КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 433047 томов
Объем библиотеки - 596 Гб.
Всего авторов - 204869
Пользователей - 97082
MyBook - читай и слушай по одной подписке

Впечатления

медвежонок про Куковякин: Новый полдень (Альтернативная история)

Очередной битый файл. Или наглый плагиат. Под обложкой текст повести Мирера "Главный полдень".

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Ермачкова: Хозяйка Запретного сада (СИ) (Фэнтези)

прекрасная серия, жду продолжения...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
kiyanyn про Сенченко: Україна: шляхом незалежності чи неоколонізації? (Политика)

Ведь были же понимающие люди на Украине, видели, к чему все идет...
Увы, нет пророка в своем отечестве :(

Кстати, интересный психологический эффект - начал листать, вижу украинский язык, по привычке последних лет жду гадости и мерзости... ан нет, нормальная книга. До чего националисты довели - просто подсознательно заранее ждешь чего-то от текста просто исходя из использованного языка.

И это страшно...

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
kiyanyn про Булавин: Экипаж автобуса (СИ) (Самиздат, сетевая литература)

Приключения в мире Сумасшедшего Бога, изложенные таким же автором :)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Веселов: Солдаты Рима (СИ) (Историческая проза)

Автору произведения. Просьба никогда при наборе текста произведения не пользоваться после окончания абзаца или прямой речи кнопкой "Enter". Исправлять такое Ваше действо, для увеличения печатного листа, при коррекции, возможно только вручную, и отбирает много времени!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Примирительница (Научная Фантастика)

Как ни странно — но здесь пойдет речь о кровати)) Вернее это первое — что придет на ум читателю, который рискнет открыть этот рассказ... И вроде бы это «очередной рассказ ниочем», и (почти) без какого-либо сюжета...

Однако если немного подумать, то начинаешь понимать некий неявный смысл «этой зарисовки»... Я лично понял это так, что наше постоянное стремление (поменять, выбросить ненужный хлам, выглядеть в чужих глазах достойно) заставляет нас постоянно что-то менять в своем домашнем обиходе, обстановке и вообще в жизни. Однако не всегда, те вещи (которые пришли на место старых) может содержать в себе позитивный заряд (чего-то), из-за штамповки (пусть и даже очень дорогой «по дизайну»).

Конечно — обратное стремление «сохранить все как было», выглядит как мечта старьевщика — однако я здесь говорю о реально СТАРЫХ ВЕЩАХ, а не ковре времен позднего социализма и не о фанерной кровати (сделанной примерно тогда же). Думаю что в действительно старых вещах — незримо присутствует некий отпечаток (чего-то), напрочь отсутствующий в навороченном кожаном диване «по спеццене со скидкой»... Нет конечно)) И он со временем может стать раритетом)) Но... будет ли всегда такая замена идти на пользу? Не думаю...

Не то что бы проблема «мебелировки» была «больной» лично для меня, однако до сих пор в памяти жив случай покупки массивных шкафов в гостиную (со всей сопутствующей «шифанерией»). Так вот еще примерно полгода-год, в этой комнате было практически невозможно спать, т.к этот (с виду крутой и солидный «шкап») пах каким-то ядовито-неистребимым запахом (лака? краски?). В общем было как-минимум неуютно...

В данном же рассказе «разница потенциалов» значит (для ГГ) гораздо больше, чем просто мелкая проблема с запахом)) И кто знает... купи он «заветный диванчик» (без скрипучих пружин), смог ли бы он, получить радостную весть? Загадка))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Шлем (Научная Фантастика)

Очередной (несколько) сумбурный рассказ автора... Такое впечатление, что к финалу книги эти рассказы были специально подобраны, что бы создать у читателя некое впечатление... Не знаю какое — т.к я до него еще никак не дошел))

Этот рассказ (как и предыдущий) напрочь лишен логики и (по идее) так же призван донести до читателя какую-то эмоцию... Сначала мы видим «некое существо» (а как иначе назвать этого субъекта который умудрился столь «своеобразную» травму) котор'ОЕ «заперлось» в своем уютном мирке, где никто не обратит внимание на его уродство и где есть «все» для «комфортной жизни» (подборки фантастических журналов и привычный полумрак).

