КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 352187 томов
Объем библиотеки - 410 гигабайт
Всего представлено авторов - 141216
Пользователей - 79227

Впечатления

чтун про Атаманов: Верховья Стикса (Боевая фантастика)

Подвыдохся Михаил Александрович. Но, все же, вытянул. Чувствуется, что сюжет продуман до коннца - не виляет, с "потолка" не "свисает". Дай, Муза, ему вдохновения и возможности закончить цикл!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Чукк про Иванович: Мертвое море (Альтернативная история)

Не осилил.

Помечено как Альтернативная история / Боевая фантастика , на самом ни того, ни другуго, а только маги.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
чтун про Михайлов: Кроу три (СИ) (Фэнтези)

Руслан Алексеевич порадовал, да, порадовал!!! Ничего скказать не могу, кроме: скорей бы продолжение, Мэтр... (ну, хоть чего-нибудь: хоть Кланы, хоть Кроу)!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
чтун про Чит: Дождь (Киберпанк)

Вполне себе читабельное одноразовое. Вообще автор нащупал свою схему и искусно её культивирует во всех своих книгах. Думаю, вполне потянет на серию в каком-нибудь покетном формате, ну, или в не очень дорогой корке от "Армады" например... Достаточно затейливо продуманный сюжет, житейский психологизм, лакированные - но не кричащие рояли, happy end - самое оно скоротать слякотный осенний день.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Fachmann про Кожевников: Год Людоеда. Время стрелять (Триллер)

Дрянь, мерзость, блевотная чернуха - автор будто смакует всю гадость, о которой пишет. Читать не советую.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Калашников: Завтра была война. (Публицистика)

Когда начинаешь читать очередную «книгу-предостережение» очень трудно «сверить суровую реальность» с еще более суровой тенденцией указанной в книге. Самый же лучший способ поверить гениальность (или бредовость) данных мыслей — это прочесть данную книгу по «прошествии...» (не веков а пары-тройки лет). И о чудо! Все те грозные предсказания «запланированные автором на завтра», в нынешнем «сегодня» уже не кажутся столь ужасными, а предсказанный «конец света» (столь ярко описанный автором) слава богу так и не наступил.... Между тем вдумчивый читатель все же проведет некую параллель (если хотите «золотую середину») и сравнит «степень ужаса несбывшихся катастроф» и «нарисованную в СМИ оценку происходящих событий и уровня угрозы» на момент прочтения книги. Конечно данные выводы в большинстве субъективны, но все же, все же... Здесь главным лейтмотивом книги был крик о прекращении «преступной бездеятельности» Кремля в суровом вопросе собственной безопасности... С одной стороны поскольку войны все же не случилось (помолимся...) то руководству страны сходу ставится жирный плюс... (значит все же смогли побороть те гибельные тенденции развала 90-х годов). С другой стороны, такое впечатление что принятые меры по улучшению обороноспособности (не буду вдаваться в частности, тем более не являюсь лицом сколько-нибудь обладающим соответствующими познаниями) могли (на мой субъективный взгляд) иметь и более глобальный характер, а отдельные «вопиющие случаи» по прежнему «имеют место быть» и поныне... И все же несмотря на это... хочется, безумно хочется верить что все наше «отставание» было лишь «игрой» скрывающей «нашу истинную мощь», а не очередным «кровавым предостережением» очередного 41 — года... Может я (как и все большинство) «человек далекий и пугливый», однако у нас по прежнему по всем каналам идет реклама (прокладок, таблеток, животворящей иконы выполненной из...), а вот инструкции «куды бечь при случае» я ни разу не видел... Да и есть ли куда бежать? Как там инфраструктура ГО? Не сгнила еще со времен СССР? Или теперь каждому самому следует «запастись» противогазом и дозиметром, самостоятельно? Хотя при плотности боеголовок на отдельный город и противогаз как-то может и не понадобиться... А в это время: ТОЛЬКО У НАС... ВСЕГО за ..... РУБЛЕЙ ВЫ СМОЖЕТЕ ПРИОБРЕСТИ МОНЕТУ С ИЗОБРАЖЕНИЕМ МАТРОНЫ МОСКОВСКОЙ.... ПОТРЯСАЮЩИЙ РАРИТЕТ который ВЫ СМОЖЕТЕ вложить В БУДУЩЕЕ СВОИХ ДЕТЕЙ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
IT3 про Михайлов: Вор-маг империи Альтан (Фэнтези)

оказывается я это уже когда-то читал,только тогда был только кусок первой части...
что можно сказать,обычный середняк из серии о попаданцах,ГГ часто выглядит полным балбесом,
не способным критически
оценивать ситуацию и из всех вариантов выбрать самый плохой,
ну а затем добрый автор щедро подбрасывает роялей и на этом держится сюжет.вобще,не понятно зачем ему быть вором,когда умеет делать эксклюзивные артефакты,используя знания нашего мира?походу только для придания занимательности,читать о мастере-артефакторе скучнее,чем о воре.годится,как средство скоротать время в дороге,когда пейзаж за окном уже приелся,а ехать еще долго.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Жаворонки поют над полем (fb2)

- Жаворонки поют над полем 1409K, 745с. (скачать fb2) - Холдор Вулкан

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Холдор Вулкан Жаворонки поют над полем

1 глава Фарида

Ранним весенним утром в жилом квартале среди многоэтажных домов появилась толстая, беременная женщина по имени Фарида, с двумя тяжелыми сумками в руках и с рюкзаком на спине. Она громко кричала на весь квартал, как глашатай древних падишахов.

— Кислое молоко-оо-о! — кричала она — Кому кислое молоко-о-о?! Есть отменный рис девзира для пловаа-ааа! Кому ри-ии-ии-ис?!

Её голосу вторило эхо в утренней тишине квартала, когда люди еще спали сладким сном.

Фарида вглядывалась в окна домов и беспрестанно кричала.

А, как же иначе? Ведь, без крика невозможно привлечь внимание покупателей. Тем более дома с нетерпением ждут Фариду её маленькие голодные дети, которые питаются только хлебом и чаем. А запас хлеба у них на исходе. Она должна как можно быстрее реализовать рис и кислое молоко и на заработанные деньги в первую очередь купить хлеба.

Фарида каждый день молится Богу и благодарит Его за то, что она и её дети, муж Худьерди и слепая свекровь не умерли, питаясь комбикормом для скота. Она просит Бога, что бы Он сделал так, чтобы её муж Худьерди бросил пить и перестал бить её. А то он каждый день бьет её. Но, видимо, Бог не очень спешит выполнить просьбу Фариды, и Худьерди продолжает пропивать деньги, которые она, будучи беременной, собирает по копейкам, продавая рис и кислое молоко, расхаживаясь по кварталам города с тяжелыми сумками в руках и с рюкзаком за плечами. Худьерди, как собака ищейка обнаруживает находку, которую прячет от него Фарида, и тут же пропивает. Он пропил таким же образом деньги, которые зарабатывал её двенадцатилетний сын Ильмурад, волоча тележку на базаре, невзирая на зимние холода и невыносимую жару знойным летом. Вместо того, чтобы учиться в школе, бедный Ильмурад трудится, работая грузоперевозчиком, месяцами не приходя домой, в надежде сэкономить денег на дорогу. Кроме того, он работает на базаре, где готовят вкусные шашлыки, но Ильмурад не позволяет себе съесть даже один шампур шашлыка, думая о бедной матери, бабушке, сестре и братишке, которые питаются только хлебом и чаем. От недоедания у него перед глазами появляются зеленые круги, когда он поднимает тяжелые грузы и, загрузив тележку, отвозит туда, куда велят заказчики. Лицо у него бледное как у вампира. Когда он раз в месяц приходит домой с небольшими деньгами, Фарида плачет, обнимая его.

— Прости нас, сынок, что наша семья бедная, и ты просто вынужден исполнять роль кормильца, зарабатывать деньги, когда твои друзья учатся в школе — говорит она, гладя его по голове.

— Не плачь мама, я уже большой. Ты не беспокойся за меня. Вот вырасту, буду богатым человеком, и мы всей семьей будем жить счастливо. Отец тоже бросить пить — успокаивает маму Ильмурад.

Но отец, то есть Худьерди, выпивает, не просыхая денно и нощно. Вчера поздно ночью он пришёл домой пьяным со своими дружками, такими же, как он, и приказал Фариде, чтобы она достала хоть из-под земли деньги на выпивку. Естественно, она начинала умолять мужа, чтобы он перестал пить, и денег на выпивку сейчас у неё нет.

— Ты чего, сука, позоришь меня перед моими верными и преданными друзьями, а? Давай, быстро вытаскивай деньги, которые прячешь ты от меня в своих трусиках! Ты, змея зеленая, прячешь деньги от собственного мужа, от короля семьи?!.. Хотя я выпиваю, но хорошо знаю законы религии лучше всякого муллы! В священных книгах сказано, что жена является рабом своего мужа. Так что ты, мразь, толстуха, не имеешь права поднимать голос на меня! Ты должна слепо выполнить все мои приказания! Не то вечно будешь гореть в Аду!.. Чего стоишь, давай быстрее найди деньги и беги в кабак, жирная скотина!.. Если через пятнадцать минут не будешь стоять здесь с двумя бутылками водки в руках, то пеняй на себя! Ухожу навсегда и никогда не вернусь в эту дыру! Уеду в Россию, к друзьям однополчанам, и там женюсь на другой женщине с красивой фигурой. Надоела ты мне, стерва! Я тоже хочу обнять свою жену как все счастливые люди. Но как? Гляди на свою необъятную талию, похожую на ствол дуба. Как я могу обнять? Какая большая задница, чёрт возьми! Ноги твои похожи на галифе, то есть на брюки моего кумира Адольфа Гитлера! Эх, зачем я вообще женился на тебе?! Еще ты позоришь меня перед друзьями, которые готовы умереть за меня! Вот сейчас плюну в землю и — засекаю время. Прежде чем высохнет плевок, чтобы ты была здесь, с водкой в руках, гадина… Кхххххумкк, аххххххк, чаак!

Худьерди плюнул в землю, как бы засекая время. Бедная Фарида, которая не хочет разлучаться со своим дорогим мужем, побежала в сторону центра села, где был кабак бармена по кличке Тилло, по имени Махамадилло, который бойко торговал водкой и вином, делая, по её меркам, бешеные деньги.

— Хорошо, что на улице мало прохожих, а то смеялись бы они надо мной, увидев меня в полночь на улице с водкой в руках — думала Фарида, не замедляя свой бег в темноте. Наконец, она увидела бледно светящиеся окна кабака, услышала звуки веселой музыки, дикий смех и крики местных пьяниц. Когда она подошла к кабаку, там, под старой ивой, один пьяный, качаясь, мочился, и большая часть его мочи попадала ему в брюки. У цветника кто-то громко рыгал и блевал, опираясь на ограду.

Фарида глядела в светящиеся окна и увидела внутри кабака сидящую компанию алкашей, которые лениво смеялись с окосевшими глазами и беззубыми, свинячьими ртами, обнажая блестящие мясистые языки, словно красные лягушки. Один из них еле сидел на стуле, прислонясь к стене, и пытался выпить очередную порцию вина. Когда он выпил с трудом содержимое стакана, вино обратно вылилась в стакан, не вмещаясь в кишки типа, превратившегося в живой кувшин для воды, переполненный выпивкой до отказа. Но человек не хотел сдаваться и снова выпил вино, которое из его рта вылилось обратно в стакан. От этого зрелища Фариду стошнило. Она стояла, стесняясь войти в кабак, но так как в данный момент время работало против неё, она всё же решила постучать в окно. Из-за шума громкой музыки и говора пьяниц, бармен по кличке Тилло, по имени Махамадилло не услышал её стука. Фариде ничего не оставалось, кроме как войти в кабак. Она хотела купить водку в кредит, поскольку в данный момент у неё не было денег. Наконец она нашла в себе смелость и открыла дверь кабака. Потом вошла в помещение, где витал табачный дым, пропитанный запахом водки и вина.

— Здравствуйте, Махамадилло — сказала Фарида, подойдя к прилавку поближе.

— А, здравствуйте, Фарида-апа, сказал в ответ бармен по кличке Тилло по имени Махамадилло, вытирая бутылку водки белым махровым полотенцем. Он был как всегда трезв, так как хитрый бармен, будучи продавцом водки, вина и пива, сам ни грамма не пил.

— Фарида-апа, если пришли за Вашим мужем, то его здесь нету — сказал бармен по кличке Тилло, по имени Махамадилло. Фарида стеснялась. Ей было стыдно находиться в таком заведении в ночное время и просить водку взаймы.

— Даже не знаю, с чего начать, Махамадилло. Знаете, сейчас муж мой находится дома, и он привел домой своих друзей, и, оказывается, мы должны их угостить. Сами знаете, что эти гости без водки — как рыба без воды. Скажу прямо, у меня в данный момент нет денег. Но завтра я поеду в город и, как продам рис с кислым молоком, принесу деньги и заплачу. Мне нужны сейчас две бутылки водки. Пожалуйста, не откажите в моей просьбе, и пусть благословит Вас Аллах, Махамадилложон — сказала она.

Бармен по кличке Тилло по имени Махамадилло задумался на миг, перестав вытирать полотенцем бутылку водки. Потом вежливо сказал:

— Фарида-опа, я Вас уважаю, и дам вам водки, нет слов. Но я должен сказать Вам, что есть большой долг Вашего мужа Худьерди-аки. Вот, в этой книге долгов стоят подписи, Вашего мужа, подтверждающие, что он взял в долг водки и вина, но к сожалению, до сегодняшнего дня ни копейки не заплатил. Вы скажите своему мужу, пусть он заплатит. Иначе, я просто буду вынужден обратиться в родную милицию.

Увидев список долгов своего мужа, Фарида еще сильнее засмущалась. Бармен по кличке Тилло, по имени Махамадилло, дал ей две бутылки водки, аккуратно завернув их в газету «Халк сузи» — «Народное слово».

Фарида взяла водку и вышла на улицу.

На улице двое пьяниц дрались, ругая друг — друга на чем свет стоит. Фарида быстро зашагала домой, чтобы успеть оказаться дома в назначенное мужем время. Когда она пришла домой, Худьерди, поймав со своими дружками единственную курицу в курятнике, которая раз в неделю несла яйца, зарезал её, и начал чистить, поливая кипятком перья. Видимо, он намеревался сварить из нее суп для своих дружков. Худьерди, увидев свою жену с бутылками в руках, криво заулыбался и произнес:

— Ну, друзья мои, теперь убедились? Я же говорил, что моя рабыня найдет водку хоть из-под земли!.. Если надо сворует!..

С этими словами Худьерди бросил в тазик зарезанную курицу и взял бутылки водки из рук жены. Перед тем как подняться на чорпою он приказал Фариде:

— Очисти курицу быстренько и свари из неё суп для моих верных и преданных друзей!

— Хорошо, дадаси — сказала Фарида.

Худьерди начал выпивать со своими дружками водку, которую принесла Фарида. Звучали красивые тосты, анекдоты, смех и гам. Дети и слепая свекровь спали в это время в соседней комнате. Свекровь Фариды по природе была хорошей старухой. Она тоже плакала без слез, когда её родной, единственный сын Худьерди отнимал у неё пенсию. Она даже проклинала своего сына, когда Худьерди, взломав её сундук, стащил белый саван, который она хранила для своих похорон и зеленый бархат, которым покрывают мусульманский гроб — тобут, когда несут усопшего на кладбище.

Худьерди эти вещи тоже продал кому-то и пропил. Свекровь успокаивала Фариду в трудные моменты и умоляла, чтобы она не уходила, оставив детей без отца.

— Если хочешь попасть в Рай после смерти, то терпи, доченька! Бог любит терпеливых — говорила она.

Фарида любила своих детей и не хотела сделать их сиротами. Она не могла бросить безобидную, беспомощную, бедную, слепую старуху. Фарида терпела физические и моральные оскорбления, всякие унижения со стороны Худьерди, надеясь, что когда-нибудь её муж тоже опомнится и наберётся ума-разума. Ведь у него имя Худьерди, что означает в переводе Богдан, то есть «богом данный». Но этот «богдан», как и прежде, нигде не работает и готов выпить даже керосин, если это вызовет кайф. У этого раба бутылки не осталось ни грамма моральных качеств человека…

С такими мыслями Фарида продолжала вещать о том, что она хочет продать рис и кислое молоко, стараясь своим громким криком привлечь внимание покупателей. Тут она увидела человека лет сорока пяти, пятидесяти. Он был среднего роста, полный, но спортивного телосложения, с коротко постриженными седыми волосами, кареглазый и с длинным шрамом на левой щеке. Его нос над мясистыми губами был похож на клюв орла. Он шел прямо навстречу Фариде. Она подумала, что это, наверное, инспектор из санэпидстанции, который может конфисковать её товары. Но, судя по его одежде можно было предположить, что он никакой не инспектор, а скорей всего тракторист или слесарь.

— Ну, здравствуйте, барышня! — сказал тот человек в красной футболке и в клетчатых шортах. На ногах у него были сандалии светло коричневого цвета.

— Здравствуйте — ответила Фарида и тут же спросила:

— Чего вы бы хотели купить?

— Три литра кислого молока и четыре килограмма риса, пожалуйста — сказал человек в красной футболке потягиваясь и зевая, держа в руке трехлитровую стеклянную банку с полиэтиленовым пакетом. Когда он зевнул, Фарида успела обследовать его рот словно стоматолог. У него все зубы были здоровые. Она вытащила из рюкзака пластмассовую емкость и налила из него кислого молока в трехлитровую банку, которую подставил первый покупатель в красной футболке в клетчатых шортах. Потом, плотно закрыв крышкой стеклянную банку, отдала ему. Потом она насыпала риса в полиэтиленовый пакет и взвесила на компактных весах. Тот заплатил и собрался уходить. Тут случилось невероятное, то есть полиэтиленовый пакет первого покупателя в красной футболке в клетчатых шортах порвался и весь рис высыпался на землю, в густую, как на газоне, траву. Увидев это, Фарида замерла на миг, глядя со страхом на порванный пакет и высыпавшийся рис. Покупатель тоже. Потом он стал беззвучно смеяться, тряся плечами. Но Фариде было не до смеха. Она вытащила брезентовую сумку и побежала туда, где порвался полиэтиленовый пакет мужчины. Потом начала собирать рис в брезентовую сумку. Мужчина тоже нагнулся и стал помогать Фариде, которая сгребала рис из травы.

— Хватит, хватит, остальное пусть достанется муравьям — сказал покупатель с яркой улыбкой в устах. Фарида тоже улыбнулась в ответ, и в этот момент нечаянно соприкоснулись их руки. Мужчина почувствовал дыхание женщины, душистое словно запах розы. Этот тонкий аромат опьянел покупателя в шортах, у которого порвался полиэтиленовый пакет. Фарида тоже сладко задрожала, когда рука мужчины коснулись её руки.

— Спасибо, Вы очень хорошая и красивая женщина — сказал мужчина слегка поклоняясь Фариде, словно японец на татами.

— Да не за что — сказала Фарида, густо покраснев.

— Я сейчас пойду к себе и, освободив Вашу сумку, принесу обратно — сказал мужчина. Перед тем как уйти, он снова обратился к Фариде с вопросом:

— Извините, как вас звать-то?

Фарида назвала свое имя, и мужчина, оживленно глядя на неё, сказал:

— Очень приятно было познакомиться с вами. Меня зовут Гурракалон. Я по профессии сапожник. Между прочим, у Ваших сношенных туфель косые подошвы. Если хотите, я могу их отремонтировать, причем, бесплатно. Я живу вон в том вагончике, ну, в будке, где написано «Ремонт обуви» — сказал мужчина, указывая в сторону вагончика.

Улыбаясь, Фарида сказала:

— Вы шутите?

— Нет, не шучу. А Вы думали, что я живу в особняке на гранитных скалах у моря, где шумит прибой и кричат чайки, скользя вдоль серого морского берега?

— Нет… я так не думала… ну… а… интересно, почему вы живете в будке, Гурракалон-ака? Вы бездомный что ли? — спросила Фарида.

Гурракалон на миг задумался. Потом заговорил:

— Та будка — это моя ремонтная мастерская. У меня много заказов. Потому что 70 процентов населения города живет в нищете, и они не могут позволить себе купить новую обувь. В результате они приносят свою обувь к таким ремонтникам, как я. Я работаю круглосуточно, и поэтому мне приходится находиться месяцами в этом вагончике. Я даже привык как-то к этому. Настолько привык, что даже когда еду в деревню, где я родился и вырос, в тот же день начинаю тосковать по этой будке. Люблю одиночество. По ночам сижу, работаю у окна один, гляжу на звездное небо и на луну, которая тихо бредит над городом, любуюсь красотой природы, одним словом романтика — сказал он, печально улыбаясь.

Потом он еще раз поблагодарил Фариду и собрался уходить. Фарида проводила башмачника задумчивым взглядом, пока он не исчез за поворотом, направляясь в сторону вагончика похожый на табор циган.

Какой чудак — подумала Фарида грустно улыбаясь.

Потом посмотрела на свои скосившиеся туфли и покраснела от стыда.

— Да, действительно, у моих туфель давно истек срок. А я их всё ношу — подумала Фарида.

Потом начала мысленно перекручивать, словно киноленту, всё, что сказал башмачник. Особенно его слова: «Вы очень хорошая и красивая женщина». Она впервые в жизни услышала такие комплементы в свой адрес. По этому слова сапожника, который живет и работает в будке, звенели вновь и вновь у неё в ушах, словно шум морских волн доносящийся из раковины, которую море выбросило на безлюдный берег.

Разве я красивая? — подумала Фарида, вытаскивая из внутреннего кармана своего ватного камзола маленькое квадратное зеркало с рисунком города Суздаль. Это зеркало досталось ей от покойной матери. Она глядела в маленькое зеркало, поправляя лоснящиеся волосы, похожие на нежный черный китайский шелк.

Тут вышел Гурракалон и отдал ей брезентовую сумку.

— Спасибо огромное, еще раз! — сказал сапожник Гурркалон, каторый живет и работает в будке.

— Не за что Гурракалон-ака! — сказала в ответ Фарида.

Она, надела рюкзак на плечи, потом словно штангист, подняла тяжелые сумки с рисом и пошла торговать дальше.

2 глава Лунная ночь

Фарида обходила кварталы с криком, привлекая внимание горожан, в надежде продать кислое молоко с рисом. Она шагала понуро, с тяжелыми сумками в руках и с большим рюкзаком на спине. Но, как всегда, ей удалось на сей раз продать только мизерную часть своих товаров, деньги от которых едва хватило на хлеб и на пару леденцов для детей. Вечером она вернулась домой усталой, и дети её подбежали к ней навстречу весело крича:

— Мама! Мамочка пришла!

Поставив тяжелые сумки с рюкзаком в землю, Фарида обняла своих детей и поцеловала их в щечки. Потом вытащила из кармана своего ватного камзола бумажный сверток с красными леденцами, похожими на петушки «хурозканд» и раздала их детям. Бледнолицые, тощие дети обрадовались и принялись лизать леденцы. Глядя на радостные лица своих детей, Фарида прослезилась.

— Фаридахон, пришла, доченька?! — спросила слепая свекровь, которая оставалась с детьми.

— Да, мама, я приехала и привезла хлеб! — отрапортовала Фарида, вытирая слезы. Потом взяла пару лепешек из бизнес-сумки и принесла их на подносе к свекрови, развела огонь в очаге, поставила на огонь кумгон и приготовила чай. После этого она вместе своей свекровью и с детьми начала ужинать. На достархане, кроме хлеба, ничего съедобного не было.

— Слава богу — сказала старуха, осторожно закладывая ломтик хлеба в свой беззубый рот трясущей костлявой рукой с пальцами, похожими на бамбук. Она долго жевала хлеб с помощью десен. Когда она жевала, её подбородок касался носа.

— Ты, доченька, о нас не думай, и в городе пообедай как следует. Потому что ты беременная — сказала свекровь.

Фарида ничего не сказала в ответ.

Тут появился пьяный Худьерди и, шатаясь начал орать:

— Рядовая толстуха! Строевым шагом и с песней на выход!

Фарида поднялась с места и подошла испуганно к своему мужу:

— Что Вам нужно, дадаси — спросила она.

— Как будто не знаешь, что мне нужно, да?! Или ты думаешь, что я хочу затащить тебя на матрас?! Ошибаешься, дура наивная! Кура ты безмозглая!.. Не-еет, я вижу ты снова притворяешься! А ну-ка гони бабки сюда! — кричал Худьерди.

Фарида начала умолять, как всегда, отчитываясь, как бухгалтер перед начальством:

— Дадаси, я не смогла продать большую часть наших товаров! Целый день, расхаживая с тяжелыми сумками по кварталам города, еле заработала на хлеб и пару леденцов для наших детишек! Если не верите моим словам, то можете проверить, взвесив товар. У меня остались деньги только на дорогу — сказала Фарида, вытаскивая оставшиеся денег на дорогу из внутреннего кармана своего ватного камзола. Худьерди жадно отнял деньги из руки Фариды и сказал:

— Этого недостаточно, чтобы купить водку или вино! Найди ещё! Займи у соседей!.. Кому говорю! Быстро!.. — вопил Худьерди, качаясь как маятник в школе в кабинете физики. Приняв позу каратиста, он с боевым кличем хотел нанести удар ногой по лицу жены, но промахнулся и упал с грохотом на землю. Потом утих. Фарида испугалась и нагнувшись над ним послушала его сердцебиение. Он был жив. Фарида успокоилась и велела своим детям принести корпачу (матрац) и одеялу с подушкой. Её дочка Зулейха и сын Мекоил приволокли вещи, которые просила Фарида. Потом они все вместе с трудом уложили Худьерди на матрас и, подложив под его голову подушку, покрыли дырявым одеялом. Вдруг Худьерди зашевелился, поднял голову и, резко втянув в себя живот, издал звук: «Умкк!».

Фарида сразу поняла, что Худьерди тошнит, и его вот-вот вырвет. Она велела детям принести ведро. Дети принесли ведро. Ведро было старое, мятое и почерневшее. Фарида с солдатской быстротой подставила ведро, и Худьерди начал блевать, но не в ведро, а на землю. Изо рта у него вылетали непрожёванные кусочки картофеля и мяса. Увидев это, маленкая Зулейха закрычала:

— Мясо! Смотри, Мекоил, картошка! С этими словами Зулейха начала подбирать куски мяса и есть.

— Вай, что ты делаешь, Зулейха?! Брось! Не кушай, это харам! — кричала Фарида.

Зулейха заревела. А Худьерди успокоился и уснул. Фарида прогнав детей в дом, убрала блевотину мужа и вытерла ему лицо дырявым обгоревшим полотенцем. Свекровь Фариды плакала, лёжа на чорпое, ничего не видя.

Между тем, над деревенским небом светила луна, образуя вокруг себя огромный круг. Вдалеке лаяли собаки, и хором пели весенние лягушки. Фарида уложила детей, приняла омовение, постелила на чорпое молельную скатерть и начала молится Богу. Шепотом она читала молитвы и плакала. Её слезы сверкали в свете сияющей луны словно струи жидкого алмаза. Помолившись и постелив матрац рядом с Худьерди, она легла спать. Лежала она глядя на луну и на далекие звезды и подумала о сапожнике Гурракалона, который живет и работает в будке. Какие слова он произнес! «Люблю одиночество. По ночам сижу у окна один, гляжу на звездное небо и на луну, которая тихо бродит над городом, любуюсь красотой природы, одним словом — романтика».

— Нда-а-а — подумала Фарида — а его комплементы, типа: «вы очень хорошая и красивая женщина». Как он красиво смеялся, треся плечами, когда нечаянно порвался полиэтиленовый пакет и высыпался рис на землю, как белый песок из песочных часов. Ах, как он смотрел с блаженной улыбкой из маленького деревянного окна будки!.. Фарида думала, думала и уснула, сомкнув усталые глаза. Ей снился башмачник Гурракалон, который сидел на мраморном крыльце огромного замка на гранитной скале на берегу моря, где летали чайки над береговыми волнами коса глядя на поверхность воды в поисках мелких рыб. Он шил золотыми нитками для лжедемократора страны дорогие сапоги сорок девятого размера из шкуры каркидона. Шило и иголки у него тоже были золотыми. А Фарида в это время стояла у ворот огромного замка башмачника Гурракалона, поднимая тяжелые сумки с рисом и с большим рюкзаком на плечах. Она кричала на вес голос в надежде привлечь внимание башмачника, который шьет бесценные сапоги для императора из кожы каркидона с золотыми нитками:

— Кислое млааакоо-о-оо! Кому кислое мла-аа-коо-оо?! Услышав голос Фариды, башмачник Гурракалон спустился на лифте и подошел к ней. Потом поднял её вместе с тяжелыми сумками и посадил на байдарку, которая стояла на берегу моря, после чего он молча начал грести. Качаясь на высоких волнах, они плыли в сторону экзотического острова, где растут пальмовые леса, над которыми летают попугаи и стая розовых пеликанов. На этом острове росли секвойи, эвкалипты, а на лианах качались различные обезяны, всякие макаки, орангутани, гиббоны и шимпанзе, беззаботно едя бананы, после чего осматривали друг у друга шерсти, в поисках блох, затем этих пойманных блох они ели словно человек, который лушит жаренные семечки подсолнечника. Фарида с Гурракалоном купались в изумрудно-зеленом море. Она плавала на воде с тяжелыми сумками в руках и с рюкзаком на спине, выкрикивая время от времени:

— Кислое млаааако-о-оо! Кому кислое мла-а-аако-оо! Её крик отпугивал акул, которые разгребая плавниками морскую поверхность, кружились вокруг неё в надежде полакомится ею. Потом она лежала на теплом белом песке рядом с башмачником Гурракалоном, который лежал тут же одних плавках и с ластами на ногах. Через две недели оба вернулись обратно на байдарке и поселились в замке. На следующий день Гурракалон купил билет в театр, и они вдвоем пошли в город на культурно-массовое мероприятие. Сценарий спектакля был написан о репрессированном бедном поэте в период сталинского режима. Поскольку поэт был знаменитым, пришло много зрителей, которые переполнили зал. Наконец, заиграла музыка, и открылся занавес. Зрители зааплодировали, увидев репрессированного бледного, сутулого поэта в бархатной тюбетейке и в кирзовых сапогах без подошв, сорок восмого размера. Рано поседевший и почерневший от горя и страдания, поэт почему-то плакал в огромный старой, дырявый, клетчатый носовой платок:

— Прощайте, мои бедные стихи! Прощай моя пожелтевшая рукопись! Я всю жизнь писал стихи, писал поэмы и романы о родине и народа, ни щадя себя! За это государство, вместо того, чтобы дать мне однокомнатную квартиру, присвоить мне звание народного поэта, наградить орденами и медалями, репрессировало меня! Теперь хотят расстрелять! Какое кощунство! Не-е-ет, не выйдет! Я отомщу им! Каков привет, таков ответ! Я не хочу, чтобы мои рукописи остались властям, и чтобы они после моей смерти реабилитировали меня, воздвигнув восьмиметровый бронзовый памятник и увековечив мою память, и сделали из моих стихов флаг идеологии патриотизма! Я лучше сожгу их, как сжигают дворники осенние листья в городском парке! — сказал он.

Фарида с Гурракалоном думали, что репрессированный поэт в бархатной тюбетейке и в кирзовых сапогах шутит. Но он взял свою пожелтевшую рукопись из голенища своих кирзовых сапог, сорок восьмого размера, без подошв, чиркнул спичкой сжег их словно спортсмен который зажигает олимпийский факел. В это время какой-то человек в чалме и в полосатом чапане прибежал из-за кулис на сцену и начал умолять поэта немедленно прекратить уничтожать бесценную рукопись и остановить безумие. Иначе его не простит история. Но репрессированному поэту было не до шуток. Он твердо решил сжечь рукопись, и не послушал человека в чалме. Наоборот, оттолкнул его, не подпуская к горящему костру, в котором сгорала его бесценная рукопись. Тут пришел конопатый суфлер маленького роста, лет сорока пяти, белобрысый, к тому же тощий, с короткими как у кенгуру руками и тоже вмешивался в скандал. Видимо, репрессированный поэт раньше занимался боксом. Он резко ударил конопатого суфлера кулаком в область гортани. Конопатый суфлёр маленького роста, лет сорока пяти, белобрысый, к тому же и тощий, словно копченая рыба, с короткими как у кенгуру руками упал на сгнившый, дырявый пол, где ходит было опасно.

— Мужики-и-ии! Наших бют! — крикнул кто-то из оркестровой ямы, и толпа музыкантов во главе с дирижером напала на репрессированного поэта с бледным лицом, в бархатной тюбетейке и в кирзовых сапогах. Музыканты были вооружены кто со скрипкой, кто с контрабасом, кто медными духовыми трубами. В этот момент кто-то успел ударить поэта по башке балалайкой, и балалайка поломалась. Началась драка. А рукопись все тлела и тлела, потом вдруг вспыхнула с новой силой, и пламя перекинулось на занавес, который загорелся. Зрители думали, что действия идут по задуманному сценарию. Но не тут-то было. На сцене и в зале вспыхнул настоящий пожар. Режиссер с жестяной воронкой в руках закричал:

— Граждане зрители! Спасайтесь если, конечно, хотите жить! Наш Театр Драмы и Комедии имени товарища Уильяма Шекспира горит!

Услышав это, зрители дружно поднялись с мест и бегом направились к выходу, давя друг друга. Башмачник Гурракалон, оставив в горящем зале Фариду, пулей вылетел через окно, разбив стекло в дребезги. Фарида, дрожа от страха, подняла свои тяжелые сумки с рисом и взвалила огромный рюкзак на спину. Театр всё горел, а репрессированный поэт победоносно хохотал, как дьявол у алтаря с перевернутым крестом. Фарида тоже крикнула пронзительным голосом, похожим на свист поезда, приближающегося к разъезду и — ах! — проснулась.

Между тем на западе бродила луна, высоко в небе мерцали звезды и доносился далекий лай собак.

3 глава Лестница

Взяв с собой тяжелые сумки с рисом, и взгромоздив на спину тяжёлый рюкзак, Фарида снова поехала в город торговать рисом. Солнце пекло. Шагая с тяжелыми сумками в руках, она вся вспотела от жары и задыхалась от духоты. Она шагала по кварталу и кричала:

— Рии-и-ис! Кому рии-и-ис! Есть отменный рис «девзира» для плова-а-аа! В этот момент открылось окно одной из квартир, и Фарида насторожилась, подумав что сейчас её покроют матом. Но она услышала голос женщины. Женшина вежливо улыбалась, жмуря глаза и делая козырек ладонью, защищаясь от ярких лучей солнца. Потом поздоровалась:

— Здравствуйте, сестричка! Сколько просите за килограмм? — спросила она.

Фарида назвала цену, и они договорились между собой.

— Как дешево Вы продаете такой отменный рис. Почти бесплатно. Спасибо рыночной экономике и властям, теперь намного проще стало купить необходимые товары. Раньше люди ездили на базар чтобы купить продовольственные товары истратив лишные деньги и время. А теперь торговцы сами приходят и предлагают свои товары покупателям. Я сейчас спущу Вам сумку на веревке. Мне пять килограмма риса, пожалуйста. С этими словами женщина спустила дерматиновую сумку, привязав её к верёвке.

— Взяв сумку, Фарида насыпала в неё рис и взвесила.

— Вот, пожалуйста, ровно пять килограммов! Можете повторно взвесить у себя, опажон! Поверьте мне, я никогда никого не обманываю. Боюсь Бога. Не нужны мне чужие копейки. Из-за какой-то выгоды не хочу я гореть на том свете, в огненном аду — сказала Фарида.

— Да я верю Вам, дорогая, не беспокойтесь. Я тоже никого никогда не обманывала. Моя мама была атынайи, «религиозная проповедница», и отец был известным всему городу муллой. Как он трактовал аяты, подумать только! Его уважали все, даже большие руководители, которые были коммунистами, представляете? Я, между прочем, тоже знаю Коран наизусть. Если хотите я могу Вас тоже научить арабской письменности и трактовку — сказала женщина.

— Ой, какая вы счастливая! Выучить Коран наизусть — это не всем удается. А я знаю только несколько маленьких сур и молитв. И то не полностью. Да простит всемогущий Аллах мои ошибки — сказала Фарида, отправляя сумку наверх. Женщина притягивая груз верёвкой, сказала:

— Аллах милостив и милосерден. Вы не волнуйтесь, дорогая сестра, он простит не только ошибки, которые мы совершили, но и грехи тоже, но только тогда, когда мы молимся честно, от души не причиняя зло другим — сказала она.

— Да, Вы правы — сказала Фарида, глядя на религиозную женщину с улыбкой на устах.

Женщина, которая знает Коран наизусть, подняла сумку с рисом наверх как поднимают люди ведро с водой из глубокого колодца в Российских глубинках. Женщина, подняв сумку, вежливо улыбаясь Фариде, закрыла окно. Фарида долго стояла, глядя в окно, а потом удивилась. Даже испугалась и стала звать женщину, которая исчезла, закрыв окно. Самое страшное было то, что окна у здешних домов были все одинаковые. К несчастью, Фарида не могла вспомнить цвета занавески в окне странной покупательницы с большим багажом религиозных знаний.

— Апа! Апа! Отдайте, пожалуйста, мои деньги! Мне они очень нужны! У меня голодные дети и слепая свекровь! Я должна принести им хлеба! Слышите?! — просила Фарида.

Но, к сожелению, женщина не откликнулась. Она исчезла словно камень, который канул в море. Фарида даже потеряла из виду то окно покупательницы риса.

— Господи, которое окно? На каком этаже? Ну и люди, а? — подумала Фарида.

— Это было четвертый… нет, пятый этаж. Точно — пятый. А номер квартиры? Как я могу определить номер квартиры? О боже, только не это… Помоги мне, Господи… — думала Фарида.

Потом, подняв тяжелые сумки, зашла в подъезд и по лестнице стала подниматься наверх. Было бы проще, если бы дом имел лифт. По земле она бы смогла как-то продвигаться, но здесь подниматься по лестнице наверх с тяжелым грузом было трудно. Ей казалось, что вот-вот её руки оторвутся от тяжкого груза, но она, пыхтя, продолжала подниматься наверх. В этом ей мешали не только тяжелые сумки, но и её полнота тоже подвела. Более того, она была беременна. Поэтому еле дойдя до третьего этажа, Фарида, обессилев, присела на лестничной площадке.

В этот момент она увидела влюбленную пару, которая спускалась по лестнице, весело смеясь и шутя друг с другом. Увидев Фариду, которая сидела на лестничной площадке, девушка обошла её стороной, зажмурив нос, словно человек, который опасается, как бы не подхватить страшную чуму. Парень сделал то же самое.

— Она, наверное, наркоманка. Тфу зараза… — сказал он, глядя на ходу в сторону Фариды.

Фарида снова встала и, подняв тяжелые сумки, продолжила подниматься наверх. Наконец, она поднялась на пятый этаж и постучала в двери наугад, но не смогла найти ту женщину, которая обманула её. Потом она стала спускаться вниз, но тут она, неправильно шагнув, упала и, потеряв равновесие, кувырком полетела вниз на площадку нижнего этажа. Когда она упала, тяжелые сумки свалились на неё. Фарида присела, поблагодарила Бога за то, что сумки не порвались, и не рассыпался рис.

Лежа на лестничной площадке, она чувствовала невыносимую боль в области живота, корчилась, хватаясь за живот, и плакала. Спустя несколько секунд Фарида потеряла сознание.

Она очнулась на больничной койке в окружение врачей в синих халатах.

— Что со мной? Где мои сумки с рисом? — спросила Фарида стараясь подняться.

Но врачи не разрешили ей вставать, а один из них сказал:

— Не беспокойтесь, Ваши сумки с рисом находится здесь. Их принес некий Гурркалон. После этого они спокойно объяснили ей о случившимся. Фарида заревела узнав о том, что у неё случился выкидыш. Ей дали еду и питье и просили сильно не переживать, мол, благодарите бога, что сами остались в живых. Фарида не могла остановить слезы.

— Бедный мой ребенок. Как я любила тебя, как с тобой разговаривала. Мы с тобой восемь месяцев были вместе. В это время ты был всегда сомной и жил у меня в животе. Когда я разговаривала с тобой, ты понимал меня и отвечал по своему, упираясь маленькими ножками в мой живот, и радовался. Прости меня, если сможешь, мой маленький, мой родной. Ты умер в утробе моей, даже не появившись на этот свет, из-за моей неосторожности… Это, я во всем виновата…Теперь ты ходишь где-то там, волоча за собой кровавые кишки, через которые питался. Ходишь один и ищешь меня… — плакала Фарида.

Она так горько, долго плакала, что даже лицо и веки её опухли от напряжения. За всё время пребывания в больнице, пока она не выписалась, её непутевый муж Худьерди ни разу не появился, даже за окном палаты.

4 глава Человек, который живет в дупле

Поэт Подсудимов живет словно дятел на краю хлопкового поля в огромном дупле тутового дерево. Поскольку это тутовое дерево растет вертикально, то спит поэт в дупле стоя. Его самодельная кровать стоит вертикально, словно кресло астронавтов. Иногда Поэт Подсудимов чувствует себя космонавтом, который полулежит внутри космического корабля перед отлетом в космические просторы с космодрома «Таппикасод». На потолке дупла висит старая керосиновая лампа, которая светит в летнее время по ночам, и вокруг неё вращаются мотыльки и майские жуки, придавая дуплу романтический вид. Поэта Подсудимого привела в это дупло не нужда житейская, а искусство. То есть поэзия. Он нуждался в спокойствии и арктической тишине, чтобы писать печальные японские трехстишья хокку, глядя на ночное небо через щели дупла на звезды, на луну, прислушиваясь к безмолвию хлопковых полей и освещённых луной берегов. Он был доволен тем, что влезает в это дупло и пока не думал о реконструкции своего жилища, то есть о расширении жилой площади. Хотя в дупле ему было тесновато, но это ни чуть не смущало Поэта Подсудимого, так как самое главное для него были покой и творческая свобода. Правда, жена его Ульпатой ушла от него из этой тесноты и сейчас жила в городе со своим новым спутником жизни. Ну что из этого? Небо то не свалилось на землю после её ухода. Наоборот, Поэт Подсудимов избавился от лишних забот-хлопот, которые мешали его творчеству. Что поделаешь, ежели женщина не понимает поэта.

Однажды зимой, сидя в дупле закопавшись в клеверное сено, Поэт Подсудимов увидел через узкие щели дупла падающий снег и обрадовался как маленький.

— Смотри, Ульпатой, как красиво падает снег, тихо и медленно покрывая опустевшие хлопковые поля! — сказал он, восхищаясь ночным снежным пейзажем.

А Ульпатой, его бывшая жена, даже толком не прореагировала на это, не проявила к снежному пейзажу никакого интереса. Наоборот, она сказала, чего, мол, тут хорошего? Ну, грит, падает снег. Что тут удивительного? Этот снег, грит, — романтика только для аристократов. А для бедных людей этот снег может оказаться белым саваном. Я боюсь, что завтра начнутся небывалые холода, и мы с тобой можем замерзнуть в этом дупле, будем лежать до весны неподвижно словно мумии забальзамированных вождей в древнем пантеоне. Вот на каком уровне сознание и мировоззрение наших женщин, думал поэт. Его милая супруга не может даже правильно произнести слово «хайку». Все нормальные мужчины, говорит она, оставив своих жен, поехали на заработки в соседние страны, а ты, грит, сидишь тут в тесном дупле и пишешь никому не нужные хоккеи… Необразованная дура, несчастная женщина. Но мир не оскудел умными женщинами, которые всю жизнь мечтают быть женой или любовницей настоящего поэта. Поэт Подсудимов точно знает, что его бывшая жена Ульпатой скоро пожалеет, что бросив его, вышла замуж сторожа краеведческого музея. Через пару лет Поэт Подсудимов прославится на вес мир своими книгами бестселлерами и станет самым знаменитым поэтом планеты. Тогда Ульпатой, бросив своего сторожа краеведческого музея, прибежит к нему. Но, к её сожалению, она не найдет Поэта Подсудимого в этих краях. Потому что к тому времени он переберётся во Францию и начнёт жить в роскошном дупле огромного каштана, которое растет в аллеях Парижа близ Эйфелевой башни. Ну, а пока он поживет здесь и не намерен жаловаться. Потому что самые хорошие произведения поэты и писатели пишут в трудные времена, когда им грозит нищета, голод, изгнание и одиночество.

С такими мыслями Поэт Подсудимов налил в консервную банку сакэ, который он сам приготовил из риса, и выпил. Потом продолжил писать хокку.

Весной и летом в этом дупле жилось легче, чем зимой в лютых холодах. Но у летних сезонов тоже есть свои проблемы. Весной в дождливую погоду на проселочных дорогах и на скользких тропинках передвигаться очень трудно. Тем не менее Поэта Подсудимого манили весенние ивы, которые распускали свои почки на берегу в мелколесьях, где росли маслины, дикие тополя и ивы, задумчиво глядя на свои тени, отражающиеся в проталинах. Летом он сидел в дупле, любуясь через щели огромным ободом медленно поднимающейся луны, прислушиваясь к пению сверчков и внимая далекому усталому лаю собак. Но летние зори ничем нельзя было сравнить. Особенно в тихом полумраке, когда ещё воздух прохладный, в стороне клеверного поля поёт дикая перепелка издавая звуки «Вывык! Вывык! Так-талак! Так-талак!». В такие моменты у Поэта Подсудимова в глубине души пробуждалось божественное вдохновение, и он записывал сразу несколько трёхстиший хокку, повествующих об одиночестве. Днем бывает жарко, а к вечеру усиливается духота, и Поэт Подсудимов выходит из дупла. Там комары, которые роями окружают человека в надежде полакомится его кровью, надрывно распевая свои песни, похожие на жуткий плач зыбучих песков. В такие моментах Поэт Подсудимов, отбиваясь от крылатых кровососов, жёг кизяки, которые он собирал на лужайке и с помощью едкого дыма прогонял рой надоедливых комаров. Правда, зимой кровожадные комары исчезали вместе с грязью, и Поэт Подсудимый имел возможность ходить по чистому снегу как северный пастух-оленевод, который гоняет стадо северных оленей по просторам тундры. Но лютые холода, проникая через рукава его рваного ватного чапана пробирали его до костей, и ему приходилось целыми днями сидеть в дупле тутового дерево, укрываясь сеном. В пургу голые ветки тутового дерева, похожие на согнутые сабли, выли словно стая голодных волков вдалеке. При сильном штормовом ветре дерево, в дупле которого сидел главный герой нашего романа Поэт Подсудимов, качалось словно шаткая башня и он молился Богу, чтобы его жилище не снесло штормовым ветром. В такие моменты из-за сильного снегопада хлопковые поля исчезали в вихрях снежных хлопьев. Когда утихал снежный буран, берега обледенелой реки со среднеазиатскими лесами и хлопковыми полями, похожими на огромный белый рояль, заснеженные поля и берега превращались в музыку, в белую симфонию, которую Поэт Подсудимов слушал словно это было музыкальное произведение Фредерика Шопена, похожее на невидимую широкую реку, где на волнах под яркой луной плыла по течению душа. В бабье лето и в осени жизнь в дупле была гораздо спокойнее. Но поздней осенью снова начинался сезон холодных дождей. Поэт Подсудимов, услышав печальные крики журавлей, которые пролетали в небе, смотрел на них, высунув голову из проема дупла и прощался, махая им своей поношенной тюбетейкой. Он провожал взглядом уходящих журавлей, пока они не растворялись в серых небосклонах, и пока не утихали их крики, пропадая за дождливым горизонтом. Потом, стерев горькие слезы с глаз, Поэт Подсудимов начинал писать грустные хокку. Он безмолвно плакал, а бумага наоборот, начинала смеяться, издавая звуки похожие смех, «крак — крак, крак — крак», когда карандаш щекотал её бок своим острым кончиком. Бумага, которая когда-то была могучим деревом в далекой тайге, принимала острый кончик карандаша за клюв дятла. Дятел, который долбил своим твёрдым клювом кору в поисках насекомых. Бумаге было смешно, что дятел, как требовательный доктор, до сих пор не оставлял кору в покое, желая исцелить её недуг, думая что она, бледная, безнадежно больна, то есть страдает анемией. По крайней мере, Поэту Подсудимову так казалось. Тутовое дерево напоминало ему мать, в утробе которой он находился девять месяцев, прежде чем появиться на свет. Мать Поэта Подсудимова тоже была похожа на тутовое дерево, особенно её морщинистое лицо и грубые руки, костлявые пальцы похожие на бамбук. Её звали Купайсин. Два раза в неделю она навещала его, принося ему еду. Придет она, постучит по стволу дерева, и из дупла выходит его сын Поэт Подсудимов. Он садится рядом с мамой и ест еду, которая она принесла. Пока он ест Купайсин тихо плачет, задумчиво глядя на своего сына, поглаживая его длинные волосы, похожие на лохмы дикого человека, и причитает с горечью.

— Сынок, неужели нельзя писать эти, как их там, ну эти твои хокку в доме престарелых, где я нынче живу? Давай, сынок, поедем ко мне. Там в пансионате тебе тоже найдется место. Государство позаботится о тебе. Ведь вся деревня смеётся над нами, говоря, мол, сын Купайсина сошел с ума и живет в дупле тутового дерева, которое растет на краю хлопкового поля. Из-за твоего жалкого существования, твоя жена Ульпатой тоже бросила тебя и вышла замуж. Отец твой, царство ему небесное, перед смертью завещал мне, чтобы я тебя снова поженила. Если я умру, не выполнив завещание твоего отца, то моя душа не никогда успокоится, даже в раю, и кости мои не остынут в холодной могиле до самого судного дня. Ну, посуди сам, сынок, кто захочет сроднится с нами и выдать свою дочку замуж за тебя, если ты будешь жить вот в этом проклятом дупле? Я тоже старею год за годом и хочу, чтобы ты женился и чтобы появились, наконец, у меня внуки и внучки — плакала мать, вытирая слезы с глаз краем платка, у которого добрая часть обгорела и в нём образовалась дырка величиной с орех, когда она разводила огонь в очаге и дула на дымящийся кизяк, чтобы приготовить чай в доме престарелых.

— Не плачь, мама — успокаивал её сын — люди, которые смеются над нами не понимают что такое искусство и что такое поток сознания в современном хокку. Им чужды гиганты мысли, такие как Ницше, Альбер Камю, Джеймс Джойс, Сартр, Беккет, Кортасар, Достоевский, Толстой, Борхес, Хемингуэй, Кафка, Карпентьер, Наваи, Румий, Пушкин, Пастернак и в том числе скромный поэт, который живёт один в дупле тутового дерево и пишет хокку. Не стану называть его имени, я думаю, ты сама наверняка догадываешься, кто это такой. Мама, ты даже не представляешь себе, какого поэта ты вообще родила на свет! Пройдут века и человечество поймет суть моих произведений и хором будет плакать в огромные дырявые носовые платки из-за того, что они достойно не оценили мои литературные труды, когда я был еще жив и здоров как бык! Люди нашей планеты вечно будет казнить себя за это, и скажут друг другу, что они проспали те годы, когда по небу мировой литературы пролетела могучая комета моего творчества! Они пожалеют, ой как пожалеют, о том, что не присудили мне Нобелевскую премию за мои литературные произведения, и, проснувшись от так называемого литературно летаргического сна, неожиданно вспомнят о тебе тоже. Потом они, быстро выделив из бюджета колоссальную сумму денег (в долларах, разумеется) воздвигнут тебе восемнадцатиметровый памятник из чистой бронзы в самом центре нашего села «Таппикасод»! Так что не унывай, мамань! — сказал Поэт Подсудимов, облизывая миску и деревянную ложку с узорами гжельских мастеров.

— Зачем мне памятник, сынок. Для меня самое главное, чтобы ты был здоровым и уважаемым человеком в деревне «Таппикасод». Я хочу, чтобы ты не одичал и не сошел с ума от одиночество — сказала Купайсин, продолжая надрывно плакать.

— Эх, мамань, ты знаешь, чек рано или поздно все ровно станет одиноким и будет лежать в могиле до самого судного дня. Представляешь? Так что чек должен тренироваться при жизни, чтобы овладеть сложной наукой одиночества. Быть одиноким не каждый может. Ибо одиночество — это изящное и тонкое искусство. В одиночестве адепт приобретает космическое сознание, распознает суть своего существование и предназначение — объяснял Поэт Подсудимов, выпивая саке, налитое в консервную банку. Потом, громко рыгнув, поблагодарил Купайсин, за то что она принесла ему еду.

— Спасибо тебе, маманя, за еду. Знаешь, ты сильно не переживай за меня и не приноси мне еду. Что я, маленький, что ли? У меня, слава Богу, есть удочка, и я иногда ловлю рыбу, сидя на берегу реки, варю уху и ем на здоровье. Лишнюю засушиваю на солнцепеке на зиму в запас. Может, я кажусь тебе бедным человеком, но на самом деле это совсем не так, мамань. Я иногда питаюсь яйцами диких перепелок, словно богатые аристократы, которые кушают яичницу по утрам из яиц Австралийского страуса. Иногда в петли, которые я расставляю на ветках деревьев, попадают певчие птицы, и я, тщательно зажарив их на костре, ем словно дичь, которую подают в китайских дорогих ресторанах Торонто. Если хорошенько зажарить тушу птицы, то её кости тоже будут хрустящим деликатесом. Ты, мамань, не обращай внимание на смех неандертальцев. Вот когда мировая общественность признает мои литературные труды, издатели сами прибудут сюда из-за океана и будут умолять меня с горькими слезами на глазах, чтобы я подписал контракт на миллиарды долларов США. Тогда мои книги начнут издаваться многомиллионными тиражами по всему миру! Эх, знала бы ты, какие бешенные деньги я буду зарабатывать тогда, Господи! Мы с тобой будем путешествовать по миру, и я покажу тебе, людей которые читают мои книги в Нью-Йоркском метро и в английском двухэтажном автобусе, который несётся с бешенной скоростью, лихо поворачивая в сторону Трафальгарской площади в туманном Лондоне, где бродят призраки шерлок холмсы и доктора ватсоны. Придет время, и я стану самым знаменитым поэтом мира! Мне присудят Нобелевскую премию, и мои книги превратятся в настольные книги для всех, от простого жителя планеты до президентов развитых стран Запада и Европы! Вот тогда я буду жить в многоэтажном дупле огромной сосны, которая растет в швейцарских Альпах. У меня будет много детей. В роскошном дупле установим большой аквариум с рыбами. В свободные время я буду поднимать свое настроение, глядя на рыб, которые лежат вверх брюхом в аквариуме, наполненном кипятком. А когда постарею, я оставлю своим детям завещание, чтобы они после моей кончины смело заходили к хирургу, ну, к моему знакомому, который работает в морге. Он один вскрывает там трупы в полнолуние, гремя хирургическими инструментами, тихо запевая жуткую песню, при этом иногда хихикая. Скажу мол, дети мои, попросите у этого хирурга, чтобы он, вырезав мое сердце, аккуратно положил его в стеклянный сосуд, наполненный формалином и, плотно закрыв крышку этого сосуда, отдал его Вам. А потом, спустя годы, мои сыновья продадут моё вырезанное сердце на аукционе, и оно уйдет с молотка за бешенные деньги. После чего сердце мое, которое лежит в сосуде наполненном формалином, будет помещено в знаменитый колониальный музей Амстердама, как охраняемый мощной системой сигнализациями экспонат, и в этот музей будут приезжать поклонники и фанаты моих произведений со всего света, чтобы своими глазами увидеть этот уникальный антикварный артефакт. Но к тому времени злоумышленники уже успеют похитить тот сосуд, в котором лежит мое сердце, чтобы перепродать контрабанду на подпольном рынке за колоссальную сумму денег (в долларах, разумеется). Покупатели сердце знаменитого поэта тоже, как говорится, не лыком шито, правильно? То есть они тоже тщательно обследуют сердце, чтобы твердо убедиться в подлинности этого бесценного товара, и неожиданно обнаружат в нем ДНКА совсем другого человека, который никогда не писал стихи, особенно хокку. А в это время тот хирург, ну этот, мой знакомый, который работал в морге и вырезал мое сердце в полнолуние, запевая жуткую песню об одиночестве и гремя хирургическими инструментами, хихикая иногда самому себе, успеет скрыться с соквояжем, где лежало мое настоящее сердце в стеклянном сосуде наполненном формалином, чтобы реализовать его за бугром. А сердце-то бесценное, принадлежавшее когда-то великому поэту, то есть мне. По этой простой причине поднимут таможенников всех государств, в том числе ФБР, Интерпол и прочие заведения. ФБР быстро арестуeт того хирурга с саквояжем в руках в международном аэропорту Маями. Но когда они попытаются скрутить ему руки прямо у трапа самолета, злоумышленник хирург вытащит из саквояжа тот стеклянный сосуд с моим сердцем, поднимет высоко над своей головой и, угрожая, бросит на землю хрупкий сосуд с дорогим «мотором» великого поэта, то есть с сердцем, принадлежавшем когда-то мне. Тут сотрудники ФБР замрут в ужасе, конечно, и убедительно попросят хирурга, чтобы он не делал глупостей, то есть не бросал на землю тот стеклянный сосуд с бесценным артефактом. Естественно, тут же ФБР вступят в переговоры с преступником, чтобы предотвратить катастрофу международного масштаба, а злоумышленник начинает диктовать свои условии, требуя у ФБР обеспечит полную его безопасность, дать ему политическое убежище и, конечно, ключи от ядерного чемодана, взамен сохранение стеклянного сосуда с моим сердцем. Поэтому мои сыновья будут умолять меня стоя на коленях, чтобы я не делал такого рода завещания, так как это не к чему хорошему не приведет. Наоборот, мое слишком дорогое сердце может спровоцировать ядерную войну на нашей планете — сказал Поэт Подсудимов и снова выпил сакэ.

Услышав слова сына, Купайсин зарыдала и, собрав вещи, собралась уходить домой, в дом престарелых по узкой тропе, которая извивалась словно змея среди зарослей хлопчатника.

5 глава Оперная певица на хлопковом поле

Тихая, задумчивая осень любимое время года Поэта Подсудимова. Он сидит в дупле тутового дерева, наблюдая за движениями хлопкоробов, которые вдалеке собирают хлопок, передвигаясь среди кустов хлопчатника словно буйволы, которые переплывают широкую бурную реку, устремляясь на другой берег, где растет сочная трава.

В этот момент недалеко от его тутового дерева женский голос запел арию «Отмагай тонг» из оперы «Тахир и Зухра». Женщина пела таким божественным нежным голосом, что Поэт Подсудимов замер от восторга, словно околдованный. Песня буквально загипнотизировала его. Ему казалось, что там поёт не человек, а небесный ангел. Поэт Подсудимов слушал песню и не шевелился, чтобы не вспугнуть певицу и не помешать ей своим шумом. Он хотел, чтобы это песня не кончалась никогда. Это была не песня, а невидимая река без берегов, которая течет при тихо сияющей луне. Голос и исполнение были как у профессиональной певицы, которая обладает редким талантом. Поэт Подсудимов, глядя в щель дупла тутового дерева увидел певицу и ахнул от восторга. Это была красивая женщина среднего роста лет тридцати, с черными лоснящимся волосами и с красивой фигурой.

— Господи, какая красивая женщина, и какая несправедливость! Поёт она лучше чем певицы профессионалы, которые почти каждый день поют на телевидении, ездят с гастролями по стране и шляются по свадьбам до утра, сгребая бешенные деньги. А скромные, талантливые самородки, такие как она, трудятся на хлопковых полях, оставаясь в тени. Это не голос, а чистые звуки скрипки Страдивари, на которой играл легендарный скрипач Микола Паганини — подумал Поэт Подсудимов.

А женщина всё пела арии из различных опер. Поэту Подсудимову очень хотелось увидеть лицо певицы и узнать, кто она такая. Но он боялся, что когда он выйдет из дупла, женщина увидит его и перестанет петь. Хотя Поэт Потсудимов сидел в дупле затаив дыхание, словно зритель, который сидит в концертном зале без билета, но он всё же был рад тому, что слушает такие красивые песни, причем бесплатно. Голос поющей женщины летел по просторам хлопковых полей словно птица, которая освободилась из золотой клетки.

Между тем, солнце начала садится на горизонт. В такие моменты, когда всё вокруг утихает, человек может четко услышать голоса даже издалека. То есть Поэту Подсудимову казалось, что песню, которую пела неизвестная певица, люди слушали даже вдалеке, на другом краю хлопковых полей. Но когда прозвучал крик табельщика в хирмане, призывая хлопкоробов, чтобы они прекратили сбор и принесли хлопок, которые собирали на взвешивание, песни неизвестной певицы прервались. Поэт Подсудимов, чтобы не потерять навсегда певицу, спешно вышел из дупла и увидел эту красивую, грудастую женщину лет тридцати, с изящной фигурой. Кроме неё поблизости никого не было. Когда Поэт Подсудимов незаметно подошел к месту, где стояла женщина, она испугалась и быстро заговорила.

— Ой, кто Вы?! Как тут оказались?! Вы испугали меня до смерти. Я думала что вокруг никого нет — сказала она и невольно покраснела.

— Здравствуйте, не бойтесь, сударыня. Это я, Поэт Подсудимов. Я просто прогуливаюсь на свежем воздухе. Живу я в дупле вон того тутового дерева. Там и мой кабинет, где я пишу хокку в основном об одиночестве и печали — сказал Поэт Подсудимов.

Услышав эти слова женщина захохотала на всё поле. Её звонкий смех напоминал звук чистого китайского фарфора.

— Да что Вы несёте? Разве может человек в наш космический век жить в дупле тутового дерева?! Еще Вы занимаетесь творчеством! Мне кажется, Вы работаете клоуном в цирке. Здорово рассмешили меня. Честное слово! По правде говоря, я давно так не смеялась от души. Спасибо Вам! — сказала прелестная грудастая женщина с красивой фигурой.

— Вы что, не верите, что я поэт и живу в дупле тутового дерева? Тогда я могу прочитать наизусть печальные строки хокку, которые я написал буквально вчера — сказал Поэт Подсудимов и начал читать хокку с особой интонацией и махая в такт рукой.

  Сидя в дупле тутового дерева
  Ел я комбикорм для скота
  И захлебнулся…

Как только Поэт Подсудимов завершил чтение, женщина взорвалась смехом и захохотала еще громче. От смеха у неё даже слезы на глазах навернулись.

— Ну, что Вы смеётесь на самом-то деле, вместо того, чтобы плакать а, сударыня? Не хорошо смеяться над бедным поэтом. Этот хокку написан на основе реального события, которое произошло со мной. Между прочим, у этого хокку есть продолжение. Вот послушайте. И Поэт Подсудимый прочитал продолжение хокку наизусть, рассердившись на женщину.

  Я ел комбинированный корм и захлебнулся сильно, друзья,
  Потом сказал «Хииииийк!» от нехватки воздуха,
  И чуть не умер я тогда…

Грудастая женщина долго смеялась. Потом придя в себя, немножко передохнула и хотела что-то сказать, но взглянув на Поэта Подсудимова, она снова засмеялась.

— А что тут смешного? Перестаньте же смеяться, мадам — сказал Поэт Подсудимов.

Женщина еле подавила свой смех и вытерла слезы с глаз фартуком, в который она собирала хлопок.

— Простите. Но Ваш хокку оказался очень смешным, поэтому я смеюсь… — сказала она всё продолжая смеяться, тряся плечами.

— Что Вы, наоборот, это хокку символ грусти и печали. Я чуть копыто не откинул тогда. А вы смеётесь — сказал Поэт Подсудимов, делая серьезное лицо.

Грудастая женщина снова начала смеяться.

Поэт Подсудимов, не ожидая ответа продолжал:

— А скажите, пожалуйста, это Вы пели недавно оперные песни? — спросил он.

— Да, а что? Эти песни только о любви. Там нет никакой политики — сказала женщина.

— Ну вот, слава Богу, подтвердились мои предположения. Поверьте, Вы так красиво пели, что Ваш голос просто околдовал меня, и я не мог двигаться, сидя в дупле. Я даже испугался тогда, подумав, неужели меня хватил паралич. Это было чудо исполнение и природное явление, высший пилотаж искусства! Кто Вы? Я почему-то раньше не видел Вас в этих округах и по телевизору тоже — сказал Поэт Подсудимов.

Женщина снова покраснела и начала рассказывать про себя.

— Меня зовут Сарвигульнаргис. Я работаю в стоматологической клинике. Мы приехали на помощь хлопкоробам вашего колхоза «Яккатут». Нас разместили вон на том полевом стане — сказала грудастая женщина, указывая на полевой стан, который белел вдалеке, рядом с ивовой рощей.

— Да? Ну судьба! А я как раз, перед тем, как мне присудят Нобелевскую премию, хотел пойти к стоматологам, чтобы они вставили мне зубы с золотыми коронками. Я очень рад с Вами познакомится, Сарвигульнаргис. Вы очень красивая женщина, как Ваша имя, а Ваш голос, похож на звуки скрипки Страдевари. У Вас не только звонкий голос похожи на звон серебряного колокольчика, но и огромный талант. Поверьте мне, вы настоящая певица. Не хуже, чем Монсерат Кабалье и Селен Дион — сказал Поэт Подсудимов.

— Да бросьте, какой у меня может быть голос и талант? Мне кажется, что Вы слишком преувеличиваете. Но всё же, спасибо на добром слове, Поэт Подсудимов ака — сказала Сарвигульнаргис.

— На здоровье, Сарвигульнаргис — сказал Поэт Подсудимов и спросил:

— А кем Вы работаете в стоматологической поликлинике? Зубным врачом или техником? — спросил он.

— Я там работаю уборщицей. Мою полы. Убираю поликлинику со шваброй в руках, действую как хоккеистка сборной команды женщин туда-сюда, только без шайбы. А что касается зубов с золотыми коронками, то я Вам не советую это делать. Во-первых, наш стоматолог Хурджунбай покажет вам настоящие золотые коронки, а вставит Вам зубы с медными коронками, которые мгновенно заржавеют, как только вы выпьете воду. Во — вторых, когда Вы поедете в Швецию, чтобы получить Нобелевскую премию из рук великих людей, они могут от страха упасть в обморок, увидев ваши ржавые зубы с медными коронками, когда Вы будете улыбаться им, издавая звуки типа «Ы-ы-ы-ы-ы — хы — хы — хы — ы». В-третьих, вставлять зубы — это все равно, что пытка в следственных изоляторах в некоторых странах, где пытают узников совести, вырывая им здоровые зубы, в целях выбить у них признание о преступлении, которое они не совершили. Раньше я боялась, когда слышала вопли пациентов, у которых доктор Хурджунбай-ака безжалостно вырывал зубы без ледокаина. Но постепенно я привыкла к этому. Теперь дикие крики пациентов слышатся мне словно веселая музыка. С этими словами Сарвигульнаргис связала концы огромного фартука в тюк с хлопком, который она собрала, и стала поднимать его. Она с трудом взгромоздила тюк на голову. Но от тяжести она потеряла равновесие и начала падать. К счастью, её вовремя ухватил Поэт Подсудимов, и она оказалась в его объятиях. Поэт Подсудимов носом уткнулся в нежные и густые волосы Сарвигульнаргис и его губы случайно коснулись гладкой шеи, похожей на слоновую кость, красивой женщины, Тут запах французского дезодоранта сильно одурманил Поэта Подсудимого и он слегка опьянел от этого райского аромата. Сарвигульнаргис резко выпуталась из объятий Поэта Подсудимова и начала поправлять волосы, лоснящиеся словно черный шелк.

— Эх, Вы, Сарвигульнаргис! Иногда нужно ходит в тренировочные залы и поднимать гири со штангами. Поднимая тюк, Вы чуть не свернули себе шею. Да, о чем я говорю. Это вам не песни петь. Вы родились чтобы петь, а не собирать хлопок и поднимать огромные тюки. А ну-ка, дайте мне этот тюк. Я помогу Вам отнести его до самого хирмана — сказал Поэт Подсудимов и взвалил его на плечи.

И они пошли в сторону площадки, которая называется хирман, где табельщик взвешивает тюки с хлопком. В это время погасли последние лучи солнца на закате и опустился черный занавес вечерних хлопковых полей. Вдалеке в домах один за другим зажглись огни, похожие на сверкающие алмазы.

6 глава Ранным утром

Рано утром, сразу после утренней молитвы Фарида взяла лопату-грабарку и, зайдя в коровник, принялась убирать помещение от навоза. Потом бросила в кормушку коровы сухого клевера, измельчив его с помощью специального станка. После этого она подоила корову, отнесла молоко в дом и налила его в большую зелёную эмалированную кастрюлю. Потом подмела территорию двора, налила воду в кумган для чая, разводя огонь в очаге. Едкий дым резал ей глаза, когда она, низко наклонившись, раздувала огонь. Глаза её прослезились и покраснели, так как намокший кизяк плохо разгорался. Наконец, огонь, разгорелся, весело играя в очаге, и Фарида, глядя на огненный танец пламени, задумалась. Она думала о городских женщинах, у которые в доме есть кухня, газовая плита, холодильник, наполненный разными продуктами, микроволновая печь, миксер, сервант с хрустальными сервизами фарфоровой посудой и даже тостер. В кладовой у них — мешки с картошкой, луком и рисом. А стиральная машина у них с автоматической сушилкой. А ванная! Эх, у Фариды нет ни ничего подобного! Даже смешно. Зачем ей вообще холодильник, если нет продуктов.

Она не забыла, как однажды её пьяный муж Худьерди принес два килограмма свежего мяса и сказал:

— A ну-ка, толстуха, быстро посоли это мясо и половину зажарь. Сейчас друзья мои придут. Приготовь закуску.

Как тогда обрадовалась Фарида! Она пожарила мясо, и половину положила в трёхлитровую стеклянную банку. Потом, чтобы мясо не испортилось, плотно закрыла банку крышкой и привязав к ней верёвку опустила её в воду арыка, который протекал рядом с их домом и другой конец веревки привязала к стволу тополя. А что прикажете делать, если нет у неё холодильника? Она даже заплакала от счастья, когда увидела своих детей, которые с волчьим аппетитом ели куски жареного мяса. Улыбалась сквозь слезы.

Друзья Худьерды сидели до полуночи, выпивая водку, крича, смеясь и плача. Потом они ушли. Вечером, как всегда, Фарида приняла омовение и помолилась. После этого сделав уборку в доме, она легла спать со своими детьми рядом со слепой свекровью.

Утром Фарида решила проверить стеклянную банку с мясом, потянула за веревку и — на тебе! Она даже испугалась и побледнела. Потому что банки со с мясом не оказалась на месте. То есть её кто-то стащил, оставив только оборванную веревку.

Через день-два разгневанный сосед Облокул, перепрыгнув через глиняный забор, прибежал к ней с цепью в руках. Фарида сильно испугалась. Сосед Облокул начал вопить с пеной у рта:

— Где твой муж?! Позови его сюда! Я хочу убить гада этой чугунной цепью! — кричал он злобно.

