшествие с криком: «Надо срочно осматривать место!». Следователь героически осмотрел место, после чего начал выковыривать из своей головы осколки стекла.

Как-то под самый Новый год я отправилась на осмотр места происшествия на чердаке старого дома в центре Питера. Группа в составе двух оперативников, эксперта-криминалиста в полном снаряжении во главе со мной вошла в парадную, увидев крутые лестничные марши, мы решили подняться на последний этаж в лифте. Это было роковое решение: как только мы все набились в кабину, лифт застрял. Мы жалобно призывали проходивших мимо граждан позвонить в «аварийку», а они в ответ смеялись и на ходу рассказывали, что этот лифт «аварийка» не откроет, уже были такие прецеденты, когда застрявшие встречали Новый год в лифте. Тогда оперативники стали пытаться отжать двери лифта стволами табельных пистолетов, и как раз в этот момент приехали работники аварийной службы. Поскольку в образовавшуюся щель пролезали только стволы пистолетов, а просунуть одновременно с ними свои удостоверения опера не догадались, наше освобождение отложилось надолго — пока аварийщики не осмелились подойти, чтобы выслушать наши объяснения.

Но ведь от подобных несчастных случаев не застрахованы и обычные граждане, правда? Разве что им не грозит упасть на разложившийся труп…

«Я ТРЕБУЮ ВЗЯТЬ МЕНЯ ПОД СТРАЖУ…»

Каждый следователь практически всегда допрашивает родственников обвиняемых — для характеристики личности или для установления каких-то важных обстоятельств. Сейчас уже трудно представить, что близкие родственники не всегда обладали свидетельским иммунитетом. А ведь эта норма, освобождающая человека от обязанности свидетельствовать против себя и своих близких родственников, существует в нашем законодательстве только с 1993 года. И я знаю массу случаев, когда к уголовной ответственности привлекали матерей и жен за то, что они выстирали окровавленную рубашку сына (мужа) или не сказали следователю о том, что тот признавался им в совершении преступления. Но в основном на такое самопожертвование шли женщины. И только один раз в моей практике было наоборот.

После пяти лет работы следователем районной прокуратуры я перешла в другой район заместителем прокурора, курирующим расследование уголовных дел следователями прокуратуры. Незадолго до этого в районе сменился и прокурор, и мы вместе с ним решили провести ревизию старых уголовных дел о нераскрытых убийствах, пылившихся в сейфах следователей.

Покопавшись в этих делах, я вытащила на свет Божий несколько перспективных «убоев». Мне показалось, что если по ним поработать еще немного и исследовать версии, в принципе лежавшие на поверхности, но по каким-то причинам не проверенные при первоначальном расследовании, то вполне можно реанимировать эти дела и успешно направить в суд. Например, одно из дел являло собой вообще-то несложную ситуацию убийства при совместной пьянке. Компания гопников два дня беспробудно пила на квартире у одного из них, на второй день забредший в квартиру сосед захотел пообщаться с лежавшим на полу на тюфяке мужчиной и обнаружил, что тот лежит в луже собственной крови, а на животе у него три ножевых раны.


Участники распития спиртных напитков в один голос рассказали, что все проходило на редкость мирно и спокойно. Потерпевший решил выскочить к ларьку за сигаретами, а, вернувшись, сказал, что у ларька поскандалил с местными малолетками и те его избили, а теперь у него болит живот, и улегся спать на тюфяк. Его не трогали до прихода соседа.

Следствие с помощью уголовного розыска и отдела по предупреждению преступлений несовершеннолетних тщательно изучило личности малолеток, тусующихся возле злополучного ларька; всех установили, допросили, проверили их алиби, но виновного не нашли и дело приостановили.

И все бы ничего, да меня насторожило одно обстоятельство. Гопники подробно описывали, в какой одежде потерпевший ходил за сигаретами; имелся в деле и осмотр этой самой одежды. Дело было в феврале, морозы стояли до двадцати градусов, но ни на ватнике, ни на пиджаке, ни — главное — на майке, надетой под пиджак, не было никаких следов ножевых разрезов. Если следовать версии о нападении малолеток на улице возле ларька, то отсутствие повреждений на одежде при наличии трех ножевых ран на животе не находило разумных объяснений.

Допустим, как пытался доказать мне следователь при обсуждении дела, потерпевшему от выпитого было жарко, и он ватник не застегивал, а пиджак носил нараспашку. Но чтобы он при этом для вентиляции живота при арктическом морозе еще и майку задрал, — в это слабо верилось. Логичнее было поискать убийцу среди собутыльников, что и было сделано при дополнительном расследовании.

И еще одно дело меня заинтересовало.

В квартире на первом этаже хрущевки был обнаружен труп хозяйки — пожилой женщины Анны Юрьевны Петровой, с множественными ножевыми ранениями и переломанными при удушении хрящами гортани. Замки входной двери повреждены не были, из дома ничего не пропало. Какие враги могли быть у старушки? Кроме родственников…

Следствие выяснило, что бабушка имела взрослого женатого сына, но жила одна, отдельно от него; квартиру завещала любимому внуку, 25-летнему парню, который к бабушке нежно относился, ухаживал за ней, всячески помогал ей, несмотря на неприязнь к ней его матери, невестки потерпевшей.

Из-за этой взаимной неприязни между невесткой и свекровью даже сын практически прекратил общаться со старушкой и в гости не приходил. А вот внук — видимо, самый здравомыслящий в этой семье — пытался как-то нормализовать обстановку и навести мосты между поссорившимися родственниками; уговаривал мать и бабушку помириться (видно, очень любил их обоих), но безрезультатно.

К тому моменту, когда я прочитала это приостановленное дело, внук уехал работать в Нижний Тагил, несмотря на освободившуюся после смерти бабушки квартиру. Прошло уже три года со дня убийства. Я вызвала на совещание оперативников, и они согласились, что самой перспективной является семейная версия. Проанализировав данные судебно-медицинского исследования трупа, мы сошлись во мнении, что характер повреждений — множественные неглубокие ножевые порезы и удушение — очень напоминает женскую руку. Именно для женщин-убийц характерны такие нерешительные ножевые ранения и перемена способа убийства прямо в ходе нападения.

И, конечно, первой кандидатурой в подозреваемые, с учетом наличия мотива, стала невестка потерпевшей. Было решено вызвать ее на допрос и посмотреть, во-первых, на ее поведение в кабинете следователя, а во-вторых, на то, что она станет делать после возобновления следствия, если почувствует угрозу для себя. Воодушевленные оперативники, в предвкушении раскрытия, даже организовали за ней наружное наблюдение.

На допросе подозреваемая, конечно, нервничала, но само по себе это ничего не доказывало, поскольку мы умышленно построили допрос таким образом, чтобы дать ей понять, что ее серьезно подозревают. Гораздо интереснее было то, как она поведет себя после, что будет предпринимать.

На следующий день оперативники пришли с докладом. Подозреваемая прямиком из прокуратуры побежала на междугородный переговорный пункт, вызывала Нижний Тагил и очень нервно разговаривала.

А через день в наш уголовный розыск позвонили оперативники из Нижнего Тагила. Они сообщили, что к ним в милицию явился молодой человек, по фамилии Петров, и признался в совершении три года назад в Ленинграде убийства своей бабушки. Молодого человека срочно этапировали в Питер.

Когда его привезли в прокуратуру, он был одет в ватник, при себе имел вещмешок с жестяной кружкой, простыней и продуктовым пайком. Он с готовностью рассказал, что три года назад пришел в гости к бабушке, стал уговаривать ее помириться с матерью, та оскорбила его мать, и он в пылу гнева убил ее, нанеся ей несколько ударов ножом, а потом еще для верности задушив. Я спросила, сможет ли он показать, как все было, на месте происшествия.

До этого момента он был абсолютно спокоен, а тут впервые изменился в лице. «Зачем это нужно? — угрюмо спросил он. — Я же все рассказал».

Что ж, его можно было понять: снова оказаться на месте, где он совершил страшное злодеяние, убил не просто человека, а свою родную бабушку… Я спросила, любил ли он бабушку, и на его лице появилось мечтательное выражение. «Конечно, любил», — сказал он и вздохнул. «А маму?» «Маму я очень люблю», — признался молодой человек. Видно было, что он очень добрый парень, и у меня в голове не укладывалось, как этот добряк из-за невпопад сказанного слова смог зверски разделаться с любимой бабушкой.

На месте происшествия мои сомнения усилились. Парень просто заблудился в крохотной комнатенке, как в трех соснах. Все было не так: и место, куда упала бабушка, он указал в другом конце комнаты, и локализацию ранений напутал, и заявил, что душил бабушку полотенцем, которое принес из кухни, что эксперт категорически опроверг, объяснив, что удушили старушку руками. Вдобавок Петров не смог объяснить, куда дел полотенце после удушения, поскольку на шее у бабульки никаких предметов не было, а в квартире этого полотенца не нашли.

После этого выезда на место происшествия и короткого совещания с прокурором было решено парня не арестовывать, а отпустить и продолжить расследование своим чередом. Вечером я отправила в изолятор временного содержания постановление об освобождении Петрова и пошла домой.

Придя на следующий день в прокуратуру, я обнаружила у двери своего кабинета Петрова в том же ватнике и с вещмешком. Я сразу сказала ему, что он может уезжать обратно в Нижний Тагил, но он потребовал срочно арестовать его. Я улыбнулась. Пригласив его в кабинет, я принесла извинения за необоснованное задержание и объяснила, что мы больше не подозреваем его. Но это его совершенно не устроило. Он бросил вещмешок на пол и категорически заявил, что требует ареста, иначе никуда не уйдет из моего кабинета.

Мы препирались полчаса, после чего я потеряла терпение и вызвала милиционеров. Петров, выдворенный из моего кабинета, пригрозил, что пожалуется на меня прокурору. И правда, он полдня просидел под дверью у шефа, который сказал ему то же, что и я, но Петров отказывался верить. Еще три дня он обивал пороги прокуратуры, настаивая на своем аресте, и грозил нам всевозможными карами, если мы откажемся его арестовывать. Потерпев неудачу в прокуратуре, он пытался самочинно сдаться в изолятор временного содержания, но его не пустили туда без постановления следователя.

Позже я узнала, что поскольку парень рассчитывал на то, что его посадят, приехал в Питер без денег и, будучи выкинутым из тюрьмы, не мог даже устроиться в гостиницу. И добрые опера пригревали его у себя по очереди, втайне надеясь получить от него информацию, позволившую бы доказать вину убийцы. Но и тут он держался кремнем и ни слова лишнего про свою мать не проронил…

Уже много лет прошло с тех пор, но я все вспоминаю этого добряка Петрова как символ беспредельной сыновней любви.

ЗАПЕРТАЯ КОМНАТА

Авторы детективных романов любят и вовсю эксплуатируют тему «запертой комнаты». В запертой комнате обнаруживают труп, и сыщику предстоит выяснить не только то, как труп там оказался, но и то, каким способом комнату покинул убийца.

Работая следователем, я всегда считала, что это всего лишь художественная конструкция, которой в жизни не бывает, по крайней мере, в жизни отечественных следователей, а не инспекторов Скотланд-Ярда. Однако и мне довелось однажды раскрывать тайну «запертой комнаты».

Вернувшись из очередного отпуска, я получила от прокурора уголовное дело, что называется «заглухаренное» моим коллегой, уже к тому времени уволившимся из прокуратуры. Дело, возбужденное по факту обнаружения трупа молодой женщины с несколькими ножевыми ранениями спины. Труп был обнаружен в ее собственной квартире. Дело как дело, если бы не одна деталь: квартира была заперта изнутри и даже закрыта на дверную цепочку. Да еще и ножа — орудия убийства — в квартире не нашли. Передавая мне дело, прокурор сказал: вы же любите всякие загадки, вот и покопайтесь.

Не успев выйти из кабинета шефа, я вцепилась в дело и тут же, в приемной, начала его читать. И зачиталась.

Потерпевшая, молодая и очень интересная женщина, развелась с мужем незадолго до убийства. Он бешено ее ревновал, что, в общем, и послужило основной причиной развода, по крайней мере, никто из допрошенных по делу свидетелей не рассказал ничего такого, из чего можно было бы сделать выводы о других причинах расторжения брака. Да, у нее были поклонники, причем не оголтелые, а весьма приличные люди, от которых меньше всего можно было ожидать удара в спину в прямом и переносном смысле. Да и муж не выглядел монстром, если не считать его патологической ревности. Но и ревность его проявлялась в достаточно цивилизованных формах, во всяком случае, до рукоприкладства с его стороны дело не доходило. Более того, у всех знакомых потерпевшей и даже у бывшего мужа на момент убийства имелось крепкое, незыблемое алиби.



Тем не менее мой нерадивый коллега не придумал ничего лучшего, как задержать мужа в качестве подозреваемого и засунуть его в кутузку на трое суток. По истечении этих суток бедолагу, естественно, пришлось выпустить. Следователь задержал его на том основании, что «на одежде подозреваемого обнаружены следы крови». Все бы ничего, но подозреваемый объяснил наличие этих следов: он пришел к бывшей жене забрать личные вещи, поскольку еще не все свое имущество перевез на новое место жительства, пытался открыть дверь своим ключом, но она оказалась закрытой на цепочку. Он звонил и в дверь, и по телефону, но никто не отвечал.

Тогда он забеспокоился, вызвал службу спасения, взломали дверь и увидели в прихожей лежавшую на полу хозяйку. Муж сразу бросился к ней, перевернул и в ужасе отпрянул, подняв к спасателям окровавленные руки. Те осмотрели женщину, установили наличие колото-резаных ран и вызвали «скорую». Врачи сразу сообщили в милицию.

Следователь допросил убитого горем мужа, заметил на нем — на одежде и на руках — следы крови, которые тот и не пытался скрывать, и на этом основании посадил его в камеру. Оперативники мне потом сказали, что дело было даже не в наличии крови на одежде, просто раз ничего из квартиры не было похищено и ничто не указывало на сексуальный мотив преступления, значит, вывод, по их мнению, напрашивался один: убийство совершено по личным мотивам. А единственным человеком, имевшим осложненные личные отношения с погибшей, был ее многострадальный муж.

Естественно, за трое суток никаких других доказательств, уличающих мужа, не нашли. Мне было странно, что мой предшественник, так скоропалительно задержавший мужа, не задал никому вопроса, да и сам не задался вопросом о том, как же преступник мог покинуть квартиру, если входная дверь была заперта не только на замок, но и на цепочку, а окна еще не расклеены с зимы, и через них явно никто не мог ни проникнуть в квартиру, ни покинуть помещение. Других вариантов, кроме телекинеза, в голову не приходило.

Конечно, какое-то объяснение всему этому должно быть, утешила я себя и решила, что в потусторонние силы я поверю, когда соберу всю необходимую информацию по делу и не найду других решений. Я съездила в морг и выяснила, что в момент нанесения ударов потерпевшая стояла — на теле и на одежде имелись вертикальные потеки крови, свидетельствующие о том, что жертва находилась в вертикальном положении не только в момент нанесения ударов, но и некоторое время после.

Взяв в компанию оперативников, я отправилась на место происшествия. Труп лежал в тесной прихожей, заставленной вешалками и тумбочками. Если предположить, что ее убили в прихожей, то что заставило ее повернуться к нападавшему спиной? Ну, допустим, она пошла провожать гостя, первой двигаясь к дверям. Ей наносят удар ножом в спину; она не теряет сознания, держится на ногах. Почему в таком случае она не сопротивлялась? Следов борьбы и сопротивления мы не нашли, в прихожей был идеальный порядок. Преступник навел этот порядок перед уходом? Весьма сомнительно.

Более того, судя по фототаблице к протоколу осмотра трупа, тело лежало так, что преступнику нужно было перебираться через него, чтобы выйти. Мы с оперативниками проделали серию «экспериментов» — пробовали выбраться из квартиры, имея в виду преграждающее дорогу тело. Ничего у нас не получилось без того, чтобы не опрокинуть шаткую этажерочку в углу. Исследовали мы и дверную цепочку. И все сошлись во мнении, что ухитриться накинуть ее с той стороны двери невозможно. Просто мистика какая-то! Не прошел же он сквозь стены?

Проверили мы и окна — заклеены они были как следует. Бывало иногда, что на вид окна закупорены наглухо, но чуть тронешь — они свободно распахиваются, потому что бумага давно отстала от рам и только создает видимость герметичности. Тут же, в этой квартире, бумага держалась на совесть, на окнах лежала зимняя пыль, даже шпингалеты не поддавались сразу. Нечего было и думать, что преступник сумел каким-то образом запереть окна снаружи, после того как выбрался из квартиры через окно. Да и куда бы он делся в таком случае? Квартира на седьмом этаже девятиэтажного дома, ни балконов, ни карнизов, только прыгать на землю или взлетать в небо.

Проверяя до конца версию о причастности мужа, я допросила спасателей, выезжавших в квартиру. Все они сказали в один голос: пятна крови на одежде мужа появились только после того, как он припал к телу убитой женщины. Пока они не вошли в квартиру, никакой крови на его одежде не было, в этом все спасатели были единодушны. В таком случае даже тот единственный повод, который, судя по протоколу задержания, имелся у следователя подозревать мужа, терял свое значение.

Обдумывая все это, я сидела в кабинете у заместителя начальника отделения милиции по уголовному розыску, — ждала своего часа, пока он закончит оперативку и сможет обсудить со мной план мероприятий по раскрытию убийства. Сидела и лениво прислушивалась к перечислению происшествий, случившихся на территории отделения за сутки. Ухо мое уловило, что в милицию обратилась девушка с заявлением о непонятном парне, показавшем ей в лифте нож, но не требовавшем ни ценностей, ни сексуального удовлетворения. Она хоть и испугалась, но не показала виду, и он через некоторое время сам убрал нож и вышел из лифта.

Странное происшествие, подумала я. Какой-то больной, который, видимо, испытывает удовольствие, вгоняя кого-то в ужас. А если не получается,’ он теряет к объекту всякий интерес. А поскольку нет гарантий, что следующая его жертва будет столь же хладнокровной, он вполне может ее убить. Надо бы его поискать, потому что если это — больной, то он явно будет шастать по лифтам с ножичком, ловя свой шанс. Но больше заявлений о негодяе с ножом не поступало. Я уговорила оперативников пройтись со мной по квартирам, поспрашивать народ — а вдруг кто-то уже столкнулся с ним в лифте, но в милицию не пошел?

Обойдя всего лишь один дом, мы выявили еще трех женщин, которым парень с безумными глазами показывал нож. Но так как больше ничего он не предпринимал, они легко от него отделались и никуда заявлять об этом не пошли. Все описания сходились — речь шла об одном и том же парне.

Мы «поздравили» себя с маньяком, который завелся в районе, и тут для меня кое-что начало проясняться.

Не заходя в отделение, я повела оперов в тот дом, где было совершено «глухое» убийство женщины. Они ныли, что у них с собой нет ключей от квартиры, где был обнаружен труп, но я заверила их в том, что ключи нам и не понадобятся.

Когда мы вошли в лифт, я практически сразу увидела на полу капли крови, а на стенах — брызги. Конечно, я и раньше пользовалась этим лифтом, когда приезжала на дополнительный осмотр, но тогда просто не обратила внимания на то, что сейчас бросилось мне в глаза. Вызвав судебно-медицинского эксперта, я сделала соскобы и смывы следов крови, отправила их на экспертизу и очень быстро получила ответ — это женская кровь, достаточно свежая и одной группы с кровью женщины, убитой в квартире. Вот тут мне все стало ясно.

Наверняка она столкнулась в лифте с маньяком, вооруженным ножом. Но, в отличие от большинства женщин, сохранявших хладнокровие, когда он демонстрировал нож, наша потерпевшая испугалась. И он это увидел. В тот момент, когда лифт остановился на нужном ей этаже и она попыталась выскочить из кабины, маньяк ударил ее ножом в спину. Ей все-таки удалось убежать от нападавшего. Да он, похоже, и не гнался за ней — ему больше ничего от нее не было нужно. Несмотря на раны, ей удалось вбежать в квартиру, запереть за собой дверь на все запоры и цепочку, и вот тут-то силы оставили ее, она упала в прихожей. А дальнейшее нам известно.

Обращение в районный психдиспансер практически сразу выявило типа, который очень подходил нам по приметам, и врачи намекали, что такие действия — демонстрация ножа — могут быть проявлением его заболевания.

Когда его доставили в отделение, мы привезли и всех женщин, рассказавших о своем приключении в лифте. Все они безоговорочно опознали парня. И даже ножик опознали, который он любовно хранил в бархатном футляре. В пазах между рукояткой и клинком нашлась кровь потерпевшей, да и сам субъект рассказал, что испугалась его только одна женщина, которую он, возбудившись от ее испуга, ударил ножом. Только возбуждение у него сразу прошло, и больше ничего не хотелось. Он успокоился на несколько недель, а потом снова вышел на охоту. Он даже не без удовольствия показал парадную, где это было, и указал на квартиру, куда его жертва вбежала после нанесения ей ранений.

Его признали невменяемым, надеюсь, что он находится в психиатрической больнице до сих пор. По крайней мере, больше я про такие случаи не слышала. А может, женщины, которым незнакомец в лифте демонстрирует нож, но больше ничего не предпринимает, просто не заявляют в милицию?

ЧЕРЕП НА ТЕЛЕВИЗОРЕ

В конце семидесятых годов в городском суде слушалось дело по обвинению гражданина Шаталова в сексуальных преступлениях; дело по меньшей мере необычное, судьи признавались, что читали материалы дела, как детективный роман, а сам подсудимый напоминал графа Дракулу.

Внешне Шаталов никак не тянул на секс-символ, был тщедушен и хромоног. Но успех у женщин, тем не менее, имел, и привлекали дам не внешность его, а необычность натуры и антураж, с которым он обставлял свидания. Проживал Шаталов в коммунальной квартире со сплетницей-соседкой, но и в этих условиях умудрился создать эротический оазис, буквально завораживавший его гостей.

Первым делом в глаза вошедшему бросался человеческий череп с глазницами, горящими зеленым светом. Он уютно устроился на телевизоре и сверкал очами всякий раз, когда открывалась входная дверь. Окна были занавешены не менее экзотичными жалюзи — человеческими костями на веревочках, на стенах — самодельные плакаты довольно смелого для тех лет содержания. А главная экзотика заключалась в том, что прихожая и комната Шаталова соединялись переговорным устройством. Для чего нужно было это переговорное устройство, непонятно; но оно-то его и погубило. Очередная гостья, зашедшая на огонек, небрежно бросила сумочку прямо на переговорник, сумочка придавила клавишу, и любопытной соседке стало слышно каждое слово, произнесенное в комнате Шаталова. Она-то и выступила главной свидетельницей обвинения. А порассказать было что…



В такой экзотической обстановке Шаталов соблазнял женщин. Он не обольщался насчет своей привлекательности для противоположного пола, и поскольку природа его обделила, надо было чем-то компенсировать свою ущербность, и он, чтобы завладеть понравившейся женщиной, пускался на хитрости. Приглашал даму в гости; женщины, видя его физический недостаток — хромую ногу и худосочность, были уверены в том, что ничего лишнего Шаталов себе не позволит, а если и позволит, то совладать с ним будет парой пустяков. Вел он себя деликатно, читал дамам стихи, целовал ручки. Придя в его холостяцкую обитель, дамы бывали заинтригованы мрачноватой загадочной обстановкой — черепа, кости, плакаты-«фэнтези», переговорные устройства… Хозяин читал несколько есенинских строчек, прикладывался губами к дамским пальчикам и предлагал кофе. Дама с удовольствием отпивала из тонкой фарфоровой чашечки и сваливалась замертво: впадала в глубокий сон. Откуда ей было знать, что в кофе добавлено сильнодействующее снотворное средство?

И вот тут-то Шаталов преображался. Глаза его загорались ярче глазниц черепа, смотревшего на него с телевизора; пока не кончится это забытье, женщина была целиком в его власти. Он сноровисто раздевал несчастную догола, укладывал на кровать и вытворял с ней все, что только взбредало в его нездоровую сексуально голову. Довольно часто ему везло, и на его кровати оказывалось распростертым тело девственницы, еще не знавшей мужчин. Этот факт он скрупулезно отмечал особенным образом: при обыске в его комнате следователи обнаружили наволочку, исписанную женскими именами и датами. Спустя некоторое время записи расшифровали: воспользовавшись беспомощным состоянием жертвы, лишив ее девственности, Шаталов обмакивал перо в кровь девушки и записывал на белой поверхности наволочки ее имя и число, когда произошла дефлорация. Эти сведения, заботливо хранимые Шаталовым, вкупе с экспертными заключениями о группе крови жертв легли в основу обвинения.

Вообще Шаталов достаточно постарался для того, чтобы сохранить доказательства своих преступлений. Всех своих жертв он фотографировал в раздетом виде, в бессознательном состоянии.

Следствие, а затем суд оказались в весьма сложном положении: естественно, к материалам дела были приобщены эти фотографии, но это не могло не задевать чувства многочисленных потерпевших. Каково им было сознавать, что в уголовном деле содержатся не только описания сексуальных извращений, творимых над ними, пока они были в бессознательном состоянии, но и фотографические свидетельства этих извращений?

А с материалами дела ведь знакомятся не только обвиняемый и потерпевшие, дело читают и прокуроры, надзирающие за расследованием, и адвокаты, и даже канцелярские работники с интересом перелистывают наиболее захватывающие страницы. А если на свидетельской трибуне в зале судебного заседания стоит женщина, фотоснимок которой в стиле «ню» адвокат еще вчера разглядывал, знакомясь с делом, он невольно проявит к ней повышенный интерес, мысленно раздевая и сравнивая с тем, как она выглядит на «вещественном доказательстве». И даже если адвокат на самом деле максимально деликатен, несчастной женщине все равно будет казаться, что это мысленное раздевание происходит. Небольшим утешением для них было то, что следователи старательно заклеили лица на фотоснимках голых жертв Шаталова.

Кто знает, сколько времени еще Шаталов развлекался бы подобным образом. Техника совершения преступлений была отработана им ювелирно. К тому моменту, когда действие наркотика должно было пройти, Шаталов приводил в порядок одежду потерпевшей, придавал ей правдоподобную позу и ждал, пока та придет в себя и решит, что либо она почему-то потеряла сознание, либо слишком опьянела (если на столе было спиртное). В любом случае она почувствует себя неловко и поспешит откланяться, а впоследствии будет избегать Шаталова. А тот обратит внимание уже на новую доверчивую душу…

Однако в дело вмешалась трагическая случайность. То ли потерявший бдительность Шаталов переборщил с дозой наркотика, то ли у женщины оказалась аллергия на это сильнодействующее средство, но после того как злодей удовлетворился проделанными над ней гнусностями и стал ожидать, что женщина придет в чувство, она так и не подала признаков жизни.

Миновали все допустимые сроки, и Шаталов забеспокоился. Одно дело — насиловать беспомощных жертв так, чтобы после совершенного насилия они даже не знали точно, было ли это; подавать им пальто, целовать ручку на прощание и хихикать по ночам над глупыми созданиями, у которых нет никаких доказательств его, Шаталова, непристойного поведения. И совсем другое дело — вдруг оказаться наедине с остывающим трупом в коммунальной квартире под недремлющим оком соседки, проявляющей жгучий интерес к любому его передвижению.

Что делать? Дождавшись наступления темноты и решив, что женщине уже ничто не поможет, Шаталов стал избавляться от трупа. Характерно, что вызвать врачей и попытаться спасти ее жизнь ему даже не пришло в голову. Он такого варианта не рассматривал — надо было спасать свою шкуру.

Голое тело Шаталов закатал в огромный ковер, одежду спрятал в полиэтиленовый пакет и подготовил к выбросу. Но как ему, щуплому и слабосильному, вытащить этот тяжеленный рулон с трупом из дому и главное — куда девать его?

Обманув бдительность соседки, он все-таки сумел вытащить рулон из квартиры, спустить по лестнице. Везти его куда-то значило привлечь к себе внимание. И таксист, и частник непременно заподозрили бы что-то, увидев, как мужчина вывозит под покровом ночи в безлюдное место свернутый в рулон ковер и выбрасывает. Поэтому ценой нечеловеческих усилий Шаталов выволок рулон с телом на набережную неподалеку от своего дома и, перевалив его через парапет, сбросил в воду.

Труп нашли очень быстро. И личность женщины, несмотря на то что она была полностью раздета, тоже установили быстро. И даже узнали, что накануне своего исчезновения она собиралась в гости к «милому, интеллигентному мужчине».

Когда оперативники пришли в квартиру Шаталова, пожилая соседка, казалось, ждала их. Они даже не особенно удивились тому, что услышали, поскольку до прихода уже навели некоторые справки про Шаталова. А кроме того, место, где обнаружили труп, находилось так близко от дома подозреваемого, что поневоле наводило на мысли о физической немощи преступника, который был не в состоянии оттащить труп как можно дальше от места преступления. Ковер, в который труп был завернут, бесспорно указывал на то, что местом совершения преступления являлась квартира.

А удивились оперативники другому обстоятельству: в коридоре на переговорном устройстве так и стояла сумочка последней жертвы, сыгравшая роковую роль в судьбе Шаталова. Вытащив из дома труп, уничтожив посуду, из которой пила умершая женщина, казалось бы, убрав все следы ее пребывания у него в гостях, он элементарно забыл про сумочку. Все-таки с головой у него было не все в порядке…

Поначалу Шаталову, помимо множества сексуальных преступлений — изнасилований с использованием беспомощного состояния жертвы, — вменили в вину и совершение убийства его последней гостьи путем добавления в кофе сильнодействующего вещества.

Но суд, исследовав все материалы дела, счел, что убийство не доказано, поскольку все действия Шаталова свидетельствовали, что летального исхода он не желал и даже не предвидел.

Он был приговорен к сравнительно небольшому сроку лишения свободы, в общем — легко отделался. Давно уже должен был освободиться. И хоть Шаталов и был признан вменяемым, такого рода сексуальные отношения, безусловно, мания, от которой не излечишься. Поэтому советую всем дамам, любящим легкие, ни к чему не обязывающие знакомства, бдительно относиться к приглашениям на чашечку кофе, иначе можно очнуться потерпевшей или вовсе не очнуться. Даже если вы в гостях не у Шаталова — осторожность не помешает.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ВИНЫ ПОТЕРПЕВШЕГО

В уголовном процессе две стороны: сторона защиты и сторона обвинения. Потерпевший против обвиняемого. Уголовно-процессуальный кодекс, вступивший в действие 1 июля 2002 года, впервые прямо назвал потерпевшего стороной обвинения.

Но жизнь значительно многообразнее писаных законов. Иногда потерпевший становится лучшим адвокатом для преступника, и вовсе не потому, что чем-то ему обязан или состоит с обвиняемым в родственных отношениях. Более того, в моей практике был случай, когда установить и «расколоть» потерпевшего оказалось сложнее, чем установить преступника и добиться признания от него.

Десять лет назад я расследовала дело о многочисленных преступлениях организованной и очень опасной группы. Помимо квартирных краж и разбоев, которыми они промышляли, каждый из членов группы обвинялся еще и в совершенно бессмысленных кровавых деяниях, совершенных по пьяни, из хулиганства. Один палил из ружья в собственную сожительницу; второй, хвастаясь недавно приобретенным пистолетом, в гостях устроил пальбу; третий зверски изнасиловал случайную знакомую, напоследок выстрелив ей в висок из газового пистолета и навсегда обезобразив женщину…



Я едва успевала обрабатывать навалившуюся информацию о «подвигах» моих подследственных, мотаясь по городу и допрашивая все новых и новых потерпевших, изымая вещественные доказательства и назначая экспертизы. Конца этому видно не было, сроки следствия распухали вместе с папкой, в которой хранились материалы дела, начальство было недовольно и откровенно мне это высказывало, продлевая сроки содержания обвиняемых под стражей.

Сидя в кабинете, я грустно перебирала бумаги в папке, пытаясь как-то систематизировать материалы дела; пришли оперативники, работавшие вместе со мной по делу, и поделились очередной информацией: за полгода до своего ареста главарь преступной группы по кличке Примус во время пьянки ударил ножом в живот знакомого. Те, от кого была получена эта информация, клялись, что Примус его убил. Про знакомого было известно только то, что звали его Серый (что могло означать и фамилию Серов, и имя Сергей, и просто прозвище, данное в связи с какими-то обстоятельствами его жизни) и что он был судим то ли шесть, то ли восемь раз. Еще нам сказали, что происходило все это в районе Старо-Невского проспекта.

Мы с оперативниками, конечно, проделали все рутинные мероприятия, направленные на установление личности потерпевшего и места происшествия: изучили сводки происшествий по городу за прошлый год и прочитали от корки до корки книгу учета преступлений и происшествий в РУВД, на территории которого это могло произойти. И ничего не нашли. Единственное, что мне оставалось сделать — это отправить в Информационный центр ГУВД запрос обо всех осужденных, признанных особо опасными рецидивистами. По законодательству того времени, лица, несколько раз судимые в определенной последовательности, могли быть признаны судом особо опасными и наказание отбывали в колониях особого режима. Большой надежды на успех я не питала, если и получу такой список, как я буду выбирать из него нужного мне Серого?

Я даже усомнилась в правдивости полученной от осведомителей информации. Но оперативники стояли насмерть — сведения надежные. Единственная проблема заключалась в том, что по некоторым оперативным соображениям информаторов нельзя было допросить и «засветить» в деле их данные; если бы произошла утечка, даже думать не хотелось, что могло бы с ними случиться. Поэтому вся надежда была на потерпевшего. Если он окажется жив (а никаких подходящих трупов на территории района не нашлось ни на улице, ни в квартире), он даст показания, опознает Примуса, подтвердит свои слова на очной ставке…

Мечтая об этом, я на каждом допросе членов преступной группировки задавала им вопросы про Серого — не знают ли они про такого человека, не слышали ли они чего-нибудь про его ссору с Примусом. Все они пожимали плечами. Постепенно я стала автоматически спрашивать про Серого у фигурантов по другим делам. И вдруг мне улыбнулась удача.

Заканчивая одно из дел, находившихся у меня в производстве, я по привычке спросила обвиняемого, старого зэка, севшего за убийство собутыльника, не знает ли он такого Серого. И, к моему удивлению, зэк сразу прохрипел:

— Это Серега, что ли? Которого Примус порезал?

Я готова была расцеловать своего подследственного, который, мусоля сигаретку, рассказал мне, что рецидивист Серый, имя-отчество которого Сергей Сергеевич, а фамилию он не знает, после отбытия последнего срока снимал комнатенку на Старо-Невском и регулярно пьянствовал там с приятелями. Как-то в их компанию затесался Примус, которому отчаянно хотелось набрать авторитет, а в криминальной среде его не особо уважали из-за необузданного хвастовства и самомнения и даже сторонились, зная, что у него неуравновешенная психика: в нетрезвом состоянии он как будто с цепи срывался, мог вспылить и начать разборки из-за случайно брошенного слова, чуть что размахивал кулаками, круша черепа, а главное — от вида крови жертвы зверел еще больше, это знали все и старались не связываться с отморозком.

Так вот, Примус якобы заявил о своем высоком статусе в структуре преступного мира, а изрядно выпивший Серый будто бы подверг его слова сомнению и с высоты своего положения — многократно судимого ООРа[1] высмеял выскочку. Примус в долгу не остался, схватил длинный кухонный нож, которым резали колбасу, и пырнул Серого в жизненно важные органы в районе живота.

Мой подследственный опроверг слухи о том, что Серый от полученной раны скончался, но подтвердил, что после этого Серый как-то сник и ушел в подполье. И где он сейчас, никто не знает.

Я никак не могла понять, куда делись либо труп Серого, либо его живое тело с серьезной раной. Старый зэк мне подтвердил, что очевидцы базарили про жуткий удар — нож вошел в живот Серому чуть ли не на всю длину клинка. И тот истекал кровью после удара, и сознание потерял…

Тут как раз подоспел ответ на мой запрос в Информационный центр. Мне прислали список особо опасных рецидивистов, признанных таковыми судами Санкт-Петербурга и Ленинградской области, состоящий из двухсот фамилий. В принципе работы по проверке всех этих молодцов хватило бы мне до пенсии, но, просматривая список, я сразу увидела некоего рецидивиста по имени Сергей, только отчество его было не Сергеевич, а Борисович, но зато фамилия… Серый. Вот его-то я проверю в первую очередь, решила я и послала запрос о местонахождении С. Б. Серого, — если он в данное время находится в заключении, то мне должны сообщить, где он сидит. Кроме того, я отправила оперов в справочную «скорой помощи»: пусть поищут карточки на выезд в район Старо-Невского в интересующий нас период, по заявкам о ножевых ранениях.

Оперативники проделали гигантскую работу, перелопатили мешки документации, но данных о выезде к Серому не нашли. Зато нашли карточку выезда в ночное время, но не в квартиру, а на улицу; «скорую» вызвали проходившие по улице граждане, увидевшие лежавшего на земле мужчину в окровавленной одежде. В карте было записано «ложный вызов», данные мужчины отражены были с его слов — «Иванов Сергей Борисович».

Я отправилась беседовать с врачами. Доктор, выезжавший на Старо-Невский, рассказал, что потерпевший действительно был весь в крови, но осмотреть себя не дал, помощь оказать не позволил, на вопросы отвечать не стал, назвался Ивановым, категорически отказался от госпитализации. Врач разозлился, записал в карточку «ложный вызов» и уехал.

Рецидивист Серый нашелся неподалеку от Примуса — в тех же Крестах, он был арестован три месяца назад за кражу. Когда я изъявила желание его допросить и пришла в изолятор, меня отвели в тюремную больницу. Серый лежал на койке, подняться не мог, его свалил жестокий туберкулез. Я присела к кровати, представилась, и Серый посмотрел на меня с любопытством.

— Вроде бы ничего такого я не натворил, чтобы прокуратура мной интересовалась, — заметил он.

Я объяснила ситуацию, но Серый, поначалу улыбавшийся мне, вдруг помрачнел и замкнулся. Он не пожелал говорить со мной про Примуса, про полученную рану, про комнату на Старо-Невском…

— Почему? — расстроилась я.

И Серый пояснил:

— Я всю жизнь был обвиняемым. А потерпевшим быть мне западло, я не буду делать заявления, давать показания, подписывать всякие бумажки. Я — особо опасный рецидивист, понятно?

Я включила все свое обаяние, но безрезультатно. Серый наотрез отказался со мной общаться, утешив напоследок:

— Против вас ничего не имею, вы женщина симпатичная, мне даже приятно, что вы меня тут навестили. А потерпевшим быть не собираюсь, это мое последнее слово.

Ну что ж, подумала я, выходя из следственного изолятора, придется мне доказывать, что Сергей Борисович Серый является потерпевшим.

Я назначила судебно-медицинскую экспертизу, которая установила наличие у Серого шрама в правой подвздошной области. Эта рана, по заключению врачей, могла быть причинена режущим предметом, в том числе и кухонным ножом, полгода назад, хирургической обработке не подвергалась, зашита не была, зажила естественным путем. Повреждения, причиненные этим ударом, относились к категории тяжких, так как нарушили целостность внутренних органов.

Ознакомившись с делом по обвинению Серого в краже, я нашла там упоминание о комнате, которую тот снимал на Старо-Невском. И вместе с оперативником отправилась туда в надежде найти следы преступления. К нашему разочарованию, хозяин комнаты давно отремонтировал ее — побелил потолок, переклеил обои. Комнатка была тесная, если кого-то там ударили ножом, кровь вполне могла брызнуть на стены. Оперуполномоченный Саша Цветков, чертыхаясь про себя, с разрешения хозяина стал сдирать со стен обои. И под новыми обоями нашел обрывок старых со следами брызг темно-бурого вещества. Обои мы торжественно понесли на экспертизу. Конечно, это была кровь Серого. Нашелся даже ножик — в столе на кухне; кровь затекла под его деревянную рукоятку. Самое смешное, что на ноже нашелся отпечаток пальца Примуса. Видимо, Серый не имел обыкновения мыть посуду…

Кровавые следы нашлись pi на лестнице. Серый после ранения выполз на улицу, чтобы не «светить» свое пристанище.

Вновь я пришла к Серому в тюремную больницу с постановлением о признании его потерпевшим и объявила о том, что следствие окончено и дело передается в суд. Серый не обрадовался. Расписываться в том, что я разъяснила ему права потерпевшего, он гневно отказался. Пришлось позвать сотрудников изолятора, чтобы они подтвердили факт ознакомления Серого с собственными процессуальными правами — беспрецедентный случай, больше мне никогда не доводилось фиксировать отказ потерпевшего от подписи.

— Зря вы это, — еще раз сказал мне Серый при прощании. — Пришли бы просто так, я ведь вас предупреждал, потерпевшим не буду.

— Не переживайте, — ответила я ему. — Я много сил потратила, чтобы уличить вас в том, что вам нанесли тяжкие телесные повреждения, и причастность вашу к данному событию в конце концов доказала. Так что можете считать себя обвиняемым в том, что вы потерпевший.

КОРОТКАЯ ЛИНИЯ ЖИЗНИ

Я, как убежденный материалист, не верю в хиромантию, астрологию и прочие оккультные науки. Но в моей практике был случай, который заставил меня ненадолго усомниться, а права ли я, отвергая возможность узнавать судьбу по линиям на ладони.

Был сентябрь. Утром в понедельник я, как всегда по дороге на работу, вышла из метро и прыгнула в троллейбус, который должен был довезти меня до здания районной прокуратуры. Для меня даже нашлось удобное местечко возле заднего стекла, и пока водитель поджидал людей, бегущих от метро, я с тревогой заметила несколько патрульных машин и скопление людей в милицейской форме в скверике напротив, но разглядеть происходящее там мешала еще не пожелтевшая листва.

Предчувствия меня не обманули: не успела я войти в кабинет, как раздался телефонный звонок — дежурный вызывал меня на происшествие, труп был обнаружен за полчаса до начала рабочего дня в скверике за местным рестораном.



Через десять минут я уже осматривала труп женщины, еще даже не остывший. На вид ей было лет тридцать, нарядная одежда — юбка и джемпер с люрексом — была аккуратно задернута наверх, свернутые колготки лежали на расстоянии вытянутой руки, а туфельки стояли под деревом, каблучок к каблучку, носок к носочку. Мы с экспертом-медиком понимающе переглянулись — все указывало на то, что был половой акт на пленэре, но не насильственный, а то, что в милицейских протоколах любят называть «по обоюдному согласию».

На первый взгляд ресторан и скверик — место обнаружения трупа — хорошо увязывались, складываясь в версию: женщина кутила с кем-то в ресторане, вышла оттуда с кавалером, направилась в ближайший скверик с совершенно определенной целью, благо ранний сентябрь был теплым и погода еще позволяла предаваться любовным утехам на открытом воздухе. Начальник территориального отдела милиции сообщил мне, что ход их мыслей был таким же и он уже направил оперативников в ресторан.

Наверное, при жизни это была привлекательная женщина, но следственно-оперативной группе оценить ее привлекательность было трудно — лицо сплошь было залито кровью, голова размозжена тяжелым предметом. Искать предмет долго не пришлось: окровавленный булыган весом более четырех килограммов (мы его потом взвесили) валялся в стороне. От трупа вела к асфальту дорожка примятой травы, и там, где трава кончалась, на асфальте краснели четыре большие капли крови.

Эксперт-медик приподнял руку трупа и подозвал меня. Смотри, сказал он, какая короткая у нее линия жизни. Я присела рядом с трупом на корточки. Действительно, никогда раньше я не видела, чтобы линия жизни обрывалась у человека посреди ладони. Тут подошли оперативники с первыми новостями. Почти вся ночная смена официантов уже ушла домой, но остался один официант, без труда вспомнивший веселую компанию из трех дам, отмечавших день рождения подруги, которая, и это он припомнил точно, была одета в джинсовую юбку и джемпер с люрексом. Дамы явно скучали за столом без кавалеров и с готовностью принимали ухаживания случайных ресторанных гостей. Но больше всех жаждала мужского внимания именинница. Ей исполнилось тридцать лет, и наблюдательный официант отметил отсутствие на ее руке обручального кольца. Опьянев, она стала все громче жаловаться на несложившуюся личную жизнь, на то, что живет в общежитии, а под конец вечера уже сидела на коленях у какого-то азербайджанца.

Это было уже кое-что. Закончив осмотр места происшествия и допросив официанта, я пригласила оперативников на производственное совещание в прокуратуру.

Там мы начертили план ресторана, отметив столик, за которым сидела жертва преступления. Предстояло всего лишь установить, что за азербайджанец увел женщину из ресторана, поскольку сдавалось нам, что именно он многое может рассказать о последних минутах ее жизни.

В ресторанном зале было двенадцать столиков. Планируя работу, мы исходили из того, что там были и завсегдатаи, пара-тройка человек, которые по вечерам ходят в этот ресторан как на работу. Их знают официанты. Эти завсегдатаи, в свою очередь, могут знать других посетителей, поскольку, по показаниям работников ресторана, кое-кто из них называл по имени заходивших в зал в течение вечера гостей. А так, глядишь, и на азербайджанца выскочим, надеялись мы.

Ребята распределили между собой официантов, которых им предстояло собрать после ночной смены и подробно расспросить о посетителях, сидевших за их столиками. Даже если они не были знакомы с посетителями, они могли слышать обрывки разговоров, на основании которых можно было строить версии о том, где их искать. (Так, один из официантов показал, что двое молодых людей за обслуживаемым им столиком обсуждали курсовую работу по сопромату. Опера в течение трех дней вычислили не только вуз, где учились эти молодые люди, но и самих молодых людей нашли.)

