КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 424190 томов
Объем библиотеки - 578 Гб.
Всего авторов - 202066
Пользователей - 96190

Впечатления

ZYRA про Терников: Приключения бриллиантового менеджера (Альтернативная история)

Спасибо автору за информацию, почти 70% текста, на мой взгляд, можно было бы и в Википедии прочитать. До конца не прочёл, но осталось впечатление, если убрать нудные описания природы, географии, и исторического развития страны, то, думаю получится брошюрка страниц на тридцать.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Михайловский: Война за проливы. Операция прикрытия (Альтернативная история)

Почитал аннотацию... Интересно, такое г... кто-то читает?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Олег про Рене: Арв-3 (ЛП) (Боевая фантастика)

Очередной роман для подростков типа голодных игр

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Гвор: Поражающий фактор. Те, кто выжил (Постапокалипсис)

Еще одна «знакомая» книга которую я когда-то читал и (естественно отчего-то) не откомментировал... (непорядок «Аднака»)) На этот раз (ради разнообразия) эту часть я читал «на бумаге» (откопав ее в очередной стопке на развале) и приобретя ее в очень (даже) приличном состоянии, после чего... она где-то полгода отлеживалась у меня на полке, «пока наконец и до нее дошли руки».

Вообще (до чтения) я думал что это «почти клон» Рыбакова («Ядерная ночь. Эвакуация», «Следопыты тьмы-1000 рентген в час») и ничего «нового» я здесь в принципе не увижу... Вначале: шок от того что «большие пушки все же загрохотали», потом анархия и новая гражданская, потом поход «за хабаром» и «все, все, все...».

С одной стороны — все так... В этой части описывается «очередной вариант» апокалипсиса «по русски» и «новый чудный мир» (наступивший после оного). Все так... но — небольшая поправка: да — все то же что и в книгах Рыбакова, однако гораздо «сильней и пронзительней», поскольку акцент сделан (не сколько) на послевоенной разрухе и мыслях «наладить технологическую цепочку» в (новом) каменном веке, а... на «прелестях гражданской войны», сменившей вспышки ядерного безумия...

Представьте себе — что все условности «старого мира» минуту назад были повергнуты в пыль... и теперь перед Вами встает множество (ранее) прозаичных (но очень животрепещущих) проблем вроде обеспечения «чистой едой и водой», безопасности (от заражения и других выживших) и просто отсутсвие целеполагания (извечные русские вопросы «шо делать и куды бечь»... И это очень легко сидеть на диване и думать «а что бы я сделал в первую очередь», а потом пойти попить кофейку... А в ситуации когда все рушится и нет «прежних» ориентиров можно вообразить «черти что»...

А теперь представьте в этой ситуации не только самого себя, а еще пару-тройку тысяч выживших... А ведь кто-то уже «догадался как решать эту проблему»... И пока Вы стоите и «тупите», в Ваш дом, уже кто-то врывается и... (варианты, варианты)

В общем — книга как раз об этом, хотя (справедливости ради) все же стоит сказать что постоянное «чередование мельком» главных действующих лиц (группами по местам «обитания ареала») несколько напрягает... Наверняка (субъективное мнение) эти периоды можно было сделать подлинее (что бы не вспоминать какой-там был аврал» на 5-й странице «до»))

А так (повторяюсь) — намного сильнее Рыбакова и (местами) весьма откровенно... Откровенно о том что надо делать — если действительно хочешь выжить, а не размышлять на тему «а тварь ли я дрожащая и имею ли я право?»