— А что случилось, Облокул-ака? — спросила Фарида удивлённо. Не пугайте меня, пожалуйста! Что плохого сделал Вам мой муж?

— А вот что: этот алкаш зарезал мою любимую собаку и съел её со своими дружками, сволочь! Поймаю — убью как шакала!.. — кричал Облокул, нервно махая цепью с ошейником.

Фарида поняла, откуда появилось у них свежее мясо, и её стошнило.

— Мужа нет дома. Сама не знаю, где он сейчас шляется, Облокул-ака! Ради бога, прошу, не убивайте его! У меня маленькие дети. Плох или хорош, он мне муж все-таки! Я куплю Вам новую собаку, хорошо?.. — сказала она.

Облокул ушёл, ругая Худьерди нецензурными словами, гремя цепью с ошейником, которая осталась ему на память от любимой собаки.

Вот так вот Фарида и живет со своими проблемами. У неё дома нет не то что бани, но даже ванной. Она купает своих детей допотопным способом, усаживая их в тазик. И сама так же моется. Баня есть в районном центре, но она далеко, где взять денег на это? Летом, правда, проще. Но осенью и зимой мыться в тазике, да еще в холодном помещении, опасно. Можно простудиться, и дети легко могут прихватить грипп. А там лишняя трата денег на лекарства, возня, нервы, депрессия и все такое. Лучше не мыться в зимний период. А как она стирает одежду? За неделю образуется гора нестиранного белья и одежды. Она вскипятит воду в большом казане на очаге и посыплет в кипяток золы. Потом палкой тщательно размешает золу с водой, и у неё получается самодельная сода. Эту соду женщины называют «ишкор». Этим ишкором стирает одежду. Стирать одежду таким способом летом для Фариды не очень трудно, если не считать боль в спине. Но в зимнее время этот труд становится просто адским. Кипятка хватает только на стирку, а когда она начинает полоскать в холодной воде, её руки немеют, краснеют и опухают от невыносимого холода. Иногда она просто не чувствует своих рук. Они становятся словно руки другого человека.

Как хорошо городским женщинам, у которых есть стиральная машина. Есть у них и пылесос для уборки дома.

В прошлом году однокашница Фариды Сайлихон, которая ездит каждый год в город Дубай, рассказывала что там она, работая прислугой одного богача убирает дом с помощью пылесоса-робота, которому достаточно дать команду, и он, двигаясь по комнате, наводит чистоту. Вот такая чудо техника!

Но Фарида не жалеет об этом, так как этот способ остался от предков и существует испокон веков, и от этого труда никто не умирал. Труд, по мнению Фариды, улучшает кровообращение в организме.

Сайлихон живет в роскоши. Имеет большой дом, машину и здесь на родине она устраивает посиделки, ездит на машине куда хочет, развлекается. Она носит на шее драгоценные цепочки, на пальчиках — перстни, в ушах — бриллиантовые украшения с золотыми серьгами. Она благоухает, как роза, дорогими французскими духами так, что её собеседница, или собеседник, просто задыхаются от резкого запаха. Все зубы у неё с золотыми коронками. Когда она улыбается или хохочет, Фарида удивляется, глядя ей в рот: Рот Сайлихона становится похожей на кошелек с драгоценностями. Её муж с радостью прислуживает ей, убирает дом, присматривается за детьми, кормит их, водит в детский садик и в школу пешком, готовит еду, вечером, укладывая детей спать, поет им колыбельную песню. Он стирает ей лифчики и трусики, гладит их утюгом, чистит ей туфли, моет окна и протирает тряпкой мебель. Не пьет, не курит, не играет в азартные игры. Одним словом, не человек, а ангел небесный. Сайлихон же, наоборот, не брызгает выпивать, курит дорогие сигареты. Она много раз предлагала Фариде, чтобы та поехала вместе с ней в Дубай. Но Фарида всякий раз отвергала её предложение.

— Нет, спасибо, подруга, у меня маленькие дети и слепая свекровь. Не могу я — говорила она. «Лучше близкий саман, чем далекий колос ржи» помнила Фарида узбекскую пословицу. Чтобы не обидеть свою богатую подругу, она не напоминала ей о том, что в Дубае многие женщины занимаются проституцией, торгуя своим телом. Когда они возвращаются домой, они говорят своим мужьям и близким, что они там работали.

Фарида даже в самые трудные моменты в своей жизни не просила ни у кого денег взаймы. Потому что она так воспитана. Она помнила, как бабушка говорила ей о плохих последствиях долга на том свете. По её рассказу, толпа людей, принеся гроб усопшего человека к святому человеку, попросила прочитать панихиду «Жаназа», без которой у мусульман нельзя похоронить усопшего. Тогда святой человек спросил у них, не остался ли у покойника неоплаченный долг. Толпа задумалась на миг, потом один из них сказал, что есть у покойника долг. Святой человек снова спросил, есть ли у него взрослые дети, которые смогли бы заплатить долг своего отца.

— К сожалению, нет. У него не было детей, он жил один — сказал человек из толпы.

Святой человек задумался на миг, потом снова обратился к толпе:

— А, остался ли у него скот или недвижимость, которыми можно было бы покрыть долг?

— Нет, господин, он был бездомным. Ради Бога, прочтите панихиду, благородный — сказал кто-то.

— Ну, в таком случае, сами читайте ему панихиду. Я не буду читать — сказал святой человек и собрался уходить.

Люди остановили его и спросили:

— О, благородный, сделайте милость бедному покойнику. Почему Вы не хотите читать ему панихиду? — спросили они удивлённо.

И святой человек сказал им:

— Знаете, человек не должен уносить долги на тот свет. Это очень плохо. Потому что на том свете совсем другие отношения. Там люди не могут оплатить свой долг своим кредиторам деньгами, золотом или скотом. На том свете плата осуществляется только «савабом», который человек заработал своими благородными делами. Самое опасное это то, что кредиторы, увидев страшный Ад, повышают цену своих кредитов на саваб. Тогда справедливый Бог отнимает саваб у людей, которые не хотели или просто не успели заплатить свой долг в таком размере, который хотел кредитор. В случае если у человека нет саваба, все грехи которые совершил кредитор заносятся на его счет. В результате, грешник кредитор, освободившись от своих грехов, попадает в Рай на вечную жизнь. А должник, наоборот, заваливая все тяжкие грехи кредитора, попадает в Ад — сказал святой человек. Толпе пришлось похоронит усопшего без понихиды и зарыли его как собаку. Вот так воспитали Фариду. С тех пор она боится долга.

Об этом думала Фарида, не отрывая своих задумчивых глаз от огня, который с треском плясал в очаге, отправляя в небо красно-оранжевые искры. Наконец вода в кумгане вскипела, Фарида приготовила чай и позавтракала, чем Бог послал, со своей слепой свекровью. Детей она не хотела тревожить, так как они спали крепким и сладким младенческим сном.

— Ты, доченька, не беспокойся о детях. Когда они выспятся, я их накормлю завтраком. После завтрака они отправятся пасти корову — сказала свекров Фариды.

— Хорошо, мама — сказала Фарида и начала собираться в дорогу.

Да, вы угадали. Она должна торговать кислым молоком и рисом. Перед тем отправиться в путь, она прочитала молитву, чтобы ей сопутствовала удача. Потом взвалила огромный рюкзак на спину, подняла тяжелые сумки с рисом и вышла на улицу.

7 глава Отец

Шумный восточный базар. Людская толпа движется, словно лава огнедышащего вулкана, шум и гам вокруг. Витает в воздухе запах дыни и жареного мяса и кукурузы. Дымят шашлыки в шашлычниках. Где-то вдалеке иакают ослы. Кричат повара в белых халатах и в белых шапках:

— Налетайте, люди, есть вкусные и недорогие шашлыки! Есть самса, лагман, шурпа с бараниной и плов!..

На углу где дехкане торгуют репой, сидят грязные, небритые алкаши-собутыльники со длинными ногтями, в грязных одеждах, с непричесанными волосами.

В этом кругу сидел и муж Фариды Худьерди.

Вдруг он заговорил:

— Мужики, хотите поржать? — спросил он, закуривая маленький окурок сигареты, держа его двумя пальцами, как пинцетом.

— Валяй, Худик — сказал один из алкашей, почёсывая живот.

Глядя на высокого человека в поношенной тюбетейке, который шел со своей низкорослой женой посреди толпы, оглядываясь вокруг, Худьерди закричал:

— Тусумбой! А Тусумбой!

Тусумбой оглянулся и заулыбался.

— Аа-аа, Худьерди, это ты? До сих пор не умер? — засмеялся он, указывая на Худьерди своей низкорослой жене. Его жена тоже заулыбалась, сверкая зубами с металлической коронкой.

— Тусумбой, помнишь, мы с тобой служили вместе в армии?! Ты работал тогда в свинарнике в нашей военной части?! — сказал Худьерди, придавив окурок своим зимним ботинком.

— А как же, конечно, помню! Я был ефрейтором. Помню ту старую лошадь с телегой, на которой я таскал помои для свиней. Помню нашу родную казарму, березовую рощу, сосновый бор, которые весело шумели на вольном ветру! Помню стук дятла, розовые закаты! Картофельные поля, яблочные сады, тихие, лунные ночи, громкие трели соловьёв!

Эхххх… — вспомнил со вздохом Тусумбой.

Худьерди продолжал диалог:

— Я тоже помню. Особенно тот день, когда мы с тобой трахали свиней, загнав в угол свинарника нашей военной части. Тогда ты трахал хромую свинью, помнишь?! — сказал он. При этих словах поднялся дружный хохот толпы и Тусумбой замер. Покраснел до ушей от стыда и произнес:

— О чем ты, дурак?! Какая свинья?! Я никогда не занимался такими гнусными делами! — сказал он, словно оправдываясь.

Тут его низкорослая жена, закрыв лицо ладонями, зарыдала и собралась уходить. Тусумбой пошёл ей вслед, стремясь догнать её, и говорил:

— Сумбулой, не верь этому алкашу! Он — дурак, ему срочно надо идти к врачу! Крыша у него поехала от регулярной пьянки! Я никогда тебе не изменял! — оправдывался он сново нервно поправляя свою поношенную тубитейку.

Дружки Худьерди надрывались от смеха. Они смеялись наповал оригинальным смехом, сверкая языками в беззубых дуплах своих ртов. Они смеялись долго. Потом один из них сообщил страшную весть о том, что у них вино кончилось.

— Разве это проблема? Сейчас найдем деньги и купим еще пару бутылок вина — сказал Худьерди, поднимаясь с места.

В этот момент среди прилавков появился слепой певец в тюбетейке и в восточном халате, который шагал, играя на рубабе и надрывно напевая трогательную песню об осиротевших детях. Рядом со слепым певцом шла его плохо одетая жена, тоже слепая, с закрытыми глазами держа в вытянутой руке грязную брезентовую суму, чтобы люди бросали в неё подаяния. Слепой певец пел громко:

— Ота-онасий борлар баланд тог устида ойнар, Ота-онасий йоклар кабрнинг бошида йиглар!

Эти строки в переводе звучит так: те дети, у которых есть родители, играют в горах. А дети, у которых нет родителей плачут над могилой.

— Каландар шахрига борсам, бошимдан офтоб утди! Оёгим лойга ботганда онам, кадри ёмон отди!

Эти слова в переводе звучит примерно так:

— В изгнании я получил солнечный удар и заболел. Ах, мама родная, мне так не хватает тебя сейчас!

Худьерди содрал этикетку с бутылки и подойдя поближе к певцу сказал:

— Яшанг, кори-ака! То есть «дай бог, чтобы Вы долго жили, брат певец!».

Потом сделав вид, что бросает в суму деньги, с ловкостью фокусника спер все подаяния, которые слепой певец собрал со своей женой.

Когда Худьерди, купив пару бутылок вина, вернулся к своим дружкам алкашам, они обрадовались как дети и стали расхваливать его за предприимчивость. Худьерди принялся открывать бутылку, но тут появился слепой певец со своей женой. Певец оказался зрячим и его жена тоже. Он схватил за воротник Худьерди и ударил его кулаком по морде. Худьерди хотел нанести певцу ответный удар, но не смог. Потому что певцу помогала его жена, которая наносила Худьерди коленями сокрушительные удары в область живота, словно кикбоксер с многолетним стажем.

— Ты чего, сволочь, спёр наши кровные деньги, которые мы заработали честным путем?! А ну-ка, гони бабки сюда живо, пока мы тебя не укокошили! — сказал зрячий певец, шипя словно ядовитая змея.

— Хорошо, братан, хорошо! — сказал Худьерди, покраснев от нехватки воздуха и шаря по своим карманам трясущимся руками.

«Преданные друзья» Худьерди сбежали наутек, оставив в беде своего предприимчивого дружка. Певец и его жена, отняв оставшиеся у Худьерди деньги, долго били его руками и ногами, пока не устали. После этого они ушли, растворившись в толпе, продолжая петь с закрытыми глазами.

Худьерди долго валялся на земле без сознания, весь в крови. Когда он пришел в себя, он увидел мальчика с бледним лицом и сильно испугался, подумав, что это белая горячка. Но когда он узнал своего двенадцатилетнего сына заплакал.

— Не плачьте, дада, вставайте. А не то милиция Вас заберет и отправит в вытрезвитель — сказал Ильмурад, помогая встать своему отцу. Поскольку его отец был тяжелым, пока поднял его от напряжение у мальчика вздулись жила на висках. Таким образом Ильмурад с трудом уложил своего отца в свою тележку и начал её толкать.

— Куда ты меня везешь? — спросил Худьерди, лежа на тележке.

— Туда, где я ночую — сказал Ильмурад.

Толкая тележку, он повез своего отца во двор чайханы. Потом, приподнял его и начал спускаться в прохладное подвальное помещение теплотрассы.

Наконец Ильмурад уложил отца на самодельные нары, которые он сам смастерил.

— Отдохните здесь, дада, сейчас я Вам принесу еду — сказал Ильмурад.

Худьерди ничего не ответил. Выйдя из подвала, Ильмурад пошел в сторону лавки, где продавали варёный горох и лепешки. Когда он вернулся, отца в подвале не было. Он вышел во двор, беспокоясь за отца, подумав, что Худьерди увели милиционеры. Но самое страшное он увидел позже, когда его тележка исчезла. У Ильмурада ёкнуло серце.

— Эх, только не это — подумал он.

Ведь без тележки ему конец. Как же он будет теперь работать? С такими мыслями Ильмурад пошёл искать тележку. Побежал в сторону прилавок. Он долго искал тележку, и, наконец, увидел её в руках здорового, смуглого и храмого человека.

— Дядя, это моя тележка, отдайте! — сказал он смуглому и храмому человеку.

— Отстань! Я её только что купил вон у того алкаша! — ответил смуглый и храмой человек, указывая на Худьерди, который хищно улыбаясь, слился с толпой.

8 глава Добрые соседи

Бедного человека укусит собака, даже если он сидит на высоком верблюде.

(Узбекская пословица)

После утренней молитвы Фарида взяла ведро зашла в коровник подоить корову. Там она чуть в обморок не упала, увидев страшную картину. Из руки Фариды выскользнуло ведро и, загремев, упало на землю. В коровнике лежала их дохлая корова. Потухшие её глаза были открытыми, а из её некрасиво скривившегося рта торчал язык сиренового цвета. Фарида горько зарыдала надрывным голосом, прислонясь к неоштукатуренной стене коровника, чтобы не упасть.

— Господи! За что ты отобрал наш последний источник дохода, которым кормилась наша семья, еле сводя концами?! Как я теперь буду кормить своих детей и слепую свекровь, Господи?! — плакала она.

Когда она вышла во двор, продолжая громко плакать, испугавшаяся слепая свекровь спросила её, почему она плачет. Фарида сказала ей страшную правду, и свекровь тоже заплакала. Потом она стала умолять Фариду, чтобы она не била детей. Она сказала, что после того как дети, которые пасли корову, вернулись домой, они рассказали, как их корова, волоча за собой Мекоила, направилась в сторону хлопкового поля. Мекоил был еще недостаточно силен, чтобы с помощью аркана остановить корову. Если, не дай бог, бригадир или председатель колхоза увидит корову, которая лопает хлопчатник, то корове — конец. Они тут же зарежут её и конфискуют мясо. Таково было постановление председателя колхоза, дескать, нельзя кормить скот важным государственным стратегическим сырьем. Поэтому Мекоил старался изо всех сил тянуть на себя аркан, чтобы не позволить корове есть хлопчатник. Он кричал своей сестричке, чтобы она помогла гнать корову сзади, стегая её палкой. Пока они тянули корову, она успела съесть значительную порцию хлопчатника. Дети обрадовались не только потому, что им удалось оттянуть корову. Они облегченно вздохнули, потому, что никто из руководителей не видел, как их корова ела хлопчатник. Из слов детей начала выяснятся причина гибели коровы. То есть слепая свекровь предположила, что хлопчатник, который съела корова, был специально отравлен ядовитыми пестицидами. После этих слов свекрови Фарида снова зарыдала громким голосом, в отчаянии ударяя себя по голове. Услышав шум, проснулись соседи и вошли во двор. Один из них скорбно начал выражать соболезнование:

— Не плачьте, соседка. Это дело Божье… Бедная Ваша свекровь при жизни была безобидной старухой. Хотя она было слепая, но предвидела всё как Ванга. Она, видела глазамы которые открылись у неё в душе как у экстрасенсов. Да будет её место в Раю, амин! Примите наше соболезнование, Фаридахон — сказал он.

— Да, что вы люди, на самом деле, моя свекровь жива! Корова наша сдохла! — сказала Фарида горько плача.

Тот извинился:

— Ах, простите ради Бога, соседушка. Значит, Ваша свекровь долго будет жить… Простите… сказал сосед.

— Боже Всемогущий, зачем ты так, а? Лучше бы забрал меня, a корову оставил! Как мы теперь жить-то будем?! Сын мой окаянный — пьяница! Пожалел бы, Господи, мою сноху! Ей и так было очень трудно… — плакала слепая свекровь, лежа на чорпае.

Тут кто-то вмешался в разговор, и начал давать советы:

— Не горюйте, не переживайте, соседка. Всегда есть выход. Безвыходного положения не бывает. У меня есть один знакомый мясник по имени Саидваккас. Он может купить тушу Вашей дохлой коровы и быстро реализует, размешав её со свежим мясом. У Саидваккаса золотые руки. Он мастер своего дела и действует как картежник с полувековым стажем. Саидваккас реализует не только дохлый скот, но и кости тоже. Он закупает их тоннами, потом перепродает потребителям с такой ловкостью, что покупатели даже не замечают, как он подсовывает размельчённые старые кости, которые он закупает в зоопарках. Правда, один учитель, заметив это, поднял политический скандал, угрожая посадит мясника в тюрьму на длительный срок. Но мясник Саидваккас спокойно взял длинный нож, заточил его хорошенько с помощью напильника с волчий ухмылкой, срезал один тонкий волосок своей руки, как бы проверяя остроту ножа, и ударил учителя этим холодным оружием в горло изо всех сил, но учитель отскочил назад и уцелел. Но, сильно испугавшись, он резко побледнел, словно вампир в полнолуние. Мясник Саидваккас сказал, не дай бог, учитель проболтает о его гнусном преступлении, тогда ему придет конец, то есть он сразу превратится в труп. После этого учитель перестал спорить с мясником Саидваккасом. Услышав необыкновенный совет своего соседа Фарида на миг перестала плакать и сказала:

— Что вы говорите? Вы в своем уме? Реализовать мясо дохлой коровы в мясном ларьке, — это большой грех! Как я буду отвечать перед Богом на том свете? — сказала она.

Тут третий человек стал давать свои ещё более интересные советы:

— Тогда, эту дохлую корову нужно продать мясокомбинату, где производят колбасу. Там работает мой брат и он рассказывал, что многие люди каждый день из разных уголков области привозят туда дохлых коров, овец и коз. Не знаю, в курсе Вы или нет, сейчас наша Республика стала независимым, и предприятия перешли в руки предпринимателей. А предпринимателей не очень интересует, какая там болезнь, «сальмонелла», «бруцеллез», «эбола» или «бешенство». Для них главное, чтобы деньги текли рекой. Вот они и скупают дохлый скот и делают колбасу различных сортов. Эх-хе-ей, оказываются они покупают тоннами старинные книги древних поэтов и философов в качестве макулатуры, которые библиотекари нелегально привозят на самосвалах, чтобы продать. После этого предприниматели, разрезав эти книги на мелкие куски с помощью специальных размельчителей, смешивают их с жидкой мясной массой. Вот по этому насиления нашей области, которые едят колбасу, сами того не замечая становятся мудрыми день за днем. Это еще ничего. Брат мой, который работает на этом предприятии, недавно рассказывал, что однажды на мясокомбинате без вести пропал высокий дворник — алкаш, и через день лоскуты его клетчатой рубахи и сношенную тюбетейку с кусками его резиновых сапог обнаружили в огромном барабане, где мясная смесь заливается в специальные кишки. Вот туда и сдадим Вашу дохлую корову за определенную сумму денег. Не бойтесь, там работают высококвалифицированные ветеринары, и они подготовят Вам соответствующие документы о том, что корова Ваша была живая и не болела сальмонеллой, бруцеллезом или бешенством. Там будут поставленные в аккурат и печать со штампом. Об ответственностях перед Богом, тоже не стоит думать. Вы же колбасу не едите, правильно? Вот и на том свете Вам не будут задавать сложные вопросы о колбасе. Или скажете Богу всю правду, о том, что Вы были просто вынуждены продать мясокомбинату тушу своей дохлой коровы, так как у Вас не было другого выхода.

Услышав это, Фарида произнесла: «Астагфуруллах! Астагфуруллах!» Потом начала выгонять соседей со двора:

— Уходите сейчас же, придурки! Шайтаны! Уйдите из нашего двора, ради всего святого! Оставьте нас в покое! — кричала она нервно и продолжала реветь, присев на деревянную ступеньку, закрыв лицо ладонями. Слепая свекровь Фариды тоже заплакала.

9 глава Бессонница

Проводив Сарвигульнаргис до полевого стана, поэт Подсудимов вернулся в дупло старого тутового дерева и зажег керосиновую лампу. Потом сел на табуретку и решил написать пару хокку про одиночество и разлуку, но он никак не мог сосредоточиться. Ему не давали покоя мысли о красивой женщине Сарвигульнаргис. Её песни до сих пор звенели у него в ушах, и сладкий запах её волос всё еще дурманил его. Желание еще раз увидеть её мучил Поэта Подсудимого, и он понял, что по уши влюбился в неё, как говорится, с первого взгляда. Он все глядел через узкую щель дупла тутового дерево и никак не мог отвести глаз с полевого стана, где грустно сияли далёкие огни. Как раз за этим полевым станом сиял ясный месяц, освещая мрак. На небесах, где-то вдалеке таинственно мерцали синие звезды.

Поэт Подсудимов почувствовал голод и, решив приготовить себе ужин, вышел из дупла. Потом он разложил сухой хворост, зажег костер и на огне стал жарить кукурузные початки, которые принес с колхозного кукурузного поля. Когда он жарил этот початок, воздух наполнился запахом жареной кукурузы. Поэт Подсудимов взял один горячий початок и стал перекидывать с руки на руку, одновременно дуя на него, чтобы он остыл. После этого он принялся есть жареную кукурузу с большим аппетитом. Он кушал, закрывая глаза от наслаждения, не видя своего почерневшего от копоти рта.

— Какая вкуснятина! Спасибо тебе, Господи, за сытый ужин! — подумал он сладко, пережёвывая жареные зернышки кукурузы.

После сытного ужина он твердо решил пойти на полевой стан, чтобы снова увидеться с Сарвигульнаргис. Если не удастся встретиться с ней, то хотя бы увидеть её милое лицо издалека. С такими намерениями Поэт Подсудимов потушил костер и керосиновую лампу, которая горела в дупле тутового дерева. Потом он направился по тропинке в сторону полевого стана.

Дорогу Поэта Подсудимова освещал месяц. Когда он подошел к полевому стану, там при свете подвесных лампочек он увидел группу женщин и пятерых мужчин, которые сидели за длинным самодельным столом. Один горбатый человек играл на рубабе и пел какую-то песню про любовь. Ему на порванном баяне аккомпанировал человек с бледным лицом. Когда поэт Подсудимый увидел Сарвигульнаргис, которая сидела среди женщин, и у него от волнения чуть сердце не выскочило из грудной клетки.

— Какая красивая женщина! — подумал он.

Сарвигульнаргис, прислонясь головой к плечу другой женщины, слушала песню, которую пел тот горбатый музыкант с рубабом в руках. В это время кто-то умывался у арыка, а кто-то стирал одежду. Поэт Подсудимов стоял за деревьями, которые росли вдоль арыка и глядел на людей, которые приехали на помощь к хлопкоробам колхоза «Яккатут». Он стоял словно голодный волк, который глядит на отару овец из мрака.

Тут одна невысокая полная женщина подошла к яме и бросила туда пустые консервные банки. Это был шанс для поэта Подсудимова, который нельзя было упустить ни в коем случае. И чтобы не вспугнуть женщину, он вышел туда, где было светло, и искусственно закашлял, чтобы обратить на себя внимание невысокой женщины. Услышав его кашель, женщина от испуга потеряла равновесие и чуть не полетела в глубокую яму. Спешно отступив назад, она сказала:

— Вы кто?! Что Вы тут делаете, на ночь глядя?! — сказала она, пятясь назад.

— Да, Вы не бойтесь, ради бога, ханум. Это я, поэт Подсудимов. Я живу вон там… у этого… Ну, в общем, это не важно… Мне это… Как бы Вам объяснить. Ну аа… не смогли бы Вы позвать женщину по имени Сарвигульнаргис? Будьте любезны, пожалуйста — попросил Поэт Подсудимов.

Невысокая женщина резко повернулась и побежала обратно туда, где сидели женщины и мужчины и, подойдя к Сарвигульнаргис, шепнула что-то ей в ухо. Сарвигульнаргис неожиданно вполуоборот повернулась в сторону, где стоял Поэт Подсудимов и встала. Потом нерешительно с испугом направилась в сторону Поэта Подсудимого.

— Какая походка, Господи! Она приближается словно луна, которая медленно поднимается всё выше и выше, освещая мрак моей души! — подумал с восторгом Поэт Подсудимов.

Сарвигульнаргис подошла к поэту Подсудимому, и они поздоровалась.

— Ну, зачем пришли? Уходите сейчас же, ради Бога. Что скажут люди, увидев меня с Вами? Не портите репутацию одинокой женщины — сказала Сарвигульнаргис, с опасением оглядываясь назад.

— Хорошо, Сарвигульнаргис ханум, я сейчас же уйду. Только с одним условием. Вы обещайте мне, что завтра придете туда, где мы с Вами сегодня встретились — сказал Поэт Подсудимов.

— А зачем? Что Вам от меня вообще нужно? — удивилась Сарвигульнаргис.

— Не знаю, Сарвигульнаргис. Я знаете, ну… я просто хочу еще раз услышать Ваши песни. Хочу побеседовать с Вами. Мне приятно с Вами беседовать, понимаете? Но честно, сам не знаю, почему, поверьте мне.

— Да перестаньте Вы, о чем вы говорите? Вы шутите? — сказала Сарвигульнаргис и густо покраснела.

— Я серьезно говорю, Сарвигульнаргис. Ну, придете или нет? Ежели нет, то я до утра буду сидеть здесь, ожидая, когда вы выйдете из полевого стана, и так каждый день. Только чтобы увидится с Вами или хотя бы увидеть Ваше прекрасное лицо издалека, я готов на все, вплоть до поножовщины и потопоровщины — сказал твердо Поэт Подсудимов.

— Уфффф… Ну, хорошо, хорошо, договорились. Я постараюсь прийти туда. А теперь уходите — сказала Сарвигульнаргис.

— Вот это другое дело, Сарвигульнаргис. Всё. Я ушел. Доброй Вам ночи, и пусть снятся Вам самые хорошие сны — сказал Поэт Подсудимов.

— Спокойной ночи — сказала Сарвигульнаргис и, повернувшись, пошла обратно на полевой стан.

По дороге поэт Подсудимов от радости громко запел, весело пританцовывая в такт своей песни.

10 глава Огненные мухи

Поэт Подсудимов целый ночь не мог спать и не написал ни одного хокку, думая только о Сарвигульнаргис, корчась, как раненная змея, в скрипучей кровати, покрытой сеном. Уснул он только на рассвете и проснулся, услышав знакомый божественный голос Сарвигульнаргис. Она пела недалеко от тутового дерева, в дупле которого лежал Поэт Подсудимов, в своей вертикальной кровати, похожей на кресло космонавта. Поэт Подсудимов вышел на балкон дупла и увидел Сарвигульнаргис, которая не отрываясь от работы, самозабвенно пела оперные песни.

— Оказывается, она всё-таки пришла! Как хорошо! Спасибо тебе, Боже! — подумал Поэт Подсудимов и вышел из дупла тутового дерева. Почистил зубы, умылся в осеннем арыке и вытерся полотенцем, внимая красивым оперным ариям, которые пела Сарвигульнаргис.

«Вот настоящая женщина! — думал поэт — не то, что его бывшая жена Ульпатой, которая не только не понимала искусства но и презрала его.

Она говорила, что искусство — это ремесло шайтана».

С такими мыслями Поэт Подсудимов пошел на свидание с Сарвигульнаргис, даже забыв о завтраке. Сарвигульнаргис пела очередную арию «Оглима ухшийди овозинг сани», из оперы «Шохсанам и Гариб», название которой в переводе звучало так: «твой голос похож на голос моего сына». Это грустная песня матери Гариба, которая вдали от своего сына, ушедшего в далёкие края в поисках своей возлюбленной Шохсанама, ослепла, тоскуя по нему. Когда Гариб возвращается домой с караваном из далеких краев, его ослепшая мать щупая его лицо, поет, мол, странник, твой голос похож на голос моего сына, и мне кажется, что ты побывал там, где бродит мой сын Гариб, и ты, может, даже встречал его и беседовал с ним. Эту трогательную песню Сарвигульнаргис пела с таким мастерством, — аж слезы появились в глазах Поэта Подсудимого.

Когда закончилась песня, Поэт Подсудимов, придя в себя, словно человек, который вышел из комы, похлопал ей. Сарвигульнаргис красиво улыбнулась, повернувшись лицом к Поэту Подсудимову, прикрывая ладонью лицо от острых лучей утреннего солнца.

— Ну, доброе утро, госпожа певица ханум! Браво! Браво! Великолепное исполнение! — сказал Поэт Подсудимов, аплодируя.

— Доброе утро, господин Поэт Подсудимов-ака! Спасибо за комплемент! — поблагодарила Сарвигульнаргис на миг прекратив собирать хлопок.

— Простите, что я опоздал немного, госпожа Сарвигульнаргис ханум. Я бы пришёл вовремя, но, видите ли, когда я услышал Ваш голос, у меня парализовались мышцы, и я, словно чугунная сидящая статуя Будды, не мог двигаться даже на сантиметр. Я вышел из дупла только тогда, когда Вы делали передышку — начал оправдываться Поэт Подсудимов.

— Ну, ну, снова начали крутить новую комедию да, уважаемый поэт хоккуист? Кстати, у Вас тоже Божий дар. Вы должны открыть свой театр комедии и юмора. Иначе история Вас не простит — сказала Сарвигульнаргис.

— Да, я попытался один раз открыть фермерское хозяйство, но моя попытка потерпела неудачу. В банке отказали мне выдать соответствующий кредит — сказал Поэт Подсудимов.

— Интересно, почему?.. Ах, поняла, как же я сразу же не догадалась? У Вас же это, фамилия криминальная — Подсудимов. Наверное, поэтому и отказали они выдать Вам кредит — предположила Сарвигульнаргис.

— Да нет. Просим, грят, прощения, мы не можем выдать кредит покойникам, так как покойники не в состоянии возвратить полученный ими кредит с процентами. Вот, грят, у нас есть документы в двух экземплярах, подтверждающие, что Вы десять лет тому назад погибли при взрыве кислородного баллона на стройке в далекой России. Дело в том, что я, действительно, много лет тому назад поехал на заработки в качестве гастарбайтера в Россию, и там на одной из строек работал газосварщиком. Я очень любил тогда свою профессию. Бросал в бачок килограмм карбида и наливал туда воду. Потом, когда бачок начинал щипеть, я плотно закрывал крышку, карбид с водой входил в реакцию и внутри него накапливался газ серого света, который горел, смешиваясь с кислородом. Я работал, надев маску, и держа в руках грелку. Когда я подставлял зажжённую зажигалку к кончику грелки, то сначала издавался звук, типа «тсс!», потом «парс!» — и загоралась струя оранжевого огня с голубым кончиком. Я резал металл, и из расплавленного металла летели в разные стороны искры огня, похожие на красных мух. Наблюдать за полетом этих огненных мух было одно удовольствие. Эти огненные мухи иногда залетали в воротник моей грубой светло-коричневой спецовки, похожей на брезент и обжигали мне шею. Иногда они попадали прямо в голенище моих валенок, и я от ожога прыгал от невыносимой боли в ногах, словно узник-партизан, который «танцует» под автоматными очередями на смех фашистов. Спецовки, сшитые из грубого брезента, тоже сильно пострадали от залетавших в них огненных мух. Спецовки мои выглядели, словно одежда человека, застреленного с помощью автоматического оружие легендарными американскими гангстерами, пустившими всю обойму в тело жертвы. Но, несмотря на всё это, я любил свою работу, обожал запах карбида, похожего на запах гнилого лука, который многие не любят. А я тащился от этого запаха, изо всех сил нюхал серый дым карбида, словно душистую розу Шираза, вовсю расширяя ноздри. Я работал денно и нощно, даже в дни отдыха. Неплохо зарабатывал деньги и отправлял их через компанию ВЕСТЕРН ЮНИОН своему дяде. У меня тогда на родине был большой дом и две легковушки иностранного производства. Мама моя жила в этом доме в роскоши. Но однажды, когда мы работали на высокой стройке, взорвался кислородный баллон и все гастарбайтеры, которые работали вместе со мной, погибли. Взрывная волна разорвала их буквально на куски и разбросала в разные стороны. Так как я тогда работал за толстой кирпичной стеной вдали от кислородного баллона, то чудом остался жив. Но получил сильные ожоги и ушибы разной степени и, конечно, контузию. Долгое время я пролежал в коме. Милиция отправила моим близким весть о том, что я тоже погиб в этой катастрофе. Когда приехал дядя, чтобы забрать и увезти мое тело, его пустили в морг, чтобы опознать труп своего племянника, то есть меня. Там тогда лежали тела погибших, и опознать их было трудно. По просьбе моего дяди ему отдали тело, которое он наугад выбрал и, положив в герметичный гроб, плотно закрепили крышку. Мой дядя вернулся домой и похоронил меня со всеми почестями на местном кладбище. Поставил надгробный камень из гранита с моим изображением. А документы о моей смерти, которые он получил из милиции, направил в отдел внутренних дел и в махаллинский комитет. Через несколько лет я встал на ноги и приехал сюда. Увидев меня, односельчане в ужасе разбежались в разные стороны. Даже мой собственный дядя. Оказывается, дядя со своей женой уже успел через нотариуса продать покупателям мой дом и машину. Ты, грит, племянник, сильно не переживай. Потому что теперь тебе не понадобятся ни дом, ни машина. Я грю, как это так, дядя? Ведь я жив и здоров. Дышу, кушаю, смеюсь, сплю и разговариваю с тобой.

Он, грит, это тебе только кажется, что ты живой. На самом деле ты покойник. Но ты не унывай, со временем привыкнешь. Ну, думаю, дела. Неужели я покойник? А где говорю моя мама. Оказывается, бедную отправили в дом престарелых, где она до сих пор и живет. Еще посещает меня два раза в неделю, приносит еду. Бедная свою пенсию тратит на меня. Только она верит, что я жив и здоров.

В первые дни моего приезда я посещал её и подбадривал, говоря, мол, не расстраивайся, мамань, всё будет хорошо. Вот пойду в банк, получу кредит и открою фермерское хозяйство. Заработаю приличные деньги и верну наш дом, и мы купим новую машину. Бедная мама плакала, мол, зачем мне дом и машина. Самое главное, ты вернулся с того света живым и здоровым, сынок. А я решил всё-таки пойти в банк, чтобы получить кредит и начать всё сначала. А что случилось в банке, Вам известно. После всего этого я сам стал сомневаться в том, что я живой. И чтобы не раздражать население, пришел сюда и поселился, словно джин, в дупле вон этого тутового дерева. Кто знает, может, я на самом деле не живой, то есть покойник. Может, после смерти человеку кажется, что он живой, и он не помнит, когда, каким образом и где он умер. Если учесть, что покойники могут общаться только с покойниками, то не трудно догадаться, что Вы тоже из числа тех, которых нет в живых — сказал Поэт Подсудимов.

Услышав всё это, Сарвигульнаргись снова начала смеяться.

— Да не пугайте меня, товарищ мертвец. Мертвецы не чувствуют боли. Давайте-ка, я Вас проверю — сказала она и, держась за длинные волосы поэта Подсудимова, начала дергать.

— Ой, больно! Что Вы делаете, ей Богу, отпустите! — взмолился Поэт Подсудимов.

Сарвигульнаргись отпустила его волосы.

— Ну как, Вы живы?! — спросила она, смеясь.

— Даааа, действительно. Оказывается, я еще не помер — сказал Поэт Подсудимов.

Потом вдруг схватился за волосы Сарвигульнаргис и начал крутить их.

— Позвольте мне, ханум, проверить Вас тоже. Мало ли что. А вдруг Вы окажетесь живой покойницей — сказал он.

— Ой, что Вы делаете, Поэт Подсудимов-ака! Отпустите! Больно же! — закричала Сарвигульнаргис, искажая свое лицо от боли и смеясь одновременно. Поэт Подсудимов протянул женщину к себе и крепко поцеловал её в губы. Сарвигульнаргис попыталась сопротивляться, но сильная рука Поэта Подсудимова, которая держала её за волосы, не позволяла ей вырваться из его объятий. Когда Поэт Подсудимов отпустил её волосы, она резко выпрямилась и так дала ему пощечину, что от удара из глаз Поэта Подсудимого полетели сине-зеленые искры.

— Дурак! Как Вы посмели, бесстыжий! — сказала Сарвигульнаргис в ярости и, развернувшись, побежала в сторону полевого стана. Она бежала и плакала.

Поэт Подсудимов, ощупывая свое лицо, не знал, что делать.

— Постойте, Сарвигульнаргис! Я пошутил! Да что Вы шуток, что ли, не понимаете?! Остановитесь! — крикнул он вслед Сарвигульнаргис.

Но Сарвигульнаргис не остановилась. Наоборот, побежала еще быстрее.

Поэт Подсудимов понял, что бежать за ней бесполезно, и что он совершил глупую ошибку.

11 лава Деревянный наручник

Поэт Подсудимов сидел у себя в кабинете в дупле тутового дерева, попивая сакэ и думая о прекрасной Сарвигульнаргис. Тем самым он казнил себя, сидя при свете керосиновой лампы, подвешенной к потолку дупла, за ту глупую ошибку, которую он совершил, и никак не смог простит себя. Все эти годы он жил в одиночестве как поэт отшельник в японских горах, но сегодня он остался один не только в селе и в мире, но и во всей вселенной. Это тотальное одиночество вдохновило Поэта Подсудимова как никогда, и он написал следующие строки в жанре хокку.

  Кто там?! — спросил я
  Сидя в дупле тутового дерева
  Оказался дятел…

«Ну, ничего — думал Поэт Подсудимов — пусть сейчас женщины уходят от меня. Придет время, и я стану самым богатым писателем на свете. Вот тогда Ульпатой с Сарвигульнаргис будут умолять меня с кровавыми слезами на глазах, чтобы я их простил и женился на них. Но тогда уже будет слишком поздно. Потому что, когда они придут, увидят мою красивую, стройную и молоденькую жену, напудренную, всю в духах, сидящую у меня на коленях в ночной шелковой сорочке российского производства. Увидят они также моих детей, у которых все тридцать два зуба будут в крупных золотых коронках, и от зависти они волком завоют».

С такими мыслями, поэт Подсудимов выпил очередную порцию крепкого сакэ, который сам готовил из риса, и в глубине души у него снова поднялся шквалистый ветер, начало штормить, словно океан вдохновения поднимал двадцатиметровые волны, над которыми кричали чайки.

  В осеннем вспаханном поле
  В одиночестве собираю хворост хлопчатника
  Закаркала в тумане ворона…

Вдохновение в душе поэта Подсудимова всё еще штормило.

Потом он написал еще один хокку.

  В безлюдном поле осенний ветер
  Сорвал с меня тюбетейку, и она покатилась.
  Долго бегал я за тюбетейкой и еле поймал её…

Поэт Подсудимов начал спешно писать четвертый хокку:

   Заблудившийся слепой ветер
  Пощупал мое лицо и надрывно заплакал.
  Травы тоже плакали, качая головой…

Наконец, вдохновение отпустило поэта Подсудимова, и он притих. После очередной стопки крепкого саке, он охмелел, и его стало клонить ко сну. Он уснул. Во сне поэт Подсудимов снова поехал за заработком в далекую Россию вместе со своим односельчанином, который давно уже работал там дворником. Тот узбек посоветовал ему поехать вместе с ним в Россию, обещая ему престижную работу на стройке, где требовался квалифицированный газосварщик.

— А что, по-моему, не плохая идея. Заработаю кучу денег, и на эти деньги опубликую свои книги в издательствах России — подумал Поэт Подсудимов.

И они вместе поехали на поезде в Россию на заработки. Они сошли с поезда на железнодорожном вокзале города Свердловск, и тут к ним подошли два милиционера патрульно-постовой службы. Представившись и отдав честь, они вежливо попросили поэта Подсудимова и его односельчанина предъявить удостоверения личности, то есть паспорта. Милиционеры отпустили бы их, так как у них с документами были все в порядке, но тут один из милиционеров резко побледнел и, указывая на окно магазина, сказал:

— Ни ффига себе, гляди, Володя, на стекле окна не видно отражение этого узбека!

Милиционер по имени Владимир обернулся и, посмотрев на окно, остолбенел от удивления.

— Действительно — сказал он, и хотел было повернуться лицом к Поэту Подсудимову, у которого тень не отражалась на оконном стекле витрины магазина, как тот вдруг побежал наутек что есть мочи и исчез из виду буквально за считанные минуты. Поэт Подсудимов растворился в густом русском тумане, который клубился на перроне железнодорожного вокзала. Испуганные милиционеры даже не стали гнаться за Поэтом Подсудимовом.

А он между тем бежал по туманному перрону, оглядываясь назад. Его чуть не сбил товарный поезд, который только что тронулся, пронзительно свистя. Но всё же он ударился головой о чугунный столб и ушибся. Поэт Подсудимов тут же встал и побежал дальше, попутно думая найти где-нибудь укрытие, чтобы спастись от милиционеров патрульно-постовой службы. После долгой пробежки он оказался в заснеженном лесу, где царили туман и тишина.

Наконец, Поэт Подсудимов нашел себе подходящее укрытие у старой ёлки. Ему не составило особого труда, залезть на дерево, опираясь ногой и цепляясь руками за лохматые ветки высокой могучей зеленой ёлки, покрытой толстым слоем снега. Хотя Поэт Подсудимов с трудом пробирался внутрь дерево, дупло старой ёлки на его счастье оказался довольно просторным и уютным. То есть внутри было гораздо теплее, чем снаружи. Поэт Подсудимов поблагодарил Бога за предоставленное ему бесплатное укрытие. Если бы не голод, который он начал чувствовать, сидел бы он там до самой весны, не выходя из дупла. Тут человека не мучает жажда, так как он может утолить её, поев снега. Но утолить голод с помощью снега невозможно, это однозначно. Поэт Подсудимов боялся слезать с дерева даже на какие-нибудь полчаса, не то что там, поискать чего-нибудь съедобного, но и по большой нужде тоже. Опасаясь милиции, он опустошал свой мочевой пузырь, сидя в дупле. После того как он исправил свою маленькую нужду, снежный сугроб внизу заметно пожелтел. В этот момент Поэт Подсудимов увидел белку на ветке огромной сосны, которая росла напротив. Она прекрасно знала, что в дупле соседнего дерева сидит голодный гастарбайтер из Средней Азии, и демонстративно и нагло грызла семечки кедрового ореха, непрестанно двигая своими маленькими уродливыми челюстями. Глядя на белку с презрением, Поэт Подсудимов вспомнил своего учителя зоологии товарища Самагонова. Товарищ Самагонов говорил когда-то на уроках о том, что белки бывают очень запасливыми зверьками. Они целое лето собирают сосновые шишки и разные грибы и тащат в своё дупло, запасаясь едой на зиму. При этих мыслях у Поэта Подсудивова невольно потекли слюни изо рта. Потом ему в голову взбрела уникальная идея: он решил ограбить дупло белки, которая не хотела делиться едой по-хорошему с бедным гастарбайтером, приехавшим из солнечного Узбекистана. Поэт Подсудимов осторожно вышел из дупла и ступил ногой на ветку соседнего дерева. Когда он начал переходить на соседнее дерево, белка молниеносно влетела в свое дупло и скрылась.

— Ну, беги, беги, зверюшка ты жадная. Сейчас я разгромлю твое жалкое жилище и отберу весь запас еды, который ты собирала с весны до поздней осени.

Наконец главный герой нашего романа, успешно забравшись на соседнее дерево, сунул руку по самый локоть в дупло жадной белки. И тут случилось страшное. Рука Поэта Подсудимова застряла в дупле. Он всячески старался избавиться от этого деревянного наручника, но, увы, все его попытки закончились безуспешно. А холод с каждым часом всё усиливался. Главный герой нашего романа повис на высоком дереве, словно обезьяна орангутанг, которая попала в капкан. Он не знал, что делать. Кричать о помощи тоже было равносильно смерти. Ну и наручник — подумал он — Интерпол, ФБР, КГБ и прочим заведениям даже во сне наверно не снился такие уникальные прочные деревянные к тому же совершенно бесплатные наручники — подумал Поэт Подсудимов и тихо заплакал.

— Зачем я вообще приехал сюда? Что теперь со мной будет? Неужели помру здесь и буду висеть до весны без могилы, без савана и без гроба, словно сувенир, словно декорация новогодней ёлки? Будь ты проклят, учитель Самагонов, который говорил нам, что белки бывают запасливыми! Будь ты прокля-а-а-ат! — дико завопил он во весь голос и проснулся, испугавшись своего же крика, в дупле тутового дерева, где он недавно уснул.

12 глава Лайнер

Вечером, когда Фарида вернулась из города домой с тяжелыми сумками в руках, она обрадовалась, увидев своего сына Ильмурада, который сидел на чорпае, угощая вкуснятинами свою слепую бабушку и братишку с сестрёнкой. Ильмурад встал с места и побежал навстречу к маме. Фарида поставила сумки с рисом и, широко раскрыв объятья, крепко обняла сына.

— Сыночек мой бедный, как я соскучилась по тебе! Умница ты мой… говорила она, целуя Ильмурада в щечки в лоб и улыбаясь сквозь слезы — ну, как твои дела, солнышко моё?

— У меня всё хорошо, мама. Я приехал сегодня, чтобы поздравить тебя. Сегодня твой день рождения. Прими мои поздравления! Я купил тебе подарок — сказал Ильмурад.

— Да? Ну и дела… А я даже забыла про свой день рождения. Спасибо тебе, сынок, — сказала она, ещё сильнее обнимая Ильмурада.

Ильмурад, вырываясь из объятия матери, сказал:

— А ну-ка, мама, закрой глаза.

Фарида, улыбаясь, закрыла глаза. Ильмурад открыл клетчатую дорожную сумку и выташил оттуда картонную коробку. Потом сказал:

— Теперь открой! Фарида открыла глаза и увидела картонную коробку с новыми туфлями.

— Ой, это мне? Какая прелесть! — воскликнула она и в глазах у неё снова появились слёзы радости.

— А ну-ка, пример, мама, это твой размер. В этих туфлях тебе удобно будет ходить. Они не на шпильках — сказал Ильмурад.

Фарида взяла туфли и начала примерять их.

— Ну, умница ты мой. Точно — мой размер. Какие красивые туфли, Господи! — обрадовалась она, шагая туда-сюда, не отрывая глаз от своих новых туфель.

— Не жмут? — спросил Ильмурад.

— Нет, подошли — ответила Фарида и, снова обняв своего заботливого сына, поцеловала его в голову, погладила волосы.

— Эти туфли не фабричные а рукодельные. Говорят, что рукодельные вещи намного прочнее чем фабричные. Эти туфли я купил у одного башмачника — сказал Ильмурад. Услышав слова сына Фарида почувствовала, как у неё ёкнуло сердце. Она подумала о сапожнике Гурракалоне, который покупал у неё рис.

— Я познакомился с этим башмачником на обувном базаре, когда я таскал его огромные мешки с обувью — продолжал Ильмурад — Оказывается, башмачники тоже делают неплохой бизнес. Он сказал, что если я захочу учиться на башмачника, то он готов познакомить меня с одним сапожником, который может обучить меня этой профессии. А что если я стану учеником того сапожника? Как ты думаешь, мамань? — сказал Ильмурад, глядя на свою маму.

Фарида задумалась. Тут в разговор вмешалась свекровь.

— А что, пусть идёт учиться на башмачника. У кого есть профессия, тот не пропадет. Ты разреши ему, доченька. До каких пор он будет выполнять адский труд как раб на базаре? Пусть учится. Он у нас умный, и через год, став хорошим сапожником, он откроет дома свою собственную ремонтную мастерскую. Профессия сапожника научит его терпению — сказала она сидя на чорпае.

Фарида согласилась со своей свекровью. Они долго разговаривались, ели мягкую лепешку со сметаной, пили чай с национальным сахаром «навват», похожий на золотые кристаллы. Возле их ушей надрывно начали жужжать и кусать кровожадные комары.

— Сделай дуд, сынок — велела Ильмураду Фарида.

«Дуд» в переводе означает дым. Ильмурад положил в тачку хвороста и, вложив туда пару кизяков, зажег. Кизяки начали дымить. Ильмурад подкатил железную тачку с горько дымящим кизяком ближе к чорпое. Комары перестали их кусать. Издалека доносились кваканья лягушек, а во дворе, где — то в кустарнике роз, монотонно пели сверчки, сверля тихую мглу. Их пению вторило эхо от стены маленького дома, побеленного известью. Из-за деревьев показался огромный диск луны. Повеял ночной ветерок, играя листьями белых тополей, которые серебрились при свете луны. После вечерней молитвы Фарида установила над чорпаёй большой полог похожий на палатку, сшитую из марли, чтобы защититься от надоедливых комаров. После этого легла спать и быстро уснула.

Ей снилась город Дубай. Она шла по улицам многолюдного Дубая с тяжелыми сумками в руках и кричала:

— Кислое молоко! Кому кислое молоко! Есть отменный рис «девзира» для приготовления вкусного плова! Кому рис?!

Там она увидела и сапожника Гурракалона, который сидел у открытого окна всемирно известной гостинницы «Буржул араб» и шил золотыми нитками сапоги для товарища императора страны из шкуры степного Тапира. Поскольку гостиница-небоскреб «Буржал араб» была высокой, Гурракалон не слышал голоса Фариды. Поэтому ей пришлось кричать ещё громче, чтобы привлечь внимание великого башмачника планеты. Тут кто-то открыл окно где плыли облака и, глядя вниз, начал крыть Фариду самыми последними нецензурными словами:

— Это опять ты, дура деревенская?! — кричал он — из-за твоего крика я покинул родину и эмигрировал в Объединенные Арабские Эмираты, в надежде избавится от тебя! Ты и здесь не даешь мне покои! Житья нет от тебя! Перестань сейчас же кричать! А не то пристрелю тебя как куропатку из снайперского арбалета!

— Слушай, ты надаел мне, сволоч! Ты везде меня приследуешь! Чего ты меня пугаешь?! Стреляй, гад! Ну, чего ты ждёшь?! Боишься?! Кишка тонка, да?! — сказала Фарида.

— Ну, теперь берегись толстуха! Сейчас из тебя сделаю ежа! — сказал нервный человек из небоскреба и, зарядив арбалет с оптическим прицелом и магазином, прицелился в Фариду. Потом нажал на курок. Из необычного автоматического арбалета с оптическим прицелом полетела дюжина стрел, но Фарида успела защититься тяжелыми сумками с рисом, и, в результате, стрелы, летящие дождём, вонзились в сумки. Фариде пришлось все же отступить и скрыться за другими зданиями. Когда она перешла к другому зданию, она увидела башмачника Гурракалона.

— Фаридахон, бегите сюда! — сказал он, указывая на вагончик с надписью «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине!».

Фарида с тяжелыми сумками в руках побежала в сторону вагончика. Там у входа стояли стюардессы, и одна из них спросила у Фариды:

— У Вас билеты есть?!

Тут в разговор вмешался великий башмачник планеты Гурракалон, который стоя продолжал шить золотыми нитками парадные сапоги из шкуры тапира для товарища императора страны:

— Она моя возлюбленная, пропустите! — сказал он.

Когда Фарида вошла в салон и села в кресло, прозвучал голос женщины:

— Здравствуйте, дорогие пассажиры! Наш лайнер вагончиик «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине — эйрлайнс», который выполняет чартерный рейс Дубай — Учкудук, через Гибралтар. Мы рады приветствовать Вас на борту нашего авиалайнера «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине — эйрлайнс», и желаем Вам приятного полета! Командир корабля, летчик-космонавт Советского Союза полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа! А также на втором этаже нашего авиалайнера находится узбекский ресторан, где русские повара готовят вкусный борщ, и музыканты развлекут отдыхающих, играя Таляночку на балалайке. Там Вы можете приятно провести время, выпив русской водки и после вкусного и сытного ужина можете искупаться в бассейне с прозрачной изумрудно-зеленой водой! Там есть и финская сауна, где можно помыться, попотеть в парилке, попить пива вдогонку сорокоградусной русской водке! Теперь просим надеть ремни безопасности, так как наше воздушное судно «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине — эйрлайнс», начинает подниматься в воздух! Спасибо огромное ещё раз, уважаемые пассажиры, за внимание и за сотрудничество с нашей авиакомпанией «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине — эйрлайнс!» После этих слов стюардессы, вагон с надписом «Ремонт порванной обуви, купленной только что в магазине» поднялся в воздух и полетел восвояси. Самое смешное начиналась в воздухе.

— Дамы и господа! Товарищи пассажиры! По инисиативы командира корабля нашего лайнера, летчик-космонавта Советского Союза полковника Зазабузамазаева Важакторбоказы, начинаем лотарейную игру на борту нашего воздушнего судно! — сказала тот женский голос. После этого стюардессы, раздали пассажирам лотерейные билеты и они стали крутить специальный барабан с нумерованными шариками. Когда барабан остановился, одна из стюардесс взяла один из шариков и громко объявила:

— Номер 13! У кого номер 13?!..

Тут один толстый пассажир без шеи радостно закричал:

— У меня, госпожа стюардесса! Если не верите, можете проверить! Вот 13-ый номер! — заявил он.

— Ах, вот наш везунчик! Поздравляем Вас с выгрышем, гражданин толстый пассажир без шеи! Подойдите сюда, пожалуйста, и получите Ваш приз! — сказала стюардесса.

Толстый пассажир без шеи с трудом встал и, пыхтя-кряхтя, подошел к стюардессе.

— Вы выиграли парашют и противогаз! — сказала стюардесса.

Услышав это толстый пассажир без шеи от радости не смог сдержать слезы и зарыдал от счастья. Потом сказал:

— Госпожа стюардесса, можно мне сказать пару слов?

— Конечно! Говорите, гражданин пассажир! — ответила стюардесса.

Толстый пассажир без шеи начал говорить:

— Если честно, я первый раз вижу лотерейную игру, которая проводится на борту авиалайнера! Самое интересно то, что я всю жизнь играл в азартные игры, но никогда не выигрывал! То есть проигрывал не только деньги, которые скопила моя жена и квартиру, где мы жили, но и родительский дом тоже. С тех пор моя семья живет на улице а родителей я отправил в дом престарелых. А тут — такое. Спасибо огромное организаторам этой азартной игры, спасибо руководителям и диспетчерам авиакомпании «Ремонт порванной обуви, купленной только что в махазине — эйрлайнс». Благодарю также командира корабля, летчик-космонавта Советского Союза, полковника Зазабузамазаева Важакторбоказа. Спасибо стюардессам! Низкий поклон всем! — сказал он, кланяясь. Когда он кланялся от напряжение брюки его порвались с зади.

— Теперь примерьте Ваш выигрыш, гражданин толстый пассажир без шеи — сказала стюардесса, надевая ему противогаз и пристегивая парашют.

— Что-то тяжелый этот парашют — заметил толстый пассажир глухим голосом из противогаза.

— В парашюте есть 36-тикилограммовая чугунная гантель — сказала стюардесса.

— Да?.. а на фига мне эта 36-тикилограммовая, чугунная гантель? Я же спиртсмен а не спортсмен! — удивился толстый пассажир, глядя сквозь вспотевшие стёкла противогаза.

— Как зачем? Для того чтобы ускорить Ваш полет, то есть это ускоритель — сказала стюардесса.

Тут открылась дверь воздушного лайнера и стюардессы вытолкнули толстого пассажира из вагона — авиалайнера. Тот с диким криком полетел вниз. Увидев это, Фарида испугалась и попросила командира корабля, летчика-космонавта Советского Союза полковника Зазабузамазаеву Важакторбоказа, чтобы он остановил авиалайнер на остановке, дескать, она хочет сойти. Командир корабля, летчик-космонавт Советского Союза, полковник Зазабузамазаев Важакторбоказа остановил самолет, и дверь авиалайнера снова открылась. Фарида, подняв тяжелые сумки с рисом, направилась в сторону двери и прыгнула вниз. Следом за ней спрыгнул великий сапожник Гурракалон, держа в руках недошитые парадные сапоги из шкуры степного тапира для императора страны. Они летели на сильном, холодным ветру, с трудом дыша. Их волосы и одежда трепетали, словно порванное брезентовое покрывало от бортового грузовика геологов, который передвигается по бескрайных просторам Мирзачолской степи. Они долго летели, кувыркаясь словно космонавты, которые работают в открытом космосе, занимаясь починкой и сваркой поломанных частей космической станции. Наконец, они с грохотом упали в стог сена, который стоял среди лунных полей. Вокруг царила тишина.

Тут Фарида проснулась. В это время луна, клонилась на запад, а вдалеке мерцали звезды.

13 глава Письмо сапожника

Летним утром Фарида, как всегда отправилась торговать вразнос рисом.

Она носила тяжелые сумки, думая, а вдруг кто-то захочет купить рис оптом. Но, к сожалению, это не происходило. Фарида, боялась злых людей, которые ругали её, когда она громко оповещала о том, что привезла продать рис по цене ниже рыночной. Она просто вынуждена была кричать, так как, во-первых, ей было тяжело подниматься с сумками в руках по лестнице на верхние этажи домов, у которых не было лифта. Во-вторых, ходить и торговать, стуча в двери квартир, как попрошайка, ей тоже было неловко.

Фарида шла, пыхтя как герой мультфильма Винни-Пух, и когда она приблизилась к вагончику сапожника Гурракалона, сердце её начало таять как украинский сахар-рафинад в горячем чае. Она покраснела. Ей очень хотелась увидеться с башмачником Гурракалоном. Она в душе чувствовала невосполнимую потребность в этом. Да, она впервые в своей жизни по-настоящему полюбила мужчину. Как религиозная женщина, она понимала, что это грех, и поэтому изо всех сил старалась забыть этого человека, но не могла. Она поневоле везде и всегда думала о нем и постоянно переживала сладкие муки прекрасных чувств. Даже во сне. Она поняла, что не может больше жить без него. Она влюбилась! Фарида специально шла мимо вагончика, где находится ремонтная мастерская доброго веселого башмачника Гурракалона и кричала громко:

— Кому рис! Есть отменный рис девзира! Продам недорого! Налетай, народ — свой огород!..

Она кричала, и от волнения у неё ускорилось её сердцебиение. Ей казалось, что сапожник Гурркалон, услышав её голос, выйдет из вагончика с улыбкой на устах как солнце после дождя, наполняя мир светом и ослепляя глаза Фариды. Но из вагона никто не вышел. У Фариды екнуло сердце. Она подумала, что добрый и веселый башмачник либо уехал в свой кишлак, либо забыл о ней. А может… Может он заболел?.. С такими тревожными мыслями Фарида быстро направилась в сторону вагончика. Подойдя к вагончику, она сначала заглянула в окно мастерской, в надежде увидеть башмачника. Но вместо башмачника она увидела другого человека, вернее парня, который, сидя на табуретке, усердно шил с помощью кривых игл и шила порванное голенище сношенного кирзового сапога. Фарида постучала в окно вагончика, и парень повернулся лицом к окну. Потом вышел из вагончика:

— Здравствуйте, тетя. Вы ко мне? Обувь что ли принесли на ремонт? Заходите, не стесняйтесь — сказал он.

— Да, нет. Понимаете… Как вам объяснить… А где Гурркалон-ака, который работал здесь?.. — спросила Фарида.

— А, простите, тетя, кто вы… Не Фарида-апа ли?..

Услышав это, Фарида на миг замерла от удивления и, взяв себя в руки, сказала:

— Да, мое имя Фарида, фамилия моя Ултанова, и я случайная знакомая Гурракалон-аки. Он иногда покупал у меня рис и кислое молоко. А что случилось?

— Вот наконец-то Вы пришли. Дело в том, что мой мастер… Простите, паспорт у Вас есть при себе? — сказал парень неожиданно.

— Есть, конечно, вот, можете посмотреть.

Фарида показала парню свой паспорт и спросила нетерпеливо:

— А что случилось? Говорите же быстрей. Гурркалон — ака заболел что ли? — спросила Фарида.

Убедившись в том, что она на самом деле та Фарида, про которую говорил его мастер, парень продолжил разговор, оглядываясь вокруг.

— Да, вы угадали, тетя. Мой мастер лежит в больнице, но его положение стабильное, то есть жизнь моего мастера, слава Богу, вне опасности. Он велел передать Вам вот это письмо — сказал парень, вытаскивая из кармана брюк письмо Гурракалона, предназначенное Фариде. Фарида с волнением взяла письмо Гурркалона из рук парня и спросила у него адрес больницы, где лежит башмачник. Парень написал на клочке бумаги адрес больницы, где лечится его мастер сапожник Гурракалон. Потом, попрощавшись, закрыл дверь вагона. Фарида, подняв тяжелые сумки с рисом, подошла к скамейке и, сев на неё, начала читать письмо.

Саламнама.

Здравствуйте, моя возлюбленная, несравненная Фарида!

Я знаю и верю, что Вы обязательно придете и прочтете это письмо. Aх, если бы Вы знали, как я Вас люблю, как я Вас люблю-уу-уу-уу! Я полюбил Вас в тот день, когда покупал у Вас рис и кислое молоко. С тех пор, где бы я не находился, думал и думаю только о Вас денно и нощно! Вы снитесь мне по ночам, и в моих снах мы с Вами, держась за руки, счастливо ходим вместе по полям, где колышется ковыль на ветру как волны в море. Мы шагаем по лунному полю вдвоем, где ни души, кроме нас, разве что луна, которая бродит одна над полями, над оврагами тихо освещая берега. Снится мне Ваше очаровательное лицо, Ваши губы, похожие на лепестки красной розы, Ваша завораживающая улыбка, Ваш нежный голос, похожий на зов ангелов на небесах, Ваши глаза, похожие на глаза джейрана! Ваши вьющиеся нежные волосы похожие на черный шелк. Всякий раз, когда я думаю о Вас, представляя Ваше лицо перед собой, я просто тону в Ваших глазах, словно утопленник, который тонет в бескрайнем лазурном океане, где весело плавают стая дельфинов, где в тихих атоллах беззаботно колышутся зеленые пальмы, где видны в прозрачной, как стекло, воде океана красно-багровые коралловые рифы с косяками разноцветных рыб! Я думал о Вас, когда латал осенние ботинки и зимние сапоги. Иногда, вместо того, чтобы проколоть голенище сапог, я часто вонзил шило себе ногу. Неделю назад я ехал на своем мотоцикле «Муравей» по дороге, думая о Вас, вспоминая Ваше очаровательное лицо, Ваши глаза, Ваши губы, гладкий как у младенца подбородок, и на какое-то время забыл об управлении мотоциклом, как человек, который вдруг потерял память. Наконец вспомнил смутно и подумал, ну я, кажется, только что ехал на мотоцикле, и где-то здесь должен быть руль. Где этот руль, Господи?.. И тут… случилось нечто страшное. Я попал в аварию. Фарида, Вы не волнуйтесь, моя возлюбленная. Слава Богу, что я пока хорошо себя чувствую. Но я боюсь, если сделают мне трепанацию черепа, то через семь дней мои мозги могут вытечь через прорези, и последствия могут быть серьёзными. Поэтому, не теряя времени, я попросил у медсестёр ручку с бумагой и вот, пишу Вам это письмо. Медсёстры думают, что я пишу завещание. Но я не дурак, чтобы умереть так просто, не увидев Вас, хоть напоследок. Я хочу умереть, положа свою голову на Ваши колени, Фарида! Умереть в Ваших руках! Я буду любить Вас даже после своей кончины, буду любить вечно! Если всё же мне не удастся увидеть Вас, и если мне придется умереть, то я буду ждать Вас у ворот Рая, усыпанных розами, которые росли, накручиваясь в золотые решетки райских ворот, украшенных алмазами!

Безумно любящий Вас

сапожник Гурракалон.

Прочитав письмо Гурркалона, Фарида заплакала. Она плакала, покрывая лицо этим письмом, и целовала его, как священное писание. Потом быстро встала с места и, подняв тяжелые сумки с рисом, пошла в сторону автобусной остановки. Там она села в автобус и поехала в сторону больницы, где лежал сапожник Гурракалон.

В больнице ей дали белый халат, и она, накинув халат на плечи, зашла в палату, неся свои тяжелые сумки с рисом. В палате на больничной койке лежал башмачник Гурракалон весь в бинтах, словно мумия в египетской гробнице фараона Тутанхамона. Фарида заплакала и не смогла даже толком поздороваться с башмачником Гурракалоном. Но в её приходе и в её слезах сочувствия отражались все её намерения, вся доброта, словом — её душа. Гурракалон успокаивал Фариду:

— Спасибо, что пришли, Фарида. Я знал что Вы придете. Не плачьте, ради Бога. А то я тоже заплачу — сказал он.

От улыбки горели его глаза.

— Простите, Гурракалон-ака, что я поздно узнала об этом. Ещё раз прошу прошение за то, что я пришла с пустыми руками — продолжала плакать Фарида.

— Да, что Вы, не думайте даже об этом. Ваш приход для меня — всё. Вы не знаете даже, что Вы своим приходом подарили мне силу. Теперь я передумал умереть. Какая Вы у меня красивая, Фарида! — сказал Гурракалон.

— Да уж, скажете тоже. Какая я красивая?. Эвон какая толстая — сказала Фарида.

— Нет, Фарида, не говорите так. Этими словами Вы задеваете мои чувства. Это Вам кажется, что Вы некрасивая. А для меня нет женщины красивей Вас во всем мире! Я люблю Вас и я готов отдать за Вас свою жизнь! Причем с легкостью, с радостью! Поверьте. Я Вас теперь никому не отдам! Даже Вашему мужу! Теперь мы будем жить вместе! У меня есть отдельный дом на берегу реки! Я увезу Вас туда вместе с Вашимы детьми и Вашей свекровью. Там будем жить спокойно, по-человечески и всегда будем вместе! — сказал башмачник Гурракалон, и из его глаз потекли слезы.

— Успокойтесь, Гурракалон-ака. Вам нельзя волноваться. Врачи так говорят — сказала Фарида, успокаивая башмачника Гурракалона.

— Дайте мне руку. Я хочу держать Вашу руку — сказал Гурракалон.

Фарида не знала, что делать. Потом, оглядываясь назад в сторону двери, сказала:

— Нет, ну… зачем Вам моя рука — смутилась она.

— Прошу вас — умолял Гурракалон.

После этого Фарида осторожно подошла к койке и протянула руку Гурракалону. Тот притянул к себе пухленкую, нежную руку Фариды и поцеловал её пальцы. От приятного волнения Фарида почувствовала дрожь внутри и от этого опянеюшего чувство слегка закружилась её голова.

Тут прозвучал голос медсестры, которая сказала, что время у Фариды истекло, и что дальше она может утомить больного.

— Ну, Гурракалон-ака, мне пора уходит. Берегите себя, я завтра приду — сказала Фарида и собралась уходить.

— Хорошо моя милая, только прошу об одном. Там, в тумбочке, лежат печенье, конфеты, булочки с пряниками и много фруктов. Возьмите и отнесите всё это детям и Вашей свекрови, пожалуйста — сказал башмачник Гурракалон.

— Нет, нет, что Вы, Гурракалон-ака, ешьте сами. У нас дома все есть. Сама пришла с пустыми руками, как же я могу забрать то, что Вам предназначено? — сказала Фарида.

— Фарида, не отказывайтесь. Иначе разорву все эти шнурки и умру — сказал упрямо Гурракалон. После этих слов Фариде ничего не оставалось делать, как повиноваться Гурркалону, и она положила всё, на что указал Гурракалон, в запасную сумку. Потом поблагодарила его и, попрощавшись с ним, вышла из палаты с тяжелыми сумками в руках.

14 глава Беспилотники и бомбардировщики

Когда Поэт Подсудимов проснулся в дупле тутового дерева, на улице шел кривой снег. Такой аномалии давно не наблюдалось. Поля уже лежали под белым пушистым и толстым одеялом снега. Поэт Подсудимов обрадовался тому, что этот снег может помочь помириться с Сарвигульнаргис.

С этими мыслями он вышел из дупла и спрыгнул вниз, словно астронавт, который спрыгивает с космического корабля на поверхность луны.

— Какая красота, Господи! Первый снег! Он похож на первую любовь! На гладкой поверхности поля нет ни единого следа! Белое безмолвие! Даже природа потеряла дар речи от удивлении, глядя на эту белизну! — подумал Поэт Подсудимов и умылся, потерев лицо снегом. Потом поел немного снега и пошел, спотыкаясь в глубоком снегу, в сторону полевого стана. Не доходя до него, он остановился. Ему в голову взбрела мысль написать своими следами на снегу имя Сарвигульнаргис. Он так и сделал. Шагая по снегу, он очень крупными буквами написал слова «Сарвигульнаргис, я Вас люблю!». Потом пошел дальше к полевому стану, чтобы сообщить об уникальной надписи Сарвигульнаргис, которая наверно спала сейчас крепким детским сном, не зная о том, что выпал первый снег. Когда Сарвигульнаргис выйдет из полевого стана, увидев огромную надпись, она густо покраснеет и улыбнётся Поэту Подсудимову как в прошлый раз. А, может, они вместе начнут катать снежный ком и вылепят большого снеговика.