Я сидела в прокуратуре и собирала донесения. Мне привозили официантов, я их допрашивала, и постепенно наша схема ресторанного зала заполнялась подробностями, и мне уже казалось, что я сама была в тот вечер в ресторане. Я уже знала, сколько мужчин и сколько женщин занимали места за столиками, сколько было завсегдатаев, а сколько незнакомцев; кто отмечал в тот вечер какие-то даты, а кто забрел просто перекусить и выпить. Так, мы нашли молодого человека, пытавшегося завязать знакомство с нашей потерпевшей. Нашли его по цепочке: один из официантов показал, что этот молодой человек неприкаянно бродил по залу, не желая сидеть на своем месте, и подсаживался к разным компаниям, в том числе и к девушкам, бывшим вместе с потерпевшей, и что мужчина за соседним столиком сделал ему замечание, назвав его при этом по имени (хотя пришел молодой человек в ресторан один, а не в компании этого мужчины). Далее установили что мужчина, сделавший замечание, о чем-то перемолвился с охранником. Вытащили охранника, тот подтвердил, что мужчина просил у него закурить и, увидев у него на руке армейскую наколку, поделился, что служил в той же части, только восемью годами раньше.

Полетел запрос в воинскую часть, пришел телетайп с данными военнослужащих срочной службы из Ленинграда, мы отобрали для начала тех, кто проживал в нашем районе, и спустя пару дней охранник уже опознавал мужчину. А последний помог найти неприкаянного молодого человека, оказавшегося невиновным в убийстве, это подтвердил водитель такси, увозивший его от ресторана задолго до преступления. (К слову, водителя такси было найти легко — по вечерам у ресторана дежурили одни и те же таксисты. Мы на всякий случай допросили всех.)

Итак, наш виртуальный зал, как сказали бы теперь, медленно, но верно заполнялся. Уже нашли человека, который видел за столиком местного азербайджанца, проживающего в общежитии на территории района; этот азербайджанец захаживал в ресторан и был знаком с барменом. Через бармена нашли азербайджанца и спросили, не видел ли он в тот вечер в зале соотечественников. Тот долго мялся, но потом все же выдавил из себя, что, мол, был парень по имени Алик, недавно приехавший из Баку, но больше он ничего не видел. Еще из него удалось вытащить сведения о том, что Алик когда-то был судим в Питере.

К этому времени оперативники уже установили подружек потерпевшей, проживавших в общежитии. Они рассказали, что их погибшая подруга в день своего тридцатилетия очень переживала по поводу несложившейся личной жизни, поэтому и выпила больше, чем нужно, и еще горько шутила, показывая свою ладонь: мол, видите, девочки, какая у меня короткая линия жизни, вот сегодня и оборвется…

В течение вечера к ним за столик подсаживались разные мужчины, но в основном с целью выпить на халяву; азербайджанец по имени Алик появился почти к закрытию ресторана, когда имениннице было уже все равно… Подруги предупреждали ее, что ничего хорошего из этого не выйдет, но той было уже море по колено. Обидевшись, они ушли без нее. Несколько человек из числа таксистов, коротавших время у ресторана, и припозднившихся гостей видели, как именинница в обнимку с Аликом удалялась от ресторана в сторону скверика. Да, Алик был именно тем человеком, который нам нужен.

Мудрые опера первым делом поехали в общежитие, где жил допрошенный нами азербайджанец, рассудив, что раз свидетель Алика знал, то Алик, скорее всего, именно, в том общежитии и остановился, у земляка, и в ресторан пошел неподалеку от общежития.

В общежитии сразу нашлись вещи Алика — чемодан и деньги. Самого Алика не видели с того самого воскресенья. Он как сквозь землю провалился. Сбежал после убийства? Вряд ли, в это не верилось, поскольку в его чемодане лежал обратный билет на самолет до Баку, на прошедший понедельник. Если уж надо бежать, то самое логичное — быстро сесть на самолет. Куда же он подевался? Пришлось идти по наиболее сложному и трудоемкому пути. Мы запросили Информационный центр ГУВД о лицах с азербайджанской фамилией, значившейся в билете, осужденных несколько лет назад в Петербурге, и два опера стали кропотливо проверять огромный список мужчин, а один полетел в Баку.

Прошло две недели. За это время я провела положенные экспертизы, которые, в частности, установили, что кровь на асфальте — не женская, а мужская, а на камне — орудии убийства — смешение женской и мужской крови.

Оперативники все ковырялись в Информационном центре, раскрытие преступления, казавшееся таким близким — только руку протяни, отодвигалось. Мы собрали производственное совещание и мозговой атакой родили мысль, принесшую нам удачу. Если искомый Алик не улетел в Баку и труп его до сих пор не обнаружен в Питере, то где он может быть? Правильно: не сел ли он за это время, не был ли задержан?

Найдя Алика, мы долгое время не могли вспоминать без смеха о том, что, пока мы снашивали ноги до колен, лопатили горы бумаг и тратили государственные денежки на командировку в Баку, Алик преспокойно сидел в здании ГУВД, только этажом ниже убойного отдела — в приемнике-распределителе, куда был забран в ночь убийства милицейским патрулем соседнего района. Азербайджанец, без документов, пьяный — другого решения и не ожидалось, а он почел за благо молчать про свою настоящую фамилию, справедливо рассудив, что его уже ищут за убийство.

Его с ходу опознали и подружки потерпевшей, и таксисты, и официанты. Он, правда, имел еще возможность сказать, что да, был с потерпевшей в скверике, где они вступили в половую связь, после чего он ушел, а что с ней было дальше, не знает; именно это он и сказал. Кровь, обнаруженная на месте происшествия, была его группы, но для генетической экспертизы, которая установила бы индивидуальную принадлежность, ее было маловато. Если бы мы нашли на Алике следы повреждений… Но их не было, эксперт очень тщательно осмотрел его и развел руками.

Прошло еще два месяца, я отправила следы крови с места происшествия в Москву, где эксперты-одорологи сказали однозначно — это кровь Алика. Но черт побери, где же был источник кровотечения? Я снова вызвала судебного медика, объяснила ему ситуацию и сказала, что не выпущу его из изолятора, где сидит злодей, пока он не найдет мне рану, откуда у Алика шла кровь.

Наверное, эксперт испугался, так как источник кровотечения нашел. Торжествуя, он вышел ко мне и сообщил, что у Алика под густющей шапкой черных вьющихся волос — рубец, по времени относящийся к дате убийства. Осматривая его раньше, он и не копался в его шевелюре, а сейчас от отчаяния перебрал его волосяной покров буквально по волосинке.

Круг замкнулся. Алик рассказал, что после полового акта поссорился с женщиной, и она ударила его камнем по голове, причинив рану; он отобрал у нее камень и в ярости бил ее, пока та не перестала шевелиться. Горсуд приговорил Алика к тринадцати годам лишения свободы. А я еще долго, выезжая на осмотры трупов, проверяла, какой длины линия жизни на руках убитых. Но больше никогда я не видела такой короткой линии жизни, которая обрывалась бы прямо посреди ладони.

ДЕЛО О ЧЕРЕШНЕ И ВАЛЮТЕ

Нынешний Уголовный кодекс — пятый из действовавших на территории России в двадцатом веке. После революции судам велено было «руководствоваться законами свергнутых правительств в той мере, в какой они не противоречат революционной совести и правосознанию». И суды пользовались Уложением о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года, поскольку новое Уложение, разработанное в 1903 году, в части общеуголовных преступлений так и не вступило в силу до самой Великой Октябрьской революции. Так что нежелание принимать новые законы у российских депутатов наследственное. В 1922 году вступил в действие первый советский Уголовный кодекс, который в 1926 году с незначительными изменениями, стал российским в связи с образованием Союза Советских Социалистических Республик. Он действовал почти сорок лет, а в шестидесятом году был принят кодекс, прослуживший почти до конца двадцатого столетия.

Уже несколько лет действует новый Уголовный кодекс, и следователи постепенно привыкают к новым номерам хорошо известных статей. Привыкают и к тому, что некоторые составы преступлений декриминализированы, иными словами — за некоторые деяния, считавшиеся ранее преступлениями, уже не наказывают. К ним относятся, например, спекуляция, гомосексуализм без насилия, валютные операции. А последнее из перечисленных вообще считалось тяжким преступлением, за это можно было получить от трех до восьми, а при отягчающих обстоятельствах — аж до пятнадцати лет. И именно из-за этого у меня когда-то не раскрылось сразу дело об изнасиловании.

А было так. Прокурор поручил мне рассмотреть материал, чтобы решить вопрос о возбуждении уголовного дела. Материал провалялся в прокуратуре без малого месяц, поскольку потерпевшая ничего от прокуратуры не хотела.

Прочитав материал, я представила себе, как все происходило. Молодая женщина пошла со своим кавалером в ресторан, кавалер перебрал, дополз до туалета, там и остался. А женщина — не пропадать же вечеру — пересела за другой столик к троим веселым иногородним мужчинам и продолжила отдыхать с ними, сначала в ресторане, а потом на квартире, куда они ее пригласили. С ними-то все развивалось складно; но в разгар отдыха в квартиру явился еще один мужчина, как выяснилось — хозяин. Он увел девушку к себе в комнату и для начала избил ее так, что ей пришлось долго лечиться и вставлять выбитые зубы. А потом изнасиловал и до утра издевался над ней. Утром он разрешил ей уйти, она добрела до ближайшего травмпункта, откуда и пришла телефонограмма о побоях в милицию. Участковый вызвал пострадавшую, она заявила, что на возбуждении дела не настаивает и очень просит оставить ее в покое. Вот тогда материал был отправлен в прокуратуру — пусть прокурор решает, отказывать в возбуждении дела или все-таки искать насильника.



Я созвонилась с экспертами-медиками. По их словам, потерпевшей были причинены серьезные телесные повреждения, и это значило, что возбуждать дело придется независимо от желания потерпевшей.

Жертва преступления оказалась интересной и очень неглупой молодой женщиной, неработающей, но хорошо одетой в импортные вещи, что в застойные годы было, в общем-то, редкостью. У нее еще не прошли следы побоев, и один из передних зубов она вставить еще не успела, но тем не менее женщина категорически отказывалась участвовать в деле в качестве потерпевшей. «Мне ничего не надо, отстаньте от меня», — все время повторяла она.

Ну что ж, на время я от нее отстала и вызвала хозяина квартиры, ранее многократно судимого джентльмена. Он очень возмущался наветом, доходчиво объяснял, что никого не насиловал, поскольку не имеет такой привычки, и что девушку привели в квартиру и, видимо, обидели его квартиранты, которым он имел глупость сдать угол. Почему потерпевшая указывает на него, он ума не приложит, и вообще у него алиби — он всю ночь гулял в парке со своей невестой. Невеста, на вид сильно пьющая, сообщила, что они, конечно, гуляли, раз жених такое говорит. Но больше из нее ничего вытянуть не удалось.

Что же за квартиранты, откуда они, как их зовут, домогалась я от подозреваемого.

— Откуда я знаю, — отвечал он, — я паспортов у них не спрашивал и местом их прописки не интересовался.

Вот тут я и уперлась в стену. Дело пришлось приостаиовить за неустановлением лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности, поскольку доказательств на хозяина квартиры не было, кроме первоначальных объяснений девушки, настаивать на которых она явно не собиралась.

Еще через пару месяцев, за текучкой, я забыла про это дело. Вдруг мне вечером домой позвонил замначальника уголовного розыска с сообщением о том, что меня разыскивает сотрудник ОБХСС, командированный из Минска. Недоумевая, что нужно белорусскому оперу, я связалась с ним и услышала вопрос, нет ли у меня в производстве нераскрытого изнасилования.

Сотрудник минского ОБХСС рассказал, что у них есть дело о крупной спекуляции черешней. В Минске задержаны трое спекулянтов, которые скупали на юге черешню тоннами и везли перепродавать в Ленинград. При задержании у них нашли крупную сумму валюты — и доллары, и фунты, и финские марки, и даже иены, и эта находка существенно осложнила их положение — спекуляция в крупных размерах вкупе с нарушением правил о валютных операциях тянула на длительный срок лишения свободы.

Задержанные, трясясь от страха, стали рассказывать какую-то малосвязную историю о том, что в Ленинграде в ресторане познакомились с девушкой, привели ее на квартиру, которую снимали, и там они у нее из сумочки вытащили эту валюту.

Поскольку спекулянты, перепуганные обвинением в государственном преступлении, — а незаконные валютные операции относились именно к государственным преступлениям, — называли даже гостиницу, где познакомились с обладательницей валюты, и адрес квартиры, которую снимали, минские следователи срочно командировали в Ленинград опера отдела по борьбе с хищениями соцсобственности — все-таки государственное преступление не шутка.

Оперативник со смехом рассказывал мне о своих приключениях в Питере:

— Приезжаю я в адрес и узнаю, что хозяин искомой квартиры отбывает пятнадцать суток за мелкое хулиганство. Приезжаю я к нему туда и спрашиваю про валюту, а он мне — «я не насиловал». Я ему про спекулянтов, а он мне — «я не насиловал». Я ему опять про черешню, а он талдычит одно и то же. И понял я, что где-то есть «факт».

Я не знала, что такое «факт», и попросила объяснить. Оказалось, что в разных регионах нераскрытые преступления называются по-разному. У нас привычное выражение — «глухари». В Москве, например, они называются «висяки» — висят на отделе и портят статистику. А в Белоруссии это «факт». Этимология такова: факт преступления есть, а лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности, нет.

Опер добавил еще, что спекулянты забрали у дамочки валюту не просто так. Пока они развлекались по обоюдному согласию, у одного из них из кармана пиджака, повешенного на спинку стула, пропал паспорт. Когда владелец паспорта это обнаружил, он пожаловался друзьям, и они все вместе обыскали девушку в поисках пропажи. Паспорт так и не нашли, зато в сумочке у девушки среди пачек презервативов нашли кучу валюты и забрали ее в качестве материальной компенсации морального ущерба. Кто ж знал, что по приезде в родную Белоруссию их повяжут и изымут валюту!

Так вот почему избитая и изнасилованная потерпевшая так не желала никакого уголовного дела! Она прекрасно понимала, что единственными свидетелями являются белорусские спекулянты. Но если вытаскивать их на свет Божий, они могут заикнуться про валюту, и тогда ей придется объясняться, откуда у нее доллары и марки, то есть у нее появляется реальная перспектива из потерпевшей по делу об изнасиловании превратиться в обвиняемую по делу о валютных операциях. Поэтому она, располагая паспортом одного из них и прекрасно зная, как их зовут и где их искать, молчала про это, предпочитая отделаться выбитыми зубами.

В свете данных, которые привез белорусский борец с хищениями соцсобственности, у меня появились основания к возобновлению уголовного дела об изнасиловании. Я снова вызвала потерпевшую и стала задавать ей уже конкретные вопросы. Деваться ей было некуда, и она нехотя, с недомолвками стала потихоньку рассказывать, как было дело.

Все-таки показания про валюту я из нее вытащила. Но если меня интересовало в первую очередь изнасилование, то моих минских коллег — валютные операции, и им очень хотелось заполучить мою потерпевшую для очной ставки. Начались длительные телефонные переговоры между мной и начальником следственного отдела одного из районных управлений внутренних дел города Минска на тему, кто куда и с кем приедет. Но поскольку очевидно было, что проще и легче мне привезти в Минск одну потерпевшую, чем белорусам этапировать сюда троих арестованных, вопрос решился понятно как.

И я уехала в командировку. Там мы успешно провели следственные действия, выгодные следователям с обеих сторон. И успешно обменялись опытом. Так, я узнала, что в Белоруссии женщины в прокуратуре практически вообще не работают. И дел в прокуратуре почти нет, прокурорские следователи ходят хвостом за милицейскими и клянчат — «ну, дайте дельце порасследовать»… Когда ребята спросили, сколько у меня дел в производстве, и я ответила — девятнадцать, они чуть со стульев не попадали: у нас, говорят, если у человека скапливается более десяти дел, мы бьем тревогу, всем отделом бросаемся ему на помощь… Мне оставалось только вздохнуть. Вот такие были региональные и национальные особенности советского следствия в восьмидесятые годы.

Остается добавить, что дело об изнасиловании так и осталось формально нераскрытым. Я не решилась предъявлять обвинение злодею в обстановке, когда потерпевшая отказывалась уличить его в преступлении. Насколько я знаю, и минчане дело о валютных операциях прекратили, ничем это не кончилось, осудили клиентов только за спекуляцию черешней. Единственная польза от той моей командировки — за государственный счет посмотрела столицу Белоруссии и приобрела там друзей на много лет.

ЖЕРТВЫ ЛЮБВИ

По сообщениям об обнаружении трупов на место происшествия выезжает группа, в которую входят следователь прокуратуры, судебно-медицинский эксперт и эксперт-криминалист. Конечно, если приехавший следователь видит нож, торчащий в спине трупа, или топор, вонзенный в голову, тут все ясно. Следователь, вздохнув, ищет, на что сесть, и достает из дежурной папки бланк протокола осмотра. А вот если труп без внешних признаков насильственной смерти или обстановка указывает на то, что был несчастный случай, — тогда следователь с надеждой смотрит на эксперта-медика: если доктор подтвердит некриминальный характер смерти, следователь облегченно вздыхает и говорит заветное слово, адресованное местному участковому: «Оформляйте»…

Именно так и было, когда дежурного следователя вызвали на труп мужчины в одну из квартир в Купчино. Труп обнаружила соседка по дому; она проходила мимо квартиры, обратила внимание на приоткрытую дверь, не удержалась и заглянула, а там хозяин в странной позе в коридоре, на четвереньках, и в странном виде — раздет до трусов и местами синий.

Дежурная группа обнаружила туго затянутую на его шее веревку, но приунывшего было следователя обнадежил медицинский эксперт: по словам соседей, от покойного недавно ушла жена.

— Ну? — спросил следователь.

Я Ну! А где лежит труп? Правильно, аккурат под раскидистыми оленьими рогами, привинченными к стене в коридоре.

— Ну? — повторил следователь.

— Неужели ты не понимаешь? — удивился эксперт. — Он же хотел повеситься на рогах, петля затянулась на его шее, только веревка соскользнула.

— Здорово, — потирая ручки, воскликнул следователь и произнес заветное слово.



Участковый покорно достал бумагу и ручку, а следователь с медиком стали собираться восвояси. И только эксперт-криминалист, Андрей Докшин, не разделял их облегчения. Он стал методично доставать свои экспертные причиндалы и обрабатывать поверхности в квартире для выявления следов рук.

— Ты что, сдурел? — спросили его следователь и Айболит; вообще-то если следователь принимает решение уехать с места происшествия, поручив осмотр местной милиции, другим членам группы как-то неэтично игнорировать его решение. Тем не менее эксперт грубо ответил, что сдурели они сами, если не видят здесь убийства. Он указал им на стол, уставленный тарелками и рюмками, причем две рюмки имели на краях следы помады. Он указал им на шкаф в комнате, дверцы которого были распахнуты, а пустые полки красноречиво указывали на похищение находившегося в нем имущества. Наконец он снял со спины трупа волос, явно ему не принадлежавший, и аккуратно опустил его в пакетик, хотя вообще-то это должен был сделать судебный медик. И все, что обнаружил, он молча сфотографировал.

Следователь был явно недоволен таким своеволием эксперта; все-таки следователь — главный на месте происшествия, и все члены группы должны подчиняться ему. А главное — очень были недовольны местные оперативники, так как поведение эксперта означало очередной убойный «глухарь» в их районе. Следователь пошел на принцип, находки эксперта его не убедили, он решительно заявил, что здесь самоубийство, и велел сворачиваться.

Так и списали этот труп как некриминальный и две недели жили спокойно, пока сотрудники отдела Управления уголовного розыска, занимающегося грабежами и разбоями, не привели двух проституток, которые желали покаяться в содеянном и рассказали леденящую душу историю о том, как познакомились с потерпевшим в ресторане «Метрополь», где он заливал свою личную драму горячительными напитками, и после знакомства решили ехать к нему продолжать отношения.

Весь фокус был в том, что вслед за ними поехали два их сутенера, собиравшиеся действовать по отработанной схеме. Девушки распаляют клиента, а потом неожиданно провоцируют ссору. Клиент, как правило, распахивает дверь и говорит что-то вроде «Вот Бог, а вот порог», и девушки выходят, снимая с себя подозрения, однако в открытую дверь тут же заходят двое крепких мужчин, которые нейтрализуют клиента и грабят квартиру.

В этом случае все шло по плану, за исключением одного: потерпевший оказался крепышом, и преступники не рассчитали силу, придушили его слишком сильно, до смерти. Но делать было нечего, они позвали девушек, терпеливо дожидавшихся в парадной, и вчетвером ограбили квартиру.

Вот тут-то и возбудили дело по разбойному убийству, и поручили его одному из следователей нашей районной прокуратуры. Проститутки жаждали оказать посильную помощь следствию и рассказывали не умолкая. Благодаря их разговорчивости одного из сутенеров задержали сразу же, но особой радости это не принесло: он оказался психически больным, сразу был отправлен в тюремную психбольницу и признан невменяемым, так что от его поимки толку было мало. А вот второй, организатор преступления, был птицей гораздо более крупной; шесть раз судимый за корыстно-насильственные преступления, он ловко скрылся от расставленных на него засад и, похоже, вообще уехал из города.

Прошло три года. Проституток осудили за кражу, сутенера-психа направили на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа, а мне прокурор кинул приостановленное дело по розыску скрывшегося главаря преступной группы.

Я с нерастраченным молодым задором принялась его искать. Подобно тому, как Егору Прокудину деньги жгли ляжку, «глухие» дела жгли мне сейф. Я проверила разыскиваемого по всем мыслимым учетам, выполнила все обычные в таких случаях мероприятия, но это не дало никаких результатов. Опытные опера-розыскники вздыхали: мол, не приставай больше к нам с делами давно минувших дней, в свежих-то убоях не разобраться.

Так бы и зависло это дело, если бы в район не пришел молодой розыскник, Витя Хромойкин, с таким же нерастраченным молодым задором, и не подошел бы к делу творчески.

Он запросил оперчасть одной из колоний, в которых наш главарь отбывал наказание перед совершением последнего преступления, и получил сведения, что клиент писал своей пожилой тете, проживающей в Питере. После получения этих ценных сведений опер не поленился съездить к данной тете и прямо спросил, пишет ли племянник. «Пишет», — простодушно ответила тетя и вытащила пачку открыток из исправительной колонии в Анжеро-Судженске. Через два месяца клиента этапировали в наши Кресты, чему он был несказанно удивлен. Не желая отставать от опера-энтузиаста, я на свои деньги (поскольку командировку не дали) съездила в Москву, где злодей был осужден за кражу кошелька из кармана женщины в трамвае. И когда я прочитала дело, у меня создалось впечатление, что это было демонстративное преступление — он просто хотел отсидеться в колонии, пока не утихнет шум с его розыском.

Когда я предъявляла ему обвинение, он уставился на меня тяжелым взглядом и пробурчал что-то насчет излишнего рвения, которое будет наказано, как только он отбудет срок. Из понятных соображений я удержалась от того, чтобы разъяснить клиенту, что за свой арест он должен благодарить дотошного эксперта-криминалиста, не внявшего утешительным выводам о самоубийстве потерпевшего и поступившего наперекор следователю, а также грамотного розыскника, подошедшего к розыску преступника творчески. Я решила, что они меня простят за то, что я в данной ситуации присвоила их лавры.

Конечно, никто мне мстить не стал. Потом я убедилась в том, что они так говорят, пока перед ними сидит следователь. А когда, отбыв наказание, они выходят за ворота колонии, только психи с навязчивой идеей выполняют свои давние угрозы, а остальным приходится решать собственные проблемы, им уже не до зануды-следователя.

СКОЛЬКО МОЖЕТ ВЫПИТЬ ЖЕНЩИНА

В один прекрасный день меня, как молодого, но подающего надежды следователя, вызвали в городскую прокуратуру. В кабинете начальника Следственного управления находилась моя коллега, грамотный, скрупулезный следователь Вера Мякунова. Я знала, что она увольняется из прокуратуры, а судя по тому, что перед ней на столе лежало уголовное дело, мне предстояло закончить его расследование.

Предчувствия меня не обманули, начальник Следственного управления написал резолюцию: «т. Топильская Е. В., примите дело к производству», и мы с коллегой пошли обсуждать ситуацию.

Вера рассказала мне, что в прошлом году состоялся приговор по делу группы мошенников, речь шла о каких-то крупных аферах, и участники группы получили весьма суровые приговоры, а больше всех получил мошенник, который на следствии, что называется, вломил своих соучастников и активно сотрудничал с правоохранительными органами.

Осознав, что он на восемь лет изолирован от общества, осужденный как с цепи сорвался, начал бомбить жалобами все возможные инстанции, а потом Я скорее всего, это был жест отчаяния — написал в Комитет государственной безопасности (тогда он так назывался) о том, что ему известно про убийство, совершенное высокопоставленным чиновником несколько лет назад, и он готов поделиться подробностями в обмен на смягчение своей участи. Из КГБ заявление переслали в прокуратуру города и проверить его поручили моей коллеге.

Мякунова не ограничилась чтением заявления, она не поленилась и съездила в колонию, где заявитель отбывал срок. Тот, брызгая слюной и обещая разоблачить всех, рассказал, что известный в городе чиновник — номенклатура обкома партии — задушил женщину, а дело потом прикрыли, дав взятку судебно-медицинскому эксперту и получив от него заключение, что женщина просто перепила.



Моя коллега разыскала это дело пятилетней давности. Действительно, ночью в квартире директора крупного магазина — Тер-Ованесяна — был обнаружен труп женщины со странгуляционной бороздой на шее. «Скорую помощь» вызвал хозяин квартиры, рассказав, что это его случайная знакомая, которую привел в гости его друг, директор другого крупного магазина Жаров. За столом женщина куражилась, лихо пила, хозяину поведение гостьи стало неприятно, и он демонстративно лег спать, надеясь, что гости уйдут сами. Встав ночью по нужде, он обнаружил в туалете труп этой женщины.

Тогда, пять лет назад, Тер-Ованесяна задержали на трое суток по подозрению в убийстве, но в ходе следствия выяснилось, что смерть женщины (ее звали Галина Кузина) наступила от алкогольной интоксикации. Тер-Ованесян был отпущен, дело прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления. Жаров и его подружка Решкина дали показания о том, что пришли в гости к Тер-Ованесяну, прихватив приятельницу Решенной, та быстро напилась, стала вести себя неприлично, и Жаров с Решкиной ушли. Когда они уходили, Кузина была жива, но сильно пьяна и, сидя на стуле в прихожей, пыталась попасть ногами в босоножки.

Вот то, что удалось установить моей предшественнице. С этого момента к расследованию приступила я. И начала с разговора с родственниками погибшей Кузиной (несмотря на то что они были подробно допрошены следователем Мякуновой; но следователю всегда лучше самому все проверить). Вот что они мне рассказали.

Галина работала кассиром в магазине, жила одна в коммунальной квартире, разведясь с мужем несколько лет назад. Когда родственникам сообщили о ее смерти, они поехали в морг на опознание трупа, потому что документов при Кузиной не было. В морге женщина-эксперт сказала им, что дело серьезное, убийство; тут экспертриссу вызвали к начальнику, а через полчаса родственникам выдали свидетельство о смерти Кузиной с диагнозом «Алкогольная интоксикация». А родственники клялись, что Галина не пила, то есть могла выпить рюмку хорошего вина в компании, но никогда не злоупотребляла спиртным.


В отделении милиции, куда той злополучной ночью привезли задержанного Тер-Ованесяна, этот случай помнили. Дежурный мне сказал, что он никогда в жизни не видел такого количества черных «Волг», как в утро после задержания Тер-Ованесяна, когда к отделению было не подойти из-за слетевшейся туда номенклатуры.

В протоколе осмотра трупа содержалась фраза о наличии на шее трупа странгуляционной борозды, а это означало, что женщину душили петлей. Интересно, как это объяснила экспертиза, подумала я, найдя в протоколе еще и сведения о том, что при осмотре трупа выявлены признаки непроизвольного опорожнения мочевого пузыря, а это тоже указывало на смерть от асфиксии — удушения. И прочитала в заключении экспертизы, что след на шее был, но потом он оказался просто потертостью. Тер-Ованесян заявил, что, находясь в гостях, пьяная женщина терлась шеей о спинку кресла. Он показал, как это было, в присутствии судмедэксперта на следственном эксперименте, и судмедэксперт признал, что полосу на шее потерпевшая натерла спинкой кресла.

Была одна закавыка. За столом участники вечеринки выпили, по показаниям Тер-Ованесяна, Жарова и Решкиной, лишь одну бутылку коньяка на четверых. С чего бы Кузина так опьянела, что умерла от отравления алкоголем? Через неделю после описываемых событий Тер-Ованесян пришел к следователю и сообщил, что, вернувшись домой из изолятора временного содержания, обнаружил отсутствие в холодильнике еще одной бутылки коньяка, а потом нашел еще пустую бутылку под креслом; весь коньяк наверняка выпила та женщина, отчего и померла. Больше у следователя вопросов не возникло, и он ничтоже сумняшеся прекратил дело.

А вот у меня вопросы были. Я поговорила с судебно-медицинским экспертом Алексеевым, выезжавшим на место происшествия и осматривавшим труп в квартире Тер-Ованесяна. Опытный судебный медик с непререкаемым для меня авторитетом, он уверенно заявил, что борозда на шее была, и именно странгуляционная. Сказки о том, что это — потертость, для легковерных.

Ситуация осложнялась тем, что в деле отсутствовала фототаблица к протоколу осмотра, а без нее можно было только спорить о внешнем виде повреждения на шее. Например, медик, проводивший наружный осмотр трупа, утверждал, что борозда была длиной не менее десяти сантиметров, охватывала переднюю и боковые поверхности шеи, и имела четко выраженные края, а в акте вскрытия этот след трансформировался в поверхностную ссадину длиной около четырех сантиметров с нечеткими краями. Куда же делась фототаблица?

Конечно, напрашивалась версия, что ее злонамеренно уничтожили лица, заинтересованные в прекращении дела. Но для начала я решила проверить другую версию, канцелярско-бытовую. Дело в том, что дежурную группу образуют следователи и эксперты-криминалисты из районных подразделений, которые раз в месяц дежурят по городу. Криминалисты, отдежурив, готовят фототаблицы со снимками мест происшествий и отправляют их в тот район, где преступление произошло. В тот раз дежурил молоденький, неопытный криминалист. Я предположила, что он мог по ошибке направить фототаблицу не в тот район, где произошло преступление, а туда, где работал следователь, дежуривший в ту ночь по городу. Отправившись в прокуратуру, где находилось рабочее место следователя, осматривавшего труп Кузиной (следователь к тому времени давно уволился), и выслушав все, что желала мне высказать завканцелярией, которой предстояло рыться в невостребованных фототаблицах пятилетней давности, я довольно быстро искомую таблицу нашла. Криминалист действительно по ошибке направил ее не в тот район.

Да, на снимке шеи трупа, сделанном крупным планом, отчетливо виднелась борозда длиной не менее десяти сантиметров, охватывавшая не только переднюю, но и боковые поверхности шеи. Съездила я и домой к Тер-Ованесяну. Причитая, что ему смертельно надоела вся эта история, он показал нам кресло, о которое якобы терлась женщина. Широкая спинка велюрового кресла убедительно свидетельствовала: если кто-то согласился с тем, что полоска на шее покойной натерта об эту спинку, значит, ему очень этого хотелось. Да и потом, зачем тереться о спинку кресла шеей до крови?

Я поехала в морг и поговорила с экспертриссой, вскрывавшей труп Кузиной. Отводя глаза, она сказала, что поначалу действительно приняла повреждение на шее за странгуляционную борозду и решила, что причина смерти — асфиксия. Но потом к вскрытию подключился заведующий моргом и разъяснил ей, что повреждение на шее — поверхностное и что в данном случае имела место скоропостижная смерть от алкогольной интоксикации, которую очень легко спутать с асфиктической смертью.

Я задала ей вопрос, что же склонило ее в сторону диагноза об алкогольном отравлении. Помедлив, она ответила, что все симптомы очень похожи, и единственное, что подтверждало диагноз «Интоксикация», заключение судебных химиков, исследовавших кровь погибшей; в крови содержалось 5,5 % промилле алкоголя, это, безусловно, смертельная доза, даже для мужчины.

Вот с этого момента я уже не сомневалась, что имею дело с убийством и фальсификацией заключения экспертизы. Заявитель, сидевший в исправительно-трудовой колонии, оказался прав.

Прямо из морга я поехала в отделение химической экспертизы; в то время еще не существовало большого красивого здания судебно-медицинской экспертной службы, ныне украшающего Екатерининский проспект, экспертные учреждения были разбросаны по всему городу, и кровь из трупов доставляли химикам на исследование с курьером.

У химиков я изъяла сопроводительные документы к пробирке с кровью из трупа Кузиной и выписку из журнала поступления материалов для исследования. Что и требовалось доказать: труп был обнаружен в ночь с четверга на пятницу, в морг доставлен в пятницу утром, вскрытие произведено в первой половине дня в пятницу, судебно-медицинское свидетельство с диагнозом «Алкогольная интоксикация» выдано родственникам в пятницу, в два часа дня, а кровь для исследования на содержание алкоголя поступила химикам только в понедельник. И только в среду был готов результат исследования…

Осталось выяснить, как получилось, что в крови из трупа Кузиной оказалось такое высокое содержание алкоголя. Замечательный эксперт из Медицинской академии им. Мечникова Евгений Степанович Мишин рассчитал мне количество спиртного, которое Галина должна была выпить, чтобы концентрация алкоголя в ее крови достигла 5,5 % промилле. Получилось чуть больше литра. Но за общим столом она выпила один бокал коньяка, потому что бутылку распили на четверых, плюс еще одна бутылка коньяка из холодильника, якобы выпитая женщиной из горлышка, залпом, без закуски, — это пол-литра. Все равно маловато…

Может быть, Галина уже была пьяна, приехав вместе с Жаровым и Решкиной в квартиру Тер-Ованесяна? Я прошла по следу Галины Кузиной за последние два дня ее жизни. На работе ее все любили, жалели из-за того, что незадолго до смерти она перенесла сложную полостную операцию, ей запретили половую жизнь и не рекомендовали употреблять спиртное. Коллеги по работе категорически отрицали, что Галина могла выпивать на работе в те последние два дня.

Пожилая соседка Кузиной по коммунальной квартире тоже жалела тихую и спокойную Галю. Только неодобрительно вспоминала Галиных друзей; оказалось, что за несколько дней до происшествия к Гале домой завалилась пьяная компания во главе с ее подружкой Решкиной, устроили оргию; соседка слышала, как они приставали к Гале с требованием выпить, Галя отказывалась, потом все-таки выпила всего лишь рюмку вина, и ее после этого до утра тошнило в туалете. Соседка клялась, что ни в предпоследний, ни в последний день перед смертью Галина не выпивала. В последний день она пришла с работы, стала стирать, потом позвонила неугомонная Решкина и уговорила ее поехать в компанию; соседке Галя сказала, что Решкина обещает ее познакомить с влиятельными людьми, может, и с работой повезет, а то сколько можно сидеть кассиршей в продуктовой лавке…

Значит, Решкина знала, что Галя не может пить, и тем не менее горячо настаивала, чтобы та пила за столом наравне со всеми. Но при этом ни она, ни Жаров не говорили, что Кузиной было плохо от выпитого, что ее тошнило, и рвотных масс в квартире не было.

Тем более непонятно, зачем непьющей Кузиной надо было шарить по холодильнику в чужой квартире и глушить коньяк из горлышка? Получалось, что к Тер-Ованесяну она приехала трезвая и максимум что выпила — да и то маловероятно — бокал коньяка.

В морге меня отозвал в сторону один санитар, который всегда нежно ко мне относился, при случае подкармливал шоколадками и без очереди выдавал мне вещдоки. Между прочим он сказал мне, что если взять у трупа кровь в пробирку, а потом капнуть в эту пробирку водки из пипетки, то заключение химиков будет понятно какое… В тот же день мне позвонил эксперт Мишин, которому я назначила повторную экспертизу трупа, и спросил, нет ли у меня данных о том, что кто-нибудь из участников событий носил подтяжки. Дело в том, что в след на шее трупа, который явно образовался от сдавления ее полужестким материалом с частицами текстиля, очень хорошо вписываются мужские подтяжки.

Конечно, у следствия были такие данные. Полный, крупный Жаров не носил поясов, брюки его держались на подтяжках… После этого открытым остался только один вопрос: мотив убийства.

Я стала рассуждать. В квартире находились двое мужчин и две женщины, одной из них была запрещена половая жизнь, и она не пила. Мужчины и вторая женщина явно были пьяны; собственно, иначе зачем они собирались вместе? Был еще один момент: чтобы задушить кого-то подтяжками, надо было или отстегнуть подтяжки, или снять брюки…

Судебно-медицинский эксперт, производивший наружный осмотр тела, ни минуты не сомневаясь в том, что это убийство, добросовестно взял мазки из половых путей и изо рта жертвы, как это и полагается делать при осмотре криминальных трупов. Эти мазки были отправлены на исследование биологам, но… не востребованы назад. Ни эксперта-танатолога, ни следователя, прекратившего дело, результаты этих исследований не заинтересовали. А зря.

Я изъяла у биологов эти результаты. И во рту, и в половых путях трупа Кузиной, которая не имела постоянного полового партнера в течение последнего полугода, да и легкомысленной склонностью к случайным связям не отличалась, были обнаружены следы спермы. Да еще сразу от двоих мужчин. Вот вам и мотив, и повод снять брюки, державшиеся на подтяжках…

Заканчивая расследование, я думала о том, что в данном случае мне повезло: все свидетели по делу оказались живы и сразу вспомнили то, что меня интересовало; вещдоки не были уничтожены или потеряны, и даже фототаблица нашлась. Но почему все это не было сделано пять лет назад?..

ИНЖЕНЕР-ГИНЕКОЛОГ

Когда я, будучи молодым следователем, пришла работать в прокуратуру, начальник стал поручать мне дела о сексуальных преступлениях, видимо считая это исключительно женским направлением в работе. А поскольку никаких кризисных служб для жертв насилия у нас как не существует, так и не существовало, приходилось работать еще и психотерапевтом. Молодой женщине без жизненного опыта, каковой я являлась в начале своей следовательской карьеры, это давалось нелегко. Но я утешала себя тем, что мужчины справились бы с этим гораздо хуже.

Однажды прокурор пригласил меня к себе в кабинет и вручил очередное дело о сексуальном насилии в семье. «Потерпевшая, 15-летняя девочка, с мамой ждут в коридоре», — сказал он. Из материала, собранного работниками милиции, усматривалось, что девочку изнасиловал ее собственный отец; и мне сразу представилась небритая личность с тяжелым запахом перегара, наказание для измученной жены и забитых детей.

Но сидящая в коридоре женщина была дорого и со вкусом одета и не производила впечатление жены алкоголика. Ее симпатичная, с короткой модной стрижкой дочь тоже выглядела достаточно современно.

Позже, когда опера привели в наручниках злодея, я увидела не опустившуюся личность, а красивого мужчину средних лет, с гордой посадкой головы, как выяснилось — ведущего инженера конструкторского бюро и аспиранта-заочника экономического факультета университета.

В ходе расследования выяснилось, что в этой дружной семье было двое детей: 15-летняя дочка и девятилетний сын. Отец, пишущий рефераты по экономике и читающий в подлиннике Шекспира, в полном согласии с верной женой воспитывал детей в строгости. За маленькую провинность полагалось наказание в виде трех ударов резиновым жгутом по обнаженным детским ягодицам, за провинность посерьезнее — девять ударов.

В день преступления дочка отпросилась с подружкой в парикмахерскую, сделать модную стрижку, ей велено было прийти домой к восьми! Но в парикмахерской была очередь, а потом нужно ведь было обсудить с приятельницей изменившийся внешний вид; в общем, девочка опоздала домой на час. Отец объявил ей, что в связи с ее провинностью он выдаст ее замуж по своему усмотрению (этот разговор был абсолютно всерьез, все члены семьи восприняли такое решение отца как должное), после чего девочка покорно разделась и вынесла девять ударов резиновым жгутом до крови.

Наказав дочь, строгий отец взял йод и смазал раны на нежных девичьих ягодицах, а потом, «заодно», как рассказал он мне, не моргнув глазом решил проверить, а девственница ли дочь. А то вдруг строгое воспитание где-то дало брешь и дочь в ее годы занимается развратом! А тут подвернулся удобный момент для проверки на невинность — все равно девочка без штанов. Заботливый родитель, пекущийся о нравственном воспитании дочери, сначала проверил ее на девственность пальцем, но что-то его насторожило, и он прибег к более кардинальной проверке. Раздевшись сам, он совершил с дочерью половой акт.

Честно говоря, у меня ум за разум заходил, когда я слушала сначала показания девочки, потом показания папы, мамы и девятилетнего мальчика. Никому из членов семьи такие отношения не казались чем-то из ряда вон выходящим; все эти удары жгутом по ягодицам, проверка девственности, обещание выдать замуж по своему усмотрению — весь этот бред, навязанный отцом семейства, явным шизофреником, они воспринимали покорно, без критики.

Но половой акт с отцом все-таки произвел на девочку впечатление, она пережила стресс. Любящая мама, впрочем, ничего не заметила и продолжала бы и дальше пребывать в счастливом неведении, если бы классная руководительница девочки не обратила ее внимание на то, что дочка третий день ходит подавленная, с заплаканными глазами. Вот только тогда все и выяснилось.

Мама сгоряча побежала в милицию, но когда закрутилась правоохранительная машина, она явно пожалела, что вынесла сор из избы. Муж уже не казался ей таким монстром, а девочка — такой невинной жертвой: опоздала ведь все-таки, негодница, из парикмахерской…

Я недрогнувшей рукой написала постановление об аресте отца семейства. Шеф тоже без колебаний поставил на нем свою санкцию, и ведущий инженер поехал в камеру…

Мне пришлось допрашивать его еще несколько раз, предъявляя обвинение и знакомя с заключениями экспертиз, и каждый раз я узнавала новые подробности. Во время одного из допросов я спросила своего подследственного, как он собирался проверять, девственна ли его дочь. Разве он гинеколог? На что он надменно ответил: каждый хороший отец должен быть немного гинекологом.

В середине следствия обвиняемый стал активно ходатайствовать об очной ставке с дочерью; посовещавшись с прокурором, мы решили эту очную ставку провести, предварительно выяснив у нее, сможет ли она выдержать такое следственное действие.

Девочка к тому времени уже подуспокоилась и пообещала, что все выдержит. И еще мне показалось, что она уже соскучилась по отцу и рада хоть такой возможности его увидеть. И вот началась очная ставка. Папа был очень ласков с дочерью и начал очную ставку с увещеваний. «Девочка моя, — пел он медовым голоском, — подумай хорошенько, не пора ли тебе изменить показания? Ведь это ты меня в тюрьму упекла, из-за того что ты сказала, я здесь сижу. Ты ведь собираешься поступать в университет; подумай как следует, примут ли тебя в такое серьезное учебное заведение с судимым отцом?..» Девочка разрыдалась, очную ставку пришлось прервать.

Дальше следствие пошло своим чередом. Я длительное время не вызывала своего подследственного на допросы, поскольку ждала заключений экспертов и характеристик на обвиняемого, но в один прекрасный день клиент сам запросил следователя. Наш пожилой прокурор против обыкновения лично зашел ко мне в кабинет, тяжело присел на стул и помолчал, а потом положил передо мной заявление моего подследственного. В бумаге каллиграфическим почерком было написано следующее. «Уважаемый товарищ прокурор! Я с такого-то числа нахожусь в камере следственного изолятора. Вчера в мою камеру был помещен некий заключенный, который начал общение со мной с заявления, что он совершил на территории одного из районов города несколько изнасилований несовершеннолетних. Приметы этого человека такие…» Далее следовал исчерпывающий словесный портрет сокамерника. «Убедительно прошу вас проверить данного человека на причастность к совершению сексуальных преступлений на территории указанного района, а также на территориях других районов города и о результатах проверки сообщить мне, как заявителю».

Прочитав, я подняла на прокурора глаза, и мы дружно рассмеялись. Конечно, речь шла о том, что доблестные опера подсадили в камеру к нашему фигуранту своего человека, агента, который должен был расколоть злодея на другие сексуальные преступления. А как он мог вызвать разрабатываемого на разговор? Испытанным способом — только начав хвалиться своими собственными подвигами, чтобы разрабатываемый сказал: что ты, а вот я сколько всего наворотил… А эта разработка, благодаря невероятно занудному характеру клиента, приняла неожиданный оборот: разрабатываемый стал разоблачать агента.

После этой бумаги мой подследственный прислал мне еще несколько заявлений и жалоб, в которых обращал внимание на недобросовестную работу персонала следственного изолятора, антисанитарное состояние мест общего пользования, грубость контролеров и т. п. В последних его жалобах даже несведущий в судебной психиатрии, на мой взгляд, мог заметить явные признаки проявления душевной болезни. Я назначила ему судебно-психиатрическую экспертизу, но ответ был — вменяем. Я настояла на проведении ему стационарного обследования. «Вменяем», — ответили врачи. У меня не укладывалось в голове, как вменяемый человек может с серьезным видом изнасиловать собственную дочку, а потом еще подводить под это педагогическую базу, но против заключения врачей не попрешь.

Мой подследственный был осужден к длительному лишению свободы, и за всю мою дальнейшую, очень долгую, следственную практику я больше ни разу не сталкивалась с подобным случаем. Были алкаши, в белой горячке путавшие дочек с женами, были похотливые скоты, которые, пользуясь отсутствием дома жен, склоняли бедных детей к принудительному сожительству, но гинекологов-любителей, из соображений высокой нравственности проверявших девственность дочери путем совершения с ней полового акта, я больше не встречала. Может, он все-таки был психом?..