Но видимо этот уют все же (со временем)... полностью обесценился и (наш) ГГ (внезапно) решается покинуть «зону комфорта» и «заговорить с соседкой» (что для него является уже подвигом без всяких там шуток). Но проблема «приобретенного уродства» все же является непреодолимой преградой, пока... пока (доставкой) не приходит парик (способный это уродство скрыть). Парик в рассказе назван как «шлем» — видимо он призван защитить ГГ (при «выходе во внешний мир») и придать ему (столь необходимые) силы и смелость, для первого вербального «контакта с противоположным полом»))

Однако... суровая реальность — жестока... не знаю кто (и как) понял (для себя) финал рассказа, однако по моему (субъективному мнению) причиной отказа была вовсе не внешность ГГ, а его нерешительность... И в самом деле — пока он «пасся» в своем воображаемом мирке (среди фантазий и раздумий), эта самая соседка... вполне могла давно найти себе кого-то «приземленней»... А может быть она изначально относилась к нему как к больному (мол чего еще ждать от этого соседа?). В общем — мир жесток)) Пока ты грезишь и «предвкушаешь встречу» — твое время проходит, а когда наконец «ты собираешься открыться миру», понимаешь что никому собственно и не нужен...

В общем — это еще одно «предупреждение» тем «кто много думает» и упускает (тем самым) свой (и так) мизерный шанс...

P.S Да — какой бы кто не создал себе «мирок», одному там жить всю жизнь невозможно... И понятное дело — что тебя никто «не ждет снаружи», однако не стоит все же огорчаться если «тебя пошлют»... Главной ошибкой будет — вернуться (после первой неудачи) обратно и «навсегда закрыть за собой дверь».

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Словно и вправду рехнулся (fb2)

- Словно и вправду рехнулся (пер. В. Владимиров) (и.с. Таящийся ужас) 29 Кб (скачать fb2) - Лоуренс Блок

Настройки текста:



Лоуренс Блок Словно и вправду рехнулся

Сан-Энтони оказался отнюдь не плохим местечком. Разумеется, там тоже решетки и нельзя когда хочешь приходить и уходить, но ведь могло быть гораздо хуже. Я всегда полагал, что сумасшедшие дома это нечто дикое и мрачное: надуманное псевдолечение, являющее собой жалкую пародию на настоящую медицину, санитары-садисты, постройки средневекового вида, ну, и все такое прочее. На деле же все оказалось иначе.

У меня была своя комната с видом на больничный сад, в котором произрастали вязы и масса всяких диковинных кустов, названий которых я и знать-то не знаю. Оставаясь один, я частенько наблюдал за тем, как садовник взад-вперед передвигается по широкой лужайке, подстригая траву большой механической косилкой. Но, разумеется, я отнюдь не все время проводил у себя в комнате или камере, если вам так больше нравится ее называть. Была у нас там и социальная — жизнь — болтливые посиделки с другими пациентами, бесконечные турниры в пинг-понг, ну, и все такое.

Основное внимание в Сан-Энтони, естественно, уделялось трудотерапии. Я обрабатывал какие-то дурацкие маленькие керамические плитки, плел корзины и делал чапельники для сковородок. Наверное, все это действительно имело какой-то смысл. Простая идея максимального сосредоточения внимания на чем-то обыденном и банальном должна в подобных ситуациях оказывать терапевтическое воздействие — возможно, типа того, как влияют всякие там хобби на психику здоровых людей.

Вы, наверное, задаетесь вопросом, как я оказался в Сан-Энтони?

Все очень просто. Как-то раз, солнечным сентябрьским днем, я вышел из своего офиса и направился в банк, где по чеку получил наличными две тысячи долларов. Я попросил, и мне выдали двести новеньких хрустящих десятидолларовых банкнот. Выйдя из банка, я бесцельно прошагал пару кварталов, пока не очутился на довольно-таки шумной улице Эвклида, точнее, на пересечении ее с Сосновой, хотя, думаю, это не так уж и важно.

Там я остановился и стал торговать банкнотами: останавливал прохожих и предлагал им купить деньги по цене пятьдесят центов за бумажку или обменивал на сигареты, а то и вовсе отдавал за так — в обмен, как говорится, на доброе слово. Припоминаю, что одному мужчине я заплатил пятнадцать долларов за галстук, а тот возьми и окажись весь в пятнах. Очень многие отказывались иметь со мной дело, поскольку, я думаю, полагали, что я торгую фальшивыми деньгами.