С этими мыслями Поэт Подсудимов продолжил путь в сторону полевого стана, где сейчас спала его возлюбленная Сарвигульнаргис. Но когда он подошел к полевому стану, то узнал, что приехавшие из города на помощь хлопкоробам люди уехали. Узнав об этом, Поэт Подсудимов, от бессилия, встал на колени, словно человек который приседает у могилы. Потом он упал лицом в снег и горько заплакал. Он долго плакал, тряся плечами, лежа на снегу. Ему казалось, что всё население планеты вымерло, и только он остался жив. Какая-то бесконечная пустота глядела на него огромными глазами и молчала. Теперь ему было все равно. Он не боялся даже замерзнуть здесь прямо на хлопковом поле, словно мамонт. Из-за неосторожно произнесенных лихих слов он лишился такой красивой и талантливой женщины. Какой он безмозглый дурак!

— Ах, Сарвигульнаргис, что же ты так, а? Уехала, даже не попрощавшись! Я же хотел пошутить, а ты не поняла! Ну, зачем я тогда не побежал за ней и не остановил её?! Почему я такой не везучий вообще, Господи! — плакал он.

Поэт Подсудимов не знал, сколько времени пролежал на холодном снегу, но когда, он медленно замерзая, начал терять сознание, то услышал знакомый крик своей мамы Купайсин.

— Сыноооок, почему там лежи-ии-ишь?! Что с тобоооой?! Не заболел ли ты мой ягнено-о-оо-ок! — кричала она.

Поэту Подсудимову почему-то стало смешно. Но не смог смеяться. От бессилия он мог только слабо улыбаться.

— Это предсмертная галлюцинация. Это хорошо. Скоро всё закончится. Его тело окончательно замерзнет, и он избавится от мирских забот-хлопот раз и навсегда. Душа его успокоится навечно. Но одного жалко. Осиротеют его произведения, которые лежат в дупле тутового дерево в виде рукописей.

«В этом году зима пришла раньше срока и преждевременно выпал снег. Это значит, что люди, чтобы не замерзнуть, семьями придут сюда в поисках дров и, увидев тутовое дерево, в дупле которого жил и писал хокку великий поэт двадцатого и двадцать первые века Поэт Подсудимов, сильно обрадуются. А потом, поплёвывая в ладони, возьмут топор или пилу, завалят тутовое дерево, где находится мой кабинет с бесценной рукописью. Когда они распилят дерево, они найдут рукопись и поблагодарят Бога за то, что он дал им дрова вместе с бумагой, чтобы легче было разводить огонь в очагах — думал он — они не понимают и не разбираются в тонкостях хокку. Читая слово „хокку“ они сразу подумают о хоккее, как его жена Ульпатой…»

Тут Поэту Подсудимову снова послышался голос мамы и он продолжал думать, что это всё мерещится ему. Наверно Азраил алайхиссалом идет в облике моей мамы, чтобы унести мою душу к божьему алтарю…

С такими раздумьями Поэт Подсудимов потерял сознание. Он не знал, что его мама Купайсин на самом деле пришла на лыжах с рюкзаком на спине. Бедная Купайсин горько заплакала, увидев своего сына поэта, который замерз на краю заснеженного поля. Роняя горькие слезы, и крепко держась за пальто сына, она потащила его в сторону тутового дерева, словно муравей, который несет на себе крылья бабочки.

— Потерпи, мой бедный сынок, потерпи и не умирай! Сейчас я разведу костер, и ты согреешься. Господи, хорошо, что я сегодня пришла — говорила она, шагая по снежному полю, пыхтя и тяжело дыша.

Она долго тянула тяжелого сына и, наконец, ей удалось притащить Поэта Подсудимова на другой край хлопкового поля, где стояло тутовое дерево, в дупле которого жил главный герой нашего романа. Купайсин, несмотря на усталость, быстро собрала сухого хвороста и стала разводить костер рядом с замерзшим Поэтом Подсудимовым. Пламя костра, трепетало облизывая холодный воздух своим огромным огненным языком оранжево-красного цвета. Купайсин, бросая в костер дрова, начала делать массаж сыну, желая привести его в чувство. Она долго старалась и, наконец, Поэт Подсудимов зашевелился и открыл глаза. Купайсин обрадовалась.

— Очнулся, сынок?! Ну, слава Богу! — сказала она радостно.

Она достала из рюкзака термос с чаем. Потом налила чай в крышку термоса и, охладив его, поднесла к губам Поэта Подсудимова.

— Пей, мой верблюжонок, пей, мой хороший — сказала она.

Поэт Подсудимов выпил чай мелкими глотками, а костер всё с треском горел. Через час Поэт Подсудимов полностью пришел в себя.

— Ну, спасибо, мама! Хорошо, что пришла. Я слышал твой крик, но не поверил, что тот чужой голос был на самом деле твой. Думал, мираж, галлюцинация. Если бы ты не пришла, то я бы точно умер от холода. Спасибо огромное еще раз, мамань, ты снова меня выручила, как всегда — сказал он.

Купайсин, бросая в костер хворост, начала говорить:

— Вчера я получила пенсию и, купив продукты, приготовила еду и примчалась сюда, чтобы навестить тебя. Видимо меня сам Господ Бог послал. Слава Всевышнему, что ты пришел в себя. А то я испугалась — сказала Купайсин, поглаживая длинные непричёсанные волосы сына.

Мать с сыном долго разговаривали у костра. В ходе беседы Купайсин вспомнила детские шалости Поэта Подсудимого. Она глядела на огонь, притупив свой задумчивый взгляд, и продолжала говорить:

— Ты и в детстве тоже был упрямым мальчиком. Однажды мне позвонил на домашний телефон директор школы, и мы начали беседовать с ним. «Здравствуйте, это директор школы товарищ Чуталов беспокоит — сказал он — дело в том, что у Вашего сына очень трудный характер. Прошу прощения, но я вынужден сказать всю правду. Вашего сына надо воспитывать не в школе, а в пенитенциарном учреждении, то есть в детской воспитательно-трудовой колонии. Ваш сын Поэт Подсудимов вырвал страницы из своих тетрадей и книг и сделал из этих страниц бумажные самолеты!».

— Да Вы не волнуйтесь из-за пустяков, товарищ Чуталов, мы заплатим за порванные книги и купим для нашего сына новые тетради. Тем более, если он сделал бумажные самолетики это надо приветствовать, а не наказывать его. Это значит, наш сын Поэт Подсудимов в будущем станет великим авиаконструктором — ответила я.

— Вы не спешите выводами, госпожа. Масштабы преступления Вашего сына гораздо шире, чем вы думаете. Он, то есть Ваш сын Поэт Подсудимов, сделал бумажные самолетики не только из страниц своих книг и тетрадей, но и вырвал страницы книг и тетрадей своих одноклассников. Он даже не оставил обложки, понимаете?! Потом, когда кончились книги и тетради, Ваш сын учил делать бумажные самолетики учеников других классов тоже. В результате, вся школа порвала свои книги и тетради. Они сделали из них бумажные авиалайнеры и военные сверхзвуковые бомбардировщики. Это еще не всё. Шалости Вашего сына, которые не имеют конца и края, перекинулись, словно эпидемия, в другие школы нашего «Яккатутского» района, а потом на всю область. Теперь вот, ученики всех школ, гимназий и лицеев нашей необъятной Родины остались без книг и тетрадей! Все книги и тетради превратились в бумажные самолетики! Говорят, что школьники европейских государств тоже рвут свои книги и тетради, чтобы сделать из них бумажные бомбардировщики и разведывательные беспилотные летательные аппараты. Самый трагический случай произошел в нашей школе. Когда у школьников кончились книги и тетради, Ваш сын, трудновоспитуемый ученик Поэт Подсудимов, предложил другим ребятам, взять в библиотеке книги на дом. Короче говоря, они зашли в школьную библиотеку, которой заведовала бедная Манзурахон, худенькая такая, косоглазая и хромая на одну ногу. Она страшно обрадовалась, увидев школьников-книголюбов и с удовольствием выдала им книги. Ученики опустошили полки школьной библиотеки за считанные минуты. Бедная Манзурахон даже не успела их записать в картотеку. А эти ученики, сволочи, порвали все книги и сделали из них бумажные самолеты. Увидев это, бедная Манзурахон в ужасе побледнела как известь. В конце концов, она покончила жизнь самоубийством. То есть повесилась с помощью своего нежного шелкового шарфа, который она любила носить. Бедняжка повесилась прямо на опустевшем стеллаже. Царство ей небесное, во имя отца и сына и святага духа, амин. Пусть ей будет земля пухом. Она бы никогда не повесилась и жила бы себе спокойно до глубокой старости, как её библиотека, где всегда царила кладбищенская тишина. Дело в том, что в школьной библиотеке, которой она заведовала, были произведения величайшего писателя мира — книги нашего незаменимого президента страны. Манзурахон не хотела убивать клопов и вшей в бараках знаменитого на вес мир концентрационного лагеря имени «Жаслык», что означает «Молодость». Она предпочла повеситься, чем попасть туда — сказал директор школы товарищ Чуталов. Я тогда чуть не прихватил обширный инфаркт. Стала плакать. Потом начинала реветь от безнадежности. Тут директор школы товарищ Чуталов начал смеяться. Я думала, что он с ума сошел, после того как твое преступление разорило вес мир. Но он, подавив смех, сказал, что пошутил, мол, сегодня первое апреля, праздник лгунов. День, в котором сам вождь пролетариата господин Владимир Ильич Ленин тоже обманывал людей — извинился он. Вот такая смешная история случилось тогда, сынок — сказала Купайсин улыбаясь.

— Да-а-а, были времена, мам — сказал Поэт Подсудимов, глядя на горящий костер с задумчивой улыбкой на устах.

15 глава Фортуна

Поэт Подсудимов, зарывшись в клеверное сено в дупле тутового дерева лежал и думал только о Сарвигульнаргис. Он никогда ни в кого не влюблялся так сильно, как в Сарвигульнаргис. За эти дни от разлуки Поэт Подсудимов даже заболел, весь пожелтел и заметно похудел. Если бы не его мама Купайсин, то ему пришел бы конец. Она, не думая о себе и несмотря на трудности, приходила на самодельных лыжах, двигаясь по снегу сквозь зыбкий туман, словно любительница горнолыжного спорта, с рюкзаком на спине, приносила Поэту Подсудимову еду с горячим чаем и подбадривала его.

Однажды, когда у Поэта Подсудимова резко поднялась температура, она вызвала работников скорой помощи, которые пришли пешком с громадным чемоданом, который качался в руках медсестры. Врач и медсестра, которые надели белые халаты поверх своих ватных бушлатов и белые колпаки на свои шапки-ушанки, пришли, перейдя заснеженное поле к тутовому дереву, в дупле которого лежал главный герой нашего романа и заглянули в дупло, словно в берлогу медведя. На улице трещал тридцатиградусный мороз и выл ветер. Врач с медсестрой еле зашли в дупло тутового дерева и, осмотрев Поэта Подсудимова, поставили ему диагноз, сделали ему уколы и назначили лекарство. Врач послушал сердце Поэта Подсудимова с помощью самодельного деревянного стетоскопа, который был похож на дудочку факира, под мелодию которой танцует в корзине ядовитая змея кобра в далеком Индостане. Медсестра измерила ему давление с помощью механического тонометра, намотав на его руку манжету и нагнетая воздух с помощью груши, внимательно глядя при этом на манометр.

— Я Вас знаю, господин поэт. Читала Ваши великолепные трехстишия хокку, которые опубликовались в газете «Экономика и государственная статистика». Там я видела Вашу фотографию и никогда не думала, что когда-нибудь встречусь с Вами в такой обстановке и в таком роскошном дупле тутового дерева. Это просто подарок судьбы, что я встретила Вас и для меня высокая честь, обследовать такого великого поэта нашей планеты как Вы — сказала она с восхищением.

— Спасибо, сударыня — сказал Поэт Подсудимов, ритмично стоная и с трудом облизывая свои засохшие, треснувшие губы, похожие на кору спелой дыни.

— Не за что, господин поэт. Это так сказать, наша прямая обязанность. У Вас нормальное давление, и я надеюсь, Вы скоро поправитесь, мосье — сказала медсестра, с удивлением оглядываясь вокруг.

И продолжала:

— Ах, вот как живут наши поэты! Романтика! Вертикальная кровать, понимаешь ли, постель из скрипящего клеверного сена! Подушка из мешка, наполненного соломой. Глядите, какой портрет висит на стене дупла! Это не дупло, а картинная галерея, вернисаж! Портрет нашего великого вождя-лжедемократора страны, висит, освещаясь светом подвесной антикварной керосиновой лампы, похожей на волшебную лампу Аладдина в далеком Арабистане! Жизнь великого поэта нашей страны на краю заснеженных хлопковых полей, еще в дупле тутового дерево, Господи! Как я завидую Вам по белому, господин поэт! Живя в таких романтических условиях, грешно даже не быть поэтом! — сказала она.

— Спасибо еще раз, за сердечно-сосудистые слова, госпожа герцогиня — сказал Поэт Подсудимов, громко кашля и задыхаясь.

— Дышите, дышите глубже, сеньор — сказал врач, прислушиваясь к легким Поэта Подсудимого. Когда Поэт Подсудимов сделал глубокий вдох, его горло засвистело как далекий товарный поезд, приближающийся к станции, как чайник с кипящей водой на кухне.

— Дасс, у Вас простуда. Ну, ничегос, монсенёр, не волнуйтесь, всё будет хорошос. Это простуда даже Вам на пользу, нус… в смысле… горе и страдание, нищета и болезнь вдохновляет поэта, это мы знаем. Вы должны соблюдать диету. Недельки две не ешьте снег и сосульки. Вобчем, я тоже чрезмерно рад как говорится, услышать сердце пламенного поэта нашей вселенной и его легкие и, так сказать, другие внутренности организма! Ах, чуть не забыл. Зовут меня Сатимип Патидин. Коротко — Сатим Пати. Дасс, монсенёр, Вы можете назвать меня скромно, Сатим Пати. Или просто Пати. А это моя асистентка донна Фортуна Чемоданоносец.

— Если признаться, я тоже рад с вами познакомиться, господин Пати и донна Фортуна Чемоданосец. Дай Бог Вам крепкое здоровья-ххувуху-хххху-уххххху-уххув! Вууу-хххху — ухху — ухххув! Ихххм — иххим! Уххххху — уххху — ухххув! — сказал Поэт Подсудимов громко кашля и покраснев от напряжения. Потом продолжал:

— Простите, а Вы не знаете женщину по имени Сарвигульнаргис? Ну, такая, красивенькая, ничегосебехонькая. Певица с волшебным голосом похожим на звон серебряного колокольчика, который висит на шее у лошадей русской тройки. Между прочим, она тоже медработница, то есть Ваша коллега. Работает она в стоматологической поликлинике — спросил Поэт Подсудимов.

Услышав его слова, врач с медсестрой переглянулись, и донна Фортуна Чемодананосец спешно начала говорить.

— Нихрена себе, а Вы откуда знаете её? Она же моя близкая подруга. Работает уборщицей в поликлинике у стоматолога Хурджунбай-аки по кличке «Живодер» — сказала медсестра.

— Да, да, точно она! Знаете, как же Вам объяснить… Ну, я её это самое… среди хлопчатников… короче, она моя знакомая. Мы познакомились с ней прямо здесь, на хлопковом поле, когда она приехала из города вместе со своим коллективом, чтобы помогать колхозникам в сборе хлопка. О, как она пела, оперные арии, как пела!.. Ну, спасибо Вам, дорогие мои, что пришли. Если бы не Вы, мне было бы каюк, кранты, честное слово! Даже Ваши лекарства тоже не смогли бы спасти меня. Я думал, что потерял её навсегда. Потому что она уехала, не попрощавшись со мной и даже не оставив своего адреса. А я, дурак, вообще не спрашивал её, где находится та контора, в которой она работает. Вот, кажется, сам Всемогущий послал вас ко мне. Госпожа донна Фортуна Чемадананосец! Напишите, пожалуйста адрес вашей подруги — сказал Поэт Подсудимов, продолжая кашлять и протягивая медсестре бумагу с ручкой.

— Ну, конечно, напишу — сказала донна Фортуна Чемодананосец и написала на бумаге трудно разборчивыми латинскими буквами адрес поликлиники, где работала Сарвигульнаргис главной уборщицей.

Поэт Подсудимов поблагодарил её за оказанную честь. А врач скорой помощи в это время глядел, притупив взгляд, через щели дупла на снежные равнины. Потом задумчиво проговорил:

— Господи, как я люблю снег! Он — наш коллега в белом халате, который, лежа на земле, слушает сердцебиение планеты допотопным способом, словно ниндзя прислушиваясь к земле, улавливает далекий топот лошадей потенциальных жертв. Снег понижает температуру природы, которая страдает от загрязнения окружающей среды и экологической катастрофы. Когда он падает, окрестность таинственно затихает и деревья, поля, дома и дороги приобретают сказочный вид. Снег, который похож на белый лист чистой бумаги, на рецепт, оповещает человека о приближающейся опасности. В нем можно читать важное предупреждающие сообщения в виде следов о прибытии не прошеного гостя и даже можно слышать его осторожные тайно скрипящие зловещие шаги. Вот такой немой, глухой, но преданный друг этот снег. Но этот преданный друг, то есть белый бледный снег похожий на безнадежно больного человека может предаст тебя врагам со всеми потрохами, показывая им направлении твоих следов. Это значит, что снег этот является нашим преданным другом и одновременно опасным врагом номер один — заключил Подсудимов.

Мама Поэта Подсудимова Купайсин перед уходом долго благословляла медиков и, попращавшись с Поэтом Подсудимовым, ушла обратно в дом престарелых вместе с врачом и медсестрой.

16 глава В исчадии ада

Фарида со своим двенадцатилетним сыном Ильмурадом поехала в город и нашла дом того сапожника, который может обучить его сына профессии башмачника. Им навстречу вышел человек лет шестидесяти, в тюбетейке, невысокого роста, но полный, небритый, с рыжеватыми волосами и сросшимися, как у сказочных джинах, бровями, хмурый, зеленоглазый, с красными белками глаз, как у быка, у которого глаза заливаются кровью от призрения к красной материи во время корридо де торрес в Испании.

— Здравствуйте, ака мулло… Мы, это… то есть я привела своего сына, чтобы он обучился у Вас профессии сапожника…

Небритый с рыжеватыми волосами и сросшимися, как у сказочных джинах бровями, хмурый, зеленоглазый человек сказал «заходи» и, повернувшись, зашагал во двор. Они зашли в небольшую комнату и там продолжили разговор.

— Ака мулло, как говорится, плоть моего сына — Вам, а кости — мне. Я хочу чтобы мой сын, тоже обучившись профессии сапожника у Вас, стал знаменитым и уважаемым человеком как Вы. Да благословит Вас Всевышний — сказала Фарида.

Небритый человек с рыжеватыми волосами и сросшимися, как у сказочных джинах бровями, хмурый, зеленоглазый, с красными белками глаз, как у быка, у которого глаза заливаются кровью от призрения к красной материи во время корридо де торрес, протянул ей какую-то бумагу и сказал:

— Вот, прочти это, и, если согласна, с этой инструкцией, подпиши.

Фарида взяла бумагу и начала читать документ:

Двустороннее соглашение

Я, Петров Иван Сидорович, отдаю своего сына сапожнику Абу Кахринигману бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касуму на воспитание, заранее осознавая трудности и жёсткость методов обучения данного воспитателя сапожника Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум при обучении ученику не будет платит ни копейки и не обязуется обеспечивать одеждой воспитуемого. Не обещает так же сытно кормить данного ученика.

Подпись клиента:

Подпись сапожника

Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума

Прочитав текст соглашения, Фарида на миг задумалась. Потом написала своё имя и фамилию после чего подписала документ.

Перед уходом она крепко обняла своего сына и заплакала.

— Теперь все зависит от тебя сынок. Учись хорошо. Без спроса своего мастера не ходи даже в туалет. Будь дисциплинированным, хорошо? — сказала она.

— Хорошо, мама — кивал головой Ильмурад.

— Умница ты мой — продолжала Фарида, еще крепче обнимая сына и поглаживая его волосы. После этого она вышла на улицу и пошла плача на ходу с тяжелыми сумками в руках в сторону жилых кварталов, чтобы торговать рисом.

После ухода матери у Ильмурада начинался первый урок под открытом небом. Сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум дал ему для тренировки засохшую шкуру овцы, которая в народе называется «постак» и иголку с шилом, показывая как надо шить. Ильмурад обрадовался и принялся за шитьё. Но это дело было сложнее чем, он себе представлял. Оказывается, засохшая шкура овцы становится твердым как камень и шитье такого материала требует определенную силу и терпение. Стараясь шить постак, он успел несколько раз ранить шилом пальцы. Но не смотря на это, он упорно продолжал шитьё. Ильмурад боялся, что если он не сможет выполнить это задание, то сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум может выгнать его в шею, и — что тогда? Нет, он должен во что бы то не стало, сшить этот постак и успешно сдав первый экзамен. У окна низкого дома напротив он заметил смеющуюся девочку и взрослую женщину с сатанинской ухмылкой. Ильмурад сидел два часа и старался шить, чтобы выполнить сложную задачу, которую дал ему мастер Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, но ему это не удалось.

В это время из мастерской вышел сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум с хромовым сапогом в руках.

— Ну, ты выполнил задачу, которую я дал тебе?! — спросил он, глядя на Ильмурада пронзительным взглядом из под сросшихся бровей. Ильмурад, глядя с опаской на сапог, лишь успел сказать «нет». Взбесившийся сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум ударил сапогом по голове Ильмурада, который начал защищаться руками. Тогда сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум вонзил в его ногу шило. От невыносимой боли Ильмурад закричал, корчясь и делая гримасу на лице. Глядя на это, за окном весело смеялись женщина с девочкой, словно зрители в цирке, которые смотрят смешные номера клоуна.

— Вставай, придурок! Чего ты ползаешь как собака?! Не плачь! Мужик ты или женщина?! Вставай, говорю! — сказал сапожник продолжая бить мальчика сапогом.

— Хорошо, учитель. Я встану, только не бейте меня! — сказал Ильмурад, вставая с места, хромая от боли и щупая рану, нанесенную злым сапожником Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касумом, из которой сочилась кровь в проколотые брюки.

— Учитель, постак оказался твердым… Даже шила отупела…

— Людям, которые испускают газ из своей задницы, обвиняют в этом ячменное муку, которую они ели приготовив из неё хлеб! Не шило тупое, а сам ты тупее тупых, сволочь, дармоед! — закричал сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

Потом он снова вонзил шило в ногу Ильмурада и от боли закрыв глаза, вытянув шею и ковыляя на одну ногу, Илмурад завыл как голодный волк, который воет на луну в обледенелых скалах. Увидев, это женщина с девочкой ещё громче засмеялись за окном низкого дома.

— Не притворяйся, тварь зеленая! Давай быстро, возьми постак и продолжай работать! — сказал злой учитель сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Хорошо — сказал Ильмурад со слезами на глазах, ковыляя на одну ногу и опасаясь сапога и шила, которые были в руках наставника Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Он сел на землю, и взяв засохшую шкуру овцы с инструментами снова начал тренинг по шитью. Он старался всеми силами проколоть засохшую шкуру овцы, которая в народе называется «постак» и, стиснув зубы от невыносимой боли, беззвучно плакал, время от времени вытирая слезы, катящиеся в его кулак. Пока он шил постак, его кисти рук покрылись красными мозолями.

Через два часа из мастерской сново вышел сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, на сей раз с ремешком от швейной машины в руках.

— Вот, господин учитель, я зашил постак — сказал Ильмурад, протягивая засохшую сшитую шкуру овцы учителю. Тот взял шкуру, осмотрел швы и вдруг снова взбесился и закричал на Ильмурада:

— Ну, ты, скотина в облике безобидного мальчика! Кто так шьет а, кто?! Только пьяный хирург, который работает в морге, может так зашивать труп человека при вскрытии! Ты не хирург и не в морге! Если не выполнишь задачу так, как я хотел, то я убью тебя, задушив собственными руками и, вскрыв твой труп, сделаю из тебя тулум, зашив мелким швом твой живот! Потом продам твой тулум в колониальный музей, который находится в Амстердаме! — завопил сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Потом с помощью ремешком от швейной машинки начал стегать мальчика, как рабовладелец древнего Египта, который хлестает длинной нагайкой своего раба. После этого сапожник порвал швы, которые Ильмурад сделал, и сказал:

— Начинай всё сначала! Шей мелким швом, и чтобы они были прямымы, и симметричными, понял, ты, мешок с дерьмом?!

— Да, учитель — сказал Ильмурад, испуганно глядя на ремешок, который был в руках злого сапожника Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума.

Сапожник снова пошел в сторону мастерской.

Между тем, Фарида ходила с тяжелыми сумками в руках между корпусами жилых домов в микрорайоне города, торгуя рисом. Она шла и думала, то о Гурракалоне, то о своем сыне, который обучается на сапожника. Может действительно, когда-нибудь мы будем жить вместе с Гурракалоном и тогда мой сын Ильмурад будет работать вместе с своим отчимом и мы разбогатеем. Купим роскошную виллу и машину, будем жить, как говорится по человечески — думала она. Только, что скажут люди? Что отвечу я, когда Бог спросит, в судный день. Но Бог видит и слышет всё. Он знает, что муж мой Худьерди хронический алкоголик и не любит меня совсем. А Гурракалон, наоборот, любит меня и моих детей тоже. Без меня не может жить. Он всегда говорит, что я красивая. А Худьерди называт меня толстухой, бьет, издевается. Теперь вот я по уши влюбилась в Гурракалона. Считаю не только дни, но и часы, в течение которых я не видела его — думала она.

Тут из одной многоэтажки открылось окно, и какая-то женщина обратилась к Фариде громким голосом!

— Здраствуйте, сестричка! Это Вы кричали «рис»?

— Да! Отменный рис девзира! Цена ниже рыночных! — сказала Фарида, поставив сумки на землю. Она гляделя на женщину, делая козырек ладонью, защищая глаза от острых лучей солнца.

— Почем килограмм? — спросила женщина из многоэтажки.

Фарида назвала цену, и они договорились.

— А, сколько Вам, апа?! — спросила Фарида.

— Пожалуй, я куплю весь рис! Сейчас мой сын спустится к Вам! — сказала женщина. Услышав эти слова женщины, Фарида чуть в обморок не упала от радости. Через несколько минут у подъезда появился парень с мешком в руках. Фарида взвесила весь рис, высыпала его в мешок, который держал парень. Парень заплатил и, подняв мешок с рисом, исчез в подъезде многоэтажки. Собирая опустевшие сумки, Фарида вновь и вновь пересчитывала деньги и снова заплакала от счастья.

— Слава тебе, Боже! Сегодня счастливый день в моей жизни! Утром отдала сына хорошему сапожнику Абу Кахринигману бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касуму, чтобы он обучил моего Ильмурада, а тут продала рис оптом! Теперь у меня есть деньги, и я сейчас же должна навестить Гурркалона — радовалась она мысленно.

Потом зашла на базар, купила фрукты, печенье, большую дыню для Гурракалона и, сев в автобус, поехала в сторону больницу, где лечился Гурракалон.

17 — глава Сон о кукурузном поле

Когда Фарида зашла в палату, сапожник Гурракалон, который лежал на больничной койке, обрадовался как ребенок.

— Привет, моя красавица! Как я Вас ждал, ах, как я ждал Вашего прихода, роза моя несравненная! Вы всё же пришли?! Ну, спасибо, дорогая, спасибо, что пришли навестить меня, бедного сапожника! — сказал он.

Фарида улыбнулась в ответ, поздоровалась с веселым башмачником и спросила о его здоровье.

— Я отлично себя чувствую, Фарида! И, знаете, прошлой ночью Вы снова приснились мне. Во сне мы с Вами сидели в сторожевом шалаше, который возвышался посреди кукурузного поля. Оттуда всё поле было видно как на ладони. Дальше лежали хлопковые поля, тутовые плантации, зеленые тополя, звенящие ивы на далеком берегу реки, старая мельница, тропы, проселочные дороги и утопающие в зелени селения. В небе летали птицы стаями словно многоточие туч, двигались они гурьбой, поворачивая резко то в одну сторону, то в другую. А под нашим высоким шалашом, похожим на сторожевую башню, колыхалось кукурузное поле, шурша на вольном ветру. Оказывается, я во сне был сторожем того кукурузного поля, и Вы, моя любимая жена, сидели рядом со мной, задумчиво наклонив голову на моё плечо. Ваши распущенные волосы трепетали на ветру словно черный, нежный, шелковый флаг нашей любви. У меня на груди висел бинокль, и с помощью него я глядел вдаль, обозревая окрестность. Вдруг я увидел мужчину и женщину, которые быстро шли в сторону нашего кукурузного поля. Видимо, у них были злые намерения, то есть хотели тайком нарвать кукурузных початков. Это было видно по тому, как мужчина держал в подмышке мешок, а женщина большие пустые дорожные сумки.

— Опаньки, у нас гости, Фарида, сказал я, передавая Вам бинокль и указывая в сторону, где суетились супруги-похитители.

— Да, да, Гурракалон-ака, вижу — сказали Вы.

После этого мы с Вами спустились по лестнице вниз, как доблестные матросы, которые спускаются на палубу с высокой мачты старинного парусного фрегата, и направились туда, где находятся похитители кукурузных початков. Я мог бы их выгнать сразу, предупредив криком издалека, но мне нужно было поймать супруг-злоумышленников с поличным. Ну, инструкция была такая. Её подписал председатель колхоза товарищ Турдиматов Турсун Тарранович. Соблюдая закон, то есть действуя строго по инструкции, я бы мог доказать в суде факт экономического преступления этой супружеской пары. Поэтому мы с Вами шли тихо, словно пограничники, которые наблюдают за опасным заокеанским шпионом, который пересекает государственную границу, шагая на ходулях, чтобы не оставит за собой следы. Когда мы пришли к месту преступления, супруги-похитители, с опасением оглядываясь вокруг, начали рвать кукурузные початки вместе с кожурой, и складывать их в мешок, и в сумки. Тут случилось нечто странное. Мужчина сел на сырую землю и начал плакать. Жена его испугалась и спросила у мужа, что с ним случилось и почему он плачет. Тот, продолжая плакать, начал объяснять:

— О, моя одинокая луна, которая светит во мраке моей жизни! Я плачу о бедных початках кукурузы, которые когда мы сорвали, они печально и жалобно урчали, прощаясь со своими стеблями, и были похожи на ребёнка с кудрявым хохолком на макушке. Кукурузы плачут как матери, у которых насильно отобрали младенцев, Они навсегда попрощаются со своими початками на кукурузном языке. Кукурузы похожи на матерей, которые прощаются в последний раз со своими любимыми сыновьями, провожая их в армию с добрыми намерениями, которых через год солдаты и офицеры привозят этих молодых ребят обратно домой на военном грузовике в гробу из горячих точек планеты, где люди убивают друг друга, не щадя никого, даже детей за моральные и материальные выгоды, за идеи! Я, больше не могу, дорогая, рвать початки кукурузы с этих бедных стеблей! Не могу, милая! Гляди, их родные початки, которые они держат в своих объятиях как младенцев, укутанных в зеленую пелену!..Жалко их… — тихо плакал мужчина, роняя слезы.

— Да, что с Вами, Балтаклыч Каллакесаровуч?! Плачете, прям как маленький мальчик, ей богу! Прекратите сейчас же. А не то услышит Ваш плачь этот сторож… как его там… Гурракалон со своей женой Фаридой, которые усердно занимаются сейчас любовью, ритмично скрепя высокую сторожевую башню-шалаша! Если они поймают нас с поличным, то согласно инструкции, которую подписал председатель колхоза товарищ Турдиматов Турсун Тарранович, они штрафуют нас или отдадут в под суд!

— А ну-ка, улыбнитесь и встаньте как доблестный воин из окопа, айда рвать початки для нашей коровы с теленком, которые лежат голодными, от того, что в нашем колхозе нет пастбище для скот! Везде посеяны хлопчатник да кукуруза! Нам жалко наш скот а не какие то солдаты, которые погибают на поле боя, Балтаклыч Каллакесарувич! Не злите, меня! — сказала женщина.

— Хорошо, милая — сказал мужчина, вытирая слезы с глаз и улыбаясь.

После этого они с новой силой принялись за работу и, наполнив огромный мешок кукурузными початками, напичкали так же и сумки.

— Самый раз — подумал я и закричал: хенде хох, швайне партизайнен!

Услышав это, супруги-злоумышленники сильно испугались и замерли на миг от страха с поднятыми руками как солдаты, попавшие в плен к партизанам. Потом они неожиданно, подняв мешок с сумками, побежали прочь. Мы с Вами тоже побежали за злоумышленниками, но никак не могли догнать их.

Тут я увидел огромный комбайн, похожий на динозавра, который стоял на краю кукурузного поля, и в мою голову пришла уникальная идея. Мы с Вами, сев в кабину комбайна, поехали, чтобы догнать и обезвредить похитителей кукурузных початок. Я вёл комбайн, напевая мелодию со словами типа:

— Лалалаалыл лалыл лалыл! Лалалаалыл лалыл лалыл!

А супруги всё бежали наутек с тяжелыми грузами на плечах и в руках. Наш комбайн преследовал их по пятам, вращая свою молотилку, которая была готова замотать их и проглотит. Но тут супруги, похитители народного добра, применили военную хитрость и бросили огромный мешок с огромными сумками, полные кукурузных початков, в молотилку нашего комбайна. Молотилка комбайна, издав страшный треск, громко зурчала, и наш корабль бескрайних кукурузных полей с грохотом повалился набок, поднимая пыль. На этом самом интересном месте моего сна я проснулся… — сказал Гурракалон улыбаясь.

Фарида смеялась от души, когда он рассказывал свой сон.

— Ну и сон у Вас, Гурракалон-ака! Интересный и смешной — сказала Фарида.

После этого Фарида ещё больше полюбила веселого сапожника. Влюбленные сидели, разговаривая, смеясь и держась за руки, пока не пришла медсестра.

— Всё, заканчивайте разговор, апа. Не утомляйте нашего больного — сказала красивая медсестра в белом халате, которая зашла в палату. Она казалась Фариде совсем голой, одетой только в белый халат даже без нижнего белья, чтобы завлечь Гурракалона своей фигурой, упругими грудями и полными гладкими ногами. Фарида даже стала ревновать. Кто знает… есть все-таки шайтан… и после того как уйдёт Фарида Гурракалон скажет, мол, медсестра, Вы не могли бы сделать мне массаж?.. И она, красиво улыбаясь в ответ, согласится… Потом, закрыв на ключ дверь палаты, начнёт делать массаж Гурракалону своими белыми, гладкими руками, и пальцами, у которых ногти покрашенны в перламутровый цвет. Тут Гурракалон не выдержав — цоп! — схватит её за руку и крепко обнимая начнёт… О, нет, нет! Сгинь, шайтан! Не путай меня! Гурркалон-ака никогда не изменит мне! Я ему верю!.. — подумала она. Потом, попрощавшись с Гурракалоном, вышла из палаты. Фарида шла, как и другие влюбленные женщины, пьянея от любви, думая о словах Гурракалона, улыбаясь сама себе как душевнобольная. Она зашла на базар, купила продукты и леденцы для своих детей. Села на автобус и поехала домой, глядя из окна автобуса на улицу, думала вновь и вновь о сапожнике Гурркалоне.

Когда она сошла с автобуса, она от страха чуть не умерла. Потому что карман пустой сумки, где она спрятала деньги, был разрезан, и денег там не было. Лицо Фариды резко побледнело, и она присела от бессилия на скамейку у автобусной остановки. Это было настоящей трагедией для неё. Тут у неё в недрах сердце вскипели горькие слезы и она спонтанно заплакала. Тут чья-то рука коснулась её плеча, и она обернулась, вся в слезах. Это была её соседка Тотиё. Она обняла Фариду и тоже заплакала.

— Соседка, ну, что тут поделаешь, видно, это воля самого Бога. Придётся смириться с волей Всемогущего. Ибо, все мы смертные, и придет час, мы тоже уйдём туда, откуда никто никогда не возвращался… Вставай, пошли домой, сестричка… Твоя свекровь умерла… — сказала она. От такой страшной вести у Фариды закружилась голова, в глазах у неё помутилось, и она упала в обморок.

18 глава Человек, который живет в лифте

Пришла весна. Не кровавая арабская весна, которая пришла и унесла с собой 110 тысяч человеческих жизней, а пришла зеленая мирная простая узбекская весна. Вместе с миролюбивой весной пришло странное письмо Поэту Подсудимову от человека по имени Санаторий Самоваровуч, который живет в городе Яккатут. Он, оказывается, обитает в лифте. Поэт Подсудимов с большим интересом принялся читать письмо Санатория Самоваровуча. Содержание его было примерно таким:

Ассаламу алейкум, коллега по несчастью!

Я, Санаторий Самоваровуч, долгие годы жил и живу в лифте, который принадлежит одному из многоэтажных домов города Яккатут. Вы не удивляйтесь, господин Поэт Подсудимов. Я узнал о Вас из случайных разговоров жителей, которые ездят в лифте. Один из них, не подозревая о том, что я тайно слушаю его слова, сказал, что знает одного поэта по имени Поэт Подсудимов который живет в дупле тутового дерева на краю хлопковых полей колхоза Яккатут, словно соловей-разбойник в деревянной клетке и пишет хокку. И у меня в глубине души появилось желание познакомиться с Вами и обменяться опытом. Дело в том, что я тоже, несмотря на трудности, активно занимаюсь творчеством, пишу, в отличие от Вас, не хокку, а рубаи как великий Омар Хайям. Я прекрасно понимаю, что поэту нужно иногда попутешествовать по городам, исколесить мир в поисках тишины и покоя в степях, в горах, на побережьях морей и океанов, где сияет луна, мерцают звезды и спящие чайки безмятежно качаются на волнах, которые нежно соприкасаются с луной. Такие пейзажи вдохновляют великих поэтов. Но на какие шиши прикажете ехать в путешествие, ежели на протяжении своей жизни я за свои рубаи ни копейки не получал в качестве гонорара. У меня не было никакой возможности опубликовать свои книги в издательствах страны, где сидят люди далекие от литературы на миллионы световых веков, которые требуют деньги от бедных поэтов и писателей вроде меня за издание книг? Генеральный директор издательства говорит, творчество — это искусство, а искусство — это такая вещь, которое требует жертвы! Оно бесценно! Самое главное, поэты и писатели, которые пишут хокку и рубаи войдут в историю. Но этот дурак не понимает простой вещи: поэты и писатели войдут в историю, и, наоборот, история останется в их творчестве во веки веков. Короче говоря, живу я в этом лифте незаметно для жителей, которые каждый день видят меня и думают, что я живу в одной из квартир этого многоэтажного дома. Домком тоже не в курсе дела, так как в нашем лифте нет системы камеронаблюдения. Я иногда покидаю эту кабину, только чтобы сходить в туалет или купить в магазине еду с питьем, а также во время ремонта, когда лифт сломается. Каждый день ездить вверх-вниз в этой коробке, конечно, не очень веселое занятие, но тут можно жить и писать мудрые рубаи про вино и саке, про мимолетность жизни, про одиночество среди обезумевшей толпы. Недавно мой сын, который тоже живет с нами в лифте, молча и незаметно украл портмоне у одного бедного жителя, который тоже ездит в лифте каждый день на работу и обратно домой. Бедный человек сразу после того, как мой сын украл у него портмоне, вернулся в лифт в надежде найти свой потерянный кошелёк, искал повсюду, спрашивал у нас, мол, не видели ли мы случайно его кошелька. Нам жалко стало этого чека, и в полночь, когда лифт освободился, я упрекнул сына, сказав ему беззвучно, одним только взглядом, что нехорошо красть чужие вещи, и что нужно жить честно и достойно. Сын тоже взглядом сказал мне, отец, я делаю добро в отличие от некоторых моих коллег, которые сидят в креслах руководителей и правят страной. Они каждый день вагонами воруют золото и деньги налогоплательщиков, которые принадлежать народу. Эвон сколько коррупционеров получают взятки в размерах с полбюджета страны и ежедневно переправляют их в зарубежные банки. Я взглядом говорю сынок, грю, в этом мире в конце жизни человеку, кем бы он ни был, за все придется отвечать. Это закон природы, и никто не может этого избежать. Он обязательно получит по заслугам перед тем уйти в мир иной. Ежели умрет он безнаказанно, то за его преступление заплатят его дети, внуки и прочие близкие. Те подонки, которые с хитростью обворовали свой народ или насильно отобрали имущество у других крупных честных бизнесменов, прикрываясь при этом лжеконституцией, которая служит не народу, а им самим, то они на том свете будут вечно гореть в аду, это точно. Ты, сынок, не будь таким, как они. Эти мерзкие твари являются самими несчастными людьми на планете, хотя они считают себя счастливыми. Так что, грю взглядом, сынок, чтобы ты завтра же незаметно положил украденный кошелек обратно в карман того бедного человека. Мой сын на следующее утро так и сделал. Как этот бедный человек который потерял свой кошелек радовался в лифте, каждый день рассказывая людям о том, каким странным образом его кошелек потерялся и оказался снова на месте, то есть в его кармане в полной сохранности. Вот таким образом я воспитываю своих детей. Живем мы, стоя с утра до вечера на ногах обитаем в этом лифте честно. Это наш любимый образ жизни, а лифт — это наш родной дом, за который мы не платим ни копейки государству. Ни за электричество, ни за отепление, ни за коммунальные услуги, ни за то, что мы катаемся с утра до вечера вверх и вниз. В лифте всегда тепло и светло. Особенно зимой. Ездя в этом агрегате, не соскучишься. Иногда отведешь глаза от стыда, когда в лифт входят полуголые ослепительно красивые девушки и женщины с упругими грудями и с толстыми задницами, и задыхаешься от их духов, словно в бункере без вентиляционных труб. Тут есть еще одно неудобство. В этом агрегате ни в коем случае нельзя сесть на пол, когда устанешь. Если присядешь, то сразу попадешь под подозрение, и жители могут узнать, что ты не простой попутчик в этом ящике, и могут выдать тебя со всеми потрохами представителям правоохранительных органов как подозрительного типа или как пьяницу или наркомана или же террориста, который намерен взорвать дом. Поэтому, чтобы не вызывать лишнее подозрение, я хожу в малиновом пиджаке и в розовом галстуке, бритый как огурчик, словно представитель интеллигенции с кожаным дипломатом в руках. В этом лифте до полуночи, иногда до утра, шляется молодежь парами и демонстративно целуются взасос. Иногда взрослые тоже. Они умудряются совершить половой контакт, оставляют отвратительные резиновые изделия, не убирая за собой. В такие моменты нам становится трудно, то есть мы не можем спокойно лежать и спать на полу лифта, когда он освободится к полуночи или после. Хорошо, что есть уборщица, которая убирает всю нечисть и обеспечивает порядок в лифте. Может быть, такой образ существования Вам покажется как жизнь паразитов, но это совсем не так. Да, мы не работаем и не получаем зарплату. Вы поэт, интеллигентный, мудрый чек, ну, посудите сами, а зачем нам работать в этой ничтожно короткой и временной жизни, которая проходит мгновенно, словно сгоревшая звезда в ночном небе, когда вокруг нас ходят люди работяги, то есть Богом подаренные наши слуги, которые создают для нас все условия жизни. Раньше жили я и моя жена со своими детьми, (я не могу сейчас назвать их имена ради безопасности нашей семьи), потом присоединилась к нам и моя теша. Она тоже отлично знала правила существования в лифте и четко соблюдала внутренние законы нашей семьи. Однажды случилось беда. Она скоропостижно умерла в девяностодевятилетнем возрасте. Мы даже не заметили, когда она умерла, и душа её вознеслась на небеса. Потому что она умерла стоя. О, как мы плакали тогда безмолвно, стараясь не показывать свои горькие слезы жителям нашего дома, которые ездят в лифте. Теща ушла от нас, молча и незаметно, даже не попрощавшись. Она была очень хорошей старухой, особенно когда она спала, стоя, прислонясь к стене лифта. Мы хотели похоронить её ночью, но потом решили её кремировать кустарным способом, согласно её письменному завещанию. Она не хотела лишних затрат на могилу, на услуги могильщика и всякую возню, связанную с её похоронами. В сумерках мы отвезли её тело на тачке на мусорную свалку и аккуратно кремировали, чтобы не заметили жители нашей многоэтажки и, я, стоя на коленях у её погребального костра, попросил прощения за то, что всегда притеснял бедняжку при жизни. На следующий день с утра в лифт, где мы живем, и где умерла моя бедная теща стоя, начали приходить наши родственники, чтобы выразить своё соболезнование, тоже молча и тайно чтобы не вызвать среди жителей многоэтажки лишнее подозрение. Они выражали свои соболезнования не с помощью слов, а взглядом. Муллы читали молитвы за упокой души моей тещи, тоже шепотом, иногда беззвучно, и амин делали тоже взглядом, то есть глазами.

Вчера как-то едем в лифте, ну в смысле, живем обычной будничной жизнью, и, жена моя говорит мне взглядом, мол, мы тоже день за днем стареем, и я не хочу умереть как моя мама, стоя в этом проклятой железной мышеловке. Я, грит, намерена умереть как нормальные люди в горизонтальном положении. Мне надоело жить вертикально. Хочу работать на полях с кетменем в руках на весенних просторах, запевая веселые песни на вес голос. Мы немедленно должны уйти из этого дурацкого агрегата куда-нибудь подальше, например, в сторону яккатутских хлопковых полей, на краю которых живет в старом дупле тутового дерева Поэт Подсудимов, где по утрам поднимается солнце, в клеверном поле поют жаворонки, где в прохладные вечера и на рассвете поют перепелки, издавая звуки типа «Вы-вык! Вы-вык! Бит-былдык! Бит-былдык!». Жена моя не понимает, как счастливо мы живем. Ну, что поделаешь, женщина есть женщина. Беда в том, что я не могу жить без неё. То есть, несмотря на веселую счастливую жизнь, я вынужден уехать вместе со своей женой. Дорогой коллега, может, Вы поможете нам найти какое-нибудь бесплатное дупло, чтобы мы могли переехать туда и жить безмятежной счастливой жизнью.

С уважением,

Ваш коллега по несчастью Санаторий Самоварович.

Прочитав письмо Санатория Самоваровича, Поэт Подсудимов обомлел от удивления.

— Это, наверно, какая — то шутка злого человека — подумал он и выбросил письмо.

19 глава В поисках возлюбленной

Стоматолог Хурджунбай совсем замучил клиента, сверля ему зуб с помощью бор — машины, кончик который жужжал словно пчела, вращаясь как пропеллер самолета, а бедный клиент орал во всю глотку, когда из его зуба потянулась струя белого дыма. Несмотря на дикие вопли клиента, Хурджунбай работал спокойно, словно геолог который бурит скважины в поисках нефтяных месторождений в степях. Работал как гастарбайтер с отбойным молотком в руках, который приехал в Россию из Средней Азии за заработком. Он лечил зубы клиента и пел какую-то жуткую песню, время от времени останавливаясь и глядя в рот клиенту как в колодец.

А в это время Сарвигульнаргис мыла полы, орудуя шваброй и двигаясь, словно нападающая сборной женской хоккейной команды «Андижанка». Она так же, как и стоматолог Хурджунбай, работала и пела свои любимые песни, которые очень любил слушать главный герой нашего романа Поэт Подсудимов, который приехал в город, чтобы увидеться с ней. Поэт Подсудимов стоял в коридоре, словно околдованный песней прекрасной певицы, которую безумно любил. Там на топчанах, сидели клиенты, у которых болели зубы. Закончив песню «Отмагай тонг», Сарвигуль Снаргис стала выжимать грязную тряпку в старом помятом ведре.

— Нус, саламалейкум, госпожа Сарвигульнаргиз-ханум! Вы думали, я Вас не найду? Да? И уехали, понимаете ли, не оставив хотя бы записочку со своим адресом, написав его палочкой на первом снегу.

Утром я вышел из дупла и ахнул, увидев снег, который покрыл хлопковые поля белым пушистым одеялом. Белое безмолвия царило вокруг. Как захотелось тогда крикнуть во вес голос что-нибудь, вроде «Эхе-хе-хе-хе — хе-ее-еее-еей, Сарвигульнарги-ии-ии-ис! Проснитееее-ее-еесь! Грешно спать в такое утро-оо-ооо!» Но я не стал кричать, подумав о Вашей репутации. Потом я решил, дай, думаю, пойду и порадую Сарвигульнаргис-ханум, поздравив её с первым снегом. С этими мыслями я пошел в сторону полевого стана, попутно продолжая думать о том, что Вы в это время спите сладким сном, видя меня во сне. Подошел ближе к полевому стану и вижу, там, на снегу, нет ни единого человеческого следа. Ну, думаю, ёлки-палки, неужели горожане до сих пор спят, так и не зная о том, что выпал первый снег? Ну, сейчас будет им сюрприз! С такими радостными мыслями я подошел к окну, заглянул вовнутрь помещения, смотрю — а там никого нет. Увидев этот мрачный пейзаж, у меня екнуло сердце, и снег почернел перед моими глазами.

Потом внезапно я заболел. Лежу как-то на снегу, хвораю и думаю, ну, конец. Теперь нет смысла возвращаться в дупло тутового дерева, в котором я живу и пишу хокку об одиноком голосе далекой кукушки. Куда мне теперь без Сарвигульнаргиз ханум? Теперь мне все равно — думал я тогда. Не помню, сколько времени я там пролежал в холодном снегу, но я начал медленно замерзать. Мне казалось, что я лежу один среди бескрайней тундры, словно одинокий путешественник, который потерял свою собачью упряжку, и вокруг никого нет. Тут мне послышался мамин голос, и я начал улыбаться, думая, что это, наверно, идет сама старуха смерти с косой в костлявых руках, только в облике моей мамы, которая живет в доме престарелых. Но оказалось не так. Оказывается, женщина, которая окликнула меня, действительно была моей мамой, и она спасла меня от явной смерти. Она, оказывается, приволокла меня к краю заснеженного хлопкового поля и развела костер. Потом, согрев меня у костра, привела, меня в чувство, накормила и напоила горячим чаем. После этих процедур мы с мамой долго беседовали у костра, вспоминали о моем детстве и всё такое. Короче говоря, я чудом спасся. Но на следующий день температура у меня резко поднялась, и я начал страшно кашлять. Лежу в дупле тутового дерева, закопавшись в клеверное сено, и лихорадочно дрожу-брожу. Бедняжка мама решила вызвать скорую помощь. Она надела свои самодельные лыжи и пошла в сторону села, через заснеженное колхозное поле, словно биатлонистка на зимней олимпиаде, которая прошла в Ванкувере. Я лежу, стонаю, у меня галлюцинация, мне мерещится, что Вы поете арию из оперы «Аве Мария», температура у меня высокая, я думаю, дай Бог, чтобы не загорелось клеверное сено от моей жары и не возник пожар в дупле тутового дерева. Ну, прикиньте сами, как же я мог локализовать пожар в дупле, ежели сам горел в адском пламени. Там, сами понимаете, нет поблизости не то, что там пожарной команды, но и ни одного соседа, который мог бы прийти на помощь, гремя ведрами с водой, услышав мой вопль о помощи. Наоборот, мои завистливые соседи, вместо того, чтобы погасить пламя, плеснули бы в огонь бензина или керосина. Слава Богу, через часов десять пришли пешком работники скорой помощи, объяснив своё опоздание нехваткой бензина на машину скорой помощи. Они тщательно обследовали меня, поставили диагноз «острая двустороняя пневмания» назначили лекарства, сделали несколько уколов, и так я там случайно познакомился с ними. Дежурного врача звали Сатим Пати, если, конечно, память мне не изменяет. А медсестру звали Фортуной кажется, Чемоданоносецей. Я кашляю, значит, стонаю непрестанно, думая о Вас. Потом спросил у госпожы Фортуны Чемоданоносецы, мол, не знаете ли Вы, случайно, красивую ничегосебехонкую женщину с божественным звонким голосом по имени Сарвигульнаргис, которая работает главной уборщицей в стоматологической поликлинике. И вдруг — на тебе. Она, ну, энто, медсестра по имени Фортуна Чемоданоносица, говорит, что Сарвигульнаргис, то есть Вы, — её близкая подруга. Я грю, дык чего Вы стоите тогда и рисуетесь тут, дайте мне, пожалуйста, адрес моей возлюбленной певицы, сенёриты Сарвигульнаргис-ханум. Фортуна Чамоданоносица оказалась хорошей женщиной и быстро написала Ваш адрес вот на этом листочке бумаги, и мне удалось разыскать Вас. Теперь я хочу, чтобы Вы не прогнали меня, ударом шваброй по голове или, шмякнув меня по лицу грязной мокрой тряпкой, и вот… — сказал Поэт Подсудимов. Глядя на него, Сарвигульнаргис застыла от удивления с тряпкой в руках. Потом пришла в себя, и первым делом спешно прикрыла подолом халата своё оголенное, гладкое как атлас, белоснежное бедро, на которое страстно глядел Поэт Подсудимов, как голодный человек, который глядит на вкусный гамбургер. Она вся покраснела.

— А-аа, Вы снова явились, юморист яккатутский? Небось, пришли в наш город с гастролями, чтобы тут тоже устроить какой-нибудь бесплатный юмористический вечер в надежде рассмешить публику? А у нас клиенты, у которых зубы болят, и им сейчас не до смеха. Ну, добро пожаловать, господин юморист. Как Вы там, всё пишете смешные трёхстишия в своем дупле тутового дерева на краю хлопкового поля? А что касается моего ухода не попрощавшись с Вами и не оставив записочку на снегу, где я должна была палочкой написать мой адресочек, то простите. Во-первых, я не очень хорошо знаю Вас, во-вторых, у меня трое детей, тройняшки, ну, ровесники. Они учатся в шестом классе, но выглядят как ученики десятого класса. Боюсь, что мы не поместимся в дупло Вашего дерева — сказала Сарвигульнаргись.

— Нет! Не говорите так, Сарвигульнаргис ханум! Поместимся! Еще как поместимся! Я, между прочим, потомственный плотник, и с помощью стамески и молотка могу расширить дупло дерева до нашей свадьбы. Главное, чтобы у человека в душе было просторно. Вот тогда не то, что там пять человек, даже двадцать человек может поместиться в узком дупле и жить в толерантности. Я еще раз прошу Вас, не выгоняйте меня, Сарвигульнаргис ханум, умоляю Вас, не отвергайте мою любовь, ради всего святого! Я Вас люблю больше жизни, Сарвигульнаргис! Без Вас я пропаду! Поверьте бедному поэту, который живет в дупле тутового дерева, на краю хлопкового поля! Я сегодня пришел просить Вашей руки и сердце, понимаете?! — сказал Поэт Подсудимов с искажённым от горечи лицом и, резко сняв с себя шапку-ушанку, стал вытирать глаза, полные горьких слез. Клиенты, которые сидели на топчанах, засмеялись, искривляя свои опухшие от зубной боли лица. Сарвигульнаргис не знала, что делать. Ей стало жалко Поэта Подсудимова, и она смотрела на него с сочувствием. Потом, выпрямив спину, начала говорить мягким скорбным голосом:

— Ну, будет, будет, что Вы, господин Поэт Подсудимов, ну, перестаньте сейчас же плакать. Вы, прямо, как маленький, ей богу. Не плачьте. Возьмите себе в руки, Вы же поэт. Поэт не должен плакать, даже когда его вешают публично под грохот барабанов сурнаев и карнаев. Поэт должен идти по жизни гордо, с высоко поднятой головой и гремя чугунными цепями на ногах, подниматься самостоятельно на высокую сцену, где палачи должны привести в исполнение суровый приговор падишаха-диктатора! Потом, когда палачи начнут надевать ему на голову белый мешок от муки первого сорта Саратовского производства. он должен крикнуть что-нибудь вроде: «Да здравствует свобода! Долой диктатура!» — сказала Сарвигульнаргис, махая половой тряпкой.

— Да-ас, Вы правы, госпожа Сарвигульнаргис-ханум — согласился Поэт Подсудимов перестав плакать.

Он быстро вытер слезы и надел шапку-ушанку… Услышав их странный разговор, клиенты стали хихикать, забыв на время о зубной боли. Но они сразу утихли и замерли в ужасе, когда из кабинета стоматолога Хурджунбая донёсся страшный вопль клиента.

— Ничего себе, там кто-то кричит о помощи! Нужно выручать беднягу! — сказал Поэт Подсудимов и побежал в кабинет стоматолога Хурджунбая.

Но его вовремя удержала Сарвигульнаргис.

Тут из кабинета вышел стоматолог Хурджунбай с плоскогубцами в руках, в красном халате, весь в крови, и спросил:

— Что за шум здесь?! Почему Вы шумите, гражданин клиент?! Вы можете потише разговаривать или нет?! Чего Вы кричите, как рыбак, который живет на побережье Аральского моря, где в штормовых ветрах десятиметровые изумрудно-зеленые волны бьются о вековые береговые гранитные скалы и где стая прожорливых чаек оглушает окрестность своими криками! Не мешайте мне работать! А то вот этими плоскогубцами вырву Ваши здоровые зубы без наркоза — крикнул он.

Увидев окровавленные плоскогубцы стоматолога Хурджунбая, и услышав его жуткие слова, Поэт Подсудимов испугался.

20 глава Баррикада

Сорок дней прошло с тех пор, как ушла из жизни слепая свекровь Фариды, которая при жизни не только не сделала кому-нибудь плохого, но даже не желала зла никому. Сидя на скамейке из нестроганых досок у могилы своей свекрови, Фарида плакала и разговаривала с ней. На тропинке кладбища, которая извивалась среди могил, где скорбно и молчаливо стояли надгробные камни, играли дети. Где-то за кладбищем на полях печально куковала кукушка.

— Мама, я пришла Вас навестить. Привела Ваших внуков, — вон они на заросшей бурьяном тропинке играют с камушками. Я не могла оставить бедных дома одних. Ведь, теперь Вас нет. Некому оставлять их. Нам Вас не хватает, мама… Что же вы так, а?.. Ушли даже не попрощавшись. Знала бы я тогда о том, что Вы уходите от нас, я бы сидела дома. Простите, мама, что я оставила Вас без присмотра на старости лет, не смогла позаботиться о Вас как следует… Будьте мною довольны. Теперь наш дом опустел без Вас, как осенний скворечник без скворцов, которые улетели на юг, опасаясь суровой зимы. Хотя Вы были незрячей, но Вы видели лучше всех нас зрячих. Вы видели невидимыми глазами, то есть душой. Порой лежали голодная, без хлеба, без горячего. Но Вы никогда не жаловались ни на что. Наоборот, жалели меня. Теперь каждая Ваша вещь напоминает о Вас. Теперь никто и ничто не потревожит Вас, мама. Спите спокойно до судного дня. Да благословит Вас Бог Всемогущий и пусть Ваша душа витает в Раю! Мама, ради Вас и ради моих детей я жила с Вашим сыном, которого я никогда не любила. Для Худьерды, кроме водки, нет ничего святого. Домой он приходит только для того, чтобы выпить водку с друзьями своими и повеселится. Он издевается надо мной, оскорбляя физически и морально перед своими дружками. Но я встретила на своем жизненном пути хорошего человека и влюбилась. Я думала, это чувство мимолетное, и оно со временем проходит. Нет, это чувство, вместо того, чтобы исчезнуть, наоборот, усиливается минута за минутой, час за часом, день за днем. Сначала оно было как маленький снежный комок. Потом начало увеличиваться, и теперь в моем воображении оно превратилось в огромный снежный клубок величиной с земной шар. Это чувство готово уничтожить меня. Не знаю, что делать. Много раз, лежа по ночам рядом с Вами, глядя на вечную луну, глядя на далекие звезды, я пыталась сказать Вам об этом и посоветоваться, но не осмеливалась. Теперь вот, жалею об этом. Вы, хотя бы, явитесь ко мне во сне и скажите, что мне делать теперь, мама? Мы же с Вами были не только сноха и свекровь, но еще были и подругами. В тот день впервые мне удалось продать рис оптом, и радовалась, думая купить для Вас и для детей вкусной еды, мясные продукты, фрукты. Купила я все это и поехала домой. Но в автобусе жулики, прорезав дорожную сумку украли все деньги, которые я спрятала. Тогда я не знала, что дома меня ждет еще более страшное горе. Услышав о Вашей кончине, я потеряла сознание. Очнулась дома. Наш дом был полон траурно одетых, скорбящих соседских женщин. Все плакали. Во дворе ходили мужчины. Я присела, и мне дали воду. Выпив воду, я встала с места и зашла в комнату, где лежали Вы. Как я плакала тогда, держа Вашу тощую руку, как плакала, Господи… Потом одна из женщин спросила, где Ваш саван. Услышав это, я зарыдала. Не знала, что ответить ей. Не могла рассказать о том, как Худьерды, сломав замок Вашего сундука, стащил Ваш саван с покрывалом, которые Вы приготовили на свой черный день, и пропил. Я сказала, что найду деньги на похороны и пошла к своей богатой подруге Сайлихон, которая ездит каждый год в Дубай за заработками. Я со слезами попросила у неё деньги взаймы. Она заплакала, выразила соболезнование и сказала, что она, как назло, пустила все свои сбережения в оборот, и эти деньги она может получить только через пять лет.

— Не плачь Фарида, я тебе помогу. У меня есть один знакомый, я возьму у него деньги в долг для тебя. Ты только подпиши вот эту бумагу и беги домой. Деньги принесу сама — сказала она.

Я спешно подписала бумагу, где еще ничего не было написано и воротилась домой. Сайлихон принесла деньги, и я организовала Ваши похороны. Недавно пришла Сайлихон и попросила вернуть деньги, которые она дала мне, объясняя, мол, те деньги она взяла у одного плохого человека под проценты. Если не верну, то это дело может кончится плохо.

Я сказала, что нет у меня ни копейки денег, и не могу отдать их ни сейчас, ни в ближайшее время.

На следующий день она приехала на машине с одним хмурым человеком с пепельным лицом в черных очках.

— Фарида, одноклассница моя — сказала она — я сделала тебе добро в тяжелые моменты твоей жизни, то есть, когда ты просила, я нашла деньги, которых у меня не было. Не отвечай злом на доброту. Верни деньги, которые я тебе дала на похороны твоей свекрови. Бог свидетель, были бы те деньги моими, я бы никогда не попросила возвратить их. Но, пойми меня правильно, те деньги были не моими, и я тебя об этом предупредила. Теперь вот, я привела того человека, который дал мне те деньги, которые ты получила и справила похороны своей свекрови — сказала она.

Всё это время тот человек, который дал нам деньги, нервно курил сигарету и слушал. Потом он обратившись ко мне, сказал:

— Сестричка, мы никому не желаем зла. Наоборот, помогаем нуждающимся. Но мы, так же как и другие бизнесмены, пускаем свои деньги в оборот. Долг платежом красен. Верните наши деньги с процентами. Не то наш счетчик начнет работать по-другому. То есть, Ваш долг будет расти не ежедневно, а ежеминутно. Ну что, отдадите мои деньги сегодня? Или, Вообщем, выбор, как говорится, за Вами…

Я испугалась и в растерянности сказала:

— Пощадите, господин, я еле свожу концы концами, то есть, у меня в данное время нет денег. Тем более у меня маленькие дети и Вы в курсе, что я недавно похоронила свекровь. Дайте мне шанс, ради Бога, продлите срок уплаты моего долга, пожалуйста…

Он дал мне срок на две недели и этот срок истекает сегодня… Я просила у своего родного брата, у родственников и у многих своих знакомых, но, к сожалению, никто из них не хотел дать мне деньги. Теперь не знаю, как поступить, мама. Что мне делать? Есть один хороший человек, который готов отдать мне не только деньги, но и свою жизнь. Но я не могу просить у него деньги и не хочу впутывать его в это дело. Потому что я люблю его. У него без этого хватает своих проблем…

Фарида долго плакала и потом, попрощавшись со своей свекровью, вместе со своими детьми вышла из кладбища. Когда она поворачивала на свою улицу, она увидела у своих ворот разброшенные вещи, напоминавшие своим видом баррикаду Парижской Коммуны. Подойдя быстрыми шагами к своему дому, она увидела людей, которые вытаскивали старые матрацы и одежду на улицу.

— Что вы делаете?! Остановитесь сейчас же! — сказала Фарида.

Тут вышел из салона черной машины «Мерседас Бенз» новой модификации тот кредитор с пепельным лицом в черных очках.

— Госпожа, мы же Вас предупредили и вежливо просили отдать наши законные деньги, которые мы зарабатывали честным трудом. А вы не отдали. Так не бывает. Теперь нам придется конфисковать Ваш дом. Иного пути у нас нет. Так что вы найдите себе другое жилище, и не просите у нас пощады. Жизнь беспощадна не только по отношению к Вам, но и к нам тоже. У нас есть соответствующий документ, подтверждающий, что Вы получили от нас огромную сумму денег в долг. Вот Ваша подпись, барышня. Нам чужие копейки не нужны. Давайте, не мешайте моим людям, они должны работать. У нас каждая минута денег стоит… — сказал он, закуривая сигарету.

Фарида заплакала. Её дети тоже плакали, обнимая её ноги и вытирая слезы, текущие из глаз на подол её платья.

21 глава Четвероногий человек

Услышав о беде Фариды, приехал единственный брат, и в споре с кредитором который отобрал у его сестры дом, ничего не смог сделать. Участковый милиционер тоже не особо обратил внимание на несправедивость, ссылаясь на документ который Фарида подписала. Тогда брат Фариды Мирзахаким нанял грузовик и, загрузив в него вещи, увез свою сестру вместе со своими племянниками к себе домой. Там он выделил ей маленькую комнату, и Фарида начала там жить вместе с своими маленькими детми. Но Фариду и её детей недолюбливала жена Мирзахакима и начала их всячески притеснять.

Однажды Фарида услышала ссору между своим братом и его женой. Жена Мирзахакима кричала на него:

— Только этого не хватало! Ты чего привел этих дармоедов, дурак?! Я не хочу жить с твоей сестричкой! Зачем нам лишние рты, когда самим трудно живется?! — плакала она в истерике.

— Ты, потише, дура… А то она услышит наш разговор! У тебя есть чувство гуманности или нет? Она же моя родная сестра и у неё, кроме меня, нет родственников. Кто будет заботиться о ней, если не я?! — оправдывался брат Фариды.

— Пусть муж её позаботится о ней! Каждый должен тянуть свою телегу сам! — кричала она.

— О ком ты говоришь?! О Худьерды?! Да он алкаш натуральный! Он конченый человек! — сказал Мирзахаким, краснея от злобы и напряжения, вздувая шейные артерии.

— Ты откуда знаешь, может он спился из за неё! Может она изменяла ему, откуда нам знать!.. плакала жена Мирзахакима.

Тут Мирзахаким не сдержался и ударил кулаком по лицу жены. Она упала на пол, и из носа у неё пошла кровь. Тогда она встала с места и начала громко плакать зазывая людей на помощь:

— Помогите! Маньяк убивает меня-а-а! Кто-нибудь, помогите! — кричала она.

— Ты закрой рот сейчас же, сука! Не то перережу твое горло кухонным ножом! Ты меня знаешь! Когда злюсь, я не узнаю даже своего собственного отца! У меня расшатанные нервы! Я прошел всю афганскую войну, видел море крови, ты это знаешь! — предупредил Мирзахаким, беря в руку длинный кухонный нож, который лежал на столе.

— Режь! Ну, чего ты ждешь, режь, кровопийца, головорез, басмач! — кричала жена. Фарида больше не могла смотреть на эту опасную ссору, ворвалась в комнату и бросилась к своему брату. Она сидя на колени стала умолять своего брата со слезами на глазах, чтобы он не убивал свою жену.

— Ради бога, брат, не убивайте её, пожалуйста! Это я во всем виновата! Я завтра же уйду из вашего дома! — плакала она.

— Нет! Ты никуда не уйдешь! Ты — моя сестра, и я должен помочь тебе! Потому что ты моя — единственная сестричка! Если не буду помогать тебе, наш покойный отец встанет во вес рост в соей могиле! — сказал Мирзахаким.

В это время в комнату зашли дети Мирзахакима, и они, обнимая свою маму, тоже начали плакать. Через некоторое время бывший пехотинец Мирзахаким метнул нож в сторону и нож воткнулся в дверь комнаты Потом Мирзахаким подошёл к жене начал просить прощения:

— Прости, дорогая, виноват. Погорячился… Сама знаешь, я ветеран афганской войны. А ну-ка улыбнись… Ну… — сказал он поглаживая волосы жены.

— Псих — сказала его жена отбиваясь от него.

Шли дни. Нормальные отношения между Мирзахакимом и женой вроде наладились. Но это продолжалось недолго. Однажды вечером, когда Фарида молилась Богу, сидя на молельном паласе «жойнамоз», она опять услышала громкий крик жены своего брата в соседней комнате.

— Бедная старуха! Она была совсем здоровая! Это, она, твоя сестричка отравила её и убила! Потом продала дом своей свекрови, вместе со своим любовником! Бог знает, может она убила и закопала своего мужа тоже, напоив его отравленной водкой! — кричала она.

Услышав это, Фарида на миг окаменела! Господи боже мой! Что за бред?! — подумала она в ужасе. Тут его брат стал кричать:

— Ты чего мелешь, сука, а?! Как ты могла вообще сказать такое! Заколочу твой язык гвоздем в пол! — кричал он.

— Ааааа, все огораживаешь её, да?! Любишь её значить! Ну ну… Иди, возьми свой матрац и спи сней! — кричала и плакала жена Мирзахакима. Фарида слышала много оскорблений и терпела всякие издевательства, но такое она слышала впервые! От этих жутких слов жены брата с ней чуть инфаркт не случился.

Тут брат Фариды начал бить свою жену с диким криком:

— Убю, зарежу, сука! Язык вырву! Глаза вилкой выколю! Пусть меня посадят на сто лет в тюрьму! Сейчас обезглавлю тебя и пойду в милицию с повинной!.. — кричал он!

Фарида пулей влетела в их комнату. Она увидела брата, который душил свою жену с призрением, как Отелло который душит Дездемону, схватив за её горло цепкими руками. От страха и от нехватки воздуха у жены Мирзахакима расширились глаза, и язык её торчал изо рта как язык жирафа, который жуёт листья с высоких африканских деревьев. Фарида впилась зубами в руки брата, и он от боли отпустил горло своей жены. После этого жена Мирзахакима долго не смогла прийти в себя.

На следующий день Фарида со своими детьми ушла из дома брата Мирзахакима и в тот же день с помощью односельчан поселилась на полевом стане на окраине хлопкового поля. Там, из человеколюбия, бригадир Довул выделил ей одну комнату, и она, разгрузив свои вещи из прицепа трактора, обставила комнату. И начала жить там со своими детьми. Тут ей нашлась и скромная работа. Бригадир Довул назначил ей зарплату, приняв её на работу на полставки сторожем полевого стана.

Однажды утром Фарида разбудила своих детей, накормила их завтраком и закрыв полевой стан на висячий замок, направилась в город, чтобы навестит Гурракалона. Так как у неё не было денег, она с детьми добралась в город пешком.