ГЕРОЙ-ЛЮБОВНИК

В тот вечер родители 17-летней Насти Осинской не спеша возвращались из театра. Пьеса, которую они посмотрели, была о любви, и они невольно обратились мыслями к своей юной дочери. Отец Насти был очень обеспеченным человеком, дочери они ни в чем не отказывали, и красивая длинноногая Настя, и без того не обиженная внешностью, выделялась среди своих подруг невероятными туалетами и дорогими украшениями.

Родителей, души в ней не чаявших, беспокоило легкомыслие дочери. Настя легко знакомилась с молодыми людьми, и папа с мамой уже не удивлялись, когда кто-то из бесчисленных поклонников оставался ночевать в их огромной квартире, возражать дочке родители даже не пытались.

Свет в Настиных окнах горел, значит, Настя дома. Отец вставил ключ в замок и удивился тому, как легко открылась дверь — она оказалась не запертой. Квартира была освещена, но безмолвна. Отец позвал Настю, она не ответила. Не слышно было музыки, которая обычно сопровождала пребывание в доме Настиных гостей. Встревоженные родители прошли прямиком в комнату дочери, на ходу подбирая с полу валявшиеся вещи — предметы одежды дочери, разбившийся хрустальный бокал, почему-то — паспорт на видеомагнитофон.

Дверь в комнату дочери была открыта, и отец с матерью застыли на пороге, не в силах даже крикнуть: труп Насти в прозрачном пеньюаре с раскинутыми руками лежал поперек огромной кровати.

Приехавшая следственная группа зафиксировала смерть Насти Осинской от удушения, скорее всего — руками: на шее виднелись ссадины в форме полумесяца от ногтей убийцы. Убитые горем родители с трудом перечислили следователю перечень похищенных из дома вещей: видеомагнитофон, музыкальный центр, крупная сумма денег.

На кухне нашлись пустая бутылка из-под шампанского, бокал, из которого явно пила Настя, — на краях бокала были следы помады, по цвету совпадающей с помадой на губах трупа. Второй бокал, разбитый, валялся в коридоре. Криминалист приступил к обработке поверхностей порошком для выявления следов рук, медик начал наружный осмотр еще не остывшего трупа.



А следователь занялся изучением личных вещей потерпевшей. Вся обстановка указывала на то, что убийцей был близкий Насте человек, и на то, что убийство совершено после акта любви. В сумочке Насти следователь нашел небольшую тетрадку — и зачитался. Это был дневник Насти, в котором она описывала свои победы на любовных фронтах; каждый из ее бесчисленных ухажеров получил в дневнике прозвище и характеристику, но надо отметить, что лестных характеристик там было очень мало, Настя, судя по всему, была очень требовательной девушкой и весьма искушенной в науке страсти нежной. Поэтому кавалеры, не выдержавшие экзамена, описывались в таких выражениях, что, прочитав это, вполне могли убить автора.

Следователь понял, что он практически держит в руках список подозреваемых. Из разговора с родителями и подругой Насти он выяснил, что жестокая кокетка имела обыкновение возвращаться к брошенным любовникам, приближать их на несколько дней, а потом отвергать еще более изощренно. Поэтому проверять пришлось всех перечисленных в дневнике, а не только тех, кто занимал в списке последние строчки.

Работа осложнялась тем, что в дневнике не назывались подлинные имена мужчин, только прозвища. Часть подозреваемых установили благодаря подруге Насти, которая сопоставляла известные ей от Насти сведения о кавалерах с хлесткими характеристиками, данными им в дневнике.

К концу второй недели расследования неустановленным оставался только один мистер Икс, проводивший в дневнике под кличкой «Поручик Ржевский». Все, чем располагало следствие, содержалось в нескольких скупых строчках; было понятно, что Настя познакомилась с ним на дискотеке, была пленена его мужественной внешностью и выражала надежду, что его «экстерьер», как она выражалась, не уступит его способностям в постели.

Следователь задумался: почему «Поручик Ржевский»? Военный? Обладатель роскошных усов? Просто дамский угодник? В дневнике имелось вскользь брошенное упоминание о том, что в гусарской форме, в отличие от современной, он был бы просто неотразим. Как следовало понимать это замечание — как сожаление о том, что теперь нет гусар, или как указание на то, что форма у мистера Икс есть? Работники уголовного розыска прошерстили дискотеку и установили всех, с кем Настя танцевала в тот раз, но никто из выявленных молодых людей не подходил на роль «Поручика Ржевского».

В который раз следователь перебирал список подозреваемых, пытаясь понять, кто мог совершить преступление. И ноги сами понесли его в клуб, где проходила дискотека. Следователь пришел туда днем, танцев еще не было, но работало кафе, а за стойкой сидели только два работника милиции, охранявшие клуб. У одного из парней в милицейской форме была весьма мужественная внешность, а описание его могло уложиться в бессмертную фразу Шарапова: «Рожа у него такая, — ну, в общем, бабам нравится». И следователь подумал — а почему, собственно, контактная и заводная Настя не могла познакомиться на дискотеке с милиционером?

Установив, что красавец-милиционер Хабаров дежурил в день, а вернее — в ночь той пресловутой дискотеки, следователь и оперативники начали тихо проверять его. Выяснилось, что. указанные в дневнике даты свиданий Насти и «Поручика Ржевского» совпадали с выходными днями Хабарова. Оперативным путем получили его отпечатки пальцев, и вот тут не осталось сомнений — Хабаров был в квартире Насти.

При обыске в его квартире обнаружили не только похищенный из дома Осинских видеомагнитофон.

К большому удивлению следователей, в тайнике нашелся пистолет Макарова, но вовсе не табельное оружие Хабарова. Этот пистолет, как оказалось после проверки, был украден у участкового инспектора, на которого напали неизвестные несколько месяцев назад в дальнем районе города. Еще в тайнике лежала боевая граната.

Оснований для ареста Хабарова было больше, чем достаточно, и в суд дело можно было направить даже без его признания. Эксперты установили, что перед смертью Настя вступала в близкие отношения с Хабаровым, на бутылке были отпечатки его пальцев…

Но следователя сбивало с толку поведение Хабарова: было похоже, что он гордится содеянным. Во всяком случае, на угрызения совести это не тянуло. Хабаров с некоторым даже удовольствием рассказал о том, как познакомился с Настей, как она пригласила его в гости, упомянув, что родителей дома не будет, как он пришел с шампанским и как в постели она объявила ему, что он оказался не на высоте. А потом стала над ним издеваться в таких выражениях, что он не сумел сдержаться. Набросившись на девушку, которую только что сжимал в объятиях, Хабаров задушил ее. «Она меня оскорбила и должна была быть наказана», — как само собой разумеющееся объяснил он на допросе. У следователя складывалось впечатление, что это Хабаров чувствует себя потерпевшим. У него даже голос дрожал, когда он описывал, каким подвергся оскорблениям. А вот про сцену убийства Хабаров рассказывал с ледяным спокойствием. И упомянул, что, задушив Настю, он осмотрел богатую квартиру и решил, что должен еще и имущественным способом компенсировать себе причиненный Настей моральный ущерб, поэтому вынес из квартиры аппаратуру и прихватил деньги.

Еще Хабаров поведал, что пистолет у участкового он похитил вместе со своим знакомым для того, чтобы впоследствии ограбить банк. «Вы же знаете, как мало платят в милиции», — доверительно говорил он следователю, как бы призывая посочувствовать небогатым милиционерам и заодно порадоваться за предприимчивых служителей порядка, которые, не обременяя государство, сами пытаются решить проблему материального обеспечения. «Вообще, II сказал он, — я собирался стать гангстером. А банк мы не успели ограбить, потому что мой товарищ сел». «Товарища» установили, он действительно был арестован за разбой вскоре после нападения на участкового.

Бесхитростные признания «Поручика Ржевского», от которых шел мороз по коже, заставили следователя назначить ему психиатрическую экспертизу. Вообще случай беспрецедентный, поскольку при поступлении на службу в милицию выясняется не только состояние психического здоровья, но и проверяются психологические особенности претендента, чтобы выявить черты характера, препятствующие работе в милиции. И было очень странно, как такой изощренный циник, как Хабаров, прошел эту психофизиологическую проверку. Но эксперты признали его вменяемым. А цинизм — это не болезнь.

За свои деяния Хабаров получил максимальное по тем временам наказание — пятнадцать лет лишения свободы. Скоро, наверное, освободится. Слава богу, в милицию его уже не возьмут, по причине судимости.

ДЕНЬ ТЕАТРА

Двадцать седьмого марта отмечается День театра. По иронии судьбы именно в день этого профессионального праздника в районе, где я работала заместителем прокурора, был обнаружен труп известной театральной художницы. Незадолго до этого она отметила свое 70-летие, но, по отзывам знавших ее людей, продолжала вести светский образ жизни, очень следила за собой, была кокетлива и не отказывалась выпить по бокалу шампанского с приятными мужчинами.

Ее труп нашли дома, в огромной квартире возле Казанского собора, украшенной дорогами предметами антиквариата. Руки и ноги пожилой женщины были связаны хитроумным узлом за спиной, имелась черепно-мозговая травма, обстановка свидетельствовала о нешуточной борьбе, в стороне от тела оперативники нашли даже выпавшую изо рта потерпевшей вставную челюсть…

Однако на первый взгляд разбойным нападением не пахло. Во-первых, все картины висели на стенах, антикварные вазы украшали комнаты, шкафы ломились от дорогих шуб, даже бриллианты были на месте. Во-вторых, следов взлома квартирных запоров эксперты не обнаружили. Замок на входной двери, правда, был слегка поврежден, но не снаружи, а изнутри; около двери набросаны сгоревшие спички.

Создавалось впечатление, что преступник вошел в квартиру без проблем, а вот выйти после убийства уже не смог так просто, ковырялся в замке и, только чуть погнув его детали, сумел отпереть дверь. И, в-третьих, на кухне обнаружились два бокала с остатками алкоголя и пустая бутылка из-под дорогого шампанского. Вряд ли хозяйка чокалась шампанским с вломившимся грабителем…

Еще меньше следователям импонировала версия о сексуальном мотиве убийства; хоть потерпевшая и была холеной, хорошо одевавшейся дамой, но смущал ее возраст. И к тому же следов сексуального насилия при исследовании трупа не нашли.

Поэтому мотивы убийства следователи стали искать в других направлениях. Выяснилось, что дама уже давно судилась из-за квартиры с неким отставным генералом, перспективы у ответчика были неважные. Очередное судебное заседание по гражданскому делу было назначено… аккурат на первое апреля, то есть истица очень «своевременно» скончалась за несколько дней до решающего суда. Так что генерал уже мог считать себя хозяином шикарной жилплощади с видом на Казанский собор.

Оперативники вцепились в генерала и отработали его по полной программе, но тот оказался «чище снега альпийских вершин». Пришлось вернуться к версии о разбойном нападении с целью завладения ценностями.

Племянница покойной, осмотрев вместе со следователем квартиру, наконец определила, что отсутствуют два канделябра эпохи Александра II. Правда, неизвестно было, пропали они в результате разбойного нападения, или, может быть, были проданы владелицей, или отданы на реставрацию… Но в любом случае приходилось считаться с этой пропажей. Удивляло только то, что преступник или преступники не тронули прочие ценности, стоимости немалой, на которые давно уже облизывались не только питерские, но и московские коллекционеры. Вывод напрашивался только один: если канделябры унесли грабители, значит, это было целенаправленное исполнение заказа.

Но для того чтобы объявить розыск предмета антиквариата, нужно подробное описание этого предмета, а еще лучше — изображение его или аналогичной вещи. И следователь стал скрупулезно изучать архив потерпевшей — вдруг найдется какое-то изображение пропавших канделябров. Часами он разбирал рисунки художницы и любительские снимки, которых за долгую жизнь хозяйки накопилось немало. И нашел: была фотография, запечатлевшая художницу дома возле потрясающе красивого камина, а на заднем плане отчетливо был виден попавший в кадр канделябр.



Фотографию, а вернее этот самый задний план, увеличили, размножили и стали искать — а вдруг эта вещь всплывет где-то на антикварном рынке. Прошло немало времени, пока в поле зрения следствия не попал известный питерский торговец антиквариатом, но с московскими корнями, держатель салона в центре города. Похоже было, что через его руки прошел какой-то канделябр как раз вскоре после убийства художницы. Но как ни обкладывали его оперативники, хозяин салона стоял насмерть; единственная информация, которую от него удалось получить, заключалась в том, что канделябр был и очень быстро «ушел» в Москву, он даже лично его туда отвез, а в столице следы произведения искусства потерялись. «Во всяком случае, — сказал он оперативникам, — даже если вы и узнаете, где шандалы, вы их никогда оттуда не получите», — и стал намекать на Кремль, Белый Дом и даже на руководство РАО ЕЭС.

Дело об убийстве, сопряженном с разбойным нападением, было приостановлено, но операм оно покоя не давало.

Прошел год. И вот, накануне следующего Дня театра, они привели в прокуратуру гражданина средних лет, со следами интеллекта на потрепанном жизнью лице. Гражданин одет был в рубище, носил толстовскую бороду, источал омерзительный запах и поведал, что некогда был известным художником, но не выдержал конкурентной борьбы и ушел из мира чистогана в бомжацкие подвалы. Покойной даме был в свое время представлен — все-таки одной музе служили.

Гражданин охотно пошел на контакт со следователем и дал себя допросить. В ходе многочасового разговора он, постоянно отвлекаясь на проблемы современных живописных школ и свободно оперируя именами Коро, Тулуз-Лотрека и Пюви де Шаванна, упомянул про другую даму, одного возраста с потерпевшей, можно сказать — ее однокашницу. Похоже было, что в молодости дамы влюблялись в одних и тех же молодых людей, и художница была удачливее своей соперницы, потому что соперница до преклонных лет не могла успокоиться и плевалась ядом при упоминании фамилии потерпевшей. Была между ними еще какая-то история с профессиональным уклоном: не то потерпевшая присвоила творения соперницы, не то перехватила у той выгодный заказ из крупного театра…

Потом в устах свидетеля прозвучало слово «шандалы». Были какие-то антикварные подсвечники, которые потерпевшая никак не хотела продавать, а желающие ими завладеть не хотели успокаиваться. Больше всех, кстати, хотела заполучить эти шандалы мадам Алексеева — та самая соперница. Но чем дело кончилось, гражданин говорить упорно не хотел.

Каким-то шестым чувством ощутив, что этот новоявленный схимник — не просто свидетель по делу, следователь отказался отпускать его. Я согласилась с задержанием гражданина, и он поехал в камеру, не слишком о том переживая. «В конце концов, — сказал он на прощание, — там тепло, сухо и кормежка регулярная». Оперативники сдали его в изолятор временного содержания и отправились устанавливать все про мадам Алексееву.

Выяснилось, что Алексеева действительно была знакома с потерпевшей с юности; кто кого обидел, история теперь уже умалчивает, но то, что между ними существовала ненависть, достойная Монтекки и Капулетти, подтверждали абсолютно все.

Алексеева была не столь хороша собой, как ее соперница, не столь богата и не столь удачлива, ей приходилось крутиться в антикварном бизнесе, и там ее характеризовали как матерую акулу, не обремененную даже мало-мальскими принципами. Товар свой она собирала в самых маргинальных местах, не брезгуя клиентами ломбардов и помощью персонажей «со дна». Накануне Дня театра она подобрала I каком-то притоне нашего свидетеля, притащила его к себе домой, обогрела и накормила. (В изложении дальнейших событий они, правда, разошлись: мадам ссылалась на то, что искала прислугу «за все», этакого дворника Герасима, без претензий, который спал бы на коврике у двери и исполнял ее задания за тарелку каши. А вот месье искренне полагал, что вызвал у дамы светлое чувство, и даже намекал на некие неплатонические отношения…)

В принципе расклад нам был уже более-менее ясен. Заказчицей преступления, скорее всего, выступала Алексеева. Пользуясь знанием привычек художницы, она как-то внедрила к ней опустившегося художника, тот убил старушку и упер канделябры. Через два дня нахождения в изоляторе художник запросился к следователю и стал рассказывать не умолкая.

Действительно, через каких-то своих дальних знакомых Алексеева вывела на художницу своего подельника, причесав его и приодев, и представляла посланцем из провинции с какой-то посылочкой. Художница впустила мужчину в назначенное время, тот пришел с бутылкой шампанского, был галантен и блистал красноречием, а после нескольких бокалов набросился на старую леди и стал связывать ее приготовленной веревкой. А поскольку бойкая дама сопротивлялась, как молодая, пришлось тюкнуть ее по темечку. Когда хозяйка затихла, он аккуратно упаковал нужные шандалы, не тронув никаких больше ценностей, и попытался выйти из квартиры, но не справился с замком. Боясь зажигать в прихожей свет, он потратил коробок спичек, ковыряясь в замке, наконец, сумел открыть его и еле унес ноги. Канделябры он принес даме своего сердца и более их не видел.

Фигурант наш изъявил желание даже показать, как все было, на месте преступления. Я проводила с ним следственный эксперимент и, слушая, как спокойно и обстоятельно излагает он свою версию происшедшего, впервые подумала, что у господина не все в порядке с головой.

Но, как бы там ни было, данных у нас уже хватало на задержание заказчицы. Когда ее привезли в РУВД, на нее бегал смотреть весь оперативный состав. Оплывшая, с визгливым голосом, с волосами, выкрашенными стрептоцидом, как у героини Раневской, причем сквозь негустую прическу явственно просвечивал розовый младенческий череп, она своими манерами производила впечатление прямо титулованной особы. Спустя считанные минуты собеседник подпадал под ее ядовитое обаяние.

Она с порога заявила, что ни за что отвечать не может, поскольку голова у нее пластмассовая (несколько лет назад она попала в автокатастрофу, получила травму головы, в связи с чем ей была вставлена в череп пластина-протез), и тут же вломила своего подельника, представив дело таким образом, что это он манипулировал ею, втянув в грязные махинации с антиквариатом. По ее словам, он воспользовался ее хорошим отношением, чтобы проникнуть в дом к художнице, где хранились шандалы, совершил там зверское убийство с ограблением, и она чувствует себя виноватой; мы ее, можно сказать, перехватили с порога, когда она как раз направлялась в милицию, чтобы рассказать всю правду о совершенном злодействе. На очной ставке она просто задавила мужика своим авторитетом, было похоже, что он начал верить, что так все и было, но анализ доказательств, собранных по делу, говорил об обратном — заказчиком и вдохновителем преступления была она.

Однако больше ни ей, ни ему не довелось поучаствовать в следственных действиях: оба были признаны экспертизой невменяемыми, не могущими отвечать за свои действия.

Решением суда они были направлены на принудительное лечение, шандалы так и сгинули в недрах частных коллекций — судя по тому, что так и не появились на рынке. Правда, представитель потерпевшей в суде пытался доказать, что не могли два психа действовать столь обдуманно и слаженно, и оспаривал результаты экспертизы, но психиатрия — наука таинственная…

ЯВКА С ПОВИННОЙ

Для меня всегда было психологической загадкой, почему преступник признается в содеянном, даже если его еще ни в чем не подозревают. Неужели так сильно желание открыть кому-то душу, поделиться подробностями происшедшего? И если нет привычки ходить в церковь на исповедь (а откуда она могла взяться у советского человека?), то в качестве исповедника иногда выбирают первого встречного.

Много лет назад, еще в качестве секретаря судебного заседания городского суда, я участвовала в судебном процессе над двумя жителями нашего города, которые убили приезжего, чтобы завладеть крупной суммой денег, приготовленной им для покупки машины. Они две недели тонко обхаживали его, заверяя, что имеют блат в автомагазине, в конце концов вынудили снять деньги с аккредитива и убили. Расчленили, вывезли за город, облили останки бензином и подожгли. От трупа остались одни головешки. И никто никогда не связал бы эти обуглившиеся части трупа неизвестного с двумя мошенниками, поскольку они устроили все так, что никто из родственников приезжего не знал, что тот общается с криминальной парочкой. Никто никогда… Если бы одному из убийц не приспичило облегчить душу, и он стал рассказывать случайному попутчику в поезде, что убил человека. Попутчик оказался капитаном милиции, возвращавшимся из отпуска; на первом же полустанке убийца был сдан им в линейный отдел милиции, и дело раскрылось.

Конечно, признание обвиняемого всегда считалось весьма веским доказательством. Но в конце девяностых годов участились жалобы на то, что в милиции применяют насилие к задержанным и выколачивают признания в совершении преступлений в погоне за раскрываемостью. И Генеральный прокурор издал приказ, согласно которому человека, признавшегося в совершении преступления, должен обязательно допросить не только следователь, но и заместитель прокурора — чтобы убедиться, что признание дано добровольно, а не вырвано под пытками.

Как-то поздним вечером меня, как заместителя прокурора Центрального района, вызвали, чтобы допросить фигуранта, явившегося с повинной и рассказывающего — ни много ни мало — о тройном убийстве.

Мы со следователем прибыли в управление милиции и увидели молодого человека лет около тридцати, весьма приятной наружности, по фамилии Аскольдов. Он нежным голосом повествовал, как в состоянии самообороны вынужден был убить своих соседей по квартире, мужа и жену. Он якобы застал соседа за избиением сына как раз в тот момент, когда восьмилетний мальчик от побоев испустил дух. Он вступился за мальчика, между ним и соседом завязалась драка, в ходе которой он нечаянно ударил соседа с большой силой головой об пол, тот скончался на месте; на помощь мужу выбежала соседка, почему-то с однозарядным пистолетом в виде авторучки (мы уж со следователем, боясь спугнуть признание, и не уточняли пока, откуда у рядовой гражданки оружие из шпионского арсенала); он стал бороться и с ней, выкручивая руку с оружием, и во время борьбы она непроизвольно выстрелила себе в голову. Оказавшись в квартире с тремя трупами, он решил избавиться от них и вывез за город, где закопал. Эти подробности Аскольдов перемежал с рассуждениями о творчестве Достоевского, в частности о фигуре Раскольникова, к которому питал особые чувства, и о националистической идее.

Оперативники по секрету мне сказали, что начался их разговор в другой тональности: задержанный рассказывал про умышленное убийство всех членов соседской семьи, после которого он стал хозяином в трехкомнатной сталинской квартире; и только к приезду следователя этот рассказ чудесным образом трансформировался в спасение ребенка и самооборону. Это нас не удивило: такое бывало часто, человеку свойственно приукрашивать свои поступки, особенно если речь идет об уголовной ответственности.

Меня лично удивило другое: молодцу было двадцать семь лет, он был высок, хорош собой, образован, но женат никогда не был, подруги (ни временной, ни постоянной) не имел, женских имен не упоминал, и, по словам знакомых, в его комнате полгода жил с ним вместе его дружок, ранее судимый за разбой.

Выйдя с оперативником в коридор, я поинтересовалась, все ли в порядке у задержанного с сексуальной ориентацией. Оказалось, что не все в порядке, ориентация нетрадиционная. Это обстоятельство мы со следователем держали в уме во время дальнейшей работы по делу.



Не выявив ни малейших признаков давления на подозреваемого со стороны милиции, мы арестовали Аскольдова. Следователь потратил несколько дней на то, чтобы убедить его показать нам место сокрытия трупов, и две недели на поездки вместе с Аскольдовым в область, где тот упорно водил за нос следственную группу: вроде здесь, а может, и в другом месте, а сегодня у меня нет настроения показывать, а вчера следователь косо на меня посмотрел, поэтому контакт нарушен и т. п. Следователь, несколько экспертов, понятые и конвой терпеливо ездили по области, дожидаясь, пока клиент соизволит показать захоронение, поскольку без трупов продолжение расследования представлялось проблематичным.

Наконец после двухнедельных мытарств следственная группа в месте, указанном подозреваемым, откопала три полуразложившихся тела. И даже при беглом осмотре прямо там, в лесу, стало ясно, что восьмилетний ребенок и его отец незадолго до смерти подвергались гомосексуальному насилию, а у женщины действительно имелось огнестрельное ранение головы, но получить его в результате непроизвольного выстрела, при условии, что оружие находилось у нее в руке, она вряд ли могла: входное отверстие располагалось на затылке, под линией роста волос.

Допросив мать Аскольдова, следователь узнал, что ребенком он был необычно жесток; уже в семилетием возрасте мучил дворовых животных и обожал смотреть по телевизору сцены пыток в фашистских концлагерях, в связи с чем родители отвели его к психиатру, и длительное время он находился под наблюдением специалиста. Мать призналась, что сама боялась своего сына, даже когда он был еще мальчиком. Аскольдову была назначена психиатрическая экспертиза, которая, несмотря на прогнозы следователя, признала его абсолютно вменяемым.

Согласитесь, что дело приобрело новую окраску. Но если бы мы знали, какой сюжетный поворот нас ожидает в дальнейшем!

Пустующая квартира в сталинском доме, один из жильцов которой отныне находился в следственном изоляторе, а трое — в морге, была опечатана. И примерно через месяц матери Аскольдова что-то понадобилось там взять. Вместе с участковым они пришли в квартиру, сняли печати и в холодильнике на кухне обнаружили труп сестры Аскольдова.

Если бы мы не были уверены, что Аскольдов находится в следственном изоляторе, мы бы вменили ему в вину еще одно убийство. Но на момент наступления смерти женщины Аскольдов, вне всякого сомнения, уже почти месяц находился за надежными запорами.

А вскоре оперативники принесли на хвосте известие о том, что сестру Аскольдова убил на почве личных неприязненных отношений ее муж, Дрынов. И не нашел лучше места для сокрытия трупа, чем пустующая квартира ее братца, здраво рассудив, что там еще долго никто не появится; аккуратно снял бумажные наклейки, затащил в квартиру труп, запихал его в холодильник и снова прилепил на дверь бумажки с печатью прокуратуры.

Вот Дрынов-то оказался стопроцентным психом. Его стали активно искать, но он прятался, и регулярно звонил следователю в прокуратуру, цветисто расписывая тому, каким пыткам хотел бы его подвергнуть. Следователь бесился, требовал, чтобы оперативники срочно нашли Дрынова, но тот был неуловим и так быстро выкрикивал угрозы, бросая после этого трубку, что и по телефону засечь его было невозможно.

И вот наконец Дрынов позвонил в прокуратуру с очередной порцией оскорблений и угроз и увлекся настолько, что монолог его длился более сорока минут. За это время следователь успел связаться с другого телефона с дежурной частью милиции, установить адрес, откуда имел место звонок, и отправить туда дежурную группу. Дрынов еще брызгал слюной в телефонную трубку, когда опера сломали дверь его пристанища.

Выяснилось, что все это время скрывавшийся Дрынов жил у своего знакомого, попа-расстриги. Повязали их обоих, и когда везли в милицию, поп сквозь дремучую бороду мрачно вопрошал: «Что за иуда нас продал?!»

В итоге один из членов этой выдающейся семьи — Аскольдов — был признан виновным в тройном убийстве и приговорен к длительному сроку лишения свободы. Психиатры сочли, что его немыслимая жестокость, проявившаяся еще в детском возрасте, не достигла степени психического заболевания, которое освободило бы его от уголовной ответственности.

А вот Дрынов был отправлен на принудительное лечение. А матушка Аскольдова до сих пор обивает пороги присутственных мест, доказывая, что все это дело — грандиозная провокация и в отношении ее сына, и в отношении зятя. Их, дескать, подставили, трупы подложили и заставили признаться в том, чего они не совершали. В связи с чем я подсознательно ожидаю появления где-нибудь еще одного трупа.

ПОЖАР ВО ФЛИГЕЛЕ

Ясным зимним утром в дежурную часть одного из отделов милиции нашего района вбежал человек в обгоревшей дубленке. Тряся обожженными руками, он закричал что-то неразборчивое про пожар, про горящую квартиру… Дежурный наряд тут же отправился с ним, благо тот звал их через дорогу, в дом напротив отдела.

Когда милиция и пожарные прибыли на место происшествия, квартира в старом доме уже полыхала вовсю. Потушив огонь, пожарные осмотрели квартиру и обнаружили там два трупа — мужской и женский.

Человек, сообщивший в милицию о пожаре, оказался жильцом этой коммунальной квартиры, старшиной милиции. Он рассказал, что в квартире постоянно не жил, поскольку его жена имела отдельную квартиру, но периодически наведывался туда — проверить, все ли в порядке. Придя этим утром, он успел только отпереть входную дверь, как в лицо ему полыхнуло пламя. Убедившись, что квартира горит, он побежал в отдел милиции, находящийся через дорогу, а дальше нам все известно.

Первое предположение, возникшее у участников осмотра по поводу смерти жильцов квартиры, — отравление угарным газом, поскольку тела обгорели только поверхностно, и, следовательно, смертельных ожогов пострадавшие получить не успели.

Однако прибывший для участия в осмотре судебно-медицинский эксперт ошарашил присутствовавших выводом о насильственном характере смерти: пожилая женщина, проживавшая в одной из комнат квартиры, погибла от механической асфиксии, а ее племяннику, гостившему у тетки, был нанесен страшный удар по голове.

Старшину милиции, которого трясло от увиденного, еле успокоили, пришлось даже вызывать врача. Следователь ждал, когда тот придет в себя, потому что пока это был единственный свидетель по делу I от его показаний многое зависело.

Наконец стало ясно, что старшину можно допрашивать. Понятно, что после такого стресса человеку трудно сосредоточиться и дать связные показания, но старшина очень старался. Молодая, но уже достаточно опытная сотрудница прокуратуры Екатерина Тямина просидела с ним не один час, пытаясь выудить из его памяти крупицы каких-нибудь фактов, которые могут помочь в расследовании. И ей это удалось — старшина припомнил, что, когда он входил во двор, направляясь к своей парадной, навстречу ему вышли трое молодых людей, они явно торопились и отворачивали от него свои лица.

Это было первое и единственное упоминание о возможных подозреваемых. Но следовало установить мотив преступления: кому понадобилось убивать пожилую женщину и ее племянника? И зачем? Описать молодых людей старшина толком не смог, поэтому оперативники все силы бросили на поиск свидетелей, которые могли видеть эту троицу входившей в дом и выходившей оттуда. Между тем старшина вспоминал все более интересные факты: например, про то, что раньше, бывая в квартире, видел каких-то подозрительных парней, приходивших к племяннику соседки, и у него сложилось впечатление, что и племянник, и визитеры причастны к торговле наркотиками.

К чести следователя прокуратуры, которой я поручила расследование этого дела, надо сказать, что она не пошла на поводу у одной версии. Она стала скрупулезно исследовать личности и потерпевших, и свидетеля и особое внимание уделила взаимоотношениям между ними. Старшина милиции скорбел по погибшим, особенно по пожилой соседке, и рассказывал, какой она была чудесной женщиной, как по-доброму они соседствовали и как жалко было бы расставаться, если бы квартиру вдруг расселили.



Кстати, пожилую соседку и племянника все характеризовали как порядочных, спокойных людей. Друзья племянника произвели на следственную группу приятное впечатление, меньше всего они походили на торговцев наркотиками. Да и вообще, предположение о том, что погибший имел какое-то отношение к этому черному бизнесу, вызывало у людей, знавших его, горький смех. Но следственная группа знала, что такими подробностями жизни, как участие в наркобизнесе, обычно не делятся даже с самыми близкими людьми.

Одновременно следователь Тямина выяснила, что отношения между соседями были не столь уж безоблачными. Камнем преткновения был, конечно же, жилищный вопрос. У старшины он стоял особенно остро: подрастали дети, а квартира его жены была вовсе не такими хоромами, как он пытался представить, — крошечная хрущевка в ужасном состоянии. Он пытался найти какие-то компромиссы, расселить их коммуналку в старом фонде с высокими потолками и просторными помещениями; такая квартира стоила дорого, и ее продажа позволила бы решить многие проблемы. Но соседке нравился район, нравился старый фонд, и она категорически не соглашалась на предлагаемые приглашенными старшиной риэлтерами варианты.

Когда следователь стала задумываться о том, что в старинную формулу «ищи, кому выгодно преступление» пока что идеально вписывается только один человек, находящийся в поле зрения следствия, — главный свидетель, обнаруживший трупы и сообщивший в милицию о пожаре, старшина милиции, — к ней пришли оперативники с известием о новом свидетеле.

Прочесывая двор и дом в поисках людей, которые могли видеть подозрительную троицу молодых парней, оперативники обоснованно начали с владельцев машин, паркующихся во дворе. И нашли человека, уезжавшего на работу как раз в то время, что особо интересовало следственную группу. Машина его стояла так, что мимо нее обязательно проходили люди, направляясь в парадную или из парадной.

Показания этого человека озадачили оперов и следователя: свидетель провел во дворе около сорока минут, пытаясь завести на морозе свою старенькую машину (в эти сорок минут как раз попадало время начала пожара, если верить старшине). Так вот, свидетель не видел ни троих парней, ни даже самого старшину; вернее — не видел старшину, входившего в дом. Зато хорошо видел, как старшина выскочил из парадной с обожженными руками, в обгоревшей дубленке и побежал в отдел милиции.

Кому следовало верить в этой ситуации — старшине, самому пострадавшему в огне, или постороннему автовладельцу?

Ответить на этот вопрос помогло заключение пожарно-технической экспертизы, ей следователь поставила задачу определить время начала пожара; по крайней мере, одну временную позицию следствие знало точно: время обращения в милицию старшины с заявлением о пожаре.

Техники были единодушны: судя по площади, охваченной огнем, а также интенсивности горения, зафиксированной пожарными, в момент, указанный старшиной, пламя не могло полыхнуть при открывании входной двери В туда огонь еще не добрался. Но ведь старшина утверждал, что не входил в квартиру, а лишь открыл входную дверь, увидел пламя и сразу побежал в милицию… При каких же обстоятельствах он получил ожоги рук и опалил дубленку?

Следователь изъяла у него дубленку и отправила на экспертизу. И эксперты нашли на ней, ни много ни мало, следы бензина. Откуда взялся бензин на его дубленке? Машиной он не владел, каких-либо других ситуаций, при которых на его одежду мог попасть бензин, он припомнить не смог и… был арестован по подозрению в умышленном убийстве двоих человек и поджоге квартиры.

Эксперты осмотрели его ладони со следами ожогов. И на вопрос следователя, могли ли такие повреждения рук быть получены при обстоятельствах, им указанных, — в момент, когда он открывал двери в горевшую квартиру, — категорически ответили: нет; вырвавшимся из двери пламенем в первую очередь опалило бы ему лицо, но на лице старшины никаких повреждений не было. И добавили: именно такие ожоги рук характерны для неловкого поджигания. Вот если он поджигал какой-то объект, предварительно облив его воспламеняющейся жидкостью, то полыхнувшим огнем опалило бы ему руки именно так. А также и дубленку, именно в тех местах, которые и вправду оказались повреждены огнем.

Последней каплей, упавшей в чашу обвинения, оказалось свидетельство одного из сослуживцев старшины: в его каптерке тот видел канистру с бензином и еще удивился — зачем старшине бензин. Характерно, что после происшествия в каптерке не было найдено никакой канистры. Сам же старшина отрицал, что когда-либо хранил у себя какие-то горючие вещества. Отрицал он это и после того, как при повторном осмотре сгоревшей квартиры (а для тех, кто никогда не видел выгоревших помещений, скажу, что найти что-либо на пепелище — задача чрезвычайно тяжелая, да еще потом неделю как минимум кашляешь сажей) как раз в очаге возгорания были найдены оплавленные остатки канистры, очень похожей по описанию на ту, что хранилась на работе у старшины аккурат до пожара; а потом пропала.

Вот так и замкнулась цепочка улик; лопнули надежды старшины на завладение квартирой, по приговору суда он получил семнадцать лет лишения свободы.

ДЕНЬ ЗАЩИТНИКА ОТЕЧЕСТВА

В один из февральских дней 1988 года в районную прокуратуру, где я тогда работала заместителем прокурора по надзору за следствием, поступило сообщение об обнаружении трупа. Поскольку это был не просто февральский день, а День защитника отечества, исконно мужской праздник, у меня рука не поднялась отправить следователя-мужчину осматривать труп. Я поехала на место происшествия сама.

Приехав по нужному адресу и подойдя к квартире, откуда раздавался невыносимый запах разложения, я узнала от оперативных работников, что там проживал одинокий полуслепой инвалид. Соседи видели его в последний раз около трех недель назад. А в это утро его приехал навестить бывший сослуживец, но не смог достучаться и дозвониться.

Поскольку из квартиры сильно и специфически пахло, сослуживец забил тревогу и позвал участкового, вместе с которым они взломали дверь. Источник запаха обнаружился сразу — когда вошедшие открыли дверь ванной комнаты, запертой на защелку снаружи, они с ужасом увидели в ванне зеленое раздувшееся тело старика в брюках, куртке и зимних сапогах. Бордюр темно-красного цвета на внутренних стенках ванны свидетельствовал о том, что вода покрывала тело с головой, но позднее либо высохла, либо ушла в сток.

Учитывая, что старик выжившим из ума не был и, по свидетельству соседей, в одежде в ванне не купался, а кроме того, вряд ли исхитрился бы запереть за собой дверь ванной снаружи, мы выдвинули версию об умышленном убийстве. Забегая вперед, скажу, что зияющих ран на теле мы не обнаружили и проломов черепа — в том числе, но состояние трупа, пролежавшего взаперти около трех недель, не позволяло до вскрытия определить, имелись ли на нем хотя бы поверхностные, неглубокие повреждения. Судебный медик предположил механическую асфиксию, то есть удушение, или черепно-мозговую травму.

Итак, делать было нечего, мы приступили к осмотру.

Поскольку это было около пятнадцати лет назад и глухие убийства еще считались чрезвычайными происшествиями, на осмотр прислали аж двух экспертов-криминалистов — начальника отдела и его зама из Экспертно-криминалистического управления ГУВД. Я обрадовалась, потому что оба были высококлассными специалистами, очень приятными людьми, и, кроме того, вдвоем они имели шанс управиться с обработкой места происшествия в два раз быстрее.

Был полдень. Я поставила табуретку на лестничной площадке и, зажимая нос, начала описание места обнаружения трупа в протоколе осмотра места происшествия. Рядом со мной стоял любезный оперативник из местного отдела милиции и курил одну сигарету за другой, старательно пуская дым прямо на меня. Мы тогда верили, что таким образом можно перебить запах гниения. Но, учитывая, что я вообще не курила, мне довольно быстро стало плохо и было трудно сказать, от чего хуже — от трупного запаха или от табачного.

Криминалисты пока методично обрабатывали все поверхности в однокомнатной квартире покойного, собирая отпечатки следов рук. Они тихо возились в комнате, вполголоса переговариваясь между собой, а я с ужасом думала о том, что вскоре мне придется переставить табуретку в квартиру, так как с лестницы я не могла охватить осмотром все место происшествия. И вот этот миг настал.

Я водрузила табуретку посреди комнаты, закрыла нос шарфом и попыталась продолжить фиксировать результаты осмотра. У меня кружилась голова от трупной вони, на вопросы оперов и других членов дежурной группы я могла только кивать, но и от этого мне становилось плохо. Я только с удивлением взирала на криминалистов, на лицах которых не отражалось ровно никакого неудовольствия, один даже напевал песенку. Сама-то я раз в полчаса выходила на лестницу глотнуть свежего воздуха, а криминалисты возились себе и возились в квартире, и весьма преуспели в собирании отпечатков пальцев.



На пятом часу осмотра один из криминалистов обратился ко мне с вопросом, не хочу ли я изюму, и достал из кармана пиджака пакетик с кишмишем. Преодолев тошноту, я отрицательно покачала головой, и он со словами «не хочешь — как хочешь» высыпал себе в рот весь пакетик и аппетитно зажевал. А потом спросил, почему у меня такое страдальческое лицо.

— Борис Михалыч, — простонала я, зажав нос шарфом, — мне худо от запаха.

— Какого запаха? — удивился он, методично двигая челюстями.

— Да от трупной вони! — воскликнула я. — Вы что, не чувствуете?

— Не-а! — жизнерадостно ответил эксперт. — У меня нос заложен. И у моего напарника тоже, это он меня заразил. А что, сильно пахнет?

Услышав такое, я страстно захотела заболеть насморком, причем немедленно. Но мое желание не сбылось, пришлось испить чашу осмотра до конца.

Пока я дохла от тошнотворного смрада, оперативники даром времени не теряли и выяснили, что у старика была сожительница тг, громогласная дама, страдающая алкоголизмом, везде таскавшая за собой своего малахольного сынка. Еще выяснилось, что дама и сыночек со скандалом покинули дом, где проживал старик, аккурат в тот день, когда его видели в последний раз. При этом были получены данные, что дама с сыном звонили и стучали к старику, а он категорически отказывался их впускать, рекомендовал им идти по сексуально-пешеходному маршруту, и эти их нервные переговоры переполошили всех соседей. Житель дома напротив даже видел, как худосочный молодой человек (по описаниям сын сожительницы старика) залезал в квартиру деда через лоджию. Опера уже поехали за сожительницей и ее сыном и вскоре позвонили, сообщив, что везут их в РУВД.

Осмотр, начавшийся в полдень, продолжался уже восьмой час. Между тем мои лицемерные коллеги постоянно трезвонили в квартиру с вопросом, скоро ли я закончу, так как столы в честь Дня защитника отечества уже давно накрыты и ждут только меня. При этом меня стало тошнить уже не только от трупного запаха и дыма сигарет, но и от голода, поскольку коллеги, желая приблизить момент, когда мы сядем за стол, не скупились на описания яств, украшавших праздничный стол. Там были, по их словам, и маринованные грибочки, и тресковый паштет, и всякие мясные деликатесы. Стоило мне после такого звонка взглянуть на труп, как именно мясные деликатесы вызывали у меня желание больше никогда не только не видеть их, но и ничего о них не слышать.

Но все на свете кончается, и вот наконец закончился и осмотр. Дождавшись приезда спецтранспорта за трупом и опечатав место происшествия, в полуобморочном состоянии я дотащилась до РУВД, где ожидали своей участи подозреваемые. Изнемогая от дурноты, я наскоро допросила их; несмотря на их гневные отрицания своей причастности к убийству, уверилась в том, что это они пришили деда, и задержала их обоих на трое суток. Опера любезно предложили подбросить меня до прокуратуры и заверили, что к следующему утру будут знать полную картину происшедшего, поскольку камерная работа поставлена там грамотно.

Когда я добралась до места празднования Дня защитника отечества, застолье уже закончилось, в разгаре были танцы. В ответ на мои вялые упреки коллеги мне ответили, что уже сил не было терпеть рядом с накрытым столом.

Утром из дома я позвонила в морг судебно-медицинскому эксперту Наталье Александровне Шандлоренко, она порадовала меня тем, что уже начала вскрывать труп, но пока не видит повреждений, которые могли привести к смерти.

Придя на работу, я обнаружила под дверью своего кабинета оперативника, он сообщил мне интересную вещь: задержанный сын возлюбленной старика в камере болтал, что это он пришил деда — ударил его ножом и оттащил в ванную, а нож бросил за диван.

Я покрылась холодным потом — диван мы, конечно, не отодвигали и под него не заглядывали. Лихорадочно набрав номер морга, я попросила к телефону судебно-медицинского эксперта Шандлоренко, возившуюся с «моим» трупом, и поделилась с ней новостями.

— Лена, — сказала она мне проникновенно, — я третий час его вскрываю, только что носом по нему не вожу, каждый сантиметр кожи обнюхала, нету там колото-резаных ран и даже поверхностных царапин нету.

«Хорошо же» — подумала я и, прихватив опера, поехала проводить дополнительный осмотр места происшествия. Сняв наклеенные мною собственноручно печати, я вошла в квартиру, мы отодвинули диван и нашли под ним столовый нож, обильно испачканный кровью. Более того, на драном линолеуме под столом мы нашли ранее не обнаруженное нами пятно замытой крови.

Вернувшись в прокуратуру, я снова набрала телефон морга.

— Наталья Александровна, — заныла я, — под диваном лежит нож в крови.

— Лена, — сказала Наталья Александровна, — ты из меня невротика сделаешь. Нету на нем колото-резаных. Хочешь, приезжай, посмотри сама.

— Хочу, — ответила я и потащилась в морг. Просидев вместе с экспертом в так называемой «гнилой» секционной больше трех часов и внимательно наблюдая за исследованием трупа, я убедилась, что эксперт, имевшая репутацию весьма скрупулезной особы, и вправду не ошиблась — на трупе не было никаких повреждений от ножа.

Тут уж невротиком стала я. Ложилась спать и просыпалась с мыслью о том, как на ноже, обнаруженном под диваном и, как уже было известно, имевшем отпечатки пальцев задержанного сына дамочки, оказалась кровь потерпевшего, если на нем не было никаких ран.

Мне понадобилось четыре месяца, чтобы восстановить картину происшедшего. Поскольку все участники истории — дед, его дама и ее сын — к моменту кульминации выпили десять литров браги, они воспринимали окружающую действительность как в тумане. Дед стал высказывать какие-то претензии даме сердца. Сын вступился за маму и ударил деда кулаком в нос. А поскольку он в этот момент резал колбасу, в кулаке у него был зажат нож. Дед свалился под стол с носовым кровотечением, а сын забылся пьяным сном. Только через полчаса дама забеспокоилась, чего это хозяин не встает. Она потрогала старика — он был холодный. Тогда она растолкала сыночка и сказала, что тот убил деда.

Он с ужасом посмотрел на свой кулак, в котором так и был зажат нож. На ноже к тому же отчетливо была видна кровь деда, брызнувшая из носа от удара. «Зарезал», — сказала мамаша. Они отволокли тело в ванную, наскоро замыли кровь на полу… и были таковы. А что произошло на самом деле, они и не помнили…

НАУКА УМЕЕТ МНОГО ГИТИК

По действующему уголовно-процессуальному закону ни одно из доказательств не имеет для следователя и суда заранее установленной силы, все они должны проверяться и анализироваться в совокупности с другими доказательствами. В Древней Руси дело обстояло несколько иначе.