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Петровичева: Лига дождя (Фэнтези)

ещё даже не видя года "издания" уже можно всё понять. бизнесмену, пережившему буйные девяностые в 2020-м никак не может быть тридцать лет, значит - начало двухтысячных писево.
турьевск, воскресенск, волоколамск, суффикс "ск" - районный центр. когда я дошёл до "пед.института", уже не удивился. а что ещё в райцентре за вуз может быть?
такое нищебродное описание "торгового центра" из бывшего общежития только подчеркнуло, что - начало 2000-х, что райцентр. много кто сейчас "ТЦ" в помойках видел? серию магазинчиков в провинциальных подвалах - да, гордого "ТЦ" они не удостаиваются.
ну и вишенкой на торте стало: ггня-студентка "никогда не видела
сотовых телефонов". это - писево 90-х, даже никакого не 2005, как стоит у афторши.
чтиво вытащено даже и не из ящика стола, с запылённого 20 лет чердака. хорошо, что заблокировала, афтар.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Деревянко: Перемещение (Триллер)

В который раз удивляюсь тому как автор ухитрялся писать фактически фантастику в криминальной серии «Черная кошка»... Причем писать так — что бы «данный факт» не только не вызывал удивления, но и заставлял искать другие книги автора.

Очередной рассказ (из комментируемого мной сборника) продолжает тему справедливости и нашего отношения к беззаконию... С беззаконием у нас все стандартно:
- там где это касается лично нас (или упаси... близких) - мы уподобляемся «лицам вопиющим в пустыне», проклинающим «тех кто должен», и умоляющим «тех кто способен помочь».
- там же где беззаконие никак не задевает нас — это лишь тема для «беседы на кухне», после которой все «ужасы» сразу забываются, как и те (кто собственно «попал в жир ногами», в результате «дурости» или просто неповезло)...
- ну а если от беззакония (ты) имеешь вполне ощутимую и осязаемую выгоду (например в силу своей профессии), так и вообще... начинаются чудеса...

ГГ данного рассказа не считает «себя чем-то хуже остальных» и «выполняет свой приказ», а что касается всяких заумных рассуждений — то (в целом) для него (они) не так уж важны... Наверняка он видит мир лишь «очередным конвейером» где каждый «может попасть под пресс» (обстоятельств) и где неважно - что ты за человек, важно являешься ты «жертвой» или «охотником»... Находясь «в стае» ГГ послушно выполняет приказы и не задумывается о последствиях своей работы пока... пока все не меняется «кверх ногами». Прийдя домой, после трудного рабочего дня ГГ встречает жену которая смотрит (модный по тому времени) сериал «Скользящие» (с которого судя по всему у автора и родился «умысел» данного рассказа) и начинается))

Не буду пересказывать «суть метаморфоз» (происходящих с героем) и «выверты» параллельных миров — однако при всей кажущейся простоте (происходящего с героем) автор (словно бы) говорит нам: «...твое бездеятельное сочувствие или равнодушие мигом изменится, окажись ты на месте вчерашнего неудачника». И именно твои конкретные действия хоть что-то значат в этой жизни, а все твои «бездеятельные сочуствия» - лишь повод оправдать самого себя и позабыть скорее об этом... Мол — я конечно подлец (сделал «то и то»), но ведь в глубине-то души... я...

В общем — это очередной (из множества) рассказов (произведений) автора в которых он предлагает (каждому) осмыслить «степень своей вины» (в том или ином), и сподвигнуть (всех нас) на какие-то действия (если не сейчас — то в будущем). А не на молчаливый «равнодушный проход мимо» (как обычно), поиск причин «не вмешиваться» и оправданий "так лучше"...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Крапивин: Мальчик со шпагой (Детская фантастика)

Я на Крапивине вырос.) "Мальчик со шпагой", зачитанный, со стёршейся твёрдой обложкой из родительского дома давно перекочевал в мой.) Первая книга Крапивина, которая попала в мои руки.
Самое меньшее - в рожу, тому кто посмеет при мне обозвать великого детского писателя педофилом. Переломать руки и просто оторвать безумную голову больному психу, который посмел такое озвучить. Тот, кто посмел такое написать - больной!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Сыны Зари (сборник) (fb2)

- Сыны Зари (сборник) (пер. Т. Телегина, ...) (а.с. Мастера остросюжетного романа) 3.27 Мб, 831с. (скачать fb2) - Джек Кертис