У порога палаты она незаметно от посторонних глаз вытерла слёзы и зашла в палату, в которой, где лежал её любимый Гурракалон. Дети тоже зашли, пугливо оглядываясь вокруг, где по их представлению, доктора в белых халатах будут делать им уколы. Увидев их, Гурракалон обрадовался как никогда. Он лежал без всяких шнурков, и бинты остались у него только в руках. Но правая нога у Гурракалона была всё ещё в гипсе, напоминая белые валенки.

— Слава Богу, Вы, наконец, пришли Фарида. Ещё и с детьми! Это просто здорово! Как я ждал вас, как я ждал! Даже я начал планировать суицид, то есть кхххххк!.. — Гурракалон показывал жестом, как вешаются. Какие очаровательные дети! Как тебя звать, дружок? Мекоил? О, Михаил значит. Михаил Горбачев! Перестройка! Берлинская стена! Развал СССР! Независимость нашей республики! А тебя? Зулейха? Какое красивое имя! Красивое имя, высокая честь, Гренадская волость в Испании есть. Я видел: над трупом склонилась луна, Гренада, Гренада, Гренада моя!.. Моё имя Гурракалон. Вот и познакомились. А вы ребята, видели когда-нибудь человека, который ходит на четвереньках? — спросил Гурракалон, хитро улыбаясь, как вождь пролетариата Владимир Ильич Ленин. Дети испугались его вопроса. Зулехо, держа за платья мамы спряталась за ней и испуганно смотрела на Гурракалона широко раскрыв глаза.

— Если не видели четвероногого человека, то сейчас увидите его — сказал Гурракалон и, с трудом встав с места, взял костыли и, опираясь на них, направился в сторону детей.

— Вот, видели? Это я и есть тот человек, который ходит на четвереньках.

Дети спрятались за спиной мамы.

— Осторожно, не упадите! — сказала Фарида, глядя на Гурракалона, и улыбнулась сквозь слезы.

Тут Гурракалон споткнулся и, потеряв равновесие, начал падать. Но Фарида успела удержать его и двое влюбленных оказались в объятиях друг у друга. Снова тот знакомый райский запах волос Фариды, похожий на запах водорослей, одурманил Гурракалона и он, притянув её к себе, шепотом произнес:

— Любимая, пришла наконец-то… Я страшно соскучился по тебе, роза моя красная… Я люблю тебя, слышишь, люблю… — сказал он, стараясь поцеловать её в шею. Фарида покраснела. Она тоже опьянела от сладких чувств, держа Гурракалона в своих объятиях и невольно прошептала тоже:

— Знаю, милый, знаю… Я тоже… Давайте, ложитесь Гурракалон-ака, Вам нельзя пока ходить даже на костылях. Хватит, ну перестаньте… Дети рядом… — сказала она. Гурракалон лег в постель и снова начал гворит, глядя в потолок:

— Дорогая моя, почти полтора месяца я ждал твоего прихода, как собака, глядя на дорогу. Я думал, ты совсем отвернулась от меня, и боялся, что ты больше не будешь приходить проведать меня. Всё это время я ещё раз убедился, что я не могу жить без тебя — сказал он.

Потом посмотрел на Фариду и сказал:

— Ну, рассказывай милая, как там твоя свекровь? Муж твой не колотит тебя? Ты чего плачешь? Перестань, не плачь, любимая — сказал он.

— Свекровь моя умерла. По этому я не могла навестить Вас, Гурракалон-ака. А муж мой вот уже сколько месяцев не приходит домой. Он не пришел даже на похороны своей матери. Не знаю, где он шляется…

— Ах, прости меня Фарида, ради бога! Она умерла? Какое горе! Прости. Бедная, какая жалость! Худо рахмат килсин! Царство ей небесное! — сказал Гурракалон, проведя ладонями по лицу.

— Спасибо — сказала скорбно Фарида.

Они долго беседовали. Когда Фарида, попрощавшись стала уходить, Гурракалон присев сказал ей:

— Через неделю меня выписывают из больницы, и я первым делом увезу тебя и детей к себе в кишлак, где у меня есть большой дом у реки. Зайдем сразу в мечеть, где мулла прочитает наш шариатский никах. Потом будем жить вместе счастливо и весело. Услышав эти слова, Фарида покачала головой и сказала:

— Нет, Гурракалон-ака, к сожалению не получится. Я не могу выйти за Вас замуж, так как мой муж ещё не произнес слово «талак» по шариатским законам. Мы можем пожениться только тогда, когда мой муж скажет мне слово «талак». Иначе наш брак не состоится, то есть будет нехорошо — харам… Услышав это, Гурракалон от безнадежности опустил голову и умолк, пристально глядя на свою загипсованную ногу, похожую на белый валенок.

22 глава Тайные зрители фильма интимного характера

Поэт Подсудимов достиг своей цели. То есть он женился на Сарвигульнаргис и теперь его радость не знала границ. Как хорошо лежать скрипя до утра вертикальной кроватью с подстеленным душистым клевером, обнимая свою жену, словно сноп полевых цветов — думал он иногда, улыбаясь сам себе. Но это счастье требовало кропотливого труда со стороны Поэта Подсудимова, и он день и ночь работал стамеской с молотком, чтобы расширить дупло тутового дерева. Работал он до самой весны, как шахтер на шахте, который, несмотря на взрывоопасный метан, дробит уголь с помощью отбойного молотка в глубине угольных шахт Кузбаса, где иногда не хватает воздуха. Ну, сами знаете, без труда не вытащишь рыбу из пруда. Думая о счастливом будущем, он не замечал усталости и работал как узник, который в целях устроить побег из колонии тайно копает туннель под камерой тюрьмы, где он мотает срок. Своим честным трудом Поэт Подсудимов превратил крохотное однокомнатное дупло в роскошную квартиру с подвалом и с чердаком. А еще он смастерил широкий балкон, где можно было в летнее время сидеть со своей семьей, любуясь пейзажами хлопковых полей. В подвале, где они обычно сидели и ели, он хотел поместить свою маму. Но она предпочла жить в доме престарелых.

— Ох, сынок, знал бы ты как я рада тому, что ты женился, и у меня теперь не один а трое внуков! Это подарок самого Бога, за мои страдания и терпение! Теперь я по-настоящему счастлива. Спасибо тебе, сынок! — прослезилась она.

Послушав мать, Подсудимов превратил подвал дупла в кухню. А на чердаке дупла стали жить приемные сыновья Поэта Подсудимова Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон. Он со своей второй возлюбленной женой жил в средней комнате дупла тутового дерева. Поэт Подсудимов раньше и подумать не мог, что скоро у него появится сразу три крепких здоровых сына, причем ровесников. Оказывается, Богу не составляет особого труда, если он хочет, кому-то подарить хороших воспитанных детей. Как Подсудимов обрадовался, увидев их впервые! Один умнее другого, радостно улыбаются, глядя в землю. Еще больше радовался он, когда услышал их имена. Одного зовут Маторкардон, другого — Чотиркардон, третьего — Буджуркардон. Какие поэтические имена! — подумал он тогда. Он стал их учить навыкам охоты. Ребята оказались очень способными и самостоятельно начали охотиться на певчих птиц, расставляя петли из конских волос на ветках деревьев, которые росли на краю поля и на берегу. Они очень любили ходить вместе с поэтом Подсудимовом в кукурузное поле, чтобы наворовать кукурузных початков ночью, когда над полями сияет луна и таинственно мерцают звезды. При луне ходить по тропинке гораздо легче, чем в безлунную ночь. В такие дни они шли осторожно с керосиновой лампой в руках, освещая тропу и постоянно отбиваясь от комаров. В ночной тишине на ветру колыхает кукуруза, тихо шепча своими листьями похожими на сабли. Дети сорвут початок кукурузы, и раздаются звуки «Ги-и-йк!» «Ги-ии-йк!» на всё поле, как будто кукуруза стонет от боли. Воровать кукурузные початки — романтика, а жарить и есть их под звездным небом у костра просто наслаждение! Иногда они сходили на рыбалку и вернулись в дупло с хорошим уловом. Потом ели на ужин вкусную жареную рыбу. Иногда не брезгали полакомиться дичью, пожарив птицу на костре. Однажды Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон принесли в дупло полмешка картошки из чужого огорода. Вот это был тогда праздник у них! Они закапывали в золу костра картофелины и жарили их. Когда картошка была готова, они с помощью палок вытаскивали её из золы и, перекидывая картофелину их из ладони в ладонь, охлаждали, обдирали кожуру и ели с солью. Уу-умх, есть сидя у костра, жареную картошечку, посыпая её солью — одно удовольствие.

В один из таких вечеров Поэт Подсудимов сказал своим приемным сыновьям, что они должны продолжать учебу в школе. На следующий день он пошел в кишлак, чтобы собирать нужные документы и зачислить своих приемных тройняшек в местную школу имени «Яккатут». Он так и сделал. У его приемных сыновей проверили уровень знаний и приняли в третий класс. Таким образом, Моторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон стали учится в местной школе.

Однажды дети принесли повестку на собрание родителей. Получив повестку, Поэт Подсудимов со своей возлюбленной женой Сарвигульнаргис ханум страшно обрадовались.

— Ну, вот, жена, слава богу, мы с тобой тоже теперь пойдем, так же как и другие родители, на собрание. Я чувствую сердцем, что там нас учителя во главе с директором школы похвалят, за то что мы с тобой воспитали таких хороших ребят, как Моторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон. Они дадут нашим сыновьям похвальные грамоты вымпелы, а нам с тобой подарят бесплатные путевку на курорт в Цхалтубу или в Пицунду, Ялту, Крым, Батуми, Алушту. На мой взгляд, Алушта — лучший курорт. Там на высокогорье расположено тихое прозрачное озеро Ритца, вокруг которого растут зеленые еловые леса! Одним словом, красота! Там есть плачущие камни. Может махнем туда? Славно отдохнём вместе с нашими сыновьями. Они будут гоняться с сачками в руках за бабочками и стрекозами на лужайке, а мы с тобой и тихо будем кататься на байдарке на озере, бороздя поверхность прозрачных вод, похожую на зеркало, и с восторгом и любуясь красивыми пейзажами вокруг. Я там напишу целый цикл грустных хокку. Кто знает, может, они, стоя на коленях, попросят меня, чтобы я почитал на сцене свои новые хокку — проговорил Поэт Подсудимов.

— Да, Вы правы, дадаси (отец моих детей), может, после собрания они организуют благотворительный концерт, и директор школы просит меня, чтобы я спела какую-ибудь оперную арию. А что, я спою, конечно, с удовольствием арию «Отмагай тонг» из оперы «Тахир и Зухра» — сказала Сарвигульнаргис.

С такими хорошими намерениями супруги пошли в школу, чтобы поучаствовать на собрании родителей. Когда они пришли в школу, зал был переполнен. В президиуме сидели учителя отличники народного образования, а посередине сидели начальник РайОно Яккатутского района и директор школы со своими заместителями. Собрание родителей началось. Первым выступил директор школы, который объявил собрание открытым и дал слово начальнику РайОно. Тот долго говорил, расхваливая президента страны, и сидящие в зале начали зевать от скуки как курицы, которые прихватили птичий грипп. После того, как начальник РайОно дочитал свой длинный и скучный доклад, напоминающий бескрайную пустыню, слово взял директор школы, который сказал:

— Так, тише, товарищи родители! Теперь мы поговорим о воспитании детей. Родители учеников Маторкардона, Чотиркардана и Буджуркардона здесь?! — спросил он неожыданно для Поэта Подсудимова и его жены Сарвигульнаргис ханум.

Супруги в растерянности переглянулись и хором ответили:

— Да-а-а, мы здесь.

Директор школы почему-то посмотрел на них из-под бровей потом недружеским взглядом приказал: — Анука, родители Маторкардона, Чотиркардона и Буджуркардона, встаньте ко, чтобы все сидящие в этом зале увидели Вас — сказал он. Поэт Подсудимов и его жена госпожа Сарвигульнаргис ханум встали с места. Директор школы продолжал:

— Вот, полюбуйтесь, товарищи родители и учителя нашей школы! Вот эти люди не вправе назвать себя родителями! Их сыновья Моторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон пропагандирует среди учащихся нашей школы секс и насилию!

Услышав такое, Сарвигульнаргис резко побледнела лицом и схватилась за сердце.

— Да что Вы говорите, товарищ директор! Вы в своем уме?! Какое насилие, какой секс, Господи Боже мой! Это клевета! Как Вы смеете?! Наши сыновья не способны пропагандировать секс! Они же еще маленькие! Как Вам не стыдно?! А где доказательства?! Я отдам Вас под суд за такие слова! Немедленно извинитесь передо мной и перед моей женой, стоя на коленях как солдат во время принятия военной присяги у государственного флага отечества! — крикнул Поэт Подсудимов нервно, до хруста костей, зажимая кулаки.

А директор школы не слушал его и продолжал своё:

— Вы меня не пугайте судом, товарищ Поэт Подсудимов, который пишет хокку сидя в дупле тутового дерева. Вы бы лучше воспитывали своих приёмных детей, вместо того, чтобы писать хокку в дупле тутового дерева на краю хлопкового поля колхоза Яккатут! У нас есть доказательства! Если Вам не стыдно, то мы можем продемонстрировать видеозапись, которую мы сделали с помощью скрытого камеронаблюдения — сказал директор школы.

— А на фига мне ваши кадры, которые вы ради шантажа моих ни в чем не повинных сыновей смонтировали в кустарных условиях. Если Вы думаете, что человек, который, сидя в дупле тутового дерева пишет хокку не разбирается в компьютере, то вы ошибаетесь, господа «работники народного образования» в кавычках! — сказал Поэт Подсудимов.

— Ну, тогда будем слушать только голос ваших приемных тройняшек. Мы надеемся что Вы не спутаете их голоса с голосами других учеников нашей школы — сказал директор и сделал, знак чтобы включили запись с голосами Маторкардона, Чотиркардона и Буджуркардона.

Зал утих так, что можно было даже услышать жужжание комара. Из радиорепродуктора начали раздаваться голоса Маторкардона.

— Чуваки, может Вы не поверите словам, которые сейчас скажу. Короче, моя мама недавно вышла замуж за одного дуралея по имени Поэт Подсудимов, который живет в дупле тутового дерева на краю хлопкового поля. Мы с моими братьями Чотиркардоном и Буджуркардоном живем на чердаке того дупла, посередине которого живет наш отчим с нашей мамой. Мы на чердаке каждый день смотрим такие клёвые порнофильмы, увидев которые, вы бы покраснели от стыда — сказал он.

— Не фига себе, а что у вас на чердаке есть компьютер, включенный в интернет, или телевизор с видеомагнитофоном? — спросил кто-то из школьников.

— Да, нет, мы прорубили отверстие на полу чердака, понимаешь? И через это отверстие мы смотрим «кино», а наш отчим, ну этот Пиит Подсудимов даже не подозревает о том, что мы наблюдаем за его движениями и мы не знаем, плакать нам или смеяться. Если хотите, мы можем вам продемонстрировать эти киносериалы интимного характера, только не бесплатно. Будете смотреть жадно едя попкорн — сказал Моторкардон.

— Не-е-ет, а зачем нам лишаться своих последних жалких денег, которые дают нам родители на мороженое. Лучше мы тоже, как и вы, прорубим отверстие на полу чердака и будем смотреть интересные, как говорится, отечественные порнофильмы совершенно бесплатно, где главные роли исполняют наши родители — сказал голос незнакомого ученика.

— Правильно! Лучше мы тоже сделаем тайные отверстия! — засуетились другие ученики.

Услышав эти слова, сидящие в зале родители переглянулись и взбесились.

— Ах, вы гадёныши! Я чувствовал это, когда мне послышались хихиканья моих детей в детской комнате! — крикнул кто-то стоя.

— Да, я тоже замечал такое! — орал другой родитель.

— И не только у вас такое наблюдается, но и у нас, то есть у руководства нашей школы! Мои дети тоже пристрастились к этому, и они открыли отверстии в стене нашей комнаты и вели тайное наблюдение! Это еще ничего! География и масштаб гнусного деяния тройняшек гораздо шире и опаснее, чем вы предполагаете, дорогие родители! Я боюсь, что этот опыт может охватить всю планету как всемирный пожар, и дети всего земного шара просверлят стены и полы чтобы тайно наблюдать за интимными движениями своих родителей. Не дай Бог, они умудрятся снять интим родителей на видеокамеру и запустят видеоролики в портал Youtube! Тогда конец человечеству! Миллионы родители покончат свои жизни самоубийством и повесятся от позора! А эти так называемые родители тех гадов вместо того, чтобы постесняться и попросить прощения у общественности, намерены отдать на меня под суд!

После этих слов директора школы Поэт Подсудимов и Сарвигулнаргис-ханум, густо покраснев от стыда, покинули зал заседания школы и быстрыми шагами пошли в сторону поля, к своему тутовому дереву, в дупле которого они жили.

Придя домой, они быстро забрались в дупло, и первым делом поднялись на злополучный чердак, чтобы проверить, насколько правдивы были слова директора школы.

Когда они очистили пол от клеверного сена, они увидели там три отверстия и ахнули.

23 глава Независимый инкассатор

Тихий август. Воды в арыках стали прозрачными как зеркало. Природа затихла. Она была похожа на задумчивого мудреца, который думает о чем-то, притупив взгляд, глядя в далекие небосклоны. Медленно подкрадывается осень. Фарида увидела хрупкие одуванчики на краю клеверного поля, где узкая, безлюдная, заросшая тропа, извиваясь, исчезала вдалеке за тутовыми деревьями, там, где она собирала кизяки на зиму. Сегодня, сразу после утренной молитвы, подметая территорию полевого стана, она увидела первые желтые листья, опавшие с высоких тополей и, прислушиваясь к тишине, грустно вздыхала. Потом готовила завтрак и разбудила своих детей. После завтрака она стирала, сложив в тазик грязную одежду, похожую на тряпку, с которой уборщицы моют полы в школах со швабрами в руках, двигаясь, словно нападающие хоккейной команды. Сгибаясь и разгибаясь в такт с выжиманием одежды, она думала о своих маленьких детях, которые играют вдвоем без ребят, вдалеке от своих друзей, которые весело и счастливо шумят в детских садиках и в школах. Бедные, растут они одичалыми, словно маугли — думала Фарида иногда. Особенно заливалась кровью её душа, когда она думала о своем умном, послушном и терпеливом сыне Ильмураде, который обучается на башмачника у Абу Кахринигмана бужур; аландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Думала также о своей усопшей свекрови, и о Гурракалоне тоже. Прошлой ночью ей снова снился Гурракалон. Во сне они вдвоем шли с мешками подмышкой в сторону моря. Восточный ветер трепетал их одежду и волосы.

— Мы должны успеть — сказал Гурракалон, ковыляя на одной ноге, упираясь на костыли и вытянув вперед загипсованную ногу, похожую на белый валенок.

Они долго шли по извилистой тропе, упрямо шагая против ветра. Когда они с трудом пробрались на скалистый берег, где шумел прибой и рычали игривые волны, словно огромная стая голодных львов, бросающихся на гранитные, отшлифованные временем вековые камни, Гурракалон достал из тайника байдарку, и они отплыли на ней вместе с отливом, отдаляясь от берега, где царило ненастье.

— Куда плывем?! — спросила Фарида громким голосом, но её голос в шуме волн не слышал не только Гурракалон, но и сама она. Чтобы волны не перевернули байдарку, Гурракалон, стал грести изо всех сил, используя костыли, обеспечивая байдарке равновесие. Над бушующим морем раздавались устрашающие раскаты грома, и сверкала молния, освещая серебряным блеском их лица, волосы и промокшая до ниток одежда. Громадные, как холмы, изумрудно — зеленые волны, поднимали на огромную высоту и с такой же силой опускали байдарку. Они укачивали её, словно щепку, словно соломинку. Потом начался ливень. Гроза усилились. Тут раздался такой гром, что у Фариды оглохли уши, и перед её глазами опустился черный занавес.

Она очнулась в тихой гавани, где плескались небесно — синие волны, и над лазурным берегом летали белые чайки, с криком раскрывая до отказа свои клювы. Гурракалон вытащил байдарку на берег и помог Фариде выбраться из неё.

— Вот мы пробрались, наконец, на остров спящих вулканов — сказал Гурракалон. И сидя на берегу, он снял свой гипсовый валенок, вылил из него воду, вытащил краб с водорослями и снова надел на сломанную ногу. Они переглядывались и счастливо улыбались, глядя на осенний остров спящих вулканов, где царила тишина.

— Успели — сказал Гурракалон, расставляя промокшие мешки на песке, на котором не было человеческих следов. Приятно согревало их плечи осеннее солнце острова. Взявшись за руки, они шли по берегу, на который набегали шелковистые волны, омывая разноцветные камушки, которые сквозь прозрачные воды, всегда радуют человеческую душу и глаза своей красотой. Пока они любовались природой, их мешки высохли на августовском солнце острова спящих вулканов и, взяв их, они направились в сторону тропических лесов, где с деревьев тихо и печально падали купюры доллара и евро. Фарида с Гурракалоном сгребли эти купюры, собрав их в кучу, и стали складывать в мешки, плотно трамбуя их. Через часа полтора Фарида обратилась к Гурракалону:

— Гурракалон-ака, я подсчитала. Мы собирали ровно двадцать мешков американских долларов и десять мешков евро. Итого получается тридцать мешков. Боюсь, что наша байдарка перевернется от перегрузки. Может, хватит? — спросила она.

— Нет, дорогая, соберем еще десять мешков и дело с концом — сказал Гурракалон, жадно сгребая опавшие доллары и евро, и впихивая их в мешки. После этого они начали перетаскивать огромные мешки с деньгами на берег, где находилась их байдарка. Долго провозившись, они загрузили, наконец, мешки с деньгами в байдарку, прикрепили груз веревками, чтобы во время шторма их не снесло море. Закончив все эти процедуры, они сели в байдарку. Гурракалон сел на корме, вытянув вперед свою загипсованную ногу, похожую на белый валенок, а Фарида устроилась над мешками как на горбу огромного верблюда. Потом они начали постепенно отплывать от лазурние берега тихой гавани. Волны увели байдарку с ценным грузом в открытое море, где качались колыбели сине-зелёных вод.

Они плыли долго, и настроение у них было прекрасное. Гурракалон даже запел от радости песню о море. Но его песню прорвал голос Фариды.

— Гурракалон-ака! Смотрите! Пираты плывут в нашу сторону! — закричала она. Гурракалон оглянулся в сторону, куда указывала Фарида, и увидел катер с надписью на борту «Налоговая инспекция». Фарида испугалась и заплакала.

— Не бойся, роза моя несравненная! Не плачь! — кричал Гурракалон, подбадривая её и быстро начал грести с помощью костылей. Но катер налоговой инспекции догнал их и перекрыл им путь.

— Остановите байдарку! Вы нарушаете границу нейтральных вод! Сопротивление бесполезно, море окружено! Мы должны проверить ваш груз! Кто из вас капитан байдарки?! — кричал в рупор высокий, худой человек с чересчур длинной шеей, с петушиной головой и короткими, как у тушканчика, руками.

— Я капитан судна! Мое имя Гурракалон, и я работаю независимым инкассатором! Мы везем деньги на материк! В этих мешках находятся купюры долларов и евро! А ещё я — великий башмачник и шью для императора страны сапоги с длинными голенищами из шкуры дикого осла! Поэтому товарищ император страны, навечно освободил меня от уплаты государственных налогов! — сказал Гурракалон.

Услышав эти слова, Гурракалона на катере налоговой инспекции поднялся дружный смех. Они хохотали до слез. Потом высокий, худой человек с чересчур длинной шеей, с маленькой головой и короткими, как у тушканчика, руками приказал капитану катера налоговой инспекции повернуть и оставить байдарку дураков в покое. Тут мысли Фариды прорвал голос бригадира Доула:

— Бог в помощь, Фарида-апа! Ну как поживаете? Знаете, сегодня особый день. Вы проработали сторожем ровно месяц, и я Вам принес заработную плату — сказал он, вытаскивая ведомость из голенища своего кирзового сапога. Фарида обрадовалась:

— Ой, простите, я даже не заметила, как вы пришли, Довулжон — сказала она, вставая и вытирая мокрые руки о фартук.

— Ничего, Фарида-опа, подпишите вот здесь, и я выдам Вам деньги — сказал бригадир.

— Ой, спасибо Вам огромное — сказала Фарида, подписывая ведомость. Отдав Фариде зарплату, Довул ушел. Фарида поблагодарила Бога, за то, что Он не оставил рабыню свою без помощи. Она стояла глядя то на деньги, то на уходящего бригадира.

— Слава Богу, теперь у меня есть деньги, и я первым делом должна навестить сына — подумала она.

Постирав одежду, Фарида повесила всё на верёвку, одела детей.

— Мама, куда мы пойдем? — спросил Мекоил.

— Мы поедем на автобусе в город навестить твоего брата Ильмурада — ответила Фарида, застегивая пуговицы рубахи Мекоила.

Мекоил и Зулейха обрадовались:

— Ура-аа-а, поедем в город к Ильмурадууууу! — кричали они.

Одевшись, они поехали в город. В городе зашли на базар, и Фарида купила детям мороженое. Дети ели мороженое с таким диким удовольствием, что у них от наслаждения тряслись худенькие руки. Фарида купила лепешки с шашлыком и небольшую дыню. Потом поехала на такси к сыну.

Приехав, она нажала на кнопку звонка на воротах дома башмачника Абу Кахринигмана бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума.

— Сейчас Вы увидитесь со своим братом — сказала Фарида детям, ожидая хозяина дома.

Через несколько минут ворота открылись, и появился хмурый наставник Ильмурада башмачник Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Здравствуйте, господин Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум ака! Я пришла навестить своего сына — сказала Фарида.

— А-а, это ты? Заходи — сказал башмачник Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Фарида вошла во двор вместе с детьми и увидела Ильмурада, который шел ей навстречу, хромая на одну ногу как инвалид Второй Мировой Войны. Мекоил с Зулейха первым бросились к нему и крепко обняли брата. Ильмурад тоже обнял их, поцеловал их в щечки, и, глядя им в глаза, спросил, как они себя чувствуют. Как дома. Потом, поздоровавшись, бросился в объятия своей мамы. Фарида снова заплакала, обнимая своего сына и спросила:

— Что с твоей ногой, сынок, почему хромаешь?

— Да, пустяки, мама. Упал с лесницы — ответил Ильмурад.

— Ах, сынок, будь острожен и гляди под ноги, когда поднимаешься и спускаешься по лестнице, хорошо? Бедненький, похудел. Это наверно от тоски. Ну, как твои дела, научился шить сапоги? Как твой учитель? Хорошо обращается с тобой? — спросила Фарида, целуя сына в лоб и щечки и поглаживая ему волосы.

— Не волнуйся, мама. У меня всё хорошо. Мой наставник господин Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум-ака хорошый человек. Его жена с дочкой тоже — сказал Ильмурад.

— Умница ты мой — обрадовалась Фарида, ещё сильнее заключая сына в объятия. Потом, отпустив сына, сказала:

— Мы тебе принесли дыню с шашлыком.

Открыв сумку, она достала из неё дыню и шашлык с лепешками.

— Ну, сынок, ешь этот шашлык с лепешкой, a я пока разрежу дыню — сказала она.

Но тут появился наставник Ильмурада сапожник Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум и сказал:

— Ты нарушаешь распорядок дня, то есть отнимаешь у него время. Прекрати это. У него обед ровно в 12 часов 30 минут. Повидалась со своим сыном — и хватит. Не мешай нам работать. Давай, быстро уходи — сказал он.

— Хорошо, господин сапожник Абу Кахринигман бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум — ака — сказала Фарида и, попрощавшись с сыном, вышла на улицу. — Хорошо что Ильмурад не успел спросить о своей бабушки. Бедный, он даже не знает о том, что больше нет на свете его бабушки и мы лишившись дома, живем в полевом стане — подумала она по дороге.

Пока Фарида шла до остановки, жена сапожника Абу Кахринигмана бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума забрала дыню и шашлык с лепешкой, не оставив Ильмураду ничего. Ильмурад, приступая к шитью засохшей овечьей шкуры «постак», увидел, как жена сапожника Абу Кахринигмана бужур Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума и его дочка, разрезав дыню, начали есть вместе с вкусным шашлыком. Они ели и, тряся плечами смеялись, время от времени глядя в сторону Ильмурада.

24 глава Кошмарная ночь

Пришла осень с холодными дождями и туманами. Опустели поля, где недавно стар и млад собирали хлопок, окликая друг — друга на осенних закатах. Сельчане очищали поля, собирая стебли хлопчатника и завязывая их в снопы, сооружая из них стога. Если посмотреть на эти стога в тумане, вам кажется, что чернеющие стога начинают двигаться, словно танки по дымящему полю битвы. Ряды этих стогов — ровные, чтобы дехкане могли загрузить в прицепы трактора эти тяжёлые снопы хлопчатника, подавая с помощью вил людям, которые аккуратно раскладывают их в прицеп трактора так, чтобы они потом не выпали во время езды по неровной проселочной дороге. Загрузив снопы от хлопчатника в прицепы трактора, дехкане довольные возвращаются домой, сидя с вилами над лихо качающимся грузом как над огромным слоном. Бывают случаи, когда неправильно загруженные снопы сваливаются по дороге, и трактор с прицепом переворачивается. Для узбеков, которые живут в сельской местности, стебель хлопчатника является стратегическим сырьем, то есть топливом на зиму, для тех у кого нет газа и угля. По этому узбеки, шутя между собой, это топливо которое называется «гузапая», они называют газопая, то есть газ, с помощью которого они топят свои дома в суровую зиму. Теперь вот опустели хлопковые поля, и птицы улетели на юг. Первыми улетели ласточки, собираясь в огромные стаи. Они сидели на проводах, греясь на осеннем солнце, и шумели как депутаты на съезде, принимающие решение после первого же чтения проекты предложении о перелете над океаном.

Фарида и её дети увидели журавлиные караваны, направляющиеся на южные края, трубя свои печальные прощальные песни. Было у неё такое чувство, что вся округа и все края с грустью провожали журавлей, которые отдалялись всё дальше и дальше в сторону горизонта на пасмурном небосклоне. В тот день она увидела сон, и во сне к ней снова явился Гурракалон, который сидел в лунной ночи на кладбище «Шайит тепа», где были похоронены жертвы сталинских репрессий. Гурракалон сидел и пел песню о красных сапогах с длинными голенищами и бубенцами сорок девятого размера без подошв с готическими узорами. Он пел и одновременно шил золотым шилом, брильянтовыми иголками и серебряной леской сапоги для императора страны из шкуры степного среднеазиатского тапира, вытянув вперед свою сломанную загипсованную ногу, похожую на белый валенок. Сапог, который Гурракалон шил из шкуры степного тапира для императора страны, был огромным. Фарида хотела разыграть Гурракалона, напугав его до смерти. Она крадясь словно кошка, медленно и бесшумно подошла к башмачнику сзади и закричала:

— Бах!

Великий сапожник товарища императора страны соскочил с места и, повернувшись лицом к Фариде, заорал от страха:

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Глаза его были готовы выскочить из орбит, и рот он раскрыл так широко, что этот страшный вид невозможно передать обычными словами. Вдобавок ко всему, Гурракалон упал в глубокую старую могилу, где он еще сильнее стал кричать от страха, стоя на мягком трупе завернуьый в белый саван, и его руки начали расти до невероятных размеров и потянулись в сторону Фариды. Фарида тоже закричала во весь голос, но почему-то она не слышала своего голоса. То есть она потеряла дар речи от ужаса — её разбил паралич, онемели руки и ноги. Тут она услышала стон мертвеца, который поднялся из своей могилы. Когда мертвец поднялся на весь рост, Фарида увидела его истлевшую и разорванную одежду, и глаза его горели зеленым цветом в глубине глазниц. Особенно жутко выглядела его хищная улыбка. Половина его лица была съедена могильными червями. Вдруг мертвец начал танцевать над могилами, звеня ржавыми цепями и кандалами, которые звенели в его ногах, и петь хриплым голосом песню о Сталине.

   Спасибо тебе, Советская власть,
   За то, что заживо закопала нас!
   Мой дед, якобы, был «кулак»
   Отца моего отправили в «Гулаг»!
   Спаси товарища Сталина, Боже!
   И Лаврентия Берию тоже!..

Тут Фарида проснулась и, вскочив с места, уставилась со страхом в ночное окно. На неё кто-то смотрел и тяжело дышал. Фарида подумала в отчаянии, что это продолжение её кошмарного сна. Но, это происходило наяву. Тот человек постучал в окно. В это время на улице было темно, шел холодный, осенний дождь.

— Кто там?! — еле спросила она, в ужасе поднимая фонарь и светя в окно.

— Открой дверь, шлюха! Я пришел тебя убить! — закричал человек.

Фарида узнала своего мужа Худьерди по голосу и еще сильнее испугалась.

— Сейчас, дадаси, сейчас открою — сказала она и направилась к двери с фонарем в руках. Открыв дверь, она вышла на крыльцо и, поставив фонарь, поспешила туда, где стоял его пьяный муж, качаясь словно маятник.

— Она хотела обнять его, но тут Худьерди схватив её за волосы и намотав их ей на шею, стал душить её:

— Ты сука, даже не прикасайся ко мне своими грязными руками! Ты теперь не жена мне! Три талак тебе! Кому продала и с каким любовником поделила деньги?! Ты почему убила мою бедную маму?! Она служила тебе словно рабыня, а ты отравила её ядом! Бедная моя слепая мама не видела, когда ты подсыпала яд в её чай! Говори, проститутка поганая, куда девала деньги, говори! — кричал он с пеной у рта.

Фарида хотела закричать, чтобы позвать людей на помощь, но не могла! Она старалась всеми силами вырваться из петли, которая из её волос. Наконец ей удалось выскользнуть из рук пьяного мужа, который поскользнулся и упал на землю. Фарида начала ползти в грязи, желая избавиться от Худьерды, но ей не удалось сделать это. Теперь, держа её за волосы, Худьерди начал бить её ногами по голове и животу, волоча её и топча в грязи. Фарида в ужасе кричала, зазывая людей на помощь. Но на её зов никто не откликнулся, так как полевой стан был расположен далеко от села. Тут Худьерди снова поскользнулся и упал, ударившись головой об камень, и умолк. Фарида испугалась, подумав, что он умер. Она быстро нагнулась над ним, послушала его сердце и успокоилась. Худьерды был еще жив. Тогда в голову Фариды пришла мысль о том, что ему надо немедленно связать чем-то руки и ноги, пока он не пришел в себя. Она так и сделала. То есть завязала мужу руки и ноги бельевой веревкой, на которую она вешала для сушки стиранную одежду. Потом волоком перетащила его на полевой стан. Раздевшись, она помылась стоя под холодной дождевой водой, которая лилась из крыши полевого стана. Потом оделась и, принеся одеяло, завернула в него мужа. Она просидела до утра, не сомкнув глаза рядом с Худьерди. Утром пришел бригадир Довул, чтобы забрать из своего кабинета документы для отчета и увидел Фариду, которая спала сидя, прислонясь к балке крыльца полевого стана. Её лицо было изуродовано множеством синяков и шишек, а губы её кровоточили опухшей гематомой. На полу под одеялом кто-то спал. Довул закашлял, чтобы разбудить Фариду, и она проснулась.

— Доброе уторо, Фарида-апа, что с Вами? Кто этот человек?! — спросил Довул, недоумевая, что происходит.

Фарида зарыдала и рассказала о случившемся ночью. Выслушав её рассказ, бригадир Довул вытащил свой сотовой телефон из голенища сапога и позвонил участковому милиционеру.

Когда участковый милиционер Базарбай стал увозить Худьерды в люльке своего служебного мотоцикла «Урал», Худьерди закричал Фариде:

— Жди меня, и я вернусь!

25 глава Пашня

На этой неделе не было дождя, и под осенним солнцем земля заметно подсохла. По утрам все же чувствовалась прохлада. В утреннем тумане солнце скользило, словно золотой диск, потом, когда туман рассеялся, оно начало светить ярко и греть лучше.

Вчера, идя со своими детьми на берег реки за дровами, Фарида увидела в густом тумане тусклые силуэты лошадей, которые паслись, фыркая на скошенных рисовых полях.

Сегодня утром, когда рассеялся туман, у полевого стана остановился бульдозер жёлтого света «Алтай», с плугом. Из кабины трактора вышли агроном Пиллаев и тракторист Газинияз, лет тридцати, среднего роста, с лошадиным, небритым лицом и с глубоким шрамом на лбу. Он ходил в грязной фуфайке и в кирзовых сапогах, немного сгорбившись, как неандерталец, и курил сигареты без фильтра. От того. что он редко ходил к парикмахеру, его кудрявые волосы напоминали гнездо аиста. Пиллаев, напротив, низкорослый, толстый рыжий очкарик, ходил в брезентовом плаще с капюшоном, в хромовых сапогах и в брюках галифе, как Адольф Гитлер. Дети Фариды Мекоил с Зулейха с интересом смотрели на бульдозер, на тракториста Газинияза и на агронома Пиллаева.

Как раз в этот момент приехал на велосипеде бригадир Довул. Фарида поздоровалась с ними, стоя на крыльце полевого стана. Тут тракторист Газинияз неожиданно напугал Мекоила, издав звук злого кота:

— Выы-ыыг!

Мекоил страшно испугался. Увидев это, все засмеялись. Мекоил начал пинать тракториста Газинияза, который напугал его.

— Дурак! — сказал он, глядя на тракториста Газинияза как на высокую скалу. Газинияз продолжал шутить, глядя на Мекоила:

— Сколько у тебя жен, приятель? Десять? Почему так мало? Зато детей много, да? Твои внуки наверно учатся в Вузах на прокурора в разных уголках земного шара? — сказал он.

Снова поднялся смех. Фарида тоже засмеялась. После этого бригадир Довул заговорил:

— Фарида-апа, мы начинаем осеннею пашню, и механизатор Газинияз будет работать на полях до поздней ночи. Ночью он будет спать в моем кабинете, на раскладушке и Вам он не будет мешать. Я зачислил Вас поваром этого механизатора — ударника Газинияза, а за эту работу мы будем платить Вам дополнительно. Вы согласны? — спросил он.

Фарида в знак согласия кивнула головой.

Бригадир Довул взял из багажника и с руля своего велосипеда продукты и дал Фариде. Пиллаев начертив карту на сырую землю, объяснил трактористу Газиниязу план пашни и тракторист — ударник завёл трактор. После чего сев в кабину поехал в сторону поля. Бульдозер шёл словно огромный жук, гремя гусеницами, сотрясая землю как весенний гром, напряженно урча и выбрасывая дым через выхлопную трубу. Почистив картошку и лук и нарезав мясо, Фарида начала готовить обед.

Агроном Пиллаев пошел пешком через поле в сторону села. Фарида готовила ингредиенты для блюда и думала о Гурркалоне, который лежал в больнице. Вот уже две недели Фарида не видела его. Бедный, может, он ждет меня, глядя на дорогу из окна больничной палаты. А может, его уже выписали из больницы, и он уехал домой к своей жене — подумала она.

Фарида сожалела о том, что долго не могла навестить Гурркалона. Как же она могла поехать к нему с изуродованным лицом, с синяками? Дай бог, чтобы он не повесился в отчаянии на рукаве своего больничного, полосатого халата, похожего на одежду узников концлагеря. Теперь вот её увечье зажило, и она запланировала навестить его на днях, но тут началась пашня. Да-а-а, если он услышит, что муж Фариды Худьерди произнес три талак, освободив её от супружеской ответственности, он страшно обрадуется. Некоторые говорят, что когда муж объявляет талак своей жене, то это должны слышать свидетели. На самом же деле самый большой свидетель — это Бог, он всё видит и слышит, не только голос, но каждый шорох тоже. Это значит теперь по шариатским законам Фарида и Гурркалон могут пойти в мечеть, чтобы мулла им зачитал никах. Фарида хотела выйти замуж за Гурркалон в том числе и ради детей, чтобы они не росли безграмотными и жили нормально, в человеческих условиях где есть свет, телевизор и прочие современные удобства.

С такими мыслями Фарида готовила шурпу в чугунном казане, разведя огонь и подкладывая в очаг кизяки и хворост. Потом она убралась на полевом стане, помыла посуду и, налив воду в кумган, поставила его на очаг, где тлел огонь под казаном.

Ровно в час дня словно компитентный немец, приехал на бульдозере тракторист Газинияз и помыв руки в арыке с тихой прозрачной водой, вытер руки о свою фуфайку и подошел к столу. Фарида принесла обед и поставила на стол. Перед тем как приступить к трапезе, тракторист Газинияз сказал Фариде, что, мол, неплохо было бы вмазать граммов двести водочки или хотя бы коньячку со льдом перед аристократической едой.

— В нашем мусульманском ресторане нет буфета — сказала Фарида улыбаясь. Ну и ресторан у Вас, мадмуазель де ла Паги — сказал тракторист Газинияз, и начал обедать, громко хлебая шурпу, обмакивая в бульоне хлеб.

После плотного обеда, он вытащил из внутреннего кармана своей фуфайки пачку сигарет «Астра» и закурил. Потом, протянув пачку Мекоилу, спросил:

— Курить бушь, чувак? Не куришь? Бросил значит? А-а, ты предпочитаешь марихуану? Ах, ты уже сидишь на иголке и нюхаешь белый порошок? Ну, ну… — сказал он, удивляя Мекоила и рассмешив Фариду.

Потом, закурив, он пошел к своему трактору. Перед тем, как завести мотор трактора, Газинияз высунул из окна кабины голову с волосами, похожими на гнездо аиста и громко спросил у Фариды:

— Что на ужин, мадмуазель, барбекю из лангуста с красной икрой?!

— Не-е-ет, господин тракторист! Пло-о-ов с говядиной! — ответила Фарида.

Тракторист Газинияз завёл мотор и рывком поехал в сторону поля.

Вечером он пришел усталым, как бурлак из картины Ильи Ефимовича Репина, сел за стол, на котором светился фонарь.

Фарида принесла плов с салатом и зеленый чай, поставила на стол. Тракторист Газинияз, засучив рукава, протянул руку, чтобы взять горсть плова, но тут его остановила Фарида.

— Вы забыли помыть руки, господин великий тракторист Газинияз Шейх Хусейн Султанмалик — сказала она.

— А я помыл руки керосином там — сказал Газинияз.

— Нет, Вы должны помыть руки водой — настояла Фарида.

Тракторист Газинияз неохотно встал и пошел к арыку. Помыв руки, он вернулся и снова сел за стол. Потом начал есть плов руками. Фарида, сидела задумчиво глядя на странного тракториста, который с волчьим аппетитом лопал плов, время от времени запивая зеленым чаем.

В это время из за туманных полей поднялась луна.

После сытного ужина тракторист Газинияз закурил, глядя на луну и вдруг заплакал.

Фарида сначала подумала, что он шутит. Но потом убедилась, что тракторист Газинияз плакал по-настоящему по-мужски, беззвучно, тряся плечами.

Фариде стало не по себе, и она не знала, что делать.

— Господин Газинияз, почему вы плачете? Перестаньте. Такой веселый парень, к тому же еще считаетесь великим трактористом нашей планеты. Что случилось?.. — удивилась она.

— Простите, апажон, глядя на луну, я внезапно вспомнил об одной девушке, которую я безумно любил. Как мы любили друг друга, господи! Она была такая красивая, хорошая, культурная. Мы вместе учились с ней в Ташкентском Государственном Университете. Она одевалась с особым вкусом, ей так шли наряды! Как она шагала по большому фойе университета, стуча каблуками по мраморному полу. Стук шпилок её туфли раздавался словно звуки капель в апрельском оттепеле, где за окном таяли снега в ночной тишине, под луной, недавая людям спать. Как будто она медленно поднималась все выше и выше, словно луна, освещавшая безлюдное поле моей жизни. При встрече с ней я замерал теряя дар речи, невольно прислонившись к стене как призрак. В аудитории я сидел, не сводя с неё глаз, как околдованный. Не слушал лекцию профессора. Иногда она тоже поглядывала на меня краешком глаза, и тогда мне казалось, что сердце мое проткнуло мою глотку и вот вот разорвется. Я глядел на неё и не мог никак наглядеться. Я чувствовал бескрайнюю, бездонную нужду, не восполняемую ничем. Мы жили с ней в различных регионах страны и после того, как мы окончили университет, моя мама поехала в их город посватать меня. Но она вернулась со слезами на глазах, и тихо-тихо плакала, обняв меня и поглаживая мои волосы. — Прости меня, сынок, что я не смогла выполнить твою просьбу — плакала она. Оказывается, родители той девушки, которую я безумно любил, сказали, что они не могут выдать свою дочь замуж за меня, потому что я живу далеко.

После этого я поехал к ней, и мы встретились. Она попросила меня, чтобы я больше не приезжал к ней, так как отец её сказал, что она выйдет замуж за того парня, которого он выберет. В случае отказа или неповиновения, он откажется от неё перед богом и перед людьми. То есть проклянет её, и она станет «окпадаром», то есть блудливой.

— Я не могу идти против отца и не хочу чтобы из за меня Вы тоже горели в аду после смерти. Если Вы меня любите, то прошу Вас, Газинияз — ака, не приходите ко мне больше. Я Вас люблю и не забуду до самой своей смерти и после смерти тоже. Смотрите, луна сегодня стала свидетельницей нашей последней встречи. Теперь мы оба, когда тоска замучает, будем глядеть на луну, и наши мысли встретятся — сказала она и горько плакала. Я тоже плакал, обнимая и целуя её в последний раз.

После этой встречи она вышла замуж за другого парня, за сына богатого министра, а я бросил всё и стал трактористом, лишь бы жить в уединении, вспоминая о ней, глядеть на луну, когда тоска одолеет. Я работаю на безлюдных полях и пою песни во весь голос под шум трактора, иногда плачу. Плачу в густом тумане, чтобы слезы, которые текут из моих глаз, никто не видел. Шли годы тоски и разлуки. Однажды я узнал, что она умерла. Убил её его муж, сын богатого человека, котрый стал наркоманом и сел на иглу. Я поехал к ней на могилу и мысленно разговаривая с ней долго, безмолвно плакал. Вот почему я плачу, апа… Простите еще раз… — сказал тракторист Газинияз, вытирая слезы на подол своей фуфайки. Потом встал с места и направился в сторону своего трактора. Луна, словно серебряный диск, все так же светила, пробиваясь сквозь холодный туман.

26 глава Водоворот

Поэт Подсудимов вечером используя военную хитрость: схватил своих приемных сыновей и, привязав их лицом к тутовому дереву, спустил с них штаны и начал стегать их крапивным веником по мягкому месту, пока не устал. Сделав передышку, он стегал их с новой силой. Тройняшки вопили во всю глотку от невыносимой боли, когда веник со зловещим свистом бил их по заднице. Сарвигульнаргись умоляла мужа, чтобы он перестал хлестать тройняшек. Но Поэт Подсудимов и не думал остановливаться. Стегая их непрестанно, он кричал:

— Ну, сделали, значит, глазок на полу чердака и наблюдали за интимными движениями собственных родителей, да?! И других ребят решили пригласить сюда в качестве зрителей, чтобы продемонстрировать им этот акт, и чтобы подзаработать денежек, так?! Подонки а! Ну сволочи! Нате, получайте, ублюдки! А мы с Вашей мамой пошли на собрание, надеясь, что они нас будут хвалить и дадут почетные грамоты с бесплатной путевкой на санатории древного Кавказа! Я дурак, даже решил там написать цикл стихов, задумчиво глядя на вечерные волны Черного море! Прислушыватся к печальному грузинскому песню, глядя глазами полных слез на горы Арарат. Даже планировал выпить с грузинами целебное вино Ценандали в погребах и танцевать в лезгинку под гремящими звуками барабанов типа «Тантала — титан — тинтала — титан! Тантала — титан — тинтала — титан!». Эх вы, генацвали! Сидим такими мыслями и, вдруг, на тебе. Директор, грит, ваши сыновя Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон совершили преступление, пропагандируя секс и насилия среди школьников. Услышав это от стыда мы чуть сквозь землю не провалились! Если вы, гадёныши, в таком возрасте такие, то кем вы станете, когда повзрослеете?! Будете сексуальными маньяками и серийными убийцами, да?! Вы решили всю жизнь жить в тюрьме?! Чего молчите?! Отвечайте! — вопил он. Тройняшки плакали от боли и умоляли отчима, чтобы он перестал их бить и что такое больше не повторится никогда. Поэт Подсудимов бил своих приемных сыновей, пока не устал. Когда он освободил их, Моторкардон, Чотиркардон и Бужуркардон, все как один, упали на землю как узники концентрационного лагеря «Жаслык» после пытки. Они не могли сесть на землю. Сарвигульнаргис гладила голову тройняшек, глядя на их раны, которые кровоточили словно мясо только что зарезанной овцы. Она благодарила Бога за то, что её тройняшки остались в живых. После этого она в течение трех недель ухаживала за сыновьями, излечивая их раны настойками из целебных трав. А Поэт Подсудимов хотел было продолжать свое творчество, написав цикли хокку, повествующих об одиночестве и печаль, но у него это никак не получилось. Ему жалко стало тройняшек, которые плакали от боли. Ему хотелось попросить у них прощения, но гордость не позволяла. На четвертой неделе тройняшки поправились и начали играть во дворе, гоняясь друг за другом.

В один прекрасный вечер Поэт Подсудимов позвал к себе своих приемных сыновей и попросил у них прощения.

— Дети мои приемные, простите меня за жестокое обращение. Я хотел воспитать вас таким образом. Это было справедливое наказание за гадость, которую вы совершили. Ну, чего вы молчите? Прощаете меня?! — спросил Поэт Подсудимов.

Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон стояли опустив головы и глядя на отчима снизу вверх.

— Да, отчим — сказал Маторкардон наконец, и Чотиркардон с Буджуркардоном тоже присоединились к нему, одобряюще кивая головой.

— Ну, вот и примирились — сказал Поэт Подсудимов.

Но он не верил в искренность их извинения и чуял сердцем, что они намерены жестоко отомстить ему. Поэтому Поэт Подсудимов на всякий случай всегда носил в кармане своих брюк небольшой кривой садовничий нож. Однажды ночью его предположение сбылось. Он проснулся в темном мешке с привязанными руками и ногами тугими веревками. Когда он хотел повернутся и узнать, что же вообще происходит с ним, к сожалению, ничего не смог выяснить. Поэт Подсудимов хотел было крикнуть своим сыновьям, призывая их к уму разуму, но, к сожалению, изо рта у него торчала пробкой его родная поношенная тюбетейка, и он мог только мычать. В это время невидимые силы уволокли его куда-то и выбросили мешок в пропасть. Поэт Подсудимов полетел вниз и чувствовал, что его бросили вниз с высокого обрыва.

— Сейчас я ударюсь об землю и мне конец — подумал он, вращаясь вместе с мешком в воздухе. Но когда он услышал шум воды, он понял, что его бросили в реку. Он старался не дышать с того момента, когда он в мешке стал погружаться в воду словно батискаф. Хотя ему трудно было поворачиваться в мешке, он все же решил любым способом достать нож из кармана брюк, мобилизуя все свои силы и умение. Он долго копался на дне реки, борясь за жизнь, и, наконец, ему удалось вытащить нож садовника из кармана брюк и открыть лезвие ножа. Он чуть не поперхнулся водой, разрезая мешок своим кривым ножом. Разрезав мешок, Поэт Подсудимов освободился и тут же, словно торпеда, рванул наверх. Выйдя на поверхность воды, он выплюнул тюбетейку и жадно стал дышать свежим воздухом. Он почувствовал всем телом, насколько дорог человеческому организму воздух. Лишний раз он твердо убедился в том, что самое дорогое в жизни человека это не золото или бриллианты, а простой воздух, глоток которого дороже всех богатств, которые хранятся в банках всего мира.

Поэта Подсудимова унесли волны бурной реки, и он всеми силами старался плыть в сторону берега, но не смог, так как у него руки и ноги были связаны веревкой. Ему все же удалось освободить руки и ноги, разрезав веревки с помощи ножа. Но тут случилось беда: он попал в страшный водоворот. Его кружила бешенная водяная воронка, но, несмотря на это, он двигал руками и ногами, чтобы воронка не поглотила его. Самое главное не захлебнутся водой — подумал он лихорадочно и старался выйти из водяной воронки, словно котенок который упал в пруд. Борьба против водоворота требует огромной выносливости и силы, и в таких условиях человек дышит как на сильном встречном ветру. Поэт Подсудимов понял, что теперь ему вряд ли удастся выбраться из этой адской водяной воронки. Но ему страшно хотелось жить. Поэтому он стал кричать о помощи, чтобы привлечь внимание людей, которые могли находиться на берегу. Он начал кричать изо всех сил, зовя людей на помощь. Хорошо, что на берегу купались ребята, которые плавали по волне на надувных камерах от колес трактора. Услышав крики, Поэта Подсудимова о помощи, они вышли на берег и поспешили на помощь, катя огромную камеру от колес трактора в сторону водоворота. Они бросили камеру в водоворот, и Поэт Подсудимов сумел ухватится за неё. После этого он с трудом залез на камеру, и ему удалось выйти из плена водяной воронки. Ребята, которые бросили камеру в водоворот прыгнули один за другим в воду и помогли Поэту Подсудимову выйти на берег. Поэт Подсудимов от бессилии упал на мокрый песок берега, который облизывали береговые волны.

— Ну, дядя, как Вы чувствуете себя? Позвать скорую помощь? — спросили ребята окружив его.

— Нет, спасибо, ребята, не вызывайте машину скорой помощи. Я хорошо себя чувствую. Самая скорая помощь для меня это вы. Если вы действительно хотите оказать мне необходимую первую помощь, пусть один из вас поедет на край хлопкового поля, где растет старое тутовое дерево в дупле, которого, собственно, живу я вместе со своей семьей, и оповестит обо мне мою жену Сарвигульнаргис — сказал он.

— Хорошо, дядя, не волнуйтесь, мы обязательно сообщим ей, сказали ребята и одного мальчика отправили на край хлопкового поля, чтобы он оповестил жену Поэта Подсудимова о несчастном случае. Поэту Подсудимову хотелось одному полежать на мокром песке, и он попросил ребят, чтобы они оставили его в покое, пока придет его жена.

— Хорошо, дядя — сказали ребята и ушли, катя свою надувную камеру, оставив его в покое. Поэт Подсудимов лежал на мокром снегу и думал: какие хорошие ребята, не то, что мои приемные сыновья, которые открыто пропагандируют секс и насилие в школе. Вдруг ему захотелось поплакать, и он тихо и горько начал плакать, некрасиво искривляя рот и грязное лицо. Над ним летали и шумели крикливые чайки, широко открыв свои клювы.

27 глава Родственник тракториста

Сарвигульнаргис бегом спустилась на берег, где лежал обессиленный Поэт Подсудимов. Она бежала по крутому спуску, поднимая облака пыли, плача и причитая на бегу.

— Ах, мой бедный поэт! Слава Всевышнему, что он остался в живых! Почему он бросился с высокого обрыва?! Наверно он просто не выдержал испытания жизни, связанные с публикацией его сборника хокку. Нет, скорее всего мой поэт бросился в бурящую реку из — за гнусное деяние тройняшек в школе. Неужели он хотел покончить жизнь самоубийством, оставив меня одну в этом безумном мире?! Нет, я не могу жить без него ни минуту!.. — думала она, продолжая бежать.

Поэт Подсудимов по-прежнему лежал на влажном песке, глядя в бескрайное и вечное небо в мокрой одежде словно человек, который упал с восьмого этажа на асфальт в надежде спастись от преследования чересчур ревнивого мужа своей любовницы. Над ним по-прежнему кружились нервно и кричали чайки. Береговые волны бежали по песчаному берегу словно живые.

Сарвигульнаргис, прибежав, крепко обнимала мужа и положа его голову на колени плакала, стала проклинать своих трудновоспитуемых детей, которые пропагандировали секс и насилие в школе и принудили отчима на явное самоубийство:

— Будьте вы прокляты, шайтаны! Сволочи эдакие! Из-за вас мой бедный поэт решился на суицид от стыда! — ревела она, поглаживая мокрые волосы Поэта Подсудимова.

— Нет, милая, не проклинай наших детей, даже если они плохи. Я не пытался совершить самоубийство. Наоборот, судя по шишке, которая образовалась у меня на голове, я пришел к мнению, что, вероятно, какие-то неизвестные люди сначала ударили меня по башке тупым предметом, когда я сидел глядя в даль, а потом сунули меня в мешок со связанными руками и ногами и выбросили меня в реку с высокого обрыва. Исходя из этого, можно с уверенностью сказать, что дети тут не причем — сказал Поэт Подсудимов.

— Какой Вы у меня великодушный, дадаси! — сказала с дрожащими слезами на глазах Сарвигульнаргис, еще крепче обнимая Поэта Подсудимова.

— Негодяи чуть не разбили мне голову. Страшно болит. Помню только, сидел там, на краю поля писал хокку, глядя вдаль и прислушиваясь к пению жаворонков. И больше ничего не помню. Очнулся в мешке. Руки и ноги мои были связаны веревками, а рот мне заткнули тюбетейкой. Хорошо, что в кармане моих брюк оказался нож садовников, который я носил на всякие случай. Кто они, которые выбросили меня с высокого обрыва в бурлящую реку, не знаю. Одно знаю точно — это не дело рук наших тройняшек. Это однозначно. Потому что наши дети не смогли бы поднять меня, даже действуя совместными усилиями. Но спасибо тем ребятам, которые помогли мне выбраться из водяного ада, бросив в водоворот надутую камеру от колес трактора, и я чудом спасся от смерти — сказал Поэт Подсудимов.

— Да, милый мой, действительно у Вас кровавая гематома на голове с величиной лимон. Ой, бедный мой… — плакала Сарвигульнаргис.

Потом продолжала:

— Странно. А кто же тогда мог сделать это? В этих проклятых местах, кроме нас, никто не живет. Сколько раз я говорила Вам, что нельзя жить в этой дыре. Нужно уехать куда-нибудь в город и жить как все нормальные люди. А Вы не слушали меня. Вот результат — сказала Сарвигульнаргис, всё плача.

— Нет, Сарвигульнаргис, не могу я уехать в город. Потому что я люблю хлопковые поля, безлюдные дороги, тропинки, покрытые с двух сторон различными полевыми растениями, где задумчиво порхают белые бабочки. Люблю цветущие маслины у оврагов в лунные ночи, когда в небе мерцают немые звезды в первобытной тишине, люблю вольные ветры, дожди задумчивых сезонов, осенние туманы, листопад, прощальные крики журавлей в осеннем небе. Люблю зимними вечерами глазеть через щели дупла родного тутового дерево на ночной снегопад — проговорил Поэт Подсудимов.

Потом с трудом поднялся, опираясь на плечо жены, и они вдвоем пошли в ногу по дороге, которая вилась над высокой дамбой. Тут, проезжая мимо них, остановился трактор, и тракторист, высунув голову в окно кабины, закричал Сарвигульнаргису в шуме мотора:

— Чего, апа, Ваш муж напился что ли?! Почему он вес мокрый?! Наверно его выбросили в реку свои же собутыльники, которые клялись в дружбе, говоря красивые тосты о доброте, и как только кончилась водка в бутылке, и их дружба тоже кончилась! Да-а-аа, в наши дни, на мой взгляд, 99 процентов населения нашего села стали рабами бутылки! Примерно такое же количество людей нашей страны превратились в алкоголиков и наркоманов! Это большая трагедия, апа! Давайте, этого вашего алкаша поместим в прицеп! Я помогу вам отвезти его домой! А Вы влезайте в кабину! Куда его везти?! — крикнул тракторист во весь голос, словно человек, который живет рядом с военным аэродромом, откуда день и ночь беспрерывно поднимаются в воздух тяжелые самолеты-бомбардировщики. И летят они бомбить горячие точки планеты, где вопят от страха бедные женщины и плачут дети, с испугом глядя в небо, почерневшее от летящих самолетов осуществивших ковровую бомбардировку. Поэт Подсудимов, услышав слова тракториста, разозлился, и сказал:

— Да, что ты, тракторист вонючий, с ума, что ли, сошёл! Какой я алкаш?! Я же заслуженный человек, поэт с большой буквы, который живет в тесном дупле вместе со своей огромной семьей и пишет бесплатные хокку, чтобы поднять на мировой уровень нашу бедную литературу! О чем и кому я говорю вообще?! Ты же не понимаешь не только хокку, но и литературу в целом! В твоем уме только солярка да дизельное топливо! Катись отсюда грязный тупорылый кабан! — сказал Поэт Подсудимов, стараясь подобрать камень и швырнуть его в кабину трактора, где торчала голова тракториста.

— Эх, кажется, я допустил ошибку по поводу пьяницы! Прошу прощения! Но я все же не верю, что Вы на самом деле поэт и что живете в дупле тутового дерева! Поэты живут в особняках, в роскошных виллах у берегов синих морей и океанов! Не то, что мы, трактористы! И поэты бывают очень культурными вежливыми воспитанными хорошо одетыми, не курящими, не пьющими, отзывчивыми, добрыми, причесанными, бритыми и веселыми, как президент нашей страны! Между прочим, сын моей тети, который живет в городе, тоже пишет стихи. Вот он ни грамма не пьет спиртного. Он такой умный, что услышав его мысли диву даешься. У него даже был свой собственный мобильный телефон. Вот однажды сын моей тети, то есть наш близкий родственник, поэт приехал в гости к нам в кишлак и прочитал наизусть ряд из своих поэм, посвященные президенту нашей страны. Тут ему срочно захотелось сходить по большой нужде, и он побежал, извините за выражение, в туалет. У нас в сельских туалетах, сами знаете, не бывает унитаза. Разве что гнилые доски над трехметровым котлованом. Наш городской родственник, ктому же поэт сидел в туалете и его неожиданно охватила волна внезапного вдохновения. Хорошо что у него в это время бумага оказалась под рукой, осталось только вынуть ручку из кармана брюк. Но когда он вытаскивал, его мобильный телефон упал и канул в глубокую яму нашего туалета. Ну, вообщем, в удобрение, то есть в это самое… ну, в дерьмо (еще раз прошу прощения за грубое выражение). Наш родственник поэт вышел из туалета весь бледный, растерянный такой. Я, грит, по неосторожности уронил в ваш туалет свой мобильный телефон «моторола». Ты, грит, попроси и возьми у своих соседей сотовый телефон, чтобы позвонить. Я, грит, хочу сделать несколько контрольных звонков, чтобы узнать, работает ли мой телефон на дне вашего туалета или нет. А чо, я побежал и привел соседа, у которого тоже имелся мобильный телефон. Наш родственник поэт несколько раз позвонил, на свой номер телефона, но, к сожалению, со дна глубокого туалета ответного звонка так и не последовало. Во дворе быстро собралась толпа зевак и все с огромным интересом глядели в котлован нашего туалета, внимательно прислушиваясь к тишине, словно учёные-уфологи, которые внимают безмолвию в надежде услышать голоса гуманоидов из далеких планет вселенной. Короче говоря, нашему родственнику поэту вдохновение обошлось дорого. Он сказал, что искусство требует жертв, вот и я пожертвовал ради искусства своим любимым мобильным телефоном… Вот каким щедрым человеком должен быть поэт. А Вы схватили камень, чтобы разбить мне голову. Полегче, а то я тоже, как говорится, не подарок. У меня тут целый арсенал холодного оружия, вроде гаечных ключей, отверток различного калибра, ключей, монтировки, кувалды и так далее. В прошлом году одному человеку, вроде Вас, сделал дырку в голове с помощью молотка и, ничего, меня не посадили. Полгода пролежал в больнице для душевнобольных, лечился принудительно и отпустили — сказал тракторист.

Услышав такое Поэт Подсудимов на миг замер от удивления, потом стал улыбаться, глядя на тракториста. Потом бросил камень и продолжил шагать, опираясь на плечо своей жены. Тракторист сел в кабину своего трактора и, поднимая пыль, проехал мимо Поэта Подсудимова и его жены, нервно нажав на газ и сигналя. Он чуть не задавил их. Но, не доезжая до крутого подъема, его трактор застрял в болотистой части дороги и забуксовал.

28 глава Гуддаводжитходжа

Через некоторое время после того, как Поэт Подсудимов отправился в дупло тутового дерева, опираясь на плечо жены, вокруг заметно стемнело от черных туч, которые покрыли небо, и начались гроза. Гремел гром, и засверкали молнии, освещая окрестность. С шумом начался ливень. Супруги ускорили свои шаги, а потом побежали. Женщины, которые работали на полях, бросив свои кетмени, тоже побежали в сторону полевого стана, чтобы укрыться от ливневого дождя. Они бежали и весело кричали, смеясь и радуясь хлещущему и шумящему ливню, который приносил душе детскую радость. Ливень так усилился, что даже исчезли из виду далекие тутовые деревья на краю поля, тополиные и ивовые рощи вдоль оврагов и полевой стан.

Пока Поет Подсудимов и Сарвигульнаргис дошли до тутового дерева, в дупле которого они жили, они промокли насквозь, словно кошки, упавшие в воду журчащего арыка.

— Мама! Отчим! Быстрее бегите! — весело кричал Маторкардон, высунув голову из дупла чердака, где расположена детская комната. Чотиркардон с Буджуркардоном тоже выглядывали оттуда с улыбкой на лице, радуясь ливневому дождю, грохоту грома и сверкающей молнии.

Наконец супруги забрались в дупло и засмеялись, глядя друг на друга. А ливень все лил как из ведра, гремел гром и сверкали молнии, освещая вокруг словно прожектора. Поэт Подсудимов и Сарвигульнаргис переоделись и расположились у проема дупла, закопавшись в клеверное сено, глядя на ливень и слушая его шум. Им казалось, что по небу кто-то катит огромные пустые железные бочки, ударяя по ним кнутом.

— Да-а-а, вот это ливень! Какой гром! Какая молния! Как хорошо когда у человека есть крыша над головой, когда льёт такой ливень! Знаешь, дорогая, о чем напоминают мне эти молнии? — спросил обнимая жену одной рукой за талию Поэт Подсудимов.

— Нет — ответила Сарвигульнаргис, задумчиво прислоняя голову на плечо супруга и задумчиво глядя на щипящий ливень. — Эти молнии напоминают мне далекую Россию, где я работал долгие годы сварщиком. Молния похоже на вспышку газосварки в ночи. Тогда при свете сварки, так же как сейчас, моя тень то удлинялась до невероятного размера, то уменшалась.

— Да, Вы правы, мой поэт, молнии действительно похожи на сварку, которая соединяет наши с Вами души — сказала Сарвигульнаргис.

— Точно — согласился Поэт Подсудимов, улыбаясь.

Они долго сидели, разговаривая и глядя на ливень. Потом ливень резко перестал лить, и вокруг стало светло. Птицы начали щебетать, как будто приветствуя солнце.

— Мам, Отчим, глядите, радуга! — закричал Буджуркардон сверху.

Поэт Подсудимов с Сарвигульнаргис вышли на балкон дупла и увидев огромную дугу семицветной радуги, они замерли на миг от восторга глядя на небо.

— Какая красота и какой чистый воздух, Господи! — воскликнул Поэт Подсудимов, глубоко вдыхая свежесть.

— Да — сказала Сарвигульнаргис, ласково улыбаясь.

Потом супруги снова вошли в дупло, и Поэт Подсудимов лег в свою самодельную кровать с подстеленным клеверным сено, вместо пастели. Сарвигульнаргис приложила мокрую тряпку на шишку, которая образовалась на голове супруга и вышла из дупла. Она развела костер и поставила кипятить чайник.


Вдруг тройняшки радостно стали ликовать:

— Урр-а-аа, дядя Гуддаводжитжоджа едет к нам на велосипеде! Глянь, на руле велика висит сетка! Кажется, он в этой сетке везёт нам подарки! Э, смори, он упал с велосипеда в лужу! Вуаха — ха — ха — ха- хах — хааааа! Иеаххах — хах — хах — хааааах! — смеялись они.

А их дядя Гуддаводжитходжа попытался встать, но, тут же обратно упал в лужу, еще сильнее насмешив своих племянников. Одежда и лицо у него были все в грязи. Каждый раз, когда он падал, его племянники еще сильнее смеялись.

— О, Боже мой, брат снова напился! Алкаш поганый — сказала Сарвигульнаргис и заплакала.

— Эй, вы! Маторкардон, скажи Чотиркардону и Буджуркардону пусть перестанут смеяться! Угомонитесь сейчас же! Нехорошо смеяться над пьяным человеком! Как вам не стыдно, а? Ведь он же ваш родной дядя! — крикнул Поэт Подсудимов, глядя на своих приемных сыновей.

Тройняшки перестали смеяться. Поэт Подсудимов стал успокаивать жену, поглаживая ей черные локоны волос, похожие на шелк.

— Не плачь, дорогая, перестань — сказал Поэт Подсудимов. Ну, что поделаешь, чек пристрастился к алкоголю и превратился в раба бутылки, словно джин, и теперь оттуда ему не выбраться. Может, он с горя спился, кто знает. Есть такие люди, которые не знают меру, то есть не умеют пить. На самом деле выпивать и знать определенную меру это, в некотором роде, искусство. Овладеть этим искусством не каждому дано. Яд в небольшом количестве может действовать на больной организм, словно мед. А употребляемый мед в большом количестве может превратится в опасный яд и убить человека. Сама знаешь, я тоже пью крепкий саке, но в меру. Ты так сильно не переживай, милая. Бог даст, он тоже бросит эту вредную привычку и всё будет хорошо.

И, надев на ноги резиновые сапоги, он побежал в сторону, где мучился пьяный Гуддаводжитходжа, валяясь в грязи.

— Вставайте, Гуддаводжитходжа. Давайте-ка я Вам помогу подняться — сказал Поэт Подсудимов, подойдя к Гуддаводжитходже.

— А хто Вы такой?.. Хык… А что Вы тут ддд… делаете, гспди?.. — сказал Гуддаводжитходжа, еле выпрямляя спину и скользя на скользкой дороге словно новичок на ледяной арене, где учат на фигурному катанию.

Тут Гуддаводжитходжа снова стал падать и его ухватил Поэт Подсудимов как опытьный фигурист, который удерживает свою партнершу, чтобы она не упала на лёд. Но, поскользнувшись, они вдвоем упали ничком в лужу, которая образовалась после ливневого дождя, куда несколько раз успел упасть Гуддаводжитходжа.

Увидев это, Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон, не удержавшись, снова начали хохотать, как зрители, которые угорают от смеха во время просмотра смешное представления с участием Чарли Чаплина. Особенно смешно было, когда Поэт Подсудимов поднялся, и, показывая белые зубы, повернулся к ним лицом, грязным как у шахтера из Кузбаса, Сарвигульнаргис тоже засмеялась.

— Отпустите меня, товарищ дружинник! Чо Вы прицепились ко мне как пиявка?! Я не хочу попасть в вытрезвитель! Где я воще?.. Отдайте мой лисапед… Я поеду на нем в кругосветное путешествие… — сказал Гуддаводжитходжа.

