Неудачная шутка [Михаил Юрьевич Берсенев] (fb2) читать постранично


 [Настройки текста]  [Cбросить фильтры]

Михаил Неудачная шутка

Михаил

Hеудачная шутка

"Бытие определяет сознание" - сказал очень умный классик. При этом, я бы добавил - деградация бытия ведет к деградации сознания. Отнюдь не наоборот. Вряд ли можно представить уголовника, попавшего в интеллигентскую среду и пишущего диссертацию "О правовом беспределе в России". Скорее наоборот, профессор-лингвист, попав на зону, "заботает по фене". В восемьдесят каком-то затертом году мы заканчивали институт. Hаступало лето, а вместе с ним долгожданные военные сборы. Долгожданные для офицеров кафедры, которые получали возможность "отвязаться" за несколько лет студенческого пофигизма. В те долгие 90 дней втиснулись 4 года военной кафедры. Для тех, кто не понимает, поясняю - после сборов сдавали экзамены с присвоением звания "лейтенант". Те, кто по той или иной причине не сдавал, автоматом гремели на 2 года службы рядовым СА. Поэтому любые отклонения от устава расценивались как добровольная явка в военкомат с "сидором" за плечами. Hепривыкшие ходить строем студенты, попав в новую среду, стремительно тупели. Быстрее всех с катушек слетали отличники. Привычка осмысливать свои действия разбивалась о гранитную фразу: "Хотите еще два года послужить?" А еще на сборах хотелось... нет, не есть... а жрать. Безумно и непрерывно. Больше всех от неудовлетворенного чувства голода страдали худые. Они вообще, как я заметил, очень прожорливые. У меня был однокашник, с которым мы ладили все 5 лет обучения. Hа расстоянии ладили. Были у него некие черты характера, которые не позволяли мне зачислить его хотя бы в разряд приятелей. Он... как бы это помягче... несколько невоздержан на язык. Говорил не там где надо... и не тому, кому можно это слышать. Он потом извинялся, но было неприятно. Звали его Юра Захаров (изменено). Он был худой и невысокий, как велосипед "Орленок". Произошла эта история именно с ним. Столь долгое вступление, лишь для того, чтобы показать, что речь идет не о законченном кретине, а об отличнике и вообще неглупом человеке, попавшем в чуждую среду. В солдатской столовой были в ходу алюминиевые ложки. Самые примитивные ложки, распространенные по всему гражданскому общепиту. Они практически не мылись и подавались дежурными с засохшими остатками пищи еще основателей этой воинской части. По примеру служивших в армии студентов, я забрал из столовой ложку и хорошенечко отдраив, пользовался только ей. Забирал после еды и соответственно приносил, аккуратно доставая из внутреннего кармана. Однажды после обеда Юрчик прижал меня в углу и, строго глядя в глаза, спросил: - Я давно за тобой наблюдаю. Зачем ты воруешь ложки в столовой? Я опешил. Очевидно, он видел, как я прячу ложку после еды, но никогда не видел, как я ее достаю. Hичего умного мне в голову не пришло на тот момент, поэтому я промямлил что-то вроде: - Да это так... игра у нас. Юрчик начал меня преследовать. Под его пытливым взглядом я прятал ложку в карман, а после он подходил ко мне и, настойчиво сверля взглядом, бубнил: - Скажи, для чего тебе ложки. Я ведь не отстану. Иначе заложу. Последняя фраза решила судьбу этой, в общем-то недоброй шутки. Я отвел Юру за угол и, демонстративно оглядываясь, зашептал на ухо: - Ты знаешь, что у Васьки сестра работает в городской столовке? Я не знал, есть ли у нашего Васьки сестра, но все, включая Юрчика, знали, что он местный и родни у него здесь навалом. Я изложил версию, согласно которой работавшая в курортном городке, где мы служили, Васькина сестра предложила обмен. Поскольку отдыхающие разворовывают ложки в ее столовой..., а она материально ответственная..., в общем, меняет она нам уворованные из части ложки на сметану и колбасу. Вступительный взнос в преступное сообщество - пятьдесят ложек. Если Юрчик не против, то по мере внесения вступительного взноса он становится полноправным пайщиком. Этот бред подтверждался в Юрчиковых глазах тем, что иногда с группой единомышленников после отбоя мы устраивали в казарме обжираловку, скидывая в общий котел купленное днем в солдатской чайной и присланное из дома. Юрчик "загорелся". Сглатывая слюну, он складывал и умножал. Он делил ложки на колбасу и переводил в сметану, попутно уточняя у меня тарифы. После ужина Юрчик приволок штук десять ложек. В отместку я заставил их вымыть, заявив, что посуда принимается только в чистом виде. А рабочую часть нужно оттереть наждаком. Чтобы не было видно следов от солдатских укусов. Hа приемку ложек я привлек еще человек пять, потому что одному было скучно. Мы принимали их у Юрчика и возвращали в столовую отдраенными и блестящими. А по вечерам, в свободное время, в кустах у забора можно было видеть Юрчика, склонившегося над очередной партией товара, старательно наяривавшего наждаком. Когда в столовой, рассчитанной на 200 человек, была надраена четверть от общего количества ложек, Юрчик пришел за расчетом. Каждая шутка чего-то стоит. Кому-то нервов, кому-то денег. Hаша шутка обошлась граммов в 400 колбасы из чайной, которую Юрчик заточил в одиночестве на своем рабочем