Доказательства ценились судом в зависимости от социальной и половой принадлежности того, кто их представлял. Например, показания свидетеля мужчины представляли для суда большую ценность, нежели показания женщины, а показания лица духовного были важнее показаний светского человека.

Но и сейчас, несмотря на постулат о равенстве доказательств, разные следователи отдают предпочтение различным видам доказательств. Одни очень любят работать со свидетельскими показаниями, конек других — следственные эксперименты, или так называемые «уличные операции», выезды на места совершения преступлений вместе с обвиняемым, чтобы он там, на месте, показал, как нарушал закон.

Я же, работая следователем, была неравнодушна к экспертизам. Показания свидетеля и обвиняемого могут измениться по разным причинам: свидетеля запугали, попросили дать другие показания, а обвиняемый вообще не обязан говорить правду. Он по закону может давать какие угодно показания, если им избрана такая линия защиты, или вообще отказаться от дачи показаний и не несет за это никакой ответственности. А экспертиза, она и в Африке экспертиза. Как гласила формула одного карточного фокуса, «наука умеет много гитик». К тому же практика показывала, что суд с доверием относится к суждениям специалиста, особенно если сами судьи в предмете экспертизы ничего не понимают. А свидетелю могут и не поверить. Как говаривал один старый опытный судья, «так, свидетельница, пьете, курите и вообще даете неправдивые показания…».

Раскусив прелесть экспертных заключений как доказательства, много дел я вытащила из, казалось бы, безнадежного состояния, главное — правильно поставить вопросы эксперту.

Великий прокурор Анатолий Федорович Кони вспоминал, как один из его подчиненных, хороший цивилист, решил освоить уголовное право и попросил направить его поддерживать обвинение по делу об убийстве. Кони назначил его государственным обвинителем в процессе над женщиной, обвинявшейся в убийстве своего мужа, пьяницы и драчуна. Следствие считало, что измученная негодяем женщина подсунула ему вместо спиртного бутылку с медным купоросом, он хлебнул оттуда и скончался в страшных мучениях, пищевод его был моментально сожжен отравой.

Подсудимая же выдвигала версию о том, что проклятый пьяница сам по ошибке выпил медного купороса и погиб в результате несчастного случая. Как тогда было принято, судебно-медицинский препарат из желудка покойного приобщили к делу и представили в суд в специальной склянке. Она стояла на столе прямо перед прокурором.

К сожалению, председательствовал на процессе судья, не отличавшийся остротой ума и не сумевший правильно сформулировать вопросы присяжным заседателям. Конечно, мнение судей склонялось к тому, что несчастная женщина и так уже наказана тяжкой жизнью с пьяницей, а тому досталось по заслугам, и руки не поднимутся ее осудить. Поэтому вопрос присяжным напрашивался следующий: от чего наступила смерть потерпевшего — от яда, данного ему подсудимой, или в результате несчастного случая? Однако председательствующий умудрился поставить вопрос в такой форме: умер ли потерпевший от данного ему яда? Естественно, присяжные, сочувствовавшие подсудимой, ответили: нет, и женщина была оправдана. Прокурор, тонкий цивилист, после процесса ворвался в кабинет к Кони с криком, что никогда больше ноги его не будет в уголовном процессе. «Передо мной, возбуждая мое отвращение, стоит склянка с какими-то серыми лохмотьями, бывшими некогда желудком потерпевшего, а присяжные пытаются меня уверить, что нет, он не умер!» — вопил он…

Я же почувствовала вкус к использованию заключений экспертиз в качестве доказательств после одного случая, когда экспертиза помогла мне развенчать версию подследственного, с помощью которой он пытался избежать ответственности.



В середине восьмидесятых годов я получила в производство уголовное дело, возбужденное дежурным следователем.

Оперативники, привезшие в прокуратуру вещдоки с места происшествия, фыркали и рассказывали кое-какие подробности, не фигурировавшие в протоколе осмотра места происшествия.

Началось все с заявления в милицию от пожилой женщины. Она в ужасе прибежала в местное отделение милиции и сообщила, что пришла домой после ночной смены и увидела на полу в комнате окровавленное тело. Она даже не стала разглядывать, что за тело, будучи в полной уверенности, что это труп ее непутевого великовозрастного сына, бездельника и алкаша. Работники милиции двинулись на место происшествия.

Заявительница их не обманула. Посреди комнаты, на полу, действительно был распростерт труп мужчины с ножевым ранением живота. Да только при ближайшем рассмотрении оказалось, что это вовсе не сын хозяйки квартиры, а какой-то посторонний мужчина. Работники милиции не стали затаптывать следы, вызвали дежурного следователя прокуратуры и стали наблюдать, как тот пишет протокол осмотра. Постепенно они расслабились, закурили, заговорили о своем и пропустили момент, когда следователь закончил описание центральной части комнаты и лежавшего на полу трупа, и приступил к осмотру дальней части комнаты, скрытой стоящим поперек трехстворчатым шкафом. Зайдя за шкаф, он сдавленно крикнул. Оперативники сбежались на крик и остолбенели: на топчане за шкафом лежал еще один труп.

(Надо заметить, что в то время, в разгар застоя, о каждом случае нераскрытого убийства сообщалось в Москву, дело ставилось на контроль во всех возможных инстанциях, pi опера, и следователи каждый раз, когда на горизонте маячил очередной «глухарь», покрывались холодным потом. А уж если «глухарь» был не простой, а с отягчающими обстоятельствами — пиши пропало…)

Однако все обернулось просто прекрасно. Когда на месте происшествия воцарилась звенящая тишина, поскольку все присутствовавшие замерли в шоке, явственно раздался громкий храп, это храпел «труп».

Спящего тут же растолкали. Им оказался сын хозяйки квартиры. Члены следственно-оперативной группы поняли, что поскольку в запертой квартире одновременно находились живой человек и убитый, то это не «глухарь», а как раз наоборот, раскрытие! Тем более что на топчане рядом с хозяином валялся окровавленный нож…

Дежурный следователь допрашивать подозреваемого не стал, так как тот сильно нуждался в вытрезвлении, прежде чем общаться с официальными лицами. Когда я изучила материалы дела, передо мной в принципе нарисовалась тривиальная картина. Хозяин, пользуясь отсутствием маменьки, привел к себе домой случайного собутыльника, чего-то они не поделили, возникла пьяная драка с поножовщиной, и в результате — убийство во время ссоры. И обилие свежих кровоподтеков на теле, как жертвы, так и убийцы, подтверждало эту версию. Однако когда я пришла допрашивать злодея, он мне рассказал совершенно другую историю. Дуэль! Вот что произошло между участниками этой драмы по версии оставшегося в живых.

Подозреваемый рассказал, что мирно шел к себе домой по двору, и к нему пристала группа молодых людей. С одним из них он подрался во дворе, поскольку был смертельно оскорблен. Но обидчик не угомонился. Продолжая оскорблять нашего фигуранта, давя на самые чувствительные струны, он преследовал его до самых дверей квартиры, предлагая сразиться на дуэли. Тому ничего не оставалось делать, как пригласить негодяя к себе и принять его предложение, поскольку иначе постоять за свою честь он не мог, силы были слишком неравны.

В квартире они выпили (причем, судя по количеству обнаруженных при осмотре бутылок, немало), и дуэль началась. Вернее, ее начал обидчик, взяв в руку нож и предлагая сделать то же самое хозяину. Последний уклонялся, как мог, но в конце концов, намереваясь просто создать видимость того, что он уступил, он тоже взял в руку нож и держал его на уровне пояса клинком вверх, но бросаться на дуэлянта и не думал. Обидчик якобы не удержался на ногах в результате обильных возлияний и качнулся вперед, на хозяина. И… Сами понимаете: наткнулся животом на нож, который хозяин держал в руках. Увидев, как хладный труп падает к его ногам, тот не выдержал этого душераздирающего зрелища и выпил все оставшееся спиртное, после чего бросился в постель и забылся сном… Получалось, что в кутузке держать человека не за что — типичный казус, несчастный случай.

Стоп! В этом месте его откровений я поняла, что проверить эту стройную версию очень даже возможно. В морге уже успели произвести вскрытие и, значит, установили направление раневого канала.

Выйдя из изолятора временного содержания, где томился «дуэлянт», я понеслась в морг и назначила дополнительную судебно-медицинскую экспертизу трупа, изложив в постановлении версию подозреваемого и поставив эксперту вопрос: могло ли ранение потерпевшему быть причинено при обстоятельствах, рассказанных подозреваемым, с учетом направления раневого канала?

Ответ эксперта не замедлил себя ждать. «Конечно, нет», — воскликнула судмедэксперт Лариса Павлова, производившая вскрытие трупа. Дело в том, что раневой канал имел направление сверху вниз, и, для того чтобы наткнуться на нож, который подозреваемый держал на уровне своего живота клинком вверх, потерпевшему надо было висеть вниз головой.

Получив заключение эксперта, я пришла в тюрьму к «дуэлянту». Перед тем как объявить ему выводы экспертизы, я спросила, доверяет ли он науке, не имеет ли он отводов сотрудникам судебно-медицинского бюро, и не считает ли он, что эксперты были в чем-то заинтересованы, в связи с чем исказили выводы. «Ну что вы», — ответил мой фигурант, — «я полностью доверяю экспертам и ничего плохого про них не знаю». А заодно спросил, скоро ли я его выпущу.

Покачав головой, я предъявила ему заключение экспертизы. Подозреваемый внимательно ознакомился с ним и поднял на меня глаза с тем же вопросом: мол, все это хорошо, но скоро ли я его отпущу. Я спросила его, как он может объяснить вывод экспертов о том, что для получения ранения при описанных им обстоятельствах потерпевший должен был висеть головой вниз. «Никак», — спокойно ответил он. «Но ведь в экспертизе написано, что потерпевший не мог наткнуться на нож». «Я понял, — спокойно ответствовал подозреваемый, — да только я своими глазами видел, как он наткнулся». И хоть ты тресни… Так я и не смогла его переубедить. Зато суд сделал правильные выводы.

Прав был Сименон, написав когда-то, что умного можно сломить уликами, а вот дурака нет, какие доказательства ты ему ни предъявляй, он все равно будет твердить свое…

ПРО МАНЬЯКОВ И ЛЮДЕЙ

Про громкие дела маньяков, убивших десятки людей, съедавших их внутренности и вырезавших себе на память кусочки человеческой кожи, не написал только ленивый. Хотя мировая история знает маньяков — убийц и людоедов — гораздо более страшных, нежели наш посконный Чикатило, на территории России этого маньяка по количеству жертв и кровожадности еще никто не переплюнул (и слава Богу!).

Но помимо таких монстров, заставлявших содрогаться целые регионы, по нашей земле ходят «монстрики» калибром поскромнее — с точки зрения, скажем, журналистов. Правда, не с точки зрения рядовых граждан, подвергшихся нападению этих «монстриков».

Но для начала надо сказать, что теория уголовного права и криминалистики не выработала пока понятий «серийное преступление» и «уголовно-наказуемая мания». Ведь маньяк — это субъект, страдающий какой-то манией, то есть психически больной человек, что означает, что он не может нести ответственность за свои поступки. В уголовном праве есть понятие рецидива — повторного совершения преступления. Так вот, персонаж, совершивший убийство из корыстных побуждений в темном переулке для завладения шапкой жертвы, а потом пришедший домой и убивший свою жену из ревности, — вовсе не маньяк, хотя и рецидивист, так как совершил два убийства подряд.

А вот интересно, маньяк или просто рецидивист следующий тип. На улице он увидел, как у женщины подломился каблук, пригласил ее к себе домой под предлогом починки обуви, рассказав, что у него дома есть сапожная лапа, а дома убил ее ударом по голове этой самой сапожной лапы, в ванне отрезал ей грудь, вырезал кишки, снял скальп и за все это был осужден к одиннадцати годам лишения свободы. Выйдя из тюрьмы через одиннадцать лет, он в той же самой квартире ударом сапожной лапы по голове убил соседку, а дальше угадали, что было? Правильно, в ванне он отрезал ей грудь, вырезал кишки, снял скальп…

Так что маньяк по-обывательски — это личность с острыми зубами и крючковатыми пальцами, который, дождавшись полнолуния, крадется в подворотню и нападает исключительно на женщин в красном пальто или с бородавкой на левой щеке, а потом пьет из них кровь. Но даже следователи, хорошо понимающие отличие научного определения от обывательского, все равно своих подопечных, совершивших серийные преступления, называют маньяками.

Американцы, которые не считали слово «фрейдизм» бранным, в отличие от нас, продвинулись гораздо дальше нашего в понимании, что же такое «серийное преступление». Основываясь на учении Зигмунда Фрейда и сопоставляя его со статистикой уже раскрытых преступлений, американские специалисты, изучающие преступное поведение, пришли к выводу, что патологическое поведение есть продолжение нормального поведения, поскольку биологическая природа человека (темперамент, физиология, даже перенесенные заболевания) предрасполагает нас к определенным действиям, а биологические факторы вступают во взаимодействие с социальными, и состояние, например, стресса многократно усиливает желание пойти и задушить кого-то в темном переулке.

Правда, и наши ученые пытались описать и изучить это явление, в силу которого человек, долгие годы считавшийся абсолютно нормальным, вдруг начинает душить женщин в сугробах. У нас даже вышла серьезная научная книжка под интригующим названием «Сексуальные маньяки». В ней приводились примеры из питерской практики (была, в частности, такая фраза: «Даже видавшие виды оперативники содрогнулись от вида останков жертвы»), и один из тех оперативников, про кого, собственно, это писалось, смертельно напугал книготорговца, когда, подойдя вместе со мной к книжному развалу, выхватил из стопки книг именно эту и, потрясая перед продавцом томиком с названием «Сексуальные маньяки», закричал: «Здесь про меня написано!»

Основываясь на собственном опыте, могу сказать, что я встречала в основном каких-то прагматичных маньяков, убивавших и насиловавших не по причине полнолуния, а совмещая, так сказать, приятное с полезным. Например, один из них выслеживал, один ли ребенок возвращается из школы. Если ребенок звонил в звонок, значит, дома был кто-то из взрослых, и маньяк уходил, а если он своим ключом открывал дверь, через некоторое время негодяй звонил в квартиру, задавал несколько ничего не значащих вопросов, потом просил разрешения позвонить или напиться воды и, когда ребенок услужливо подавал ему стакан воды, нападал, наносил удары ножом или просто угрожал, связывал жертву, похищал ценности, а на прощание еще и насиловал ее.

Этому негодяю однажды попался мальчик-потерпевший, стойкость и мужество которого поразили всех работавших по делу. Отморозок, проникнув в квартиру, нанес ему несколько ножевых ранений, и 11-летний мальчишка потерял сознание, а очнувшись, понял, что преступник добьет его и что его единственное спасение — притвориться мертвым. Он даже не пошевелился и не крикнул, когда негодяй нанес еще «контрольный» удар острием шила в висок, а потом жег ему подбородок пламенем зажигалки, проверяя, умер ли тот.

Потом, когда мальчику уже на следствии пришлось опознавать преступника, он указал на маньяка, дождался, пока будет оформлен протокол, а выйдя из кабинета, упал в обморок. В одиннадцать лет он стал совершенно седым.

Маньяк, виновный в этом преступлении, на допросах охотно делился своими переживаниями и рассказал, что сначала совершил около пятидесяти квартирных краж, а убийствами детей стал заниматься, потому что стало скучно, захотелось острых ощущений, а какие там острые ощущения на кражах… Он очень рассчитывал на то, что суд не даст ему больше десяти лет и он еще успеет как следует воспитать собственного ребенка.

На заре моей следственной карьеры мне довелось расследовать дело сексуального маньяка, в течение полугода выходившего на охоту на женщин, нападавшего на них в лифтах и насиловавшего, не пощадившего даже женщину на восьмом месяце беременности. При этом он был счастливым женихом, готовился к бракосочетанию, да еще в придачу имел любовницу. Но и он совершал преступления не только из-за повышенной сексуальности, а заодно прихватывал деньги и драгоценности потерпевших. Так что не такие уж они сумасшедшие…



В восьмидесятом году наш город терроризировал маньяк, который нападал на женщин, возвращавшихся поздно вечером с работы. Выслеживал их на остановках, набрасывался сзади, придушивал и насиловал. Чего только ни делали правоохранительные органы, чтобы задержать злодея — и на «живца» его ловили, и оцепляли целые районы… И все безрезультатно, он как будто знал, где на него расставлены капканы, и перемещался в другой район. Пока не сопоставили некоторые обстоятельства и не выдвинули версию о том, что сам злодей — работник милиции. Так оно и было, нападал на женщин в свободное от службы время. А ведь при приеме на работу в милицию кандидаты проходят психофизиологическое обследование, призванное выявить лиц с психическими отклонениями.

А сколько бродит по городам и весям «тихих» сексуальных маньяков, которые никогда не переступают грани между развратными действиями и насилием. По таким делам с первого случая цепочка только начинает разматываться, потому что когда допрашиваешь потерпевших детей, практически каждый из них рассказывает не только о себе, но и о своем приятеле, также подвергшемся уголовно-наказуемому сексуальному воздействию, а тот — о следующем. Смею предположить, что случаи, закончившиеся уголовными делами, составляют крайне мизерную часть этой проблемы, верхушку айсберга. Девяносто девять процентов таких «тихих» маньяков так и остаются безнаказанными. А те, кого удается привлечь к ответственности, получают в суде свои три года, потому что это максимум, к чему можно приговорить развратника, что по старому кодексу, что по новому. Есть личности, по шесть, восемь и десять раз судимые за это преступление, их жизнь представляет собой замкнутый цикл: десять преступных эпизодов, суд, три года, тюрьма, десять преступных эпизодов, суд, три года и т. д. Как говорят доктора, отягощенный анамнез.

И, честно говоря, я сама для себя не могу решить вопрос, больные они или все же преступники, просто позволяющие себе нарушать нормы жизни в обществе.

В прошлом году в нашей прессе промелькнули сообщения о том, что Джордж Буш, будучи уже кандидатом в президенты США и одновременно губернатором штата, отказался помиловать серийного убийцу, несмотря на заключения врачей о его психическом заболевании, и того казнили на электрическом стуле.

Нашим маньякам живется куда привольнее. В середине и конце девяностых годов были помилованы, избавлены от смертного приговора: Лишонок, насиловавший и убивавший маленьких мальчиков; Сапегин, убивший семью из четырех человек, в том числе двоих детей; Иртышов, дважды убийца, любивший после гомосексуального насилия разрывать малолетним жертвам задний проход и извлекать кишки…

Надо еще сказать, что реальным маньякам далеко до незаурядных и изворотливых серийных убийц и насильников, которых наш народ привык представлять по западным триллерам. Рядом с доктором Лектером они и рядом не стояли.

Иртышов, например, не знал, что в Москве существуют Кремль и Красная площадь, а в Петербурге — Медный всадник, несмотря на то что, по его словам, ехал из Краснодара посмотреть страну. Посмотрел он только метро «Охотный ряд», где собираются гомосексуалисты. Пока мы ловили его, наш противник представлялся мне хитрым и изощренным злодеем. А когда поймали, испытали досаду и разочарование, поскольку перед нами предстало жалкое, омерзительное существо, не человек даже. Ни о каких психологических поединках с ним не могло быть и речи, осталась чисто техническая работа по доказыванию его преступлений.

Я тогда не решилась сказать об этом журналистам, поскольку следователь не вправе вслух давать такие оценки подследственным, теперь — дело прошлое.

Люди, у которых он во время своего путешествия жил некоторое время, удивлялись его эмоциональной тупости; вспоминали, что он просто не представлял, что такое хорошо и что такое плохо, вел себя, как шакал, мог выпить молоко, предназначенное для ребенка, и даже не понимал, почему так не надо делать.

Один эзотерик сказал мне, что такие существа — не люди, хотя похожи на людей. Они называются уиги, у них нет тонких астральных тел, через которые осуществляется связь с Богом, свое эфирное и астральное тело они собирают из ошметков тел погибших грешников и питаются энергией горя, боли и страданий. Кто его знает, так ли это, но думать так гораздо приятнее, чем считать садистов, мучающих детей, себе подобными.

КОМАНДИРОВКА В АРМЕНИЮ

Я начинала работу в прокуратуре, когда нашей Родиной считался великий и могучий Советский Союз. Какое значение это имело для следственной практики? А вот какое: во-первых, существовал всесоюзный Информационный центр МВД, куда можно было послать запрос, не судился ли задержанный злодей за пределами нашей союзной республики, и в считанные дни получить ответ; во-вторых, если возникала необходимость провести следственные действия в другой республике, — например, интересующий следствие свидетель уехал в Молдавию, или похищенная машина обнаружилась, скажем, в Грузии, — можно было выбирать, ехать туда в командировку или отправлять по почте отдельное поручение местным следователям (они обязаны были выполнить его в течение десяти дней).

Первые проблемы для следствия наступили, когда в нашей стране обнаружились «горячие точки». Попробуй-ка, получи характеристику на обвиняемого или справку о прописке из сельсовета села Урус-Мартан! А суды требовали сведений о личности привлеченного к уголовной ответственности, и их не волновало, как следователь должен получать эту характеристику. Требуется — вынь да положь. Но это, в сущности, мелочи. А вот как быть, если подозреваемого с трудом вычислили и выяснилось, что он вчера уехал по месту своей прописки, в Приднестровье или Чечню? Так просто туда опера не направишь с поручением о задержании злодея.

Потом Союз распался, и границы, ставшие совершенно «прозрачными» для преступников, оказались непреодолимым препятствием для следователей и оперов. После заявления одной из бывших союзных республик о своей суверенности туда, по старой памяти, приехали наши оперативники с поручением следователя о проведении обысков и задержаний. Они вышли из поезда и направились обыскивать квартиру подозреваемого, но задержать его не успели, так как сами были задержаны и отправлены в камеру. За что? За незаконные действия на территории чужого государства. Проводить обыски и задержания на территории страны могут только правоохранительные органы данной страны, а вовсе не граждане чужого государства.

В 1993 году в Минске некоторые республики бывшего СССР заключили договор о правовой помощи, и взаимоотношения слегка облегчились, но только теоретически. Теперь, если нужно было проводить следственные действия в другой республике, еще недавно считавшейся родной и близкой, а нынче ставшей «заграницей», появилась возможность хотя бы обратиться за помощью к правоохранительным органам соседей. А на практике это выглядело так. Следователь составляет отдельное поручение и направляет его прокурору. Тот прикладывает к нему ходатайство об оказании правовой помощи и передает вышестоящему прокурору, и так — до Генеральной прокуратуры. Она отправляет документы в Министерство иностранных дел, откуда они перекочевывают в МИД той страны, откуда требуется правовая помощь. Там, если сочтут, что документы отвечают предъявляемым требованиям, принимают решение о передаче их Генеральному прокурору, а он уже поручает своим подчиненным выполнить это поручение. Представляете, сколько времени надо для того, чтобы бумаги прошли все эти этапы и вернулись в исполненном виде? Какие там десять дней…

История, о которой я хочу рассказать, произошла еще до подписания Минской конвенции, как раз когда заполыхали войны в разных точках бывшего Союза и полная неразбериха характеризовала отношения милиции и прокуратуры республик этого Союза.



Летом 1991 года, в пятницу, жена с двумя детьми ждала мужа на даче. Он должен был с работы забежать домой за вещами и приехать за город. Но он не приехал ни в пятницу, ни в субботу. В воскресенье обеспокоенная женщина позвонила своему отцу, тот по ее просьбе пошел искать пропавшего зятя и обнаружил его дома, со связанными руками и ногами и с кляпом во рту. Тело уже начало пахнуть — все-таки лето, жара.

Приехавшая на место происшествия дежурная следственная группа застала обстановку, типичную для разбойного убийства: разгромленная квартира, перевернутые вещи, выдвинутые ящики, открытые коробки и труп хозяина, задохнувшегося от кляпа во рту. Выяснилось, что похищены были не только по-настоящему ценные вещи, но и всякие мелочи, например ношеные детские сапожки и начатая косметика, валявшаяся в ванной комнате. Судя по всему, преступников было несколько, и среди них были женщины. Быстро установили, что квартира была не взломана, а снята с сигнализации самим хозяином, и в комнате имелись следы распития спиртного. Значит, бедный потерпевший сам привел к себе в гости своих потенциальных убийц.

Рядом с пустыми бутылками на столе валялась пустая пачка из-под сигарет «Космос». Пытливый судебно-медицинский эксперт Женя Попов, уже выполнивший свою часть работы и терпеливо ожидавший, пока следователь закончит писать протокол, стал вертеть в руках эту пачку и между картоном и фольгой нашел предмет, благодаря которому преступление раскрылось. Это был жетончик от камеры хранения ручной клади Московского вокзала. Оперативники немедленно понеслись туда. Но было уже поздно. Студент, подрабатывавший в камере хранения, рассказал, что по этому жетону на хранение сдавалась большая спортивная сумка, но вчера ее забрали, объяснив, что жетон утерян. Студент ничего не мог сказать про внешность владельца сумки, но запомнил, что это был не русский, скорее всего, южанин, и еще — названную им фамилию, так как для получения вещей в случае утраты жетона требовалось написать заявление. Фамилия была Геворкян.

В понедельник я получила это дело в свое производство. И, рассматривая пустую сигаретную пачку, обнаружила, что сигареты произведены в Душанбе. Это насторожило. Ведь на тот момент наш город сигареты «Космос» не импортировал, поскольку потребности курильщиков в этом продукте полностью удовлетворяла наша табачная фабрика имени Урицкого. Какой из этого следовал вывод? Значит, пачка привезена из Душанбе. А раз сигареты из этой пачки закончились в пятницу, значит, она привезена из Душанбе недавно. Тем более что хозяин пачки пользовался услугами камеры хранения Московского вокзала, — значит, либо уезжал из нашего города с Московского вокзала, либо, что более вероятно, прибыл на Московский вокзал. Еще можно было с определенной долей уверенности утверждать, что человек, назвавшийся Геворкяном, — не азербайджанец и не грузин, поскольку они никогда не назвались бы армянской фамилией.

Вдова потерпевшего, очень милая молодая женщина, с которой я бы с удовольствием дружила, если бы жизнь столкнула нас при иных обстоятельствах, откровенно сказала мне, что она не верит в то, что преступники будут найдены и сядут в тюрьму. Она прямо заявила: «Вы не обижайтесь, но я посоветовалась с друзьями, и они мне сказали: „Следователь — женщина? Да еще и молодая? Ну, тогда никого никогда не найдут, и не надейся“…»

Опуская скучные подробности рутинного розыска преступников, скажу, что, обойдя почти все питерские гостиницы, кроме самых фешенебельных (вряд ли люди, укравшие поношенные брюки и сломанный зонтик, проживали в пятизвездочных отелях), написав и разослав в разные города нашей страны более пятисот запросов о гостях нашего города по фамилии Геворкян, мы стали ждать ответов. И ждали до ноября. А пока запросы исполнялись, как раз в ноябре из милиции далекого армянского городка Егварда в дежурную часть ГУВД Петербурга позвонил дежурный и спросил, не было ли в нашем городе в июле совершено убийство мужчины, соединенное с разбоем.

Уставший оперативный дежурный на этот звонок ответил неласково. Он спросил, в каком районе было убийство, поскольку в июле наверняка помочили массу народа в разных районах города, спросил с таким подтекстом, что, мол, вот я сейчас все брошу и буду искать июльское убийство невесть где… Коллега из Егварда объяснил, что убийство было в районе с названием на букву «К», но это нашего дежурного не впечатлило. Он довольно резко сказал, что в Питере по крайней мере четыре района на букву «К», предложил сначала определиться, какой из них имеется в виду, а уж потом беспокоить занятых людей, и бросил трубку.

Спасибо коллеге из Армении, он, в отличие от некоторых, оказался настоящим профессионалом и проявил настойчивость. Не добившись профессиональной солидарности от дежурного по главку, он начал методично обзванивать районы, названия которых начинались на букву «К», и в одном из них нашел искомое убийство.

Оказалось, что Геворкян — уроженец Егварда, и именно туда прибыл после удачного авантюрного пробега по городам России. А местную милицию насторожило то, что прибыл он не один, а вместе с молоденькой русской девушкой. Ее вызвали в милицию, стали задавать разные вопросы и раскололи на то, что в Питере она со своей подружкой познакомилась с двумя армянами, и они вчетвером совершили ограбление квартиры одного доверчивого лоха, его они подцепили по дороге на вокзал, и он сам привел их в свою квартиру. О том, что лох умер, задохнувшись от кляпа, она не знала. Или прикидывалась, что не знает.

Когда стало понятно, что надо ехать в Егвард — проверять Геворкяна на причастность к преступлению и решать вопрос о его аресте, я испугалась. Ехать в воюющую Армению, без денег (нам как раз тогда не выплачивали зарплату, а в сберкассах не выдавали вклады, был такой кратковременный темный период в нашей истории), где неизвестно что нас ждет… Мне выделили в компанию двух оперов из РУВД. Потом мы с ними очень подружились, и один из них, самый молодой в нашей компании, позже вспоминал, что когда он вошел ко мне в кабинет с сообщением о том, что он будет сопровождать меня в командировку, я тоскливо оглядела его и спросила: «А у вас хоть пистолет есть?». И когда он ответил утвердительно и даже продемонстрировал «ствол», я так же тоскливо спросила: «А вы хоть стрелять из него умеете?». Между прочим, оказалось, что у парня спортивный разряд про стрельбе.

В общем, командировка обещала много приключений, они и случились. Рассказывать о них не буду, потому что наши замечательные журналисты, много писавшие об этом деле, практически все рассказали. Но в их очерках мы выглядели героями, а мне больше запомнились казусы. Например, как я в Ставрополье (самолеты до Еревана не летали, и нам пришлось добираться на перекладных) провела ночь в Доме приезжих на вокзале, боясь хоть на минуту сомкнуть глаза и упустить из виду свою сумку с единственной ценной вещью — уголовным делом. Мои опера-то сразу уснули без задних ног в своем мужском отделении Дома приезжих, а я всю ночь караулила дело… Или как мы штурмовали поезд «Ростов — Ереван», имея билеты без мест, в результате чего нам удалось урвать «козырные» места на третьих, багажных, полках. Тем, кто не знает, могу сообщить, что эти полки — узкие и скользкие и трое суток балансировать на них — удовольствие не для слабонервных.

Или наш замечательный банкет в блокадном Ереване, где электричество включали на один час в сутки. А на дворе стоял декабрь, и в моем номере в гостинице температура не поднималась выше трех градусов по Цельсию. Но местные милиционеры устроили нам шикарный прием и накрыли потрясающий стол — с тремя переменами горячих блюд — в неработающем ресторане. Это был незабываемый банкет, тосты мы поднимали в перчатках, топая ногами в шерстяных носках и пытаясь разглядеть друг друга сквозь вырывавшиеся у нас изо ртов клубы пара.

А перед отъездом нас спросили, что бы мы хотели увезти из Армении. Поскольку магазины не работали и увезти можно было только фрукты, нас повезли на овощную базу. Меня удивило, что прямо на базе стояло несколько милицейских машин; на мои расспросы местные пояснили — люди за фруктами приехали, Новый год скоро… Подошел хмурый работник базы и спросил: «Сколько мандаринов?». Я робко сказала: «Килограмма три…», имея в виду себя и двух оперов, каждому по килограмму. Работник базы пожал плечами, взял полиэтиленовый пакет и удалился. Вернулся через пять минут, протягивая мне пакет с мандаринами, и на мой робкий вопрос: «Сколько я вам должна?» возмущенно ответил: «Это вам не магазин. Это база!»

Забрав Геворкяна из изолятора временного содержания, мы с операми двинулись в аэропорт. Самолеты в это смутное время по-прежнему летали как хотели, не сверяясь с расписанием. Оставив нас ночью в огромном темном аэропорту Звартноц с напутствием: «Если к вам подойдет группа агрессивно настроенных людей и потребует отпустить арестованного, не сопротивляйтесь, немедленно отстегните наручники и бегите», местные опера отбыли по домам (слава Богу, к нам никто не подошел). А мы ждали рейса до утра, после чего выяснилось, что самолет до Питера сегодня не полетит. «А когда полетит?» — спросили мы. И услышали, что, возможно, через неделю. Делать нечего, мы вернулись в гостиницу (слава Богу, номера наши оказались еще не заняты прибывающими из Карабаха беженцами). В холодном номере, без копейки денег мы провели двое суток, питаясь бульонными кубиками, запасенными из дома. Связи с милицией не было — такой роскоши, как мобильные телефоны, правоохранительные органы тогда не знали. В гостинице телефон не работал — война. Надо было выходить на связь с милицией, без помощи местных оперов не добраться с арестованным до аэропорта, а это означало, что идти на поиски милиции предстояло мне: опера не могли оставить злодея, разлучаться им было нельзя, теперь они были не просто опера, а конвой. Я до сих пор помню, как вышла в ночной Ереван, черный, без света город, в мрак, прорезаемый только фарами машин; в дверях гостиницы мне встретился местный житель, походя сообщивший, что у них сейчас в такое время женщины по одиночке не гуляют. А куда мне было деваться? Километрах в трех нашлось отделение милиции, где начальник розыска, в валенках и перчатках, грелся возле печки, и у него в кабинете даже работал телефон — один на все отделение.

В общем, мы относительно благополучно отконвоировали Геворкяна в Питер (его девушку еще раньше забрал прилетевший в Армению разъяренный папа).


Оставался ненайденным еще один участник преступления; Геворкян категорически отказался называть его данные. Но в Питере вдруг ляпнул, что они снимали квартиру через специальное бюро на Московском вокзале. Не веря в свою удачу, я понеслась на Московский вокзал, в это самое бюро, и после двухчасовых поисков нашла в книге регистрации съемщиков запись с фамилией Геворкян. А установленная нами квартирная хозяйка дала по-истине ценные показания, сообщив записанные ею данные паспорта второго преступника и выдав забытый ими зонтик, похищенный из квартиры потерпевшего.

После этого, все еще отказываясь верить в такое. счастливое стечение обстоятельств, я приехала в прокуратуру и быстро настучала телеграмму от своего имени на имя Генерального прокурора Армении о том, что в моем производстве находится дело об убийстве при отягчающих обстоятельствах и я прошу задержать человека с такими-то паспортными данными, санкция на арест имеется. Заверив телеграмму у прокурора, я отправила ее и, честно говоря, забыла, не надеясь на ответ. Каково же было мое изумление, когда ровно через неделю в наше РУВД пришел телетайп: такой-то задержан, высылайте конвой.

Точку в этом деле поставил суд, осудив обоих убийц на длительные сроки лишения свободы. А я до сих пор вспоминаю самые приятные мгновения этого дела, когда я позвонила вдове погибшего и сказала: «Здравствуйте, хочу сообщить, что преступник сидит в тюрьме».

СМЕРТЬ НА РЫБАЛКЕ

С началом зимы приходят в боевую готовность спасатели, вынужденные поднимать в небо вертолеты, чтобы выручать слишком рьяных любителей подледного лова. Каждый сезон зимней рыбалки начинается со слезных просьб к рыбакам: не выходите на хрупкий лед, не стоит выловленная рыба человеческих жизней.

Но опасности подстерегают рыболовов-энтузиастов не только на оторвавшихся льдинах. Смерть может настигнуть и на прочном льду.

Несколько лет назад фанаты зимней рыбалки облюбовали ледяной покров Финского залива в районе Кронштадта, вдали от населенных пунктов, только воинская часть располагалась в лесу на берегу. Рыболовы приезжали ни свет ни заря, сверлили лунки, устраивались поудобнее и забрасывали в черную зимнюю воду удочки.

В тот день все шло как обычно; компания подобралась спокойная, все рыбаки давно знали друг друга и рассаживались согласно давно заведенному порядку. Однако рыба почему-то совсем не клевала, и к четырем часам даже самые терпеливые не выдержали, стали потихоньку складывать свои мормышки и коловороты и собираться домой. Двое мужчин обратили внимание на то, что один из их товарищей, пожилой человек, заядлый рыбак, не пропускавший ни одного выходного, несмотря на лютый мороз и отсутствие клева, продолжает сидеть не шелохнувшись. Ну ладно, когда предлагали ему согреться бутылочкой, не отреагировал, — про него было известно, что он человек не очень здоровый, поэтому непьющий, — но столько времени без движения — тут и молодой да здоровый закоченеет почти насмерть. Один из мужчин, уже собравшийся уйти, подошел к пожилому рыбаку и тронул его за плечо: мол, пора, отец. И «отец», не издав ни звука, вдруг повалился набок, на лед.

Мужчины испугались. Уже темнеет, до берега около двух километров. Не иначе, сердечный приступ у старика; как его тащить до врачей? Это было еще до эпохи всеобщей мобильной телефонизации, поэтому о вызове «скорой помощи» прямо на лед Финского залива не могло быть и речи. А старик между тем не подавал признаков жизни, и, похоже, даже пульс у него не бился. И два отважных рыболова, закинув за плечо свои сумки с рыбацким снаряжением, взвалили на себя безжизненное тело и поволокли к берегу. Эта непередаваемо тяжелая дорога заняла несколько часов, но рыбаки, надо отдать им должное, не бросили умирающего человека, а мужественно тащили его, как раненого с поля боя, пока не достигли берега. Обратившись к командованию воинской части, они попросили вызвать врачей, и, прибывшая на удивление быстро, бригада «скорой помощи» увезла старика в больницу.

Рыболовы с испорченным настроением, от души жалея старика, вернулись в город. По дороге еще обменялись мнениями, зачем, мол, не спрашивали никогда старика ни где живет, ни как зовут. Им хотелось бы узнать, жив ли старик, не зря ли они тащили его столько времени в экстремальных условиях, но они не запомнили даже координаты бригады «скорой помощи». Посожалев, они разошлись по домам, но о судьбе старика им все же пришлось узнать, и достаточно скоро.

Свои-то данные они бригаде «скорой помощи» назвали, так полагается. И через несколько дней к ним явилась милиция. Обоих привезли в отделение и стали с пристрастием допрашивать. Рыбаки поначалу удивлялись, почему такой ажиотаж из-за обычного сердечного приступа, но то, что им поведали сотрудники уголовного розыска, повергло их в шок: оказалось, что старый рыбак… был убит пулей в затылок.

По факту насильственной смерти рыболова было возбуждено уголовное дело об умышленном убийстве. Детективы ломали головы: кому понадобилось убивать старого человека? По древнему правилу криминалистики «is fecit qui prodest» («сделал тот, кому выгодно») под подозрением оказались сослуживцы по работе, возможно подсиживавшие любителя рыбалки (он был начальником отдела на машиностроительном предприятии). Проверяли на причастность и дочь покойного, претендовавшую на жилье. Проверили и спасавших старика рыбаков. Но от подозрений в их адрес отказались из-за простого соображения: если бы это они убили потерпевшего, чего бы им стоило просто бросить мертвеца на льду и уйти? Нашли бы его не раньше следующего дня, а то и позже, и про других рыбаков никто бы и не вспомнил, а если и вспомнили бы, то уж точно не нашли бы. Своих визиток они в проруби не оставляли.

Только жена, с которой потерпевший прожил душа в душу всю жизнь, оказалась вне подозрений.

Расследование ничего не дало. Лиц, незаметно подкравшихся к сообществу рыболовов и всадивших пулю в затылок потерпевшему, установлено не было. То, что рыбаки ничего не слышали, в том числе и выстрела, оперов не удивляло — рыбаки обычно экипированы на славу, уши у них закрыты меховыми шапками да поднятыми воротниками тулупов. И то, что ничего не видели, тоже подозрений не вызывало: рыбаки, как могут, загораживаются от пронизывающего ветра (полиэтиленовыми палатками, фанерными щитами) и смотрят только в лунку, где болтается снасть.

А между тем экспертиза показала, что потерпевшего застрелили боеприпасом к автомату калибра 5,45. Пулю извлекли из головы трупа и приобщили к делу в качестве вещественного доказательства.

Следователь взял пулю и пошел в воинскую часть выяснять, не из военного ли оружия она выпущена. Правда, верилось ему в это слабо, так как до расположения части от места, где сидел старик с удочкой, было около трех километров. Да и с чего бы кому-то из солдатиков срочной службы убивать пожилого начальника отдела, с которым, похоже, никто из военнослужащих этой части знаком не был? Однако то, что он узнал в воинской части, заставило его пересмотреть версии по делу.

В день происшествия в воинской части шли стрельбы. По правилам место проведения стрельб полагается огораживать, чтобы не создать угрозы для людей, случайно оказавшихся в районе стрельбы. «Было ли ограждение?» — задал вопрос следователь командованию воинской части. «Без сомнения», — уверенно ответили командиры. «И не только ограждение, за мишенями стояли солдаты с объявлениями о том, что идут стрельбы и находиться в этом районе опасно. Более того, — заверили следователя военные, — к тому моменту, как обнаружилось, что со стариком беда, стрельбы уже практически закончились».

Следователь повторно вызвал рыбаков, оказавших помощь потерпевшему. И оба опровергли заявления командиров воинской части. Рыбаки сказали, что, дотащив старика до берега, они не заметили никаких ограждений, ни, тем паче, плакатов с предупреждениями об опасности. Более того, тащили они его под непрерывную канонаду, доносившуюся из леса, и даже боялись за собственную безопасность — не угодить бы под шальную пулю. Почему они раньше этого не говорили? Да просто не придали значения.

Следователю пришлось изъять и направить на экспертизу все автоматы, использовавшиеся в тот день для учебной стрельбы. Эксперты-баллисты долго исследовали представленное им оружие, но так и не смогли высказаться категорически, из него ли была выпущена пуля, поразившая пожилого рыбака. Дело в том, что оружие так долго эксплуатировалось и было изношено до такой степени, что идентификация пули и ствола орудия стала невозможной. Однако версия о случайной гибели рыбака в результате попадания ему в голову пули, выпущенной во время стрельб, уже сомнений не вызывала.

Поэтому, руководствуясь законом о подследственности, следователь с легким сердцем отправил дело в военную прокуратуру, чтобы там разобрались, кому следует отвечать за происшедшее.

Военные юристы, однако, придерживались других убеждений. «Вы, ребята, докажете, что старик был убит именно армейской пулей, — сказали они, — а пока что этого из дела не видно. А то мало ли кто там шляется по лесам с автоматом 1945 года выпуска…»

И дело благополучно вернулось в областную прокуратуру.

Конечно, ни у кого не поднялись бы руки обвинять в смерти старого рыболова какого-нибудь солдатика, виновного лишь в том, что его начальники, организуя стрельбы, халатно отнеслись к обеспечению безопасности мирных граждан. Наверное, рассуждали командиры так: населенных пунктов, поблизости нет, все знают о том, что в лесу расположена воинская часть, поэтому, что называется, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Иными словами, если кто-то вдруг забрел в зону стрельб, то пусть делает выводы сам. Речь шла о наказании за халатность командиров воинской части.

Но военные юристы ехидно предложили гражданским юристам сначала доказать, что тут имела место вина военных, а не какого-нибудь дремучего партизана, засидевшегося с берданкой в окопах со времен Великой Отечественной.

Уголовное дело несколько раз переходило из рук в руки — из военной юстиции в гражданскую и обратно, поскольку ни та, ни другая стороны не считали, что именно они должны заниматься этим случаем.

В последний раз, когда дело попало в областную прокуратуру, следователи и прокуроры отдела по надзору за следствием и дознанием обосновали вину военных так: рыболов сидел возле лунки спиной, обращенной как раз туда, где располагалась воинская часть, пуля вошла ему в затылок. Гражданские юристы чертили трассы полета боеприпасов во время стрельб, получалось, что выстрел мог быть сделан только с территории воинской части.

Военные возражали: дальность полета пули Составляет не более 2,5–3 километров, а потерпевший сидел как раз на расстоянии трех километров от линии огня на стрельбах. Вряд ли пуля долетела до него, наверняка стреляли с более близкого расстояния.

Гражданские юристы в долгу не остались. Именно потому, что дальность полета пули равняется максимум трем километрам, можно считать, что это был выстрел со стрельб. Ведь пуля, выпущенная из автомата, имеет высокую поражающую способность. Если бы выстрелили с более близкого расстояния, пуля наверняка пробила бы череп бедняги, прошла навылет и затерялась в ледовых просторах. А то, что пуля, пробив шапку и затылочную кость, остановилась, как раз и указывает на то, что была она уже на излете и преодолела максимально отпущенное ей расстояние.

Пока дело ходило туда-сюда из военной прокуратуры в гражданскую и обратно, состоялось несколько амнистий. Халатность — такое преступление, что, как правило, под амнистию подпадает. Так что, пожалуй, единственный результат этого расследования — урок рыбакам и грибникам: не ходите по рыбу и грибы вблизи воинских частей и полигонов.

ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ

Каждый год огромное количество людей пропадает без вести. Кого-то потом находят в больницах — травмированных в результате несчастных случаев, потерявших память; кто-то сам приходит домой и оправдывается, что загулял. Трупы других пропавших месяцами дожидаются опознания в моргах, и, если родственники не появляются, погибших хоронят за государственный счет.

А кого-то так и не находят…

Как-то раз поздно вечером мне позвонила обеспокоенная родственница. У ее близких друзей пропал сын. Моя тетя спрашивала, могут ли они обратиться ко мне за советом. Поскольку давным-давно, только начиная работать в прокуратуре, я дала себе торжественное обещание никогда никому не отказывать в помощи, я ответила тетушке, что обязательно помогу. Тем более что друзей ее — обаятельную пару пожилых любящих супругов, жизнерадостных и остроумных — я сама знала и очень тепло к ним относилась.

Они всегда гордились своим взрослым сыном, который со своей семьей — женой и дочкой — жил в той же парадной, что и они, только родительская квартира располагалась на шестом этаже, а квартира сына — на третьем. На парня не могли нарадоваться: умный, симпатичный, внимательный к родным…

Буквально через три минуты после разговора с тетушкой мне позвонил отец пропавшего, Виктор Николаевич. Да, то, что он мне рассказал, наводило на печальные мысли. Сына нет уже четвертый день, — говорил он глуховатым от сдерживаемого волнения голосом. — Он в тот вечер заехал за женой на работу (она работала в вечернюю смену) и, доставив, ее домой, выскочил в угловой магазин: жена попросила, ей захотелось пива.