— Да что Вы, на самом деле, Гуддаводжитходжа, какой я Вам дружинник. Я же муж вашей сестры и приемный отец Ваших племянников Поэт Подсудимов. Вы что, не узнаете меня? Пойдем к нам в дупло, гостем будете. А кругосветное в путешествие отправитесь завтра. У меня есть японская водка Саке, которую сам готовил из риса — сказал Поэт Подсудимов крепко ухватив Гуддаводжитходжу.

— О, японская водка, говорите? Ну, тогда мы должны поспешить. Я очень люблю употреблять японскую водку… А кругосветное путешествие подождет… На следующей неделе поеду — сказал Гуддаводжитходжа, и они направились в сторону тутового дерева, в дупле которого жила семья Подсудимовых.

29 глава Деревянный панцирь Далаказана

После того, как солнце село за горизонт, огромная стая ворон прилетела на ночлег и расположилась на верхушках высоких тополей вокруг полевого стана. Сидя на оголенных ветках деревьев, вороны хором шумели, оглушая окрестность своим карканьем. Многие из них роняли на землю орехи, которые держали в своих клювах. Сын Фариды Мекоил взял один из этих орехов, разбил его камнем и стал есть. Но, Фарида прибежала вовремя, и отняв разбитый орех у сына, стала упрекать его.

— Не ешь эти орехи! — сказала она. Гляди, вороны пробили их насквозь своими клювами! Они грязные! Если будешь есть их, ты можешь заболеть птичьим гриппом.

Вороны успокоились только с наступлением темноты. Фарида уложила детей в постель, рассказала им несколько узбекских народных сказок, и дети крепко уснули. Фарида лежала в ночной тишине, прислушиваясь к урчанию далекого, одинокого трактора, который работал во мгле на полях, окутанных туманами. Она думала о трактористе который рассказывал ей о своей несчастной любви. Бедный Газинияз, может он сейчас поёт печальную песню во весь голос, под шум трактора, глядя на поле, сквозь туман, который разрезает своим острым рыжим светом фар его единственный друг трактор «Алтай». Может быть, он с горячими слезами на глазах, вспоминает и мысленно разговаривает своей возлюбленной девушкой, которая умерла.

— Эх, почему многие и многие влюбленные разлучаются со своими возлюбленными? — подумала Фарида, глядя в ночное окно. За окном слышался тоскливый голос одинокого трактора, который доносился издалека и чудился ей симфонией ночных, безлюдных полей. Это симфония придавала ей душевное спокойствие. Внимая этой симфонии, она не заметила, как уснула. Ей снова снился сапожник Гурракалон, который сидя у открытого окна, шил для императора страны из резины тракторных шин пуленепробиваемые резиновые сапоги, шестьдесят шестого размера с золотыми подковками. За окном шел косой дождь. Фарида стояла у окна с биноклем в руках, который по указанию председателя колхоза Турсуна Таррановича дали Гурракалону, когда он работал сторожем кукурузного поля во сне. Она смотрела в бинокль на дождливый город, и увидела вдали репрессированного поэта с петушиным лицом, с птичьими глазами, с плоской головой и длинной шеей. Он стоял под печально светящим уличным фонарём во фраке и в соломенной шляпе, держа дырявый зонтик в чересчур коротких руках, и глядел на льющийся дождь. Он выглядел как пугало, который остался один на краю осених полей, под косыми дождями в холодные ночи. Репрессированный поэт смотрел с опаской вокруг и, записывал что-то в свой маленький блокнот в водонепроницаемом переплете, со сломанным калькулятором. При свете уличного фонаря, он писал мелким шрифтом на латыни. Он писал стихи маленьким карандашом.

Любовь

   Я безмерно рад,
   Что льет холодный дождь,
   А не кипяток горячий.
   Глядя на холодные дожди,
   Я брожу по мокрому асфальту один
   Под дырявым зонтиком,
   Который называется небом —
   Зонтик с озоновой дырой…
   Под этим бескрайным зонтиком
   Думаю о тебе и щепчу
   Словно моросящий дождь: —
   Я люблю тебя, милая,
   Люблю бесплатно…

Тут прогремел гром, сотрясая город, словно канонада артиллерийских орудий. Молния освещало дождливую ночь своим зловещим ослепляющим светом. Вдруг над головой репрессированного поэта с печальным лицом, словно шаровая молния, взорвался уличный фонарь, и его дырявый зонтик с соломенной шляпой загорелся. Но поэт, вовремя сообразив, что это пожар, втоптал шляпу и зонтик в грязь и потушил пламя. Дождь начал усиливаться и перешёл в ливень, превращая улицы в быстротечную горную реку. Тут с улицы, которая проходила среди небоскребов, хлынула вода, и на перекрестке поднялась десятиметровая волна. На этой волне появилась надувная лодка рафтинг с двадцатью пассажирами. Люди, которые сидели в рафтинге, были одеты в форму НКВДешников сталинских времен. Они нервно махали револьверами, преследуя репрессированного бедного поэта с петушиным лицом, с птичьими глазами, с плоской головой и длинной шеей. Но они не успели. То есть репрессированного поэта с петушиным лицом, с птичьими глазами, с плоской головой и длинной шеей, унесло волной.

На таком самом интересном месте сон Фариды прервался. Она проснулась и встала. Потом вышла во двор полевого стана и увидела тракториста Газинияза, который при свете фонаря крутил гайки, гремя гаечными ключами, подбирая их на ощупь.

— Доброе утро, Фарида-апа — сказал он из-под бульдозера.

— Доброе утро — ответила Фарида. Потом спросила:

— А Вы спали сегодня или до сих пор работаете, Газинияз? — удивилась она.

— Да, спал, часа два и, думаю, что это вполне достаточно для меня. Знаете, я не могу спать долго, особенно на рассвете. Потому что я люблю рассвет, люблю, когда вокруг царит божественная тишина. В такие моменты воздух тоже бывает кристально чистым. Сидишь и думаешь о чём угодно, и никто тебе не будет мешать.

Начинает тихо светать, и на горизонте медленно поднимается солнце. На полях, невесомо порхая в утреннем воздухе, радостно поют жаворонки и ласточки. Ласточки летают низко, почти касаясь земли грудью.

— Как они поют, сидя на проводах, потягиваясь крыльями и греясь в лучах теплого утреннего солнца! — со вздохом сказал Газинияз.

— Да, Вы правы, Газинияз. Я тоже люблю прислушиваться к тишине на рассвете, люблю зори, когда весело начинают петь птицы. Голоса утренних птиц раздаются громко, и их голосам вторят эхом сады и сонные стены домов. Особенно в знойное лето, когда я прислушиваюсь к далекому стону удодов и с грустью улыбаюсь. В голосах птиц есть какая-то особенная боль. Когда слышу из-за полей голос далекой кукушки, или внимаю часами далекому стуку дятла, который доносится из ивовых и тополиных рощ, мне невольно хочется плакать. Глядя на поля и слушая песни птиц в садах и в ивовых рощах, я начинаю ещё сильнее любить нашу Родину — солнечный Узбекистан! — сказала Фарида.

В это время вдалеке, разрезая, словно острым стеклорезом, холодное зеркало рассвета, начали пронизать воздух беспорядочные петушиные переклички. Фарида пошла в сторону арыка, чтобы принять омовение. После этой процедуры она зашла в комнату, где спали её дети и начала молится Богу. После молитвы она, в соответствии с распорядком дня, которая составила сама, начала утреннюю уборку. Подмела территорию полевого стана и приготовила завтрак. После завтрака Газинияз на тракторе поехал в сторону поля, чтобы продолжить пашню. Бульдозер, поехал по проселочной дороге в сторону поля. Двигаясь как огромный железный сундук, он растворился в утреннем тумане.

После того, как поднялось солнце, и рассеялся туман, на полевой стан приехали Довул с агрономом Пиллаевом. Фарида посоветовалась с Довулом по поводу поездки в город для посещения одного больного. Довул даже не задумываясь ответил.

— Фарида-апа, Вы можете спокойно ехать в город. Вместо Вас я поработаю сегодня поваром Газинияза — сказал он. Фарида поблагодарила бригадира и начала готовится к поездке. Услышав о том, что они едут в город, дети Фариды безмерно обрадовались.

— Мамочка, ты нам купишь мороженое, как в тот раз? — спросила Зулейха.

— Нет, доченька, тогда было лето и можно было есть мороженое. А сейчас гляди, эвон какой холод. В холодный период времени дети не едят мороженое. Вы можете простудить свое горло и заболеть. Знаете, вместо мороженого я куплю Вам сладкое пирожное и напитки — ответила Фарида.

— Ура-а-а! — хором закричали дети.

Когда они приехали в город, Фарида выполнила свое обещание — купила детям пирожное и напитки. Мекоил с Зулейха ели пирожное, а Фарида, глядя на них, думала о встрече с Гурракалоном, и её сердце от волнения начало бится быстрее. После того, как дети съели пирожное и выпили напитки, они направились на базар и купили кое-что для Гурракалона. После чего поехали на маршрутке в сторону больницы, где лечился башмачник. Но в больнице Гурракалона не было. Оказывается, врачи его выписали из больницы, и он поехал к себе домой, в свой кишлак. Фарида стояла в приемной, словно девочка, которая нечаянно уронила тарелку на пол. Когда она собралась уходить, её позвала та знакомая симпатичная медсестра, которая ухаживала за Гурркалоном, когда он лечился. Она поздоровалась с Фаридой и протянуло ей конверт.

— Вот, апа, перед уходом Гурракалон-ака попросил передать Вам это письмо — сказала она красиво улыбаясь.

Фарида покраснела, взяла конверт и, поблагодарив медсестру, вышла из больницы. Она волновалась и спешила найти где-нибудь скамейку, чтобы прочитать загадочное письмо Гурракалона.

— Интересно, о чем он пишет на этот раз? Может, он обиделся на меня и написал, пардон, мол, мадмуазель, я пошутил? Забудьте обо мне, у меня семья, молодая, стройная жена и прекрасные дети и так далее. Что тогда? — подумала Фарида.

Наконец, она нашла свободную скамейку во дворе больницы и, присев на неё, открыла конверт трясущимся руками. От волнения у неё пересохло горло. Она начала читать письмо Гурркалона:

Здравствуй, звезда моя полярная!

Я долго ждал твоего прихода, но ты не пришла. Я понимаю тебя, дорогая. У тебя много дел и тем более, недавно похоронила свою свекровь. Но ничего, я найду тебя, когда стану свободно ходить, без костылей. Вчера после перевязки я, хромая, пошел к реке, чтобы посидеть на берегу и подумать о тебе наедине. По дороге, около старой мельницы, я встретил Далаказана. Он жалкий человек. Нет у него дома, но ему лучше живется, чем людям, которые имеют роскошные квартиры и виллу за городом. Далаказан шел по проселочной дороге босиком, с огромным и тяжелым шкафом на спине, как черепаха с деревянным панцирем. Он бежал босиком, с тяжелым грузом на спине, и его длинные волосы трепетали на встречном ветру, словно заросшая трава на лужайке, перед грозой. Он бежал и радостно кричал:

— Жить-жить — житталалалу — лалула!

Услышав его веселый крик издалека, дехкане, которые работали на хлопковом поле, остановились на миг и, расправляя спины, улыбались, оглядываясь в сторону Далаказана, который бежал, громко крича. Люди знали, что у Далаказана есть сверхъестественная сила, с помощью которой он способен поднять такой огромный шкаф и бежать с этим грузом. Иногда он даже танцевал с этим грузом на спине, крутясь как вихрь. Он радовался, когда дул сильный ветер и дождь лил как из ведра. Он танцевал под дождем, топча лужи, и его длинные мокрые волосы блестели серебром при свете молнии. Иногда Далаказан катал детей в шкафу по деревне, и дети в знак благодарности приносили ему еду. Дети любили его и его шкаф, в который они залезали и, весело крича, катались.

Однажды какой-то преступник скрывался в нашей деревне от правосудия, и оперативники, которые сидели в засаде, погнались за ним. Стреляя из огнестрельного оружия, преступник бежал наутек от милиционеров. Бежал он в сторону лужайки, где стоял шкаф Далаказана, который сидел по большой нужде на берегу в зарослях. Услышав перестрелку Далаказан, поднял штаны и посмотрел туда, где бежит этот негодяй, который вдруг забрался в шкаф. Но тут прибежали оперативники, которые, стоя у двери шкафа, закричали:

— Нигман, немедленно выйди из шкафа и с поднятыми руками, лужайка окружена, все дороги оцеплены! Сопротивление бесполезно!

Но бандит молчал. Тогда группа захвата была вынуждена применить силу. Ударом ногой они сломали дверь шкафа и ворвались вовнутрь. И что интересно, там не оказалось преступника. Выяснилось, что тот негодяй, оказывается, удрал через проем шкафа, который открыла когда-то бывшая жена Далаказана, чтобы в нужный момент её любовники могли вовремя удрать. После этого Далаказан долго старался починить поломанную дверь, но ему это не удалось. И все же он был рад. Дырки, пробитые пулями, теперь ему служат наблюдательными отверстиями, через которые он внимательно изучает окрестность, сидя или лежа в шкафу. Шкаф — это его передвижной дом. Многие сельчане завидуют ему по белому, так как он ни копейки не плотит за газ, за свет, за землю, за коммунальные услуги. Далаказан — свободный гражданин своего отечества. Недавно люди видели его грустным и спросили причину его расстройства. В ответ он показал свой шкаф и люди ахнули. В шкафу Далаказана какая-то пара занималась любовью и оставила там несколько порванных, использованных презервативов, и ушла, не убрав за собой. Это случилось, когда Далаказан пошел за водой к реке. С тех пор он никому не доверяет свой шкаф и носит его собой на спине.

Он бежал по дороге крича:

— Жить-жить — житталалалу- лалула!

— Какой счастливый гражданин нашей страны — подумал я, глядя ему вслед.

А у нас есть свой дом, семья, работа, но считаем себя несчастными. Не унывай, моя прекрасная роза, мы тоже будем счастливы!

С воздушным поцелуем,

твой Гурракалон.

Прочитав письмо, Фарида задумалась и вздохнула. Потом снова начала читать. Перечитала письмо Гурракалона три раза подряд, и никак не могла начитаться. Ей хотелась читать вновь и вновь это письмо, которое было похоже на замечательное произведение великого писателя. В конце концов, она выучила письмо наизусть.

30 глава Золотая маска

Гуддаводжитходжа проснулся поздно и испугался. Оглядываясь вокруг, он спросил:

— Где я?! Это вытрезвитель что ли?! Когда и каким образом я сюда попал?! Ё-мое!..

— Да, не волнуйтесь, Гуддаводжитходжа, Вы у своих родственников. Ну, в дупле тутового дерево, где обитает Ваша сестра Сарвигульнаргис со своей семьей — сказал Поэт Подсудимов успокаивая гостя.

— Ассалому алейкум, ака (брат мой)! Ну, как Вы отдохнули?! Я рада что приехали меня навестит. Сейчас я Вам завтрак готовлю — сказала Сарвигулнаргис.

— А-а-а, так бы сразу и сказали, а то я испугался, думаю, неужели я лежу в городском морге — сказал Гуддаводжитходжа, почёсывая свою не бритую морду, словно человек который страдает чесоткой.

Потом быстро спросил:

— А который час?

— Полдесятого, а что?

— Полдесятого?! Ну, что вы за люди такие, а?! Почему меня не разбудили на рассвете?! — сказал Гуддаводжитходжа, казня себя.

— А что, случилось? К чему такая спешка? Вы что, опоздали на поезд или на самолет? — спросил Поэт Подсудимов.

— Да какой там поезд, какой самолет?! Я опоздал на беседу с Богом! Я должен был молиться Богу! С этими словами Гуддаводжитходжа вышел из дупла, умылся, и, вернувшись в дупло, стал молится.

Поэт Подсудимов шепотом сказал жене мол, странный у тебя брат.

— Ничего, дадаси, пусть молится. Авось он бросит пить, сменится его характер, и станет он настоящим верующим человеком — сказала Сарвигульнаргис.

— Да, ты права, дорогая. Гостя не надо обежать, даже если он является твоим врагом. А Гуддаводжитходжа нам не враг, а близкий родственник. Мы должны приветствовать если он хочет молится Аллаху, и читает намаз. Вот мы с тобой считаем себя истинными мусульманами, но не молимся. У нас в дупле даже нет жайнамаза (молельная скатерть). Но все-таки Гуддаводжитходжа почему-то не произнёс азана перед тем как молиться — удивленно сказал Поэт Подсудимов.

Когда Гуддаводжитходжа начал громко молиться, у него отвисла челюсть от удивления. Потому что Гуддавожитходжа, глядя в потолок дупла, широко крестясь, громким голосом читал псалмы из Библи.

— Прости, Господи, своего раба грешного во имя отца и сына и святага духа, амии-ии-йн! — произнёс он, завершая свою молитву.

Увидев и услышав всё это, Поэт Подсудимов даже испугался, не за себя, а за Гуддаводжитходжа, опасаясь, что если увидят и услышат об этом радикально настроенные мусульмане, они запросто могут его забить камнями, устроив «ташбуран», объявив его вероотступником муртадом.

После того, как Гуддаводжитходжа помолился, Поэт Подсудимов пригласил его на балкон, и они там вместе позавтракали. В это время Маторкардон Чотиркардон с Буджуркардоном бегали по проселочной дороге, осваивая езду на дядином велосипеде, то падая, то вставая.

— Глядите, Гуддаводжитходжа, Ваши племянники осваивают науку езды на велосипеде. Они напоминают мне мое детство. Я тоже когда-то бегал, тренировался, учился ездить на велосипеде и падал на незаасфальтированную дорогу, поднимая облако пыли на смех ребятам — сказал Поэт Подсудимов.

— Да, мы все учились и учимся правилу. А правила везде есть. Не соблюдаешь правила — все, ты не можешь управлять, и падаешь. Жизнь это тоже большая дорога, у которой есть свои правила, запретная полоса, различные предупреждающие знаки и светофоры. Тому, кто нарушает эти знаки и запреты — конец! Конец без конца! Он полетит в пропасть в конце дороги, где расположен вечный и бездонный ад! А тот, который жил соблюдая эти законов не падает, а попадет в вечнозеленый рай, где человеку уготована беззаботная вечная жизнь. Там, в раю, человеку не грозят болезнь, трудности, землетрясение, штормы, наводнения, оползни, войны, холод, голод, жара, нищета, долги, страх, зависть, грабёж, рэкет, террор, убийство, милиция, обман, диктатура, бюрократия, преследования, старость, бешеные собаки, змеи, скорпионы, хищники и тому подобное. На том свете не бывает даже смерть. Да, да, не бывает, и не надейтесь. Там убьют смерть, и после этого люди будут наслаждаться в раю или мучится в аду вечно! Вы хоть представляете, что такое вечность? Этот понятия уму непостижимо! Рай — это не земля грешная, где люди творят, что хотят. Там такого нет. В раю не бывает тайного захоронения ядерных отходов, нет кровавого террора нет гнета и никто не убивает детей. Там благоухают дивные розы в цветниках, которые колыхают на ветру, опьяненном ароматами тех роз. Поспевают малина, ягоды земляника на лугах, где растут вечнозелёные травы и полевые цветы. В ивовых и тополиных рощах и в дубравах поют соловьи, и на полях щебечут райские птицы. Хочешь поесть спелого урюка, то пожалуйста, можешь пойти в урюковую рощу, в тени которым журчат арыки полные чистой прозрачной ключевой воды. Там ветки урюка сами нагнутся к тебе, чтобы ты ел их спелые плоды, которые слаще, чем мед диких пчел. В раю тебе служат красивые несравненные девушки Хуры, одетые в нежные платья, сотканные из чистого шелка. Там нет детей, то есть там все люди будут одного возраста. И школы тоже не существуют. Нет надобности. Вот Вы вроде умный чек, скажите мне, а для чего чек учится?! Чтобы получит образование, так? А образования поможет чеку получить высокооплачиваемую работу в стране, где высокий уровень безработицы. А в раю самого понятия работы нет. Ежели нет там работы, зачем учиться? Там, между прочем, чек по Божьей воле становится образованным. В Раю нет страдания. Вот поэтому, мы должны спешить туда. А чтобы попасть в рай, чек должен молиться Богу и строго соблюдать его законы — сказал Гуддаводжитходжа.

— Простите, Гуддаводжитходжа, вот Вы говорите замечательные слова о Боге, о Рае. Но сами…

— Да, вы правильно заметили. Признаюсь, я действительно пью, причем по-черному. Но, Вы хоть думали, зачем я пью до потери сознания? Я пью, чтобы люди, особенно представители действующей власти, не заметили, что я молюсь Богу в стране, где нет демократии свободы слова и свободного вероисповедания. Пьянство это прикрытие, золотая маска для меня. Я не хочу чтобы меня арестовали и отправили в концентрационный лагерь, где убивают верующих под зверскими пытками — обяснил Гуддаводжитходжа.

Потом продолжал, допивая свой чай:

— Ну, мне пора. Я должен идти. А у Вас остался квас, ну этот самый, как его, саке? Неплохо было бы вмазать стаканчик перед уходом — сказал он.

— Ну, конечно. У меня огромный запас саке в погребе — сказал Поэт Подсудимов и спустился в погреб.

Через несколько минут он поднялся с большой баклажкой, наполненной саке и, откупорив её, налил сакэ в консервные банки. Потом они, чокаясь и произнося красивые тосты, начали распивать крепкую японскую водку, беседуя между собой. Когда опустела баклажка, Гуддаводжитходжа сильно охмелел. Перед уходом он обратился к Поэту Подсудимову:

— Слышь, дружинник, а хде мой велик?.. Хик… Я энто самое… Хочу совершить энто… кругосветное путешествие… — сказал он, лениво лизнув свои мясистые губы.

Услышав его слова, Сарвигульнаргис снова заплакала.

31 глава Сила поэзии

Поэт Подсудимов проснулся рано утром от шума людей, которые громко спорили на улице.

— Это тутовое дерево мое, и я буду рубить её ветки! Если я сейчас же в срочном порядке не принесу домой ветки тутовых деревьев, то мои шелковичные черви погибнут! Тутовые деревья, которые выделил для меня этот агроном, таащ Дудукдуккидемек, уже все обрублены! Что мне теперь прикажете делать?! Я ведь не могу рубить и тащить домой ветки карагача! Гусеницы, как вы знаете, не едят листьев другого дерева, кроме тутового! Ведь у них диета такая особенная! — кричал кто-то.

— А что, наши шелковичные черви едят листья карагача или тополя, что ли?! Наши прожорливые черви проснулись вчера от второго сна и хором зашипели, мотая головами, требуя дополнительную порцию листьев тутового дерево! У нас тоже кончились те тутовые деревья, которые выделил нам вот этот агроном товарищ Дудукдуккидемек! Если я сейчас немедленно не принесу листьев тутового дерева, то гусеницы, которыми я кормлю, день и ночь горбясь вместе со своей семьей, могут уползти на улицу! Они сейчас так голодны, аж готовы съесть друг друга! Так что отойдите подальше от этого дерева, пока я не отрубил кому-то голову секирой! Я предупреждаю сразу, что у меня плохой характер! Мой отец долгие годы лечился в больницах, где работают вежливые доктора с расширенными зрачками. А дед мой умер, закованным в стальные цепи! Он день и ночь грыз чугунные кандалы со стальными цепями, которые прикрепили к его ногам, и рычал глядя из темноты горящими глазами, словно оборотень попавший в капкан и иногда выл волком на полную луну. Так что шутить со мной опасно! То есть мне нечего терять! — кричал другой.

— Асаламалеким Зазамазагака! Не надо драться, и убивать друг друга из-за каких то тутовых ветвей, опомнитесь! Нам агрономам тоже нелегко! Власти требуют от нас выращивать как можно больше гусениц и сдавать в государственные закрома много шелковых коконов, а тутовых деревьев не хватает! Зимой власти отключают газ и электричество, и поэтому население нашего колхоза «Яккатут», чтобы не замёрзнуть в своих холодных лачугах, бездумно истребляют тутовые деревья, используя их в качестве топлива для своих буржуек! А вы угрожаете друг другу топорами! Побойтесь Бога, Гузапейка! Мы должны договориться между собой и решить возникшие проблемы только мирным путем, путем переговоров! Поделитесь поровну ветвями этого дерева — вот и вся весь сказка, как говорится, с хорошим концом! — призывал стороны к примирению агроном Дудукдуккидемек.

— Нет, я не согласен с Вами товарищ агроном Дудукдуккидемек! Ни в коем случае нельзя делиться! Пусть только попробует этот придурок по имени Зазамазагака подойти к этому дереву — я его тут же обезглавлю вот этим мечом, оставшимся мне в наследство от моего деда Башаркул Басмачи! Клянусь лепешкой! — уверенно сказал Гузапейка, грозно махая своим ржавым мечом, у которго остриё дико сверкало в лучах утреннего солнца над яккатутскими полями.

— Полегче, Гузапейка! Я не боюсь тебя и если нужно, буду сражаться с тобой на смерть! Ты только попробуй подойти к этому тутовому дереву, которое воистину принадлежит мне! Ты тут же потеряешь свою башку, похожую на тыкву, и долго будешь искать её в траве, когда она не полетит а покатится, словно колобок, распевая песенку типа: «Я по сусекам скребен, по амбару метен, в печку сажен, на окошке стужен! Я от дедушки ушел и от бабушки ушел!» — сказал Зазамазагака, махая своим топором похожим на секиру палача ХIII века.

И тут под лязг топоров началась схватка между двумя дехканами. Агроном Дудукдуккидемек кричал в панике, стараясь разнять дерущихся:

— Остановитесь, сволочи! Вы убьете друг друга из-за пустяков! Слышите, Гузапейка, Зазамазагака! — кричал он.

— А что, гибель миллионов гусениц-шелкопрядов по твоему пустяки?! Ну, ты козел аграном Дудукдуккидемек, сволоч! Если погибнут гусеницы, то считай — нам конец! Потонем в долгах, как говорится, по уши, а это для нас хуже чем смерти! Мы не хотим сгнить заживо в темницах тюремных подвалов! Лучше погибнуть героической смертью на поле сражения с этим подонком! Вот укокошу я его, потом займусь тобой! Ампутирую тебе все конечности и намотаю твои кишки на ствол тутового дерева! — крикнул Зазамазагака, не отрываясь от схватки. От скрестившихся топоров летели сине-оранжевые искры, словно кометы с огненными хвостами в ночном небе.

Увидев это, Сарвигульнаргись испугалась и заплакала. А Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон с большим интересом наблюдали за происходящим, угорая от смеха. Поэт Подсудимов сначала думал, что это, наверно, киношники, которые снимают какой-то боевик. Потом, когда он твердо убедился в том, что там не было никакого кино — оператора, он не выдержал и закричал.

— Эй, чуваки, что за шум?! А ну-ка катитесь ко отсюдава! Это тутовое дерево — мое ранчо, и нечего вам делать на нейтральной территории моей собственности! Я — Поэт Подсудимов, и мне нужен покой, а не суета! Именно из-за вашего шума и гама я пришел сюда на край поля, чтобы в тишине заняться творческими делами, то есть чтобы писать хокку, повествующее об одиночестве! Вы не имеете права рубить ветки мово тутового дерева, в дупле которого я живу вместе со своей семьей и занимаюсь творчеством! — сказал он.

— Ты не смеши меня, подсудимый поэт! Тутовые деревья не могут быть недвижимостью! Или ты считаешь меня необразованным колхозником?! Ошибаешься, друг! Между прочим, испокон веков поэты любили выпить и подраться в кабаках и обожали дуэли! Например, русский поэт Сансигеч Пушкин, царство ему небесное! Он за оскорбление личности вызывал на дуэль Жоржа Геккерна Дантеса, и, к сожалению, во время дуэли его револьвер дал осечку, в результате чего ему пришлось погибнуть! А тут речь идет о жизни и смерти, то есть о тутовом дереве, без которого гусеницы просто погибнут, и мы можем загреметь в тюрягу! Мы не хотим кормить вшей и клопов в антисанитарных условиях тюрьмы, оставив своих молодых и красивых жен дома! Вот поэтому я дерусь с этим кретином! Если ты на самом деле поэт, то не вмешивайся в наш конфликт! А не то ты тоже получишь по башке! — предупредил Поэта Подсудимова Зазамазагака, не переставая махать своим топором и нанося сокрушительные удары по голове своего соперника Гузапейка.

— Ты кого учишь, придурок?! Во-первых, у дуэлянтов должны быть свои секунданты, во-вторых вы оба должны отметить определенное расстояние, и уж потом внимательно целясь, можете метать топор друг в друга из огневого рубежа начерченный мелом. А ваша драка называется бой гладиаторов, который запрещен законом в нашей независимой стране! А ну-ка топайте отседова! Вы своим дурацким шумом мешаете ангелам вдохновения, которые хотят сесть на ветки моего дерева, чтобы доставить мне пакет документов, касающихся новых печальных хокку! Своими непродуманными поступками вы, сами того не замечая, несете значительный урон развитию мировой поэзии! Если вы сейчас же не прекратите драться и претендовать на мою собственность, то я напишу хокку, и вас хором проклинут грядущие поколения! — сказал Поэт Подсудимов.

Тут, всем на удивление, дехкане перестали драться, опустив руки с топорами.

— Нет, не делай этого, подсудимый поэт. Лучше, на, возьми топор и обезглавь меня, только обо мне ни строки не пиши! У народа есть пословица «Хатга тушдинг, утга тушдинг» (попал в письмо — считай, что попал в огонь). Я не хочу иметь лишних проблем с властями. Пусть лучше гусеницы погибнут с голоду во всей нашей стране, чем попасть в твои стихи — сказал дехканин шелкопряд Зазамазагака.

Услышав это, агроном Дудукдуккидемек присел от бессилия и вытащил папиросы «Беломорканал» из кармана брюк, потом по привычке подув в бумажную трубочку папиросы, зажег её зажигалкой и закурил. После того как он глубоко затянул дым в легкие, он начал кашлять, высунув язык изо рта словно больная коза из колхоза Яккатут. Его кашель постепенно перешел в плачь, и, тряся плечами, зарыдал, глядя на шелководов, которые перестали драться. Сделав еще две затяжки, засмеялся как пациент больницы с зарешеченными окнами.

— Вы что, с ума сошли, господин агроном Дудукдуккидемек?! Тут люди чуть не убили друг друга из-за веток тутового дерева а Вы смеетесь! — сказал Поэт Подсудимов удивленно.

Агроном Дудукдуккидемек посмотрел на Поэта Подсудимова краешком глаза, и захохотал. Он долго смеялся. Потом протянул Поэту Подсудимову окурок и сказал:

— Ну, давайте, подсудимый поэт, убейте пятачок. Сейчас я забью еще один косяк и пущу его по кругу. Есть у меня солома салатового цвета засушенная в тенистом месте. А ещё у меня в носках спрятан ручняк, черный пластилин. Я уважаю правильных поэтов. Вы знаете, у меня был даже один друг, вроде Вас, который тоже писал какие то непонятные стихи. Правда он жил не в дупле тутового дерево. Он в отличии от Вас, обитал в этом… в яме. Мы с ним курили «джынгони» и летали словно перелетные птицы высоко над осенними океанами. Но он позже сел на белый порошок, а потом лег в ящик раньше срока, ну в энто… в гроб, после «золотого укола». Царство ему небесное — сказал агроном Дудукдуккидемек. Потом сново начал смеятся.

Он оказался отпетым наркоманом, который курит марихуану.

32 глава В следственном изоляторе

Закончив пашню, Газинияз уехал на своем бульдозере, попрощавшись с Фаридой, Он поблагодарил её за хлеб-соль, за понимание и сказал ей, что она добропорядочная женщина.

Теперь для Фариды по-настоящему опустели поля. Холод усилился, и сгустился туман. Засохшая трава и ветви деревьев покрылись инеем. Вороны хрипло каркали, сидя на верхушках высоких тополей и плакучих ив, тусклые силуэты которых едва виднелись сквозь густой туман. Фарида развела огонь в очаге и приготовила завтрак. Собрав лопатой золу, она осторожно понесла её в комнату и, подняв корпу, ватное одеяло, высыпала золу в ямочку сандала (сандал — квадратный, низкий стол, который покрывается одеялом, чтобы сохранить тепло), за которым сидели дети в зимней одежде, спасаясь от холода. Узбеки издавна, когда ещё не было электричества и газа, согревались от холода таким способом. Бывали случаи, когда некоторые, крепко уснув, отодвигали одеяло в сторону ямы с горячей золой, и в результате вспыхивал пожар, сгорали дотла их дома, и они оставались на улице. Покойная бабушка Фариды рассказывала как-то одну жуткую историю, и она до сих пор помнит её.

Семья сидела ночью, вокруг сандала, в свете фонаря, рассказывая друг другу байки. За ночным окном бушевала пурга с вихрем, качая скрипучие деревья, где кружили белые снежинки. Вдруг они почувствовали запах печеного мяса. Они понюхали воздух, потом открыли сандал, подняв край корпы, и — хором заорали от ужаса, увидев дымящееся тело несчастного ребенка, который, попав в яму с золой, сгорел заживо. Поэтому человек, который спасается от холода, лежа в сандале, должен быть крайне осторожным, чтобы ему такое удовольствие не обошлось дорого.

Фарида налила чай детям, положив в стаканы по две кусочки сахара и начала размешивать их, гремя чайной ложкой. Тут на крыльце послышались звуки человеческих шагов. Фарида замерла на миг, с чайной ложкой в руке. Она испугалась, подумав, что это снова пришел её муж, сбежав из подвала милиции, чтобы убить её. Незваный гост постучал в дверь.

— Кто там? — спросила Фарида.

— Это я, Ильмурад, открой, мама! — раздался голос за дверью.

Услышав голос сына, Фарида резко поднялась с места и, спотыкаясь о дырявый старый ковер, направилась к двери. Трясущимся от волнения руками она отодвинула затвор и, отворив дверь, крепко обняла сына. Мекоил и Зулейха, обняв ноги Ильмурада, закричали:

— Акам келдилар! Акам келдилар! (наш брат приехал! брат приехал!)

Они долго стояли на пороге, обнявшись. Фарида зарыдала, прося прощения у сына за то, что она не сказала ему о том, что они лишились дома и живут на полевом стане.

— Прости сынок, ради бога, что я скрывала от тебя, что мы лишились дома и живем здесь, на этом полевом стане. Я просто не хотела, чтобы ты пал в отчаяние, услышав об этом. Я знаю, сынок, ты легкоранимый… — плакала она.

В глазах Ильмурада тоже появились слезы. Он плакал, молча, стиснув зубы, при этом от напряжения у него вздувались шейные артерии и расширялись ноздри. Он плакал как настоящий мужчина.

— Не плачь, мама, не плачь… Когда я вырасту и стану богатым сапожником, я куплю большой дом со всеми удобствами, где будет посудомоечная машина, пылесос, который сам по себе убирает, и стиральная машина с сушилкой. Ты будешь сидеть на мягком диване и смотреть сериалы по телику, как все другие мамы — сказал он.

Потом поставил на стол полиэтиленовый пакет с продуктами, поднял Мекоила и Зулейху и поцеловал их в щечки.

— Дай Бог, сбылись твои мечты, сынок, плакала Фарида, благословляя своего сына.

Она ещё сильнее заплакала, когда Ильмурад захромал.

— Ты до сих пор хромаешь. Что с твоей ногой, сынок? Опять упал, что ли, с лестницы? — спросила она.

— Да ерунда, мама, ты не беспокойся. Старые раны — ответил Ильмурад и, чтобы не слышать пытливых вопросов матери, он повернул беседу в другое русло.

— Рано утром я приехал из города и долго стучал в ворота, но никто не откликнулся. Вокруг туман. Во дворе лает собака. Думаю, неужели мама приобрела пёсика? Я радовался и одновременно беспокоился за собаку, подумав, что её тоже отец со своими друзьями может съесть, сварив из неё суп.

Минут через пятнадцать из дома вышла какая-то женщина и, успокаивая собаку, подошла к воротам. Когда она открыла ворота, я увидел, кто это. Это была твоя подруга Сайлихон-апа, которая каждый год ездит в Дубай за заработками. Сначала я подумал, что она пришла в гости к тебе. Потом, приглядевшись внимательнее, я удивился. Она была в махровом халате. В этот момент открылась дверь, и во двор вышел незнакомый мужчина. Обращаясь к Сайлихон-апе, он сказал:

— Света, любимая, ну, кто там беспокоит нас в столь ранний час? Сколько секунд мы не виделись с тобой, дорогая! Я соскучился по тебе! Разлука засосала меня! Вернись поскорей! — сказал он громким голосом.

— Сейчас, мед мой, потерпи! — крикнула в ответ Сайлихон-апа. Увидев это и услышав их странный разговор, я удивился ещё сильнее. Потом спросил, где, мол, моя мама, братишка с сестричкой и бабушка.

— Бабушка твоя умерла. А твоя мама продала дом и переехала на полевой стан — сказала она.

Я говорю, как это, продала дом и переехала?

— Здесь тебе не справочное бюро. Иди, спроси у своей мамы! — сказала она и закрыла ворота на засов. После этого я пришел сюда. Ничего, мама, не расстраивайся, всё будет хорошо. Конечно, жалко, что бабушка умерла, но самое главное это то, что ты и мой братишка с сестренкой живы и здоровы — сказал Ильмурад успокаивая маму.

— Умница мой — сказала Фарида, обнимая и поглаживая волосы Ильмурада.

— Это ещё не всё — сказал Илмурад и продолжил:.

— Иду я по улице, и слышу, около здания почты кто-то зовёт меня. Смотрю — участковый милиционер Базарбай-ака. Я подошел, мы поздоровались.

— Ильмурад, хорошо, что встретил тебя. Где ты вообще шляешься? Почему тебя не видно? Или ты тоже пошел по стопам своего отца? Записался добровольцем в армию алкашей? Или, наоборот, читаешь Коран в подпольных жуджрах с ваххабитами, чтобы свергнуть конституционный строй нашей страны? Чтобы стать, как там, они себя называют, моджахедам? Предупреждаю — если это так, опомнись чувак, пока не поздно. Не то сгниешь в тюрьме! Гарантирую! — сказал он.

Я говорю, что Вы, о чём Вы говорите, Базарбай-ака! Какая худжра, какие ваххабиты? Я раньше работал грузчиком на базаре, чтобы помогать маме, кормить семью. Сейчас я учусь у великого сапожника Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Хочу стать большим и знаменитым сапожником как мой учитель — сказал я.

— Ну, если учишься на ремесленника, это хорошо. Профессия башмачника тебе очень к лицу. То есть твой внешний вид очень напоминает внешность сапожника. Насколко мне известно, ты сейчас идешь в полевой стан, к своей маме, да? Ты отдай Фариде-апе вот эту повестку — сказал участковый Базарбай, и, сняв фуражку, достал из неё повестку в следственный изолятор, где велось следствие по делу моего отца. Он требует, чтобы ты поехала на очную ставку с отцом. По-моему он снова натворил что-то по пьянке — сказал Ильмурад.

— Хорошо, сынок — сказала Фарида, бегло прочитав повестку.

— Видимо, тебя сам Бог послал, сынок. Ты присмотри за сестричкой и братишкой, я поеду к следователю. Иначе они могут приговорить твоего отца к длительному сроку тюремного заключения с фабрикованными обвинениями — сказала Фарида.

Она так и сделала. Поехала к следователю. Фарида в первый раз в своей жизни перешагнула порог следственного изолятора. Она не только там прокуроров и следователей, но даже милиционеров боялась как огнедышащих драконов. Но следователь Камаридинов оказался человеком с открытой душой. Он вежливо указал на стул, предлагая Фариде сесть. Потом объяснил о её законных правах, которые она может использовать в ходе следствия. Потом началась очная ставка. Конвоиры привели мужа Фариды со связанными веревкой руками и посадили его на стул. Постриженный наголо Худьерди, вместо того, чтобы поздороваться с женой, запел отрывок из тюремной песни.

Следователь тут же прервал его песню и сделал упрек:

— Гражданин подозреваемый, прекратите художественную самодеятельность! Вы находитесь в следственном изоляторе, а не в доме культуры! — сказал он.

— Гражданин начальник, чуть что, начинаете качать права, а сами привели меня, связав мне руки веревкой как в средневековье, когда преступников вели к глубоким тёмным зинданам, чтобы затолкнуть их туда, связав руки веревкой. Я хочу и требую, чтобы вы повели меня в зал суда в наручниках, как это делают в цивилизованных странах. А то стыдно сидеть перед публикой в обезьяннике со связанными веревкой руками. Там будут присутствовать журналисты, правозащитники из многих стран. Они сфотографируют меня со всех сторон и опубликуют их в своих газетах «Ню Йорк таймс», «Франс пресс», «Гардиан», «Комсомольская правда» и так далее. В интернете тоже. А что скажут люди за рубежом, когда увидят мою фотографию, с связанными веревкой руками? Они просто смеяться будут, мол, у этих бедняков не оказался даже наручников. Вы хотите, чтобы таким образом опозорить нашу страну перед мировым сообществом? — сказал Худьерди.

— Да Вы сильно не переживайте, гражданин подозреваемый. В нашей стране суд осуществляется оригинальным способом. То есть в зал суда мы не пускаем всяких там правозащитников-шарлатанов и журналистов-провокаторов с фотокамерой. Вы отвечайте на поставленные вопросы.

— Это Ваша жена? — спросил он.

— Да, а что? — ответил вопросом на вопрос Худьерди.

— Вы избили её в тот дождливый ночь? Если да, то за что? Как Вы там вообще оказались? — снова спросил следователь.

— Не помню, гражданин начальник. В ту ночь я был пьяным, как говорится, на нашем жаргоне «Гижжака туппак», «Гишт — кирпич», «Монтировка» и тогдали — сказал Худьерди.

Обращаясь к Фариде, следователь спросил:

— Скажите, пожалуйста, гражданка Гуппичапанова, этот человек является Вашем мужем?

— Да — ответила Фарида.

— Вы утверждаете, что он Вас избил? Если да, то за что? — снова задавал вопрос следователь.

— Ночью он пришел на полевой стан, где я живу со своими детьми и постучал в окно. Шел сильный дождь. Я вышла во двор и подошла к нему. Но тут Худьерди схватив меня за волосы и намотав их мне на шею, стал душить меня:

— Ты сука, даже не прикасайся ко мне своими грязными руками! Ты теперь не жена мне! Три талак тебе! Кому продала и с каким любовником поделила деньги?! Ты почему убила мою бедную маму?! Она служила тебе словно рабыня, а ты отравила её ядом! Бедная моя слепая мама не видела, когда ты подсыпала яд в её чай! Говори, проститутка поганая, куда девала деньги, говори! — кричал он с пеной у рта.

Я хотела закричать, чтобы позвать людей на помощь, но не могла! Я старалась всеми силами вырваться из петли, которая образовалось из моих волос. Наконец мне удалось выскользнуть из его рук, а он поскользнулся и упал на землю. Я начала ползти в грязи, желая избавиться от него, но мне не удалось сделать это. Худьерди держал меня за волосы и бил меня ногами по голове и животу, волоча меня и топча в грязи. Я в ужасе кричала, зазывая людей на помощь. Но на мой зов никто не откликнулся, так как полевой стан был далеко от села. Тут Худьерди снова поскользнулся и упал, ударившись головой о камень, и умолк. Я испугалась, подумав, что он умер. Я быстро нагнулась над ним, послушала его сердце и успокоилась. Он был еще жив. Тогда в голову мою пришла мысль о том, что надо немедленно связать ему руки и ноги, пока он не пришел в себя. Я так и сделала. Завязала ему руки и ноги бельевой веревкой, на которую я вешала для сушки стираную одежду. Потом волоком перетащила его на полевой стан и раздевшись, помылась стоя под холодной дождевой водой, которая лилась из крыши полевого стана. Потом оделась и, принеся одеяло, завернула в него мужа. Я просидела до утра, не сомкнув глаз, рядом с Худьерди. Потом уснула. Утром пришел бригадир Довул и, узнав о случившемся, позвонил участковому милиционеру Базарбаю.

Теперь о смерти моей свекрови. Когда моя свекровь скончалась, я была в городе, торговала рисом. Приехала и, услышав страшную весть, потеряла сознание. Когда я пришла в себя, и увидела соседских женщин, одна из которых сказала, что для организации похорон нужны деньги. Я пошла к своей подруге детства Сайлихон и попросила у нее финансовую помощь. Она сказала, что у неё нет денег, но она возьмёт деньги у одного человека взаймы с процентами. Я согласилась, поскольку в тот момент другого выхода у меня не было. Тогда Сайлихон дала мне чистый лист бумаги и просила подписать. Я поверила своей подруге детства и подписала. Потом побежала домой. Через час Сайлихон принесла деньги, и я на них организовала похороны свекрови. Через месяца два пришла Сайлихон с человеком, у которого она взяла деньги для меня на проценты. Кредитор показал мне бумагу, которую я подписала, и сказал, чтобы я вернула ему деньги. Их тогда у меня не было, и поэтому они конфисковали наш дом. Потом мне пришлось переехать к родному брату, но я не могла жить у него долго. После чего я с детьми переехала на полевой стан, тот самый, где он меня избил. Он оклеветал меня, обвинив меня в смерти собственной матери. Как же я могла убить свою свекровь, которую я уважала и любила как свою родную мать? Я боюсь Божьего гнева и не хочу гореть в аду вечным огнем — сказала Фарида и заплакала. Следователь дал ей воды, чтобы она успокоилась.

— Товарищ следователь-ука, прошу Вас, не сажайте его в тюрьму. Он все-таки является отцом моих детей. Ради Бога, отпустите его. Он не виноват. Ведь он тогда был пьяным. Если хотите, я даже готова написать объяснительную, с письменным подтверждением того, что он не виноват — плакала Фарида.

Услышав эти слова Фариды, следователь ошалел. Потом взял сигарету, щелкнул зажигалкой и стал нервно затягиваться.

— Не плачьте, гражданка Гуппичапанова, и не надо писать оправдательное письмо. Вы сейчас можете идти. Спасибо за сотрудничество со следствием. Если Вы нам понадобитесь, мы Вас снова вызовем, хорошо? — сказал следователь Камаридинов, закуривая сигарету.

— Хорошо — сказала Фарида и вышла в коридор.

33 глава Первый снег

Фарида сегодня радовалась не потому, что падает снег за ночным окном. Она была рада тому, что из-за отсутствия состава преступления, её мужа Худьерди освободили от уголовной ответственности. Фарида простила его ради своих детей, хотя её дети толком не помнили его. Ну, в какой семье не бывает ссор? Никто в мире не застрахован от этого зла. В семьях президентов тоже, наверно, бывают ссоры. Человек не ссорится только в гробу или в могиле. Хорошо, что Ильмурад не знал о том, что его отец бил её. Фарида не хотела, чтобы её сын, узнав о произошедшим, впал в отчаяние и переживал. Слава Богу, он вовремя уехал в город. При такой погоде ему было бы трудно выбраться отсюда. За опоздание сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум выгнал бы его.

Она думала, глядя в ночное окно. На улице тихо падал снег, и седая старушка-зима замела снегом дороги, деревья, крышу полевого стана и поля, придав им сказочный вид. Заснеженные поля напоминали огромную постель влюбленных в брачную ночь. Ветер, кружа снежинки, гладил без утюга покрытые снегом поля, похожие на белые, шелковистые простыни и гладкое покрывало. Ночные белые поля освещали не только ночь, но и душу Фариды, до самого дна. Помолившись, она легла спать на краю сандала и стала думать о Гурркалоне, мысленно упрекая его за то, что он забыл написать в письме свой домашний адрес. Как же теперь она сможет с детьми поехать в город, чтобы найти его ремонтную мастерскую? Если снег будет падать не переставая, то до утра он по колено покроет сугробами всю дорогу. Хорошо, что осенью она собрала достаточное количество кизяка. Продуктами мукой и соляркой она тоже запаслась. Теперь её маленькая семья будет в снежном плену до самой весны.

Фарида начала учить наизусть письма Гурракалана. С грустной улыбкой она думала о том, что если собирать чудные письма Гурракалона, то из них можно создать интересную книгу, которая могла бы стать бестселлером.

С такими мыслями Фарида уснула и погрузилась в мир снов, где она снова встретилась со своим Гурркалоном. Во сне все они, Фарида с детьми и Гурракалон жили на полевом стане, на первом этаже. Полевой стан был многоэтажным, который считался единственным небоскребом среди бескрайних хлопковых полей, покрытых снегом. Они проживали по соседству с домкомом Тупурылдаевым, который носил специальную тюбетейку, высотой в полтора метра, напоминающую их многоэтажный полевой стан.

Фарида готовила на кухне вкусный плов и узбекский салат «Шакароб — аччик — чучук». Дети, сидя на мягком кожаном диване, смотрели по телевизору американский мультфильм «Спонч Боб — в квадратных брюках». Ильмурад, одетый в шорты и в футболку, сидел в своей комнате за компьютером и играл в виртуальную игру, стреляя из виртуального оружия по своим условным противникам, как в реалии. Гурракалон, удобно расположившись в кресле, шил, как всегда, из шкуры шакала для императора страны пуленепробиваемые галоши 28 размера с колокольчиками. Он планировал закончить шитьё как раз под Новый год, чтобы преподнести мудрому императору страны новогодний сюрприз.

Вдалеке, в заснеженном ночном поле, урчал одинокий трактор Газинияза. Он пахал на поле, распевая с застывающими от мороза слезами на глазах грустную песню про разлуку с любимой девушкой, которая ушла из жизни. Выглянув в окно Фарида, вдруг увидела Далаказана, который бежал босиком по заснеженному полю с огромным шкафом на спине и радостно кричал:

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

Когда он остановился, дверь его шкафа открылась, и оттуда вышли председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Они были пьяными и еле держались на ногах. Когда они, шатаясь, направились в сторону полевого стана-небоскреба, Далаказан поставил свой шкаф на снег и пошел мочиться в юлгуновые заросли. Тут появился бандит в черной маске, с пистолетом в руках, который залез в шкаф и привязав гранату к двери сделал «затяжку», после чего через проем шкафа вышел с обратной стороны шкафа и скрылся в зарослях степных можжевельников. В этот момент гурьбой прибежали дети, весело крича:

— Ребята, айда кататься в шкафу дяди Далаказана!

С шумом они открыли дверь шкафа, и тут сработало коварное устройство бандита — граната взорвалась. Дети, которые только что весело кричали, погибли на месте, превратившись в окровавленные трупы. Части их тела разлетелись в разные стороны, залив белый снег алой кровью. Через несколько минут приехала на снегоходах группа захвата, и один из них сказал:

— Это террорист-смертник взорвал себя, специально в многолюдном месте.

Другой спросил:

— Кто хозяин этого дома?!

— Я, гражданин начальник — сказал Далаказан, пугливо глядя на милиционера и поднимая штаны.

— Арестуйте его, немедленно, он пособник террориста-смертника! — сказал один из оперативников.

Тут прибежали родители погибших детей и начали в отчаянии рыдать во весь голос. Далказан что есть мочи побежал по заснеженному полю, но его быстро поймали. Оперативники, надев ему заржавелые наручники, погрузили его в кузов снеговика и уехали. Уезжая Далаказан кричал:

— Жиииить — жить — житталалалу — лалула! Жииииить — жить — житталалалу — лалула!

После того как криминалисты сфотографировали место трагедии, медики собрали по частям останки погибших детей и увезли в морг на судмедэкспертизу. Увидев эту трагедию председатель колхоза Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум протрезвели.

— О, друзья, нас спас сам Всемогущий Аллах! Хорошо что мы успели вовремя покинуть шкаф Далаказана. Иначе вместо детей погибли бы мы! Слава тебе Всемогущий, за то, что ты спас нас! Пошли ко мне, товарищ Пиллаев и великий наш друг многоуважаемый башмачник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум-ака! Это дело стоит обмыть! Пошли, у меня в шкафу есть поллитра русской водки и отменный французский коньяк! Выпьем, друзья, за наше спасение! — сказал председатель колхоза господин Турдикулов Турсун Тарронович.

Втроём они пошли дальше, распевая русскую песню «Не морозь меня и маво коня!».

Тут из зарослей степных можжевельников вышел бандит с кривой ухмылкой на устах и пробежал, словно спецназовец, под окном квартиры, где счастливо жили Фарида со своими детьми и Гурракалон. Фарида сначала хотела сообщить по сотовому телефону в милицию о злодее, который только что пробежал мимо, но передумала.

— Зачем звонить, ведь этот теракт не коснулся моей семьи. Позвонишь, а потом придется каждый день ехать на допрос. Лучше я закрою рот и повешу на него английский замок. Ключ от этого замка выброшу туда, где сама никогда не смогу найти — подумала она.

Потом, как ни в чём не бывало, закричала:

— Гурракалон! Дети! Быстро мойте руки и — к столу! Плов готов! Давайте, Мекоил, Зулейха, потом будете смотреть «Спонч боб»! Ильмурад, ты тоже выключи свой компьютер, потом будешь играть в свою виртуальную войну!

— Ну, мамочка, мы смотрим «Топпи енд Бину», дай досмотреть, плиз! — умоляла Зулейха.

— Нет, доченька, мы должны слушаться маму, идём помоем руки и будем кушать вкусный плов с шакаробом! Ильмурад, давай, заканчивай тоже свою виртуальную войну, сынок, плов остывает! — сказал Гурракалон, прерывая работу стратегического назначение.

Но тут в квартиру ворвался тот бандит в черных масках и открыл беспорядочный шквальный огонь из огнестрельного оружия. После чего взял гранату-лимонку, выдернул зубами кольцо и бросил её в штаны Гурракалона. Когда бандит выпрыгнул из окна, граната упала из штанов Гурркалона на пол и взорвалась. Тут Фарида и проснулась. Она долго не смогла придти в себя, задыхаясь в испуге от кошмарного сна, который приснился ей.

На улице тихо и красиво падал снег. Фарида поблагодарила Бога за то, что кошмар, которая она видела, произошел во сне, а не наяву. В этот момент она услышала скрипучие звуки тяжелых человеческих шагов, которые приближались всё ближе и ближе. Потом шаги остановились. И установилась мертвая, арктическая тишина. Прислушиваясь к тишине, Фарида замерла от страха.

— Кто там? — спросила она испуганно.

От страха у неё в горле пересохло. Но никто не ответил на её вопрос. Это ещё сильнее напугало Фариду. Самое страшное это то, что человек, который перед этим шагал, теперь не двигался. Фарида задрожала от страха и, глядя в дверь, заплакала. От такого кошмара даже мужчину хватил бы инфаркт. Вся тело Фариды превратилось в уши. Тишина при малейшем звуке могла бы взорваться. Неожиданно человек, сделав ещё один, тяжелый, скрипучий шаг, снова затих. Тогда Фарида, резко встав с места, стала будить детей, тормоша их трясущимися руками. Но дети спали крепким сном и не проснулись. Фарида молилась, лихорадочно дрожа, и прижималась к стене, закрыв рот подушкой, чтобы не закричать от страха. Её расширенные глаза напоминали глаза сумасшедшей женщины. Она просидела так до самого утра. Утром она осторожно вышла из дома и, оглядываясь вокруг, стала искать следы того человека. Но следов таинственного и страшного «гостя» нигде не обнаружила.

Снег всё ещё падал, покрывая поля, деревья и дороги всё более толстым слоем. Фарида твердо решила сегодня же уехать отсюда куда-нибудь в густонаселенный пункт, или же любыми способом найти Гурркалона и уехать к нему.

34 глава Человек, который потерял память

Фарида одела, обула своих детей, и направилась по глубокому снегу в сторону здания правления колхоза, чтобы отдать ключи от полевого стана бригадиру Довулу. В здании правления Довула не оказалось. Фарида пошла к нему домой и постучала в ворота. Через несколько минут ворота открыл сам бригадир Довул, который, увидев Фариду, обрадовался:

— О-о, какие гости к нам пришли! Добро пожаловать, Фарида-апа! Чего же Вы стоите здесь, заходите! А то холодно на улице, особенно детям… Ну как, друзья мои, Вы пришли к нам в гости, да?! Это хорошо! — сказал он, поглаживая голову детям.

Фарида взгрустнула:

— Спасибо, Довулбек-укажон! Зайдем как-нибудь в другой раз. Спасибо за проявленную Вами доброту. Вы протянули нам руку помощи в трудные дни нашей жизни. Да благословит Вас Бог. Мы уезжаем в город к одному знакомому человеку с чистой душой, который похож на Вас. Присмотрите, пожалуйста, за нашими вещами. Как только появится возможность, я приеду и заберу их — сказала Фарида.

Насчет вещей не беспокойтесь. Я присмотрю. Понимаю, Фарида-апа, Вам очень трудно сейчас. Была бы моя воля, я бы выделил Вам комнату в своём доме, но я боюсь сплетен, из-за которых могу потерять семейный покой и авторитет перед руководством. Тем более жена моя очень ревнивая и вспыльчивая. Если чего, она меня съест живьём, без салата и кетчупа. Так что, прошу прощения, апа… Да, Вы сильно не переживайте, вот увидите, всё будет хорошо… И потом, это самое… если не удастся Вам найти жильё, приезжайте, я поговорю с председателем колхоза, придумаем что-нибудь, хорошо? — сказал бригадир.

— Хорошо — сказала Фарида и, попрощавшись с Довулом, направилась туда, где на пути в город останавливается автобус «Пазик» жёлтого света.

Она долго стояла с детьми на автобусной остановке. Дети начали жаловаться на лютый холод, топча маленькими сапожками замерзшую землю и плача.

— Мама, мне холодно — сказала Зулейха.

— Мне тоже — плакал Мекоил.

— Потерпите, милые мои, потерпите. Сейчас приедет автобус похожий на буханку хлеба, и мы быстренько войдём в салон. В салоне автобуса обычно тепло. Вы там даже вспотеете от жары — сказала Фарида, успокаивая детей.

Наконец приехал автобус, и Фарида с детьми вошла в солон. В автобусе людей было битком, как говорится, яблоку негде было упасть. Фарида ехала стоя, опасаясь карманников. Рядом с ней на сидениях сидели двое в кепках, небритые, как домовые. От них шел запах водки с чесноком, похожий на запах потных ног. От этого отвратительного запах Фариду стошнило.

Эти двое вели разговор:

— Ты помнешь, Иргаш, какими мы были уркаганами в юности? Помню, я летом в одних шароварах залезал, блин, в автобус, надевая на свое достоинство презерватив. Ехал в толкотне, плотно прижимаясь к девушкам, похожим на булочки. На них были очень короткие, нежные крепдешиновых платья, сквозь которые виднелись их нежные трусики «ласточки», и я ехал, радуясь неровной дороге, так как автобус трясло, и создавалась давка. Я тащился, пьянея от наслаждения, и на время мои зрачки исчезали из моих глаз, как у вампира. Ехал я от одной остановки до другой, прижимаясь к девушке и сопровождая её, пока она не выходила из автобуса, мягкая, словно свежая булочка, в коротком и тонком крепдешиновом платье. К вечеру я возвращался домой усталым и голодным. И так каждый день… Во были времена, да, чувак?.. — сказал он.

Выслушав этот рассказ, его собеседник, который курил окурок, громко засмеялся, показывая свои больные, гнилые десны. От этого вида Фариду тошнило ещё сильнее. В толкучке дети согрелись и перестали жаловаться на холод. Из-за недостатка свежего воздуха, Фарида измучилась и решила открыть люк, чтобы сверху поступал воздух и проветривал затхлый салон. Тут начал орать один мужчина с ослиным лицом и ножницами стрижеными волосами:

— Что вы делаете, ханум (госпожа)?! Вы хотите, чтобы я простудился?! Тем более у меня аллергия на холод. Когда холодно, лицо мое пухнет, словно лицо, которое укусила оса! Потом моё тело начинает чесаться. Чешется оно изнутри, и я чешу себя железной расческой до крови, но никак не начешусь! Доктора честно признались, что перед моей болезнью мировая медицина просто бессильна. И тогда я пошел к знахарю, ну, к этому народному целителю — табибу. Он выписал мне рецепт на латыни, чтобы я не смог его прочитать. С этим рецептом я поехал в народную аптеку, которая находится около городской свалки, и аптекарь, увидев рецепт, сказал, что этот препарат дают агрессивным душевнобольным, которых бьют воспитатели — кик-боксеры с черным поясом, с целью усмирить их в критический момент. Я купил лекарство и сразу проглотил одну таблетку без воды. Вот с тех пор благодарю Бога, что не выпил две таблетки сразу. Потому что когда я вышел на улицу пятиэтажный дом без лифта начал падать на меня. И чтобы люди и их семьи не остались под обломками, я упёрся двумя руками в стену многоэтажки и стал кричать людям:

— Чего Вы стоите и смеётесь, словно душевнобольные, ей богу?!.. Идите, быстро предупредите жильцов этого дома, пусть они эвакуируются, пока я удерживаю дом! — сказал я.

Я стоял там часа два, потом услышал вой сирены и подумал:

— Ну, наконец-то, приехали пожарники с родной милицией. Увы — оказалось, что вместо пожарников и милиционеров, приехали люди в белых халатах и увезли меня в психиатрическую больницу. Я там лечился на протяжении шести лет, но никак не мог вылечиться. Поэтому сегодня я сбежал из приюта и вот, как видите, еду домой. А Вы открываете люк… — с обидой в голосе сказал он.

— Извините, я не знала, что Вы больны — сказала Фарида.

Доехав до микрорайона, где когда-то торговала рисом и кислым молоком, она с детьми сошла с автобуса и облегченно вдохнула чистый воздух. Потом направилась скрипучими шагами по покрытому снегом тротуару в сторону ремонтной мастерской башмачника Гурракалона. Увидев дым, который шел из дымохода на крыше вагонетки ремонтной мастерской, Фарида обрадовалась. Подойдя к окну бытовки, она заглянула вовнутрь и увидела своего возлюбленного Гурракалона, который заколачивал ржавые гвозди в подошву кирзового сапога. Фарида прислонилась на миг к вагонетке и радостно улыбнулась, закрыв глаза.

— Ой, что будет сейчас… Наверно он с ума сойдет, увидев меня, бросится на меня как голодный волк и зацелует. Радости, слезы и всё такое… Слава тебе Господи, нашла всё-таки… — подумала Фарида.

Она даже покраснела. Потом осторожно постучала в дверь.

— Кто там? Заходите, дверь открыта! — сказал Гурракалон. Фарида открыла дверь и с замерзшими детьми вошла в вагончик, широко улыбаясь сквозь слезы.

— Здравствуйте-апа, заходите, заходите. Принесли вещи на ремонт или хотите заказать новую обувь? Вы садитесь, садитесь ближе к печке, а то, я вижу, Вы замерзли. На улице трещит мороз, минус 20. Пусть дети тоже погреются, не стесняйтесь… Какие милые, хорошие дети у Вас, тьфу — тьфу, чтобы не сглазить… — сказал Гурракалон, удивляя Фариду.

На устах Фариды погасла улыбка, и она на миг замерла, словно каменная статуя, которая стоит в Петербуржском «Эрмитаже». Потом она, взяв себя в руки, спросила:

— Вы что, притворяетесь или на самом деле не узнаёте меня? Это же я, Фарида, которая торговала рисом и кислым молоком. Потом Вы попали в больницу, сломав себе ногу в аварии. Нога у Вас больше не болит? — удивилась она.

— Простите, я Вас как-то не узнаю. Какая авария, какая больница? Я, слава богу, никогда не попадал в аварию и не ломал себе ногу. О чем Вы говорите? Может, Вы путаете меня с кем-то? Вообще-то, это бывает, то есть я читал об этом где-то, то ли в книге, то ли в газете, сейчас точно не помню. Короче, одна девушка собирала хлопок на хлопковом поле одна, и к ней подошел красивый парень односельчанин, который учился с ней в одном классе и, они, разговаривая, стали вместе собирать хлопок. И парень неожиданно обнял её и целовал в губы. Сначала девушка сопротивлялась, но потом расслабилась. И они стали встречаться каждый день на хлопковом поле. Дело дошло до того, что она забеременела от парня. Шли дни, и живот у неё стал расти. Узнав об этом, её мама потребовала, чтобы она рассказала ей всю правду, от кого, мол, этот ребенок. Девушка назвала имя того парня, и милиция задержала его. В ходе следствия парень не признал свою вину. А следователь был профессионалом своего дела. Он проверил время преступления и сопоставил их с аргументами, которые были приведены в объяснительном письме парня. По показаниям понятых, факты обвинения не совпали с действительностью. То есть в собранных документах утверждалось, что в те дни тот парень не был на хлопковом поле. Потом девушку проверили врачи-психиатры, и они дали заключение о том, что девушка больна… ну, в психическом смысле… Сумасшедшая… К сожалению, бывает и так… Но Вы не волнуйтесь… В нашей стране медицина очень развита — сказал Гурракалон.

Услышав это, Фарида заплакала. Она долго плакала в отчаянии, потом сказала:

— Господи, Боже мой, неужели я с ума сошла. Какой кошмар!.. Что я теперь буду делать?!.. Извините ради бога, сапожник-ака… Пошли, мои бедные — сказала она своим детям и вышла из вагончика.

Она шла с детьми со слезами на глазах. Тут открылась дверь мастерской, и раздался голос:

— Постой, Фарида! Моя любимая! Я пошутил! От этих слов Фарида замерла на месте и обернувшись увидела Гурракалона, который шел, улыбаясь ей и прося прощения:

— Прости, дорогая, я пошутил! Я еле выдержал волнение при встрече с тобой и чуть не взорвался от смеха! Я соскучился по тебе! Я ждал тебя, каждый день, каждый час, каждую минуту и каждую секунду! Я люблю тебя, дорогая, люблю больше жизни! Поверь, без тебя трудно мне жить на этом свете, слышишь, Фарида!..

— Ах, ты негодник! Ах, ты аферист! Отшлёпаю тебя! — говорила Фарида с притворным негодованием.

Потом бросилась к Гурракалону и начала колотить своими нежными кулаками в его широкую и могучую грудь. Тот смеялся, защищаясь руками, и вдруг поскользнулся и упал в снег. Фарида снова бросилась на него, продолжая шлёпать его, потом, взяв охапку снега, запихнула ему за воротник и в рот:

— На, тебе! На, ешь снег, обманщик!.. — кричала она задыхаясь и смеясь.

— Ну, всё, милая, всё, сдаюсь! Ну, перестань!.. Люди увидят… Дети смотрят… Ну… — смеялся Гурракалон.

Увидев это, Мекоил с Зулейха тоже начали смеяться звонким смехом.

35 глава Подарок мамы Поэта Подсудимова

Поэт Подсудимов освоил небольшую часть целины вокруг тутового дерева и окружил свой маленький огородик деревянной оградой. Потом туда посадил саженцы помидоров, огурцов, капусты и болгарского перца для закуски на саке. После этого он вместе со своими приёмными сыновьями соорудил пугало, надев на палку, похожую на крест, свою старую одежду. На голову пугала надел потёртую шляпу. В этом деле активно участвовали его приемные сыновья Маторкардон, Чотиркардо и Буджуркардон, так как сооружать пугало было так же интересно, как лепить снеговика из снега зимой. Особенно они обрадовались, когда Поэт Подсудимов вместе с ними смастерил скворечник из доски и установил его на тутовое дерево. Когда тройняшки вместе стали устанавливать скворечник на макушку тутового дерева, они увидели Купайсину, которая шла с козой по тропе в сторону тутового дерево. Дети начали радостно кричать, что идет их бабушка держа на поводу козу.

— Смотри, бабушка ведет козу! Ура! — кричали они.

Потом, быстро спустившись по лестнице вниз, они побежали навстречу Купайсин. Когда они пришли, Сарвигульнаргис с Поэтом Подсудимовым поприветствовали Купайсин радостно улыбаясь.

— Ой, мама, какая у Вас милая коза. Вы решили пасти свою козу на лугу? Правильно делаете — сказала Сарвигульнаргис.

— Ну, здравствуй, мамань, ты что, решила стать пастушкой на старости лет? Ну, что же. Это полезно для тебя. Во-первых, сама будешь дышать свежим деревенским воздухом, сидя в тишине и настраивая свои нервы, словно струны дутара. А во-вторых, молоко козы богато протеином и белками, которые укрепляют здоровье человека. Чек, который пьет козье молоко, никогда не заболеет сахарным диабетом — радовался за свою маму Поэт Подсудимов.

— Да, что Вы, родные мои! Я же купила эту козу для моих внуков! Я бы корову купила, но, к сожалению, мои сбережений хватало только на козу — сказала Купайсин здороваясь со снохой и с сыном.

Услышав слова Купайсина, Маторкардон весело закричал:

— Ура-а-а, бабушка подарила нам козу!

— Это моя коза! — сказал Чотиркардон, поглажывая козу.

— Нет, моя! — сказал Буджуркардон.

— Бабушка, а бабушка, разреши назвать нашу козу шайтаном — обратился к Купайсин Моторкардон.

— А почему ты так решил, ягненок мой? — спросила Купайсин.

— Потому что она похожа на шайтана. Рогатая, и с бородой. Я видел рисунки шайтана в книгах — сказал он.

— Да, Моторкардон, ты можешь назвать её шайтаном. Потому что шайтан — святой по сравнению с некоторыми людьми, которые, считая себя религиозными людьми, делают недоброе. То есть грабят народное добро, угнетают народ, торгуют людьми, взрывают, убивают, отнимают чужое имущество, пользуясь своим служебным положением, клевещут на невинных людей и сажают их в тюрьму по сфабрикованному обвинению, получают и дают взятки в крупных размерах, одним словом, занимаются не богоугодными делами.

— Спасибо, мама! Честно говоря, я не ожидала такого подарка — обрадовалась Сарвигульнаргис.

— Я тоже рад, мамань. Только опасаюсь, что она может слопать когда-нибудь мои бесценные рукописи. Потому что козлы не понимают тонкостей хокку и не ценят их — сказал Поэт Подсудимов.

— Да ты не волнуйся, сынок. Вы её всегда будете держать на поводке — успокоила сына Купайсин.

— Да, теперь мне придется построить небольшой коровник для неё. А то зимой в густом и холодном ночном тумане может появиться стая голодных волков, бродя в поисках съедобного, и могут растерзать нашу козу. А моему чутью, сама знаешь, могут позавидовать целые поколения. То есть когда я сижу в ночи, внимая тишине туманных полей, в надежде написать новый цикл хокку и слышу далекий вой волков, которые медленно и осторожно приближаются к тутовому дереву, окликая друг друга и собирая всю стаю. Потом они начинают вращаться вокруг тутового дерева, где сижу я и спит моя семья, хором храпя, не подозревая опасности. А бедная коза дрожит в ужасе и блеет жалким голосом, прося о помощи. Когда волки начинают запрыгивать через проем в коровник, я надеваю свою шапку-ушанку и тулуп, беру керосиновую лампу и, вооружившись серпом, выхожу из дупла. Потом начинаю громко кричать, махая горящим фонарём, прогоняя волков. Или, скажем, приходят в полночь местные алкаши, которые могут погнать нашу козу на скотный базар, чтобы продать её и купить выпивку к утру на похмелье, когда откроется вино-водочный ларек — сказал Поэт Подсудимов.