Настройки текста:



Джек Кертис

Вороний парламент

Часть первая

Глава 1

В пустынных местах всегда есть движение, невидимое для неопытного глаза. Но человек опытный знает, как и на что смотреть. Тот, кто приехал сюда впервые, не заметит на песке под ногами нор, прорытых животными, или проделанных насекомыми крохотных ямок, он сможет наблюдать, как меняет свой облик местность на исходе дня. Небо быстро темнеет, и вот уже на горизонте остается лишь едва заметная, словно шелковая, голубая полоска. Все вокруг постепенно погружается в синюю дымку, скалы и кустарники приобретают резкие очертания, которые затем размываются, будто обволакиваемые мхом. Природа как бы замыкается в себе, надеясь обрести ночью покой, которого ей так не хватает в жаркий, будто выгоревший на солнце неподвижный полдень.

В Сардинии ранней осенью солнце спешит уйти за горизонт. Но глубокие гранитные ущелья Барбаджии[1]удерживают дневное тепло. По краям ущелий стоят огромные камни, словно часовые, и растут чахлые деревья. Стволы их, похожие на скелеты, искривились от мистраля, дующего в этих краях почти шесть месяцев в году. Деревья отвернулись от ветра и, словно в мольбе, простерли свои красноватые ветви-руки к юго-востоку. Вросшие корнями в гранит, они не могут изменить своей участи.

* * *

Глаза дюйм за дюймом изучали горизонт и, по мере того как с гигантского небосвода исчезал свет, впитывали в себя очертания чахлых деревьев, похожих на покаявшихся грешников, и низкого, крепкого, как коралл, кустарника; шарили по обнаженной скале, по большим, укутанным сумерками камням, которые издали можно было принять за старейшин племени, собравшихся на совет. Глаза пробежали по линии горной гряды и вернулись обратно. Человек убедился, что все в порядке, подбросил вверх свою винтовку, не глядя поймал ее за тканый ремень и привычным движением забросил на плечо. В следующий момент он появился в кругу света, падавшего из окна маленькой хижины, и вошел внутрь.

Каждый час один из троих мужчин, находившихся в хижине, делал обход. Они знали, к чему прислушиваться, куда смотреть. Во всяком случае, в этой местности, знакомой им так же хорошо, как дома и улицы горожанину, никто не смог бы укрыться, а именно это и было им нужно. Итак, внимательно изучив все вокруг, мужчина успокоился: ничего особенного он не увидел – только деревья да три шероховатых гранитных камня по краям ущелья. Человека он не заметил, видимо приняв его за четвертый камень.

С наступлением темноты в горах похолодало. Весь день с монотонным гудением дул мистраль. Герни как сел утром на корточки, так и сидел, не меняя позы, почти касаясь подбородком коленей, опустив голову и обхватив икры ног руками. Он словно оцепенел, единственным признаком жизни было едва заметное дыхание. Вылинявшие рубаха и брюки хаки плотно облегали тело, так что ветер не мог их трепать, так же как и коротко остриженные волосы. Выбрав удобное место, он замер, держа равновесие, и отличить его от камня было совершенно невозможно. Он знал, что обычно ищут глаза – чей-нибудь силуэт, какую-нибудь крадущуюся фигуру, какое-нибудь движение.

Он пришел в ущелье часов пять назад и стал ждать, приказывая себе не глядеть на хижину, не думать о ней. Он знал, что женщина и мальчик там внутри. И еще он знал, что нельзя все время думать об одном и том же предмете, иначе не удержишься и посмотришь в его сторону.

Сквозь шипение ветра из хижины время от времени доносился смех, мелькала в окне чья-то тень. Герни медленно повернулся на каблуках и пристально посмотрел в ущелье.