И не вернулся? — уточнила я.

— И не вернулся, — подтвердил Виктор Николаевич.

— А с чем он вышел? Что у него было с собой?

Со слов жены отец пропавшего знал, что при себе у Олега были паспорт и незначительная сумма денег — ровно на две бутылки пива. Ключи от машины он оставил дома, да она и продолжала спокойно стоять напротив парадной. Отец с матерью к тому времени провели уже собственное расследование, во всяком случае, в магазин, куда сын собирался, они сходили и выспросили всех его работников. Те клялись, что никто, даже отдаленно похожий на Олега, в тот вечер в магазин не заходил и пива не покупал. Не слышали работники магазина ни о каких ссорах и драках поблизости в то время, когда Олег выходил из дома. С помощью участкового инспектора родители Олега обошли все окрестные подвалы и чердаки, даже с местными бомжами поговорили. Нигде не было и следа приличного молодого человека, исчезнувшего с отрезка в тридцать метров, от порога дома до ночного магазина.

Конечно, бывает и так, что у человека внезапно случается инсульт или инфаркт, он теряет сознание и падает, его доставляют в больницу, но он не может ничего сообщить о себе.

Но то, что у пропавшего человека при себе были документы, удостоверяющие личность, в принципе исключало возможность нахождения его в больнице — зная, кто он, из больницы обязательно сообщили бы родственникам.

Я не знала, что сказать родственникам пропавшего Олега. Если верить им и участковому инспектору, помогавшему в поисках, Олега не было в лечебных учреждениях, тела его не нашли в моргах, и никаких происшествий, результатом которых могло быть его исчезновение, в округе не происходило.

Поначалу я заикнулась про загул с приятелями. (Такое случается гораздо чаще, чем даже пишут в фельетонах. Один ушлый жених, чтобы невеста его не отвлекала от мальчишника, додумался позвонить ей с сообщением, что его якобы взяли в заложники, напрочь забыв, что у невесты на телефоне — определитель номера; участников загула брали с СОБРом, тыкая прикладом автомата под ребра, требуя показать, где несчастный заложник.) Но родители гневно отвергли версию о загуле, равно как и версию о тайной любовнице, другой семье и т. п. Конечно, родители обычно склонны своих детей идеализировать, но в этом случае мои собственные впечатления полностью совпадали с их представлениями о сыне.

Олег действительно был хорошим человеком, преданным семье, обожавшим жену и дочку. По мнению родителей, жену он обожал даже слишком. Во всяком случае, факт безропотного похода за пивом в первом часу ночи, по первому желанию супруги, о многом говорил. Так что mi о каких мальчишниках и любовных похождениях не могло быть и речи.

Похищение с целью выкупа, убийство из корыстных побуждений, месть врагов тоже отпадали. За выкупом никто не обращался, хотя все приличествующее случаю время уже вышло. Какую корысть можно было поиметь с мужика с тридцатью рублями в кармане, да еще и так, чтобы потом требовалось скрывать труп, тоже было неясно. Да и врагов-то, в общем, тридцатилетний Олег не нажил. Во всяком случае, таких, чтоб до смертоубийства ненавидеть.

Я проконсультировалась с уголовным розыском. Но никто из знакомых оперов не посоветовал мне ничего сверх того, что я и сама знала. Оставалось ждать, вдруг пропавший объявится сам собой.

Но сам собой он так и не объявился.

Когда отец Олега, Виктор Николаевич, снова позвонил мне, чтобы сказать, что сын так и не нашелся, я подумала, что шансы найти его живым тают с катастрофической быстротой. Чем дольше отсутствует человек — если только он не патологический бродяжка, тем больше вероятность того, что с ним случилась трагедия. Но родителей надо было поддержать, и я в который раз стала обсуждать обстоятельства исчезновения. И вдруг Виктор Николаевич сказал:

— Если бы я еще сразу узнал о его исчезновении…

Я сразу даже не поняла.

— В каком смысле — сразу?

Виктор Николаевич объяснил, что пропал Олег во вторник, а он, отец, узнал об этом от жены сына в пятницу.

— И то случайно, — добавил он, — меня невестка попросила зайти снять для внучки санки с антресолей. Я в пятницу зашел и спросил: а что ж Олег, санки снять не может? А она мне и говорит: да он же пропал, нет его…

«Господи, как же можно было не сказать этого?!» — поразилась я про себя. Люди живут не за тридевять земель друг от друга, а прямо в одной парадной. Невестка звонит свекру по мелкой домашней надобности и между прочим сообщает об исчезновении мужа…

Ситуация повернулась другой стороной. А дальше стала только усугубляться. Но родители не хотели верить в то, что в семье сына было что-то неладно, а я стеснялась сообщить им о своих подозрениях. До тех пор, пока они сами не сообщили мне о таком интересном факте. К поискам Олега подключились его друзья, и один из них зашел рано утром за фотографией Олега. Он позвонил в квартиру Олега, и дверь — в восемь утра — открыл мужчина в трусах, друг семьи, Дмитрий. А за ним маячила неутешная жена пропавшего мужа, между прочим абсолютно спокойная и даже довольная жизнью.

Вот когда я узнала об этом, я тут же позвонила начальнику отдела по раскрытию умышленных убийств Кировского РУВД — Андрею Владимировичу Пименову, ныне известному всему прогрессивному человечеству как писатель Кивинов. Рассказав о ситуации, я попросила принять и выслушать родителей пропавшего молодого человека. Мне ситуация теперь представлялась абсолютно однозначной, я даже намекнула Андрею Владимировичу, что при его профессиональном мастерстве работы там на полчаса.

Сотрудники убойного отдела вызвали Виктора Николаевича и внимательно выслушали. Потом выслушали друзей Олега. Постепенно выяснилось, что этот самый Дмитрий, разгуливавший по квартире пропавшего приятеля в семейных трусах, несколько месяцев назад у одного общего знакомого выяснял невзначай, может ли человек умереть от употребления пива, в которое добавлен некий химический препарат, а другого общего знакомого просил этот самый препарат достать.

На самого Дмитрия пришлось потратить немного больше времени, но в целом профессионального мастерства сотрудников убойного отдела оказалось достаточно, чтобы получить от него признание в убийстве друга.

По его словам, он давно любил жену Олега, и та отвечала ему взаимностью. Но Олег и слышать не хотел о разводе. (Зная о том, как Олег относится к семье, как он проводит с семьей свободное время, как заботится о них и, главное, как отзывается о жене, я усомнилась в том, что Олег хоть что-то подозревал о закулисных игрищах супруги и приятеля.)

Дмитрий с некоторым даже удовольствием рассказал, что убил Олега ударом ножа, а потом он и жена покойного расчленили труп в ванной, и он по кусочкам вывез тело на городскую свалку.

Следователи горестно вздохнули, потому что найти на городской свалке части трупа — дело практически безнадежное. Так и вышло. Несмотря на то что Дмитрий с готовностью показывал, куда именно сбрасывал расчлененку, а опера копались в отбросах, тела так и не нашли. Но дело об убийстве Олега направили в суд. Жена его проходила по делу свидетелем, улик, подтверждающих ее участие в убийстве, добыто не было. Сейчас она почему-то во всем обвиняет родителей Олега, запрещает им видеться с внучкой, а если тем удается перехватить девочку по пути в школу, та заученным голосом спрашивает дедушку и бабушку, зачем они продали квартиру.

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Каждому следователю в своей практике приходится иметь дело не только с проявлениями страстей человеческих в виде убийств, изнасилований, разбойных нападений… Есть еще дела, требующие от следователя чуть ли не профессиональных познаний в тех областях, с которыми он до этого сталкивался только как обыватель. Это, например, так называемые «строительные» дела — о нарушениях правил техники безопасности при строительстве или о некачественном производстве работ. Два месяца расследования — и работник прокуратуры, раньше не отличивший бы бетономешалку от сеялки, вполне профессионально рассуждает о преимуществах бетона марки М-300.

А есть еще дела, связанные с врачебными преступлениями. Конечно, все следователи изучали судебную медицину, а некоторые даже кое-что запомнили из курса и пытались применить на практике. Но когда сидящий перед тобой доктор с уверенным видом сыплет медицинскими терминами в расчете на то, что ты не поймешь и половины сказанного и отстанешь наконец, — пасуют даже опытные следователи.

Может быть, поэтому дела о врачебных нарушениях так редко доходят до суда. Да и следователю, хотя бы раз присутствующему на вскрытии и видевшему воочию человеческие внутренности, иногда приходят мысли о том, что легко рассуждать о врачебной ошибке в тиши кабинета, листая медицинские документы, а когда перед тобой вскрытые полости живого человека и секунды на принятие решения, можно ли осуждать врача за то, что у него дрогнула рука или что он выбрал неверное действие?

Но совсем другое дело, когда врач причиняет вред больному по злому умыслу.

Как-то я расследовала одно из врачебных дел — в отношении анестезиолога, погубившего, в прямом смысле слова, молодую и здоровую роженицу. Все произошло в платном роддоме; любимую жену и счастливую будущую мать, находившуюся, несмотря на схватки, в приподнятом настроении, повезли в операционную: неправильное предлежание плода продиктовало необходимость кесарева сечения. Муж и будущий отец, заплатив в кассу родильного дома немаленькую сумму, сидел за стенкой.



Вдруг люди в белых халатах забегали, из операционной понеслись крики и ругательства; кто-то кричал, что женщине пробили трахею, что дыхательная смесь вместо легких поступает в желудок. Муж безуспешно попытался выяснить, в чем дело, но от него только отмахивались. Спустя час к нему подошел хирург, опустив глаза, он поздравил мужчину с отцовством, родилась замечательная девочка.

— А жена? — дрожащим голосом спросил мужчина.

Жену его, вернее ее тело, в эту минуту везли в морг. Она скончалась во время операции. Хлопали двери, ходили озабоченные врачи, несмотря на ночной час, был вызван главврач. Практически на глазах у безутешного мужа пожилой анестезиолог Пинчук бросил на стол главврача роддома заявление об уходе.

Но утро вечера мудренее, и поутру господин Пинчук, одумавшись, свое заявление забрал и остался работать в роддоме. Отцу и вдовцу проникновенным голосом принесли извинения: к сожалению, его супруга пала жертвой внезапно, прямо во время операции, развившейся ураганной инфекции, в чем никто, кроме Господа Бога, не виноват. И результаты вскрытия это подтверждали. Трахея, по данным патолого-анатомического исследования, оказалась без повреждений, в материалах от трупа лаборатория нашла признаки «лейкоцитарной пневмонии» (так было написано в заключении), и следы такой же инфекции найдены были в анализах новорожденной девочки.

Вдовец, молодой, полный сил мужчина, без памяти любивший свою жену, страстно желавший ребенка, отказался верить в то, что в устном и письменном виде внушали ему все без исключения инстанции — от Комитета по здравоохранению до городской прокуратуры: мол, трагическая случайность, судьба, но ни в коем случае не врачебная ошибка и, уж тем паче, никак не халатность. Он правдами и неправдами выцарапал из роддома историю родов и стал искать независимых экспертов, надеясь услышать правду, и дошел до Военно-медицинской академии.

Там посмотрели в патолого-анатомический диагноз и ужаснулись. Один из экспертов сказал и позже написал в своем заключении, что ни о какой ураганной инфекции не может быть и речи и что «лейкоцитарная пневмония» — это такой же оксюморон, как и «дождь, падающий сверху». Дождь не падает снизу, и не бывает иной пневмонии, кроме как сопровождающейся повышением в крови уровня белых телец — лейкоцитов.

Получив от экспертов справку, вдовец добился наконец возбуждения уголовного дела. Тем более что от сотрудников родильного дома начала просачиваться информация о том, что пожилой и заслуженный анестезиолог, он же заведующий реанимационным отделением, был в ту ночь просто пьян, как, впрочем, довольно часто в другие свои смены. И, нетвердой рукой пытаясь интубировать роженицу, с такой пьяной удалью вводил ей в гортань эндотрахеальную трубку, что действительно пробил трахею — изо рта у бедной женщины пошла кровь.

Анестезиолога вызвали на допрос в районную прокуратуру. Женщина-следователь с трудом ориентировалась в сложной медицинской терминологии, которой сыпал Пинчук, сидя перед ней развалясь, положив ногу на ногу. Она приняла на веру и трудности интубации, и загадочную «лейкоцитарную пневмонию», и уже готовила постановление о прекращении дела: «на все воля Божья». Но тут взмолились судебно-медицинские эксперты, давшие заключение о преступных действиях анестезиолога. Видя, что дело движется к бесславному концу, они пришли ко мне в следственную часть городской прокуратуры (я была следователем по особо важным делам), и чуть на колени не встали, убеждая меня попросить это дело себе в производство.

— Мы сделали такую экспертизу, — взывали они, зная о моей слабости к судебной медицине, — а все псу под хвост, этот Пинчук вертит следователем как хочет.

Что ж, я пошла к начальству клянчить дело. Оно тяжело вздохнуло и согласилось взять дело из района с одним условием: я непременно направлю его в суд. Соглашаться было авантюрой, все юристы знают, как тяжело проходят медицинские дела, как трудно их расследовать и как они потом рассыпаются в суде. Но я уже дала экспертам слово.

К первой встрече с Пинчуком я готовилась неделю: штудировала медицинскую литературу, сидела с экспертами над заключением, проясняя малейшие сомнения, планировала допрос, обдумывала вопросы, предугадывала ответы. И наконец, решив, что готова, вызвала Пинчука.

Он прибыл, благоухая дорогим парфюмом, — импозантный господин, сел передо мной так, будто это не он явился на допрос, а я, нерадивая студентка, пришла к нему на экзамен и сейчас получу свою законную двойку. Высокомерным тоном он начал разъяснять мне азы анестезиологии… Но часа через два его высокомерия поубавилось.

Я допрашивала Пинчука восемь часов подряд с маленькими перерывами. После допроса он ушел измочаленный, а мое состояние не описать было даже этим словом — просто валилась со стула. Придя домой, я проспала чуть ли не сутки и проснулась такая же разбитая. Надо было учитывать, что Пинчук все-таки играл на своем поле, а я-то — на чужом! Но эксперты, прочитав протокол допроса, похвалили меня: вот теперь дело начало приобретать судебную перспективу.

На очереди были допросы сотрудников родильного дома. Ох, чего я только ни наслушалась! Как же не любили Пинчука его коллеги! И было за что. Врачи жаловались на то, что он их в грош не ставит и по-хамски разговаривает прямо при пациентах; но ладно врачи, сотрудники не могли простить ему пренебрежительного отношения к роженицам. Доктор, дающий наркоз, обязан оставаться рядом с больным в течение всей операции, проверять состояние пациента, но Пинчук на это время не тратил; всех возмущало, что он, дав наркоз, уходил из операционной и больше не интересовался состоянием больного, напиваясь в ординаторской. Особенно не стеснялись в выражениях медсестры. Они характеризовали душевные качества доктора не лучшим образом и между прочим рассказали такой эпизод. Как-то доктор обсуждал со своим приятелем-ветеринаром ситуацию, когда при неправильной даче наркоза дыхательная смесь поступает в желудок, и он раздувается, мешая хирургам, так как лезет в операционную рану. Ветеринар подсказал коллеге выход — ты, говорит, иголочкой желудок проткни, воздух и выйдет. Анестезиолог очень обрадовался совету и сожалел, что не додумался до этого раньше.

В общем, после допросов всех участников той роковой операции кесарева сечения вырисовалась жуткая картина. Доктор Пинчук, шатаясь отнюдь не от усталости, вошел в операционную и с ходу стал глубоко засаживать в глотку несчастной женщине эндотрахеальную трубку, не попадая куда надо. По правилам полагается делать за один раз не более трех попыток, после чего «раздышать» больного, убедиться, что его кожные покровы розового цвета и дыхание восстановлено, и только потом пробовать снова. Куда там! Анестезиолог раз за разом всаживал в гортань роженицы прибор, пытаясь даже ввести трубку не тем концом, и сделал зараз около двадцати попыток жестокой интубации. Медсестры буквально хватали его за руки, умоляя прекратить издеваться над пациенткой. Хирург (который, вообще-то, главный во время операции, его командам должны подчиняться все, но на Пинчука, не иначе как за счет его заслуг, это правило, видимо, не распространялось) предложил анестезиологу сменить вид наркоза, дать, в конце концов, внутривенный, но Пинчук пренебрежительно отмахнулся: мол, твое поле — «нижний этаж», туда и смотри. И хирург умолк, не осмелившись более делать замечания уважаемому человеку. Пробив гортань пациентки, введя трубку так, что дыхательная смесь стала поступать в пищевод, а не в легкие, доктор Пинчук со спокойной совестью отключил ей искусственную вентиляцию легких и вознамерился было пойти снова приложиться к бутылочке. В общем, ребенка доставали уже из трупа, в операционной ране была темная венозная кровь.

Врачи лихорадочно стали предпринимать попытки вернуть пациентку к жизни. Возможно, они увенчались бы успехом, если бы реанимационным отделением не заведовал тот же доктор Пинчук. Единственный в роддоме дефибриллятор, за состоянием которого его был следить заведующий реанимационным отделением (он же доктор Пинчук), не работал, так что реанимационные мероприятия свелись к вялому похлопыванию по груди умирающей, которое должно было сойти за непрямой массаж сердца.

И вот когда случилось непоправимое, доктор Пинчук испугался. Зная, что в роддоме присутствует муж пациентки, он побежал в кабинет главврача, вызванного на работу по этому скорбному поводу, и бросил тому на стол заявление об уходе.

Наутро все показалось доктору Пинчуку не таким уж мрачным. Выяснилось, что труп женщины не увезли в городской морг, а отправили вниз, в танатологическое отделение роддома, им заведовала хорошая подруга и ученица доктора Пинчука. К нему она и пошла за, советом, как лучше описать в акте вскрытия причину смерти.

В общем, с каждой минутой жизнь доктора-преступника налаживалась. В медицинских документах возникла «ураганная инфекция», поврежденная трахея чудесным образом восстановилась. Короче, у меня не оставалось другого выхода, кроме как эксгумировать труп потерпевшей и удостовериться самой, что же там с трахеей.

Извлеченный из могилы труп женщины привезли в морг, и эксперты с трепетом приступили к Исследованию. Я стояла у дверей секционной, когда медики все дружно посмотрели в мою сторону.

— Что там? Что с трахеей? Она цела? Или…

— Что? — переспросил один из экспертов. — Не верю глазам: ее вообще нет!

Конечно, ни Пинчук, ни его подружка-патологоанатом не предполагали, что тело будут эксгумировать. Но на всякий случай трахею, якобы неповрежденную, отрезали и выбросили. Повторное исследование убедительно показало, что весь органокомплекс отсечен острым хирургическим инструментом. И, вопреки правилам исследования трупов, не зашит в тело, а уничтожен. Доказывать факт повреждения трахеи пришлось следственным путем: используя показания врачей и медсестер о том, что при попытках интубации из гортани потерпевшей фонтанировала кровавая пена.

Под конец следствия виновные предприняли еще одну попытку замести следы и подтвердить фиктивный диагноз про «ураганную инфекцию». У новорожденной девочки под каким-то предлогом взяли еще одни анализы и отправили в лабораторию. Анализы должны были подтвердить наличие этой инфекции; видимо, все уже было решено, но в дело вмешались неравнодушные медсестры. Страстно желая, чтобы доктор Пинчук получил наконец по заслугам, и подозревая подвох, они сами устроили провокацию: анализы-то у девочки взяли, но придержали их, а на исследование отправили… стерильную пробирку! Что и требовалось доказать: в стерильной пустой пробирке нашлась каким-то загадочным образом эта живучая инфекция!

В результате я вменила доктору Пинчуку в вину умышленное причинение тяжких телесных повреждений. Случай беспрецедентный, потому что врачей за подобные действия привлекают, как правило, по статье, предусматривающей ответственность за неосторожные действия. Но я исходила из того, что, видя кровь, фонтанирующую из гортани пациентки в результате его попыток интубации, он не прекратил интубировать, а грубо продолжал эти попытки. Его адвокат написал ходатайство о прекращении дела, ссылаясь на то, что Пинчук — заслуженный врач, доктор медицинских наук, профессор, автор множества научных трудов. «Тем более, — ответила я ему, раз уж он врач с огромным опытом, то, увидев кровь из гортани, он не мог не понимать, что повредил трахею, а трахея, между прочим, относится к жизненно важным органам, повреждение которых как раз и образует состав причинения тяжких телесных повреждений». «Но какой же здесь умысел? — восклицал адвокат. — Мой подзащитный не состоял ни в каких отношениях с потерпевшей, даже знаком с ней не был (в смысле — не был представлен ей, не успел) и не мог совершать эти действия по каким-то личным мотивам». Пришлось напомнить, что уголовное право выделяет не только прямой, но и косвенный умысел, когда виновный, не желая наступления тяжелых последствий, не может не понимать, что его действия повлекут именно такие последствия, и просто безразлично относится к их наступлению.

Вообще наша с адвокатом переписка по этому делу носила весьма эмоциональный характер. «Со времен „дела врачей“, — писал он, намекая на сталинские методы следователя Топильской, — не было случая, чтобы действия врача, допустившего ошибку, были квалифицированы как умышленно направленные против жизни и здоровья больного». «Квалификация деяния Пинчука как умышленного причинения тяжкого телесного повреждения, — отвечала я, — объясняется тем, что, видимо, со времен „дела врачей“ в судебной и следственной практике не было случая, чтобы находящийся в состоянии алкогольного опьянения врач в течение длительного времени осуществлял грубые действия, не вызывавшиеся необходимостью, заведомо для него нарушавшие целостность органов пациента, и цинично игнорировал требования других членов операционной бригады о прекращении этих действий».

Слово, данное начальству, я сдержала — дело направила в суд. Пинчука осудили — и тут же освободили от наказания по амнистии. Насколько я знаю, он до сих пор практикует. Девочка, появившаяся на свет при таких трагических обстоятельствах, давно уже пошла в школу.

Но я должна признать, что подобные дела все же не так часто встречаются в судебной практике.

Однако в середине шестидесятых годов в Москве произошел случай, затмивший дело этого анестезиолога-убийцы.

В то время медики искали способ усовершенствовать лечение туберкулеза почек. Уже был широко освоен метод кавернотомии: в результате туберкулезного процесса в почке гибнут ткани, а на их месте образуется каверна. Раньше пораженные туберкулезом почки удаляли, а при применении метода кавернотомии, для того чтобы сохранить больному почку, полость каверны вскрывается хирургическим путем и очищается.

Главный уролог Министерства здравоохранения РСФСР Нежнов работал над усовершенствованием этой операции: после вскрытия каверны и удаления кавернотозных масс он проводил обработку стенок каверны отсасывающим аппаратом, а потом ушивал наглухо вскрытую полость. Он готовил научную работу и обосновывал вывод о том, что его методика должна значительно сократить срок лечения больных после операции.

Вызывало уважение то, что крупный чиновник Минздрава, доктор медицинских наук, сам вел и оперировал больных, стремясь подтвердить и усовершенствовать свою методику, которая должна была принести облегчение сотням, а может быть, и тысячам страдающих людей.

Но вдруг случилось несчастье: молодой человек, прооперированный Нежновым, — 23-летний Данилов — умер.

В принципе такое случается и у весьма опытных и квалифицированных врачей, не зря же ходит грустная шутка про то, что у каждого врача есть свое маленькое кладбище. Но патологоанатом, производивший судебно-медицинское исследование трупа Данилова, установил, что смерть больного произошла в результате врачебной ошибки. Эксперт написал в заключении, что Нежнов при операции принял двенадцатиперстную кишку за кисту надпочечника и удалил ее, размозжив при этом поджелудочную железу и оборвав общий желчный проток.

Материалы по факту смерти Данилова направили в прокуратуру. Прокурор возбудил уголовное дело и поручил расследование следователю Акимовой, уже имевшей опыт ведения «врачебных» дел. Как потом признавалась Акимова, поначалу она сочла, что единственная ее задача в том, чтобы выяснить, существует ли причинная связь между действиями врача и смертью больного, и если да, то как квалифицировать случившееся — как трагический казус или все-таки как преступную небрежность.

Естественно, вызванный на допрос Нежнов отрицал, что допустил какую-то ошибку в ходе операции, и не считал себя ответственным за смерть больного. Он забросал Акимову уймой профессиональных терминов и даже снисходительно заметил, что ей будет трудно разобраться в деле, поскольку она не медик. Поэтому следователь засела за медицинскую литературу. Она читала учебники, научные статьи, консультировалась со специалистами.

И погрузившись в дело, Акимова поняла, что ситуация сложнее и страшнее, чем казалось поначалу. Во-первых, ее озадачили результаты гистологического исследования почки умершего больного. Гистологи не обнаружили в почке туберкулезного процесса. Не свидетельствует ли это о диагностической ошибке Нежнова? Может быть, он необоснованно предположил наличие у Данилова туберкулеза почек? А может… «Возникшая догадка буквально ошеломила меня», II рассказывала она потом.



Для проверки своей догадки Акимова забрала из больницы и внимательно изучила истории болезни еще нескольких пациентов, оперированных Нежновым. Даже невооруженным глазом можно было заметить многочисленные дописки и исправления, сделанные в этих документах его рукой. Допросив работников больницы, следователь выяснила, что когда Нежнову стало известно о запросе прокуратуры, он забрал все эти истории болезни себе и что-то делал с ними. Криминалистическая экспертиза подтвердила: дописки сделаны не в период ведения больных, а гораздо позже, и сделаны рукой Нежнова.

Дальше — больше. Когда Акимова показала эти истории болезни специалистам, все единодушно заявили: дописки, сделанные Нежновым, в корне меняют описание клинической картины заболевания и позволяют трактовать все эти случаи как туберкулез.

Вывод из этого мог быть только один — Нежнов пытался задним числом обосновать поставленный им диагноз — «Туберкулез почек». Иными словами, обосновать необходимость проведения операции людям, совершенно в ней не нуждавшихся. Но для чего?

Следователь отыскала одного из бывших сослуживцев Нежнова, он рассказал о случае десятилетней давности. Нежнов пытался сфальсифицировать результаты гистологического исследования удаленных при операции тканей почки больного. Он поставил ему диагноз «Туберкулез», а так как диагноз не подтвердился, подменил гистологический препарат другим, украденным им из ординаторской, из числа срезов почек, явно пораженных туберкулезом.

Кроме того, к следователю пришел бывший аспирант Нежнова и заявил, что ему пришлось ассистировать Нежнову при операции по поводу туберкулеза почек у одной из больных. Нежнов посоветовал ему написать статью в медицинский журнал и проиллюстрировать ее снимками гистологических препаратов, взяв в качестве дооперационного препарат больной, которую они оперировали, а вместо послеоперационного препарата этой больной поместить снимок препарата больного Данилова. Контраст этих снимков должен был продемонстрировать эффективность разрабатываемого Нежновым метода, ведь препарат Данилова будет отражать состояние почки у человека, полностью излечившегося от туберкулеза.

Круг замкнулся. Если Нежнов советовал своему аспиранту использовать препараты Данилова, чтобы продемонстрировать полное излечение от туберкулеза, значит, он точно знал, что у Данилова туберкулеза не было. И тем не менее прооперировал его. У следователя не осталось сомнений в том, что Нежнов делал заведомо ненужные для больных операции, чтобы лишний раз оправдать свой метод, утвердиться в роли первооткрывателя, получить славу и почет, авторитет большого ученого. И если бы не досадная ошибка, досадная и непростительная особенно для маститого хирурга, привлекшая внимание прокуратуры, сколько бы еще людей легли под нож врача-преступника только для того, чтобы оправдать его непомерные амбиции?..

Нежнов был приговорен к двум годам лишения свободы с запрещением заниматься врачебной деятельностью. Но это дополнительное наказание — лишение права заниматься определенной деятельностью, тоже назначается не пожизненно, а на строго определенный срок. Не исключено, что после отбытия наказания Нежнов продолжил работу по специальности и лечил кого-то из наших знакомых и близких… Во всяком случае, осужденные по расследуемым мной делам врачи возвращались к практике после отбытия наказания, имея на совести невинно загубленные человеческие жизни. А некоторые, вроде доктора Пинчука, практикуют до сих пор. И кто их остановит?

Казуистика по В. П. Петрову

ПОСВЯЩЕНИЕ СУДМЕДЭКСПЕРТАМ

Практически все детективные произведения посвящены сыщикам: тому, как они идут по следу преступника, с оружием в руках прорываются через кордоны мафии и, глядя в лицо смерти, побеждают зло. Понятно, что на прыжок мускулистого героя-опера с борта отплывающего лайнера в машину главного злодея смотреть гораздо интереснее, чем на сутулого близорукого следователя, сидящего за бумажками в кабинете, а про интеллектуальную дуэль сыщика и очаровательной маньячки читать увлекательнее, чем про лабораторное исследование поврежденного кожного лоскута.

И все же рискну представить на суд читателя рассказ про тех, без кого не удается доказать вину преступника, но про кого не пишут детективы, — про судебных медиков, делающих для установления истины не меньше, чем оперативники и следователи, а специфика их работы не более приятна, чем у тех, кто бегает за преступником или составляет обвинительные заключения. К сожалению, и следователи иногда недооценивают сложность многочасового, а то и многодневного, и даже многомесячного труда эксперта, подшивая в дело несколько страниц акта экспертизы и не задумываясь над тем, сколько за этими листами бумаги часов, проведенных у секционного стола, в лаборатории, в кабинете над препаратами.

Конечно, этот рассказ будет более интересен специалистам, но пусть и те, кто никогда не сталкивался с судебной медициной, поверят мне на слово: раскрыть преступление с помощью судебно-медицинской экспертизы ничуть не менее увлекательно, чем вычислить преступника логическим путем.



Я очень благодарна сыну героя моего рассказа — Вадиму Вадимовичу Петрову, продолжающему дело отца и открывшему мне доступ к архивам замечательного судебного медика, Вадима Петровича Петрова.

Итак…

ТАИНСТВЕННАЯ КОМНАТА

Таинственная комната за неприметной дверью располагалась на первом этаже под лестницей, первокурсникам туда вход был до поры до времени закрыт, но пришедшие учиться на юридический факультет Ленинградского университета студенты с любопытством старались заглянуть в эту странную комнату рядом с кафедрой уголовного процесса.

В полуоткрытую дверь виднелись муляжи изуродованных человеческих конечностей, черепа с черными глазницами, большие таблицы наглядных пособий по определению характера травмирующего орудия в зависимости от конфигурации повреждений… Жуть! Жуть, как интересно!

Но раз уж не пускали в саму комнату, в перерывах между лекциями мы все равно бегали под лестницу рассматривать висевшие в коридоре плакаты. На одних — леденящие душу мертвые лица с просвечивающими очертаниями черепов, и это прозаически называлось «восстановление лица по черепу» для идентификации личности погибшего; на других — окровавленные трупы в неестественных позах, призванные облегчить студентам понимание различий между автотравмой и падением с высоты.

Плакаты на стенах коридора завораживали: на них шаг за шагом была рассказана история раскрытия убийства с помощью восстановления лица по черепу. (Про метод М. М. Герасимова многие читали еще до поступления в университет, да и вообще каждый школьник видел в учебнике по истории Древнего мира портрет неандертальца, воссозданный в мастерской Герасимова по найденному археологами черепу.) На этих таблицах и в экспонатах, скрывавшихся за дверью, оживали страницы любимых книг, прочитанных еще в детстве, — конечно, «Записок следователя» Льва Шейнина, тогда, в обстановке тотального отсутствия детективной литературы, служившие хрестоматией по борьбе с преступностью, после «Рассказов о Шерлоке Холмсе».

Таинственная комната называлась кабинетом судебной медицины, а хозяином этой необычной экспозиции был невысокий, худенький, слегка прихрамывающий пожилой профессор, неспешно передвигавшийся по факультетским коридорам всегда в окружении студентов, да и не только их. Когда на курсах постарше студентов уже допускали к таинствам уголовного процесса, в кабинете Вадима Петровича пытливый глаз замечал известных адвокатов, приходивших на консультацию, а также людей в милицейской и прокурорской форме.

Кабинет судебной медицины, уставленный наглядными пособиями — черепами и костями, муляжами голов и конечностей, заспиртованными человеческими органами, — гордость и детище Вадима Петровича, много лет собиравшего эти экспонаты по крупицам.

А пока визитеры в углу кабинета вместе с профессором Петровым раскручивали какой-нибудь сложный случай из следственной или судебной практики, авторы курсовых работ, дипломники, редкие «хвостисты», дожидавшиеся своей очереди, не могли оторвать глаз от наглядных пособий, рассказывавших об установлении по характеру повреждений бедра и голени марки машины, сбившей человека, или о высоте, с которой падали капли крови, по форме этих капель…

Судебную медицину студенты юрфака проходят на последнем курсе. К этому времени все, кто ждал зачетов и экзаменов перед кафедрой уголовного процесса и криминалистики, успевали рассмотреть не только иллюстрации к шейнинским рассказам, но и стенды, посвященные преподавателям факультета — участникам Великой Отечественной войны, из которых с удивлением узнавали, что худенький и невероятно скромный профессор Петров — подполковник медицинской службы с огромным военным стажем, доктор медицинских наук. А к тому времени, когда студиозусы успевали пообщаться с профессором, они проникались сознанием, что профессор Петров еще и очень добрый, веселый и остроумный человек. Его любили все студенты и никогда не обижались на шутливое прозвище «крокодилы» (впрочем, барышень он так никогда не называл), потому что произносилось оно с нежностью.



— Вадим Петрович обладал классным чувством юмора, но по его серьезному виду никогда нельзя было понять, шутит он или говорит всерьез. Как-то нашей группе нужно было сдавать зачет по судебной психиатрии, но мы все не могли договориться с почасовиком, психиатром Случевским. И у кого-то родилась свежая мысль: а может, попросить Вадима Петровича принять у нас зачет? Все-таки судебная медицина и судебная психиатрия — родственные дисциплины… И мы дружной гурьбой отправились к Петрову. Самый смелый спросил:

— Вадим Петрович, а вы можете принять у нас зачет по судебной психиатрии?

— Могу, — добродушно ответил Вадим Петрович, задумчиво разглядывая нас. Мы возликовали… — Только в зачетки ничего поставить не могу, — меланхолически продолжал Петров, — а зачет чего ж не принять…

Своим студентам профессор Петров сумел привить любовь к судебной медицине, и многие выпускники юрфака, ставшие известными адвокатами, судьями, следователями, потом приходили в кабинет под лестницей за советом. Сколько раз Вадим Петрович выручал меня 3 следователя районной, а потом городской прокуратуры, казалось бы, в безвыходных ситуациях!

Но занимался он не только преподавательской деятельностью и свою помощь «крокодилам», посвятившим себя уголовной юстиции, не ограничивал консультациями. Им или с его участием были выполнены заключения по многим громким делам, связанным с «преступлениями века». Определенно ему светила династическая звезда судебной медицины.

Вадим Петрович родился в Москве 16 июня 1925 года. Его отец был врачом, причем потомственным — дед Вадима Петровича работал фельдшером в Первой Градской больнице Москвы; был убежденным толстовцем, не ел мяса, имел десять человек детей; каждый день пешком проходил по четыре версты из дома в больницу, находившуюся в подмосковной деревне, и назад. Отец и мать Вадима Петровича расстались в конце двадцатых годов, мать вновь вышла замуж. Отчимом Вадима Петровича стал Георгий Аркадьевич Васильев — известный физиолог, ученик академика И. П. Павлова, работавший со знаменитым Л. А. Орбели. В октябре 1941 года 16-летний Вадим с матерью и отчимом, работавшим в системе Академии наук, был эвакуирован в Казань; там работал и экстерном закончил школу, уже тогда проявляя незаурядные способности к наукам. В январе 1943 года, когда ему не исполнилось еще и восемнадцати лет, он был мобилизован и — опять судьба! — направлен на обучение в военно-фельдшерское училище. За девять месяцев вместо двух лет (выпуск военного времени) курсанты закончили училище и всем курсом были направлены в Самарканд, на обучение в Военно-медицинскую академию [2].

В 1948 году, когда Военно-медицинская академия уже была переведена в Ленинград, Вадим Петрович, закончив обучение, был направлен начальником медицинского взвода в медсанбат в Забайкалье. Прослужил там два с лишним года, а потом был переведен в адъюнктуру академии по специальности «Судебная медицина». За несколько лет он подготовил кандидатскую диссертацию по судебно-медицинскому исследованию огнестрельных повреждений, причиненных из пистолетов-пулеметов «Томпсон» и «Стэн». «Судебно-медицинское исследование огнестрельных повреждений, — писал он, — является одной из наиболее сложных экспертиз, так как в этом случае врач, помимо выяснения причины смерти и степени тяжести повреждения, должен решить и ряд других вопросов, специфических именно для огнестрельных ранений, в частности, установить вид, а иногда и образец оружия, определить расстояние выстрела и направление раневого канала… Поэтому он должен быть осведомлен об особенностях ранений, причиняемых из оружия разных калибров, видов и образцов».

В середине 1955 года, после защиты диссертации, Вадим Петрович получил направление в группу советских войск в Австрию, где несколько месяцев прослужил начальником судебно-медицинской лаборатории. Эту должность ему пришлось оставить в связи с выводом советских войск из Австрии.

Дальнейшая его судьба связана с нашим городом. Здесь он прослужил тринадцать лет —. в судебно-медицинской лаборатории Ленинградского военного округа. Не занимая никаких номенклатурных должностей, офицер Петров подготовил и защитил докторскую диссертацию по проблеме идентификации личности; и это событие было отмечено специальным приказом командования ЛенВО.

После защиты диссертации доктор наук В. П. Петров был направлен на работу на кафедру судебной медицины Военно-медицинской академии, где он служил сначала преподавателем, потом старшим преподавателем до самой демобилизации. В общей сложности Вадим Петрович Петров прослужил в армии без нескольких месяцев тридцать лет.

В конце шестидесятых годов за большую помощь органам милиции и, в частности, за ряд экспертиз по идентификации личности Вадиму Петровичу Петрову было присвоено звание «Отличник милиции II степени». Он очень гордился этой наградой, носил значок на военном кителе, рядом с академическим знаком.

В конце шестидесятых — начале семидесятых годов, когда армия встала перед проблемой дедовщины, но еще задолго до того, как этот вопрос стал обсуждаться официально и муссироваться в прессе, В. П. Петров изучил и обобщил все случаи переломов нижней челюсти у военнослужащих, госпитализированных по гарнизону, и вложил еще один свой кирпичик в строящееся здание армейской чести.

Может быть, Вадим Петрович продолжал бы военную карьеру (тогда служили до пятидесяти лет), но состояние здоровья сделало это невозможным. Заболевание легких — хроническая пневмония — в 1972 году отправило В. П. Петрова в отставку в звании подполковника медицинской службы. Он ушел в отставку из академии, но не из судебной медицины.

ОТЦЕУБИЙЦА И ПРЕСТУПНАЯ ДОЧЬ

Несколько лет Вадим Петрович являлся экспертом Ленинградского областного бюро судебно-медицинской экспертизы. Эти годы до сих пор вспоминают юристы, которым довелось работать вместе с экспертом Петровым.

Владимир Иванович Телятников — ныне заместитель председателя Ленинградского областного суда — как раз в те годы начинал свою юридическую карьеру в должности следователя прокуратуры Тосненского района.

«Хорошо было бы выезжать на места происшествий вместе с судебным медиком, да где же в селе его возьмешь? — рассказывал он. — Если вызывали на происшествие, ехал один, сам составлял протокол, сам и ворочал эти трупы, порой и разложившиеся… Медики потом восстанавливали картину происшедшего по нашим протоколам осмотров Так мы и учились работать.»

Естественно, чем опытнее эксперт, тем большему у него можно научиться. Самым опытным судебным медиком был тогда Вадим Петрович; он очень много помогал следователям, наше общение не ограничивалось назначением экспертиз и получением заключений: если кто-то из следователей обращался к Вадиму Петровичу, он всегда получал сто процентов помощи, никто из нас никогда не слышал от Петрова ни отказов, ни возражений. Он выполнял львиную долю экспертиз, все комиссионные исследования проводились с его участием.

Я держу в руках заключение эксперта Петрова по несложному делу об убийстве отца сыном в Любани; это было на третьем году моей работы следователем.

«Вызов на это происшествие я получил ночью. В сарае лежал труп пожилого мужчины с резаной раной живота, сын этого человека был там же.

Мать рассказала, что отец и сын поругались, оба были пьяными, сын стал размахивать косой, просунутой в дверь сарая, и поранил отца. Когда я осмотрел труп, я понял, что удар был один — второго не понадобилось. Коса поразила отца, продолжая движение, вошла в дверь сарая, застряла и обломилась. Сын не очень упирался, там же на месте и сознался во всем — а куда ему было деваться. Вадиму Петровичу я принес на экспертизу лезвие косы с обломком рукоятки, изъятое мною с места происшествия, из морга Вадим Петрович получил кожный лоскут с раной от трупа».

И к этой на первый взгляд несложной экспертизе Вадим Петрович по обыкновению подошел как мастер.

Сделав с железка косы дистиллированной водой смывы, он отцентрифугировал их в специальных пробирках и отправил коллегам-гистологам для цитологического исследования, а для уточнения формы и размеров поперечника этого самого железка косы и для того чтобы установить, каковы параметры оставляемых косой повреждений, Вадим Петрович использовал пластину воска, которую протыкал косой различными способами.

Протыкая восковую пластинку и проводя при этом железком с различной степенью нажима, на различную длину, Вадим Петрович установил, что по мере увеличения размеров повреждений на воске их форма изменяется от вытянуто-треугольной до Г-образной, и что при Г-образной форме короткий участок повреждения везде имеет длину 0,7–0,8 сантиметров.

Сопоставив описание раны живота у потерпевшего, данное в акте судебно-медицинского исследования трупа, препараты раны, представленные для экспертизы, и экспериментальные повреждения на воске, эксперт Петров пришел к выводу, что они совпадают по общей форме, по соотношению размеров частей этой формы и по длине короткой части Г-образной раны.

То есть ранение вполне могло быть причинено косой, представленной на исследование.

Заключение экспертизы послужило одним из доказательств вины отцеубийцы, которого приговорили к десяти годам лишения свободы; ведь признание виновного является доказательством его вины лишь в том случае, когда оно подтверждено другими данными…



Еще одной иллюстрацией к постулату о том, что признание виновного должно тщательно проверяться всеми доступными способами и огромную роль в этой проверке играют экспертизы, является дело Шаныгиной-Парицкой; дело о трупе в ящике, которое следователь военной прокуратуры майор юстиции Тепаев вел в 1963 году.

Тридцать первого декабря 1962 года из каждого дома на территории жилого городка воинской часта, расположенного близ Ленинграда, неслись звуки музыки, веселые голоса — люди праздновали наступление Нового, 1963 года. После того как отзвучали куранты, добрые соседи пошли поздравлять друг друга с кусками пирогов и бокалами шампанского на тарелочках. Супружеская чета Ивановых постучала в двери квартиры, граничащей с их собственной, — там жили мать и дочь Шаныгины.

На стук никто не ответил; Ивановы прислушались — в квартире было тихо, ни смеха, ни музыки… Мария Тихоновна и Павел Иванович переглянулись. Где же хозяева? Они точно знали, что к Зинаиде Матвеевне на каникулы приехала дочка, студентка-первокурсница Техникума химической промышленности. Девочка скромная, работящая, очень хозяйственная, рано привыкшая к домашнему труду, самостоятельная; кавалеров в военном городке не имела; куда же она могла уйти в новогоднюю ночь?

Павел Иванович нерешительно толкнул входную дверь, она оказалась незапертой. Супруги заглянули в квартиру, тишина, но на кухне, кажется, горит свет.

Ивановы вошли к соседям. Неужели никого?

Мария Тихоновна прошла в кухню — и растерялась: за ненакрытым столом в одиночестве сидела Галя Шаныгина. Опершись подбородком на сложенные руки, она грустно смотрела в окно и даже не оглянулась на звук шагов.

— Галенька, что случилось? Где мама? Почему ты одна и не празднуешь?

Галина подняла голову. Она была бледна; одета не по-праздничному, в глазах — затаенная боль, добрым старикам даже стало не по себе.

— Мамы нет.

— Что значит «нет»? — не понял Павел Иванович. — Ушла куда-то?

— Наверное… Ее уже три дня нет.

Ивановы захлопотали; Господи, три дня нету соседки, а они даже не заметили, не поинтересовались, почему не видно Зинаиды. А что же Галя-то? Почему не забила тревогу, не стала спрашивать соседей, не просила о помощи? Да, впрочем, что взять с шестнадцатилетней девочки, наверное, растерялась, испугалась, да и постыдилась: Зинаида-то попивала и погуливала, и даже видели ее как-то с молодым солдатиком в непотребном виде. За пьянку ее и с работы уволили, из магазина, но она не расстроилась и хвалилась, что дочка у нее получает повышенную стипендию и что на эту стипендию они вдвоем проживут. Наверное, Галя подозревала, что мать где-то заранее начала отмечать Новый год в компании какого-нибудь молоденького срочнослужащего, оголодавшего по женщинам, а потому неразборчивого, и не стала разыскивать ее, чтобы не добавлять позора ей и себе.

Ивановы огляделись: даже елки не было в квартире, даже еловой лапки, видно, настроения не было у девочки новогоднего, хотя чистота в помещениях была просто стерильная, даже паркет свеженатерт, Галя вяло поблагодарила за принесенные пироги, но в присутствии соседей даже не притронулась к ним. Так они и ушли, наказав обязательно прийти к ним, если Гале станет не по себе одной в квартире и если, не дай Бог, понадобится их помощь.