Не прошло и получаса, как меня арестовали. Полицейские тоже подумали, что деньги фальшивые, хотя на самом деле это было, разумеется, не так. Когда меня вели к патрульной машине, я покатывался со смеху и подбрасывал десятидолларовые бумажки в воздух. Комично было наблюдать, как полицейские бегали за новыми и чистыми банкнотами, а потому я долго и громко смеялся.

В участке я тупо оглядывался вокруг и ни с кем не хотел разговаривать. Вскоре появилась Мэри, которая приволокла на буксире врача и адвоката. Она долго плакала и сморкалась в свой изящный полотняный платочек, и я сразу подметил, что ей очень понравилась ее новая роль. А что, действительно восхитительно придумано: сыграть роль жертвы. Любящая жена человека, у которого на глазах у всех крыша поехала. Отыграла она ее на полную катушку.

Едва завидев Мэри, я тут же вышел из своей летаргии, принялся истерично колотиться о решетку камеры и обзывать ее самыми что ни на есть препохабными словами, которые только мог припомнить. Она снова ударилась в слезы, и ее в конце концов увели. Кто-то сделал мне укол — успокоительное, наверное, — после чего я уснул.

В тот раз меня не отправили в Сан-Энтони. Я провел в тюрьме три дня — скорее всего под тщательным наблюдением, — а потом стал постепенно приходить в себя. Ко мне возвращалось чувство реальности. Случившееся основательно сбило меня с толку, я беспрестанно спрашивал охранников, где нахожусь и почему. Память мне в этом была не особенно хорошей помощницей: я действительно припоминал отдельные разрозненные фрагменты случившегося, однако все это не имело для меня решительно никакого значения.

Потом у меня было несколько встреч с тюремным психиатром. Я рассказал ему, как много мне приходится работать и в каком диком напряжении я постоянно нахожусь. Это, надо сказать, произвело на него сильное впечатление, в результате чего моя «торговля» десятидолларовыми банкнотами была признана естественным последствием производственного стресса. Что-то вроде символического отторжения плодов опостылевшего труда. Я попросту вступил в схватку с перенапряжением по службе, пытаясь освободиться от тех материальных ценностей, которые она мне приносила.

Мы обстоятельно обсудили с доктором все эти вопросы, и он сделал по ходу бесед массу подробных пометок в своем блокноте. С учетом того, что ничего противоправного в моих действиях обнаружено не было, мне не предъявили никаких обвинений и вскоре я снова очутился на свободе.

Два месяца спустя я схватил свою пишущую машинку и что было сил швырнул ее в окно офиса. Она грохнулась на тротуар, чудом не зацепив лысину трубача из «Армии спасения». Вслед за машинкой полетели пепельница, авторучка и мой собственный галстук. Затем я подбежал к окну, намереваясь последовать за выброшенными вещами, но тут ко мне сзади подскочили сразу трое моих сослуживцев, принявшихся выкручивать мне руки, чему я сопротивлялся с веселым неистовством.

Потом я ударил свою секретаршу — прекрасную в общем-то женщину, преданную и опытную во всех отношениях, — в зубы, сломав ей один из резцов, пнул нашего рассыльного в голень и саданул одного из деловых партнеров кулаком в живот. Вел я себя довольно дико, так что им пришлось изрядно попотеть, чтобы утихомирить меня.

Вскоре после этого я оказался в палате Сан-Энтони.

Как я уже сказал, место это было довольно приличное и временами мне там по-настоящему нравилось. Мы были полностью освобождены от какой-либо ответственности, так что человек, который не провел некоторую часть своей жизни в сумасшедшем доме, попросту не мог бы в должной мере оценить грандиозность масштабов нашей свободы. И дело даже не в том, что меня никто не заставлял ничего делать — нет, все гораздо глубже.

Попробую объяснить. Я мог быть тем, кем мне хотелось быть, а потому можно было совершенно не следить за внешней стороной проявлений моих помыслов. Ни малейшего намека на всякую там благовоспитанность или вежливость. Если кому-то хотелось послать медсестру к черту, то он прямо так и делал; вздумал кто-то по какой-либо причине помочиться на дверь — пожалуйста, будь любезен, иди и мочись. И никому не надо выдумывать никаких объяснений, оправданий и притворяться, чтобы казаться здоровым. Если уж на то пошло, будь я здоров, так вообще бы там никогда не оказался.