— Ты прав, сынок. Постройте коровник и берегите козла. Теперь мне пора. Я должна успеть на проверку, которая проводится у нас в доме престарелых ежечасно, как в тюрьме — сказала Купайсин и ушла, несмотря на мольбу снохи, которая хотела чтобы Купайсин погостила у них и осталась на ночь. Но тут коза с силой, вырвавшись из аркана, побежала за Купайсин, словно её дитя. Купайсин пришлось вернутся.

— Мамань, ты энто самое, останься хотя бы на одну ночь, чтобы коза могла адаптироваться к новому месту. В твоем доме престарелых небо не свалится на землю за ночь. Они поймут — сказал Поэт Подсудимов.

— Ну, ладно — сказала Купайсин, соглашаясь со своими родными.

— Ура-а, бабушка остаётся на ночь в нашем дупле! Она расскажет нам сказки ночью перед сном! — обрадовался Чотиркардон.

Особенно сильно радовалась Сарвигульнаргис.

— Мама, спасибо что остались. Наконец-то мы с Вами посплетничаем на кухне. А то в этих местах нет женщин. Мои родные, мать с отцом не желают приходить сюда. Они не хотели, чтобы я вышла замуж за Вашего сына. Мама моя плачет каждый раз, когда я приезжаю к ним, чтобы навестить их Она говорит, мол, ты нас не послушала и вышла за муж за поэта. Разве поэты люди? Они не признают ничего, кроме слова и искусства. Живут Бог знает, где. Одни в теплотрассах, другие в водопроводных колодцах, третьи на чердаке и так далее. А этот кретин твой живет в дупле тутового дереава на краю хлопкового поля. Я грю, мама, в этом мире самое главное — любовь. А богатство и роскошь подвергает опасности существование человека. Оно словно тяжелые золотые кандалы с цепями, которые гремят у него на руках и ногах, и мешает людям жить по-человечески. Она грит, ты тоже с ума сошла как твой поэт. И обиделась на меня — сказала Сарвигульнаргис.

— Да, Вы не обращайте внимания, сноха, на такие обиды, так как они быстро проходят, сразу как только они осознают правдивость ваших слов. Самое главное, у Вас в дупле царят мир и спокойствие. Своя семья, любящий муж, умные тройняшки, как раз это и называется счастьем. Что Вам еще нужно? — сказала Купайсин, успокаивая сноху.

День пролетел быстро, и к вечеру Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон стали просить у бабушки Купайсины, чтобы она рассказала им интересные сказки перед сном. Она так и сделала.

После того, как дети уснули, Поэт Подсудимов проник головой в творческие дела, сидя у проема дупла и задумчиво глядя на освещенное луной небо, где кишмя кишели оранжевые и синие звезды, похожие на рубины и алмазы, сверкая словно казна царя Саламона. А Купайсин с Сарвигульнаргис сидели на кухне в подвале дупла тутового дерева и беседовали. В полночь они тоже устали и легли спать. Купайсин, чтобы не мешать другим, предпочла спать на кухне. Но глубокой ночью ей захотелось сходить в туалет, и она позвала свою сноху, чтобы она покарауливала, пока Купайсин справит свои дела. Сарвигульнаргись вышла вместе с Купайсином из дупла. Купайсин пошла в сторону туалета, ограждённого рубероидом, у которого не было крыши.

На небе сияли бесчисленные звезды, а вдалеке над другим берегом реки тихо бродила луна, словно старуха с бледным лицом, которая ищет иголку в траве. Вдруг Сарвигульнаргис дико закричала от страха и побежала наутек в сторону дупла. Купайсин спешно подняла штаны, в ужасе вылетела из туалета без крыши и побежала, что есть мочи, в сторону дупла. Когда они зашли в дупло, Поэт Подсудимов испугался.

— Что случилось?! — спросил он у жены и мамы, которые от страха побледнели словно вампиры в полнолуние.

— Там, какой-то человек… — сказала Сарвигульнаргис.

Услышав это, Поэт Подсудимов насторожился.

— Ой, дадаси, я боюсь. Мне кажется, этот чек из тех, которые Вас бросили в реку. Не выходите из дупла, прошу Вас, дадаси, они вас могут убить — сказала Сарвигульнаргис и с тихо начала плакать.

— Не бойтесь, милые. Не плачь, дорогая. Вы сидите в дупле, а я посмотрю, что там — сказал Поэт Подсудимов, вооружившись кухонным ножом, который он держал всегда под подушкой, особенно после покушение на его жизнь со стороны незнакомых людей. Он тихонько вышел из дупла и оглянулся вокруг, прислушиваясь к тишине, чтобы уловить малейший звук, который мог помочь понять, где скрывается злоумышленник. Внимание Поэта Подсудимова было на таком уровне, что он слышал биение своего сердца. Он стоял так минут пятнадцать, затаив дыхание, Потом на цыпочках обошел территорию вокруг тутового дерева, словно японский ниндзя средних веков. После этого, твердо убедившись в том, что вокруг никого нет, он вернулся в дупло.

— Там никого нет. Это, наверно, вам показалось — сказал Поэт Подсудимов.

Но Сарвигульнаргись с Купайсином боялись спать.

— Как это никого нет? Я же видела своими собственными глазами, что там стоял какой то мужик в шляпе — сказала Сарвигульнаргис.

Услышав это, Поэт Подсудимов сел на табуретку и улыбнулся. Потом засмеялся, тряся плечами, потом вдруг захохотал как сумасшедший. Он смеялся до слез.

— Эх, вы, да это же пугало наше огородное, которое мы соорудили! — сказал он, продолжая смеяться. Услышав слова Поэта Подсудимова, Купайсин и Сарвигульнаргис переглянулись и тоже засмеялись. Сарвигульнаргис густо покраснела от стыда.

— Давайте-ка я вам прочту новый хокку, который я сегодня сочинил — сказал Поэт Подсудимов и начал читать:

  Заплакала от радости
  Скрипучая дверь моей лачуги.
  Задумчивый осенний ветер…

Выслушав новые хокку Поэта Подсудимова, Сарвигульнаргис с восхищением зааплодировала.

— Браво! Это не хокку, а осенняя соната великого композитора по имени Поэт Подсудимов! Я горжусь, что вышла замуж за такого умного, талантливого и храброго поэта! — сказала она.

— А я счастлива от того, что родила на свет такого поэта-гиганта! Я горжусь тобой, мой сын, и прошу, тебя написать такое же хокку на моём надгробном камне, когда я умру — сказала Купайсин.

— Ну, ну, хватит, мамань. Долой, меланхолию и сентиментализм! Пора спать. Всем спокойной ночи — сказал Поэт Подсудимов, зевая и потягиваясь.

После этого Купайсин пошла на кухню, а Поэт Подсудимов, потушив висячую керосиновую лампаду, лег с женой в пастель, сделанную из клеверного сена.

36 глава Зеркальные воды рисовых полей

Для того, чтобы писать хорошие стихи, поэту нужны не только тишина и душевный покой, но и соответствующие пейзажи тоже. Как я могу считать себя полноценным поэтом, ежели нет вблизи моей лачуги нормального рисового поля? — подумал Поэт Подсудимов. Потом взял кетмень и начал копать огород, создавая квадратные поля, похожие на мелкие бассейны, в которые можно залить воду и посадить рис. Тут подошла к нему Сарвигульнаргись с кетменем в руках и стала помогать супругу. Вдалеке на хлопковых полях работали труженики, сверкая остриями своих кетменей в лучах солнца, а на другом конце поля работал трактор-культиватор, поднимая за собой пыль. Так как он работал далеко от них, супругам не были слышны звуки мотора. Им казалось, что трактор безмолвно плавал по полю, словно корабль дальнего плавание в синем море. С берегов реки, где растут ивы, юлгуны, маслины и дикие карагачи и тополя, доносился печальный голос кукушки. Сарвигульнаргис, не отрываясь от работы, начала петь арию из оперы «Шахсанам и гариб» «углима ухшайди овозинг сани». Она пела так великолепно, и таким нежным голосом, что Поэту Подсудимову казалось, вся природа затихла, прислушиваясь к чарующей песне Сарвигульнаргись. Супруги работали под звучание песни и под воздействием этих песен не чувствовали усталости. Они слаженно работали до обеда, и когда солнце поднялось к зениту, отошли в тени тутового дерева, чтобы немного передохнуть, и заодно подкрепиться. Коза лежала под тутовым деревом, пережевывая траву хлопая ушами и лениво отгоняла мух. Проглотив очередную порцию травы, она немного подождала, и когда маленький шарик не разжеванной травы подкатился к горлу, а потом поступил в её ротовую полость, она снова спокойно продолжила жевать, сомкнув свои крученные длинные белые ресницы глаз от наслажденья. Когда коза разжевала траву, её борода ритмично начала двигалться вместе с её челюстью. Она напоминала Поэту Подсудимову старуху с бородой.

Супруги пообедали в тени чем бог послал, прислушиваясь к далекому стону диких голубей, известных в народе как «гуррак», которые стонут в зарослях, когда поднимается невыносимая жара.

Дети пришли из школы и погнали козу в сторону берега реки «Яккатут» попастись на лужайке тугаем (тугай — средниазиатский лес).

Поэт Подсудимов с Сарвигульнаргис снова приступили к работе, копая арык в сторону шолипаи. Этот арык служил артерией в организме шолипаи, так как без этого сброса вода может сильно нагреться в водоеме и дойти до кипения, в результате чего, могут погибнуть рисовые саженцы. Супруги выкопали арык, соединяющий шолипаю с главным арыком. Там Поэт Подсудимов построил маленькую дамбу, регулирующую потоки воды. Упорно потрудившись, они закончили, наконец, постройку системы орошения шолипаи. А из брёвен построили маленький мостик над арыком. После того, как они пустили воду в шолипою, муть в водоемах осела на дно, и вода стала прозрачной и чистой словно хрусталь. Тут подул легкий ветерок, бороздя поверхность вод шолипаи, предавая этому пейзажу еще большую задумчивость и беспамятство. К вечеру вернулись тройняшки, которые пригнали козу с вздутым животом, брюхо и вымя которой касались земли. Она блеяла, высунув свой оранжевый язык и тряся белый бородой, как бы оповещая, что вернулась.

— Смотри, дорогая, вымя нашей козы до отказа наполнилось жирным молоком. Если сейчас же не подоишь, то нет гарантии, что её вымя не взорвётся. Ты погляди внимательнее, её вымя похоже на морскую мину сороковых годов двадцатого века — сказал Поэт Подсудимов.

— Да, Вы правы, дадаси. Сейчас я подою её, дабы не взорвалось её вымя, похожее на морскую мину прошлого столетия — смеясь, согласилась с мнением своего мужа Сарвигульнаргис.

После того, как они умылись и переоделись, Сарвигульнаргис взяла ведро и начала доить козу. Дети и Поэт Подсудимов с интересом наблюдали за движениями Сарвигульнаргиса, и когда струя молока с напором ударилось об дно пустого ведра, Поэт Подсудимов закричал от радости.

— Что с Вами, дадаси? Я делаю что-то не так? Я же не доярка колхоза «Яккатут» — сказала Сарвигульнаргис виновато.

— Нет, милая, ты делаешь все правильно. Я закричал только потому, что я разгадал тайну, которая мучила меня все эти годы — на протяжении более тридцати пяти лет! Дело в том, что в детстве я слышал этот звук, когда моя мама доила корову, и с тех пор думал, что же напоминает человеку этот таинственный звук ударяющегося, о дно пустого ведра струи молока. Эту загадку я разгадал только сейчас. Оказывается, звук струи молока, ударяющегося о дно ведра, напоминает человеку скольжение смычка по струнам скрипки! — сказал радостно Поэт Подсудимов.

— Да, действительно, этот звук напоминает стон скрипки. Вот как размышляют поэты! Я даже не подумала об этом — сказала улыбаясь Сарвигульнаргис, продолжая доить козу.

Подоив козу, она сварила на ужин вкусную кашу бедняков, где присутствовали только молоко с рисом, немного сахарного песка и маленький кусочек сливочного масла. Это еда известна в народе как «Ширин гуруч» (Сладкий рис).

После вкусного ужина семья легла спать. Только Поэт Подсудимов не мог уснуть. Ну, как же он может уснуть, когда там под подолом черного платья ночи сияет упругая грудь луны и включаются далекие звезды, когда окрестность погружается в полярную тишину? А рядом с тутовым деревом лежало зеркало рисовых полей, в котором отражались луна и звезды. Не желая разбудить детей и своей жены, которая устала, работая рядом с ним в шолипае, Поэт Подсудимов вышел из дупла и присел на траву под тутовое дерево Отражение луны напоминало фарфоровую посуду, которая лежала под водой, а звезды словно золотоносные пески реки Юкон, где золотоискатели добывали золото, моя песок на лотке и черпая его фарфоровой посудой луны. Поэт Подсудимов долго сидел, прислонясь к тутовому дереву и глядя в бескрайнее ночное небо, полное звезд. В небе пролетела сгоревшая звезда, оставив за собой тонкий огненно-красный свет и исчезла за тополиными рощами, которые чернели вдалеке. На краях водоемов весело квакали лягушки, и где-то в зарослях и среди хлопчатника пели сверчки. Вдруг Поэт Подсудимов увидел двух мужиков, которые шли мимо тутового дерева, в дупле которого крепким младенческим сном спала семья Поэта Подсудимова. Сначала он подумал, что эти люди — охотники, которые охотятся ночью за лисицами, укрываясь в зарослях и стреляя из ружья в горящие в темноте глаза лисиц. Но когда они приблизились, он увидел, что у них за плечами не было никакого оружия, и принял их за обычных людей, которые собирались украсть кукурузные початки в колхозном поле. Но те люди шли не в сторону кукурузного поля, а именно в сторону тутового дерева, которое является крепостью Поэта Подсудимова.

— Интересно, кто они? Неужели те злоумышленники, которые недавно, положив меня в мешок, выбросили меня в бурлящую реку? Или они идут, чтобы украсть и угнать мою единственную козу? — подумал Поэт Подсудимов и, чтобы воочию узнать, кто они такие, он скрылся за недавно построенный коровник, в котором он запер козу.

Там Поэт Подсудимов вооружился вилами и, затаив дыхание, стал наблюдать за движением приближающихся незваных гостей. Наконец, они подошли к тутовому дереву и остановились, чтобы закурить, и у них завязался разговор. Они стали разговаривать тихим голосом, глядя на зеркальные воды шолипаи, которые блестели, словно стекла окон при сияющей луне. Поэт Подсудимов не узнавал этих людей, которые разговаривали между собой, не подозревая, что за ним стоит человек с холодным оружием в руках и тайно подслушивает их беседу за коровником.

— Есть четкий план. Я изучил до мельчайшей детали объекта и слабые стороны потенциальной жертвы. Завтра в полночь мы можем угнать корову Дурдоны, у которой муж уехал в Россию на заработки. Потому что она живет одна, и у неё во дворе нет сторожевой собаки. Это во-первых. Во-вторых, она очень доверчивая, то есть не закрывает ворота на засов — сказал один из них.

— Но здесь нам может препятствовать посбон махалли Дурдыбай Тупорылов по прозвищу «маятник», у которого одна нога короче другой ноги на пять сантиметров — сказал другой, закуривая сигарету.

— Мы могли бы угнать корову Дурдоны без какого-либо труда, когда посбон Дурдыбай Тупорылов, по прозвище «маятник» будет читать намаз в здании махаллинского комитета. Но я выбрал еще более безопасный вариант действия. То есть я подсыплю снотворного в его чайник, похожий на кальян, и этот вахабит, выпив чай, уснет непробудным сном до самого утра. А мы в это время спокойно угоним на скотный базар корову Дурдоны, которую она купила недавно за деньги, присланные ей гастарбайтером Панджи Пардаевым через «Вестерн Юнион» из далекой России. Погоним её через поля, по проселочные дороги и как раз к утру нам удастся добраться до города. После того, как мы реализуем живой товар на скотном базаре, нам следует не ослаблять бдительность, так как на следующее утро родная милиция может приехать на скотный базар, чтобы поймать нас с поличным и арестовать тепленькими. Если случится такое, мы должны поклясться, что разделим деньги пополам и не предадим друг друга даже под пытками следака — сказал один из злоумышленников.

— Ты, потише, дурак. Даже у стен есть уши. Кто знает, может в этой хижине кто-то томится с вилами в руках и тайно подслушивает наш разговор — сказал второй злоумышленник.

— Да, ты что, в таких местах живут только джины и шайтаны. А нормальные люди живут в населённых пунктах. У джинов свой бизнес. Им не интересны наши дела, наш черный бизнес — успокоил своего подельника первый злоумышленник.

Потом они ушли.

— Ох, слава Богу, что они оказались не теми людьми, которые выбросили меня в бурлящую реку, сложив в мешок. И еще раз слава Господу Богу за то, что они не пришли за моей козой — подумал Поэт Подсудимов, глядя вслед за уходящими злоумышленниками.

Но его начал мучить совесть, и в глубине души у него появилось желание проинформировать бедняжку Дурдону о грядущей опасности, ради человеколюбия.

Утром после завтрака Поэт Подсудимов, посоветовавшись с женой, пошел в село Яккатут, чтобы предупредить Дурдону, у которой муж поехал в Россию на заработки, чтобы присылать ей ежемесячно деньги. Поэт Подсудимов хорошо знал гастарбайтера Панжи Пардаеве, но его жену он никогда не видел. Он постучал кулаком в кривые ржавые ворота Дурдоны и услышал нежный женский голос. Когда Дурдона открыла ворота Поэт Подсудимов ахнул, увидев её красивое лицо и изящную фигуру. Он чуть не влюбился в неё, как говорится, с первого взгляда.

— Вах, какая молоденькая, красивая и обаятельная женщина! Ну, люди, а? Как можно уехать в дальние края, на годы оставив такую очаровательную женщину вообще?! Бедные. А что прикажете делать? Ведь мужики просто вынуждены расставаться со своими красивыми и молодыми женами на долгие годы, чтобы заработать денежек, без которых невозможно существовать в этих краях, где лютует всеобщая безработица — подумал он.

— Здравствуйте, ака. Кого Вам угодно? — спросила красавица Дурдона.

— Асаламу алейкум, госпожа Дурдона ханум. Это я, Поэт Подсудимов, который живет в дупле тутового дерева на краю хлопкового поля. Дело в том, что двое злоумышленников тайно планируют погнать Ваши коровы сегодня ночью. Будьте бдительны: Вам не следует сегодня ночевать одной. Пусть Ваши родственники не оставят Вас наедине с грядущей опасностью Я просто из соображений гуманности хотел предупредить Вас — сказал Поэт Подсудимов.

— Да бросьте Вы шутить, ака. У меня нет врагов, и я не верю, что какие-то люди придут ночью и уведут мою корову. А родственники мои в городе живут. Я не хочу их зря беспокоить. Так же не верю Вашим словам о том, что Вы живете в дупле тутового дерева и что Вы подсудимый поэт. Поэты — государственные деятели, и по этой простой причине их не судят и не сажают в тюрьмы. Наоборот власти их оберегают. Им предоставляют роскошные бесплатные квартиры, дачи в национальных парках, где царит тишина, и щебечут птицы. А Вы говорите, что живете в дупле тутового дерева. Это абсурд какой-то. Такого не бывает, особенно в наши дни, когда даже бездомные бомжи и те не согласятся жить в дупле какого-то дерева — сказала, улыбаясь, красавица Дурдона.

Услышав её слова, Поэт Подсудимов задумался на миг.

— Ну, как знаете. Но я сказал правду и только правду. Прощайте, госпожа Дурдона ханум — сказал он напоследок.

Потом повернулся и пошел обратно на поле, где вдалеке виднелась его крепость расположенный в тутовом дереве.

37 глава Портрет императора лжедемократора

Закрыв вагончик на замок, Гурракалон повел Фариду с детьми в сторону вокзала. Там, сев в автобус, они поехали в кишлак, где жил Гурракалон. Поскольку в салоне автобуса было тепло, дети ехали, шумя и весело смеясь. Они наблюдали за зимними пейзажами, которые мелькали за окном и радовались, указывая то на крыши домов, покрытые снегом, то на заснеженные макушки деревьев. Гурракалон нежно гладил руки Фариды, сидевшей рядом с ним. Потом он заговорил:

— Я, гражданин Гурракалон Коптасомоновуч, сидя рядом с тобой, торжественно клянусь, любить тебя честно и бескорыстно до и после смерти. Если я нарушу свою клятву, то пусть меня постигнет суровая кара председателя сельсовета и презрение разведенных семей всей планеты — сказал он почти шепотом, улыбаясь.

— Глупенький ты мой — прощебетала, Фарида, тоже улыбаясь.

— Нет, серьезно, Фарида, я и вправду люблю тебя. Причем, люблю безумно. Я — твой Меджнун, а ты — моя прекрасная, несравненная Лейла… — дабавил Гурракалон.

— Знаю — сказала Фарида, слегка прислоняясь головой к плечу Гурракалона. Потом обеспокоенно спросила:

— А твоя жена не выгонит нас из дома?

— Нет, никогда. Поверь мне, дорогая — сказал Гурракалон уверенно. И продолжал:

— Я ушел от неё, взяв с собой только свой пиджак, оставив ей всё — детей, дом, мебель, машину, шайтан-арбу, то есть велосипед, вплоть до деревянной тачки. Она написала письмо-доверенность, заверяя меня, что никогда не будет беспокоить меня, даже если я женюсь на другой женщине. Теперь мы с тобой будем жить счастливо, вот увидишь, моя красавица. Никто не будет нам мешать.

— Ой, как хорошо. А ты знаешь, мой муж тоже произнес фразу «три талак», освободив меня от супружеских обязанностей. Теперь мы можем пойти к мулле и он совершит для нас шариатский никах — сказала Фарида.

— Да? Вот это здорово! — обрадовался Гурракалон, радостно сжимая руку Фариды.

За беседой они не заметили, как приехали в кишлак. Сойдя с автобуса, они пошли по проселочной дороге в сторону реки, по первому скрипучему снегу.

— Во-о-он тот дом — указал Гурракалон на хижину, когда они приблизились к берегу.

Он шагал, взяв на руки Зулейху, а Фарида шла, спотыкаясь в снегу, бок обок с Мекоилом. Наконец, они подошли к воротам дома, и Гурракалон, открыв замок ключом, который он достал из кармана фуфайки, распахнул ворота. Когда они зашли во двор, он закрыл ворота на засов. После этого они поднялись на крыльцо, по скрипучей деревянной лестнице и, Гурракалон открыл одну из дверей дома.

— Давайте, заходите в дом и разувайтесь. А то у соседей есть маленькая собачка с вредной привычкой, таскать обувь в свою конуру. А её хозяин подпольно торгует той обувью на базаре. Ну, у него такой бизнес. Я хотел убить ту собачку и несколько раз покушался на её жизнь, бросая ей куски хлеба, отравленные цианидом, но, к великому сожалению, она каждый раз выздоравливает и по-прежнему продолжает таскать обувь, которая размером больше чем она сама.

Однажды к нам в гости пришел наш родственник из малоимущей семьи. Я, дурак, забыл и не предупредил гостя. Посидели, выпили бутылку на двоих, и он сказал, что пора ему возвращаться домой, а то у него злая жена, и он может попросту оказаться на улице, на ночь глядя.

— Ну, говорю, спасибо, друг мой, что пришел пешком в гости издалека, через поля и реки, степи и пустыни, по горному перевалу, где рыщут голодные волки, время от времени воя на луну. Приезжай почаще, буду рад. Он поблагодарил меня за гостеприимство и вышел на крыльцо. Хотел надеть свои черные хромовые сапоги с желтыми голенищами, без подошвы. Но, увы. Выяснилась, что его сапоги без вести пропали.

— О Господи, только не это! — сказал гость, глядя в пасмурное небо и крестясь.

Мы долго искали его сапоги, перевернув всё в доме.

— Прости, дорогой, что ты лишился своих любимых черных сапог с желтыми голенищами — сказал я сочувственно.

Дорогой гость зарыдал:

— Как же я теперь пойду домой, ё-мое? Что отвечу, если жена моя спросит, мол, где твои новые дорогие хромовые сапоги с желтыми голенищами, без подошвы, которые мы только вчера купили у легендарного сапожника ХХI века Абу Кахринигмана бужур Каландара Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума в кредит?..

Мой гость долго и горько плакал, потом ушел домой босиком, спотыкаясь в снегу. С тех пор я остерегаюсь собачки соседа…

— Давайте, заходите и разувайтесь — сказал Гурракалон.

Они вошли в комнату, где было холодно.

— Ух ты, весь холод Арктики и Северного Ледовитого океана подпоьно собрался здесь на оппозиционное пленарное заседание! Ну, ничего мы их сейчас прогоним, затопив буржуйку до накала — сказал Гурракалон.

Он принёс сухой коры и охапку поленьев и начал разжигать огонь в буржуйке. Пока он разводил огонь, Фарида подошла к окну и увидела изумительный пейзаж с видом обледенелой реки и заснеженных берегов. На берегу, покрытом снегом, она увидела странный домик похожий на шкаф. Над шкафом торчала труба — дымоход, откуда шел дым, словно огромная серая змея. Фарида сразу вспомнила Далаказана, о котором рассказывал Гурракалон в своем письме.

— Гурракалон, я вижу тот шкаф Далаказана, о котором ты писал в своём дурацком письме. Я думала, что это твоя очередная выдумка, милый. Гляди, дым идет из дымохода. Это значит, в шкафу кто-то живет. Или этот шкаф — твой сарайчик? — спросила она.

— Нет, Фарида, это тот самый шкаф, то есть он принадлежит Далаказану. Он мой сосед — сказал Гурракалон, подкладывая полено в буржуйку.

— Как интересно — подумала Фарида, глядя в сторону странного жилища Далаказана в заледенелое окно.

Тут буржуйка начала петь свою веселую огненную песню, согревая комнату и создавая комфорт. Мекоил и Зулейха грелись около буржуйки, словно дети времён Великой Отечественной войны в период ленинградской блокады. Они задумчиво смотрели на пламя, которое трепетало, словно огненный язык, полыхающий из открытого рта прожорливой печки, похожей на страшную пасть сказочного китайского огнедышащего дракона.

Наконец, в комнате стало тепло, и они один за другим стали снимать верхнюю одежду.

— Я сейчас включу телевизор — сказал Гурракалон на радость детям, он включил допотопный старый телевизор, который начал показывать передовой ткацкий цех нашей страны, где ткачи ткут полосатую дорожку, и этот процесс мелькал беспрестанно, пока Гурракалон не стукнул пару раз по теле-ящику. Тут на экране появился худой сказочник с бледным лицом, и началась детская программа «Окшом эртаклари», (Вечерная сказка). Мекоил с Зулейха начали смотреть передачу. Но ведущий сказочник с бледным лицом, не переставая, говорил от начало программы до самого конца.

— На этом наша сказка про Нохотполвана подошла к концу. Спокойной ночи, малыши — сказал тощий сказочник с бледным лицом. Потом началась программа «Ахбарот», где один диктор часами говорил взахлеб о великих достижениях и успехов нашей страны.

Между тем, Фарида успела готовить обед. После обеда она положила в миску пару шумовок блюда «Шавля», и сказала:

— Гурракалон-ака, мы тут едим, а наш бедный сосед, небось, голодает. Может, навестим Далаказана, проявим человеколюбие?

— А как же, конечно, дорогая. Тебе в голову пришла очень хорошая и богоугодная идея. Пойдём немедленно — сказал Гурракалон.

Одевшись, они вчетвером вышли на улицу и пошли в гости к Далаказану. Когда они подошли к шкафу Далаказана, Гурракалон постучал в дверь. Из шкафа раздался голос Далаказана:

— Кто там стучит?! Снова дятел, что ли? Ты до сих пор не улетел на юг? Ну, как же ты теперь будешь кормиться зимой, бедолага? У нас больше нет деревьев. Все деревьев срезали и отправили на мебельные комбинаты, где изготавливают из них дорогие гробы для богатых чиновников. Остальные деревья истребило местное население, из-за нехватки топлива. Прости нас, дятел, что мы оставили тебя без еды. Но ты постой, не улетай! У меня есть кусок хлеба, который храню на черный день. Видимо, наступил черный день, то есть экологическая гибель и экономический крах нашей страны. Подожди, дятел-джан, вот сейчас я выйду, и мы поделимся с тобой последним куском хлеба, хорошо? — сказал Далаказан.

— Нет, Далаказан, это мы, твои соседи пришли тебя навестить — сказал Гурракалон.

Далаказан умолк на миг и потом заговорил:

— Ах, извините, дорогой сосед, обознался — сказал он и открыл дверь своего шкафа, гремя замками и цепями, словно комендант тюрьмы, который открывает дверь камеры, где пытают ни в чём неповинных людей, которые только лишь хотят, чтобы у нас тоже было свободное, демократическое общество. Далаказан пригласил гостей в свой шкаф.

— А-а, это Ваша жена и дети, что ли, Гурракалон-ака? Ну, добро пожаловать, добро пожаловать! — обрадовался он.

Четверо гостей зашли в «просторный дом» и, разувшись, сняли верхнюю одежду.

— Садитесь на пол, дорогие соседи, и чувствуйте себя как дома.

Фарида разглядывая стены шкафа увидела нарисованный телевизор и компьютер с процессором. Далаказан стал обяснять:

— У меня есть телик с компьютером последнего образца. Если хотите, можете пользоваться им совершенно бесплатно. Иногда я тоже включаю эти современные приборы и путешествую по бескрайним полям интернета, свободно, без какого-либо препятствия. Захожу на оппозиционные сайты, читаю статьи, критикующие бедарную политику нынешной власти. И — ничего, то есть за это меня никто не преследует. Разве что профессора из Университетов и учителя колледжей, которые целыми ночами караулят за дверью моего шкафа, чтобы не заходили сюда студенты и ученики, с целью узнать, о том, что творится в мире.

— А-а, ясно. Вот почему Вы повесили портрет нашего мудрого императора страны на стену своего шкафа. Это в знак благодарности за демократию, за свободу слова, которые он притворил в жизнь нашего общество, да? — спросила Фарида.

— Не совсем так. Ну… как Вам обяснить-апа? Как-то иду я, значит, по проселочной дороге с моим огромным шкафом на спине, катая в нем местных чиновников и их собутыльников, таких как, председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаева и великий сапожника ХХI века Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума. Бегу, иду по глубокому снегу босиком и кричу:

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

Неожиданно у меня заболел живот, и мне страшно захотелось в туалет. Я оставил свой шкаф, где сидели эти люди, выпивая водку и распевая русскую песню «Не морозь меня и маво коня!». Там была также хмельная и голая Сайлихон, которая ездит каждый год в Дубай за заработком. Она громко и звонко хохотала. Захожу я в близлежащий туалет, который соорудили из гувала (не жженный, глиняный, овальный кирпич), для колхозников, и — на тебе. Гляжу, какой-то негодяй повесил в туалете портрет нашего многоуважаемого и мудрого императора страны, благодаря которому бурно процветает демократия в нашем обществе, словно узбекский урюк весной, за окном покойного великого поэта своей эпохи Хамида Алимджана. Хорошо, что колхозники, случайно, не узнав милый образ, не использовали бесценный портрет нашего императора страны в качестве туалетной бумаги — обяснил Далаказан.

— Нда-а-а, Далаказан, спасибо Вам огромное от имени нашего многострадального народа, за то, что Вы спасли милый портрет нашего императора страны. Теперь за эьль героизм пороявленный Вами, Власти даст Вам две квартиры сразу — сказала Фарида.

Потом протянула ему миску с вкусной шавлёй и продолжала:

— Мы вам принесли скромную гостиную, кушайте, ош бэлсин, (ешьте на здровье), Далаказан — ука — сказала Фарида.

— Спасибо, дорогие гости, за то, что Вы не забыли своего ближнего соседа, который недоедает — поблагодарил Далаказан.

Потом начал есть шавлю с помощью деревянной ложки, которую он только что помыл в умывальнике, сделанном из узколоба. Но, не съев даже половину блюда, он перестал есть облизывая ложку.

— Вы не стесняйтесь, Далаказан, ешьте — сказала Фарида.

— Спасибо, апа, я поел. Оставшуюся пищу я сохраню бедным профессорам и учителям ВУЗов, которые караулят всю ночь мой интернет-шкаф, чтобы сюда не заходили студенты и ученики в целях получит информацию о происходящем в мире — сказал Далаказан.

После этих слов, Фарида ещё больше зауважала Далказана.

Потом Гурракалон и Фарида и с детми попрощались с Далаказаном и вышли на улицу. Они пошли по берегу обледенелой реки и, подходя к своему дому, услышали веселый крик доброго Далаказана.

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

38 глава Арест Поэта Подсудимова

Когда Дурдона зашла в коровник, она окаменела на миг от увиденного и обессиленно прислонилась к стене. Потому что её коровы в коровнике не было. Придя в себя, она выбежала во двор и стала искать свою корову, окликая её, словно человека. Но коровы нигде не было. У Дурдоны ёкнуло сердце, и она подумала о Поэте Подсудимове, который, предупредил её об опасности, чему она не поверила. Бедная Дурдона побледнела, словно тяжелобольная женщина, которая страдает сердечнососудистой недостаточностью и анемией. Подумайте сами, что она ответит, когда муж её вернется домой из далекой России и спросит, мол, где наша корова? У него плохой характер, и он может сломать ей ребро, нанеся ей внушительные удары ногой, даже может просто-напросто убить её и отправить в асфаласафилин, отрубив ей голову серпом.

С этими мыслями она вынула из кармана камзола сотовой телефон, который купила за деньги своего мужа гастарбайтера Панджи Пардаева, отправленные по «Вестерн Юнион». Она набрала номер милиции и сказала:

— Алло, ассаломалейкум… это милиция?.. Я, это… по поводу кражи звоню… Да, да, неизвестные ночью украли мою корову и угнали её, Бог знает куда, когда я спала… Что?! А-а, меня зовут Дурдона. Фамилия моя — Чутибаева. Ага. Живу в селе Яккатут. Мой дом находится рядом с водокачкой, которая уже долгие годы не работает и над которой аисты построили гнездо из хвороста. Хорошо, начайник! Аха, хорошо, не пущу в дом соседей, особенно в коровник, где произошла кража. Хорошо…Рахмат, умрийздан барака топинг, худоё (Спасибо, дай Бог Вам долгой жизни).

Дурдона быстро закрыла ворота и нервно начала ходить туда-сюда в ожидании опергруппы.

Наконец, приехала милиция и стала беседовать с Дурдоной по поводу кражи. В ходе беседы Дурдона рассказала о Поэте Подсудимове, который приходил к ней вчера и предупредил её о грядущей опасности, то есть о возможной краже ночью.

— Я тогда не поверила ему, подумав, что он шутит или просто пугает меня, не знаю, за что. Но как, ни странно, его пророчество, к сожалению, сбылось, и мою корову угнали злоумышленники — сказала Дурдона.

Потом назвала адрес Поэта Подсудимова, но, оказалось, что милиция очень хорошо знала адрес ясновидящего поэта.

— Спасибо, за информацию, за сотрудничество с нами, ханум. Вы не беспокойтесь, мы знаем, где живет этот поэт. Вы не волнуйтесь, мы найдем Вашу корову и накажем по закону этих преступников-коровокрадов — сказали они.

И уехали на газике в сторону хлопковых полей.

В это время Поэт Подсудимов стоял около тутового дерева, наблюдая за утренним солнцем, которое медленно поднимался с горизонта. Одновременно он прислушивался к пениям жаворонков, которые радостно пели, невесомо порхая в воздухе и непрестанно махая крыльями, словно крохотные колибри.

Тут ему послышался звук мотора, и вскоре он увидел тот уазик милиционеров, который ехал по проселочной дороге в сторону полевого стана. Потом, оставив уазик на краю поля, милиционеры быстро пошли по тропинке в сторону, где стоял Поэт Подсудимов.

— Ни хрена себе, кто эти люди в милицейской форме, и что они потеряли тут, Боже? Неужели они идут, чтобы арестовать меня? А за что? Ведь я пишу хокку только о пейзажах, о природе и не более того. В моих произведениях нет никакой политики. Я — законопослушный поэт, и никогда не требовал освобождения свободолюбивых поэтов, которых власти посадили в темницу по сфабрикованным обвинениям за то, что они требовали, чтобы диктаторский режим соблюдал законы Республики. Жена моя тоже не поет политических песен. Поет только арию «Отмагай тонг» из оперы «Тахир и Зухра». Однока, странно… — думал Поэт Подсудимов.

Между тем, отряд милиции окружил тутовое дерево, и один из милиционеров начал говорить в жестяный рупор:

— Гражданин Подсудимов, не двигайтесь! Сопротивление бесполезно! Тутовое дерево окружено! Руки на затылок, и лицом — к тутовому дереву! — кричал он.

— Это, наверно, какое-то недоразумение — подумал Поэт Подсудимов и выполнил требование оперативной группы милиционеров.

Он знал, что спор в таких случаях ни к чему хорошему не приведет. После того, как Поэт Подсудимов повернулся лицом к тутовому дереву, держа руки на затылке, двое милиционеров спокойно подошли к нему, и надели ему наручники.

— За что Вы меня арестовываете, начальники? Вы не имеете права! Я — поэт, и если вы меня посадите, во всем мире поднимется политический скандал. Хотя я живу в дупле тутового дерева, у меня много поклонников-фанатов, и они готовы пожертвовать своей жизнью ради моего освобождения! Это еще ничего в сравнении с народным гневом. То есть народ, требуя моего освобождения, может совершить восстание и свергнуть нашего многоуважаемого президента — отца нашего угнетенного народа! Вы этого хотите?! Ну, ну, подумайте, господа, ибо завтра сами окажетесь на моем месте! Жизнь — это карусель-поливалка, и она не стоит на месте. То есть поднимается и опускается. Самое сложное это то, что это колесо никто не в силах остановить, даже вставив в его спицы стальную балку! Оно безжалостно. Сегодня сидишь на высоте, а завтра обязательно окажешься внизу, как и другие простые люди! Или наоборот. Скажем, человек вроде меня, сидит внизу, в ваших спецподвалах, а завтра обязательно поднимется наверх, опуская вас и вашу команду в низ. Не забывайте это, господа начальнички! — сказал Поэт Подсудимов.

— Вы нас не пугайте, гражданин Подсудимов! Вы задерживаетесь по подозрению в причастности к краже коровы госпожи Дурдона-ханум! Если Ваша вина будет доказана судом, мы конфискуем тутовое дерево, в дупле которого Вы живете незаконно, на птичьих правах — сказал главный милиционер группы захвата.

В это время от шума и гама проснулись жена Поэта Подсудимова и его приемные сыновья Маторкардон Чотиркардон и Буджуркардон.

— Вайда-а-ад! Люди-и-ии, помоги-и-ите! Моего мужа арестововаюу-у-ут! — засуетилась Сарвигульнаргис, плача в панике.

Дети тоже заплакали.

— Да не кричи, дорогая, и не плачь! Это недоразумение! Вот люди, а? Делаешь им добро, а они отвечают злом! Вчера ночью я случайно увидел здесь двоих злоумышленников и услышал их разговор. Они планировали украсть корову госпожи Дурдон-ханум, у которой муж господин гастарбайтер Панджи Пардаев поехал на заработки в далекую Россию. Помнишь, мы советовались с тобой по этому поводу, и я пошел предупредить её об опасности, которое может обрушаться на её семью. Она не поверила мне, наоборот, смеялась надо мной. Вот результат отсутствия её бдительности. А теперь меня обвиняют в причастности к этому преступлению. Ты не плачь, дорогая, и жди, я обязательно вернусь! Обещаю! И вы тоже перестаньте плакать, мои приемные сыновья! Вы же не девочки, правильно?! Мальчики не должны плакать! — сказал Поэт Подсудимов.

Потом, повернувшись лицом к жене продолжал:

— Ты, моя дорогая, не уезжай в город! Живи в этом дупле и береги наших тройняшек. Воспитывай их в духе патриотизма! Прощайте, и не поминайте лихом! — сказал Поэт Подсудимов.

Группа захвата в черных масках, скрутив ему руки, повела его в сторону проселочной дороги, где стоял милицейский уазик.

— Хватит болтать, гражданин Подсудимов! Об остальном будете говорить в следственном изоляторе, расскажете подробно обо всем своему следователю — сказал главный милиционер.

Таким образом, милиционеры повели Поэта Подсудимова в сторону уазика и, посадив его в машину, уехали. Сарвигульнаргис со своими сыновьями долго бежали за уазиком, но когда машина ускорила движение, они остались, охваченные облаком пыли. Сарвигульнаргис проклинала милиционеров, стоя на коленях.

Поэта Подсудимова увезли прямо в город Яккатут, где расположен следственный изолятор. Следователь Балтаев оказался хмурым и заядлым курильщиком.

— Ну, гражданин Подсудимов, по-хорошему будем отвечать на вопросы или же Вы хотите, чтобы мы применяли силу? Ну, скажем, для начала противогаз с закрытой трубкой для воздуха, щипцы, кусачки, кипяток, дубинки, целлофановые пакетики удобные для удушения, хирургические инструменты и всякие прочие вещи? Это зависит от Вас — сказал он, закуривая сигарету без фильтра, глядя на Поэта Подсудимову сквозь облака дыма, словно призрак с бледным лицом и выкатанными зрачками глаз.

— Будем отвечать — сказал Поэт Подсудимов.

— Тогда мой первый вопрос Вам такой:

— Это Вы предупредили гражданку Дурдону Чотибаеву, жену господина гастарбайтера Панджи Пардаева, о том, что злоумышленники планировали украсть её корову на следующую ночь, и это осуществилось? Если да, то откуда у Вас появилась такая ценная информация? Отвечайте как на исповеди — сказал он.

Поэт Подсудимов рассказал, как он увидел тех двоих, как тайно подслушал их разговор, что тех злоумышленников он не узнал по лицам и голосам, что они были абсолютно незнакомыми ему людьми.

— Ну, ну, Вы же поэт и хорошо рассказываете сказку, которую сами сочинили сидя в своём дупле тутового дерева, попивая саке. Ну, этот японский напиток, похожий на самогон, который сами сварили из риса, кустарным способом, не предупредив санэпидемстанцию и ни гроша не заплатив налоги государству — сказал следователь, держа в зубах сигарету без фильтра.

Он стал надевать хирургические перчатки, как бы, готовясь к применению силы, с использованием то ли хирургических инструментов, то ли противогаза! Да, он взял в руки противогаз.

— Ну, что же, раз Вы не хотите отвечать на наши вопросы по-человечески, то мы просто будем вынуждены сделать из Вас двуногого слона, надев на Вас вот этот уникальный искусственный хобот. Ну, что, гражданин Подсудимов, будем называть имена Ваших подельников и их точные домашние адреса, контактные телефоны, их e-mail, ну, в смысле адрес электронной почты, или… скайпа? — спросил следователь Балтаев.

— Бог свидетель, я сказал правду! Применяя силу, Вы совершаете большой грех перед богом, и на том свете Вам придется отвечать за это. Если Вы надеетесь, что человечество найдет лекарство против смерти, и Вы будете жить вечно, приняв ту инъекцию, то Вы заблуждаетесь. Так как в случае, если найдется эликсир вечной жизни, то за какие-то то пару лет человечество переполнит всю планету, и начнётся всемирный голод. Люди, словно гигантская стая саранчи, съедят траву, листья и корни деревьев, одним словом, уничтожат буквально всё живое и неживое на земле, опустошив нашу бедную планету, и экологический дисбаланс усложнит жизнь на Земле. От нехватки еды люди начнут есть друг друга, лишь бы не умереть с голода и сохранить жизнь своей семье. То есть, рано или поздно, все равно Вам придется тоже умереть. А что Вас ожидает после Вашей кончины, язык не поворачивается сказать. Хотя я поэт, но тут я не в силах выразить словами тот ужас, с которым Вам придется столкнуться на том свете.

Услышав эти слова, Поэта Подсудимова следователь Балтаев криво усмехнулся, держа в зубах сигарету без фильтра.

— А Вы, гражданин Подсудимов, не пугайте меня своей больной фантазией. Люди, в таком случае, изобретут не только эликсир вечной жизни, но и найдут новые способы существования, изобретут искусственный прочный человеческий организм, и человек сможет жить вечно, либо едя камни или грунт планет, либо вообще ничего не употребляя. Я даже уверен в том, что ученые изобретут искусственные легкие, и чек, с такими лёгкими обойдется и без кислорода. То есть, одним словом, Ваши дурацкие опасения отпадают. А чего ждать-то? Давайте сейчас же начнем этот уникальный эксперимент, испытав на Вас и узнаем, может ли чек существовать без воздуха. Если да, то сколько минут? Давайте примерьте этот противогаз на себя — сказал следователь Балтаев, надевая на голову Поэта Подсудимова противогаз серого цвета. Поскольку руки Поэта Подсудимова были в наручниках, он не мог оказать сопротивления, когда ему надели противогаз, он тут же, задыхаясь от нехватки воздуха, стал дергаться, тараща глаза в ужасе. Когда с его лица сняли противогаз он, потеряв сознание, упал на пол. Помощники следователя Балтаева привели его в чувство, нанося удары дубинкой по жизненно важным участкам его тела. Следователь снова закурил сигарету без фильтра и продолжал процедуру с противогазом. Он повторил этот метод несколько раз, чтобы выбить у Поэта Подсудимова нужную информацию, касающуюся кражи коровы гражданки Дурдона ханум Чотибаевой, жены господина гастарбайтера Панджи Пардаева. Но каждый раз, несмотря на пытки, Поэт Подсудимов повторял один и тот же ответ. Его пытали в следственном изоляторе, пока не поймали тех двоих злоумышленников, которые признались в своих злодеяниях и сказали, что они не знают Поэта Подсудимова, и что он не причастен к этому преступлению. Но, несмотря на это, его отправили бы в концентрационный лагерь «Жаслык», если бы не помешал пикет мамы Поэта Подсудимова, которая перед зданием городского отделения милиции пригрозила сжечь себя, облившись бензином. Купайсин потребовала у милиции, чтобы они немедленно отпустили её сына, то есть главного бедного героя нашего романа.

И только после этого родная милиция отпустила Поэта Подсудимова восвояси.

39 глава Битва сапожников

Когда Гурракалон и Фарида с детьми возвратились домой, усталые дети начали сонно зевать, и Фарида уложила их спать, постелив им корпу (толстое ватное одеяло). Когда дети уснули, Гурракалон обнял Фариду и хотел поцеловать её в губы. Но Фарида выскользнула из его объятий и сказала:

— Нет, Гурракалон-ка, нельзя. Мы начнём супружескую жизнь только после того, мулла совершит для нас никах. Кроме того, у меня есть старший сын, и я должна посоветоваться с ним по поводу нашей помолвки. Гурракалону пришлось согласиться с Фаридой. После вечерней молитвы Фарида постелила пастель отдельно, и они легли спать.

— Скорей бы прошла ночь. Утром мы первым делом пойдем в мечеть к мулле, чтобы он повенчал нас — сказал Гурракалон, глядя в потолок. Фарида молчала. Потом у них завязался разговор.

— Слышишь, дорогая, а где сейчас находится наш Ильмурад? Он до сих пор работает на базаре грузщиком?

— Нет, сейчас он учится на ремесленника.

— В колледже что ли?

— Не в колледже. Я пристроила Ильмурада к одному знаменитому сапожнику, чтобы он, как и ты, тоже стал башмачником.

— Да? Это интересно. А кто этот сапожник?

— Имя того сапожника очень длинное и смешное — Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

Услышав это имя, Гурракалон вскочил с места.

— Что?! Да ты с ума сошла! Это же злодей! Он десять лет отсидел за нанесение тяжкого увечья своему собутыльнику, которого он по пьянке ударил шилом в глаз. Тот человек лишился не только глаза, но и частично рассудка. Я вижу, что ты сильно ошиблась, дорогая, отдав своего сына в руки палача! Он, этот горе-башмачник, ненормальный, и об этом знает все спожинки, в том числе и я! Знаешь, любимая, мы завтра же должны поехать к этому злодею и освободить Ильмурада.

Фарида резко поднялась с места и с ужасом посмотрела на Гурракалона.

— Ты шутишь? — сказала она.

— Нет, к сожалению, это не шутка. Я совершенно серьезно говорю, Фарида — сказал Гурракалон.

Фарида вспомнила, как сын хромает при ходьбе, и ей стало страшно. Она заплакала. Гурракалон подошёл к ней и начал успокаивать, обнимая и поглаживая её вьющиеся нежные и густые волосы, которые, покрывали её белоснежные плечи:

— Не плачь, любимая, не плачь. Я освобожу нашего сына от рабства, обещаю — сказал он.

— Спасибо, дорогой — сказала Фарида, обнимая Гурракалона.

Утром, после завтрака, Гурракалон с Фаридой поехали в город, оставив детей Далаказану, который с радостью согласился присмотреть за ними, пообещав покатать детей в своём шкафу.

Они шли молча в сторону автобусной остановки. В это время снег падал медленно и красиво, вокруг царила белая тишина, если не считать скрипучие шаги Гурракалона и Фариды, которые шли под старым зонтом.

В центре села, на остановке люди входили в автобус, запихивая друг друга, как запихивают вещи в мешок. Гурркалону с Фаридой удалось влезать в автобус, где люди стояли словно те несчастные узники, которых фашисты отправляли в концентрационные лагеря во время Второй Мировой Войны.

Наконец, они приехали в город, где был расположен дом сапожника Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Гурракалон нажал на кнопку звонка на воротах, и через несколько минут ворота отворилась.

— Чего угодно? — спросил хмурый сапожник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Мы пришли забрать своего сына Ильмурада — сказал Гурракалон.

— Нет, это практически невозможно, иди отсюда мужик, собирай свои камни — сказал Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Что? Как это невозможно? Отдай нашего сына, не то ты снова загремишь в тюрягу. Я лично не хочу, чтобы Ильмурад учился у тебя — сказал Гурракалон.

— Ты не пугай меня тюрьмой. У меня, между прочим, есть документ, который подписала мать мальчика. В нём говорится, что она не заберёт сына, пока он станет настоящим сапожником — сказал башмачник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

С этими словами он хотел закрыть ворота, но Гурракалон подставил ногу между створками ворот, упираясь на них, с силой опрокинул своего коллегу Абу Кахринигмана бужур Каландара Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума. Гурракалон ворвался во двор, и, между ними завязалась драка. Фарида кричала и бегала вокруг них, пытаясь разнять их. Но их невозможно было остановить. Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум неожиданно вытащил из голенища сапога кнопочное шило и нажал на кнопку. Разъярённый башмачник стал размахивать этим холодным оружием, стремясь нанести смертельный удар своему сопернику. Гурракалон тоже вытащил из внутреннего кармана фуфайки шило и стал обороняться, давая отпор сапожнику Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касуму. Они дрались насмерть, как гладиаторы в древнеримском амфитеатре.

В этот момент прибежал Ильмурад, ковыляя на обе ноги, и Фарида обняла бедного сына, который сам того не замечая, попал в рабство. Когда два шила разгневанных дерущихся сапожников скрестились, словно шпаги гардемаринов, Гурракалон закричал:

— Фарида, Ильмурад, бегите, спасайтесь! Я вас догоню!

Фарида с Ильмурадом быстро выбежали со двора сапожника. Гурракалон долго дрался и неожиданно сильным ударом ногами в пах Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума свалил его на землю. Потом вышел на улицу.

— Это тебе дорого обойдется, гад! Я из-под земли достану тебя и жестоко отомщу. Будешь жалеть тогда о том, что родился! — кричал ему вслед Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, лежа в земле и корчась от боли.

Гурракалон быстро пошёл догонять Фариду с Ильмурадом. Из ран на его лице сочилась кровь. Наконец он догнал их с давольной улыбкой на устах.

— Ой, у тебя кровь на лице — сказала Фарида. Этот проклатый Каландаркарабулуткасум сильно поранил тебя.

— Да, ерунда. Царапина. До свадьбы заживет — сказал Гурракалон, широко улыбаясь.

Так они спасли Ильмурада.

Домой они поехали автобусом. По дороге Фарида сказала сыну, сидевшему рядом:

— Познакомься с этим человеком, сынок. Его зовут Гурракалон. Он хороший человек. Мы поживём некоторое время у него. Потому что на полевом стане жить практически стало невозможно — сказала Фарида.

— А где мои братишка с сестричкой? — спросил Ильмурад.

— Мы оставили их у соседа. Наш сосед тоже хороший и интересный человек. Правда, у него нет собственного дома, то есть Далаказан живет в шкафу. И ничего. Он считает себя самым счастливым гражданином нашей отчизны. Там поживем до весны, и если не понравится, мы можем уехать отсюда, хорошо, сынок? — сказала Фарида.

Ильмурад кивнул головой, в знак согласия.

— Ну, как с твоей ногой? Я заметила, что ты всё ещё хромаешь — продолжала Фарида.

— Ты прости мама, что я тебе неправду сказал. Я просто хотел, чтобы ты не беспокоилась за меня и не волновалась. Тебе и без этого было нелегко. Я сам виноват во всем этом. Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум оказался злым и беспощадным учителем. Когда я делаю, что-то не так, он наказывает меня зверски, колет меня шилом в ногу — сказал Ильмурад.

— Проклятый! Чтобы руки у него отсохли вместе с его шилом! Прости меня, мой бедный мальчик. Я не знала, что он такой мерзкий человек. Если бы знала, я бы тебя никогда не отдала ему на обучение — плакала Фарида, обнимая Ильмурада.

Услышав их разговор, одна пассажирка лет шестидесяти вступила в разговор.

— Бедный мальчик — сказала она. Если удары нанесены шилом, его немедленно надо положить в больницу, пока не начиналась гангрена или заражение крови. В противном случае, не исключено, что ему придется ампутировать ноги, и он останется на всю жизнь калекой.

— Да, что Вы мадам Батерфляй, на самом деле. Чего Вы запутываете нас? Ты не падай духом, Илмурад, всё будет хорошо, и никакой ампутации не будет — сказал Гурракалон.

Между тем, они приехали в кишлак и направились домой к Гурракалону. Придя домой, Фарида хотела развести огонь в буржуйке, но Гурракалон, подойдя к ней, сказал:

— А ну-ка, ступай отсюда, моя милая. Я — твой кочегар, и ты оставь эту работу мне.

— Хорошо — сказала Фарида.

Гурракалон начал кочегарить. Спустя полчаса в комнате снова стало тепло и уютно. Гурракалон пошел за Мекоилом и Зулехой, оставив в доме Фариду с Ильмурадом.

Между тем снег, усилился. Гурракалон шел сквозь снежные хлопья, спотыкаясь в снегу, шёл туда, где располагался шкаф Далаказана. Когда он подошел к шкафу, то услышал надрывный плачь Далаказана. Встревожившись, Гурракалон постучал в дверь шкафа, и оттуда раздался голос Далаказана:

— Заходите, дверь открыта — сказал он, продолжая хныкать.

Гурракалон зашел в шкаф и, увидев детей, успокоился. Дети почему-то стояли, виновато глядя в землю и ковыряя ногти. Далаказан плакал.

— Что случилось, Далаказан? — спросил Гурракалон.

— Я катал Ваших невоспитанных, некультурних и диких детей в своей передвижной однокомнатной квартире, бегая по берегу и запевая им свою коронную песню из моего репертуара «Жить — жиииить — житталалалу — лалула», а они в знак благодарности порвали милый портрет нашего талантливого демократора страны! Это не дети а Тарзаны какие то! Теперь что отвечу, когда залезают в мою круиз шкаф великие люди нашей эпохи, таких как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаева, великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум и Сайлихон, которая каждый год едет за заработками в зарубеж и привозит оттуда импортные призервативы и бойко торгует этим товаром на базаре? Ну скажите сами, как я буду отвечать, когда они спросят, мол где портрет? — продолжал плакать Далаказан.

Услышав это, Гурракалон повернулся к детям:

— Это правда, что Вы порвали портрет его кумыра? — спросил он. Дети молчали. Гурракалон обратился к Далаказану:

— У тебя скотч есть?

— Есть, а что? — удивился Далаказан перестав плакать.

— Давай скотч, сейчас отреставрируем портрет твоего демократора страны — сказал Гурракалон.

Далаказан достал скотч и дал его Гурракалону. Тот склеил разорванный в клочья портрет демократора страны и повесил его на прежнее место. Потом вышел из шкафа в сопровождении детей и направился домой. Далаказан провожая их обрадовался. Он начал танцевать на снегу босиком с тяжелым, старамодным шкафом на спине, словно огромная черепаха с деревянным панцирем, напевая от радости свою знаменитую песню, которая незаметно превратилась в гимн самих счастливых людей планеты:

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

40 глава Религиозная семья

Поэт Подсудимов стоял около тутового дерева, глядя на алый горизонт, куда медленно село солнце, нагревая макушки деревьев до накала своими последними лучами. И вдруг он вскочил, услышав крик жены. Сначала он подумал с ужасом, не вспыхнул ли в дупле пожар и прибежав в спешном порядке заглянул в проем дупла.

— Дадаси! Смотрите, что я нашла под подушкой у Чотиркардона! — крикнула она, показывая Поэту Подсудимову какую-то книжку.

— Дорогая, боюсь, что ты когда-нибудь причинишь мне обширный инфаркт и впихнёшь меня в могилу раньше срока! Что ты кричишь как ошпаренная?! Неужели нельзя спокойно сказать об этом?! Ну, и что, если ты нашла книгу под подушкой у Чотиркардона?! Что тут плохого?! Я даже рад этому. Пусть он читает книги, если в ней не пропагандируются секс и насилие! Откуда ты знаешь, может он читает книгу Хемингуэя, или Джека Лондона, или Толстого и тоже скоро начинает писать хокку и станет знаменитым поэтом — сказал Поэт Подсудимов.

— А Вы знаете, что это за книга и кто её автор?! — спросила Сарвигульнаргис.

— Нет, неужели это книга Франса Кафки или Хулио Кортосара?! — сказал Поэт Подсудимов.

— Нет, не угадали дадаси, Господи, я даже боюсь — сказала Сарвигульнаргис.

— Ну, значит это книга Адольфа Гитлера «Майн кампф», — попытался угадать Подсудимов.

— Нет, дадаси. Автором этой книги является сам Бог Всемогущий! — сказала Сарвигульнаргись.

— Да ты что, о чем говоришь, милая? — еще больше удивился Поэт Подсудимов.

— Нет, я не шучу. Это Библия! — сказала Сарвигульнаргис.

Услышав такое, Поэт Подсудимов ошалел от удивления.

— Ниичччего себе! Как эта книга могла оказаться у него под подушкой? Может, он случайно нашел её в школьной библиотеке или кто-то подарил ему её на день рождения? Потом быстро добавил:

— А ну-ка позави Чотиркардона сюда. Нужно выяснить, с какой целью он принес эту книгу в дупло. Моторкардона с Буджуркардоном тоже позови. Они тоже должны быть в курсе и могут помочь независимому расследованию ценной информацией, касающейся этого дело.

— Хорошо, дадажониси — сказала Сарвигульнаргис.

Когда дети вышли из дупла, Поэт Подсудимов начал домашное раследование:

— А ну-ка, Чотиркардонбой, выкладывай… Нет, ты сначала поклянись, что будешь говорить только правду — сказал он.

— Клясться не хорошо, отчим. Истинный христианин и без клятвы никогда не говорит ложь — сказал Чотиркардон.

— Да? Ну, ну. Ты, я вижу, уже стал христианином, не предупредив нас заранее, не давая себе отчета и не думая о чреватых последствиях своих непродуманных шагов. Ты, хоть подумал о том, что из-за твоего поступка наша семья может сильно пострадать?! Знаешь, в нашей стране более девяносто процентов населения являются мусульманами и если они, особенно фанатично настроенные мусульмане узнают об этом, то нас могут просто напросто забить камнями, устроив «Сангисор» ну «Ташбуран», или же по крайном мере объявят нас вероотступниками муртадами! Что тогда?! Тогда этот твой Бог, как его, Иисус Христос не сможет нас спасти от гибели! Интересно, как ты вообще умудрился найти эту книгу? Наверно, у христианских миссионеров взял. Сынок, в нашем роду никто еще не менял свою веру! Опомнись, и пощади нас тоже! Подумай о своей матери и о своих братьях. Мы не хотим стать жертвой твоих опасных религиозных игр! — сказал Поэт Подсудимов.

— Простите, отчим, но это не игра, ей богу, поверьте. А насчет книги я, как истинный христианин, могу сказать правду. Эту священную книгу подарил мне мой дядя Гуддаводжитходжа, и мы с ним тайно съездили на его велосипеде в православный храм, где меня крестил святой отец преподобный игумен Федосей — сказал Чотиркардон.

Услышав эти слова, Чотиркардона Сарвигульнаргис упала в обморок.

Поэт Подсудимов поднял жену, пытаясь привести её в чувство.

— Чего стоите, гады?! Принесите быстро из кухни металлическую ложку! Нужно открыть матери рот! — крикнул Поэт Подсудимов.

Буджуркардон побежал в дупло и принес оттуда ложку, с помощью которой Поэт Подсудимов открыл жене рот. Потом поднял её, отнес в дупло и положил на скрипящий набитый клеверным сеном матрац. Потом дал ей попить водички и, через некоторое время, вышел обратно из дупла, чтобы продолжать раследование.

Тройняшки стояли, виновато глядя в землю.

— Вот видишь, Чотиркардон, в нашей семье уже начались неприятности из-за твоего поступка. Ты сын мусульманина и должен остаться на всю жизнь мусульманином — сказал Поэт Подсудимов.

— Нет, отчим, я не могу. Я дал обещание Иисусу Христу… Прости и благослови Господи, раба своего грешного во имя отца и сына и святага духа, амии-и-иийн! — сказал Чотиркардон, глядя в небо где плавали облака и широко крестясь.

— Нет! Если ты хочешь жить с нами в дупле, то не будешь читать эту книгу христиан! Я приказываю! — сказал Поэт Подсудимов, разозлившись на Чотиркардона и покраснев от напряжения.

— Ну, отчим, у Вас, оказывается, нету веротерпимости и толерантности! Поступаете очень несправедливо! Маторкардону можно читать «Коран», а мне читать библию нельзя, да?! Ну, что же, если выгоните меня из дома за то, что я христианин, то я могу уйти в монастырь, и, я думаю, там монахи выделят мне отдельную келью — сказал Чотиркардон.

— Что?! Маторкардон читает «Коран»?! О Боже всемогущий, что это такое?! Это правда? — обратился к Маторкардону Поэт Подсудимов.

— Да, отчим, Альхамдулиллах, я подпольно начал изучать арабский алфавит у шейха Нигман ибн Абдульрахмана абу Абдульгафура и, скоро начну читать намаз, иншааллах. И Вы тоже должны бросить пить саке и перестать писать всякие там, совсем ненужные хокку, которые не понадобятся в судный день. Ну, подумайте сами, отчим, когда Аллах спросит у Вас в судный день, читали ли Вы намаз, соблюдали ли ураза, давали ли закят бедным, что Вы ответите? Скажете, что писали японские трёхстишья хокку, и ежедневно выпивали саке, вместо того, чтобы читать намаз и соблюдать уразу?! Мой подпольный мударрис шейх Нигман ибн Абдульрахман абу Абдульгафур сказал что прежде всего, мы должны убить свои желания в себя? Желания, которые ведут человека в огненный ад и в этом мире, и на том свете тоже. Поэтому вместо того чтобы выпивать саке и писать хокку Вам лучше читать намаз пять раз в день, то есть заниматься полезным делом. Шейх Нигман ибн Абдульрахман абу Абдульгафур, сказал, что в мусульманских семьях женщины должны ходить в хиджабах. Отчим, Вы должны сказать маме и потребовать от неё, если надо, чтобы она надела хиджаб, желательно черного цвета. Было бы еще лучше, если бы она перестала петь песни. Потому что музыка — харам, то есть наша религия запрещает заниматься искусством! Она позволяет только играть на дафе! Даф — это дойра, круглый ударный музыкальный инструмент, похожий на ударный инструмент шаманов. Все остальные музыкальные инструменты — это орудия шайтана! — сказал Маторкардон.

После этих слов своего приемного сына Маторкардона Поэт Подсудимов чуть с ума не сошел.

— Это же надо, чтобы твои маленькие приемные сыновья диктовали тебе, как нужно жить! — подумал Поэт Подсудимов.

Потом сказал:

— Мне кажется, что ты сынок сильно заблуждаешься. Подумай сам, как же можно жить без музыки, песни и пляски?! Этот твой учитель шейх Нигаман ибн Абдульрахман абу Абдульгафур является сторонником джихада! Его не любят власти! Ты чего, хочешь вместе с ним загреметь в тюрягу или отправиться в концентрационный лагерь «Жаслык»?! — крикнул раздражённо Поэт Подсудимов.

— Да, отчим, если чек хочет попасть в Рай после своей кончины, то он должен пострадать на пути становления своей веры! — сказал Маторкардон.

— О Боже! — сказал, глядя в небо, Поэт Подсудимов — ну что же это такое а?! Разве таких детей просил я у тебя?! Один стал христианином а другой мусульманином радикального толка! Кажется приехали. Ежели тебе диктуют свои же сыновья, то можно считать, что конец света на носу. Боже, ты слышал, мой приемный сын запрещает пить саке и писать хокку. Запрещает матери петь песни! Я недоумеваю. Как же можно жить вообще на этом свете без музыки, без выпивки, без поэзии, без лирики и вообще без искусства?! Я даже не могу представить себе такое однобокое и однотонное нудное существование!

Поэт Подсудимов немного помолчал, потом обратился к Буджуркардону:

— Ну, ты то чего молчишь, Буджуркардон?! Может, ты тоже успел стать членом какой-нибудь секты или сторонником какой-нибудь религии? Может, ты стал буддистом и даже умудрился изменить свое имя на Буджур Чандракардон Пратапсинх?! Кто знает, может сидя вон под той ивой ты иногда занимаешься медитацией запевая мантру?!

— Да, нет, отчим, о чем Вы, я буддизмом не занимаюсь. Я стал членом подпольной пионерской организации, наш вождь, Абу Примога Ибн Таралехун, торжественно вручил мне этот барабан, а моему другу дал горн и велел тренироваться дома. Наш вождь Абу Примога Ибн Таралехун — руководитель группы безбожников проводит подпольные собрания в подземелье, куда мы спускаемся через могилы на кладбище, раздвигая могильную плиту, туда где изучают члены наши организации учению марксизма и ленинизма в свете керосиновой лампы. Абу Примога Ибн Таралехун громким голосом кричит: «Пионер, будь готов!», а мы отвечаем хором: «Всегда готов!» — сказал Буджуркардон.

— А на что вы готовы, если не секрет? На всё? — спросил Поэт Подсудимов.

— Простите, отчим, не могу огласить эту тайну нашей подпольной организации, так как я дал торжественную клятву перед своими товарищами по пионерской организации, что буду хранить тайны, то есть не говорить никому, даже своим близким. Поверьте, честное пионерское! Наш вождь товарищ Абу Примога ибн Таралехун велел нам вести активную пропаганду безбожия и агитацию среди школьников, а так же среди населения села Яккатут. И создавать дома красные уголки. Еще товарищ Абу Примога ибн Таралехун раздал нам фотографию Павлика Морозова и просил, чтобы мы прикрепили его фотографию в красный угол, как христиане устанавливают икону на алтарь в церквях и монастырях — сказал Буджуркардон.

— Отчим, Христа ради, не соглашайтесь с ним! Это грех! Вы допустите большую ошибку, разрешив ему создать в нашем дупле красный уголок с фотографией этого пионера-безбожника! На почетном месте стены дупла должна висеть только икона с изображением Иисуса Христа и большой крест! Не пускайте дьявола в наше дупло, отчим, ради Бога! — сказал Чотиркардон.

— Нет, на стене дупла ничего не должно висеть, тем более изображение человека. Подумайте сами, отчим, как же я буду читать намаз, сидя лицом к изображению человека?! Мой наставник шейх Нигман ибн Абдульрахман абу Абдульгафур сказал, что если мусульманин читает намаз, сидя лицом к рисунку или к статуэтке, то он тут же автоматически становится кяфиром-идолопоклонником! То есть на языке шариата это называется ширк. Того, кто совершил ширк, вернее поклонился человеку или к изображению, его Аллах покарает в судный день! — сказал Маторкардон.

— Да вы не слушайте этого ваххабита! У него обе ноги в одном сапоге! Он у нас размышляет односторонне и болтает о том, о чем сам толком ничего не знает!

Настоящие мусульмане не отвергают пророка Иисуса Христа! Такие, как он, однобоко подходя к проблемам касающимся религии, углубляют пропасть между мусульманами и христианами, а так же между другими конфессиями! А этот Буджуркардон опаснее, чем Моторкардон! Опасайтесь его! Он слуга самого дявола! — сказал Чотиркардон.

— Отчим, религия это — опиум для народа! Эти не мои слова. Ленин так сказал! Будьте свободным человеком безбожником и читайте книги философов, таких как Альфред Нишце, Альбер Камю, Чарльз Дарвин, Карл Маркс, Владимир Ленин и так далее! Этих религиозных фанатиков надо выгнать в шею вон из дупла! Долой мракобесие! Я ненавижу этих своих братьев религиозников! Презираю их! Не забудьте отчим, идея, которой следую я, не запрещает пить саке и не отвергает искусство. Можете, сколько влезет, спокойно есть свинину. То есть моя религия, которая называется атеизм, или «неверие», близка к Вашему образу жизни! Если Вы будете слушать их, то они скоро заставят Вас молиться, ходить в церковь по воскресеньям и в мечеть по пятницам! Кроме того, эти двое запретят Вам писать хокку а маме петь песни! Вы этого хотите?! — сказал Буджуркардон.

— Не фигггга себе! У вас что, ребята, чердак вместе с балконом, что ли, поехали?! Буджуркардон, ты бы хоть побоялся Бога! Хотя я пьющий, и ем свинину с большим аппетитом, но я считаю себя мусульманином! Какое кощунство! Приемный сын уважаемого поэта мусульманина стал безбожником! Ну сопляк, а! Ты чего, думаешь я забыл коммунистические репрессии, когда укокошили миллионов ни в чем не повинных представителей интеллигенции и прекрасных поэтов, таких, как мой учитель и кумир Осип Эмильевич Мандельштам?! А чем эти твои братья занимаются?! Один из них пропагандирует Ислам, другой — Христианство! Вы же совсем недавно пропагандировали секс и насилие в школе, и вас чуть не исключили за это из школы! Вот что я вам скажу, мои приемные сыновья! Вам еще рано заниматься религиозными делами, поняли?!.. Нет, нет… это какой-то дурной сон! Такого не бывает в реальности. Кажется, я, сам того не замечая, сплю каким-то таинственным сном, или я заболел неизлечимой болезнью, связанный с душой. Трое моих приемных сыновей друг другу словно заклятые враги! Двое верующих и один безбожник! А ведь они являются членами одной семьи и живут в одном дупле!.. Боюсь, что скоро они сожгут или просто взорвут дупло тутового дерева, где они сами живут! Боже мой!.. Нет, это абсурд! — сказал Поэт Подсудимов, и начал бить себя кулаком по голове, желая пробудиться ото сна.