На следующий день Мария Тихоновна, открыв дверь своей квартиры, чуть не споткнулась о завернутую в бумажный пакет тарелку, на которой они накануне оставили Гале пироги. Мария Тихоновна покачала головой — ох уж эта молодежь, — не зайти, не поблагодарить по-человечески; постучала в соседскую дверь, но никто не отозвался. Так Галя и уехала в Ленинград, не попрощавшись с соседями. Квартира была закрыта.

Через месяц Ивановы пошли к командиру части посоветоваться: соседка так и не появилась, Галя в городок с Нового года так носа и не казала, а ее городского адреса они не знали. Сердце у стариков екало: что могло случиться с соседкой? Может быть, надо заявить в милицию, ведь человек пропал.

Командир части успокоил их: раз дочка не заявила никуда, значит, знает, где мать.

Но Ивановы нет-нет, да и стучали в двери Шаныгиных; только никто так и не отзывался.

Прошло два с половиной месяца. В начале марта, несмотря на весну, намело столько снегу, что на расчистку дорог была направлена рота солдат. Они усердно разгребали заносы, весело размахивая лопатами и метлами, и вдруг один из них задел лопатой за что-то твердое под снегом, так, что лопата аж зазвенела. Остальные бросили работу и сгрудились около находки. Сметя снег, солдаты увидели деревянный ящичек прямоугольной формы, высотой полметра, длиной около метра, закрытый на накладной замок. Тут же лопатой сбили запоры, откинули крышку, кто-то нетерпеливо сдернул тряпку, покрывавшую содержимое ящика, и — о, ужас! — вместо ожидаемого клада их взорам открылось невероятным образом скрюченное тельце. С перепугу они даже не поняли: мужчина это, женщина или ребенок.

Страшная находка была осмотрена следователем прокуратуры. Из ящика извлекли полуобнаженный труп женщины с пробитой в нескольких местах головой. Поначалу следователь высказал предположение, что она убита не более чем несколько дней назад, — настолько хорошо сохранился труп; правда, трупное окоченение отсутствовало, но при осмотре выявились необильные трупные пятна.

Сбежавшиеся к месту обнаружения трупа жители военного городка сразу сказали, что это труп Зинаиды Шаныгиной. Женщины стали судачить о том, что пьянки и гулянки погубили Шаиыгину, и у всех в глазах стоял немой вопрос — кто? Кто из жителей городка, из тех, кто каждое утро встречается с соседями на улице или в магазине, здоровается, спрашивает о новостях, — кто убийца?

Высказывались предположения, что Зинаида где-то и с кем-то загуляла, но потом стала в тягость и избавились от нее таким жестоким способом.

Но следователь, слыша эти слова, только молча покачал головой и вздохнул: раз Зинаиду Шаныгину не видели в городке уже более двух месяцев, значит, не здесь она гуляла и не со здешними; а разве стали бы убийцы тащить труп в военный городок, рискуя быть замеченными? Не проще ли было закопать этот ящик, ставший гробом для Шаныгиной, в окрестных лесах, да где угодно.

Нет, сказал себе следователь, Шаныгину убили дома. В подтверждение своей догадки он вытащил со дня ящика лежавшую под трупом газету «На страже Родины», пропитанную кровью. Тем не менее он разобрал, что это номер газеты за пятое января пятьдесят шестого года, и еще раз вздохнул, прочитав на газете карандашную надпись: «Шаныгин».

С места обнаружения трупа следственная группа поехала на квартиру к Шаныгиным. Было принято решение взломать дверь. При осмотре квартиры специалистами с применением криминалистических средств было обнаружено то, чего не заметили соседи Ивановы, — замытые пятна крови на диване, на стене возле дивана, на висящем на стене фотоаппарате; отсутствие на одном из окон портьеры, — явно той, в которую был завернут труп.

— А это что? — следователь, опустившись на колени, светил фонариком под диван, на котором была найдена кровь. С полу под диваном он поднял предмет, оказавшийся съемным пластмассовым зубным протезом, с нижней челюсти.

Да, все указывало на то, что женщина, труп которой обнаружен, была убита именно в этой квартире, после чего в ящике вывезена и сокрыта под слоем снега. Наивно… В общем, надо было искать дочку, — может быть, она видела кого-то, кто пришел в предновогодние дни вместе с матерью домой или кто приходил в квартиру к матери?

Но перед этим следователь посетил секционную морга, где Вадим Петрович Петров и эксперт окружной лаборатории Елена Павловна Новицкая производили вскрытие трупа.

Наблюдая за тем, как эксперты последовательно снимают ту скудную одежду, которая была на трупе, внимательно рассматривают ушибленные раны головы, — их насчитали восемь, делают продольный разрез, извлекают органокомплекс, следователь сообщил, что в последний раз Зинаиду Шаныгину видели двадцать восьмого декабря прошлого года, более двух с половиной месяцев назад. Может ли быть такое, мог ли труп так хорошо сохраниться, пролежав в сундуке столь длительный период? Когда же все-таки наступила смерть: перед Новым годом или несколько дней назад?

Могло быть так, — заверил его Вадим Петрович после тщательного исследования поверхностей тела и состояния внутренних органов. Если труп сразу после наступления смерти был помещен в ящик и вынесен на холод, — в данном случае на улицу, под снег, это вполне могло сыграть роль холодильника. Казус очень интересный, и на первый взгляд труп действительно выглядит свежим; но по всей видимости, мы все же имеем дело с искаженной картиной трупных явлений, за счет помещения трупа в минусовую температуру. И прошу учесть, что труп был помещен в ящик через очень короткий промежуток времени после убийства, практически сразу; ведь если бы наступило трупное окоченение, тело невозможно было бы так компактно сложить в ящике. Ящик ведь имеет очень незначительные размеры: 72 х 54 х 48 сантиметров, это просто цирковой фокус.

— Видите, — продолжал Петров, приподнимая отделенные скальпелем в местах повреждений кожно-мышечные лоскуты, — кровоизлияния в этих местах указывают на то, что все эти повреждения причинены прижизненно. По голове потерпевшей было нанесено не менее восьми ударов, и еще два — по шее и по правой руке, вот на кисти тоже кровоизлияние. По характеру и расположению повреждений и по характеру кровоизлияний я могу предположить, что сначала потерпевшей были нанесены удары в область головы, располагающуюся кпереди от правой ушной раковины, и в шею, а потом все остальные. Поэтому логично предположить, что в момент нанесения ударов она была обращена к нападавшему правой стороной тела и, вероятнее всего, лежала на боку. Ведь большинство повреждений оказались на относительно небольшом участке головы, а значит, Шаныгина в момент нанесения ей ударов почти не перемещалась. Так обычно бывает при нанесении ударов лежащему человеку. А вот повреждение на руке — типичный признак обороны. Рукой она пыталась прикрыть голову от ударов. А после нанесения первых ранений ее голова, видимо, слегка повернулась налево. Умерла она сразу после получения всех этих повреждений.

— Что за предмет использовался в качестве орудия убийства? Мой вам совет: ищите молоток. Знаете, бывают такие инструменты — с гвоздодером. Похоже, что удары наносились как бойком, так и обратной стороной ударяющей части молотка…

Узнав, что следователь собирается в город, за дочкой Шаныгиной, которая может оказаться важным свидетелем, Вадим Петрович пожелал ему удачи и вновь углубился в исследование трупа.

Следователю военной прокуратуры Тепаеву не составило труда, зная название техникума и курс, на котором училась Галя Шаныгина, разыскать в городе девочку. Сотрудница деканата вызвала ее с занятий и представила ей визитера. Следователя поразил ее болезненный вид, воспаленные глаза.

— Вы по поводу мамы? — тихо спросила она, услышав название должности Тепаева. Он стал лихорадочно подбирать слова, чтобы как-то смягчить девочке-подростку удар от известия, что мама умерла, и не просто умерла, а зверски убита.

Но Галя опередила его, сказав просто:

— Это я убила ее молотком, в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое декабря. Она спала на диване, а я взяла молоток и ударила ее по голове, очень сильно, несколько раз. Она подняла руку — защищалась от меня, и я ударила ее молотком по руке. После этого она как будто спрятала голову в подушку, повернулась немного налево, и я другой стороной молотка, — знаете, там, где гвоздодер, — ударила ее еще. Она умерла сразу. И ничего не говорила, и не хрипела. Я завернула ее в портьеру и одеяла и положила в сундук. Это был сундук ее второго мужа, Шаныгина. Я его закрыла и вытащила на улицу, закопала в снег. Я даже сама удивилась, как справилась. А белье, на котором она лежала, я сожгла в печке, оно было все в крови.

— Галенька, зачем ты это сделала?! — ахнула сотрудница деканата.

Галя повернулась к ней:

— Я ее видеть не могла. Пьянь несчастная, из-за нее и отец умер. И даже этот… Шаныгин! — с ней жить не смог, уехал. Мне надоело ее из-под пьяненьких солдатиков вынимать. Все уже шушукались; И тогда, в тот день, она пришла с гулянки домой и мне похвасталась, что с Геной переспала. А Гена меня даже поцеловать боялся… А после того, как она мне это сказала, да еще и хихикала, что, наверное, забеременела от Гены и братика мне родит, мне про Гену стало даже думать противно.

— А где молоток? — машинально спросил Тепаев.

— Дома. Я покажу. Мы ведь сейчас туда поедем?

В квартире Галя спокойно показала, как она убивала мать, где лежит орудие убийства, показала на следственном эксперименте, как она укладывала тело в сундук и волокла его на улицу, в сугроб. Судебные медики Петров и Новицкая подтвердили соответствие слов несовершеннолетней обвиняемой объективными судебно-медицинскими данными.

Придя через некоторое время за заключением экспертизы трупа Шаныгиной, следователь сразу заглянул в выводы: Зинаида Шаныгина беременна не была…

ИЗУВЕР

В мае 1972 года В. П. Петров демобилизовался, а в сентябре был зачислен на кафедру уголовного процесса и криминалистики юридического факультета ЛГУ. Там он бессменно преподавал судебную медицину до июня 1996 года. До тех пор ему не была установлена инвалидность без права работы. Осенью его положили в больницу; ему трудно было говорить; он отпустил усы и шутил, что это он сделал из кокетства, дабы не так была заметна его худоба. А она действительно бросалась в глаза…

Девятого октября, лежа на больничной кровати, Вадим Петрович работал над экспертизой по крупному делу, делал заметки. Десятого его не стало…

Но остались его работы, каждая из них может дать пищу для серьезного исследования как образец могучей эрудиции, нетрадиционного экспертного мышления, логики и высокой экспертной культуры.

Все эти качества ярко проявились в работе В. П. Петрова по делу Эверта, — делу, которое вошло в анналы криминалистики и вдохновило писателей на создание художественных произведений[3].

Успех в расследовании этого уникального дела обеспечило счастливое сочетание профессионализма следователей и высочайшего мастерства и опыта В. П. Петрова и других экспертов, принимавших участие в работе по делу.

Фабула дела заключалась в следующем. Первого сентября 1969 года в дачном поселке под Ленинградом произошло ЧП: ночную тишину вспугнули два выстрела, раздавшиеся в доме, где жила семья Эвертов. Через некоторое время в соседний дом прибежала невеста взрослого сына Эвертов, она принесла охотничье ружье. Соседи с трудом поняли из сбивчивого рассказа испуганной девушки, что отец ее жениха убил из этого ружья свою жену и застрелился сам. Зайдя в дом Эвертов, соседи увидели тела хозяина и его жены с огнестрельными ранами.

Приехавшие работники местной прокуратуры вместе со специалистом в области судебной медицины, экспертом-криминалистом, сотрудниками отдела внутренних дел составили подробный протокол осмотра места происшествия, в котором указали, что трупы хозяев дома располагались на кроватях, стоявших в спальне под прямым углом друг к другу: кровать Надежды Федоровны Эверт — вдоль одной стены комнаты, кровать ее мужа — перпендикулярно к ней, вдоль другой стены, изголовье к изголовью. Труп женщины был укрыт одеялом до груди, левая нога согнута в колене, на полу у кровати в луже крови валялась книга, рядом лежали очки. Голова ее была практически разнесена выстрелом, мозговое вещество находилось на подушке. Так же, как у Надежды Федоровны, череп у ее мужа был раздроблен, но других повреждений при осмотре трупа не найдено.

Участники осмотра отметили в протоколе, что окна и двери дома повреждений не имеют, замки на всех дверях исправны. И не прошли мимо того обстоятельства, что на стене около кровати Надежды Федоровны, а также на торце и филенках двери, ведущей в комнату, мелкие и крупные брызги, а также единичные пятна и подтеки запекшейся крови. Но не придали этому обстоятельству должного значения, равно как и лежащим на полу очкам с книгой, и хотя приложили к протоколу фотоснимки и план места происшествия и указали, что изъяли охотничье двуствольное ружье и две стреляные гильзы, не сочли нужным описать в протоколе, где именно располагались эти предметы; а может быть, просто упустили это из виду.

Ладно — ружье; уже было известно, что ружье унесла из дома невеста сына погибших Эвертов; поэтому, даже если бы в протоколе отметили место его обнаружения, коль скоро ружье, согласно этому документу, было изъято при осмотре, — это не приблизило бы следователей к истине; ведь значение для следствия могло иметь только первоначальное положение ружья. А вот место обнаружения гильз многое бы сказало опытному глазу…

Однако работник прокуратуры, занимавшийся расследованием обстоятельств происшествия по горячим следам, был, видимо, вполне удовлетворен версией событий, лежавшей на поверхности. Дело в том, что чуть больше чем за неделю до трагедии у Эвертов пропала одиннадцатилетняя дочь; а их взрослый сын, студент-медик, всем рассказывал о психическом заболевании отца, усугубившимся с исчезновением девочки.

Из этого как-то плавно вытекала версия, что отец, вне себя от горя, не смог больше жить и покончил с собой, предварительно убив жену, — ведь она тоже не представляла себе жизни без их ненаглядной девочки.

А у Бориса Эверта было алиби: его невеста, ночевавшая с ним в одной постели, первой услышала звук выстрела и разбудила его. По крайней мере, так они сказали следователю.

Уж больно гладко все получалось; поэтому, с подачи судебных медиков, готовивших заключение по трупам и подтвердивших такую возможность, ситуация была квалифицирована как «двойное самоубийство», и дело прекращено.

Однако после анонимного сообщения в прокуратуру о том, что следует лучше искать убийц, расследование возобновили и поручили опытнейшему следователю Гольсту.[4]

Гольст начал с того, что вызвал на допрос невесту сына Эвертов. К тому времени девушка уже не считалась невестой Бориса. О причинах разрыва она говорить не хотела. Но Гольст терпеливо пытался ее разговорить, pi наконец ему это удалось. То, что он услышал, заставило его по-новому взглянуть на смерть старших Эвертов.

Бывшая невеста рассказала, что в последнее время Борис просил ее писать под диктовку какие-то странные фразы. Она выполняла его просьбы до того момента, как осознала, что при желании эти фразы могли быть истолкованы как ее предсмертная записка.

Записи, сделанные под диктовку Бориса, девушка принесла следователю. Да, у того не осталось сомнений — это была завуалированная подготовка к убийству девушки. Внешне невинные предложения зазвучали бы с совершенно иным смыслом после ее смерти. Именно поэтому девушка и порвала отношения с Борисом и просто пряталась от него. Но зачем Борису желать ее смерти?

Борис Эверт изобличающие его показания ловко объяснял психологией его взаимоотношений со свидетелями, которые эти показания давали. Невеста мстила за разрыв, другие, отмечавшие его жестокость и беспринципность, просто завидовали.

Тогда следователь Гольст сделал то, что не было сделано при предыдущем расследовании. Он стал по секундам восстанавливать события вечера, предшествовавшего убийству. Выяснились такие интересные факты. Например, что перед сном Борис поил всех собственноручно приготовленным кофе. После этого кофе родители быстро захотели спать и ушли к себе. Невеста тоже очень быстро заснула, а проснувшись ночью, ощущала себя как будто в тумане. Теперь она не была уверена, что действительно слышала звук выстрела. Теперь ей казалось, что о звуке выстрела ей сказал Борис.

Борис Эверт признался достаточно быстро. И даже с каким-то удовольствием рассказал, что его младшая сестра стояла на пути между ним и родительским наследством, а наследовать было что. Поэтому сначала он убил сестренку и закопал ее труп в подвале дома. Теперь осталось сделать так, чтобы умерли наследодатели.

У Эверта был изъят дневник, где шаг за шагом описывалась подготовка к совершению «идеального», по его мысли, преступления, в котором никто не должен был заподозрить его, Бориса. Однако в последнее время невеста от него отдалилась, и он опасался, что она слишком серьезно задумывается о событиях той страшной ночи…

Следователя мороз пробирал, когда он читал собственноручные записи Бориса Эверта: как лучше спланировать уничтожение всех своих близких — из патологической жадности, желания получить в единоличное распоряжение все имущество семьи и не делиться с сестрой, стать богатым любой ценой. Именно такое выражение (только по латыни — «Um cumo») употреблял преступник наедине с собой, в дневнике, оказавшемся в руках у следствия.

Однако признание обвиняемого надо было подтвердить вескими доказательствами. Необходимы были объективные данные, которые в совокупности со свидетельскими показаниями образовали бы прочную доказательственную цепь.

У тех, кто представляет себе работу следователя по романам и фильмам, может возникнуть вопрос — зачем, если преступник признался? Ведь в книге или в кино после признания на руках злодея защелкиваются наручники и суровый суд объявляет приговор.



Правда, в жизни между признанием и приговором суда порой проходит много времени. И еще. Сплошь и рядом обвиняемые, поразмыслив, отказываются от своего признания, может быть, сделанного сгоряча. Одни просто меняют показания без объяснения причин, другие валят на злых оперативников, которые заставили признаться в том, чего не совершал. Не говоря уже о том, что бывает и такое — действительно заставляют обвиняемого признаваться в том, чего он не совершал. Прошли времена, когда признание считалось «царицей доказательств». И если кроме признания ничего в деле нет, то прокурору в суде остается только попросить об оправдании злодея. Так что признание надо тщательно проверять, не забывая о том, что случается и самооговор, и подтверждать другими доказательствами.

Поэтому следователь Гольст не удовлетворился теми судебно-медицинскими исследованиями, которые были проведены в начале расследования и легли в основу порочного вывода следствия о «двойном самоубийстве».

И вот какая закономерность вырисовывается при изучении следственной практики по наиболее сложным делам: сильные следователи не удовлетворяются рутинной работой экспертов; незаурядный следователь, как правило, находит незаурядного, выдающегося специалиста в интересующей следствие области знаний и поручает ему проведение экспертизы.

В данной ситуации проведение экспертизы было поручено преподавателю кафедры судебной медицины ВМА доктору медицинских наук, подполковнику медицинской службы В. П. Петрову и судебно-медицинскому эксперту окружной лаборатории капитану В. И. Кочетову. И так как первоначальное судебно-медицинское исследование трупов было проведено поверхностно, по договоренности с вновь приглашенными экспертами была назначена эксгумация трупов.

21 мая 1970 года на Большеохтинское кладбище прибыли член следственной группы старший военный следователь Яковенко и эксперты-медики В. П. Петров и В. И. Кочетов. Там, в сухую, ясную погоду, в присутствии понятых, были подняты могильные холмики в виде художественных раковин, раскопан мокрый грунт, ведрами вычерпана из ям подпочвенная вода и извлечены из захоронения два гроба с телами мужа и жены Эверт.

Эксгумация проводилась в пять часов утра, чтобы не собирать вокруг места событий любопытствующих посетителей кладбища. После того как гробы были открыты и в них обнаружились, как и следовало ожидать, труп мужчины, опознанного как Александр Эверт, и труп женщины — Надежды Эверт, оба в состоянии жировоска[5], были произведены осмотр трупов и отделение от трупов тех частей, на которых имелись повреждения: головы от трупа Александра Эверта, головы от трупа Надежды Эверт, кожных лоскутов с голеней. Когда эта неприятная, но необходимая процедура была завершена, гробы закрыли крышками и опустили в могилы, могилы зарыли, художественные надгробные раковины и обелиски с венками установлены на прежние места.

Следственная группа покинула кладбище, началась экспертная работа. После этого, через несколько дней, необходимых экспертам для исследования изъятых при эксгумации объектов, В. П. Петров и В. И. Кочетов приняли участие в следственном эксперименте и присутствовали при том, как Борис Эверт хладнокровно продемонстрировал, каким образом им была убита сестренка-подросток, как ее тело было перенесено в подвал дома и закопано там, а затем g как им были убиты родители. Зайдя в спальню к спящим родителям, он застрелил их из двустволки. После совершения двойного преступления он воспользовался для инсценировки самоубийства отца привязанным к одному из спусковых крючков шпагатом, с целью создания впечатления что его отец нажимал спусковой крючок при помощи привязанного к нему шпагата.

Во время следственного эксперимента обвиняемый с незаряженным ружьем в руках и привязанным к нему кусочком шпагата ложился в позу, которую он в ночь совершения преступления придал телу убитого им отца.

Следователь и эксперты скрупулезно изучали и описывали буквально каждый шаг Бориса Эверта во время следственного эксперимента. Ведь им предстояло сопоставить его показания с реальной обстановкой места происшествия, зафиксированной в следственных документах и показаниях свидетелей. В протоколе ими подробно были отражены позы, принимаемые Эвертом, замерялось и заносилось в протокол расстояние в сантиметрах от поверхностей того помещения, где проводился эксперимент, до наружного края и нижней поверхности дульного среза стволов.

Читая сухие и бесстрастные строчки протокола, поражаешься кропотливой работе по восстановлению истины, и это при том, что обвиняемый признался в совершении убийств!

Для того чтобы оценить работу следователя и экспертов, достаточно привести небольшую выдержку из протокола следственного эксперимента:

«Обвиняемый Эверт… осмотрев положение манекенов на кроватях, заявил, что оно соответствует положению спящих родителей до их убийства.

На предложение воспроизвести действия, совершенные им в спальне в ночь на 1 сентября 1969 г., обвиняемый Эверт взял незаряженное ружье с надетым на передний спусковой крючок шпагатом, подошел к кровати, стоящей напротив входной двери спальни, и, остановившись у свободного края кровати, примерно посредине ее, принял позу, в которой он находился при выстреле в отца. Положение ступней ног в этой позе было помечено мелом на полу путем обведения контура подошв ботинок… Носки обращены в сторону кровати, ноги прижимались к краю кровати, туловище было обращено к северной стене и несколько развернуто вправо, так, что левое плечо было ближе к северной стене, чем правое. Лицо обращено в сторону головы манекена, изображавшего спящего отца. Руки согнуты в локтях и держат ружье так, что правая рука охватывает цевье ружья (4 пальца снизу, большой палец поверх стволов), левая рука охватывает шейку ложа, а указательный палец ее находится на переднем спусковом крючке.

Левый локоть отведен от туловища, а приклад находится между нижней третью левого плеча и туловищем на расстоянии 8,5 см… Дульные срезы стволов направлены в лицо и располагаются таким образом, что продолжение оси правого ствола проецируется в область головки левой брови головы манекена, а дульный срез этого ствола находится от указанной области в 4 сантиметрах.

При замере в указанном положении передней и задней точек ружья расстояния оказались следующими: от северной стены до наружного края дульного среза левого ствола — 49,5 см, от нижней поверхности того же дульного среза до пола — 93 см.

Нижний конец затыльника приклада от северной стены — 82 см, от пола — 125,5 см. После этого обвиняемый Эверт стал в позу, при которой он произвел выстрел в мать… При замере в указанном положении передней и задней точек ружья расстояния оказались следующими: от восточной стены до наружного края дульного среза правого ствола 52 см, от нижней поверхности того же дульного среза до пола — 95 см… После этого было произведено измерение положения ступней ног обвиняемого Эверта, контуры которых зафиксированы мелом на полу. В изображении каждой ступни измерялись 2 точки по средней линии следа: передняя (носок) и задняя (каблук). Положение каждой точки определялось расстояниями в 2-х направлениях: от южной и западной стен. При дальнейшем описании положений этих точек расстояния указаны дробью — в числителе от южной стены, в знаменателе — от западной стены. Следы у кровати отца: левая нога: носок — 156/111, каблук — 125/100…»

Данные следственного эксперимента вкупе с экспертным исследованием, проведенным В. П. Петровым и В. И. Кочетовым, убедительно доказали невозможность самоубийства отца Эверта и совершения им убийства своей жены, а также несостоятельность первоначальной версии Бориса Эверта о том, что он услышал выстрелы и после этого пришел в спальню родителей, где обнаружил их трупы. Экспериментальным путем было доказано, что за 4 секунды, что составляло интервал между выстрелами, Эверт-старший не мог застрелить свою жену и лечь в кровать, чтобы застрелиться самому.

Более того, в своем заключении эксперты особо оговорили невозможность попадания на внешнюю сторону двери спальни следов крови, образовавшихся в результате ранений головы потерпевших, при условии, что эта дверь в момент выстрелов была закрыта — на чем настаивал в первоначальных показаниях Борис Эверт. Если бы обстановка была такой, как описал ее обвиняемый, брызги крови попали бы на внутреннюю сторону двери…

А ведь те, кто проводил осмотр места происшествия по горячим следам, видели, что дверь спальни стариков Эвертов открывается вовнутрь. Итак, момент «двойного самоубийства»: дверь в спальню закрыта, выстрел, второй выстрел, кровь брызгает на стены и дверь… И никто не задумался — а почему же следы крови на самом деле с другой стороны дверного полотна? Задумайся кто-нибудь об этом во время первого осмотра — и Борис Эверт стал бы главным подозреваемым сразу, а не год спустя.

Блестящее заключение экспертов, сделанное на основе длительной и скрупулезной работы, стало краеугольным камнем обвинения Бориса Эверта в страшном преступлении — безжалостном убийстве членов своей собственной семьи, обвинения, завершившегося смертным приговором подсудимому.

ТЕРРОРИСТ-САМОУЧКА

Судебные и следственные органы привлекали В. П. Петрова к проведению сложных экспертиз, когда требовалось сочетание опыта военного и интеллекта ученого.

В 1973 году Вадим Петрович занимался беспрецедентным исследованием по делу о попытке угона самолета. По понятным причинам, в годы застоя дела такого рода не афишировались, и эта экспертиза не могла быть описана не то что в популярной, но даже в специальной литературе. Расследование по делу производил Комитет государственной безопасности; учитывая заговор молчания, которым окружались подобного рода события, сейчас уже трудно установить, первым ли террористом был государственный преступник, пытавшийся захватить самолет.

Сергей Филиппович Скрижинский, ныне — начальник отдела сложных экспертиз Ленинградского областного бюро судебно-медицинской экспертизы, участвовавший тогда, в 1973 году, в осмотре места происшествия, вспоминает об этом так:

«23 апреля 1973 года я дежурил по Управлению и первую половину дня занимался осмотром трупа мужчины, сгоревшего в своей квартире, в Выборгском районе. Когда осмотр закончился, выяснилось, что машины для дежурной группы нет, поэтому следователь Иванова пешком отправилась к себе в прокуратуру, а я сел на трамвай и поехал через Литейный мост.

Проезжая ГУВД, я заметил суету возле парадного подъезда — вокруг него носилась вся дежурная часть, толпилось руководство главка, еще какие-то люди, подъезжали и отъезжали машины…

Не успел я подойти к зданию главка, как меня схватили за руку с экспертным портфелем и буквально затолкали в машину начальника штаба ГУВД.

Мы куда-то поехали, в дороге я пытался выяснить у водителя, что произошло и куда меня везут, но водитель хранил молчание: шоферы таких боссов обычно молчаливы. Все, что мне сказали: „Там узнаете, доктор“.

Когда мы выехали на Московское шоссе, нам навстречу потоком пошли желтые ГАЗики оперполка, их было больше двадцати; тут я окончательно утвердился в мысли, что случилось что-то чрезвычайное. В аэропорту нас встретили серьезные мужчины, одетые в хорошие серые костюмы, и повели на летное поле, к дальней взлетно-посадочной полосе. Мне объяснили, что произошла неудачная попытка угона самолета.

Громадная махина самолета стояла, уткнувшись носом в землю; я согласился влезть в самолет только после того, как меня заверили, что опасности нет, там уже поработали саперы.

Обшивка передней двери была покорежена, в салоне перед кабиной пилотов передние кресла были вывернуты, на полу валялось огромное количество леденцов в синих и красных обертках. Везде следы крови…

Осмотр проводили под видеозапись, в моей практике это было впервые, я тогда вообще в первый раз увидел видеокамеру. Из самолета уже вытащили и положили рядом на землю верхнюю часть туловища бортмеханика, который, как я услышал на месте происшествия, был послан для переговоров с террористом; нашел я также и часть лицевого скелета. Из сопла самолета достали часть ноги, — тогда еще было непонятно, чьей. Обнаружили и часть руки, и стало ясно, что она принадлежала террористу, поскольку к ней было привязано какое-то устройство, цилиндрической формы, светлого металла; конечно, от него остался только фрагмент.

Прямо там, на месте, мы попытались реконструировать механизм происшествия; похоже было, что бортмеханик в момент взрыва обхватил террориста вместе со взрывным устройством и попытался таким образом погасить взрывную волну…

Краем уха я услышал, что ведется тщательная проверка пассажиров — не находился ли кто-то в преступной связи с террористом…» Да, это действительно было чрезвычайное происшествие.

Осмотр места событий производился два дня. Место происшествия сразу же взяли под охрану, а пассажиров отвели в специально приготовленное помещение.

Носовая часть самолета, как указано в протоколе осмотра, опиралась «на грунт аэродрома в десяти метрах от обочины взлетно-посадочной полосы. Обтекатель и антенна радиолокатора, а также створки ниши передней ноги самолета разрушены».

Передняя входная дверь отсутствовала, проем ее в задней и нижней частях был деформирован, с двери свисали обрывки звукотеплоизоляции, от десятого до одиннадцатого шпангоута самолета с левой стороны фюзеляжа имелись многочисленные разрывы обшивки. На протяжении нескольких сотен метров на покрытии взлетно-посадочной полосы просматривались прерывистые следы касания носовой части самолета, которые затем перешли в непрерывный след, продолжавшийся до полной остановки самолета.

«С правой стороны воздухозаборного канала левого двигателя, — гласил протокол, — обнаружена вмятина неправильной формы. На нижней части указанного носка имеются многочисленные пятна и мазки, по цвету похожие на кровь. Такие же следы — на носке крыла на расстоянии двух метров от гондолы левого двигателя, а также на нижней ее части».

Сотрудники КГБ, производившие осмотр, зафиксировали значительные разрушения и в пассажирских кабинах самолета, и в подсобных помещениях. Особенно велики разрушения были там, где располагалась кухня.

«В помещении буфета-кухни и на креслах переднего пассажирского салона беспорядочно расположены обломки оборудования кухни, декоративной отделки помещений, а также отдельные пропитанные кровью размозженные человеческие мягкие ткани и кости»… Что и говорить, жуткое зрелище…

«Из-под обломков, находящихся в помещении буфета-кухни у правого борта самолета, — методично диктовал ассистент Первого медицинского института, дежурный эксперт Скрижинский, — извлечена правая нижняя конечность, травматически ампутированная на уровне верхней трети бедра. На ней имеется черный полуботинок и темно-синий безразмерный носок»…

К тому времени, как эксперт Скрижинский приехал в аэропорт, из самолета уже извлекли и положили на медицинские носилки возле носовой части самолета человеческие останки: верхнюю часть мужского туловища В до уровня живота, на руках были оторваны кисти. «Крепкий был мужчина, Я прокомментировал эксперт Скрижинский, — шея короткая, толстая, грудная клетка широкая». При надавливании на грудную клетку трупа в ходе наружного осмотра изо рта явственно ощущался запах алкоголя.

Судя по остаткам одежды на трупе, это он был террористом: темно-синий хлопчатобумажный прорезиненный плащ, зеленая, в темную клетку, хлопчатобумажная рубашка, нижняя рубашка из трикотажа голубого цвета. Так описывали одежду террориста свидетели.

Рядом с останками террориста на носилках лежала верхняя часть туловища другого мужчины: туловище до уровня нижнего отдела грудной клетки, на правой руке кисть оторвана с частью предплечья, на левой руке кисть сохранилась, но имела множественные повреждения. «Лоб широкий, брови прямые, глаза серо-зеленые, нос прямой, длинный, подбородок прямой». Сохранившаяся на этом трупе одежда указывала на принадлежность покойного к гражданской авиации: белая нейлоновая сорочка, черный галстук-регат, светло-серый шерстяной свитер…

Мягкие ткани по всем линиям отделений конечностей и обоих туловищ, как констатировал эксперт Скрижинский, были размозжены и пропитаны кровью.

Части трупов были отправлены в морг, где из них буквально по кусочкам сложили тела двух погибших.

А осмотр самолета продолжался.

В самолетах такой конструкции пассажиры и экипаж размещались в двух герметических кабинах, разделенных между собой перегородкой по одиннадцатому шпангоуту фюзеляжа. Сообщались кабины через герметически закрывающуюся дверь.

Пассажирские помещения состояли из трех кабин: передней на тридцать мест, средней на пятнадцать мест и задней на пятьдесят пять мест. Имелись еще буфет-кухня (для хранения, подогрева и раскладки пищи; это помещение располагалось между кабиной экипажа и пассажирскими кабинами), гардеробы, вестибюль и туалеты (в хвостовой части фюзеляжа и в конце задней пассажирской кабины).

И в пассажирских кабинах, и в подсобных помещениях зафиксированы значительные разрушения; особенно они были велики в помещении буфета-кухни. Перегородка, отделявшая буфет-кухню от пассажирской кабины, полностью разрушена; стол для подносов оторван от пола отсека и опрокинут. По помещению буфета-кухни и на креслах переднего пассажирского салона беспорядочно разбросаны обломки кухонного оборудования, декоративной отделки помещений, а также отдельные пропитанные кровью размозженные человеческие мягкие ткани и кости.

Тем временем воинское подразделение в количестве ста двадцати человек под руководством оперуполномоченного отдела УКГБ лейтенанта Черемина прочесывало местность, прилегавшую к взлетно-посадочной полосе. Солдаты тщательно осматривали каждый клочок поля размерами, ни много ни мало, — шесть квадратных километров.

За семь с половиной часов напряженных поисков ими было обнаружено немало: отброшенная взрывом поврежденная дверь самолета ТУ-104Б, травматически ампутированная человеческая нога с ботинком и остатками брюк, а кроме этих страшных находок — множество документов, проливших свет на происшествие: паспорт на имя И. Е. Бидюка, 1926 года рождения (10 марта), уроженца села Перерослое Плужнянского района Хмельницкой области, его же военный билет, пенсионное удостоверение, удостоверение к медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», удостоверение к юбилейной медали «XXX лет Советской армии и Военно-морского флота», авиационный пассажирский билет на имя Бидюка, выданный на рейс 07.04.73 по маршруту Днепропетровск — Тбилиси, еще один билет — на рейс Ленинград — Москва, несколько фотографий, бланк эпикриза истории болезни Бидюка из психиатрического отделения Днепропетровской областной больницы от 16 июня 1971 года. Справки, обрывок газеты с сообщением о катастрофе японского самолета, случившейся 28 ноября 1972 года. А еще — белый почтовый конверт с обгоревшими краями, с обрывком текста: «…мандиру самолета». А внутри конверта лежали два листа из школьной тетради в клетку. Лейтенант Черемин, которому передали находку, развернул их и увидел слова, написанные фиолетовыми чернилами: «…Для чтения пять минут…».

Начальником Следственного отдела Управления Комитета госбезопасности при Совете Министров СССР по Ленинградской области было возбуждено уголовное дело по факту покушения на измену Родине. Тогда начальником У КГБ по Ленинградской области был генерал-лейтенант Носырев.

Дело приняли к своему производству начальник отделения Следственного отдела У КГБ по ЛО майор Анисин и старший следователь майор Блинов.

Что же установило следствие?

Ничто не предвещало трагедии, когда в 14 часов 18 минут 23 апреля самолет ТУ-104Б бортовой номер 42505 вылетел из аэропорта «Шоссейный» рейсом 2420 по маршруту Ленинград — Москва. Регистрация и посадка пассажиров прошла как обычно, без происшествий. Металлоконтроля, без которого теперь не обходится оборудование ни одного аэропорта, тогда не применяли…

На борту находились пятьдесят один пассажир и шесть членов экипажа.

Оставалось много свободных мест, поэтому пассажиров попросили занимать ближний к хвостовой части салон.

Сюрпризы начались через двадцать пять минут после взлета и набора высоты.

Стюардессы Лида Еремина и Марина Хохрева хлопотали в буфете перед пилотской кабиной, когда к передним рядам кресел подошел мужчина, средних лет, даже, скорее, пожилой, положил на сиденье портфель и протянул Ереминой белый бумажный конверт, попросив срочно передать его экипажу. Стюардесса прошла на кухню и сообщила своей напарнице Хохревой про конверт и мужчину. Они решили посмотреть, что в конверте, и когда стали читать находившуюся в нем записку, вдруг услышали требование пассажира в угрожающей форме: срочно передать письмо!

Пассажир в это время приблизился к проему, ведущему на кухню, и они с ужасом увидели, что в руке он держал какой-то прибор в виде металлического цилиндра, а палец руки лежал на кнопке. Девушки кинули беспомощный взгляд в сторону других пассажиров, и к ним тут же подошел, встав со своего места, военнослужащий в капитанской форме — А. К. Попов.

Мгновенно оценив обстановку, он, стараясь не делать лишних движений, тихо спросил террориста: «Что ты делаешь? Ведь в салоне женщины, дети!»

Террорист, не выпуская из рук взрывного устройства, приказал ему: «Капитан, руки вниз, шаг назад!» И предупредил, что если капитан попытается его удержать, он будет падать, и взрыв все равно произойдет.

«Кнопку я держу нажатой; стоит отпустить ее — и будет взрыв!..»

Хотя весь разговор с капитаном занял несколько минут, террорист все более возбуждался, нервничал, пока не приказал немедленно уйти, иначе он взрывает самолет. Попову ничего не оставалось делать, как подчиниться из опасения навредить неповиновением. Он отошел и сел в салоне.

Остается поражаться, как хладнокровно и умело стал действовать с этой минуты весь экипаж корабля: стюардесса Марина Хохрева, ведя себя внешне совершенно естественно, взяла в одну руку поднос, а другой рукой нажала на кнопку, подала в кабину сигнал об опасности.

Командир корабля В. М. Янченко приказал бортмеханику В. Г. Грязнову выйти в салон, штурман Н. Ф. Широков проводил его и закрыл за ним дверь пилотской кабины.

Через некоторое время Грязнов принес конверт. В нем находилось письмо, из его содержания командир корабля понял, что пассажирам и экипажу угрожает опасность: «…Я решил, — выхватил взгляд Янченко строки послания, — не имея надежды на жизнь, перейти от слов к делу…».

Командир корабля включил сигнал бедствия и доложил диспетчеру контроля в аэропорту «Ленинград» о случившемся. И после этого попросил бортмеханика Грязнова прочитать все содержание письма. Злоумышленник требовал лететь в Стокгольм.

Командир корабля взял курс обратно, на Ленинград. Он рисковал: человек с взрывным устройством в руках мог по виду из иллюминаторов догадаться, что самолет летит обратно…

Грязнов в глазок двери увидел, что злоумышленник находится прямо перед дверью пилотской кабины. Второй пилот — В. М. Кривулин — по команде Янченко взял оружие и встал около двери, чтобы предотвратить проникновение в кабину.

Штурману и бортмеханику командир корабля приказал выйти в буфет и на месте решить, какие действия следует предпринять, чтобы обезвредить злоумышленника. Они вышли в помещение буфета, находящееся сразу за дверью пилотской кабины.

Вскоре штурман вернулся в кабину и сообщил что в руках у негодяя металлический предмет длиной около двадцати сантиметров, десять-двенадцать сантиметров в диаметре, с проводами и кнопкой, палец злоумышленник все время держит на кнопке. «Выйди в буфет, — предложил ему командир. — Попробуйте вместе с Грязновым отвлечь его, заведите разговор о том, что до Швеции долететь не сможем, предложите сесть в Финляндии».

Штурман Широков кивнул, вышел из пилотской кабины и присоединился к Грязнову, который уже стоял рядом со злоумышленником и вел какой-то разговор. Они в два голоса стали говорить ему про Финляндию, про то, что до Швеции не хватит топлива, но террорист — на вид простоватый пожилой провинциальный дядька — оказался не так доверчив, как они надеялись.

На посадку в Финляндии он категорически не соглашался и настаивал, чтобы его пустили в пилотскую кабину. Пока они заговаривали ему зубы, самолет подлетел к Ленинградскому аэропорту, в окна они видели, что находятся на высоте 500-600 метров. Через Колпино и Пушкин командир корабля провел самолет, так искусно покачивая его, что преступнику не видно было, что в иллюминаторах.

Штурман вернулся в пилотскую кабину и доложил об обстановке.

Самолет стал заходить на посадку. Командир корабля, опытный пилот, хорошо понимал, что стоит самолету выпустить шасси, как машина дрогнет, и злоумышленник поймет, что они идут на посадку, но не в Швеции, так как за это время долететь до Швеции они никак не успели бы. Он поймет, что они вернулись в Ленинградский аэропорт, и может произвести взрыв. Поэтому командир принял решение выпустить шасси на минимально возможной высоте.

Команда выпустить шасси была дана им, когда нельзя было больше медлить ни секунды: до посадочной полосы оставалось около трех километров, а высота была — сто пятьдесят-двести метров. Огромный самолет предательски дрогнул, и в тот же момент раздался сильный взрыв за стенкой пилотской кабины. Самолет резко встряхнуло еще и от взрыва, и Янченко со вторым пилотом с трудом удержали управление. Но — удержали, несмотря на экстремальные условия.

Штурман Широков в глазок осмотрел салон, потом приоткрыл дверь и увидел, что входной двери нет, вместо нее большая пробоина, кухня разнесена, кругом дым, гарь и огонь. Командиру корабля он доложил, что взрывом вырвало переднюю входную дверь и разрушило часть фюзеляжа.

Командир не имел права поддаваться эмоциям. Там, за дверью, скорее всего, погиб страшной смертью его товарищ, но он старался пока не думать об этом: главное — посадить самолет, чтобы не пострадали пассажиры.

Командир продолжал снижение, выключил оба двигателя, после приземления выпустил тормозной парашют и применил аварийное торможение.

Он мог гордиться: посадка была произведена настолько мягко, что никто из пассажиров не понял насколько они были близки к гибели. Только в процессе пробега по посадочной полосе начала складываться носовая стойка.

Сразу после приземления второй пилот и штурман спрыгнули на землю, не дожидаясь трапа, и стали принимать пассажиров. Бортпроводницы помогали пассажирам добираться до выхода и спускаться в объятия членов экипажа. Обе они еще не верили, что опасность позади, но какой ценой!

Перед глазами Ереминой все еще стоял коренастый пассажир в плаще; она все время вспоминала, как он положил на сиденье в первом салоне темный потрепанный портфель и протянул ей конверт…

Она хорошо видела, что палец террориста все время лежал на кнопке находившегося у него в руках металлического цилиндра. Когда бортмеханик Грязнов подошел к террористу и, чтобы отвлечь его стал разговаривать с ним, Еремина, улыбаясь пассажирам, напряженно ловила обрывки разговора Грязнова с преступником.

— …А если в Хельсинки сядем?

— В Хельсинки мне не надо. Если летим в Хельсинки — я взрываю. Нечего тут со мной лясы точить, идите, работайте, летите, куда сказано…

В иллюминатор Еремина увидела окрестности Пушкина. Она пошла в пассажирский салон, улыбаясь, раздала пассажирам конфеты, проверила, все ли пассажиры пристегнуты, потом они с Мариной Хохревой сели на 23-й ряд, тоже пристегнулись, и почти сразу после этого в носовой части самолета раздался взрыв. Он произошел за тридцать секунд до касания колесами самолета взлетно-посадочной полосы…

Самолет коснулся земли и вскоре остановился, уткнувшись носом в землю; члены экипажа стали эвакуировать пассажиров через переднюю дверь, стюардессы вышли последними.

Личность террориста была установлена сразу же: им оказался 47-летний житель Днепропетровской области Иван Бидюк, — не затравленный диссидент, для которого важно было любой ценой вырваться на Запад, а тяжелый психически больной, к тому же с уголовным прошлым, отбывший наказание в виде пяти лет лишения свободы за то, что на почве ревности изрезал жену ножом и нанес ей тяжкие телесные повреждения. Угрюмый, неприятный человек, с манией сутяжничества.

Идею бегства в другую страну, где поймут его, непонятого на Родине борца за справедливость, Бидюк вынашивал давно, веще в пятидесятых годах, по словам его родного брата, он пытался перейти границу на территории Армении. Однако проверкой, проведенной в ходе следствия по Закавказскому пограничному округу, не было установлено факта задержания Бидюка при попытке нарушения государственной границы или появления его в пределах пограничной зоны. Позже я узнала, что попытки нарушения границы с нашей стороны тогда замалчивались: нарушителя ловили и просто отправляли восвояси, без всяких возбуждений уголовных дел, чтобы ни в коем случае не дать повода вражьим голосам злорадствовать, будто советские люди пытаются сбежать на Запад.

В то время Бидюк уже проявлял признаки психического заболевания, — возможно, последствия двух черепно-мозговых травм. Все его родные единодушно рассказывали, каким он был тяжелым в общении человеком: мрачным, обидчивым, упрямым. В заключении посмертной судебно-психиатрической экспертизы его поведение объясняется ипохондрическим синдромом.