Каждую среду Мэри навещала меня. Одного этого было достаточно для того, чтобы по уши влюбиться в Сан-Энтони. Не потому, что она навещала меня раз в неделю, а потому, что шесть дней из семи я был избавлен от ее общества. Я прожил на этой планете сорок четыре года и двадцать один из них был женат на Мэри, причем каждый год ее существования бок о бок со мной становился всё более невыносимым. Как-то однажды. — это было несколько лет назад — я задумался над возможностью развестись с ней, но меня удержали от этого шага непомерные материальные расходы. По словам адвоката, ей в случае развода отошли бы дом, машина и основная часть моих любимых вещей, не говоря уже о выплате ежемесячных алиментов. Одним словом, я навеки остался бы нищим, а потому до развода дело так и не дошло.

Как я уже сказал, Мэри навещала меня раз в неделю, по средам. В такие дни я вел себя очень мирно. Я вообще был довольно спокойным пациентом Сан-Энтони, если не считать отдельных вспышек моего темперамента. Боюсь, однако, что моя враждебность по отношению к жене все же давала о себе знать. Временами я отпускал вожжи своих параноидных импульсов, обвиняя ее в совершении всяких гнусных поступков, заставляя признаваться в том, что она завела шашни с тем или иным из моих друзей (как будто кто-то из них действительно пожелал бы лечь в постель с неряшливой старухой) и вообще вел себя с ней крайне омерзительно. Но она, как последняя дешевка, продолжала регулярно, каждую среду, навещать меня.

Визиты к психиатру (это был не мой личный психиатр, а просто больничный врач, который следил за моим состоянием) проходили довольно неплохо. Это оказался весьма толковый мужчина, с большим интересом относившийся к своей работе, так что я с удовольствием проводил с ним время.

Как правило, в ходе наших встреч я вел себя вполне рассудительно. Он тоже старался не заниматься углубленным анализом — для этого у него попросту не оставалось времени из-за большой загруженности по работе, — предпочитая разобраться в причинах моих нервных срывов и способах их предотвращения. Наше сотрудничество развивалось весьма плодотворно, а я лично добился определенного прогресса и в своем поведении почти не допускал серьезных огрехов. Мы также исследовали причину моей враждебности по отношению к Мэри. В общем, мы многое обсудили.

Я совершенно отчетливо припоминаю тот день, когда меня выпустили из Сан-Энтони. В медицинском заключении отсутствовала фраза о моем полном выздоровлении, поскольку в случаях, аналогичных моему, подобное заключение делается крайне редко. Просто записали, что я был подвергнут коррекции или что-то в этом роде и нахожусь в состоянии, когда меня снова можно вернуть обществу. На самом деле их терминология изобиловала массой всяких терминов, так что я не могу припомнить, какие именно фразы и слова они употребляли, однако смысл их заключался именно в этом.

Воздух в тот день был довольно свеж, а небо заволокло тучами. Дул приятный легкий ветерок. Мэри приехала, чтобы забрать меня домой. Она заметно нервничала, возможно, даже побаивалась меня, но я вел себя подчеркнуто смирно и даже дружелюбно. Более того — под ручку ее взял, вот как. На улице мы подошли к машине; за руль я сел сам и таким образом позволил ей немного расслабиться, так как мне показалось, что она намеревалась сама вести машину. В общем, я сел за руль, вывел машину через главные ворота, и мы направились в сторону дома.

— Дорогой, — спросила она. — Тебе сейчас действительно лучше?

— Я прекрасно себя чувствую, — прозвучал мой ответ.

Из больницы я выписался пять месяцев назад. Поначалу вольная жизнь показалась мне гораздо более тяжелой, чем существование за тяжелыми каменными стенами Сан-Энтони. Люди никак не могли взять в толк, как им следует со мной разговаривать и все время явно опасались, что я в любой момент снова начну буянить. Им определенно хотелось поговорить со мной, но они все же испытывали затруднения и не могли решить, каким образом следует касаться моей «проблемы». Сложно все это, однако, получалось.