— Проснись, Поэт Подсудимов, проснись немедленно!.. — говорил, он, ударяя себя кулаком по башке, словно человек, который потерял рассудок, неожиданно выиграв джек-пот в лотерее в размере пятьсот миллионов долларов США.

41 глава Героический поступок Буджуркардона

Поэт Подсудимов взял мешок и пошел ночью один в кукурузное поле, чтобы нарвать и принести в дупло кукурузных початков. Заодно успокоить в уединении свои расшатанные нервы. Дело в том, что недавно его поймали с поличным инспекторы рыбнадзора, и ему пришлось заплатить штраф за то, что он рыбачил не по сезону. Поскольку у него не было денежных средств, чтобы заплатить штраф, ему пришлось расстаться со своей любимой удочкой и с сачком, который на языке местных нелегальных охотников называется «матрап». Инспектора конфисковали его удочку с матрапом. Они заявили, что в данное время рыбы плодятся, то есть они метают икру. Как назло, птицы тоже реже стали попадать в петли, которые Поэт Подсудимов расставил повсюду на ветвях деревьев. В таком положении сидеть в дупле и писать стихи, просто невозможно. Прикиньте сами, как же поэт может на голодный желудок сосредоточиться мыслями? Тем более он не один живет в роскошном дупле тутового дерева. Жена его и приемные голодные дети все хотят есть. Требуют, как говорится «Ням — ням, буль — буль». В эти дни ему стало особенно трудно. Он не знал, как поступить со своими приемными сыновьями, ставшими один мусульманином, другой — христианином, а третий — вообще красным безбожником.

Вчера Поэт Подсудимов и Сарвигульнаргись разняли их, когда они стали драться. Драка в дупле начиналась так: Чотиркардон хотел повесить икону с изображением младенца Иисуса Христа с Девой Марией на стены дупла, но его остановил Маторкардон. Но Чотиркардон не хотел слушать его и продолжал вешать икону на стены дупла. В результате завязалась драка между родными братями.

— Господи, прости своего раба грешного! Во имя отца и сына и святага духа амийн! — крикнул Чотиркардон перекрестившись, и ударил изо всех сил кулаком в морду своего родного брата Маторкардона у которого от сильного удара с головы слетела белая тюбетейка. Тот упал на пол дупла, и тут же встал как выносливый боксер попавший в нокдаун. Потом, с криком «Аллаху акбар!» ударил Чотиркардона головой в морду и сломал ему нос.

— Вайда-а-ад, дадаси, наши сыновья убивают друг друга-а-аа! Где вы-ы-ы! Позовите милициюу-у-у! — кричала в панике бедная Сарвигульнаргис из проема дупла. А Поэт Подсудимов как раз в это время сидел в сортире без крыши, загороженный рубероидом, из-за которого торчала его голова с вздутыми от напряжения артериями на шее. Услышав пронзительный крик своей возлюбленной жены, Поэт Подсудимов быстро поднял штаны и побежал в сторону дупла, чтобы предотвратить братоубийство. Зайдя в дупло, он стал разнимать братьев, призывая их к примирению.

— Прекратите драться, придурки! А то обоих выгоню из дупла навсегда! Слышите, гады! А ну-ка, выходи на фиг оба вон из дупла! Надоели вы со своими религиями! Мы хотим жить в этом дупле мирно и спокойно! — сказал Поэт Подсудимов, сталкивая с дупла своих непослушных приемных сыновей. Наконец ему удалось вытолкнуть их из дупла, и братья продолжали теперь драться на улице.

— Отчим, не разнимайте их! Пусть они убивают друг друга! Нам не нужны ни эти мусульмане, ни эти христиане! Нам и без них хорошо! — кричал Буджуркардон.

Тут Маторкардон с Чотиркардон перестали драться и враждебным взглядом уставились на Буджуркардона.

— Ах, ты слуга дьявола, что ты сказал, а ну-ка повтори?! — сказал еще сильнее сжимая свои окровавленные кулаки Чотиркардон и набросился на Буджуркардона. Маторкардон тоже начал наносит удары лежащему Буджуркардону.

— Бей, безбожного красного кяфира! Убей шайтана! Аллаху акбар! — кричал он, пиная ногой лежащего на земле Буджуркардона, которого Чотиркардон повалил одним ударом.

— Вот получай, антихрист поганый! Это за то, что твои предшественники превратили церкви и монастыри наших предков в овощехранилища! А это за то, что они срывали колокола и расплавляли их на металлургических заводах и изготавливали из них сельскохозяйственную технику! Это за тех попов и монахов, которые гноили заживо в архипелаге Гулаг! Об этом много раз рассказывал нам со слезами на глазах наш дядя, то есть батюшка Гуддаводжитходжа! — кричал Чотиркардон, продолжая бить своего родного брата.

— По доносам коммуняги, таких, как он, энкведешники расстреливали мусульман миллионами, только за то, что они были мусульманами и читали Коран! По рассказам нашего мударриса шейха Нигамана ибн Абдульрахмана абу Абдульгафура они превращали мечети наших дедов в красные чайханы! Да чтоб ты сдох, слуга шайтана! Умри продажная шкура! — вопил Маторкардон, непрестанно нанося удары ногами по жизненно важным участкам тела Бужуркардона.

Поэт Подсудимов, словно рефери на ринге, где проводится бой без правил, набросился на Буджуркардона, покрывая его телом, защищая таким образом своего безбожного приемного сына от враждебно настроенного Маторкардона и Чотиркардона. Сарвигульнаргис все плакала, и тоже старалась, разнять своих сыновей драчунов. Супруги еле разняли их. Поэт Подсудимов поднял Буджуркардона, который стоял с окровавленным лицом и головой со многочисленными ссадинами на лице.

Как раз в это время Буджуркардон вырвался из рук Поэта Подсудимова и нанёсь такой точный сокрушительный удар по лицу Маторкардона. В результате тот полетел и рухнул в воду шолипои. Буджуркардон бросился на Маторкардона, который лежал как убитый с раскинутыми руками над шолипоёй и стал добивать его. Тут Чотиркардон набросился на Буджуркардона и они начали драться в водоеме. Тройняшки покрылись темно-синей жижей. Поэт Подсудимов бросился к ним, чтобы снова разнять их. Сарвигульнаргис от бессилия присела, плача и дрожа от страха под тутовым деревом. Когда тройняшки перестали драться и вышли из шолипои, Сарвигульнаргис не узнала своих сыновей, испачканных с ног до головы в черную жижу. Поэт Подсудимов тоже стоял, задыхаясь, покрытый вес грязью, На ушах у него висели водоросли. Когда он, присев под тутовым деревом стал снимать сапоги, из одного сапога выскочила лягушка и, недовольно квакая, запрыгала в сторону шолипои.

Вот такая драка у них произошла.

С этими мыслями Поэт Подсудимов даже не заметил, как дошел до кукурузного поля, которое шептало на слабом ночном ветру под тихо сияющей луной. Перед тем, как начать кражу Поэт Подсудимов оглянулся вокруг, и приступил срывать початки. Когда он сорвал один початок, он испугался его ломающегося звука в тишине: «гиииийк!» Ему казалось, что этот звук услышал не только сторож, но и весь космос! Такая тишина царила на кукурузном поле. Поэт Подсудимов остановился на миг и внимательно прислушался к тишине, думая, не идет ли сторож в его сторону. Потом, твердо убедившись в том, что вокруг никого нет, он снова начал рвать початки один за другим. Долго трудясь так, он наполнил, наконец, мешок и взвалив его на плечи отправился обратно в сторону тутового дерева, в дупле которого лежали члены его семьи. Мешок был довольно тяжелым, поэтому Поэт Подсудимов передвигался с трудом по узкой тропинке, вздувая свои шейные артерии от напряжения. Неожиданно он свалился в канаву вместе с мешком, наполненным початками. У него порвались брюки. Он еле выбрался из канавы и, взвалив на плечи тяжелый мешок с кукурузными початками, продолжил путь. Когда он успешно принес добычу в дупло, его жена обрадовалась и даже прослезилась, говоря, мол, эти трудные дни тоже пройдут, и когда-нибудь они тоже будут жить честно, как говорится, не воруя.

Но тройняшки не радовались этому, и Маторкардон сказал, что воровать кукурузные початки — харам, то есть грех.

— Лучше с голода умереть, чем есть ворованные кукурузные початки — сказал Чотиркардон.

Буджуркардон молчал.

— Ну, не хотите есть, не надо. А что, будем умолять вас что ли, чтобы вы ели. Ишь, какие честные религиозники нашлись! Воровать кукурузные початки, жарить их и есть — это не грех, а добрый поступок в сравнении с чиновниками, которые воруют народные деньги миллиардами и хранят их на черный день в банках Европы и Запада! А ну-ка, катитесь отсюдава, пока я вас не убил, ударив вот этим бревном по вашим куполам! — закричал Поэт Подсудимов.

Тройняшки, забравшись в дупло, поднялись в свою комнату.

— Только не вздумайте драться, бешенные бойцовые собаки! Не то шею сверну вам! — предупредил своих приемных сыновей Поэт Подсудимов.

— Хорошо, отчим! — сказали тройняшки и пошли спать на голодный желудок.

Сарвигульнаргис развела костер, и Поэт Подсудимов собственноручно пожарил кукурузные початки. В ночном воздухе витал запах жаренных кукурузных початок. Супруги с аппетитом поели их, испачкав рты сажей, как в далеком детстве.

После ужина Поэт Подсудимов с Сарвигульнаргис сидели прислонившись друг к другу под тутовым деревом, долго безмолвно и задумчиво глядя на прозрачную воду шолипои, в которой отражались звезды и луна.

— Ах, как хорошо сидеть с любмым, внимая пению сверчков и кваканью лягушек! — восхищалась Сарвигульнаргис.

Поэт Подсудимов молча обнимал жену за талию, глядя в небо на далекие звезды. Они сидели так долго, пока луна не склонилась на запад, пока не умолкли сверчки и не перестали квакать лягушки вдоль берегов шолипаи, вода которой сверкала как стекло.

— Пошли спать, дадаси, уже поздно. А то уснем прямо здесь — сказала Сарвигульнаргис, и они, поднявшись с места, забрались в дупло тутового дерева, и, потушив керосиновую лампу, легли спать.

Утром Поэт Подсудимов проснулся от крика жены. Он думал, что его приемные сыновья снова дерутся и быстро вышел из дупла. А там стоял участковый милиционер лейтенант Таппиев. Сарвигульнаргис громко проклинала своего сына Буджуркардона:

— Ой чтоб ты сдох, окаянный! Как ты мог, а? Ой проклятый сатана! — ревела она.

— Что?! Что случилось?! Снова они подрались, что ли?! — спросил Поэт Подсудимов разгневанно глядя на своих приемных сыновей.

— Простите, отчим, я согласно инструкции нашей пионерской организации, донес товарищу милиционеру важную информацию о том, что Вы украли кукурузные початки. Это у нас традиция такая со времён пионера-героя Павлика Морозова, который сдал своего деда, своровавшего из колхозного амбара полмешка зерна — объяснил Буджуркардон.

От этих слов Буджуркардона у Поэта Подсудимова окосели глаза. Он был в шоке.

42 глава Чародей Самоварич

Поэт Подсудимов проснулся на рассвете и сидел тихо в дупле, прислушиваясь к пению дикой перепелки, которое доносилось с клеверного поля. Воздух был прохладным и чистым. Голоса дикой перепелки «Вывык! Вывык! Бытбылдык! Бытбылдык!» звучали громко, и утренняя тишина вторила им эхом. Хорошо, когда человек проснется на рассвете, а вокруг прохладно тихо и спокойно. Эта первобытность успокаивает нервы человека, перенапряженные от мирской суеты забот и хлопот. Предрассветная тишина лечит душу, словно бальзам от нервных недугов, как рукой, снимая стресс. Каждый раз, когда постепенно начинает рассветать, душа Поэта Подсудимова наполняется божественным неземным светом, радостным пением утренних птиц. Когда птички запоют, ему кажется, что окрестность превращается в огромный концертный зал, и голоса птиц напоминают Поэту Подсудимову пение симфонической капеллы, выступающей в зале Академического Театра драмы и комедии. Утро — это огромные чистые младенческие глаза жизни, и нет ничего прекраснее, чем сидеть и тихо глядеть в эти глаза, дыша свежим кристально чистым утренним воздухом. Поэту Подсудимову жалко некоторых людей, которые спят громко храпя в своих лачугах или в роскошных особняках в такой блаженной предрассветной тишине. Бедные, даже не в силах осознать о том, какие чудные и прекрасные моменты своей жизни они упускают безвозвратно. С этими мыслями Поэт Подсудимов долго сидел у открытого проема дупла, следя за медленным исчезновением мрака и появлением света на горизонте. Он радовался тому, что в этом пейзаже отсутствовал человек. По его мнению, человек портит всё, размышлял он.

Между тем, небо над горизонтом медленно стало принимать вид порванной нежной шелковой женской ночной сорочки лилового цвета. Утренняя прохлада еще дорога тем, что в этих краях в засушливые дни знойного лета с утра поднимется высокая температура воздуха, а к обеду уже невозможно ходить по полям под палящим солнцем, тем более работать. В такую экваториальную жару человек просто задыхается и даже может умереть от солнечного удара. Если не верите, то, пожалуйста, никто вас не заставляет верить. Можете спокойно приехать в Яккатут знойным летом и самим убедится в этом, попробовав походить при сорока пяти, пятидесятиградусной жаре, да еще поработать почти бесплатно на открытых пространствах хлопковых полей как наш народ. Кроме того, сильная жара вызывает страшные грозы, когда внезапные тучи покрывают небо и вокруг темнеет. Гром гремит так сильно, что человеку невольно думается, не взрываются ли в небе атомные бомбы с ядерными боеголовками, выпускаемые с бомбардировщиков дальнего базирования. А молнии тоже пугают людей своим кошмарным сверканием, будто вот-вот ударит тебя шаровая молния, и ты ослепнешь.

В этом году в Яккатут пришло довольно засушливое лето с небывалой жарой. Поэтому такой прохладный тихий рассвет стимулирует южанина.

Как только Поэт Подсудимов собрался написать очередную хокку о тихом рассвете, в дупле проснулась его жена Сарвигульнаргис-ханум, а потом трудновоспитуемые дети-тройняшки Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон. Маторкардон после омовения взял свой джайнамаз (молельную скатерть) и, озвучив громко азан, начал читать намаз, стоя на балконе дупла тутового дерева. А Чотиркардон принялся зубрить псалмы от Матфея, молясь своему Богу Исусу Христу и, усердно крестился, находясь на чердаке внутри дупла, где на стене висела икона с изображением младенца Иисуса Христа и Девы Марии. Буджуркардон взял свой барабан и начал стучать, напевая песню про Ленин-бабая. Дребезжащим звукам барабана вторили утренние поля, а издалека, со стороны села, как бы аккомпанируя, стал доноситься гусиный звук пионерского горна. Чтобы заглушить головную боль, Поэт Подсудимов, похмелился, выпив сто грамм саке из консервной банки и, закусив свиным салом, которое оставил Гуддаводжидходжа, прошлый раз, по пьянке забыв унести его собой. После того, как Поэт Подсудимов выпил залпом стопку саке, ему сразу стало хорошо. Сарвигульнаргись готовила чай на костре, напевая арию из оперы «Тахир и Зухра», «Отмагай тонг».

В это время низко пролетел аист с длинной кривой шеей, с длинными красными ножками и острым клювом такого же цвета. Когда аист пролетал мимо, Поэт Подсудимов слышал звук взмаха его крыльев и увидел его отражение в зеркальных водах шолипои. Сделав круг над шолипоёй, аист, приземлился и, чувствуя безнаказанность, вёл себя нагло, словно находился в огороде своей бабушки. Он беззаботно начал шагать по шолипоям в поисках вкусных лягушек на завтрак.

На прошлой неделе, когда приехал Гуддаводжитходжа, он сказал что если бы ни закон охраны природы, то он давно бы поймал этих аистов, нанизал бы их на шампуры и сделал бы из них шашлык. К великому сожалению Гуддаводжитходжы, трогать этих аистов было нельзя. Их длинные ноги были окольцованы. Когда окольцованные аисты кружатся над тутовым деревом и приземляются в шолипаю, Поэт Подсудимов всячески старается не шуметь, чтобы не вспугнуть их и, как всегда, сделал замечание Буджуркардону, чтобы он перестал играть на своем дурацком барабане, когда аисты летают над тутовым деревом. Поэту Подсудимову нравилось наблюдать за движениями этих птиц, которые ходили по шолипаи словно на ходулях, тихонько охотясь на лягушек. Но лягушки тоже удивляют своим количеством, которое не уменьшается. Они не исчезают как редкие журавли-стерхи, несмотря на беспощадное истребление браконьерами. Наоборот их количество увеличивается день ото дня. Но одно плохо. При охоте за лягушками в шолипае белоснежные перья аистов пачкаются. Ну, что поделаешь, ежели у них такой метод охоты? Поди объясни им! Они просто не умеют охотиться по-другому. Но все же присутствие аистов в этом прекрасном пейзаже радуют не только глаза главного героя нашего романа, но и душу тоже…

«Ой, сморите! Кажется, аист поймал лягушку на завтрак! Да вон он улетел, держа в остром красном клюве бедную тварь. Ну, что же, как говорится приятного аппетита!» — подумал Поэт Подсудимов, улыбаясь вслед птице с длинными ногами и длинной шеей.

Сарвигульнаргис позвала всех на завтрак. Поэт Подсудимов умылся у арыка, вытерся полотенцем и, зайдя в дупло, сел за стол, который сам когда-то смастерил из брёвен. Сарвигульнаргис и дети уже заняли свои места. Буджуркардон протянул руку, желая взять кусок хлеба, но его упрекнул Чотиркардон, который сказал, что перед тем как начинать завтракать, надо помолиться, благадаря Бога Иисуса Христа, за то, что Он не оставил семью голодной.

— Ты, антихрист проклятый, хоть бы спасибо сказал Богу Всевышнему за то, что Он не оставляет даже такого безбожника, как ты, без еды и без питья — сказал Чотиркардон. Маторкардон, произнеся фразу «Бисмила» начал завтракать молча, иногда бросая враждебный взгляд на Буджуркардона и Чотиркардона.

— Эй, волки кровожадные, вы можете сидеть тихо и дружно хотя бы за столом?! Чего вы с утра начинаете грызть горло друг друга, а?! Совсем перестали уважать нас, гады! Как будто в дупле нет родителей. Или вас так учат ваше вероучение?! Если вы еще хоть раз упрекнёте друг друга во время завтрака, то отныне мы будем есть каждый отдельно! Ваши конфликты — вот где у меня! Из-за вас у меня пропало вдохновение. Ангелы творчества покинули меня! Вот уже сколько месяцев не могу писать хокку… Ох, как хочется мне разбить и расплющить ваши головы, ударив этим чайником… — сказал нервно Поэт Подсудимов, краснея до самой шеи, как разгневанный индюк.

Потом, немного успокоившись, сунул дырявое полотенце словно аристократ под воротник своей рубахи, сотканной из бумаги, и начал есть свой скудный завтрак. В этот момент кто-то постучал в тутовое дерево. Поэт Подсудимов отложил дырявое полотенце и вытер им рот. Потом встал и высунул голову из дупла.

— Кто там?! — спросил он.

— Это я, коллега по беде, Санаторий Самоварович из города, который долгие годы жил в лифте. Помните, я писал Вам письмо и рассказывал об этом? — сказал гость.

— А-а, это Вы? Как же, конечно, помню. Но я думал тогда, что кто-то пошутил надо мной, написав мне письмо от Вашего имени. Оказывается, Вы на самом деле существуете. А эти двое кто? — удивился Поэт Подсудимов.

— Ну, это моя жена госпожа Сулайда-ханум. А это мой сын Аррабурун. Мы приехали сюда, чтобы жить в дупле, как нормальные люди нашей страны. А то надоело в лифте жить стоя с утра до вечера как бессменные конвоиры пантеона вождей. Вы, как человек, знающий географии этих мест, помогите нам найти трехкомнатное дупло в этих кварталах. За нами не заржавеет — сказал Санаторий Самоварович, глядя на Поэта Подсудимова с надеждой.

— У нашего народа есть между прочим пословица: сначала экономика, а потом политика. Заходите в дупло, гостем будете. Позавтракаем вместе, чем Бог послал, потом будем искать вам жилье — пригласил гостей на завтрак Поэт Подсудимов.

— Спасибо, господин Подсудимич, как нибудь в другой раз — поблагодарил Санаторий Самоварович.

После этих слов Поэт Подсудимов вышел из дупла. Сарвигульнаргис с тройняшками тоже. Она поздоровалась с гостями. Жена господина Санатория Самоваровича госпожа Сулайда-ханум безмерно обрадовалась, познакомившись с Сарвигульнаргис.

— Пошли тогда — сказал Поэт Подсудимов и повёл за собой Санатория Самоваровича и его семью. Сарвигульнаргис осталась в дупле, пожелав удачи бездомным родственникам по беде.

— Вы не волнуйтесь, коллега, мы найдем жилище для вашей семьи — сказал спокойно Поэт Подсудимов, как бы подбадривая Санатория Самоваровича.

— Спасибо, господин Поэт Подсудимич, век не забуду вашу доброту — снова поблагодарил Поэта Подсудимова Санаторий Самоварович.

Между тем, солнце уже начало печь, и с берега реки, где растут дикие тополя и ивы, стали доносится стоны сизого голубя, который издавал печальные звуки, жалуясь на невыносимую жару.

— Ой, слышите, дадаси, кукушка поет! — восхищённо сказала жена господина Санатория Самоваровича госпожа Сулайда-ханум, прислушиваясь к далекому голосу кукушки, который доносился из-за хлопковых полей.

— Да-а-аа — улыбнулся Санаторий Самоварович, внимая пению далекой кукушки.

— Какая романтика, Господи! Почему мы раньше не приехали сюда. Еще немного, и мы бы сгнили заживо в лифте, так и не увидев широкие просторы полей и не услышав тоскливое пение кукушек! — сказала госпожа Сулайда-ханум, глубоко дыша свежим деревенским воздухом.

— Да, дорогая, ты права — сказал Санаторий Самоварович, и они снова последовали за Поэтом Подсудимовом, который шагал впереди по тропинке, заросшей с двух сторон зеленой травой и полевыми цветами.

— Какая красота, Господи! Эх, мы столько лет напрасно жили в железной будке! Вот же настоящая жизнь! А небо?! Глянь, какое оно безкрайное! — сказал Санаторий Самоварович, продолжая шагать за Поэтом Подсудимовом.

— А почему ваш сын Аррабурун молчит всё время? Он чо, глухонемой что ли? — спросил Поэт Подсудимов.

— Нет, господин Поэт Подсудимов. Мой сын привык все эти годы разговаривать взглядом — объяснил Санаторий Самоварович. Потом обратился к своему сыну Аррабуруну:

— Аррабурун, я вижу ты много вопросов задал господину Поэту Подсудимову, но он не ответил ни на один из них. Поэт Подсудимов не умеет разговаривать взглядом. И, кроме того, здесь не стоит тебе опасаться. Тут нет жильцов, которые ездят каждый день в лифте, которые тайно подслушывают чужые разговоры и записывают в свои диктафоны, в целях доносить куда следует. Здесь можешь громко и свободно говорить и кричать во весь голос о чем угодно — сказал он.

— Да? Ну, слава Богу, отец. — облегченно вздохнул Аррабурун.

Они долго шли по тропинке и, наконец, пришли к берегу реки, где росли тутовые деревья с дуплом.

— Вот это тутовое дерево как раз подходит вам и вашей семье. Вот, гляньте, тут и дупло пошире, чем мы предполагали, А что, шикарное дупло! — сказал Поэт Подсудимов, осматривая тутовое дерево, которое росло над глубоким оврагом, на самом краю пропасти. Тут река рядом, можете рыбачить, не выходя из дупла. Только требуется больше лески для удочки. Тут я вижу можно заниматься рыбным бизнесом, переправляя за рубеж драгоценную икру. Глядите, какой красивый пейзаж, какая перспектива, какие прекрасные ландшафты, Самоварич! — сказал Поэт Подсудимов, восхваляя местность и тутовое дерево с роскошным дуплом, словно риелтор.

— Да, Подсудимич, Вы правы! Спасибо Вам огромное, за бескорыстную помощь — поблагодарил Санаторий Самоварович. Госпожа Сулайда ханум даже заплакала от радости, не сдержав эмоций.

— Не надо, не плачь, мамань — сказал Аррабурун успокаивая маму.

— Это я от радости, сынок. Вот теперь я по-настоящему счастлива. Думала, неужели умрем в лифте, как моя мама, так и не поимев крова над головой. Слава Богу, теперь у нас тоже есть свое собственное дупло! — причитала она, роняя радостные слезы.

— Только тут у нас есть некоторое неудобство. То есть на поле не так прохладно как в лифте. Чувствуете жарище? Это еще ничего. Когда солнце поднимется в зенит, у нас с вами не остается другого выхода, как спрятаться под деревьями и сидеть у края арыка, спасаясь от духоты — сказал Поэт Подсудимов.

— Да Вы не волнуйтесь, коллега по несчастью. У меня есть божий дар. То есть я умею вызвать дождь с помощью молитв — сказал Санаторий Самоварович.

— Да? Ни фига себе. А Вы можете продемонстрировать свой дар Божый? А то совсем измучила нас засуха — сказал Поэт Подсудимов.

— Господи… Ну, конечно, могу. Разве это проблема? Только мне нужно немного сосредоточится, собраться мыслями и направить их в одну точку — сказал Санаторий Самоварович.

С этими словами он начал собирать мысли, произнося какую-то молитву, глядя в небо и поглаживая воздух кистями своих рук, плавно двигая ими то в одну, то в другую сторону, словно китаец, который занимается утренней зарядкой.

— Я вызываю вас, о мои атаханы с лошадиными головами и с огненными гривами! Приходите на помощь, летя сквозь темный мрак, махая своими могучими крыльями, и гоните черные тучи в нашу сторону! Пусть гремит гром, словно канонада артиллерии в Сталинградской битве и на Курской дуге, и пусть сверкают молнии золотого цвета с бронзовыми отливами, словно прожектора концлагеря Маутхаузен и Освенцим! Пусть шумят сильные дожди, словно гигантская змея анаконда и зажурчит арык переполняясь до краев и орошая ключевой водою хлопковые поля как оазис в пустыне Комсомолабада!..

Поэт Подсудимов с огромным интересом следил за движениями Санатория Самоваровича, но в глубине души он сомневался в том, что Санаторий Самоварович сможет вызвать дождь. Потому что в это время на бескрайном небе плыл только один крохотный островок облака, и то двигался очень лениво. Но пройдя всего лишь несколько минут, они почувствовали, как поднимается легкий ветерок, а потом, на удивление Поэта Подсудимова, ветер резко усилился, поднимая пыль и подол платья жены господина Санатория Самоваровича госпожы Сулайды — ханум. А в небе быстро появились и другие острова облаков. После этого, не заставляя ждать себя долго, эти островки ускорили свои движения как обломки льда во время ледохода весной. Тучи очень быстро собрались, словно злые враги, покрыв всё небо. Длинные волосы Поэта Подсудимова, словно гривы льва стали колыхаться на ветру, словно ковыль в степи.

— О, кажется ваша магия воздействовала на природу, Самоварич! — сказал Поэт Подсудимов с опаской глядя в небо, почерневшее от туч.

Тут над его головой разразился такой гром, что он невольно подумал, не ходят ли по потолку мира особо опасные террористы, взрывая бомбы с тротиловым эквивалентом в сорок тысяч тонн, начиненные гвоздями, болтами и шариками от подшипников. Потом последовало зловещее сверкание молнии, глядя на которую главный герой нашего романа чуть не ослеп. Хотя он не очень-то веровал в бога, но тут его губы автоматически начали шептать молитвы, о том, чтобы Бог спас его от этого природного бедствия. От этой стихии, которая вызывает у человека контузию и сводит его с ума оглушительным раскатами грома и ослепляя молнией глаза, может сразить и обуглить его как дерево на высокой скале.

Когда с силой начали падать крупные капли дождя, Поэт Подсудимов убедился в сверхестственной магической способности Санатория Самоваровича и с восхищением произнес:

— Вот это даааа! Ну, Самоварич, Вы — великий чародей нашей эпохи! Свершилось великое чудо! Вы своим умением установили контроль над матушкой природой! Покорили небо! Дождь идет! Спасибо вам, Самоварич, от имени тружеников колхоза Яккатут и от имени растений и деревьев нашего округа, которые увядали от жажды!

Ха — ха-ха-ха-хаааааа! — радостно смеялся он, освещаясь в свете молнии, словно статуя отлитая из бронзы великим узбекским скульптором Равшаном Миртаджиевым.

— Да не за что, Подсудимич! Всегда к Вашим услугам! — ответил Санаторий Самоварович громко, перекрикивая шум дождя и грома.

К этому времени дождь превратился в ливень! Поэту Подсудимову казалось, что в небе прорвалась дамба. Потому что ливень лил как из ведра с шумом легендарного гигантского канадского водопада Ниагара.

Спустя некоторое время от ливневой стены стало невозможно разглядеть не то, что хлопковые поля, но и близлежащие деревья. Из-за скопления вод арыки вышли из своих берегов, и началось наводнение.

— О, Господи Всемогущий! Только не это! Самоварич, я просил у Вас вызвать дождь, а не ливень! Если сель будет увеличиваться такими темпами, то скоро он смоет всю деревню Яккатут с его хлопковыми полями! А моя жена бедная Сарвигульнаргис с моими тройняшками?! В наших шолипоях погибнет урожай, если рисовые ростки останутся под грязью! Самоварич, сделайте же что-нибудь! Остоновите безумию! Вы вызвали природную катострофу! Слышите?!.. Госпожа Сулайда-ханум, Аррабурун, где вы?! Айда спасаться! Ах, моя возлюбленная Сарвигульнаргис и мои трудновоспитуемые приемные сыновья Маторкардон, Чотиркардон и Буджуркардон! Будьте мною довольны, и простите меня если мне не удастся увидеться с вами снова! Зачем я вообще заказал этому чародею вызвать дождь! Теперь меня человечество никогда не простит! О мои пожелтевшие бесценные рукописи, вы тоже наверно погибли, так и не дойдя до своих читателей и до нового поколения! — кричал он в панике и стараясь забраться на тутовое дерево, чтобы спасти свое жизнь. Крик Поэта Подсудимова потонул в шуме гремящего грома. Стоять на краю обрыва, было слишком опасно для жизни, так как сель мог бы снести его, вместе с оползнем, в глубокую пропасть.

Внизу река тоже бурлила бешенными волнами, смывая рисовые поля. Жена Санатория Самоваровича стала плакать от страха и причитать:

— О Господи, прости и помилуй рабов своих грешных! Зря мы пришли сюда! Нам бы жить да жить в том лифте как в железном сундуке до самой глубокой старости в целостности и сохранности! В лифте жизнь, оказывается, было гораздо безмятежней чем здесь! — кричала она с испугом глядя в мрачное небо, где сверкали молнии словно вспышки сварочного аппарата во мраке. Потом обратилась к своему мужу Санаторию Самоваровичу:

— Ты чего стоишь, окаянный! Останови ливень, дурак! Зачем ты вызвал природную катострофу, шайтан безрогий! — кричала она, дрожа от страха как в лихорадке.

Санаторий Самоварович снова начал вызывать своих помощников без плоти и крови, произнося магические слова, словно поэты шестидесятники двадцатого века, которые читали свои поэмы с особой интонацией перед многотысячной публикой на огромных стадионах:

— О, мои атаханы с лошадиными головами и с огненными гривами! Разгоните черные тучи и остановите сель сейчас же, дабы зря не погиб урожай на хлопковых полях и на огородах нашей независимой страны! Чтобы дехкане — доблестные гвардейцы бескрайных хлопковых полей, могли в конце концов с честью выполнить годовой план по сбору хлопка и сдать урожай до последнего волокна в закрома нашей необъятной родины!.. Но его атаханы с лошадиными головами и с огненными гривами и могучими крыльями не спешили выполнит его просьбу. Наоборот, ливень усилился и самого Санатория Самоваровича снесло оползнем в низ. Он криком дикого человека полетел в глубокий пропасть вместе с бурлящей мутной водой. Поэт Подсудимов бежал наугад, чтобы тоже не следил за Санаторием Самоваровичем. Заним побежал сын Санатория Самоваровича Аррабурун Санаториевич. — О, бедный мой отец! Я сколько раз тебе говорил, что не надо уйти от лифта ни шага, где мы жили счастливо! — плакал Аррабурун и бежал взвалив на плечо своей мамы госпожы Сулайди ханум. Тут сново случилось беда, то есть бедный Аррабурун подскользнулся и упал вместе со своей мамой. — Помогитееее, господин Поэт Подсудимооооов! — кричала бедолага госпожа Сулайда ханум на последок, захлебоваясь мутной водой. Поэт Подсудимов протянул им руку свою, но не смог их удержать. Жена Санатория Самоваровича госпожа Сулайда ханум вместе со своим любимым сыном тоже угодили в пропасть. Поэт Подсудимов двигался крепка ухватившись за стволов деревьем с трудом прибираясь из водного плена и наконец ему удалось выйти из потока. Потом он начал продвигаться с адским трудом вперед в сторону тутового дерева, где осталась его семья.

— Что бы то ни случилось, я должен дойти до тутового дерева и спасти свою жену с детьми — думал он, освещаясь лицом в свете молнии и оглушаясь в шуме грома и ливневого дождя. Его сердце чуть не разорвалось, когда услышал крики о помощи Сарвигульнаргиса и тройняшек, которые видимо сидели над тутовым деревом, ожидая спасателей.

— Поэт Подсудимов ака-а-аа! Дадасыы-ыы! Где Выы-ы-ыы?! Вы живы-ы-ыы?! — кричала Сарвигульнаргис во вес голос, которым она пела прекрасную арию «Отмагай тонг» из оперы «Тахир и Зухра».

— Я здее-еесь, моя милая-ааа! Береги наших трудновоспитуемых тройняшее-ееек! Спасите мои рукописи, ибо они бесценны! Если останетесь в живых, через многие годы вы сможете продать мои рукописи на аукционе за бешенные зеленые деньги-и-ии! Каждый лист моих пожелтевших рукописей могут уйти с молотка не менее, чем по полтора миллиона долларов СШа-аа-аа! Страшно разбогатеетееее! Не спускайтесь с тутового дерева-аа-а и ждите терпели-и-иво-о-о! Вот-вот должны прилететь на вертолете «Апачи» доблестные спасатели-и-ии нашей Державы! — крикнул Поэт Подсудимов во всю глотку.

Но тут он споткнулся обо что-то, и, увидев опухший синий труп Гуддаводжитходы, сильно испугался и невольно завопил в ужасе, глядя на труп у которого глаза остались открытыми. Эти открытые белые глаза без зрачков напоминали ему раскрывшиеся коробки белого золото, то есть хлопка.

К счастью, Поэт Подсудимов проснулся в дупле тутового дерева и спешно поблагодарил Бога за то, что этот кошмар произошёл во сне, а не наяву.

43 глава Боксер по прозвище «Узник»

После ужина Гурракалон включил телевизор детям, которые порвали портрет великого демократора страны, и обратился хромающему Ильмураду:

— А ну-ка, сынок, подними брючину, посмотрим, что с твоей ногой.

Ильмурад не смог поднять брючину, так как она крепко прилипла к ране, которая превратилась в язву. Увидев это, Фарида снова заплакала.

— Милая, принеси теплую воду и тазик — сказал Гурракалон.

Фарида принесла то, что просил Гурракалон, и велела Ильмураду, поставить ногу в тазик. Когда Ильмурад стоял на одной ноге в тазике, Фарида осторожно начала поливать теплой водой рану, которая прилипла к брюкам. Гурракалон принес аптечку. Когда с помощью теплой воды рану удалось отделить от брюк, они содрогнулись, увидев раны Ильмурада. Гурракалон очистил раны, обработав их йодом и зеленкой, потом перевязал их бинтом. Фарида смотрела на раны сына сквозь горючие слезы и проклинала злого сапожника Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума, который нанес её сыну удар шилом в ногу.

После перевязки Ильмурада уложили в постель. И Мекоила с Зулейхой тоже. Дети быстро уснули. Гурракалон с Фаридой легли спать отдельно, закрыв дверь на засов и выключив свет. За окном сиял синий, холодный диск луны. Вдалеке лаяли собаки.

Фарида первой начала разговор:

— Хорошо, что нам удалось вовремя освободить нашего сына из руки палача Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума. Это благодаря тебе, конечно. Ты — наш семейный герой, похожый на Рембо, который спас американских солдат во Вьетнаме, и который, испытывая на каждом шагу опасность, блуждал один сквозь труднопроходимые джунгли, где ливни льют как из ведра.

Дорогой, а где ты научился так хорошо драться?.. — спросила она, глядя не на Гурракалона, который лежал отдельно, а в потолок, как будто потолок был сделан из стекла, и она видела его сквозь этот стеклянный потолок. Гурракалон, усмехнувшись, ответил:

— Жизнь меня научила драться, жизнь, милая. То есть в детстве и в юности мне тоже, также как и другим уважающим себя ребятам, приходилось постоять за себя. Потом армия, учеба в университете и всё такое. Там тоже приходилось много драться. Эх-хе, сколько ран и ушибов я получил в те годы, подумать только! Сколько крови я потерял! Как на линии фронта! Однажды сокурсники мои попросили меня, чтобы я поучаствовал на спортивном состязании по боксу за деньги. Я согласился. Потому что стипендия не устраивала меня, а тут была возможность подработать. И вот я вышел на любительский ринг под музыку «Кштака кштак ротонла». Этот турнир проводился тогда подпольно в заброшенном клубе за городом. Там было много народу, и все приветствовали меня как доблестного гладиатора. Особенно, когда ведущий назвал мое имя и мои данные. Я вышел на ринг и снял фуфайку и сапоги. Потом повесил портянки на канаты. Увидев моё худое тело, люди испугались. Особенно женщины. Потому что я был тогда тощий как Буратино. Зеленые жилы мои были видны издалека, и моему сопернику пересчитать мои ребра не требовалось большого труда. Мой вид, конечно, не мешал мне, наоборот, помогал, устрашая моего соперника. Несмотря на это, я махал руками, которые были похожи на палки, на которые надетые большие боксерские перчатки. Публика меня прозвала «Узником» и зашумела:

— Узник! Узник! Узник! Узник!

Тут объявили имя и данные моего соперника.

— На ринг выходит молодой боксер-башмачник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум по кличке квадратная крыыыыыыыыыыыыыышкааааааааааааааааа! Рост девяносто пять сантиметров! Вес 25 килограммов! Волосы — цвета кизяка, глаза — карие! — объявил ведущий взахлеб.

— Ну и рост у него, ну и вес — подумал я и начал смеяться, прикрыв рот боксерскими перчатками, которые сам шил из шкуры дохлого верблюда.

Но зря я смеялся тогда. Дело в том, что ведущий, когда говорил о росте и о весе моего соперника, ошибся ровно на метр, говоря о его росте и на 100 килограммов — о его весе.

Я не успел отказаться от боя, так как прозвучал гонг. Мой соперник, начал наносить мне сокрушительные удары, причем очень грамотно.

— Он наверно занимался боксом и тренировался — подумал я, пропуская удары. Удары были такими сильными, что я испугался и в панике закричал:

— Товарищ, Кахринигман, остановитесь! Не поддавайтесь эмоциям! Вы не верьте клеветникам, если они сказали Вам что-то плохое обо мне! Что я Вам сделал плохого?! Я, между прочим, сирота и страдаю эпилепсией! — говорил я ему.

Но он не слышал моих слов и не переставал наносить мне молниеносные удары, стремясь нокаутировать меня раньше срока, то есть в первом же раунде. Тогда мне пришлось обратиться к своим друзьям-однокурсникам:

— Помогите, товарищи однокурсники, ради Бога, остановите кровопролитие! Позвоните в милицию и скорую помощь тоже! Пусть поскорее придет группа захвата со злыми служебными собаками! — кричал я.

— Нет, мы не можем позвонить в милицию! Прости нас, Узник! Потому что этот турнир проводится под секретным грифом! Кроме того, мы купили дорогие билеты и не хотим прогореть! Ты лучше дерись, Узник! Уууузник! Ууууузник! Ууууузник! Ууууузник! — стоя скандировали мои однокурсники из зала.

После этого у меня не оставалось другого выхода, кроме как применить военную хитрость, и я снова, обратился к палачу Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касумасу следующими словами:

— Гляди, Бужур Каландар Дукки Карабулут, там, где сидит твоя жена, горит что-то! Услышав это, он остановился и спросил:

— Где?!

— В Вологде! — ответил я и одним ударом уложил его на пол.

Потом победоносно запел строки из моей любимой песни:

— В Вологде — где — где — где, В Вологде где — где-ее! Са-а-ам яа-аа, за ответом придуууу!

От шума зрителей и оваций чуть не рухнул заброшенный клуб. Мой тренер от радости потерял рассудок. Я спокойно завернул высохшие портянки на ноги и надел сапоги. Потом надел фуфайку и спрыгнул с ринга вниз.

Когда я шел по живому коридору усыпанному розами, ко мне протянулись сотни руки красивых девушек, в надежде прикоснуться моих рук хоть пальчиками. Девушки плакали от бесконечной любви ко мне и кричали:

— Узник! Узник! Узник! Узник!..

У выхода мне заплатили обещанные деньги, которые я заработал в честном бою. Получив все деньги до копейки, я вышел на улицу.

— Вот так, собственно говоря, я начал свою боксерскую карьеру — сказал Гурракалон.

Фарида от души смеялась слушая его смешной рассказ.

— Да-а-а, мне с детьми не нужно ехать в цирк! Ты у меня бесплатный, талантливый клоун! — сказала она смеясь.

— Если серьезно, то освобождение Ильмурада от ига Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касумского — это не только наша грандиозная победа над фашистом-башмачником, но она хороша и тем, что теперь мы с тобой можем спокойно ездить на работу в город, так как у нас есть человек, который присмотрит за Мекоилом и Зулейхой. Утром мы первым делом пойдем в мечеть, чтобы мулла совершил для нас никах. У меня есть немного денег, и на эти деньги мы можем сыграть нашу скромную свадьбу в преддверии Нового года — сказал Гурракалон.

— Да, мой милый — ответила Фарида.

Они долго разговаривали и не могли уснуть.

Утром, после завтрака Гурракалон и Фарида пошли в мечеть, к мулле. По дроге Гурракалон зашел своему другу спекулянту Зиё Зайтуну и попросил его и его жену Жахоноролатиф пойти с ними вместе в мечеть, в качестве свидетелей.

— Быть свидетелем в церемонии никах, дело богоугодное. Мы с удовольствием пойдем с вами — сказал друг Гурракалона спекулянт Зиё Зайтун.

Приняв омовение, они пошли в сторону мечети по окутанной туманом улице. Когда они зашли в мечеть, с деревянными воротами, сделанными из арчи триста лет тому назад, им на встречу вышел мулла Абдулхасан Фарядий в чапане и с белой чалмой на голове. Мулла зачитал никах и объявил Гурракалона и Фариду мужем и женой. Гурракалон заплатил за никах, который зачитал мулла Абдулхасан Фарядий, поблагодарил его. Потом они вчетвером вышли на улицу.

— Дорогой мой друг Зиё Зайтун и дорогая Жахоноролатиф! Теперь у нас двойной праздник. То есть мы хотим сыграть свою скромную свадьбу 31 декабря, как раз под Новый год и с удовольствием приглашаем вас обеих на это мероприятие! — сказал Гурракалон.

— Спасибо, мой друг Гурракалон и госпожа Фаридахон, мы обязательно придём на вашу свадьбу! Примите наши поздравления по поводу вашей помолвки! — сказал спекулянт Зиё Зайтун.

— Спасибо! — радостно сказал Гурракалон.

После этого они попрощались и разошлись.

Когда спекулянт Зиё Зайтун и его жена Жахоноролатиф растворились в тумане, Гурракалон ласково и крепко обнял Фариду, и они начали целоваться в губы. Они долго целовались в густом тумане как за шёлковыми занавесками из тюля.

— Теперь ты моя, и я тебя никому не отдам. Человека, который не то что пальцем прикоснётся к тебе, даже глазами посмеет уставиться на тебя, я просто убью и вырву ему глаза… За тебя я готов отдать свою жизнь, не раздумывая… Я люблю тебя, дорогая… — бормотал Гурракалон, пьянея от восторга.

— Знаю, милый, знаю. Теперь хватит, перестань, слышишь, прекрати… А то прохожие могут увидеть. Дома, дома, в постели — умоляла Фарида Гурракалона.

— Ну, хорошо — сказал Гурракалон и перестал «приставать» к Фариде. Они были счастливы, и улыбались, довольные, радостно глядя друг другу в глаза.

44 глава Белая горячка

Шел ночной снег, все толще и толще покрывая спящие зимние поля, над которыми устало покоилась тишина. По проселочной дороге сквозь снежные хлопья шагал пьяный Худьерди, шатаясь из стороны в сторону, лениво распевая грустную песню о матери. Ветер трепал его старое рваное пальто. То и дело он останавливался и плакал, качаясь, крепко прижимая к глазам свою заячью шапку-ушанку, добрую половину которой съели моли.

Не доходя до села, Худьерди повернул в сторону кладбища. На кладбище он обратил внимание на унылые надгробные камни, покрытые снегом. Это было сельское кладбище. Оно не имел забора и сторожа, так как на постройка забора и наём сторожа стоили денег. А денег на это у сельской общины не было вовсе. Поэтому летом на этом кладбище шумели двухметровые камыши и росли терновники, в ожидании, пока сельчане сообща не проведут «хашар», чтобы навести там порядок хотя бы раз в год. Отсутствие забора и сторожа позволяло детям пасти на территории кладбища корову, и бывали случаи, когда коровы и дети проваливались в старые могилы. Некоторые ребята ради забавы поджигали камыши, и после пожара кладбище долго лежало чернея. Только в дни памяти сюда приходили люди, чтобы очистить от угара почерневшие надгробные камни и посадить цветы на могиле своих близких. Худьерди не раз приходил на кладбище, и хорошо помнил, где похоронена его мать. Обычно он приходил сюда ночью, когда охмелеет. Ясное дело, когда человек пьяный, у него бывает романтическое настроение и он перестаёт бояться.

Петляя по снегу, Худьерди шагал с трудом и, наконец, добрался до могилы своей матери. Он стал на колени над печальным холмиком, без надгробного камня, и начал плакать.

— Мам, а мам, я пришел. Ну, как ты там? Всё лежишь в холодной могиле своей, одна, моя бедная? Это она во всем виновата. Запихнула тебя в могилу раньше срока, продала дом и ушла. Ничего, я жестоко отомщу ей за твою смерть, мамань! Обещаю! Я убью её собственными руками, сегодня же, если она не скажет, где находится тайник, в котором она спрятала деньги, полученные за проданный дом. Вот я даже приготовил заточку для этого. Прошлый раз мне помешали менты. На сей раз ей не улизнуть из моих рук! Завтра её найдут убитой и уволокут её замерзший труп в морг… Ладно, мам, я пошел, спокойной ночи, передай привет отцу, который научил меня пить спиртные напитки, когда я был маленьким… С этими словами Худерди, криво надев на голову шапку-ушанку, зашагал в сторону улицы. Дойдя до центра села, он завернул в кабак, где бойко торговал водкой и вином бармен по имени Махамадилло, по кличке Тилло. Худьерди зашел в кабак, открыв дверь ногой, и, шатаясь, подошел к прилавку, где стоял бармен по имени Махамадилло, по кличке Тилло. Увидев небритого Худьерди в рваном пальто и в грязной шапке-ушанке, бармен перестал улыбаться, голливудская улыбка с его лица моментально исчезла. Он с призрением посмотрел на Худьерди и на его немытые руки и грязные, как у медведя, ногти.

— Тилло, дайте мне… поллитра… хык… водки в кредит… — сказал Худьерди качаясь.

— Нет, Худьерди-ака, не могу. Водку и вино мы отныне не продаём в кредит. То есть я не хочу бегать за должниками, надоело, короче говоря — сказал бармен по имени Махамадилло, по кличке Тилло.

— Ну, я завтра принесу деньги… ты че, в натуре… Не веришь мне? Если не веришь, то я могу поклясться… Если не принесу завтра деньги, то пусть моя мама станет моей женой… — сказал Худьерди, силой подавляя свою икоту.

— Э-э, Худьерди-ака, как же Вам не стыдно? Прошлый раз Вы тоже поклялись таким же образом, но до сегодняшнего дня ни копейки не принесли. Поймите меня правильно. Я простой бизнесмен, и нет у меня лишних денег, чтобы бросать их на ветер! Нет у меня и завода, где производят водку или вино. У меня каждая копейка на счету, и я пускаю её в оборот. Сначала заплатите свой долг, потом просите, что-то от меня. Одним словом, не заходите в мой кабак, если нет у Вас денег. Всё! Разговор окончен! Не мешайте работать — сказал бармен по имени Махамадилло, по кличке Тилло.

— Ну, ну, полегче, буржуй! Жмот несчастный! Я прошу не крови твоей, а всего лишь поллитра водки! Вот скоро выиграю огромные деньги в спортлото, и куплю тебя вместе с твоим кабаком! Построю трехэтажный ресторан, и ты там будешь работать посудомойщиком! — сказал Худьерди и плюнул на пол.

От такой наглости Худьерди у бармена по имени Махамадилло, по кличке Тилло, поехала крыша. Он перепрыгнул через прилавок и бросился на Худьерди:

— Ах, ты алкаш вонючий! Ты что себе позволяешь — а? А ну-ка катись отсюда, козел!.. Если ещё раз увижу тебя около моего кабака, я шею тебе сверну! С этими словами бармен имени Махамадилло, по кличке Тилло, схватил Худьерди за шею и вышвырнул его на улицу, нанеся сильный удар ногой по заднице. Худьерди покатился по улице и упал лицом в снег. Бармен по имени Махамадилло, по кличке Тилло. Швырнул ему заячью шапку-ушанку и закрыл двери кабака. Худьерди встал и, ругаясь, поднял шапку и, надев её, пошел дальше, шатаясь сквозь бесчисленные снежные хлопья.

— Нет справедливости на этом свете. Ничего, куплю керосина и подожгу твой проклятый кабак, когда ты там спишь вместо сторожа, экономя деньги, сволоч! Сгоришь вместе со своим товаром. Живой костер сделаю с тебя — бормотал он, идя по дороге.

Пока Худеьерди добирался до полевого стана, он несколько раз падал, даже один раз свалился в канаву и еле выбрался оттуда. Наконец, он подошел к полевому стану и стал стучать в окно так, что задребезжали стекла.

— Открой дверь, сука! Выходи, я пришел, чтобы убить тебя, проститутка дешевая! Сегодня ты не убежишь от меня, и никто тебе не поможет! Открой, говорю, сучара, не то разломаю дверь! — кричал Худьерди.

Из комнаты послышались тревожные голоса и топот. Потом открылась дверь, и из дома вышел высокий мужчина лет пятидесяти в тулупе. Увидев его, Худьерди разозлился ещё сильнее:

— Ах, ты шлюха! Ты спишь со своим любовником! Кто этот придурок?! Я сейчас заколю эту свинью! — сказал он, пытаясь вытащить заточку.

— Эй, козел, чего ты кричишь как встревоженная ворона посреди ночи?! Или жить надоело тебе?! — сказал высокий мужчина в тулупе.

— Ни хрена себе, а ты кто такой вообще?! Где это проститутка?! А ну-ка позови её сюда, если не хочешь лишиться башки своей. Живо! Иначе кишки тебе выверну и повешу тебе на шею, искромсаю заточкой!.. — пригрозил Худьерди.

— Ну, ты уже труп! — сказал высокий мужик в тулупе и бросился на Худьерди. Тот в панике машинально замахал заточкой и проколол тулуп высокого человека. Это ещё больше рассердил мужика, и он одним ударом отправил Худьерди в нокаут. Потом, как в бою без правил, начал бить своего соперника, словно кувалдой, то в голову, то в живот. Он бы убил Худьерди, если бы из дома не вышла его тощая жена.

— Всё, Калмурза, перестань, а то убьешь его! Я не хочу, чтобы ты снова попал в тюрьму! — закричала она.

— Пусть посадят! Я отрежу ему язык, который оскорбил нас! — кричал высокий мужчина в тулупе.

— Да ты не обращай внимания на него. Видно, он псих с агрессивным нравом, который сбежал из психушки! — пояснила тощая жена высокого мужчины в тулупе.

И Худьерди понял, что этот мужик никакого отношения к Фариде не имеет.

— Прости, чувак, я, кажется, перепутал твою жену со своей, которая недавно жила здесь. А что она уехала что ли? — поинтересовался он.

— А мы откуда знаем твою чертову жену?! Мы только вчера вселились сюда — сказал высокий мужчина в тулупе.

— Черт возьми, почему в последнее время все вы стали жить на полевых станах? — сказал Худьерди.

— А где прикажете жить, Ваше сиятельство, ежели нет у нас крыши над головой?! Дайте нам хотя бы двухкомнатную квартиру, и мы освободим полевой стан — сказал высокий мужчина в тулупе.

— У меня, кажется, белая горячка, видимо, пора к врачу — сказал Худьерди, вставая с места, где он лежал. Потом, стряхнув с себя снег шапкой, продолжал:

— Мужик, у тебя случайно нет водки? Выпили бы по сто за знакомство и за мое здоровье тоже.

— Нет, я не пьющий. Ты лучше иди к психиатру и лечись — посоветовал высокий мужчина в тулупе.

— Пожалуй ты прав — сказал Худьерди и, надев криво меховую шапку на голову, отправился восвояси.

45 глава Ограбление

Гурракалон со своим приемным сыном Ильмурадом шли на речку порыбачить. Они шли с удочками в руках и с рюкзаками на спине. Ильмурад хромал, неся на плече дрель, с помощью которой они сверлили лунки на льду. По-прежнему трещал мороз и клубился туман. Когда они проходили мимо шкафа Далаказана, то увидели странную картину: Далаказан чем-то торговал, не выходя из своего дома-шкафа. Оказывается, он открыл в своем шкафу торговою лавку. Далаказан сидел у открытого окна с решетками и весело кричал, зазывая покупателей и привлекая внимание детей:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

Он торговал в основном жвачками, шоколадом, штучными сигаретами, семечками, печеньем, воздушными шариками и прочими мелкими товарами. Над его шкафом было прикреплена вывеска Тижорат «Далаказан» (торговая лавка имени Далказана).

— О-го, дорогой сосед, я вижу, ты открыл торговую точку, сердечно поздравляю тебя с этим событием! — сказал Гурракалон.

— Спасибо за поздравление, Гурракалон-ака. Да, я тоже, вдохновившись указом великого демократора нашей страны о предпринимательстве, открыл небольшую лавку. Некоторые советуют мне, чтобы я торговал не только мелкими товарами или детской одеждой, школьными сумками из дерматина и обувью китайского производства, но и пивом, и копченой рыбой тоже. Неплохая идея, правда, Гурракалон-ака? А я не хочу ограничиваться только пивом и копченкой. То есть у меня где-то в глубине души и в недрах моих мыслей пробудилось желание торговать водкой и вином и параллельно открыть в моем шкафу ресторан, где большим чиновникам-аристократам, таким как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожнику ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум будет возможность полакомится сомсой приготовленной на заказ и вкусным лагманом — сказал Далаказан и крикнул ещё раз, на всякое случае, вытянув шею из форточки, как осёл, который готовится иакать:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

— А что, очень умное решение, Остается только пожелать тебе удачи, купец молодой удалец — сказал Гурракалон.

— Спасибо ещё раз за искренние пожелания, дорогой сосед. Ваши слова окрыляют меня — сказал Далаказан.

Гурракалон с Ильмурадом пошли дальше, а Далаказан снова начал кричать:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа! Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

Гурракалон с Ильмурадом осторожно шли по льду, словно новички-фигуристы, вышедшие на лёд впервые. Выбрав подходящее место, они просверлили лед и сев на складные стульчики, опустили в лунки лески с мормышками с насаженным на них приманкой. Вокруг царила тишина. Над рекой лениво плыли серые облака тумана. На рыбалке, как известно, человек должен сидеть молча, поэтому отчим с приемным сыном сидели, безмолвно глядя на сторожок удочки. Гурракалон открыл одной рукой крышку термоса и, отвинтив пробку зубами, налил в железную крышку сладкого чая с апельсиновыми корками. Закрыв пробку термоса, он протянул крышку-стакан Ильмураду. Тот взял его и начал потягивать мелкими глотками сладкий горячий чай. Они сидели и думали. Издалека всё доносился крик купца Далаказана. Отчим с приемным сыном сидели долго, но сторожки не шевелились. Поскольку Гурракалон зверски устал, шастая по базару в поисках вещей и продуктов для предстоящей свадьбы, он уснул, сидя на стульчике, и ему приснился сон. Во сне он увидел Далказана, который торговал водкой и коньяком в своей торговой точке. Он зазывал покупателей, то и дело выкрикивая:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

Его пронзительный крик летал над селом, словно огромная сказочная птица с большими крыльями и длинным хвостом. Услышав знакомый крик, приехал на своей машине «Дамас» налоговик из налоговой инспекции, который представился и показал Далаказану удостоверение инспектора. Потом он начал проверять документы на товары, которыми торговал Далаказан. Тут из глубины шкафа послышался хмельной и звонкий смех местной проститутки.

— А кто это там смеётся, Ваша жена что ли? — спросил налоговик.

— Нет, что Вы, я не женат. Там у меня ресторан. В ресторане сидят мои клиенты, такие как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум с одной женщиной коммерсанткой, которая каждый год ездит на заработки за рубеж — сказал Далаказан.

— А у Вас есть лицензия и соответствующие документы из санэпидемнадзора для того, чтобы открыть ресторан и вести бизнес? — спросил налоговик, глядя на Далаказана хитрым взглядом, словно из-под земли.

— Есть, вот, пожалуйста — сказал Далаказан, протягивая документы налоговику.

Налоговик ознакомился с документами, потом сказал:

— Ну, с документами у Вас, можно сказать, в порядке. Теперь я должен поговорить с Вашими клиентами, которые сидят в ресторане, о том, как они питаются, как относятся к ним и как обслуживают их Ваши официанты. Соблюдают ли Ваши повара правила гигиены или готовят еду немытыми руками в антисанитарных условиях. Возьмем на анализ мясо, которое вы покупаете. Мы откуда знаем, может вы используете ослиное мясо для приготовления блюд.

— Пожалуйста, господин налоговик, можете поговорить с клиентами и проверить мясо — сказал Далаказан.

Налоговик вошёл в ресторан и увидел там тесно сидящих клиентов, таких как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Налоговик записывал что-то в свой блокнот и при этом задавал вопросы и комментировал:

— А почему Ваши клиенты сидят на сломанных ящиках, а не в удобных стандартных креслах, как в нормальном ресторане? А тут еще этот клиент сидит в джинсах и в тюбетейке. Нельзя появляться в ресторане в такой одежде. В ресторане клиенты сидят в смокингах и в галстуках.

Товарищи клиенты, и Вы, женщина легкого поведения тоже, быстро освободите помещение, я закрываю ресторан! — сказал налоговик решительно.

Услышав эти слова налоговика, башмачник рассердился и, встав с ящика, на котором он сидел, вытащил из голенища сапога кнопочное шило.

— О чем ты визжишь, жалкий ты комар-кровосос?! Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь сейчас?! Это я, всемирно известный сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум! Жить что ли тебе надоело, собака паршивая?! Я думал, ты приехал получить у меня автограф, подонок!

— Не пугайте меня, гражданин сапожник… Имя у вас какое то длинное, подозрительное и ещё угражаете мне. А я не боюсь. Потомучто, есть закон, который защишает меня. В нашей стране от президента страны до простого колхозника — все равны перед законом! Я являюсь представителем власти, и Вы должны подчинятся мне! Давайте, выходите из ресторана, я должен опечатать дверь этого заведения! — сказал налоговик.

— Закон?! О каком законе ты говоришь, начальник?! Разве в нашей стране есть закон?! Или ты считаешь законом, конституцию страны, которая защищает не народ, а твоего диктатора-президента и его окружающих?! Я лично наплевал на такой закон, который работает против интересов угнетенного народа! Мы — свободные люди и будем веселиться в ресторанах, которые любим! А ты, катись отсюда, сука! — сказал величайший сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, и нажал на кнопку шила. Потом он с размаху ударил шилом в ногу налоговика. Тот ахнул от невыносимой боли и завыл как оборотень. Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум не ограничился этим ударом, Он нанёс ещё два удара шилом в задницу назойливого налоговика. Далаказан умолял башмачника, чтобы он прекратил бить налоговика шилом. Налоговик еле добрался до своей машины «Дамас» и забрался в кабину. Потом завёл машину и начал поворачивать руль, но к нему подбежал сердитый башмачник Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум и изо всех сил ударил кнопочным шилом в баллон машины «Дамас». Потом в другой баллон. И так он успел спустить воздух из всех колес. Но налоговик продолжал мчаться вперёд с большой скоростью, и тут машина, качнуло на скользкой дороге, и она лихорадочно затряслась, словно лодка на волнах, и, перевернувшись, упала с высокого обрыва в заледенелую реку. Лед с треском разбился, и налоговик вместе со своим «Дамасом» канул в воду. Клиенты Далаказана снова зашли в шкаф, где располагался ресторан, и продолжали веселиться, как ни в чем не бывало.

Шли дни, но никто не обратился Далказану с вопросом о налоговике. Далаказан день за днем стал богатеть. Дело дошло до того, что он купил себе квартиру в городе и роскошную виллу за городом. Теперь он стал ездить на собственном кабриолете, куря кубинскую сигару. Его кабриолет носился на большой скорости по трассам, буксируя за собой знаменитый шкаф Далаказана на колесах, внутри которого сидели многоуважаемые государственные чиновники — мафиози, как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум. Далаказан разъезжал с довольной улыбкой на устах, обнажая свои золотые зубы, которые блестели на солнце, когда он раскрывал рот. Он ходил в смокинге с золотыми цепочками, вместо галстука, и с золотыми перстнями на пальцах. Одни его золотые часы с серебряным браслетом и с бриллиантовым цифрблатом стоили сто сорок тысяч долларов США.

Разъезжая в своём кабриалете, Далаказан по-прежнему весело кричал:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа! Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

Иногда он кричал так из открытого окна своей виллы, которую построил на высокой скале на берегу море.

Далаказан не останавливался ни перед чем ради выгоды. Дело дошло до того, что он начал притеснять местных жителей села, велев им, пока не поздно, переехать куда-нибудь подальше от берега, так как он намерен построить здесь оздоровительный пансионат с огромным пляжем, где туристы-нудисты будут купаться и загорать голыми.

— Давайте, освободите берег и прекратите тут рыбачить. Если хотите заниматься рыбной ловлей, то сначала заплатите нашему рыбнадзору и получите квитанцию! Потому что у нас рыбалка платная! Это моя земля, моя собственность! Вон из моего владения, малоимущие несчастные! Если не уберётесь отсюда, то все вы загремите в тюрягу, где будете кормить своею кровью клопов и вшей, — кричал он в золотой рупор с брильянтовыми украшениями.

От этого крика Гурракалон проснулся и услышал голос приемного сына:

— Дядя Гурракалон, клюет у Вас! — кричал он.

Гурракалон начал взволнованно, трясущимися руками, мотать леску на катушку. Наконец он вытащил из лунки небольшого окуня и бурно заликовал, словно маленький ребенок. Ильмурад тоже поймал рыбу, но не окуня, а сазана.

Поймав рыбу, они снимали её с крючка и бросали на снег, где она трепыхалась и прыгала, стремясь уйти обратно в воду. Они сидели до обеда на холодном воздухе, согревая руки дыханием. Домой они вернулись с неплохим уловом.

Поднимаясь из береговых оврагов наверх, они увидели милиционеров, которые стояли около шкафа Далаказана, делая какие-то записи. Когда они подошли поближе, то увидели Далаказана, который громко рыдал. Выяснилось, что когда он пошел по нужде в заросли, неизвестные злоумышленники ограбили его торговую лавку, оставив ему только жвачку.

46 глава Публичный шкаф Далаказана

После завтрака Гурракалон залез на крышу дома, чтобы очистит снег. C крыши окрестность была видна как на ладони так как утренний туман уже успел рассеяться и превратиться в иней, который украсил ветви деревьев. Работая усердно Гурракалон, вдруг снова услышал знакомый крик Далаказана и обернулся в сторону, где стоял дом-шкаф соседа-купца, который на прошлой неделе обанкротился. Он увидел Далаказана, который стоял на крыше своего шкафа и менял вывеску.

— Бог в помощь, Далаказан! — поприветствовал соседа Гурракалон, приостановив работу.

— Спасибо, Гурракалон-ака!

— Ну, как у тебя дела, сосед?

— Ничего, не жалуюсь. Вчера приезжал один низкорослый криворукий, который торгует идеями. Он предложил мне свою услугу. Есть, грит, уникальная идея. Правда она немного дороговата, но её стоит купить.

— Я говорю, дык давай, вкладывай, кто не рискует, говорю, тот не пьет шампанского. Он, грит, сначала гони бабло. Я говорю, не волнуйся на счет валюты, я честный, добропорядочный гражданин своей отчизны. Короче говоря, мы договорились с ним о цене, я заплатил ему честно по курсу последними деньгами своими, которые хранил во внутреннем кармане своей майки. Он положил уплаченные мною деньги в свою шапку-ушанку из кошачьей шкуры. Потом продавец идеями надел шапку на голову начал делиться своей идеей, ты, грит, Далаказан, открой в своем шкафу публичный дом и быстро разбогатеешь. Для этого, грит, сначала надо будет разрекламировать это дело, развесив объявления на стенах и в подъездах жилых домов по всему городу, а также на деревьях и столбах, разумеется, на автобусных остановках, прилавках базара и на стенах сауны. За исключением, грит, зданий хокимията, прокуратуры и отделений милиции. Я согласился с торговцем идей и, вот меняю вывеску.

Поскольку текст рекламы был написан крупными буквами, Гурракалон смог прочитать его с расстояния: «Далакозон номидаги исловатхона», что в переводе означало «Публичный дом имени Далаказана».

— Ну, что же, сосед — сказал Гурракалон — поскольку я не бизнесмен, то по поводу публичного дома никакого совета дать не могу. Ты только не опоздай завтра на нашу свадьбу.

— А как же, конечно. Обязательно буду присутствовать на вашей свадьбе, Гурракалон-ака и, потанцую с удовольствием. У меня есть ваше «ПРИГЛАШЕНИЕ» — сказал Далаказан.

— Спасибо, дорогой сосед — поблагодарил Гурракалон и продолжил работу.

Внизу Фарида с Ильмурадом убирали снег, который кидал с крыши Гурракалон. За время, которое они чистили от снега крышу и двор, они проголодались и устали. Мекоил с Зулейхой играли, катаясь с горки на санках и звонко смеясь. Фарида приготовила обед, пожарив картошку с мясом, и позвала членов семьи к столу.

— Ильмурад, сынок, ты, это самое, позови нашего соседа Далаказана тоже на обед, — сказал Гурракалон.

Ковыляя на одну ногу, Ильмурад вышел на улицу и позвал на обед Далаказана, который менял вывеску над своим шкафом.

— Спасибо, я залечиваю свой хронический гастрит с помощью голодания — сказал Далаказан, продолжая работать.

Семья села за стол и начала обедать с большим аппетитом. Снега во дворе было так много, что им пришлось трудиться и после обеда, до самого вечера. Наконец, они очистили двор от снега и прикрыли брезентом построенную когда-то из арматуры и труб шпалеру для виноградной лозы. Получилось укрытие, под которым можно было проводить свадьбу в любую погоду.

— Вот, теперь мое сердце успокоилось. Мы успели подготовиться к свадьбе и приему гостей. Завтра у нас двойной праздник. Сыграем свадьбу под Новый год. Люди, наверное, уже шатаются по улице пьяными, начав празднование новогоднего вечера на день раньше. Ох, как я волнуюсь, Фарида — сказал Гурракалон.

— Я тоже — ответила Фарида.

Наконец наступил вечер, и сразу после ужина семья легла спать. Гурракалону, как будто не было на свете другого человека, снова приснился Далаказан, который во сне явился на свадьбу Гурракалона с Фаридой и танцевал на музыку «Кштака кштак ротонла». На свадьбе присутствовал один инспектор из санэпидемнадзора, который неожиданно остановил музыкантов. Когда стихла музыка, он взял микрофон и начал говорить громким голосом:

— Уважаемые гости! Причину экономического кризиса в нашей многострадальной стране нужно искать в нелегальных учреждениях, владельцы которых богатеют стремительно, не уплачивая налоги государству. Ярким примером этому служит вот этот передвижной публичный дом, владельцем которого является господин Далаказан. У меня есть вопросник, и я задам несколько вопросов товарищу бизнесмену:

— Гражданин Далаказан, скажите мне, пожалуйста, Вы обеспечиваете своих клиентов противозачаточными средствами, то есть, культурно говоря, презервативами? — спросил инспектор из санэпидемнадзора.

Далаказан покраснел от стыда, стоя на танцплощадке с огромным своим шкафом на спине, словно гигантская галапагосская черепаха. Потом сказал:

— Знаете, у нас клиенты сами приносят собой, как их там… ну, эти… привезративы — обяснил Далаказан.

— Вот, пожалуйста, полюбуйтесь. Вот такое у нас истинное лицо нашего общества! Представляете, владелец публичного дома не может правильно произнести слово «презерватив». Полная безграмотность! Я лично не буду ходить в такое сомнительное заведение, даже если мне дадут мешок золота. Опасаюсь прихватить триппер или сифилис, на худой конец! Я не хочу заболеть чесоткой! Теперь второй вопрос:

— Ну, черт с ним, что у вас не оказались презервативов. А есть у вас хотя бы врач — терапевт?! — спросил инспектор из санэпидемнадзора. Далаказан задумался и снова покраснел.

— А как же, Господи Боже мой, конечно есть, то есть был. Болотников Сан Санич. Врач ветеринар. Правда, он сейчас лежит в больнице, заболел спидом — сказал Далаказан.

Услышав это, инспектор из санэпидемнадзора ошалел.

— Ничего себе! Врач публичного дома заболел спидом?! — сказал он возмущённо.

— А что, вы думаете, врачи железные? Они такие же, как и мы. То есть имеют права иногда заболеть неизлечимой болезнью — сказал Далаказан.