Из допросов родственников Бидюка сотрудники Комитета государственной безопасности узнали, что он, оказывается, собирался еще 7 апреля, на рейсе Днепропетровск — Тбилиси, потребовать у экипажа направить самолет на посадку в Турцию, на аэродром Трабзон, под угрозой взрыва имеющегося у него взрывного устройства, начиненного более чем двумя килограммами взрывчатки. Но из жалости к родным, которые как могли отговаривали его от этого шага, Бидюк тогда, в начале апреля, отказался от исполнения задуманного и в Краснодаре сошел с самолета.

Ненадолго отложил чудовищный поступок… Готовился он к преступлению серьезно: при обыске по месту его жительства, в Днепропетровской области, в сарае было найдено все то, чем пользовался преступник, когда мастерил свою дьявольскую машину. Электролампочки от карманного фонаря с двумя проводами, припаянными к цоколю, батарейка от карманного фонаря, пружинка из трех витков стальной проволоки, провода, охотничий порох марки «Сокол», металлический контейнер, аналогичный тому, в котором Бидюк пронес взрывное устройство в самолет 23 апреля, — все это, бесспорно, детали адской машины, корпус и элементы запального устройства.

Одиннадцать осколков металла — частей контейнера, в котором было заключено взрывчатое вещество и другие мелкие детали взрывного устройства, собранные на месте происшествия, были представлены для исследования комиссии экспертов в составе начальника войсковой части инженер-полков-ника В. В. Комарова; доцента кафедры судебной медицины Военно-медицинской академии, профессора, доктора медицинских наук В. И. Молчанова и профессора юридического факультета Ленинградского государственного университета, доктора медицинских наук В. П. Петрова.

Да-да, это не ошибка: комиссия экспертов в составе инженера и двух медиков должна была решать комплекс вопросов, в том числе и криминалистических. Дело в том, что эксперт В. Ф. Коржевская, проводившая судебно-медицинское исследование трупа Бидюка (а экспертиза была поистине беспрецедентной, поскольку тело для исследования пришлось буквально реконструировать из частей, разбросанных взрывом по самолету и летному полю), отметила наличие на трупе террориста повреждений, которые не могли быть причинены взрывом: у него были сломаны рожки щитовидного хряща с обеих сторон и большой рожок подъязычной кости, — это указывало, скорее всего, на удушение руками, и еще в правой височно-затылочной области головы трупа имелось кровоизлияние, произошедшее от воздействия тупого предмета. Эти повреждения головы и шеи, по заключению эксперта Коржевской, образовались до взрыва.

Вот почему производство комплексной экспертизы, призванной воссоздать в деталях самый трагический момент происшествия на борту самолета, было поручено людям, обладающим опытом и познаниями не только в области медицины, но и в области криминалистики.

В. В. Комаров, В. И. Молчанов и В. П. Петров исследовали и тщательно описали в заключении экспертизы устройство и принцип действия «адской машины», использованной террористом.

Оказалось, что в металлическом контейнере, представлявшем собой цилиндр, имелись две камеры — большая, объемом 2190 кубических сантиметров, и дополнительная — 211 кубических сантиметров; в объеме этих камер можно было поместить более полутора килограммов пороха типа «Сокол». Почему же контейнер состоял из двух частей, двух камер? Какую функцию выполняла меньшая из них?

С учетом показаний членов экипажа самолета об угрожающих действиях террориста, связанных с демонстрацией возможностей взрывного устройства, о брызгах искр, вырывавшихся из него, эксперты пришли к выводу, что дополнительная камера могла быть использована для предварительного, «пугающего», взрыва без приведения в действие основного заряда в большом цилиндре. Для этой цели достаточно было поместить в нее 20–25 граммов пороха, электрозапал, вывести через имеющееся в стенке цилиндра отверстие провода от электрозапала и соединить их с карманной батарейкой. Порох в этом случае, поскольку он заполняет не весь объем дополнительной камеры, должен быть закреплен вокруг «мостика накаливания» с помощью мешочка из ткани либо футляра из бумаги или картона. После зажжения этого заряда пороховыми газами вырвет в первую очередь крышечку дополнительной камеры, с привинченной к ней гайкой, а перегородка, закрывающая основной заряд в контейнере, не должна разрушиться от действия малого заряда весом в 20–25 граммов.

«Следует заметить, — писали дальше эксперты, что в случае применения дополнительного заряда для предварительного взрыва электрическая цепь запала всего взрывного устройства значительно усложнится, а вылетевшая крышечка с гайкой может с рикошета оборвать электрическую цепь электрозапала основной части устройства или нанести повреждения исполнителю этой операции. Вероятно, в какой-то степени преступник руководствовался изложенными выше соображениями, отказавшись от предварительного взрыва…»

Эксперты рассмотрели два возможных варианта приведения взрывного устройства в действие: электрическая цепь воспламенительного устройства с использованием обнаруженных деталей могла быть смонтирована с кнопкой, замыкающей ее как при нажатии на эту кнопку, так и при отпускании ее.

В первом случае взрыв должен был произойти при нажатии на кнопку, во втором — при подготовленной электроцепи кнопка для предотвращения взрыва должна быть постоянно нажата. Любые обстоятельства, устраняющие давление пальца на кнопку (отдергивание пальца, выпадение контейнера из руки), приведут к замыканию электроцепи и взрыву устройства.

С целью воспроизведения вероятного взаимного расположения в момент взрыва преступника и бортмеханика Грязнова эксперты провели эксперимент, для которого подобрали статистов, по росту соответствовавших обоим участникам трагедии. Их роли согласились исполнить два сотрудника аэропорта. Статисту, изображавшему террориста, был вручен предмет, имитирующий взрывное устройство.

Площадкой для эксперимента был, естественно, борт самолета ТУ-104Б, а именно — то место самолета, где, согласно протоколу осмотра, наиболее сильно были деформированы шпангоуты под полом буфета-кухни, что указывало на расположение как раз над этим местом центра взрыва.

Кроме того, эксперты учитывали и то, в каких местах расположены повреждения от взрыва на трупах Бидюка и Грязнова: по ним, как опытные охотники по следам на земле, они должны были «прочитать» характер происшедшего.

Тщательнейшим образом исследовав конструкцию взрывного механизма, Вадим Петрович Петров и его коллеги пришли к выводу, что от момента замыкания воспламенительного устройства, — иными словами, от момента приведения в действие взрывателя, до момента взрыва должно было пройти несколько десятых долей секунды, во всяком случае — не более одной секунды. И в этот промежуток времени никаких внешних проявлений замыкания электроцепи — например, искрения, шипения и тому подобных эффектов — не должно было быть.

Многократно воспроизводя различные варианты поведения бортмеханика и террориста в решающий, предшествовавший взрыву момент, предлагая статистам принимать различные положения, эксперты, наконец, смогли утверждать, что в момент взрыва ручка контейнера взрывного устройства находилась в правой руке Бидюка, а сам контейнер — между террористом и бортмехаником, стоявшими лицом друг к другу в полуметре от левого борта. И — важный вывод — правая рука Грязнова также была приближена к контейнеру; он тянулся к взрывному устройству.

Более того, эксперты установили, что, держа в правой руке за рукоятку контейнер, Бидюк повернул голову вправо. Он мог сделать это только с одной целью: посмотреть наружу через дверное окошко. Вот этого-то и боялись больше всего члены экипажа, понимавшие, что, увидев ландшафт за окном, террорист усомнится в том, что командир корабля выполнил его требование, и приведет в исполнение угрозу взорвать самолет…

Понимал это и бортмеханик Грязнов, зорко следивший за каждым движением террориста. И в тот момент, когда Бидюк взглянул в окошко, Грязнов, в отчаянной попытке спасти людей, находившихся в самолете, со всей силы бросился на него, схватив левой рукой за шею, а правую протянув к контейнеру. Может быть, он надеялся, что успеет задушить террориста еще до того, как тот приведет в действие взрывное устройство; и в самое решающее мгновение бортмеханик Грязнов сохранял хладнокровие: рука его, тянувшаяся к контейнеру со взрывчаткой, свидетельствовала о том, что, рискуя своей жизнью, он, тем не менее, до мельчайших долей секунды рассчитал все свои действия.

Он пытался одновременно нейтрализовать террориста и предотвратить взрыв, подхватив взрывное устройство.

Грязнов набросился на негодяя, вложив в этот бросок все свое отчаяние, и с такой силой сдавил его шею, что одной рукой сломал кости гортани. Пошатнувшись, террорист ударился затылком о стенку и инстинктивно поднял вверх левую руку с зажатой в ней батарейкой, пытаясь оторвать от своей шеи руку Грязнова. В этот момент и произошел взрыв…

Указом Президиума Верховного Совета СССР бортмеханик В. Г. Грязнов был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза за мужество и героизм, проявленные при выполнении служебного долга.

Родина высоко оценила мужественное поведение и других членов экипажа, на щадивших себя ради спасения пассажиров — всем им вручены правительственные награды.

А материалы прекращенного в связи со смертью преступника уголовного дела не предавались огласке 25 лет.

ДЕЛО АВТОМАТЧИКОВ

В 1975 году произошло еще одно трагическое событие в криминальной жизни страны, впоследствии получившее известность как «дело автоматчиков». Бывший студент Лесотехнической академии, испорченный молодой человек Балановский, возжаждавший больших денег, которые можно было добыть только криминальным путем, разработал план вооруженного ограбления банка и, осуществляя свой замысел, убил солдата одной из воинских частей, чтобы завладеть оружием — автоматом.

Пытаясь заполучить автомашину для совершения преступления, Балановский совершил убийство водителя такси. В связи с тем, что на поиски опаснейшего преступника был поднят весь город, не только милиция, но и дружинники, комсомольские оперотряды, военные, замолчать это дело не удалось, ход его рассмотрения широко освещался средствами массовой информации.

В этом деле имелись необыкновенно пикантные подробности. Например, соучастником Балановского стал студент юридического факультета, член комсомольского оперотряда юрфака Зеленков. Это одно из первых уголовных дел, когда для поиска преступников были применены их композиционные портреты, иными словами — фотороботы, изготовленные по показаниям свидетелей. Практики в составлении таких портретов у нашей милиции тогда еще не было, портреты получились не очень удачными, и Зеленков, по иронии судьбы как член оперотряда получивший в свое распоряжение эти фотороботы, пришел к Балановскому, показал ему свой же собственный портрет и, намекая на его полную несхожесть с оригиналом, сказал: «Знаешь, нас никогда не поймают».

Но обо всем этом узнали уже потом, а пока город был взбудоражен убийствами водителей такси: Балановский и Зеленков совершили несколько неудачных попыток завладеть машиной. Следователи пытались решить странную головоломку — зачем убивать водителя такси и прятать его тело в багажник?

Производство медико-криминалистической экспертизы по делу было поручено доктору медицинских наук В. П. Петрову еще до того, как преступников поймали.

В постановлении следователя скупо сообщалось о том, что 24 июня 1974 года водитель пассажирского таксомоторного предприятия выехал на линию в 7 часов утра и должен был возвратиться в парк в 20 часов 30 минут, но не вернулся; его машина была обнаружена два дня спустя в лесу около деревни Петровское с телом водителя в багажнике.

На передних дверцах и на полу перед сиденьем пассажира имелись огнестрельные повреждения, в салоне следователь нашел осколки плоских костей, похожих на кости черепа, и сгустки крови и мозгового вещества.

Вадим Петрович исследовал восемнадцать мельчайших — каждый диаметром не более половины сантиметра — фрагментов костей неправильной, многоугольной формы, с присохшими остатками мягких тканей и корочками запекшейся крови, сначала под микроскопом, потом — рентгенографическим способом, что показало характерную структуру плоской кости во всех фрагментах. На следующем этапе эксперт с величайшей осторожностью пинцетом удалил с каждого объекта засохшие остатки мягких тканей и корочки крови, а результат этой ювелирной работы — очищенные кусочки костей — тщательно промыл в дистиллированной воде и высушил на фильтровальной бумаге.

И вот на одном (!) из очищенных кусочков выявился видимый участок чешуйчатого шва, характерный для теменно-височного низа свода черепа. И поскольку обстановка в салоне машины указывала на стрельбу, далее эксперт произвел контактно-диффузное исследование с целью выявления следов меди, причем как с кусочками костей, так и с остатками мягких тканей, снятых им с этих кусочков.

Как делалось такое исследование? Из коллекции боеприпасов физико-технического отделения областного бюро судебно-медицинской экспертизы была позаимствована пуля в медной оболочке, и ею нанесены на бумагу штрихи. Фотобумага, предварительно отфиксированная, помещалась в 12-процентный раствор аммиака до набухания эмульсионного слоя, а затем между двумя листами такой фотобумаги помещались фрагменты костей, между другими такими листами — кусочки мягких тканей. Туда же вкладывался листок бумаги со штрихом, нанесенным посторонней пулей, и все это с помощью специального винтового пресса с прокладками сжималось в течение 15 минут.

Однако ожидаемого результата — темно-зеленого окрашивания при проявлении отпечатков свеже приготовленным насыщенным спиртовым раствором рубеано-водородной кислоты, такого же, который дал контрольный лист бумаги со штрихом, нанесен ным посторонней пулей, — не наступило.



А обстановка места происшествия вкупе с характером разломов на собранном из восьми кусочков участке лобной кости, размеры и форма этих кусочков указывали на то, что исследованные осколки костей черепа образовались в результате огнестрельного ранения головы человека. (Это противоречие объяснилось просто, когда преступление было раскрыто: в голову водителя такси стреляли из обреза, пулей не с медной, а с томпаковой оболочкой.)

Но и это было еще не все. В. П. Петров брал в руки пинцет и долгими часами, не поднимая головы, терпеливо складывал необыкновенную мозаику из крохотных осколков костей человека. В заключении экспертизы эти часы кропотливейшей работы спрессовались в три строчки: «Все 18 кусочков костей сопоставлялись друг с другом по линиям излома краев, с учетом строения края и прилегающих к нему наружной и внутренней поверхностей кости каждого кусочка».

Результатом мог бы гордиться археолог или антрополог, или реставратор высочайшего класса: восемь кусочков костей совпали по линиям изломов и структуре поверхностей, образовав единый участок кости размером 6,5х7,5 см, и стало ясно, что это — часть передненижнего отдела правой половины лобной кости черепа с отчетливо различаемыми частью скулового отростка и передним отделом височной линии.

Однако и это не все: на восстановленном фрагменте черепа глаз эксперта отметил длинные извилистые трещины, соединявшиеся между собой более короткими дугообразными. И это наблюдение позволило сделать вывод о характерности такого рисунка трещин для огнестрельного ранения головы. Да, раскрытие преступления блистательно подтвердило догадку эксперта, построенную на собранном им буквально из чешуек кусочке, размером с ладошку, черепа пострадавшего: в него стреляли справа и сзади. Значит, преступники сидели в машине в качестве пассажиров такси. А после новых нападений на таксистов была выдвинута версия о том, что кому-то позарез нужен автотранспорт.

Это сейчас при подготовке серьезных преступлений злодеям не составляет труда угнать или даже купить машину, которую после совершения преступления обычно бросают. А тогда, в середине семидесятых годов, купить машину просто так, не отстояв десять лет в очереди, было практически невозможно. Равно как и достать огнестрельное оружие. Преступления, совершенные с использованием огнестрельного оружия, вплоть до конца девяностых годов были такой экзотикой, что немедленно ставились на контроль в Москве и расследовались только следователями по особо важным делам. Да и нераскрытых убийств в год совершалось не более полутора десятков…

Уголовный розыск тогда, при раскрытии описанного преступления, сделал невозможное. Была получена информация о том, что некий человек упорно ищет желающего продать машину; эту информацию связали с попытками завладеть автомашиной такси и аккуратно подвели к потенциальному покупателю сотрудника уголовного розыска, Николая Иванова, который должен был сыграть роль беспринципного тунеядца, готового на совершение преступления, чтобы обогатиться.

Чванов потратил массу усилий, чтобы втереться в доверие к Балановскому, и эти усилия были вознаграждены: Балановский согласился взять его в дело, а главное — показать, где спрятан автомат, похищенный при убийстве солдата. Пока уголовный розыск не знал местонахождение автомата, брать Балановского было преждевременно.

Говорят, что на процессе по «делу автоматчиков» присутствовало двести журналистов. Это дело было объявлено последним случаем бандитизма в СССР. Тогда еще никто не думал, что грядут кровавые девяностые…

ВОСЕМЬ ТРУПОВ В ВАГОНЕ

Спустя тринадцать лет еще более чудовищная история взбудоражила людей. Средства массовой информации сообщили тревожную новость: в Ленинград на Московский вокзал прибыл спецвагон, предназначенный для перевозки заключенных; в вагоне находилось восемь трупов расстрелянных военнослужащих; еще один солдат из этого караула — Артурас Сакалаускас — исчез.

Радио и телевидение передавали предупреждения жителям окрестностей города: скрывшийся солдат может быть вооружен, нуждается в теплой одежде, пище, может напасть на людей. Вскоре его задержали, и оценка ситуации изменилась; теперь, когда стали известны подробности, симпатии общественности были на стороне солдата.

Молоденький солдатик из Прибалтики, проходивший срочную службу во внутренних войсках, был включен в состав сквозного караула для сопровождения заключенных по маршруту Ленинград-Новосибирск и обратно.

Восемь караульных были вооружены пистолетами Макарова, снаряженными боевыми патронами; был в вагоне и проводник. 21 февраля 1987 года, сдав в Свердловске последних заключенных, они возвращались в Ленинград. В тесном солдатском коллективе пышно цвела пресловутая дедовщина, объектом ее был избран Артурас. Оскорбления, побои и как последняя капля — жестокое надругательство над ним заставили его принять страшное решение — убить своих обидчиков.

В 3 часа дня он прокрался в купе начальника караула и взял из специального железного ящика два хранившихся там пистолета с полными обоймами.

А дальше счет времени пошел на минуты. Первые пули он выпустил в спавшего в купе начальника караула. Раненый прапорщик, выскочив из купе, попытался спастись бегством, но Сакалаускас выстрелил в него еще несколько раз. А потом, подойдя к купе для личного состава, он стал стрелять по остальным сослуживцам и проводнику, от которого Артурасу тоже досталась порция издевательств. Когда патроны кончились, Сакалаускас сбегал в купе начальника, взял еще один пистолет, зарядил его и добил раненых.

Убедившись, что расстрелял всех, он переоделся в обмундирование прапорщика, забрал остававшиеся в железном ящике пистолеты и на станции Бабаево (Вологодская область) сбежал.

А поезд продолжал свой путь и привез на Московский вокзал в Питер страшный груз.

Так рассказал о происшедшем Сакалаускас. А так ли это было на самом деле? И кто же он — опасный маньяк или несчастная жертва армейских нравов?

Для ответа на этот вопрос была назначена комплексная ситуалогическая экспертиза, порученная комиссии экспертов, в которую вошли главный судебно-медицинский эксперт лаборатории Ленинградского военного округа полковник медицинской службы А. Л. Корсаков, старший эксперт-криминалист майор В. А. Муратов, старший научный сотрудник Военно-медицинской академии подполковник В. Ф. Волохов и профессор кафедры уголовного процесса и криминалистики юридического факультета ЛГУ В. П. Петров. К восстановлению достоверной картины происшедшего были привлечены медики, криминалисты, психологи.

И здесь необходимо отвлечься и несколько слов сказать о том, что такое ситуалогическая, или ситуационная, экспертиза.


Уголовно-процессуальный закон такого термина не содержит. И немало копий на научных ристалищах скрестилось по поводу правомерности существования такого вида экспертизы. Фактически это экспертиза, замешенная на следственном эксперименте, поскольку суть такого исследования базируется на моделировании экспертами возможных вариантов происшедшего и сопоставлении результатов моделирования с объективными данными, зафиксированными следствием.

Поэтому, получив от старшего следователя военной прокуратуры И. Н. Латышева задание о проведении ситуалогической экспертизы по «уголовному делу в отношении рядового Сакалаускаса Артураса Адольфовича», Вадим Петрович Петров вместе с другими экспертами первым делом тщательно ознакомился с протоколом осмотра места происшествия и наружного осмотра трупов, находившихся в спецвагоне.

Судя по записи в протоколе, обстановка на месте происшествия и расположение трупов до прихода работников прокуратуры не менялись.

А картина им открылась ужасающая: коридор купе был весь в крови, мазки, потеки, брызги на стенах, дверях, постельном белье, утвари; на полу вагона — лужи подсохшей крови диаметром более метра, со сгустками, в одном из гигантских кровяных сгустков отпечатался след чьей-то ноги.

Свидетелю, встречавшему вагон и первым заглянувшему внутрь, показалось, что в купе личного состава кто-то из солдат как будто пытался заползти под стол и застыл в такой позе. Участники осмотра места происшествия найдут там семь трупов — шесть тел солдат и тело проводника.

Видимо, рядовые Сафаров и Маджунов в момент убийства сидели на нижней полке: тело Сафарова склонилось вниз так, что голова и часть туловища оказались под столом, Маджунов склонился в проем между полкой и стеной. На другой нижней полке в том же купе находились тела проводника Демичева и рядового Гирского; проводник в сидячем положении, солдат сполз на пол. Ноги военнослужащего Мусурманкулова перегораживали узкий коридор, тело лежало на полу в купе. Еще двое были убиты на верхней третьей и багажной полке. Прятались от смерти и, обезумев от страха, залезли в багажный отсек?

На кухне лежало тело прапорщика. Сотрудники военной прокуратуры нашли в спецвагоне сорок пять стреляных гильз и тридцать девять пуль от пистолета Макарова, в разных местах спецвагона были разбросаны пистолеты.

Несколько дней ленинградская милиция и горожане жили в страшном напряжении. А взяли Сакалаускаса на удивление просто. Его заметили в городском автобусе и тихо стали эвакуировать оттуда пассажиров. Когда между участковым инспектором Николаевым и подозреваемым не осталось людей, милиционер спокойно попросил предъявить документы. Сакалаускас так же спокойно ответил: «Пожалуйста», и полез правой рукой под шубу. Там у него под курткой лежал заряженный пистолет, в кармане шубы — еще один.

Зачем он приехал в Ленинград? Хотел уехать домой, но тянул: ходил в кино, обедал в столовых…

Сакалаускас рассказал, что на второй день обратного пути Маджунов и Слесарев избили его в туалете, а потом поочередно попытались совершить с ним акт мужеложства, при этом у обоих произошло семяизвержение, сперма попала ему на ноги и кальсоны. Это и было последней каплей: после этого или не жить самому, или убить обидчиков. Его душило омерзение; запачканные кальсоны он выкинул из поезда, не мог заставить себя постирать эту вещь.

Во время следствия военнослужащие, оказывавшие следователю помощь, пешком прочесали почти весь путь вагона, поскольку Сакалаускас не помнил, где именно, на каком отрезке пути, он выбросил кальсоны. Спустя почти месяц после происшествия на шпалах нашли грязный тряпичный комок, осмотрели, убедились, что это кальсоны; биологи окружной лаборатории долго колдовали над ними, разгребая грязь, и обнаружили сперму, не принадлежавшую Сакалаускасу.

В. П. Петров вместе с другими экспертами тщательнейшим образом изучил личность человека, чьи действия им предстояло моделировать. Выяснилось, что Артурас рос в благополучной семье; учился средне, друзей имел мало, с трудом привыкал к новой обстановке и новым людям. Стоило кому-то обидеть его, он замыкался в себе так, что даже вызывал насмешки ровесников; при встрече с несправедливостью терялся, все у него валилось из рук.

Вот и в армии сначала заступал в караул с желанием, потом стал подавленным, грустным, жаловался на то, что азиаты срывают на нем зло, держат на побегушках, заставляют больше всех работать оскорбляют и бьют, а прапорщик Котовский все видел, но не принимал никаких мер.

К тому времени, как эксперты взялись за проведение ситуалогической экспертизы, в их распоряжении уже имелось заключение психологов и психиатров, изучавших личностные особенности Сакалаускаса. Медики и криминалисты учли, что у него не выявлено нарушений мышления, памяти, ассоциативных процессов и внимания, но отмечался несколько замедленный темп деятельности, личностная незрелость. Он пунктуально следовал общепринятым и социально одобряемым нормам, обладал повышенной чувствительностью, впечатлительностью, был склонен к фиксации на неудачах и накоплению отрицательных переживаний, затруднялся в нахождении конструктивных выходов из ситуации. Психологи выдали набор личностных особенностей Сакалаускаса, состоявший из, казалось бы, противоречащих друг другу черт: с одной стороны — пунктуальность, даже педантизм, обязательность, хорошии самоконтроль; с другой — несамостоятельность, подчиняемость, трудности в принятии решения, ориентация на групповые нормы.

Было установлено, что во время совершения инкриминированных ему действий Сакалаускас был вменяем, но находился в состоянии физиологического аффекта: суженное сознание с иллюзорностью и фрагментарностью восприятия, ощущение нереальности происходящего, постаффективная дезорганизация деятельности с элементами непоследовательности, наличие психотравмирующей ситуации и кумуляции эмоционального напряжения. Побои, унижения, да еще и попытка изнасилования в туалете привели к резкому усилению эмоционального напряжения, сужению сознания, чувству страха, ощущению безвыходности в сложившейся ситуации.

Помимо этого, эксперты оценили еще и личности погибших. «Экипаж» спецвагона был многонациональным.

Прапорщик Котовский, русский, хорошо учился в школе, поступал в педагогический техникум, но вдруг сменил призвание, окончил лесной техникум и стал работать лесником. Службой был доволен, «любил дисциплину и порядок», на подчиненных не жаловался. На трупе Котовского было обнаружено семь огнестрельных пулевых ранений головы, груди, живота, левой руки (закрывался ею). Все ранения причинены выстрелами с неблизкого расстояния [6].

Украинец Слесарев в школе учился посредственно, но был хорошим спортсменом. В армии на службу не жаловался, характеризовался положительно. Шесть огнестрельных пулевых ранений было на его трупе: сквозное проникающее ранение головы, входная рана — в затылочной области, слепое сочетанное ранение грудной клетки и левого плеча, слепое про никающее ранение груди, сквозные ранения мягких тканей правого бедра и правой голени, слепое ра нение мягких тканей левой голени — все выстрелы были сделаны с неблизкого расстояния.

Азербайджанец Маджунов в школе имел похвальные грамоты, вел себя примерно, хороший организатор; после школы работал скотником. В армии взысканий по службе не имел, мечтал стать офицером. Он получил шесть огнестрельных пулевых ранений: слепое проникающее ранение груди, сквозное проникающее ранение груди, входная рана на левой боковой поверхности груди, слепое проникающее ранение живота, сквозное ранение мягких тканей левого плечевого сустава, два сквозных ранения левого плеча — все с неблизкого расстояния.

Сафаров, турок по матери, характеризовался как натура сильная, волевая. Службой во внутренних войсках был доволен, физически хорошо развит (перворазрядник по вольной борьбе), характеризовался положительно. На трупе Сафарова было обнаружено три огнестрельных пулевых ранения: сочетанное сквозное ранение правого плеча и слепое проникающее ранение груди, входная рана — на задней поверхности правого плеча, сквозное проникающее ранение грудной клетки, входная рана — на спине справа, слепая рана мягких тканей левого бедра по задней поверхности. Выстрелы в Сафарова были сделаны с неблизкого расстояния.

Младший сержант Никифоров, пожалуй, самая колоритная фигура в этой компании. Учился посредственно, «любил улицу». После окончания восьмого класса поступил в училище метростроя, но через три месяца сбежал; поступил в другое ПТУ, сбежал и оттуда, перешел в кулинарное училище, но и его бросил. Работал швейцаром, официантом, грузчиком.

Друзья и сослуживцы говорили про него: «выпивал, мог встать на сторону неправого»; «вспыльчив, борец за справедливость только на слабых»; «мог пойти на поводу у сильного»; «заводной, мог психануть». На его трупе эксперты обнаружили три пулевых огнестрельных ранения: слепое проникающее ранение головы, входная рана на лбу справа; слепое проникающее ранение левой половины груди, входная рана на передней поверхности груди; слепое ранение мягких тканей правой голени. В него также стреляли с неблизкого расстояния.

Солдат с Украины Гирский характеризовался как слабый и робкий, неразвитый физически; его отличительными качествами называли повышенную тревожность, чувствительность, впечатлительность. В лидеры не стремился, авторитетом не пользовался. Ему было причинено два огнестрельных ранения: сквозное проникающее ранение груди, входная рана на правой половине груди, выходная на спине слева; слепое ранение мягких тканей стопы — то и другое с неблизкого расстояния.

Узбек Мусурманкулов рос болезненным ребенком, учился посредственно. В армии неудовлетворенности службой не высказывал, «не всегда старался исправить недостатки». В отделении был парикмахером. На его трупе было три огнестрельных пулевых ранения: сочетанное сквозное ранение мягких тканей головы и шеи; проникающее слепое ранение груди; проникающее слепое ранение живота.

На трупе проводника Демичева эксперты насчитали тоже три ранения — слепое ранение головы и шеи, входная рана в правой околоушной области; проникающее слепое ранение груди и живота, входная рана на левой половине груди; ссадина груди. Все они были причинены выстрелами с неблизкого расстояния.

В первые дни расследования Сакалаускас на допросах показал: «…Взяв два пистолета из кухни, куда я положил их раньше, я вышел в коридор, подошел к купе начальника караула, где спал на второй полке прапорщик Котовский, и через открытую дверь произвел выстрел ему в голову. Он вскочил, вышел в коридор и пошел в сторону кухни. В это время я произвел еще несколько выстрелов в него. Сразу же после этого я подскочил к купе, где сидели все остальные, и стал бесприцельно стрелять в них… Когда в обоих пистолетах кончились патроны, мне показалось, что Слесарев пытается выйти… я забежал в комнату начальника караула, взял еще один пистолет и опять, подбежав к купе караула, стал стрелять в находившихся там людей. Я видел, что проводник пытался ногой закрыть дверь, но я продолжал стрелять и через закрытую дверь. Кроме того, я стрелял и в потолок, поскольку кто-то из них стал прятаться в нишу для багажа…»

«…В прапорщика стрелял потому, что он был первым на моем пути. В купе караула стал стрелять в тех, кто там находился…»

Внимательно вчитываясь в акты судебно-медицинского исследования трупов, сопоставляя их с данными протокола осмотра места происшествия, заключениями криминалистических экспертиз, исследовавших оружие, эксперты составили таблицу с точными сведениями о том, как распределились повреждения от пуль на трупах погибших, арматуре вагона и других предметах. Кроме того, в таблице они указали, какие повреждения и из какого пистолета были причинены. Выстрелами в потолок если и могли быть причинены, то не более пяти отдельных повреждений Никифорову и Слесареву, преимущественно слепых. Один выстрел через преграду (подушку) был произведен в голову Котовского.

Таким образом, после того как невообразимый хаос смерти, открывшийся взорам участников осмотра места происшествия, был приведен экспертами в такую стройную логическую систему, эксперты сделали вывод о причинении двадцати двух повреждений всем восьми погибшим в результате стрельбы прямо в людей без какой-либо преграды между стрелявшим и потерпевшими.

Затем началась самая сложная часть экспертного исследования. Сакалаускас, давая показания о том, что стрелял стоя, первый выстрел произвел в голову Котовского, потом стрелял в людей, находившихся в купе личного состава, упоминал, что перезаряжал пистолеты и брал еще оружие, кроме тех пистолетов, которые он взял первыми, и что несколько выстрелов он произвел в потолок коридора. Но вот других деталей стрельбы он не помнил и, соответственно, не мог о них поведать военным следователям, и, в частности, ничего не мог сказать о том, как, в кого, в какой последовательности и сколько раз стрелял в купе личного состава.

Все эти обстоятельства пришлось восстанавливать экспертам, по крупицам собирая и анализируя данные, имевшиеся в их распоряжении.

И как всегда, итог титанической работы (а ситуалогическая экспертиза проводилась, страшно сказать, с 20 мая 1987 года по 24 февраля 1988 года) уложился в скупые строчки заключения: «Расположение погибших перед выстрелами в них должно было быть следующим…» А дальше эксперты, как будто они волшебники или провидцы, подробно рассказали, кто где сидел или лежал в момент начала стрельбы. Более того, в нем указано, что психологически обоснованна наибольшая вероятность первоначальной, первоочередной стрельбы Сакалаускаса в сторону купе по людям, находившимся на нижних полках.

С учетом тех обстоятельств, что из трех пистолетов, обнаруженных при осмотре спецвагона, у двух кожух затвора находился в крайнем заднем положении и что Сакалаускас стрелял, имея в руках одновременно два пистолета, эксперты пришли к выводу, что наиболее вероятным было производство стрельбы в три серии, с двумя перерывами на перезаряжение, при следующей очередности использования пистолетов (в правой и в левой руках), и дальше перечислили номера пистолетов.

По показаниям Сакалаускаса, после выстрела в голову Котовский соскочил с постели на полке, вышел из купе и направился в сторону кухни, а Сакалаускас стрелял в него еще несколько раз. Создав стройную картину происшедшего, куда вписались и обнаруженные на трупах повреждения, и расположение тел, и местонахождение гильз и пуль в спецвагоне, и следы крови, запятнавшие вагон, эксперты усомнились в этих показаниях Сакалаускаса. И более того, объяснили психологическое содержание действий Сакалаускаса и потерпевших: «После выстрела в голову Котовского через подушку Сакалаускас двинулся к купе личного состава. А этот выстрел мог привлечь внимание в первую очередь сидевших в соседнем купе с краю на нижних полках Демичева и Мусурманкулова. Желая узнать причину услышанного звука, Демичев, находясь крайним у двери и лицом к месту появления звука, должен был первым выглянуть в коридор вагона. Этот же звук мог слышать и сидевший напротив него с краю у двери Мусурманкулов, который, следуя реакции „что такое“ с некоторым опозданием, уподобившись движению Демичева и пропуская его в пространство проема, также мог приподниматься!

У направившегося к купе личного состава Сакалаускаса должен был сработать рефлекс на появление цели; которую он мог рассматривать как новое препятствие на своем пути, поэтому он и должен был выстрелить в Демичева, возможно пытавшегося закрыть дверь в свое купе. Приблизившись к проему двери, Сакалаускас должен был оказаться напротив приподнимающегося в его сторону Мусурманкулова, которого он мог расценить как вновь двигающуюся на него угрозу, что и смогло спровоцировать целенаправленные выстрелы».

«В этой ситуации, — писали далее эксперты — действия остальных могли обусловливаться следующими обстоятельствами. Маджунов, обладая достаточно сильным характером, как человек с высокой самооценкой и уровнем притязаний, в ситуации стрельбы мог на мгновение растеряться и решительных действий не предпринимать. Но, ориентируясь в создавшейся обстановке, он должен был искать возможность избежать опасности и, скорее всего, наклониться вправо, стараясь укрыться за спину уже приподнявшегося Мусурманкулова. Получив ранение в левое плечо, Маджунов не должен был проявлять признаков активности, а скорее всего, продолжал пребывать в согнутом положении, стараясь не привлекать к себе внимания и переждать опасность.

Застигнутые на верхних полках Никифоров и Слесарев скорее всего вынуждены были оставаться неподвижными, ведь они были ограничены в пространстве и поначалу не могли предпринимать никаких активных действий.

Оба они смогли лишь подтянуть ноги к животу и произвести ограниченные движения корпусом и головой, но не имели возможности воспрепятствовать действиям стрелявшего».

«Однако, — указали эксперты, — проделав бессознательные защитные движения, они могли привлечь внимание стрелявшего, что повлекло направленные в них выстрелы».

А вот Гирский, который не отличался особым физическим и умственным развитием, в экстремальной ситуации — стрельбе по сидящим в купе — скорее всего должен был быть ошеломлен и застыл в неподвижной позе.

Сафаров же, развитый интеллектуально и физически, отличный спортсмен, по характеру сангвиник, сильная и волевая натура, должен был быстро оценить обстановку. Сидя у окна вагона, зажатый стеной вагона и столиком, а с другой стороны — сидящим рядом Маджуновым, и ощущая, что выстрелы уже направлены в левый нижний и верхний секторы купе, он скорее всего принял оборонительное решение — быстро скрыться под столиком. Но поскольку этим движением Сафаров обнаружил себя, Сакалаускас должен был выстрелить в него. Обладая плотным телосложением, да еще и раненный в грудь, Сафаров мог застрять в ограниченном пространстве между столиком и нижней полкой в согнутом положении.

Когда Сакалаускас обнаружил, что один из пистолетов в его руках встал на затворную задержку, он должен был бросить его и как можно скорее позаботиться о новом оружии. Но при этом он, по мнению экспертов, сознавал, что в купе остались живые люди, и в том числе — особо неприятные для него и способные оказать ему сопротивление Слесарев и Никифиров, а также не получивший ранений Гирский.

Исходя из того, что Слесарев был опытным военнослужащим и командиром отделения, эксперты предположили, что он мог подать команду закрыть дверь. Скорее всего Гирский мог после этого придти в себя и по команде старшего потянуться к двери и захлопнуть ее. Никифоров, лежавший на верхней правой полке, мог принять в этом участие и спустившись на столик, попытаться удержать дверь закрытой.

А Сакалаускас, обнаружив, что дверь купе закрыта, продолжал руководствоваться прежней устойчивой установкой: он должен был целенаправленными выстрелами в замок и ручку двери пытаться открыть ее и добраться до обидчиков. И тут в поле его зрения неожиданно появился Котовский, который, обратив на себя особое внимание Сакалаускаса, вызвал у того быструю ответную реакцию еще более агрессивного плана — он стал стрелять в Котовского, а потом, на этом повышенном эмоциональном фоне, услышав шорох над головой, в зоне верхних полок купе и багажного отсека, стад стрелять туда.

Эксперты определили даже, что чаще всего Сакалаускас производил выстрелы ведущей, правой рукой, хотя оружие держал в обеих. Поэтому новые пистолеты он брал в правую руку, а дозаряжал пистолеты, которые держал в левой руке, — ведь бросать оба пистолета и освобождать обе руки от оружия он не решился бы.

Таким образом, эксперты блестяще ответили на необычный вопрос следствия о том, чем можно объяснить последовательность выстрелов, произведенных Сакалаускасом.

При этом орудиями экспертов были не только перо и бумага. Для того чтобы так скрупулезно воссоздать картину бойни, в лучших традициях Голливуда был специально создан макет спецвагона в натуральную величину, а для его создания использовали реальные части арматуры и комплектации спецвагона, снятые оттуда, где происходила стрельба.

Сакалаускаса и всех потерпевших изображали статисты, подобранные в точном соответствии с ростом и конституцией каждого из фигурантов. В заключении имеется такая строчка: «Действия всех статистов были неоднократно отрепетированы в соответствии с имеющимися в распоряжении экспертов фактическими данными…» Наверное, любой режиссер дорого бы дал за возможность присутствия на этих репетициях!

По мотивам дела Сакалаускаса снимался художественный фильм. А сколько публицистических передач прошло по материалам этого дела на радио и телевидении! Но, к сожалению, даже эта беспрецедентная трагедия ничему не научила срочнослужащих «дедов» и не остановила армейского беспредела.

ОТРАВИТЕЛЬНИЦА

Примерно в те же годы Вадиму Петровичу пришлось участвовать в проведении экспертиз по делу, до сих пор не имеющему аналогов в отечественной криминалистике.

Разве что в мировой беллетристике: у королевы детективного жанра Агаты Кристи есть роман «Вилла „Белый конь“», в котором захватывающий сюжет строится на хитроумном плане преступников незаметно отравлять намеченных жертв таллием, отчего несчастные умирают в страшных мучениях ничего не подозревающие врачи констатируют смерть от воспаления легких, инсульта, пищевого отравления…

В туманном Альбионе злодеи творили свое черное дело ради наживы, в России почтенная женщина отравила молодую семью, чтобы те не мозолили ей глаза на коммунальной кухне.

В обычной питерской коммуналке жили двадцатипятилетние супруги Талановы с маленькой дочкой Олесей; они любили друг друга, не могли нарадоваться на свою четырехлетнюю девочку, но втайне мечтали еще и о сыне. В самом конце лета Татьяна обрадовала мужа тем, что мечта скоро станет реальностью и у Олеси появится маленьким братик или сестричка — две дочки тоже неплохо.

Если бы знала Татьяна, что все это время у их единственной соседки по квартире Зинаиды Андреевны уже лежал в укромном месте огромный кристалл смертельного яда, приготовленный, чтобы отравить ее и ее неродившегося ребенка…

Зинаида Андреевна была женщиной замкнутой, нелюдимой. Семейное счастье соседей не давало ей покоя, особенно после того, как умер ее сын, который был чуть старше Татьяны и ее мужа. До этого он долго болел; 1983 году попал в больницу в первый раз, летним вечером его увезли из дома на «скорой» в тяжелом состоянии, он не мог встать на ноги, его рвало, кружилась голова, жгло подошвы, резко подскочило давление. Тогда он пролежал в больнице месяц, а выйдя, уже так и не оправился. Ходил с палочкой, как старик, облысел, стал плохо видеть. Работать, как раньше, он уже не мог, ему дали инвалидность II группы. Поставили совершенно непроизносимый диагноз: энцефаломиелополи-радикулоневрит.

А в 1985 году все повторилось. Павла снова увезли на «скорой» с теми же жалобами: слабость, боли в руках и ногах, головокружение, нарушение речи. Только на этот раз все кончилось за два дня. На следующий день состояние средней тяжести стало тяжелым, Павел потерял сознание и больше не пришел в себя, а через несколько часов остановилось сердце. Вскрытие показало отек головного мозга, паралич дыхательного центра.

Это было 1 октября. Через двадцать с небольшим дней безутешная мать достала из укромного места ядовитый кристалл КРС-5, размером с кулак, хладнокровно растолкла часть его в порошок, всыпала в чашку с водой комнатной температуры и настаивала эту дьявольскую смесь три-четыре дня. Наконец отрава, на ее взгляд, была готова. Зинаида Андреевна понюхала жидкость и даже, рискуя своим здоровьем, лизнула краешек пальца, смоченного в чашке (после этого у нее три дня болела голова).

Убедившись, что приготовленная ею субстанция не имеет ни вкуса, ни запаха, Зуйкова вышла на кухню. Татьяна Таланова только что поставила на плиту кастрюльку с картошкой; маленькая Олеся предпочитала эту еду любым лакомствам и за ужином съедала обычно три вареные картофелины.

Татьяна с мужем тоже любили картошку. Убедившись, что вода закипела, и ужин скоро будет готов, Таланова ушла в свою комнату дочитывать с дочуркой книжку.

Когда за соседкой закрылась дверь, Зуйкова подошла к соседской кастрюле. Недрогнувшей рукой она подняла чашку с адским зельем и вылила все содержимое чашки в кастрюлю с ужином для двоих молодых супругов и маленькой девочки.


Ничего не подозревающие Талановы поужинали. Через некоторое время Татьяна уложила дочку спать, озабоченно спрашивая себя, не простудилась ли Олеся — что-то она после ужина куксилась, щеки горели…

На следующий день и она уже не могла противостоять недугу: приступы острой боли в низу живота и поясницы заставляли со страхом думать о неродившемся малыше — вдруг что-нибудь с ним?!

Тревога за плод переплелась со страхом за состояние Олеси: на следующий день девочку пришлось отправить в больницу, так она мучилась и кричала от боли.

«Псевдотуберкулез», — сказали врачи.

Татьяна с мужем, который тоже чувствовал себя неважно, но храбрился, все время проводили у дочкиной постели, — до тех пор пока могли держаться на ногах. А держались уже с трудом. Оба плохо спали, их знобило, бросало то в жар, то в холод, на еду даже смотреть не хотелось, болел живот. Татьяна относила все эти симптомы, даже рвоту и головокружение, на счет своей беременности, но Алексей?!

Через неделю ни папа, ни мама не пришли к Олесе; проснувшись в этот день утром, Татьяна поняла, что не может больше держаться. Она вызвала врачей, и оба они с мужем были тут же госпитализированы. Алексей жаловался на боли в руках и ногах; он боялся признаться даже себе, что у него онемели пальцы и он не чувствует ими ни перепадов температуры, ни боли, если дотронется до горячего.

В первые дни в больнице Таланова не спала вообще, не давали жуткие боли, от которых она, забывшись, кричала на всю палату. Ее очень пугало то, что она не могла даже пошевелить ногами, не то что встать. На локтях и коленях у нее появились какие-то пятна, стопы опухли, ее все время рвало.

На третьи сутки, после осмотра Татьяны инфекционистом, ей поставили диагноз «энцефалополи-миелорадикулоневрит»; так похоже на диагноз, с которым похоронили сына ее соседки Павла Зуйкова, не правда ли?

Длительность течения болезни, нарастание неврологической симптоматики наконец позволили врачам заподозрить отравление неизвестным ядом.

14 ноября из районной больницы Таланову перевели в больницу им. Боткина. Потребовалась еще неделя наблюдения за больной, новые симптомы: пульс 144 удара в минуту, красная моча и выраженное выпадение волос, да какое! — у молодой женщины полностью облысел затылок. Лечащие врачи супругов Талановых находились в затруднении, пытаясь определить характер отравления, обращались за помощью к различным специалистам, и наконец случай попал в поле зрения Вадима Петровича Петрова. Изучив истории болезни Талановых и осмотрев их самих, Петров выдвинул предположение, что больные отравлены таллием.

С этим диагнозом Таланова попала в Клинику военно-полевой терапии ВМА. Все это время у нее постоянно болела грудная клетка, боль не отпускала ни на минуту, болели мышцы, суставы, живот, поясница, голова, из глаз текли слезы, от света невыносимо резало глаза.

Туда же, в Клинику военно-полевой терапии, был переведен и ее муж с диагнозом «Токсическая миело-полирадикулоневропатия». Он так же, как и Татьяна, жестоко страдал от болей в мышцах и суставах, с развитием болезни боли становились нестерпимыми. Выпадали волосы, не двигались руки и ноги… На какие муки, физические и нравственные, обрекла отравительница молодых, когда-то полных жизненных сил людей!