Люди вели себя со мной довольно любезно, даже тепло, и все же я не мог не чувствовать в них определенного напряжения. Я действительно чувствовал себя самым нормальным человеком, хотя некоторые проявления манерности в моем поведении могли, мягко выражаясь, нервировать окружающих. Например, временами я начинал что-то бессвязно бормотать себе под нос или принимался отвечать еще до того, как меня успевали о чем-то спросить или наоборот — не реагировал на вопросы и просьбы. Однажды на вечеринке я подошел к проигрывателю, снял с него пластинку и запустил ею в открытое окно, а на ее место поставил другую. Подобные выходки выглядели довольно странно, и потому постоянно держали людей в напряжении, хотя непосредственного вреда никому не причиняли.

В целом отношение ко мне со стороны окружающих можно было бы охарактеризовать так: я был немного «с перепробегом», но в общем-то неопасным, и со временем дело наверняка пошло бы на поправку. Но что более важно — я оказался способным существовать в большом мире, мог зарабатывать себе на пропитание, жить в мире и согласии с женой и друзьями. Возможно, я действительно был сумасшедшим, но это никому и ничем не угрожало.

В субботу вечером нас с Мэри пригласили в гости. Хозяева дома — милейшие люди, которых мы знаем уже лет пятнадцать. Кроме нас там будут еще восемь-десять пар, все тоже наши давние приятели.

Ну вот, время и настало. Так тому и быть.

Вы должны понимать, что поначалу это было очень трудно. Взять хотя бы ту историю с десятидолларовыми бумажками — по натуре я человек очень экономный, и подобное поведение никак не вписывалось в привычные для меня рамки. Потом, когда я вышвырнул в окно пишущую машинку, было еще хуже. Я ни в коей мере не хотел причинять вред моей секретарше, к которой относился с искренней симпатией, да и обижать других людей у меня тоже не было никакого желания. Но мне кажется, что все это я очень хорошо проделал. Нет, в самом деле, все было просто здорово.

В субботу вечером я буду вести себя подчеркнуто замкнуто. Усядусь в кресло перед камином и буду целый час, а то и два потягивать коктейль, а если со мной примутся заговаривать, начну близоруко щуриться и не стану отвечать ни на какие вопросы. И постараюсь совершать как можно меньше непроизвольных мелких подергиваний лицевых мышц.

А потом встану и неожиданно швырну бокал в висящее над камином зеркало. Основательно шмякну — чтобы разбить или бокал, или зеркало, а может и то и другое. Кто-нибудь обязательно попытается меня утихомирить, но, кто бы это ни был, я обязательно изо всех сил врежу ему или ей по физиономии. Потом, ругаясь и проклиная все на свете, подойду к краю камина и схвачу тяжелую кочергу.

Ею я и хрястну Мэри по голове.

Но самое приятное во всем этом то, что не будет никакой белиберды с судом. В некоторых ситуациях трудно особенно рассчитывать на временное помешательство, но если клиент в прошлом несколько раз побывал за забором сумасшедшего дома с диагнозом «психическая неуравновешенность», проблем обычно не бывает. Я оказался в больнице из-за нервного срыва и провел в этом заведении порядочно времени. Впрочем, последующий ход событий вполне очевиден: меня арестуют и препроводят в Сан-Энтони.

Подозреваю, что продержат меня там не меньше года. На сей раз я, конечно, позволю им основательно подлечить меня. А почему бы и нет? Больше я убивать никого не намереваюсь, так что нечего кочевряжиться. Все, что мне надо будет сделать, это подождать, когда начнется постепенное улучшение состояния и тогда они примут решение о том, что я вполне в состоянии снова вернуться в большой мир. Но когда это случится, Мэри уже не будет дожидаться меня у ворот психушки. Мэри тогда уже будет на том свете.

Я начинаю чувствовать, как во мне нарастает возбуждение. Усиливается напряжение, появляется характерная дрожь. Я действительно ощущаю, как вхожу в роль сумасшедшего, готовясь к решающему моменту. И вот бокал ударяется о зеркало, тело мое движется почти синхронно, в руке кочерга, и череп Мэри раскалывается как яичная скорлупа.

Вы можете подумать, что я и вправду рехнулся. Знаете, вся прелесть именно в этом и состоит — когда все так думают.

Примечания

1

Фредерик Бантинг умер в 1941 году.

(обратно)

Оглавление

  • *** Примечания ***