— Не-е-ет, это дело нельзя так оставлять. Я сейчас же опечатаю дверь и закрою этот несчастный притон, пока не распространилась эпидемия — сказал инспектор из санэпидемнадзора, быстро вынув из внутреннего кармана своей полосатой пижамы бумагу с ручкой. Но тут открылось дверь публичного шкафа и оттуда выпрыгнул выдающийся сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум, который вытащил из голенища своего сапога кнопочное шило. Потом по машинально ударил шилом инспектора из санэпидемнадзора в область гортани. Тот успел отскочить, и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум промахнулся. Хорошо, что в конфликт вмешался Ильмурад, который стал умолять Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касума не портить свадьбу и не убивать зверски инспектора из санэпидемнадзора. Только после этого Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум немного успокоился и, забравшись обратно в публичный шкаф, закрыл дверь. Из шкафа-притона снова начали доноситься пьяный смех и эротические стоны местной проститутки. Вновь заиграл оркестр и под веселую музыку «Кштака кштак ротонла» начал плясать Далаказан с деревянным своим панцирем, вращаясь, словно смерч в пустыне. Но инспектор из санэпидемнадзора успел позвонить куда следует, и приехала группа захвата на БТРах.

— Свадьба окружена! Преступник Далаказан, выйдете по хорошему с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно! В случае неповиновения, будем стрелять на поражение! — сказали в рупор.

Тут открылась окно шкафа с решетками и оттуда, высунув шею, закричал Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум:

— Не бойся, Далаказан! Стой среди толпы, и эти гады не смогут открыть огонь по мирным гражданам нашей страны!

Потом он спрыгнул из окна вниз и взял в заложники инспектора из санэпидемнадзора, подставив к его горлу остриё кнопочного шила.

— Эй, вы там, менты поганые! Слушайте меня внимательно! Если через полчаса не обеспечите нас самолетом и деньгами в количестве двух миллиона долларов США и не предоставите нам коридор то вашему инспектору из санэпидемнадзора — конец! Я заколю его как свинью! Слово сапожника! — предупредил силовиков Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касум.

— Ххе, пухахааа! Хувахааах! Иш ты размечтался, террорист голодранец! Сапожник несчастный! Ты думаешь, мы выполним твои требования?! Да мы скорее расстреляем всех этих гостей, но ни за что не вступим в переговоры с такими людьми как ты! На, получай два миллиона долларов США с коридором! Огонь! — прозвучал голос с улицы, и началась стрельба из минометов, установленных в БТРах. Гости, которые сидели за свадебным столом начали в панике разбегаться, но солдаты расстреливали их как куропаток. Уцелевшие гости начали скрываться, кто в коморке, кто в коровнике, а кто в сортире. Но подвыпившие солдаты находили их и расстреливали боевыми патронами из автомата «Калашников». Они не пощадили даже ни в чем не повинных детей и беременных женщин, которые пришли на свадьбу, чтобы поздравить жениха и невесту. Далаказан тоже не мог выбраться из окружения и снаряд, который был выпущен из гаубицы, попал в его публичный шкаф, и он вместе со шкафом и своими клиентами взлетел на воздух. Тут Гурракалон проснулся и, задыхаясь от волнения, поблагодарил бога, за то, что всё это произошло во сне, а не наяву.

В это время в стороне села гремели петарды, и пьяные люди весело кричали. После этого кошмарного сна Гурракалон долго не смог уснуть.

47 глава Свадьба

Зимой многим людям, особенно колхозникам, обычно делать нечего, поэтому на свадебный вечер Гурракалона с Фаридой собралось много неприглашенных гостей. Толпа гостей лилась во двор рекой с шумным водоворотом, а дети кричали, словно стая береговых чаек. Гогот карнаев и звук нагары сотрясал ночной холодный воздух. На улице у горящего костра танцевали мужчины, среди которых был Далаказан, который, кружась как смерч, плясал с огромным своим шкафом на спине. Во дворе за столом сидели гости, которые желали Гурракалону с Фаридой счастья, благополучия, много детей и долгую жизнь. Пили водку, закусывали, ели плов, разговаривали и, шутя друг с другом, громко смеялись. Вдруг дети побежали на улицу с криком:

— Огзилахат Тахтакахатовуч приехал! Урра-аа-аа!

За детыми последовали и взрослые во главе с Гурракалоном, который должен был с почтением встретить знаменитого певца, приехавшего за солидным гонораром. Выйдя на улицу, Гурракалон увидел машину «Москвич» старого образца, с квадратным салоном. Над автомобилем возвышались огромные чёрные колонки, похожие на сундуки, которые были прикреплены веревками на верхнем багажнике, чтобы они не перевернулись и не свалились по дороге. Из салона вышел молодой певец Огзилахат Тахтакахатовуч. Когда он улыбался, его золотые зубы сверкали как кошелек, набитый драгоценностями, при свете костра, который пылал на улице. Певец был низкорослым и толстым. Голова его была маленькая, как у гуся. Его бритая физиономия, маленький подбородок и лицо, подкрашенное косметикой, блестели как стекло. На нём были белая рубашка, черный пиджак и такие же брюки. На шее у него висел огненно-красный галстук. Певец Огзилахат Тахтакахатовуч, судя по одежде, был скорее похож на мелкого чиновника, чем на певца. Он бережно поправлял мизинчиком рано поседевшие волосы, которые он покрасил в темно-черный цвет.

— Ассаламалейкум, Гурракалон-ака, ассаламалейкум! Тойлар мубарак! — сказал певец Огзилахат Тахтакахатовуч, приложив к груди правую руку с золотым перстенем.

— Валаейкум ассалом, уважаемый Огзилахат Тахтакахатовуч, спасибо, что пришли, добро пожаловать — приветствовал певца Гурракалон.

Поприветствовав толстого певца с чересчур маленькой головой, он повел его во двор. Низкорослый и толстый певец Огзилахат Тахтакахатовуч шел по дорожке из белой ткани похожей на саван, шагая высокомерно, словно вождь дикого племени. Спереди и сзади него проворно семенили его телохранители в чёрных очках, жуя жвачку и пристально оглядываясь вокруг. Когда певец Огзилахат Тахтакахатовуч дошел до чорпаи, приготовленной для музыкантов, ведущий обратился к нему с приветствием:

— Вот и наш многоуважаемый, всемирно известный певец Огзилахаааат Тахтакахатовууууч! Прошу всех встать! Ваши аплодисменты, господа! Добро пожаловать, господин певец! — сказал он.

Гости стоя зааплодировали певцу. Потом расселись по местам. Певец тоже сел на приготовленное ему место. Пока он пил чай, который тщательно проверили его телохранители в передвижной лаборатории, прибежали музыканты с колонками на спине и с тяжелыми сумками в руках. Они быстро установили усилитель с огромными колонками, похожими на черные сундуки, а ведущий продолжал хвалебную речь в адрес низкорослого толстого певца с чересчур маленькой головой:

— Нет в мире равных нашему великому певцу господину Огзилахату Тахтакахатовучу, который своим могучим голосом может заглушить сотни микрофонов и самых мощных динамиков! Господин Огзилахат Тахтакахатовуч специально поет вполголоса, чтобы из ушей слушателей не начала сочиться кровь от его пронзительного пения! Теперь под Ваши аплодисменты я с особой радостью и гордостью приглашаю величайшего певца современности Огзилахата Тахтакахатовуча на сцену! — объявил он, присоединяясь к аплодисментам и приветливо улыбаясь Огзилахату Тахтакахатовучу. Тот поднялся на сцену, держа в руках японский микрофон без проводов, потом долго поздравлял Гурракалона с Фаридой.

— Дорогие Гурракалон-ака и Фарида-апа! — сказал он. Любовь, словно смерть, не смотрит на возраст! Она приходит, подкрадываясь, словно диверсант, который ночью нелегально пересекает священные границы нашей страны, которой вот уже четверть века неустанно правит наш мудрый Юртбаши! Я желаю Вам обоим долгую жизнь, много детей, и, конечно, денег! Потому что без денег человек — никто! Точнее говоря, деньги — это дерьмо, но человек без денег хуже дерьма! И ещё я хочу, чтобы ваши дети и внуки тоже стали сапожниками, как вы Гурракалон-ака! Почему? Да потому что в нашей стране профессия сапожника ещё веками будет в почете, так как наши соотечественники относятся к обуви с особой экономностью, то есть они носят её, ремонтируя вновь и вновь, не считая нужным покупать новую! Зачем покупать новую обувь, тратя лишние деньги из семейного бюджета, когда есть возможность отремонтировать её и носить на здоровье? Вот буквально вчера наш многоуважаемый Юртбаши назвал Новый год годом семейного благополучия! Вдохновившись словами нашего Юртбаши, я за одну ночь сложил много новых песен — целый альбом! Я хочу сейчас на этой сцене спеть коронную мою песню из этого альбома! Песня называется «Юртбашим!»…

С этими словами Огзилахат Тахтакахатовуч запел надрывным женским голосом песню, посвящённую главе государства.

Ой Юртбаши, мой Юртбаши!..

Ой Юртбашимееееей, воееееей Юртбашиииыыым!..

Тут неожиданно отключили свет, и голос великого певца Огзилахата Тахтакахатовуча куда-то пропал. То есть в свете холодной луны гости видели только его губы, которые жалко шевелились, как губы верблюда, который жуёт листья саксаула в голодной степи Мирзачуля, но голос его не слышали.

— Эх, черт, только этого не хватало — нервно пробормотал Гурракалон, сверкая глазами в темноте.

После этого двор, где проходил свадебный вечер, пришлось освещать допотопным способом, то есть зажгли огромные факелы, сделанные из старых матрацев, обмакнутые в керосин. Это выглядело романтично. Гости двигались со своими огромными тенями в покрытом шпалерами для виноградной лозы помещении, похожем на пещеру, как в каменном веке. Многие гости, набравшись лишнего, захмелели и начали петь лучше того певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча, который обманывая слушателей, пел свои дурацкие песни под фонограмму, давая большие концерты в столичных дворцах культуры. В это время один из пьяных гостей подошел к сцене и ударил ногой по заднице певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча.

— Слава Богу, что вовремя отключили свет. А то ты, козел, надоел со своей песней, которую ты посвятил своему Курбаши, подхалим несчастный! Ты что, не можешь, что ли, жить нормально, не подхалимничая каждую секунду. Вот из-за таких, как ты, эти чиновники чувствуют себя властелинами и угнетают свой собственный народ, воруя народные деньги в колоссальных размерах, ускользая при этом от рук правосудия и оставаясь безнаказанными! Из-за таких, как ты, нет у нас демократии в обществе! Кругом диктатура! Лютует коррупция! Страдает народ! — сказал он.

Певец подхалим Огзилахат Тахтакахатовуч отскочил, схватившись за задницу, и велел своим телохранителям в черных очках немедленно убить гостя — врага народа, который поднял на него не только голос, но и ногу. Телохранители бросились на гостя, и завязалась драка. Гость оказался каратистом четвертого разряда. В считанные минуты он уложил на землю телохранителей певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча. Потом он подошёл к певцу-подхалиму Огзилахата Тахтакахатовучу, с презреньем плюнул ему в глаза и спокойно направился к воротам. Гурракалон попросил прощения у певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча за то, что так получилось. Певец-подхалим Огзилахат Тахтакахатовуч вышел на улицу в окружении своих телохранителей и, увидев там страшную картину, зарыдал. Оказывается, кто-то спустил воздух из колес его служебной машины «Москвич» с квадратным салоном. И как назло, аккумулятор тоже украли. Хорошо, что оставили хоть раму с кабиной.

— Не расстраивайтесь, господин Огзилахат Тахтакахатовуч. Я сейчас скажу своему соседу Далаказану, и он отвезет Вас в город в своем шкафу — сказал Гурракалон, успокаивая певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча.

Тот, продолжая горько плакать, залез в шкаф Далакзана вместе со своими телохранителями. Музыканты прикрепили веревками огромные колонки, похожие на сундуки, над шкафом Далаказана и тоже забрались в шкаф.

— Хоп тогда, хайр-маъзур, спасибо, что пришли на нашу свадьбу — сказал Гурракалон, прошаясь с ними.

Босиком, скрепя по снегу, Далаказан побежал со своим шкафом на спине, громко крича:

— Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа! — Жиииить жить — житталалалу — лалулааааа!

Он бежал над крутыми оврагами под светящей луной, отдаляясь все дальше и дальше.

— Как хорошо когда есть у человека хороший сосед, который в тысячу раз лучше любых ненадежных и неверных друзей — подумал со вздохом Гурракалон.

Но не тут-то было. Далаказан неожиданно потерял равновесие, так как огромные колонки над шкафом, похожие на сундуки, сдвинулись в сторону, и он побежал боком в сторону глубоких оврагов. На спуске Далаказан всё же смог удержать равновесие, но не смог остановится. Когда его ноги коснулись поверхности покрытой льдом реки, он начал со шкафом на спине скользить по льду, словно фигурист. Чтобы сохранить равновесие, он попытался сделать тулуп с пируэтом, как это делают фигуристы на соревнованиях по фигурному катанию. Поскольку в шкафу находилась команда певца-подхалима Огзилахата Тахтакахатовуча, то ему это не удалось сделать. Скользнув по льду на большой скорости, он ударился о береговую скалу, и его шкаф сломался.

48 глава Библиотека в селе «Таппикасод»

После того, как Гурракалон проводил гостей, которые, выбравшись из-под обломков шкафа-квартиры соседа бизнесмена разошлись по домам, он помог Далаказану поднять наверх сломанный шкаф и восстановить его. После восстановления шкаф потерял свой прежний вид, но, несмотря на это, Далаказан был рад и поблагодарил Гурракалона за оказанную им добрососедскую помощь.

— Ты знаешь, дорогой сосед, почему твоя шкаф-квартира потерпела крушение? — спросил Гурракалон.

— Нет — ответил Далаказан.

— Это от того, что ты хотел открыть в нем публичный дом. Вот почему ты свалился в овраг. Это в своём роде предупреждение Бога. Чтобы избавится от неудач, тебе надо сначала хорошенько отдраить полы в своей шкаф-квартире и окурить её исыриком (ладаном), после чего сделать «худойи», угостив местных стариков пловом. И тогда твои дела пойдут вверх. Я думаю, в твою шкаф-квартиру поселился шайтан — сказал Гурракалон, делясь советом со своим соседом.

— Да? Ну спасибо, Гурракалон-ака, за добрый совет. Вы правы, я сегодня же начну расчищать свою квартиру, окуривая её дымом исырыка, и позову стариков из мечети на «худойи», чтобы угостить их вкусным пловом — поблагодарил соседа Длаказан.

И добавил:

— После этих процедур я открою в своей квартире весьма прибыльное учреждение.

— Какое учреждение, если не секрет? — спросил Гурракалон.

— А Вы не будете смеяться? — спросил Далказан, отвечая вопросом на вопрос.

— Нет — сказал Гурракалон.

— Тогда слушайте. Я хочу построить в своей квартире платный общественный туалет. У меня будет выездной бизнес. Я буду передвигаться по многолюдным местам, таким как базары, учреждения общественного питания, расположенные рядом с мусорной свалкой, где повара готовят блюда немытыми руками и с грязными ногтями, не соблюдая гигиены. Мой бизнес процветет как японская сакура весной, особенно летом, когда среди населения распространяются дизентерия и другие желудочно-кишечные заболевания.

— Да, платный туалет тоже неплохой бизнес. Хорошо придумал, ни пуха ни пера. Но, как ты справишься с этим… как его там… ну, дерьмом? Ведь у тебя шкаф — туалет будет передвижным — спросил Гурракалон с удивлением.

— Да, Вы правильно заметили, Гурракалон-ака, и задаете очень деликатный вопрос. В этом бизнесе есть, конечно, свои секреты. Поскольку Вы мой сосед я открою вам эту коммерческую тайну века, но это — между нами. Короче говоря, под моим шкафом-туалетом будет нижний отсек как у подводных лодок, и там я буду держать несколько поросят. Теперь понятно, да? Или до сих пор не доходит? — хитро улыбнулся Далаказан.

— Нда-аа-а — сказал Гурракалон, потом спросил:

— А не грех ли это? Я имею в виду, кормить животного человеческим дерьмом?

— Я думаю, нет. Потому что дерьмо, которым будут кормиться мои свиньи, будет в тысячу раз чище, чем красная и черная икра, которую едят на завтрак некоторые чиновники-коррупционеры, нечестные судьи и прокуроры. Моча в моем туалете будет в миллион раз чище, чем водка и коньяк, которые пьют взяточники из правоохранительных органов, сажающие в тюрьму на длительные сроки заключения ни в чём неповинных бедных людей, фабрикуя против них ложные обвинения. — сказал Далаказан.

— Да, сосед, ты прав — сказал Гурракалон и, попрощавшись с Далаказанаом, пошел домой.

Но он не стал рассказывать Фариде о намерениях Далаказана. Просто не хотел портить брачную ночь. Оказывается, дети тоже устали от вчерашней возни, и уснули раньше, чем предполагал Гурракалон. После того, как дети уснули, Гурракалон с Фаридой зашли в отельную комнату, где был включён обогреватель, и, раздевшись, легли в кровать, заправленную белоснежным пастельным бельём. Они не спали всю ночь, время от времени ритмично скрепя кроватью. Уснули они только под утро.

Гурракалону снова приснился Далаказан, который устанавливал над своим шкафом длинный шест со скворечником. Вокруг весна! Урюк, черешня, яблони — всё в цвету. Низко летят белые аисты, свесив свои длинные красные ноги и неся в своих красных клювах хворост для постройки гнезда. Плавно садясь в гнездо, построенное из хвороста над высокой давно не действующей водокачкой, аисты щелкали своими красными клювами, опрокинув головы назад и издавая стук деревянных ложек, которыми пользовались в качестве инструментов русские музыканты. Далаказан радовался птицам, которые поселились в его скворечнике. Над рекой летали чайки, прозорливо щуря глазами в поисках рыбок, мелькающих иногда на поверхности воды.

— Да-аа, птицы наши друзья! — подумал Гурракалон, глубоко вдыхая весенний воздух, наполняя им свои легкие.

Берега реки тоже утопали в зелени, и на лужайке на ветру колыхалась трава, словно зеленое море. Кругом цвели желтые одуванчики и порхали яркие разноцветные бабочки и стрекотали стрекозы. Далаказан радовался и кричал:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Особенно он обрадовался, когда увидел, как пара ласточек залетела через окно с решеткой в его шкаф-квартиру, чтобы обследовать географию помещения, как бы проверяя, мол, можно ли здесь построить гнездо. Тут около его шкаф-квартиры появился агроном Адпатто, специалист по шелкопрядам.

— Здравствуй, Далаказан! — поздоровался он.

— Здравствуйте — ответил Далаказан, приветливо улыбаясь.

— Мы выращиваем в биолабораториях шелкопрядов, и я предлагаю тебе взять хотя бы четыре коробки и кормить их в своей шкаф-квартире, как и другие граждане, патриоты нашей многострадальной страны. У тебя просторный шкаф, и ты будешь собирать огромный урожай кокона. Сдав это дорогостоящее сырьё в государственные закрома, заработаешь бешеные деньги — сказал агроном Адпатто.

Далаказан согласился и принес из биолаборатории небольшое количество мелких личинок шелкопрядов. Он стал кормить их листьями тутового дерева, создав нормальный температурный климат в своей шкаф-квартире, при этом сам жил на улице. Шелкопряды, которые казались на вид мелкими и безобидными, постепенно становились все крупнее и крупнее. Они росли ежечасно и стали есть все больше и больше листьев тутового дерева, поэтому Далаказану пришлось трудится денно и нощно рубя, таская с полей на своем горбу тяжелые охапки длинных ветвей тутовника. Он работал как раб, не покладая рук, рассчитывая на большой урожай и солидную прибыль.

Однажды, когда он вернулся с полей с тяжелыми охапками ветвей тутовых деревьев, он увидел странную картину и от отчаяния присел на землю. Над его шкаф-квартирой огромными стаями, словно черные тучи, кружили птицы с шелкопрядами в клювах, тех самых, которых Далаказан кормил всё это время, работая как мул день и ночь.

На следующий день пришел агроном Адпатто вместе с милицией и конфисковал шкаф-квартиру Далаказана за нанесенный государству экономический ущерб. Когда шкаф-квартиру, загрузив с помощью автокрана на борт грузовика, увезли, Далаказан почернел от горя и зарыдал, стоя на коленях.

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула! — плакал он, глядя в небо.

Потом встал с места и побежал за грузовиком. Грузовик ехал с большой скоростью, поэтому Далаказану не удалось догнать её. Он бежал вслед за машиной до самого городского отделения милиции. Там он три дня умолял, чтобы милиция отдала ему конфискованную шкаф-квартиру и непрестанно кричал:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

На его крики у городского отделения милиции явились двое правозащитников и один независимый журналист.

— Ну, господа работники правоохранительных органов, отдайте человеку шкаф. Он ни в чём невиноват — сказали они, пригрозив пикетами и митингами в поддержку Далаказана.

На следующее утро милиция решила отдать шкаф-квартиру Далаказану, но с условием, что в шкафу он откроет библиотеку, в целях повышения уровня знаний жителей села «Таппикасод». Далаказан согласился и вернулся домой со своим родным шкафом на плечах. Груз был тяжелым, так как он был набит книгами, и поэтому Далаказан шёл с вздутыми шейными артериями, тяжело дыша и пыхтя. Когда он вернулся свой родное село «Таппикасод», сельчане обрадовались, что у них тоже, наконец, появилась библиотека, и отныне они будут жить цивилизованно. С такими добрыми намерениями сельчане выстраивались на длинную очередь, чтобы скорее зайти в шкаф-библиотеку и взять что-нибудь почитать.

— Добро пожаловать, дорогие книголюбы!

В нашей библиотеке есть книги Эрнеста Хемингуэя, такие как «Старик и море», «Снега Килиманджаро», «Прощай, оружие» и книги Франца Кафки «Америка», «Процесс». Есть также интересные книги Достоевского, Тургенева и Льва Толстого, Пушкина, Лорки и Джорджа Байрона — сказал Далаказан, спеша порадовать своих односельчан.

— А зачем нам книги Хемингуэя, Кафки, Толстого и других авторов, которых ты назвал. А что, разве в твоей библиотеке нет бестселлеров премудрого демократора нашей страны и писателей, поэтов-подхалимов, ляганбардаров ХХI века? — удивлённо спрашивали жители села «Таппикасод».

Услышав это, Далаказан закричал как сумасшедший:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

— Тут сон Гурракалона прервался, и он увидел Фариду, которая умывалась холодной водой, стоя в тазике в холодной комнате. Комнату не согревал обогреватель, так как в полночь снова отключили свет. Гурракалону тоже пришлось умыться стоя в тазике, обливаясь холодной водой. Пока он умывался, он страшно замерз. Быстро набросив на себя пижаму и укрывшись корпой (толстым ватным одеялом), он долго трясся от холода, стуча зубами словно человек, заболевший лихорадкой.

49 глава Тракторист по имени Пахтаплан

В Таппикасод пришла весна. Не во сне, а наяву.

— Чка — ди — ди — ди — ди! Чка — ди — ди — ди — ди! — пели птахи на высоких тополях в садах, огороженных чаврой (чавра — изгородь из ветвей и хворостины). Берега реки тоже покрылись зеленой травой, зелеными зарослями и камышом. У оврагов и на лужайках цвели бесчисленные одуванчики, жёлтой россыпью на зеленом живом ковре. Даже шкаф-квартира Далаказана, расположенная на берегу реки, похорошела среди весенних зарослей, сквозь которые в лунной ночи тянулась зигзагом тропа, похожая на белую змею.

Дом Гурракалона и Фариды стоял на высоком берегу реки. Через окно, выходившее на реку, можно было видеть как на ладони село Таппикасод. Фарида смотрела в открытое окно на местное кладбище, которое было усыпано алыми маками. Глядя на кладбище, она невольно вспоминала свою покойную свекровь, которая ушла из жизни слепой, так и не увидев своих внуков. Была бы она жива, Фарида не оставила бы её одну, то есть она тоже жила бы с ними здесь, в Таппикасоде, счастливо, и никто бы не осмелился обвинять Фариду о том, что она, якобы, отравила свою бедную беспомощную свекровь. Людей, которые работают не ногами, а языком, распространяя разные слухи, хоть как-то можно понять и перетерпеть. Но она не ожидала такой жуткой клеветы в свой адрес от своего собственного мужа. Ради сохранения семьи она смогла бы стерпеть любое издевательство со стороны Худьерды, только бы их дети не остались тирик етимами (тирик етим — сирота, у которого живы родители). Но клевета тронула Фариду до глубины души, и она окончательно решила начать свою жизнь заново, связав свою судьбу с другим человеком, то есть с Гурракалоном. Это было решение, на которое она имела полное право и по закону, и по канонам религии. Она благодарила Бога за тот день, когда ей посчастливилось встретится с Гурракалоном, который помог ей стать на ноги. Без Гурракалона Фарида могла бы потерять своего сына, которого она сама по собственной воле передала в руки башмачнику-палачу Абу Кахринигману бужур Каландар Дукки Карабулут Ибн Абдель Касуму. Именно он, Гурракалон, спас Ильмурада от рабства. Он любит и оберегает Фариду, не пёт и не курит. Любит детей Фариды, как своих. Чтобы не утруждать Фариду поездками в город, Гурракалон привез все инструменты и станки из своей ремонтной мастерской в Таппикасод, и они стали работать дома, выполняя заказы клиентов. За эти месяцы Ильмурад уже освоил ремесло башмачника и занимался шитьем, мелким ремонтом и латанием. В свободное от хозяйственных дел время Фарида тоже помогала мужу и сыну, сортируя готовую обувь, убирая кожаные лоскутки и складывая их в мешок. Гурракалон выполнял самую ответственную часть работы. Он делал заготовки для обуви с помощью картонных макетов, и раскраивал детали обуви, разрезая кожу закройным ножом. Это было, во-первых, опасно, во-вторых, человек, не знающий тонкостей работы обувщика, мог допустить перерасход кожи или брак. Гурракалон знал, как нужно экономно резать кожу, оставляя, как можно меньше лоскутков. Собранные лоскутки кожи, он хранил в амбаре. Они использовались зимой в качестве топлива для буржуйки и очага. У Гурркалоне был также небольшой огород, в котором он выращивал картофель, кукурузу, бахчевые культуры и другие овощи — всего понемногу. Кроме того, у него была шолипоя (рисовое поле) размером в 25 соток, на котором они выращивали рис. Одним словом, Фарида только теперь начала чувствовать себя настоящей хозяйкой в доме и свободным, счастливым человеком. Иногда ей даже казалось, что все это ей только мерещится или снится. Дети тоже были довольны. Мекоил уже ходил в школу, а Зулейху устроили в детский сад.

Самое романтичное и опасное приключение произошло накануне. Фарида с Гурракалоном решили как то раз в свободное время прогуляться по тропе, которая извивалась над глубокими оврагами. Они шли по тропе заросшей густой травой, и вдруг Фарида увидела вдалеке на поле работающий бульдозер «Алтай» желтого света, который урчал, волоча за собой борону и поднимая облака пыли.

— Неужели это тракторист Газинияз? — подумала Фарида обрадовавшись.

Она рассказала Гурракалону об осенних ночах, окутанных холодным и густым туманом, и о трактористе Газниязе, который пахал на своем одиноком тракторе в ночном поле, распевая грустную песню о несостоявшийся своей несчастной любви, которую он потерял когда-то по воле жестокой, безжалостной судьбы. Гурракалону жалко стало Газинияза.

— Бедный Газинияз — проборматал он, шагая рядом с женой.

— Я познакомлю тебя с Газиниязом, милый мой, он хороший и честный человек — сказала Фарида.

Они пришли на край поля, где пахал одинокий тракторист. Бульдозер возвращался обратно с другого конца поля, а за ним летела стая ласточек. Фарида стояла на краю поля с полевыми цветами в руках и с венком на голове, который сплёл Гурракалон по дороге и подарил ей. Но её улыбка погасла, когда она увидела в кабине приближающегося бульдозера «Алтай» совсем другого человека. Когда бульдозер «Алтай» желтого света остановился, из кабины спрыгнул низкорослый пузатый человек, почти без шеи, в кирзовых сапогах, с очень серьезным лицом. Он заглушил мотор и стал чистить борону от стеблей хлопчатника и осматривать двигатель с карбюратором.

— Здравствуйте, Газинияз! — сказал Гурркалон, с почтением обращаясь к низкорослому трактористу. Тот, не отрываясь от работы, оглянулся в сторону Гурракалона и хмуро сплюнул сквозь зубы. Его плевок вылетел словно яд, который слетает с языка индийской кобры.

— Ты чё, мужик, крыша, что ли, поехала у тебя? Какой я тебе Газинияз? Или издеваешься надо мной? Ну, ну, продолжай, коли тебе жить надоело. Сделаю дырочку в твоём пустом черепе, или нет, в черепе набитом дерьмом, с помощью вот этого инструмента — сказал низкорослый пузатый и хмурый тракторист, вытаскивая из голенища сапога большой гаечный ключ.

— Простите, тракторист-ака, мы перепутали вас с одним человеком — сказала Фарида, извиняясь.

— Что-о, перепутали с человеком? А я что, по-твоему, зверь что ли? Ты сперва на себя посмотрела бы, дура! Сейчас как дам по твоей роже этим ключом, и рот твой соединится с ушами! Я не Газинияз, а Пахтаплан! В советские время я был победителем социалистического соревнования! Поднимал целину вместе с многоуважаемым, мудрым генеральным секретарем коммунистической партии Советского Союза, товарищем Леонидом Ильичом Брежневом! Если бы не развал СССР, я бы получил орден Ленина! А вы кто такие, чтобы смеяться надо мной?! Кто вообще дал вам права?! — сказал сердитый тракторист.

— Ты, чего себе позволяешь, а, чувак?! Крутой, что ли?! Дырку, говоришь, сделаешь в моем черепе? Ха, твоё время ушло! Сейчас мы живем в независимом Узбекистане! Хорошо, что развалился твой СССР, и ты не успел получить ордена Ленина! А то стал бы большим чиновником, как там… первым секретарем компартии Узбекистана и отправил бы многих невинных людей в концентрационные лагеря в архипелаге Гулаг и в тайге Дальнего Востока! Говоришь, ты не Газинияз, а Пахтаплан! Был бы ты Газиниязом, ты бы поставил половину себя на лето, а другую половину оставил бы на зиму! Газинияз не такой, как ты, с холодным арктическим ледяным лицом и сердцем. Он не гоняется за званиями или орденами! Он скромный тракторист с чистой душой и огненный патриот своей отчизны! А ты, набрав в рот воздуха, говоришь СССР, Ленин! Брежнев! СССР же был гигантской тюрьмой народов! Не было никакой свободы! Религиозников, всяких там раввинов, попов и мулл отправляли рубить лес в болотах Сибири, кормить своей кровью комаров — кровососов, — и они не возвращались домой. Либо утопали в болоте, либо замерзали словно мамонты в суровую сибирскую зиму. Твои соратники и кумиры превращали мечети, синагоги, храмы и церкви в овощехранилища и разводили костры из священных и исторических книг, которые горели месяцами! Люди, которые стали безбожниками, всю жизнь работали, словно запрограммированные роботы, как рабы и рабыни, живя в коммунальных квартирах, получая мизерную зарплату! Многие, не дожив до пенсионного возраста, умирали, потеряв здоровье! Остальные пенсионеры получали пенсии, которых хватало только на бесполезные таблетки! Твои коммуняги построили общий котел и, раздав другим братским народам чайные ложки, смастерили себе гигантские черпаки! А люди толпами стояли у дверей магазинов в очереди, чтобы купить буханку хлеба и бутылку кефира! А сейчас эвон как живут люди! Богатые свободные! Умеешь делать бизнес, пожалуйста, делай деньги честным путем, хоть миллиард долларов в месяц, и никто тебя за это не посадит в тюрьму, и не расстреляет! — сказал Гурракалон.

— Aх ты буржуй несчастный! Ты лучше открой свои глаза пошире и посмотри, что творится вокруг! Народы которые в Советские времена жили дружно как члены одной семьи, сейчас зверски убивают друг друга! А эти религиозники твои превратились в террористов и взрывают себя в многолюдных местах даже в храмах и в мечетях! Взрывают бомбы, начиненные болтами, гвоздями и гайками, убивая сотни ни в чем не повинных людей на базарах и в метро! Убивают детей, беременных женщин, воюют оставляя за собой руины, превращая в пепел красивые города, построенные веками! Уничтожают школы, давая в руки детям автомата Калашникова, обучая их стрелять из гранатометов и изготавливать бомбы кустарным способом! Как воруют народные деньги твои богачи, которых ты боготворишь! А не твоя ли лженезависимая республика стала гигантской тюрьмой?! Вон сколько ни в чем не повинных молодых людей гниют заживо в концентрационных лагерях твоей независимой, лжедемократической страны, и сотни из которых умирают в карцере, где их убивают под адскими пытками и издевательствами! Половина населения страны стали рабами-гастарбайтерами в соседних странах, и многие из них возвращаются домой в гробах! Если твоя республика такова, как ты себе представляешь и восхваляешь, то пусть она обеспечит свой народ работой в своей стране! Сейчас люди стали бояться поехать куда-нибудь в соседние страны, не то, что там на курорт или в санаторий, а просто так или по делам. Потому что их там убивают бритоголовые националисты — фашисты, расисты или религиозные фанаты! Сейчас получить визу труднее пыток ада! А в советские времена народы двигались совершенно свободно и безопасно по огромной территории безо всякой визы, только с одним паспортом! Тогда армяне с азербайджанцами жили, словно родные, в мире и согласии! Грузины, абхазцы, осетины были едины! Чеченцы, дагестанцы не враждовали с Россией! Киргизские фашисты не убивали узбеков, где они стали заложниками. Убивая этнические группы людей в своем доме, не ликовали они тогда, подло называя это победой! Тогда таджики узбеки, киргизы и другие народы не знали, что такое национализм, сепаратизм, фашизм и религиозный фанатизм! Странно! Жуликов, которые незаконно приватизировав рудники и крупные компании, воруют народные деньги в колоссальном размере, не платя при этом ни копейки государству, ты считаешь богатыми и честными людьми?! Желтая пресса с царской цензурой и репрессии различного рода — это, по-твоему, свобода?! Я плевал на такую свободу и на жуликов, которых ты называешь честными богачами, понял?! И тьфу на тебя тоже! — сказал тракторист Пахтаплан.

— Иди ты знаешь куда, коммуняга ты красная! Пахтаплан ты Павлик Морозович! Если бы твой Ленин со своим Сталиным не разделили республики, создав специальную провокационную географическую карту так, чтобы у этих дружеских народов, в случае раскола, сразу возникли территориальные проблемы и споры, перерастающие в конфликты, и чтобы они не смогли объединиться, то эти народы никогда бы не подняли руку друг на друга. Это вы, коммуняги, виноваты во всем! Ещё говоришь, плевал… Да я тебя… — сказал Гурракалон и бросился на толстого и низкорослого тракториста.

Тракторист, успев отскочить назад, начал проворно укреплять оборону, принял позу каратиста, с гаечным ключом в руке, который он вынул из голенища сапога.

— Ну, иди сюда, буржуй тыквоголовый! Стукнув тебя этим ключом пара раз по башке, я украшу солидной шишкой твою безмозглую независимую голову, и тогда ты, может быть, начнёшь, наконец, соображать! — сказал низкорослый и пузатый тракторист Пахтаплан.

Стараясь их разнять, Фарида стала кричать в панике:

— Пахтаплан-ака! Гурракалон, дорогой, постой! Остановитесь! Не надо драться!..

Но мужики дрались, бросаясь друг на друга как бульдоги. Гурракалон знал несколько приемов рукопашного боя, и неожиданно, схватив за руки тракториста Пахтаплана, ловко заломил их за спину и нанес ему удар коленом в лицо. Нос тракториста Пахтаплана разбился, и из него хлынула кровь. Но тут раздался глухой стук, и Гурракалон, схватившись руками за голову, сначала стал на колени, потом упал на землю. Он лежал без сознания, а вся голова его была крови. Фарида испугалась и, нагнувшись над Гурракалоном, стал приводить его в чувство.

— Гурракалон! Дорогой, очнись! Не пугай меня, любимый! Не умирай! Я не могу жить без тебя в этом мире, слышишь, очнись!.. — плакала она, вытирая кровь мужа платочком. Тракторист Пахтаплан подошел к своему трактору с окровавленным гаечным ключом в руке и сплёвывая сквозь зубы, спокойно завёл двигатель и залез в кабину.

Тут Гурракалон пришел в себя, словно боксер после нокаута, и спросил:

— Где я?

Фарида ещё сильнее испугалась и зарыдала.

— Мы на поле, Таппикасода! Вставай, дорогой, вставай! Пойдем домой!.. — продолжала она плакать, стараясь приподнять мужа.

Гурракалон, опираясь на жену, поднялся и стал уходить, как раненый воин, который покидает линию огня на поле боя в сопровождении санитарки. Нервный тракторист Пахтаплан, резко нажав на газ, развернул свой трактор «Алтай» желтого цвета в сторону Гарракалона и Фариды, и, словно вражеский танкист, который намерен затоптать наших в грязь, стал наезжать на Гурракалона с Фаридой. Трактор рывком двинулся вперед, и Фарида с Гурракалоном еле спаслись, отскочив в сторону. А тракторист Пахтаплан рухнул вместе со своим бульдозером в глубокий овраг. Трактор, перевернувшись, долго катился вниз, поднимая пыль, словно огромный железный сундук. Когда пыль развеялась, Фарида увидела низкорослого, пузатого тракториста Пахтаплана, который чудом остался в живых.

50 глава Одноногий покупатель

Великий сапожник ХХI века Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум шел по обувному базару, как хищный зверь по тайге, который ходит и помечает мочой территорию своего владения. На этом базаре у Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума были точки, где он реализовывал свои товары. Раз в день он приезжал сюда на своём «Запорожце», похожем на майский жук, проверял ход торговли, собирал выручку, словно инкассатор, и уезжал домой.

Когда Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум подошел к одной из своих торговых точек, то он увидел одноногого покупателя на костылях, который разглядывал сапоги, примеряя то один сапог, то другой на свою единственную ногу. Высокорослый, тощий покупатель с длинным ишачьим лицом и с большими коровьими глазами напоминал Абу Кахри Нигаману бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдул Касуму аиста, который стоял в своем гнезде на одной ноге. Наконец, тощий покупатель высокого роста, с большими коровьими глазами и с длинным ишачьим лицом, решил купить кирзовый сапог, который подошёл к его единственной левой ноге.

— Не жмет? — спросил покупателя продавец.

— Нет, вроде, подошел — ответил покупатель, пройдясь туда-сюда на костылях.

. — Простите за глупый вопрос, а что с Вашей ногой? — спросил продавец.

— Э-э, братан, это долгое история. Это было в советское время. Тогда шла афгано-советская война. Я по природе патриот и рвался на войну. Написал заявление в военкомат, мол, я гражданин Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч хочу на фронт и прошу отправить меня хоть товарным поездом в Афганистан, на войну, хочу, мол, геройски защищать родину советскую. Но моё заявление не приняли, в связи с тем, что я был рецидивистом и долгие годы скитался по трудовым исправительным колониям тогдашнего Советского Союза. Кроме того, я был форточником, то есть открывал форточки кошельков, карманов, сумок и так далее и тому подобное.

— Извините, гражданин Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч, мы Вас в Афганистан отправить не можем. — сказали мне в военкомате. — Мы опасаемся, что Вы можете украсть месячную получку у своих однополчан, находясь в окопе во время артобстрела, или в танке или в БТРе. Мы думаем также, что Вы не побрезгаете опустошить карманы своих командиров, разрезав их кошелёк штык-ножом и лишив их полученной зарплаты.

Но я не мог спокойно смотреть на убийство наших солдат в Афганистане и пешком пошел на войну через перевал Саланг в горах Хиндикуша.

И вот иду я на войну с сапёрной лопатой, которую я украл из амбара военной комендатуры и — на тебе, — меня арестовали бородатые афганские пограничники.

— Ассалому алекум, бародорони азиз, — говорит один из них. — куда путь держим на ночь глядя.

Я говорю, как куда? На войну, говорю.

— Вы мусульманин? — последовал вопрос.

— Нет.

— Ах, понятно, христиан значит?

— Нет, я — коммунист, то есть комсомолец.

— Странно, разве такая религия существует?

— А почему бы и нет? — говорю я им с удивлением. Вот вы молитесь Аллаху, да? А мы наоборот, поклоняемся человеку, ну, этим… вождям, таким, как Карл Маркс, Ленин, Сталин, Хрущев Никита Сергеевич, Леонид Ильич Брежнев, Константин Черненко и так далее.

Тут кто-то из пограничников говорит:

— Астагфируллах!

Другой продолжал допрос. Я бы ответил на его вопросы, если бы один из бородатых пограничников не закричал:

— О, харомизада еретик! Он украл мою пайсу! — вопил он, указывая на меня и глядя на разрезанные карманы своих штанов.

Оказывается, Афганцы называют деньги пайсой. Да, признаюсь сразу, что я по привычке действительно спер его пайсу, незаметно и быстро разрезав карманы его штанов в причудливой форме.

После этого они ударили меня прикладом автомата по голове, и я упал в обморок. очнулся я в землянке. Вы знаете, может, Вы не поверите, это была для меня романтика. Жаль, что не было там печурки, где с треском горят березовые поленья со смолой, и не оказалось гармони. Но я всё же пел без печурки и без гармони свою любимую фронтовую песню на стихи Алексея Суркова «Землянка». Вот так я примерно пел тогда:

   Бьется в тесной печурке огонь,
   На поленьях смола, как слеза,
   И поет мне в землянке гармонь
   Про улыбку твою и глаза.
   Про тебя мне шептали кусты
   В белоснежных полях под Москвой.
   Я хочу, чтобы слышала ты,
   Как тоскует мой голос живой.
   Ты сейчас далеко-далеко.
   Между нами снега и снега.
   До тебя мне дойти нелегко,
   А до смерти — четыре шага.
   Пой, гармоника, вьюге назло,
   Заплутавшее счастье зови.
   Мне в холодной землянке тепло
   От моей негасимой любви.

Тут загремели дверные замки с цепями, и в землянку ворвался с автоматом в руках сердитый охранник, у которого я спер пайсу, то есть деньги, и он начал меня бить прикладом автомата Калашникова.

— Ты еще поешь, сволочь, шайтан! — кричал он.

В этот момент зашли еще трое бородатых пограничников, и один из них приказал, чтобы меня вытащили наружу.

Ну думаю, Слава КПСС, что наконец-то они освободят меня. Но не тут то было. Они завязали мне веревкой руки и ноги. Перед тем заклеить мне рот скотчем, палач начал точить нож о камень. Кто-то вырыл кетменем небольшую лунку там, где я лежал. Я говорю, братцы, что вы делаете?

— Мы тебя зарежем, молись, чужеземец — сказал палач, потирая остриё ножа о рукавы рубахи, как бы очистив лезвия ножа.

— Да, вы что, товарищи, на самом-то деле. С ума сошли что ли? Как же я могу молиться, если не знаю молитву — сказал я.

— Это твой последний шанс, и ты можешь говорить все, что хочешь напоследок, давай безбожник, побыстрее, а то у нас времени очень мало — торопил палач.

— Ну хорошо тогда — сказал я, подумав, что они шутят и, настроив свой голос, начал петь:

   Вставай, проклятьем заклеймённый,
   Весь мир голодных и рабов!
   Кипит наш разум возмущённый
   И в смертный бой вести готов.
   Весь мир насилья мы разрушим
   До основанья, а затем
   Мы наш, мы новый мир построим, —
   Кто был ничем, тот станет всем.
   Припев:
   Это есть наш последний
   И решительный бой;
   С Интернационалом
   Воспрянет род людской!..

— Ну, хватит, достаточно, шайтан, остальные куплеты будешь петь в аду — сказал палач, крепко заклеивая мой рот скотчем. Потом они подтащили меня, словно барана, поближе к лунке и палач, произнося слова «бисмин аллаху акбар» собирался перерезать мне горло, но тут вдруг прилетела наша доблестная военная авиация и началась ковровая бомбардировка. Недалеко от нас упала со свистом авиабомба и взорвалась. Я потерял сознание. Когда пришел в себя, я увидел палача, лежащего с ножом в руках, а его голова лежала рядом с ним.

— Ну, думаю, дела, и хотел подняться, смотрю, нет моей одной ноги. У меня не было времени, для страха и слёз, так как нужно было удрать скорее с того места, пока не пришли боевики. Поэтому я быстро начал разрезать веревки, которыми были завязаны мои руки, используя нож палача, того самого, который торопил меня, не давая мне допеть Интернационал. Освободив руки, я сорвал скотч со рта и тут почему-то вспомнил книгу Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке». Потом начал ползти как легендарный герой Алексей Мересьев. В этот момент я услышал разговор на узбекском языке и ошалел. Гляжу — идут в мою сторону двое в солдатской форме, и я их сразу узнал. Ими оказались мои односельчане Адкохор и Гоппоржон, которые в прошлом году уехали служить в армию. Они чуть не застрелили меня из карабина. Хорошо, что я успел закричать:

— Адкохор! Гоппоржон, это я, ваш односельчанин, товарищ Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч!

Адкохор с Гоппоржоном не поверили своим глазам.

— Ничего себе, Шурабидин-ака, что Вы тут делаете? — спросили они.

— Эх, это долгое история — говорю я им.

Они приподняли меня и я, упираясь на них, поковылял на одной ноге. Пока они вели меня до военного вертолета, я им обоим очистил карманы. То есть спёр их получки вместе с военными билетами. А что делать — привычка у меня такая. Не могу жить не воруя. Потом лечился в госпитале и получил медаль за отвагу. Назначили мне солидную пенсию. Вот сегодня я получил пенсию и пришел сюда, чтобы приобрести себе новый сапог. Не босиком же мне идти на войну, правильно? Ну, сколько просим за сапог? — сказал одноногий покупатель Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч, заканчивая свой интересный рассказ.

Продавец называл цену.

— Ну, это за пару сапог, а я хочу купить только один сапог и заплачу половину цены от той, что вы назвали. Вот, берите — сказал инвалид афганской войны товарищ Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч, протягивая продавцу половину цены.

— Не-е-ет, я продаю сапоги только парами. Так, не пойдет, не-е-е, не-е, давайте, снимайте сапог — сказал продавец.

— Нет, не сниму, хоть убей! — сказал упрямый инвалид афганской войны товарищ Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч.

Тут в разговор вмешался Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум.

— Ты чего одноногий?! А ну-ка сними сапог, пока я тебя не укокошил! — пригрозил Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум.

— Я герой афганской войны Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч! А кто ты такой вообще?! Чего ты вмешиваешься в наш разговор?! Катись отсюда, козел! — сказал Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч, тыкая своим костылем в грудь Абу Кахринигману бужуру Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касуму.

А про характер Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума наши читатели хорошо знают. Он — цоп! — ухватился за конец костыля Журабидинова Шурабидина Турабидиновуча и нанес несколько ударов кнопочным шилом в его здоровую ногу.

— Тот от жуткой боли закричал во весь голос, качнулся и, потеряв равновесие, упал, ударившись головой о бетонную поверхность. Быстро собрались люди и окружили бедного инвалида Журабидинова Шурабидина Турабидиновуча. Он лежал, распластав руки, с окровавленной головой, с сапогом, надетым на единственную ногу. Абу Кахринигман бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум с презрением снял сапог с ноги Журабидинова Шурабидина Турабидиновуча и отдал его своему продавцу. Кто-то опознал одноногого покупателя и сказал:

— Э-э, да это же наш односельчанин, отпетый алкаш Журабидинов Шурабидин Турабидиновуч, который в прошлом году по пьянке заснул на рельсах железной дороги, и поезд отрезал ему ногу! Кажется, он снова напился.

Видимо, кто-то успел позвонить в родную милицию, и она приехала завывая сиренами вместе с каретой скорой помощи. Милиция опросила свидетелей, и Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касума, в присутствии понятых, арестовали, предъявив ему обвинение. Потом посадили его в «воронок» и увезли в следственный изолятор.

51 глава Рисовое поле

Хотя Фарида раньше торговала рисом, но она не знала, что сезон посева риса бывает столь романтичным. Глубокие овраги, похожие на голландский сыр «весь из дыр», с бесчисленными дуплами, в которых гнездятся ласточки и голубые вороны, благоухающие лоховые леса, юлгуновые заросли, дикие тополя, шумящие на ветру зеленые тростники, рисовое поле на берегу реки с гладкой словно зеркало поверхностью воды, бурлящая река, влажные пески и чистые камушки, умытые волной, урчание далекого экскаватора, дехкане, работающие на рисовом поле, пронзительные гудки поездов и доносящийся издалека ритмичный стук колес, — все это сливалось в гармонию музыки и околдовывало человека.

Пекло майское солнце. Фарида с Гурракалоном работали по колено в воде, очищая шолипою от прошлогодних водорослей, которые мешали расти рису. Илмурад готовил чай на костре в почерневшем кумгане, который стоял посреди огня как гордый и непокорный еретик, которого сжигали на костре за то, что он настаивал, твердя, что земля круглая и что она вращается вокруг солнца и вокруг своей оси. Мекоил с Зулейхой, словно охотящиеся кошки, двигаясь тихо и медленно, сантиметр за сантиметром, тянули руки к стрекозам, желая поймать их. Лица и руки ловцов отражались в больших глазах стрекоз, которые, услышав шорох шагов, улетали восвояси. Гурракалон был одет в шорты и работал, укрыв голову от солнца соломенной шляпой.

— Ты знаешь, кого ты мне напоминаешь, дорогой? — спросила Фарида, не отрываясь от работы.

— Арнольда Шварценеггера? — ответил вопросом на вопрос Гурракалон.

— Не-а.

— Ну, тогда Жана Клода Вандама?

— Снова не угадал — улыбнулась Фарида. И продолжала, весело смеясь: ты напоминаешь мне пугало огородное, которое я люблю с детства.

— Ну, да, конечно, дорогая. Я твое пугало огородное, а ты — мое осеннее поле. Я берегу тебя и наших детей, пугая назойливых и прожорливых птиц дабы они не выклевовали вас — сказал Гурракалон, кидая со всего размаху охапку водорослей на край шолипои. Водоросли с комками земли в корнях летели, словно комета с хвостом, и падали на краю поля, прилипая к почве.

Мекоил, который гонялся за бабочкой, подошел к краю шолипои, где работали Фарида с Гурракалоном, и решил тоже спустится в воду. Прозрачная вода была теплая, и Мекоил стал передвигаться по воде как цапля в болоте. Неожиданно его укусил за ногу водяной жук, и он, в панике шлепая по воде, выскочил из шолипои. Фариду и Гурракалона эта сцена развеселила, и они смеялись от души.

Счастливая пара работала до обеда, когда Ильмурад позвал их к столу. В солнечном Узбекистане пекло. Семья устроилась под навесом и начала угощаться, чем Бог послал. Они обедали, наблюдая за ребятами, которые гнали коров через мелководье реки. Коровы проходили караваном на другой берег, касаясь воды выменем. На берегу в юлгуновых зарослях они паслись, катая на себе птиц. Фариде резали глаза лучи солнца, которые отражались от окон кабины экскаватора, который тарахтел вдалеке, загружая в самосвалы щебень из котлована. На песчаном острове кричали рыбаки. Одетые в белые кальсоны, они тянули рыбацкую сеть, с шумом и криком загоняя рыбу в лагуну. Над шалашом низко пролетела пара уток и, крякая, нырнула в ближайший тростник, где на вольном ветру колыхались камыши.

После обеда Гурракалон с Фаридой продолжали работать и трудились до самого заката солнца. Когда солнышко закатилась за горизонт, в алом небе покраснели облака, и заалела вода в реке. По мелководью возвращалось стадо коров с вздутыми животами. Они мычали, еще больше украшая прекрасный вечер. Но тут, надрывно запевая свои печальные песни, начали безжалостно кусать комары. Они были такими назойливыми, что Фарида с Гурракалоном не успевали от них отбиваться. Дети стали жаловаться на них, и всей семье пришлось остановить работу и пойти домой.

Пока они поднимались по крутому спуску, вокруг стемнело. Они вернулись домой, помылись, сели на чорпаю, чтобы отдохнуть перед телевизором, пока Фарида готовила ужин. Ильмурад зажег промокший кизяк с хворостом, наполнив дымом двор, и разогнав тем самым рой комаров-кровососов. Из-за шкафа — квартиры Далаказана медленно начала подниматься луна, освещая окрестность своим тихим светом. После ужина Фарида постелила пастель на чорпое, натянула москидную сетку и все легли спать под пологом, чтобы не кусали комары.

— Как хорошо спать внутри полога, когда снаружи кишмя кишит рой кровожадных комаров — сказала Фарида.

— Да-а-а — согласился Гурракалон.

Неожиданно он протянул руку, коснулся её упругой груди и шепотом спросил:

— Сегодня будем?

— Пусть дети заснут, потом… — ответила Фарида, тоже шепотом.

Они лежали рядом, разговаривая в ожидании момента, когда дети уснут. Но сами заснули раньше детей. Фариде приснился тот самый Далаказан, который разговаривал с каким-то чиновником около своей шкаф-квартиры.

— Далаказон-ака, нужна Ваша помощь — говорил чиновник. В связи с подорожанием бензина наши автобусы перестали ходить по маршруту Таппикасод — Кумтепа. Говорят, что Вы катаете не только детей, но и чиновников, таких как председатель колхоза товарищ Турдикулов Турсун Тарронович, агроном Пиллаев и великий сапожник ХХI века Абу Кахринигмана бужур Каландар Дукки Кара булут Ибн Абдель Касум. А что если Вы будете работать в нашем парке водителем и перевозить людей в своем шкафу от Таппикасода до город Кумтепа? А то боимся мы народа, как бы он не восстал и не совершил революцию, не свергнул нашего многоуважаемого незаменимого вечного демократора страны с трона. Мы платили бы Вам ежемесячно солидную заработную плату, и за короткий срок Вы поправили бы своё финансовое положение. Помогите, как говорится, а за нами не заржавеет.

Далаказан согласился. Чиновник обрадовался.

— Спасибо Вам, господин Далаказан-ака за понимание и за выручку в трудное время — сказал он.

Итак, Далаказан начал перевозить людей от Таппикасода в город Кумтепа. Пасажиры ехали стоя из-за отсутствия сидений в шкафу. Был у него чересчур высокий и худой кондуктор, с шарообразной головой, который, орудуя коленями и проталкиваясь среди пассажиров, продавал билеты и собирал деньги.

— Так, граждане, покупаем билеты! Передавайте деньги! Товарищ, у Вас есть билет?! Нет? А почему? У Вас есть удостоверение «Обшества слепих»? Ни фига себе! Вы же видите прекрасно! Как же Вам не стыдно, а, молодой человек?! Давайте быстренько купите билет, не то мне придется вышвырнуть Вас на следующей остановке! А Вы, аксакал? Билет есть у Вас? Что? Вы — инвалид Великий Отечественной Войны?! Да, Вы не показывайте мне удостоверение! Лучще вытаскивайте деньги из голенища своей махси! Давайте, бабай, покупайте билет! Кому говорю, эй ты, аксакал, не слышишь, что ли?! — кричал он.

— Ты, сынок, не кричи на меня. Относись с уважением к старшим. Потому что я кровь свою священную проливал на войне, чтобы освободить народ и Родину от фашистских захватчиков! Я был отважным воином и прошел пешком всю войну с винтовкой в руках от Таппикасода до самого Берлина! Если бы не было нас, ты бы не работал в этой шкаф-машине кондуктором. Давно бы сгнил в концлагере! Либо в Маутхаузене, либо в Освенциме. Уважай сынок, фронтовиков. Нас и так осталось мало. Ну, коли ты относишься ко мне так грубо, то какая разница между фашистом и тобой? Ты — хуже Гестапо! — обиделся старик.

— Что? Я — Гестапо?! Ну, ты, козел бородатый! Инвалид несчастный! Зря фашисты оставили тебя в живых! Ну, ничего я исправлю их ошибку историческую! — закричал кондуктор и ударил ногой изо всех сил по лицу старика — участника второй мировой войны, защищавшего народ от фашистских захватчиков.

Тут случилось нечто странное: от сокрушительного удара у старика отвалились белая борода, усы и брови. Увидев это, кондуктор еще сильнее взбесился:

— Ах ты сволочь! Мошенник, негодяй! — закричал он, еще сильнее стукнув коленом в жывот лжеаксакала-зайца.

Кто-то в панике закричал:

— Господин водитель, остановите, пожалуйста, шкаф-машину здесь, я сойду! — сказал он.

Далаказан остановился, и многие пасажиры спрыгнули со шкафа-агрегата. Кондуктор с силой вышвырнул лжеинвалида войны, ударив его ногой под зад и локтем по голове. Лжефронтовик упал лицом в землю, подняв пыль, а Далаказан побежал с криком:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Перед въездом в город его остановил толстый, пузатый ГАИшник и, представившись, сказал:

— Старший лейтенант Мингсомбер, Ваши права, пожалуйста!

— У меня нет прав, я имею в виду человеческих прав — сказал Далаказан.

— Я прошу показать Ваше водительское удостоверение — пояснил ГАИшник Мингсомбер.

— А-а, ну, так бы сразу и сказали. Водительское удостоверение у меня есть. Вот, пожалуйста, на-чай-ник — сказал Далаказан, протягивая ГАИшнику Мингсомберу кипу денег.

— Я вижу с документами у Вас все — квас, то есть в порядке — сказал ГАИшник Мингсомбер.

Он взял деньги, с жадностью положил их во внутренний карман гимнастерки и снова отдал честь Далаказану.

— Можете ехать дальше, гражданин водитель! Счастливого пути!

Далаказан помчался босиком дальше с огромным шкафом на спине и весело крича:

— Жить-жить — житталалалу- лалула! — Жить-жить — житталалалу- лалула!

Он мчался с большой скоростью и, не останавливаясь на перекрестке, побежал на красный свет светофора и, в результате, потерпел аварию. Раздался пронзительный звук тормозов — и шкаф-машина Далаказана столкнулась лоб в лоб с бензовозом. От сильного удара бензовоз перевернулся и, покатившись, ударился об столб и взорвался.

На этом сон Фариды прервался. Она проснулась.

52 глава Бой без правил в лунном поле

Наконец поле Гурракалонов было готово к посеву риса. Фарида не отправила Мекоила в школу и Зулейху в детский сад. Потому что было воскресенье. Маленьких детей оставив Ильмураду Гурракалон с Фаридой пошли по тропе к берегу реки, где их шалипоя серебрилась своей прозрачной водой и издалека казалась чистым зеркалом квадратной формы.

День был солнечным. В бескрайном синем небе не было ни облачка. Гурракалон шел с мешком на плечах, напичканным семенами риса. Вдоль тропы, по которой он шёл, тянулась полоса пышной зеленой травы, на которой сверкали, словно огни, алые маки. Мешок был довольно тяжелым и мокрым, так как влажные рисовые семена в нем уже дали остроконечные, бледно-зеленые ростки, которые уже распустили слабые корни и были готовы к посеву. Фарида шла с ведром в руках, которое скрепело, издавая печальный звук, похожий на крик гусей, летящих в осеннем небе над хлопковым окутанным туманом полем, где работал одинокий бульдозер «Алтай» тракториста Газинияза. Над полем гулял легкий ветерок, колыхая заросли юлгунов (юлгуны — степные можжевельники), порхали бабочки и стрекотали стрекозы. Над глубокими оврагами, на ветвях дикорастущих ив и тополей пели птицы. Издалека доносился тоскливый голос удода.

Когда Фарида с Гурракалоном подошли к берегу, они услышали хор квакающих лягушек и кряканье уток, которые доносились из тростника. Чувствовался запах водорослей. В прозрачной воде шолипои, как в зеркале, они видели своё отражение.

Гурракалон осторожно поставил мешок с семенами риса на небольшую горку щебня, на котором рос большой куст койтикана (бараньего чертополоха), у которого зеленые колючие коробочки были похожи на ежа, размером с горошину. Эти колючки к осени становились коричневыми и крупными, и своими острыми кручеными колючками прилипали к одежде человека, особенно к брючинам, и к хвостам коров и лошадей. Эти койтиканы особенно нелегко оторвать, если они вцепятся в шерсть овцы.

Открыв мешок, Гурракалон высыпал часть семян риса в ведро, которое подставила Фарида, и с ведром в руках босиком вошёл в прозрачную теплую воду. Взяв охапку семян, он начал рассыпать их, размахивая рукой плавными движениями. Семена рассыпались по рисовому полю, смешиваясь в тишине с шепотом дождя. Падая в воду, они оседали в мягкий грунт под тяжестью прозрачной воды.

Помогая мужу, Фарида наблюдала за его движениями и радовалась. Закончив работу, они сели на пригорок щебня, на котором рос большой куст койтикана, и, довольные своим трудом, стали любоваться рисовым полем с зеркально прозрачной водой, где, словно под стеклом виднелись только что разбросанные семена риса.

— Скажи, дорогой, почему ты при нашей первой встрече купил у меня рис? Ведь ты, как я вижу, — профессиональный рисовод, и у тебя тогда не было нужды в рисе — поинтересовалась Фарида.

— Вот в том то и соль, милая. Я тогда сидел и работал в своем вагончике, ремонтируя обувь, и по утрам слышал твой голос. Однажды я увидел тебя из окна мастерской и… влюбился с первого взгляда. С тех пор я каждый день стал ждать твоего прихода. Как я видел тебя, то я сразу столбенел, и сердце мое замирало. Я начал искать повод, чтобы встретится с тобой и увидеть тебя с близкого расстояния, желая утолить духовную жажду. Вот так мы с тобой и встретились тогда. Рис связал наши души, любимая! После этого я ещё больше полюбил рис и своё рисовое поле. Я счастлив!

— Я тоже — сказала Фарида.

— Ну вот, теперь нужно следить, чтобы в шолипое всегда было свежая вода — сказал Гурракалон. — Если в нем не окажется воды, то воробьи, налетая стаями, уничтожат семена. В прошлом году мой сосед по шолипое Арратопанов Калтакапан ночью выкопал канавку с той стороны моей шолипои, и вся вода ушла в сброс. Этот алкаш ненавидел меня из за свою жену, которая ушла от него. Дело в том что однажды его жена пришла ко мне домой, то есть сюда, где я жил один. Я думал она принесла обуви на ремонт. Потом выяснилась, что жена алкаголика Арратопанова Калтакапана пришла сказать, о том что она безумно любит меня. Я, конечно расстерялся, потом сказал, что мол, пардон, барышня, мне очень жаль, но я не люблю Вас. Она конечно горько заплакала и ушла обратно. Потом она бросив Арратопанов Калтакапан уехала в город. После этого Арратопанов Калтакапан от горе спился. Короче он той ночью выкопал канавку с той стороны моей шолипои, и вся вода ушла в сброс. К утру на высохшее поле прилетала огромная стая воробьёв и вылущила, как семечки, все семена, которые оказались на поверхности грунта, без воды. Когда я пришел, стая воробьёв с шумом поднялась в воздух как туча и улетела, сказав на своем птичьем языке «спасибо» за вкусный завтрак. В отчаянии я кидал в них камни и чуть не плакал. Мне пришлось заново засеять поле, и поэтому я намного опоздал с посевом. Когда я поздней осенью пришёл на поле с косой, чтобы собрать урожай, погода резко ухудшалась. Выпал снег. Урожай погиб под толстым покровом снега. Бывает и такое, моя любимая.

— А откуда ты знаешь, что шолипою высушил именно алкоголик Арратопанов Калтакапан? — сказала Фарида. Может это был другой человек?

— Ты права, дорогая, — сказал Гурракалон — как говорится, не пойманный — не вор. Но у меня было подозрение на Арратопанова Калтакапана, который по природе очень вредный и завистливый человек. Я уверен, кроме него никто не поступил бы так подло. Ну, как говорится, человек, который обжёгся на горячем молоке, будет осторожно пить даже холодный кефир. Так что мы с тобой теперь должны зорко охранять шолипою до момента, пока семена, пустив корни, не начнут прорастать. Иначе, нам придётся засеивать поле заново.

— Ты прав — сказала Фарида.

И они пошли домой.

Поднявшись наверх, они остановились на краю поля, слушая как поют жаворонки легко порхая в воздухе. Услышав песню жаворонков, они заулыбались, глядя друг на друга. Им послышался также голос Далаказана, который весело бегал по лужайке и кричал:

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

За Далаказаном бежал Ильмурад, у которого уже выздоровели ноги. А крикун бегал со своим шкафом на спине, распахнув руки, словно крылья авиалайнера, и не переставал:

— Жить — жиииить — житталалалу — лалула! Жиииить — жить — житталалалу — лалула!

В окне шкафа-квартиры Далаказана Фарида увидела Мекоила и Зулейху.

— Мамочка, папа! Дядя Далаказан катает нас в своем шкафу! — кричали они, весело смеясь. Услышав слово «папа» Гурракалон с Фаридой на миг остолбенели от удивления. Фарида даже заплакала, глядя на Гурракалона.

— Дорогая, почему плачешь? Мы, наоборот, должны радоваться тому, что дети уважают меня! — сказал Гурракалон махая рукой детям.

— Я плачу от счастья, любимый — сказала Фарида.

Наконец, Далаказан остановился и произнес громким голосом:

— Дорогие пассажиры! Наш лайнер приземлился в международном аэропорту «Таппикасод»! Так как у нас отсутствует трап, просим всех спрыгнуть на землю! Потом он нажал на ричаг, который был под рукой и открылась дверь шкафа наземного круизного лайнера. Спрыгнув из шкафа, дети подбежали к Фариде, и они вместе пошли домой.

Когда человек живет счастливо, то он не замечает, как быстро проходят дни. Вот так и Фарида не заметила, как прошёл день и быстро повечерело. Когда Фарида с Гурракалоном пошли сторожить шолипою, оставив под присмотр Мекоила с Зулейхой Ильмураду, над сонными оврагами и полями взошла луна. Вдалеке слышался лай собак. Сначала они шли по тропинке, потом по узкому краю шолипои, передвигаясь, словно канатоходцы, по натянутым канату, без шеста, отбиваясь от москитов. Луна и звезды отражались на воде шолипаи, которую бороздил ветерок. Квакали лягушки. Гурракалон шел с фонарем в руке, а Фарида с одеялом подмышкой. Они пришли к берегу, где плескалась вода. Дугообразные волны, серебрящиеся при свете луны, лизали песчаный берег и, словно золотоискатели, промывали звезды, скопившиеся на белой фарфоровой тарелке луны. В реке, сверкая серебряными чешуями, резвились небольшие рыбки, выпрыгивая из воды и ныряя, словно дельфины в океане.

Гурракалон сел на одеяло, которое постелила Фарида, поставил на песок зажженный фонарь и притянул к себе супругу. Они начали страстно целоваться, крепко обнимаясь и пьянея от наслаждения и прогоняя хлопками надоедливых комаров. Своими сильным руками Гурракалон прижимал к себе Фариду до хруста костей. Потом они скинули с себя одежду и начали заниматься любовью, не обращая внимания даже на укусы комаров. Гурракалон подмял под себя Фариду, и она сладко стонала, лежа под Гурракалоном с поднятыми вверх ногами, которые при лунном свете блестели как слоновые кости. Слышался звук тупого стука между ихными ногами и чмокание страстных поцелуев.

— Ох, ещё, ещё! — прошептала Фарида, ухватившись за ягодицы Гурракалона и с силой притянув его к себе. От напряжения у неё вздулись шейные артерии.

— Ассали-и-им! Я люблю тебя! Ты — моя прекрасная роза! Я буду наслаждаться твоим телом до самого утра! — шептал Гурракалон, лаская губами её упругие груди, покусывая их и продолжая движения, оскалив зубы как волк, который терзает свою жертву.

Они долго занимались любовью под открытым звездным небом. Наконец, они остановились. Теперь они лежали в сладкой истоме с переплетёнными ногами и обнявшись. Их разбросанная одежда эротично лежала на песке.

— Какое счастье — сказал Гурракалон, вновь и вновь целуя Фариду в мягкие губы и глядя ей в глаза, прихлопнув при этом камаров, которые кусали его.

— Да — сказала Фарида, тоже отгоняя москитов, лежа с раскинутыми руками и распущенными волосами. Потом они голыми купались в неглубоком месте реки, обнимаясь и страстно целуясь. Тела их сплелись, и они сново занялись любовью в воде. После долгих движений они остановились под ярко светшей луной и начали нырять в воду вместе и плавать. Они весело смеялись и их сплетённые тела были похожи на человека с двумя головами и четырьмя руками и ногами.

После купания они оделись и сели обнявшись у светящего фонаряотбиваясь от комаров. Вокруг фонаря, радуя глаза супруг, летали мотыльки и коричневые жучки. Вдруг Фарида увидела вдалеке человека, который шел по спуску.

— Смотри, милый, человек спускается на берег по тропе — сказала она.

— Аха, вижу, вижу, дорогая — сказал Гурракалон, спешно потушив фонарь, чтобы не засветиться.

Они тихо наблюдали за передвижением человека, который спускался на берег. Когда он подошел поближе, Гурракалон узнал его.

— Ах, он, сволочь! Это же алкоголик Арратопанов Калтакапан! Я так и знал! — зашептал он, когда тот человек подошел к их шолипое.

— Ты оставайся здесь милая, я подойду поближе и узнаю, что же он намерен делать — пошептал Гурракалон.

— Нет, я боюсь оставаться одной — сказала Фарида тоже с шепотом.

— Ну, тогда — за мной. Только без шума, хорошо? — сказал Гурракалон негромким голосом как командир разведчиков на войне.

Фарида одобрительно кивнула головой и последовала за Гурракалоном. Когда они, пригнувшись, тихо подошли к рисовому полю, они увидели как тот человек, лопатой копает канаву и вода вытекает из шолипои. Гурракалон не сдержался и крикнул возмущённо:

— Стой, Арратопанов Калтакапан! Что ты делаешь, завистник несчастный! Наконец-то я поймал тебя, гнида!

Услышав голос Гурракалона, алкоголик Арратопанов Калтакапан растерялся, но быстро взял себя в руки, поднял лопату и, крепко ухватив черенок двумя руками, словно американский бейсболист, держащий в руках биту, сказал:

— Аа-аа, ты здесь да, башмачник проклятый? Ну, иди сюда, с помощью вот этой лопаты я отделю твою башку от туловища и отправлю тебя на тот свет! Я ненавижу тебя, гад! Из за тебя я потерял свою любимую жену! Я убю тебя! — пригрозил он.

— Ах, ты алкаш конченный, вместо того, чтобы попросить у меня прощения, ещё и хочешь меня убить?! Но, но! Будь осторожен, как бы сам не отправился раньше меня в заоблачный мир! У меня такое ошущение, что ты ненавидешь меня за то что я отверг любовное признание твоей жены! Я что ли виноват, ежели твоя жена влюбилась в меня по уши?! — сказал Гурракалон, подойдя к алкоголику Арратопанову Калтакапану.

— Будь осторожен, милый! Он вооружен лопатой! — крикнула Фарида Гурракалону.

— Ты не волнуйся, дорогая, я не первый раз вижу таких придурков, как этот алкаш! Пусть только попробует напасть на меня, и я его одним ударом отправл