В первые дни болезни отцовское и материнское сердца разрывались при мысли о разлученной с ними дочке, потом наступило отупение, безразличие ко всему, в историях болезни появилась запись «эмоциональная тупость».

Наверное, к лучшему, что они не видели девочку. До середины января она находилась в тяжелом состоянии. Пульс бил 120–140 ударов в минуту, температура поднялась до 39 градусов, малышку лихорадило. Она была еще в таком возрасте, что ее мало волновала собственная внешность, да и болезнь сделала ее вялой и неподвижной; она не отдавала себе отчета в том, что облысела полностью, выпали даже ресницы.

Пятого декабря Татьяне по медицинским показаниям был сделан аборт. И вовремя: в истории болезни отмечены «значительные деструктивные изменения частей плодного яйца».

А что же отравительница? Ее жертвы еще находились в клинике, когда на нее пало подозрение в тяжком преступлении — покушении на убийство троих людей.

Дело приняла к своему производству следователь по особо важным делам прокуратуры города Валентина Константиновна Корнилова, специалист, о котором в следовательской среде ходили легенды: обладающей редкостной профессиональной интуицией и нечеловеческой работоспособностью.

Супруги Талановы были поражены, когда им сообщили, что они отравлены. Они и предположить не могли, при каких обстоятельствах в их организм попало дьявольское зелье. Следователю Корниловой пришлось определять это самой.

Таллий в быту не встречается, значит, надо было искать в окружении пострадавших того, кто так или иначе имел доступ к этому препарату. Когда оказалось, что соседка Талановых по квартире работает в учреждении, связанном с химией, и в научно-исследовательских лабораториях института используется таллий, значительное количество которого хранится на складе, выстроилась версия о том, что семья Талановых оказалась на краю гибели по вине этой самой соседки.

В. К. Корнилова начала работу по изобличению Зуйковой. Допрашивая Зинаиду Андреевну в качестве свидетеля, она поняла, что эта женщина — «крепкий орешек»; однако благодаря блестящей технике следствия, которой в совершенстве владела следователь по особо важным делам, в январе ее подопечная — Зуйкова — уже давала показания о том, как она готовила преступление.

Настал момент, когда Корнилова объявила Зинаиде Андреевне о своих подозрениях уже совершенно официально, записав в протокол, что Зуйковой разъяснено, в чем она подозревается — в покушении на убийство троих человек. И в самый кульминационный момент допроса Зуйкова, все отрицавшая, попросила пить. Валентина Константиновна любезно подала ей стакан с водой, Зуйкова судорожно вцепилась в него и… откусила кусок стекла. Несколько секунд Корнилова ошеломленно наблюдала, как ее подследственная жует стакан, пытаясь проглотить осколки, а потом они с Зуйковой стали бороться. Следователь пыталась всеми силами извлечь у нее изо рта стекло, Зуйкова сопротивлялась. Наконец Зинаида Андреевна разрыдалась до истерики и начала давать показания.

Да, признала обвиняемая, в октябре она решила отравить соседку по квартире Таланову. Для этого решила использовать большой, 60х20 миллиметров, монокристалл КРС-5, полученный ею от подружки, работавшей кладовщицей в том же научно-исследовательском институте. Кристалл был выпрошен ею якобы для травли крыс. Вопрос о том, какую ответственность должны понести люди, которым вверено хранение сильнейших ядов и которые запросто могут подарить хорошей знакомой столько яду, что хватило бы отравить полгорода, потом еще встанет перед следствием.

Да, рассказывала Зуйкова следователю, она хорошо знала о ядовитых свойствах кристалла. Знакомые кладовщики говорили, что этот препарат настолько ядовит, что если до него дотронешься, руки нужно обязательно вымыть с мылом, а если бросить в воду тряпку, в которую был завернут кристалл, то вода станет ядовитой. Зуйкова подробно описала, как она готовила отраву для молодой соседки, как толкла кристалл в порошок и настаивала его в течение нескольких дней, как выжидала удобного случая, высматривала, куда же влить отраву.

— Я хотела отравить только Татьяну, — говорила на следствии Зуйкова. — Когда я влила отраву в кастрюлю с картошкой, я думала, что есть ее будет одна Татьяна. Муж ее должен был вернуться поздно, а что девочка ест вечером картошку, этого я не знала.

— Зинаида Андреевна, — возразила ей Корнилова, — кастрюля была полна, картошка варилась в расчете на всю семью. Вы ведь давно жили в одной квартире и знали, что Талановы отдельно ребенку не готовят, питаются все вместе.

— Да, — неожиданно сказала Зуйкова. — Я бы не стала никого за руки хватать, даже если бы своими глазами смотрела, как они все едят картошечку с таллием. Пусть…

В. К. Корнилова уже провела у Зуйковой обыск.

В ее комнате были найдены две крышечки от жестяных флакончиков из-под валидола. В них виднелись следы порошка оранжевого цвета, эксперты установили, что это измельченный кристалл КРС-5.

— Тряпку, в которую был завернут кристалл, я сразу после отравления выбросила, — рассказывала Зуйкова, — остатки порошка, которые не растворились, тоже. А про эти пробочки я просто забыла; если бы спохватилась, их бы тоже не нашли. Я ведь когда растолкла кристалл, насыпала порошок в два флакончика из-под валидола, из одного флакончика потом высыпала порошок в чашку, где его растворяла три дня для Татьяны, и все равно на дне остался осадок…

Итак, преступница признала свою вину в отравлении семьи Талановых, потерпевшие находились под наблюдением врачей, но следствию необходимо было положить в основу обвинения объективные данные. Например, Корнилова хотела получить ответы на вопросы о том, в течение какого времени переходят ядовитые свойства монокристалла КРС-5 в воду обычной комнатной температуры; будут ли его ядовитые свойства переходить в кипящую воду; какая доза отравляющих веществ была получена потерпевшими, каким путем попало отравляющее вещество в организм потерпевших; как быстро растворяется порошок кристалла КРС-5 в воде.

И Валентина Константиновна Корнилова вынесла постановление о назначении комплексной судебно-медицинской экспертизы, отдельным пунктом указав: «Включить в состав комиссии экспертов Петрова Вадима Петровича, принимавшего участие в определении диагноза у потерпевших». В нее вошли также невропатолог, психиатр, токсикологи, терапевт.

Поскольку в судебно-медицинской практике последних лет членам комиссии не встречались подобные случаи умышленных отравлений, Вадим Петрович подобрал в библиотеке Академии наук обзорную литературу по данному вопросу.

Пятого февраля Вадим Петрович вместе со следователем Корниловой отправился домой к Талановым. По дороге Валентина Константиновна рассказала ему, что когда потерпевших выписали из клиники, Татьяна Таланова дошла до дверей своей квартиры и не смогла переступить порога. Она так и не сумела себя пересилить. И Талановым пришлось попросить приюта у родственников. Там Вадим Петрович и осмотрел всех членов семьи Талановых. А когда он и Корнилова вышли из квартиры, тихо сказал: «Такого я не видел даже в сорок третьем году…»

Яд поразил не только тело, но и мозг жертв преступления. Татьяна после выписки из больницы стала беспомощной, как ребенок. Не всегда могла найти в комнате нужные вещи. Выйдя из дома на улицу, самостоятельно доходила до ближайшего продуктового магазина, но совершенно не помнила названий окрестных улиц, не могла даже воспользоваться транспортом, поскольку полностью потеряла способность ориентироваться в городе. Двигалась она, как сомнамбула, замедленно и неуверенно и забыла все свои профессиональные навыки…

Трудности с адаптацией были и у ее мужа, Алексея; он моментально утомлялся, эксперты отметили у него резко выраженные нарушения восприятия. Он не утратил профессиональных — педагогических навыков, но с трудом стал использовать их. Все-таки характер есть характер: удивительно читать в отчете экспертов о том, что А. В. Таланов — человек, перенесший такое, что и врагу не пожелаешь, «мягок, держится доброжелательно, ровно, на лице доброжелательная улыбка».

Но больше, чем собственное здоровье, беспокоило Талановых состояние их дочери. Вернувшись из больницы, девчушка не спала ночами, постоянно просыпалась среди ночи в слезах; стала капризной, раздражительной и — самое страшное — забыла имена детей, с которыми играла до болезни.

Проанализировав все имевшиеся в их распоряжении данные, эксперты пришли к выводу о том, что заболевание Талановой Татьяны, Таланова Алексея и их маленькой дочки последовало от отравления их солями таллия, так как клиническая картина их заболевания вполне соответствовала классической клинической картине отравления солями таллия, и в том числе — йодистым и бромистым таллием, входящими в состав монокристалла КРС-5.

Отвечая на вопросы следствия о соответствии рассказа обвиняемой Зуйковой реальной картине происшествия, эксперты отметили, что йодистый и бромистый таллий плохо растворимы в воде (Зуйкова рассказывала, что три-четыре дня растворяла порошок из кристалла в воде комнатной температуры и то он не растворился до конца), но с повышением температуры воды растворимость солей таллия увеличивается.

Данные о течении заболевания у Талановых позволили экспертам высказаться о том, что отравляющее вещество попало в организм потерпевших через желудочно-кишечный тракт с пищей. Если бы не своевременная медицинская помощь — реанимация, интенсивная терапия, — наступила бы смерть всех троих.

И еще эксперты сделали страшное предсказание: стойкое расстройство здоровья будет сохраняться у всех членов семьи не менее двух-трех лет; а восстановится ли здоровье — это эксперты предсказать не осмелились.

Важную роль в установлении подлинного диагноза сыграло исследование волос и ногтей потерпевших. Ведь когда врачи пришли к предположению о возможном отравлении таллием, прошло уже довольно много времени. К тому моменту в крови, выделениях, волосах потерпевших не было обнаружено следов таллия, несмотря на достаточно высокочувствительные методы лабораторного исследования.

Изучив все научные труды, посвященные воздействию вредных веществ, и в том числе таллия, на организм человека и даже раскопав единственный на тот момент в специальной литературе фотоснимок волоса человека при отравлении таллием, Вадим Петрович подверг тщательному осмотру ногти и волосы всех троих потерпевших, измерив к тому же их ногти штангенциркулем.

И этот труд оказался не напрасным: на ногтях пальцев рук Таланова Алексея, его жены и дочери имелись однотипные поперечные полосы, своей розовато-белой окраской выделявшиеся на общем розовом фоне ногтя. Каждая такая полоса распространялась от одного бокового края ногтя до другого, была слегка изогнута, утолщена посередине. Вадим Петрович тщательно измерил расстояния между краями этих полос на всех ногтях каждого потерпевшего и полученные результаты свел во внушительную таблицу. Через месяц он повторил измерения. Отчетливо стало заметно смещение полос на всех ногтях по направлению к свободному краю ногтя, полосы стали менее четкими и меньше, чем раньше, выделялись по цвету.

Зафиксированные изменения ногтей у всех членов семьи Талановых были однозначно расценены экспертами как характерные признаки отравления соединениями таллия; расположение полос на ногтях, а именно — расстояние их от заднего ногтевого валика вполне соответствовало однократному попаданию в организм каждого из потерпевших соединений таллия в конце октября. Ими могли быть и два соединения, входящие в состав монокристалла КРС-5.

В период нахождения Талановых в клинике, врачи собирали образцы выпадавших волос, и эксперты получили возможность сравнительного исследования их на разных этапах болезни. Все образцы волос исследовали под микроскопом, и по всей их длине обнаружили многочисленные мелкие трещины коркового слоя, число которых увеличивалось по направлению к корневой части. При восьмидесятикратном увеличении стали видны темные участки, занимавшие всю толщу волоса; при трехсот-семисоткратном увеличении стало ясно, что эти участки — не что иное, как скопление трещин, располагающихся по всей длине волоса.

Особый интерес представляли для экспертов луковицы, на вид казались жизнеспособными, несмотря на то что волосы собирались с расчесок, а не были вырваны. Эксперты сравнивали также поперечные срезы ствола волос, сделанные на уровне темных полос и относительно неизмененных участков, и отметили, что в поперечных срезах темных полос пигмент в виде крупных глыбок черного цвета и трещины занимали почти всю толщину волоса, за исключением небольшого просвета в центре. А на относительно неизмененных участках волос пигмент в виде мелких глыбок располагался по периферии волоса, оставляя свободным участок площадью более половины поперечного среза. Эти темные полосы в корневых отделах волос эксперты расценили как характерные изменения волос при отравлении соединениями таллия.

Этот вывод экспертов подтвердил редчайший вид исследования, сделанный по предложению В. П. Петрова. А следователь Корнилова стала «пионером» применения нейтронно-активационного анализа в криминалистической практике.

Таким образом, практически все, что поведала отравительница следователю, нашло объективное подтверждение в результатах беспрецедентного исследования, проведенного В. П. Петровым и его коллегами. Все, кроме одного: эксперты подсчитали, что исходя из клинической картины отравления у потерпевших, Зуйкова использовала дозу яда, в десять раз превышающую ту, которую назвала она.

Когда профессор Петров осматривал Алексея Таланова, тот неожиданно высказал мысль о том, что и у него, и у жены такие же проявления болезни, какие он наблюдал у сына Зуйковой, умершего незадолго до их болезни.

Да, и у следствия вставал вопрос о причинах заболевания и смерти Павла Зуйкова: уж очень похожи были симптомы его болезни, зафиксированные в истории болезни, на то, что наблюдали врачи, лечившие Талановых.

И В. К. Корнилова назначает профессору Петрову и его коллегам посмертную экспертизу. Заключение им предстоит дать по собранным следствием материалам.



Комиссия экспертов долго изучала медицинские документы Павла Зуйкова; члены комиссии сопоставляли особенности течения болезни с анамнезом, скрупулезно оценивали буквально каждое слово, написанное их коллегами, лечившими Павла, для наглядности составили графики колебания пульса и артериального давления у больного в период его госпитализаций в 1981 и 1985 годах.

На заседаниях экспертной комиссии присутствовала и следователь Корнилова, закон предоставлял ей такое право.

Осмыслив наблюдения экспертов, Корнилова на заседании комиссии задала им ряд дополнительных вопросов: усматривается ли сходство клинической картины заболевания Зуйкова в 1981 году с клинической картиной отравления таллием; не явилось ли заболевание, по поводу которого Зуйков был госпитализирован в 1985 году, рецидивом предыдущего заболевания; сходны ли клинические картины отравления членов семьи Талановых и заболевания Зуйкова.

После долгих совещаний эксперты ответили: да, они подтверждают вывод патологоанатома о том, что смерть Зуйкова наступила от отека головного мозга при явлениях остановки дыхания, — но лишь частично, так как эта формулировка не полна, она не раскрывает этиологию (причину) основного заболевания.

В действительности отек головного мозга явился лишь осложнением (следствием) диффузного и обширного энцефалита. Как в 1981 году, так и четыре года спустя заболевания Павла Зуйкова начинались сходными жалобами и клиническим симптомами. А это свидетельствует о том, что в клинической картине острого периода обоих заболеваний ведущими оказались три группы симптомов: поражение головного мозга (типа энцефалита), поражение периферических нервов (типа острого неврита) и общая токсическая реакция организма (слабость, заторможенность, тошнота, рвота, глухие тоны сердца, судороги, диспепсия).

И вот на основании сходства жалоб и клинических симптомов с разрывом в четыре года комиссия экспертов пришла к выводу, что эти заболевания могли иметь одну причину; более того, последнее заболевание Зуйкова явилось не рецидивом предшествующего острого заболевания, а возникло как новый, самостоятельный процесс. И характерна такая клиническая картина для отравления солями тяжелых металлов, в том числе и солями таллия.

Эксперты специально отметили в своем заключении, что клиническая картина заболеваний Зуйкова сходна с клинической картиной острого и восстановительного периода отравления семьи Талановых. В обоих случаях ведущим комплексом симптомов было поражение головного мозга, периферических нервов и картина общего отравления организма с тотальным облысением.

Эксперты даже подсчитали дозу отравляющего вещества, содержащего таллий, которую должен был получить Павел Зуйков: не менее 420–480 милиграммов.

Когда же следователь задавала Зуйковой вопросы о смерти сына, Зинаида Андреевна разражалась бурными рыданиями: «Как вы можете! Единственный, любимый сын, такое горе…»

А сам Павел уже не мог ничего рассказать. И дело было направлено в суд с обвинением Зуйковой в покушении на убийство семьи Талановых; Павел Зуйков в потерпевших не упоминался.

В. К. Корнилова предположила, что его мать не желала смерти сына; Павел мог случайно найти и выпить раствор, приготовленный Зуйковой для соседей. Так или иначе, следствие сочло доказательства недостаточными для предъявления ей обвинения в умышленном убийстве сына.

Окончив расследование, Валентина Константиновна Корнилова направила в исполком Ленинградского горсовета письмо о том, какую трагедию перенесли жители коммунальной квартиры Талановы; и о том, что пережитое не позволяет молодой женщине, ставшей инвалидом в результате совершенного в отношении нее соседкой преступления, дальше проживать вместе с маленьким ребенком в той коммунальной квартире, где их чуть не убили.

Произошло чудо — Талановым дали отдельную квартиру. (Только вот здоровье им вернуть уже никто не мог.) А Валентине Константиновне еще много лет злопыхатели задавали вопрос, сколько ей за это заплатили…

Зуйкова была осуждена к длительному сроку лишения свободы. Судьи наверняка внимательно прочли документы, венчающие титанический труд судебно-медицинских экспертов, в том числе и заключение о причинах смерти сына отравительницы.

«ДУМАЙТЕ, КОЛЛЕГА, ДУМАЙТЕ!»

Будучи экспертом, которого приглашали для участия в самых сложных и важных экспертизах по громким делам, вызвавшим общественный резонанс, Вадим Петрович, тем не менее, никогда не отказывал своим ученикам в помощи и по, казалось бы, простеньким, рядовым делам, о которых не писали в газетах.

Впервые я, тогда еще молодой следователь районной прокуратуры, вчерашняя студентка, обратилась к Вадиму Петровичу с просьбой помочь хотя бы советом (об экспертизе, проведенной профессором Петровым, я и не мечтала) в такой ситуации.

Следователя, дежурившего по городу, вызвали на труп мужчины в нашем районе. Приехав в квартиру, где случилась смерть, он увидел лежавшее в коридоре на полу тело с ножевым ранением аккурат под правой ключицей, правая рука была испачкана кровью.

Находившаяся тут же вдова, пожилая, не лишенная приятности женщина, — рассказала, что ее покойный муж тихим нравом не отличался и в этот вечер, выпив, стал скандалить, еще не войдя в квартиру. Кричал всякие глупости, оскорблял ее и даже взял в руки кухонный нож. Она, уже давно устав от такой жизни, даже не испугалась, просто отвернулась от него и стала вешать одежду в шкаф. И вдруг услышала его голос: «Нет, тебя я убивать не буду, лучше покончу с собой…» Сочтя это пьяной болтовней, она даже не посмотрела в его сторону. Обернулась только на звук тяжело упавшего тела. Муж лежал в коридоре, вдоль стены, в груди торчал нож. Потом он выдернул нож из раны правой рукой и отбросил его. Когда она осмелилась подойти к мужу, он уже не дышал. Сама не понимая, что делает, она подобрала нож, машинально вымыла его в кухонной раковине, а потом позвонила в «скорую помощь» и милицию.

Дежурная бригада посочувствовала женщине, тем более что оперативники успели пройтись по соседним квартирам и выяснили, что покойник не просто скандалил с женой, он натуральным образом издевался над ней и стремился всячески ее унизить; оскорбляя ее, он нарочно выходил на лестницу и кричал так, чтобы было слышно соседям; вот и в тот фатальный вечер пьяные его крики были слышны всей парадной.

А вот жена старалась вести себя достойно, и даже никогда не отвечала ему, просто отмалчивалась.

«Типичное самоубийство пьяницы», — вынес вердикт дежурный следователь и, не став тратить время на описание места происшествия, поручил милиции оформить направление в морг и со спокойной совестью отбыл на другой, более актуальный, вызов. И только добросовестный эксперт-криминалист, не удержавшись, сделал несколько снимков картины происшествия.

А молодая сотрудница прокуратуры Топильская, которой начальник поручил рассмотреть материал об обнаружении этого трупа, явно «отказной», сидела вечерами в своем кабинетике и ломала голову, как теперь восстановить картину происшедшего и проверить слова единственной свидетельницы, поскольку в ее рассказ не совсем укладывались данные судебно-медицинского исследования трупа о глубине и направлении раневого канала: удар был нанесен с такой силой, что на коже отпечатался след упора ножа, и наносился он справа налево, сверху вниз.

И как отчаянный вопль, акт завершало резюме вскрывавшего эксперта: «Хотя область раны является доступной для нанесения удара собственной рукой, крайне маловероятна возможность причинения ранения самим погибшим…»

И действительно, попробуйте ударить себя правой рукой под правую ключицу с такой силой, чтобы нож вошел по самую рукоятку, да еще справа налево и сверху вниз!

Вадим Петрович утешил меня тем, что, по его мнению, еще не все потеряно.

— Да, у нас нет протокола осмотра места происшествия с детальным описанием положения тела и следов крови, но ведь есть фототаблица.

— Но на фототаблице-то не отражено, какого размера следы крови, на какой высоте они расположены, а для следственного эксперимента эти данные необходимы!

— Не страшно, фотографии сделаны с масштабной линейкой. Значит, их можно увеличить до масштаба 1:1 и наклеить на ту стену, где была кровь, — вот и будет воссоздана обстановка места происшествия.

— Да ведь на фотографиях запечатлен только кусок стены; куда же я наклею фотографии в натуральную величину, если не знаю точного места, где эти брызги крови располагались, ведь стена давно вымыта хозяйкой, — чуть не заплакала я. Это спустя много лет я научилась находить выход из, казалось бы, безвыходных следственных ситуаций. А тогда любая мелочь представлялась мне вселенской катастрофой.

И вот тут Вадим Петрович предложил мне воспользоваться люминолом, чтобы выявить на стене замытые следы крови. Флакон с люминолом входил в состав криминалистического набора в следственном портфеле, но следователи редко применяли его — нетрадиционно, трудоемко. А напрасно.

Обработка поверхности раствором люминола (с кальцинированной содой, перекисью водорода и дистиллироваиной водой в определенных пропорциях) дает возможность выявить даже невидимые следы крови — если они слились с поверхностью или были уничтожены: смыты или соскоблены. При распылении на поверхность раствора люминола помещение затемняется, и следы крови, невидимые в обычной обстановке, издают голубоватое свечение.

При подготовке к следственному эксперименту пришлось забраковать два флакона раствора: один сработал на контрольной, стерильно чистой марле, другой не реагировал на заведомую кровь.

Наконец все было готово, изготовлен надлежащий раствор, найден статист, который должен был изображать погибшего, причем найти его оказалось не так просто, поскольку покойный был ростом всего 160 сантиметров; сделан макет ножа, увеличена до масштаба 1:1 фотография стены со следами крови, запасены резиновые перчатки и красные чернила, которые заменят кровь.

И вот в темноте реактив распылен на стену, через некоторое время она начинала мерцать голубым светом. Слабое свечение продолжалось около минуты, но за это время и я, и эксперт успели зафиксировать участок стены, где проявились брызги крови, смытые после происшествия заботливой хозяйкой. Когда зажгли свет, на это место была наклеена фотография следов крови в натуральную величину.

В полном соответствии с тем, как выглядело место происшествия на фототаблице, под «следы крови» был уложен на заботливо расстеленную про стынку статист в пиджаке покойного. На его правую руку надета резиновая перчатка, поскольку макет ножа, по замыслу следователя и эксперта, обмакивается в красные чернила, правой рукой вводится им в резаное повреждение на пиджаке, в области правой ключицы, а затем резко извлекается и отбрасывается.

Эксперимент начат; статист послушно выполняет все указания эксперта, но нет, не получается: брызги красных чернил вообще не попадают на стену, правая рука на успевает опачкаться «кровью», и вдобавок статист жалуется, что ему неудобно выворачивать руку, чтобы попасть макетом ножа в «место ранения».

Вторая серия эксперимента: статист вводит «нож» в «рану» и извлекает его стоя. Уже лучше — брызги красных чернил почти точно ложатся на фотографию следов крови, но не успевает опачкаться рука, и так же неудобно ударять себя правой рукой под правую же ключицу.

Еще несколько вариантов причинения повреждения рассматриваются по предложению Вадима Петровича. И данных следственного и экспертного экспериментов оказывается достаточно, чтобы профессором Петровым был обоснован вывод о возможности нахождения травмирующего орудия — ножа — в руке самого потерпевшего, но при условии дополнительного воздействия на его руку, иными словами, если кто-то другой сжал его руку с ножом и повернул ее так, что клинок оказался направленным в тело потерпевшего.

Заключение экспертизы еще не легло на мой стол, когда вдова сама пришла в прокуратуру. Присутствие на следственном эксперименте так подействовало на нее, что она решила рассказать, как все было на самом деле. Муж действительно скандалил в тот вечер и в пьяном угаре бросился на нее с ножом. Ей пришлось защищаться. Она схватила его руку с ножом и стала отжимать клинок от своей груди. Поскольку муж был ниже ее ростом да еще и пьян, ей удалось легко справиться с ним. Она вывернула его руку с ножом так, что теперь клинок был обращен в его грудь.

Вырывая руку, он качнулся вперед, и нож вошел в его тело. Муж навалился на нее, прижав к себе согнутую руку с ножом и тем самым вогнав клинок в свою грудь до упора. Его рука, державшая нож, оказалась в крови. Женщина в испуге отпрянула, отпустив его. Муж удивленно посмотрел на нее, выдернул нож из раны и упал…

Неудивительно, что молодые следователи смотрели на Вадима Петровича как на волшебника, способного решить, казалось бы, неразрешимые проблемы. Да так оно и было.

В следующий раз я зашла в тупик, пытаясь доказать вину фигурантов в причинении тяжких телесных повреждений. Придя за советом к Вадиму Петровичу, я рассказала ему такую историю.

Жили-были двое парнишек, выпускники вспомогательной школы, для умственно отсталых. Местные пьяницы пользовались их добротой и недалекостью и превратили квартиру ребят в распивочную. В один прекрасный день некий Паша-Слон привел к ним, «водки попить», незнакомую женщину.

Ох, и намучилась же я потом с установлением ее личности! Позже выяснилось, что она была, в общем-то, приличной женщиной, но на почве разрыва с мужем слегка повредилась в уме и время от времени, в периоды помрачения сознания, уходила из дома, прибивалась к сомнительным компаниям и проводила в них время, а потом возвращалась домой.

В тот вечер, 1 июля, они пьянствовали до тех пор, пока Паша-Слон не заявил громогласно, что у него пропали деньги. Сначала в воспитательных целях он избил и обыскал всех присутствовавших, затем, поскольку принятые меры не дали результата, он стал искать деньги в нетрадиционных местах хранения, в том числе — во внутренностях собутыльницы, на тот момент уже бесчувственной от выпитого алкоголя и поэтому не протестовавшей.

Когда Паша вынул из ее тела свою руку, окровавленную по локоть, компании стало плохо. Деньги, однако, так и не нашлись.

Все улеглись спать, а утром обнаружили хладный труп своей случайной собутыльницы, лежавший в огромной луже крови. Паша, однако, спокойно покинул квартиру, а на вопрос хозяев, что же делать с телом, хладнокровно предложил вынести даму на улицу и бросить на травке — мол, будто загорает.

Два умственно отсталых хозяина сначала уничтожили все следы преступления: вынесли на помойку и сожгли тахту, на которой лежало тело, перенесли труп в подвал, оторвали дома плинтус и тщательно убрали все следы крови. А после этого пошли признаваться в милицию.

В милиции им не поверили. А поскольку те проявляли настойчивость, им по-дружески сказали: «Ребята, она, наверное, пьяная была, когда вы ее в подвал тащили; а сейчас она уже проспалась и ушла…»

Ребята вернулись в подвал и проверили — нет, тело так и лежало на трубе теплоцентрали и разлагалось, мягкие ткани уже просто текли по трубе. Убедившись, что труп на своем месте, они вернулись в отделение милиции и стали на этом настаивать. К тому времени прошло уже двенадцать дней с момента происшествия. Когда труп попал на секционный стол, мягких тканей уже практически не осталось; естественным последствием этого явился патологоанатомический диагноз: «Причина смерти не установлена».

Итак, свидетели утверждали, что к смерти женщину привели действия Паши; он категорически отрицал, что применял к женщине какое-либо насилие; морфологических признаков применения насилия при вскрытии выявлено не было по причине далеко зашедших гнилостных изменений трупа.

При такой ситуации направлять дело в суд было немыслимо. Но и приостанавливать дело в связи с неустановлением лиц, подлежащих привлечению к уголовной ответственности, рука не поднималась.

И прекращать дело было нельзя: ведь умерла же она от чего-то!

Все встало на свои места, когда я обсудила дело с Вадимом Петровичем.

— Нам нужно установить причину смерти потерпевшей, — сказал он. — А если это невозможно сделать путем патологоанатомического исследования, значит, надо прийти к диагнозу следственным путем! Какие в деле есть данные, которые могли бы помочь выдвинуть версию о причине смерти?

— Есть показания о кровотечении у потерпевшей, о луже крови, в которой лежал труп.

— Так, хорошо; а кроме того, ведь есть показания свидетелей о введении Пашей руки во внутреннюю полость тела потерпевшей; и это единственное место, которое могло быть повреждено и стать источником кровотечения, — отметил Вадим Петрович, внимательно изучивший акт судебно-медицинского исследования трупа. — Каких-либо повреждений, которые могли кровоточить, эксперт-танатолог на сохранившихся кожных покровах не обнаружил. А если бы кровотечение было внутренним, тело не лежало бы в луже крови. Значит, логично предположить, что единственной причиной смерти в этой ситуации явилась кровопотеря.

— Но ведь обстановка преступления уничтожена, следы крови убраны и замыты, они даже плинтус подняли и обои окровавленные отодрали, — возразила я. — А для того чтобы сделать вывод о том, могла ли кровопотеря быть причиной смерти, необходимо точно знать, какое количество крови потеряла потерпевшая.

— Ну так установите это! — улыбнулся Вадим Петрович.

— Но как?!

— Думайте, коллега, думайте!

— А что, если взять какую-нибудь жидкость, по консистенции похожую на кровь… — нерешительно начала я.

— Умница, коллега! Только зачем же так сложно — «жидкость, по консистенции похожую…». Надо взять именно ту жидкость, которая нас интересует, — кровь. А вернее, отбракованный материал со станции переливания крови. И предложить свидетелям разлить на полу то количество крови, которое они убрали после того, как вынесли труп. А на основании результатов следственного эксперимента, замерив то количество крови, которое разольют свидетели, мы будем судить о том, могла ли причиной смерти стать кровопотеря.

Это было просто и — гениально.

Окрыленная, я помчалась на станцию переливания крови, заказала несколько литров отбракованной крови, которую получили от доноров, но по тем или иным причинам ее нельзя было использовать при переливании. Заручилась согласием Вадима Петровича на участие в проведении экспертизы и по разработанному профессором Петровым сценарию провела следственный эксперимент.

Два хозяина квартиры, порознь, добросовестно разлили на полу приготовленную кровь, стараясь добиться, чтобы лужа была той же величины, что и в день происшествия. По емкостям, из которых они ее разливали, измерили ее количество.

После этого провели эксгумацию, еще раз тщательно исследовали останки потерпевшей. При участии Вадима Петровича Петрова члены комиссии экспертов обнаружили на разложившихся тканях стенки влагалища потерпевшей кровоподтек, который не заметили при первоначальном исследовании и пришли к выводу о том, что потерпевшая скончалась в результате кровопотери, причиненной ей при разрыве промежности от введения руки в полость тела потерпевшей. Вот теперь можно было предъявлять обвинение.

МОГИЛА АРХИТЕКТОРА

Возможности судебной медицины не исчерпываются работой по уголовным делам. Довольно часто к помощи экспертов прибегают историки и археологи. Известны судебно-медицинские и криминалистические экспертизы, проведенные с целью выяснения какого-либо исторического факта. Такие эксперизы проводились по обстоятельствам дуэли Пушкина и Дантеса, смерти Есенина и Маяковского, не говоря уже о многочисленных исследованиях останков, обнаруженных под Екатеринбургом и похороненных в Санкт-Петербурге, как тела членов царской семьи; до сих пор не утихают научные и политические споры о достоверности идентификации этих останков.

Летом 1986 года председатель Петродворцового районного отделения ВООПИКа[7] В. В. Знаменов обратился к профессору Петрову с просьбой провести исследование нескольких групп костных останков, эксгумированных при археологических работах на территории бывшей Троице-Сергиевской пустыни.

В то время Троице-Сергиевская пустынь близ Стрельны находилась на реставрации. На ее территории проводились археологические работы. Из документов было известно, что в XIX веке почти вся территория пустыни была превращена в кладбище, на котором хоронили многих деятелей русской истории и культуры. За время, прошедшее с 30-х годов XX века, некрополь был ликвидирован, могилы затерялись.

В августе 1985 года археологи, работавшие на территории пустыни, натолкнулись на кирпичные склепы. Была сделана попытка установить, кто в них похоронен. Один из участников раскопок, Н. Н. Паравин, разбирая архив, обратил внимание на кальку с планом пустыни; примерно в том же месте, где располагались склепы, было отмечено погребение «Штакеншнейдера».

Археологи взволновались: не могила ли это знаменитого архитектора Андрея Ивановича Штакеншнейдера, строителя самых известных в городе зданий — Мариинского дворца, дворца Белосельских-Белозерских, Николаевского дворца и многих других частных домов и дворцов. Он умер в 1865 году, в возрасте шестидесяти трех лет, и местонахождение его могилы в 80-х годах XX столетия оставалось неизвестным. Правда, в распоряжении ученых был изданный в 1913 году справочник «Петербургский некрополь», где содержались сведения о захоронении на территории некрополя членов семьи Штакеншнейдеров.



Совместили современный план местности с архивными планами и обнаружили, что участок с предполагаемым захоронением Штакеншнейдера находится в 34 метрах от апсиды сохранившейся церкви Григория Богослова.

На месте предполагаемого захоронения усопшего Штакеншнейдера был заложен прямоугольный раскоп. В течение одного дня выявили два ряда погребений. В первом ряду была расположена группа из трех смежных склепов. Погребение в одном из них по своему местоположению совпало с указанным на плане захоронением Штакеншнейдера.

Во втором ряду было вскрыто четыре смежных склепа и из всех захоронений взяты для исследования костные останки, помещены в деревянные ящики и промаркированы. Очень важно было соблюсти правила изъятия и упаковки материала для исследования, не перепутать, из какого захоронения в какой ящик попали эти материалы. У всех на памяти история со спорной идентификацией останков членов царской семьи; те, кто возражал против выводов экспертов о принадлежности останков семье Романовых, во многом относили свои упреки к тем, кто изымал останки из захоронения и упаковывал их, так как позже выяснилось, что черепа, упакованные вместе с костями скелета, этим костям не всегда соответствовали по возрасту и размерам.

В. В. Знаменов, бывший в то время не только председателем Петродворцового районного отделения ВООПИКа, но и директором Государственного художественно-архитектурного дворцово-паркового музея-заповедника в г. Петродворце, предоставил Вадиму Петровичу Петрову и его сыну, кандидату медицинских наук В. В. Петрову, возможность осмотреть эксгумированные останки прямо в рабочем помещении Петродворцового комплекса. При этом все останки были отмыты от наложений грунта и высушены; естественно, эти процедуры производились отдельно с останками, извлеченными из каждого ящика. Археолога и историки, в особенности В. В. Знаменов, просили провести исследование, не делая распилов костей, не нарушая целостности сохранившихся костных останков. Эта просьба была выполнена.

Затем, для продолжения работы, останки были осторожно перевезены в Ленинград. Первоначально В. П. и В. В. Петровы исследовали эксгумированный материал из первых двух захоронений, но, к сожалению, ни одна из этих двух групп останков не могла являться останками А. И. Штакеншнейдера, по половым и возрастным характеристикам, установленным экспертами.

Тогда эксперты приступили к изучению останков из погребения под условным номером 7а. Строение черепа, извлеченного из этого погребения, указало им на основные особенности внешности мужчины, которому принадлежал череп. Ему была свойственна асимметрия лица с несколько опущенной левой орбитой и левой частью основания носа; основываясь на разработках М. М. Герасимова, прославившегося практикой восстановления лица по черепу (а Вадим Петрович Петров был, между прочим, любимым учеником М. М. Герасимова), эксперты предположили также, что наружная часть левой брови мужчины была несколько более правой скошена вниз. У мужчины, которому принадлежал череп, при жизни был крупный выступающий нос с прямой или несколько выпуклой спинкой и закругленным кончиком; большие уши, хорошо очерченные скуловые области и полное отсутствие зубов, в связи с чем тонкогубый рот с западающими губами эксперты характеризовали как «старческий». Возраст мужчины перевалил за 60 лет.

Останки из захоронения под условным номером 9 принадлежали женщине, старше 60 лет. Эксперты особо отметили, что крестец скелета значительно изогнут в боковом направлении так, что правая суставная поверхность крестцово-подвздошного сочленения располагается ниже, чем левая такая же суставная поверхность. Изгиб продольной оси крестца выпуклостью обращен вправо, а симфизиальная поверхность левой безымянной (тазовой) кости резко уменьшена в размерах, прилегающий к ней участок и нижняя ветвь лобковой (лонной) кости значительно уменьшены в размерах и истончены.



Эта особенность скелета сыграет важную роль в определении принадлежности останков. В. П. Петров и В. В. Петров отметили: особенности строения крестца и безымянной (тазовой) кости указывают на то, что при жизни эта женщина страдала заболеваниями ног, связанными с хромотой и недоразвитием либо задержкой развития безымянной кости. Последнее обстоятельство дало экспертам основание считать, что заболевание появилось еще в детском возрасте, в период формирования костей таза. А характер искривления крестца позволил экспертам полагать, что одна нога у женщины, правая, была короче левой.

Кроме того, эксперты в ходе исследования детально сопоставляли особенности строения лицевых отделов двух черепов, мужского и женского, и выявили сходство в строении лицевых отделов черепов. А значительные совпадения в деталях строения аналогичных костей у разных людей указывают на кровное родство этих людей. Значит, останки из захоронения 7а и 9 принадлежат близким, кровным родственникам.

Изучив огромное количество научной литературы, посвященной узкоспециальному вопросу, профессор Петров нашел упоминание о том, что первый ребенок в семье чаще всего бывает похож на родителя противоположного пола, а второй на родителя того же пола. Поэтому эксперты взяли смелость предположить, что кровное родство людей, останки которых находились в погребениях 7а и 9, выражались семейными отношениями «отец и первая в семье, старшая дочь», либо «мать — первый (старший) сын».

В биографической литературе Вадим Петрович нашел сведения о том, что старшая дочь Андрея Ивановича Штакеншнейдера была от рождения больным человеком и скончалась в возрасте 62 лет. Биограф архитектора Т. А. Петрова писала, что с десяти до двенадцати лет Елена Штакеншнейдер «находилась на лечении у ортопедов, но осталась на всю жизнь с больными ногами и больным позвоночником» [8]. Учтя это обстоятельство, а также то, что патология тазовой кости и крестца женщины, чьи останки находились в погребении 9, исключает для нее вынашивание и рождение ребенка, эксперты пришли к выводу, что в захоронениях 7а и 9 находились останки не матери и сына, а отца и старшей дочери.

Работа по установлению принадлежности останков затруднялась тем, что никаких сравнительных материалов, содержащих признаки личности Л. И. Штакеншнейдера и его родных, эксперты не имели. Они изучили единственный живописный портрет архитектора, датированный 1860 годом, — акварель И. А. Гоха, отметили крупный нос, малую высоту верхней губы, большое ухо, хорошо структурированные скуловые кости; все эти признаки свойственны были при жизни и человеку, чей череп был извлечен из захоронения под номером 7а. Но живописные портреты не могут использоваться для фотосовмещения с целью установления личности, так как погрешности, допущенные художником, могут существенно исказить результаты такого совмещения. А фотография старшей дочери архитектора — Елены Андреевны — не датирована, и растровая сетка, выступавшая даже при небольшом увеличении этой фотографии, исключала возможность сколько-нибудь определенной разметки опознавательных точек и контуров. Правда, при изучении фотографии эксперты обратили внимание на крупный, особенно для женщины, нос и различимую асимметрию в направлении бровей: правая бровь более скошена кнаружи, а левая — более горизонтальная. А ведь именно это — асимметрия бровей, и именно такая, отмечено было при исследовании мужского черепа! Значит, это еще одно подтверждение кровного родства лиц, чьи останки послужили предметом исследования.

Составив обширную, подробную таблицу известных данных, касающихся Андрея Ивановича Штакеншнейдера и его дочери Елены Андреевны, а также данных, связанных с исследованными останками, эксперты В. П. Петров и В. В. Петров обосновали свой вывод о том, что найдена могила архитектора Штакеншнейдера и членов его семьи.

СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ

К Вадиму Петровичу Петрову обращались исследователи удивительной исторической реликвии — Туринской плащаницы, в которую, по преданию, был завернут Иисус Христос. В 1996 году петербургские ученые под руководством профессора, доктора исторических наук Б. В. Сапунова воссоздали облик Иисуса Христа, используя словесный портрет Спасителя, дошедший до нас в религиозных источниках; ученые перевели словесный портрет в графический вид, подвергли компьютерной обработке и представили полученный «фоторобот» Вадиму Петровичу Петрову.

Вадим Петрович заключил, что черты лица человека, чей «композиционный портрет» перед ним, свидетельствуют о наличии у него так называемого синдрома Марфана. Это отклонение от нормы провоцирует высокий рост человека, своеобразную фигуру, необычные черты лица, и оно характерно для гениальных людей…

Сколько еще интересных экспертиз мог бы выполнить Вадим Петрович, сколько криминалистических и исторических исследований провести, скольких следователей и адвокатов выручить из затруднительного положения, скольким студентам привить любовь к удивительной науке — судебной медицине, если бы не оборвалась его жизнь.

И хотя он был уже немолодым человеком, для всех нас — его учеников и последователей — это случилось слишком рано. Светлая ему память…


Примечания

1

OOP — особо опасный рецидивист.

(обратно)

2

До Великой Отечественной войны существовали две военно-медицинские академии: Военно-морская медицинская и Военно-медицинская академия сухопутных и летных войск; позже они слились. В 1943 году Военно-медицинская академия находилась в Самарканде.

(обратно)

3

См., например, роман А. Безуглова «Изувер» (М.: «Интердетектив», 1991).

(обратно)

4

Здесь в бумажной книге был вклеен весь блок фотографий. Прим. fb2-верстальщика.

(обратно)

5

В случаях, когда труп длительное время — в течение нескольких месяцев — находится во влажной среде, в земле, его органы и ткани превращаются в однородную беловато-желтоватую мягкую массу, напоминающую по внешнему виду жир и воск, откуда и название процесса «жировоск».

(обратно)

6

В криминалистике понятие «выстрел с неблизкого расстояния» означает, что огонь велся из точки, лежащей за пределами действия дополнительных факторов выстрела: на объекте отсутствуют следы термического действия — опаление или обгорание, нет отложения копоти выстрела, следов оружейной смазки; для боевого и спортивного оружия эта дистанция составляет более 1 метра.

(обратно)

7

Тогда — Всесоюзное общество охраны памятников истории и культуры.

(обратно)

8

Петрова Т. А. Андрей Штакеншнейдер. Л.: Лениздат, 1978. С. 138.

(обратно)

Оглавление

  • Тайны реального следствия Записки следователя прокуратуры по особо важным делам
  • ОТ АВТОРА
  • Следственная практика
  •   ОПАСНАЯ РАБОТА
  •   «Я ТРЕБУЮ ВЗЯТЬ МЕНЯ ПОД СТРАЖУ…»
  •   ЗАПЕРТАЯ КОМНАТА
  •   ЧЕРЕП НА ТЕЛЕВИЗОРЕ
  •   ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ВИНЫ ПОТЕРПЕВШЕГО
  •   КОРОТКАЯ ЛИНИЯ ЖИЗНИ
  •   ДЕЛО О ЧЕРЕШНЕ И ВАЛЮТЕ
  •   ЖЕРТВЫ ЛЮБВИ
  •   СКОЛЬКО МОЖЕТ ВЫПИТЬ ЖЕНЩИНА
  •   ИНЖЕНЕР-ГИНЕКОЛОГ
  •   ГЕРОЙ-ЛЮБОВНИК
  •   ДЕНЬ ТЕАТРА
  •   ЯВКА С ПОВИННОЙ
  •   ПОЖАР ВО ФЛИГЕЛЕ
  •   ДЕНЬ ЗАЩИТНИКА ОТЕЧЕСТВА
  •   НАУКА УМЕЕТ МНОГО ГИТИК
  •   ПРО МАНЬЯКОВ И ЛЮДЕЙ
  •   КОМАНДИРОВКА В АРМЕНИЮ
  •   СМЕРТЬ НА РЫБАЛКЕ
  •   ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ
  •   ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ
  • Казуистика по В. П. Петрову
  •   ПОСВЯЩЕНИЕ СУДМЕДЭКСПЕРТАМ
  •   ТАИНСТВЕННАЯ КОМНАТА
  •   ОТЦЕУБИЙЦА И ПРЕСТУПНАЯ ДОЧЬ
  •   ИЗУВЕР
  •   ТЕРРОРИСТ-САМОУЧКА
  •   ДЕЛО АВТОМАТЧИКОВ
  •   ВОСЕМЬ ТРУПОВ В ВАГОНЕ
  •   ОТРАВИТЕЛЬНИЦА
  •   «ДУМАЙТЕ, КОЛЛЕГА, ДУМАЙТЕ!»
  •   МОГИЛА АРХИТЕКТОРА
  •   СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