* * *

Прошло всего четыре дня с понедельника, когда уже в сумерках самолет компании «Лир» совершил посадку в Ольбии в аэропорте Венафьорита. Герни вылетел из Милана, намеренно сокращая маршрут, чтобы можно было ехать на юг, в Оргозоло, еще в темноте. Первые двадцать километров дорога была ровной. Но после того, как он свернул на юг, к Монти, она стала бугристой и узкой, местами проходя между двумя обрывами. Продвигаясь по высокогорному плато, Герни то и дело брался за рычаг переключателя скоростей старого «рено» и ни на секунду не отрывал глаз от дороги, освещенной лишь фарами.

Через три с половиной часа он уже был в четырех километрах от Оргозоло и, взглянув на спидометр, определил, какое проехал расстояние. Преодолев еще полкилометра, он свернул влево и вскоре остановился. В темноте, у дороги, его ждал человек. Герни вышел и медленно направился к нему. Вспыхнула и погасла спичка. Какое-то время оба стояли молча, потом человек сделал несколько шагов навстречу Герни.

– Мистер Герни?

Он говорил с сильным акцентом, нажимая на гласные, однако назвал Герни «мистером», как и положено. Они пошли рядом, но вскоре сардинец остановился и плюхнулся на землю. Герни тоже опустился на корточки, ожидая, пока тот закурит.

– Конечно, вы правы. Они здесь, в Барбаджии. Но где именно – я не знаю... Вы знакомы с мес... – он забыл слово, – с местностью?

– Только но книгам, сам я тут никогда не бывал.

– Да, – задумчиво произнес сардинец, – некоторые места просто необходимо обыскать. Дженнардженту – дикие горы.

Раздалось шуршание, и в темноте между ними проплыл какой-то маленький белый квадрат.

– Я начертил для вас карту. Пометил деревни, в которые вам не следует заходить. Но главным образом обозначил дороги. Стрелками отметил места, которые необходимо осмотреть. Это все, что я мог сделать.

Герни взял карту, вновь проплывшую в темноте и исчезнувшую словно фантом. Рука сардинца так и осталась протянутой, чтобы взять конверт, который Герни извлек из внутреннего кармана своей ветровки.

– Мистер Герни, – по-прежнему задумчиво сказал сардинец. Его невидимые в темноте глаза, должно быть, сузились, а голова слегка наклонилась набок. – Вы профессионал, я знаю. Человек необыкновенный. Я просто не представляю, что можно здесь сделать. Прежде всего, вы должны кое-что узнать о моем народе, чтобы понять его. – Он говорил тихо и быстро, словно спешил высказать все, что думает, и в голосе его зазвучали страстные нотки. – Тут, в провинции Нуоро, похищения не редкость. Кое-кто даже не считает их преступлением, они уверены, что это способ восстановить справедливость. Я говорю о пастухах-грабителях. Быть и тем, и другим для них вполне естественно. Они рассуждают просто, сообразуясь со своим кодексом чести, который никогда не нарушают. Если захотят – отдадут, но ничего не позволят отнять.

Герни все это знал, но слушал внимательно.

– Нуорезцы, эти пастухи, не задумываясь убьют вас. В деревне каждый на виду. Все друг за другом следят. И всегда есть кто-то, кто выслеживает жертву, – шпион. – Сардинец помолчал, потом продолжил: – Я боролся с ними годами. Но у меня нет власти. Я полицейский. Сижу здесь, в темноте, с вами, беру деньги, все вам рассказываю. Но я один из них. Что я могу сделать? – Сардинец умолк.

Через несколько секунд Герни поднялся. Полицейский тоже встал и направился к машине.

– Вы возьмете машину, как и договорились?

– Да.

Сардинец сделал еще два-три шага и остановился.

– Мистер Герни, – он говорил едва слышно, и голос его доносил ветер. – Вы должны всех их убить. У вас нет выбора. Это просто необходимо.

– Да, – ответил Герни, – вам не о чем беспокоиться. Он снова опустился на корточки и стал ждать рассвета.

Через четыре дня он нашел ущелье и хижину. На расстоянии километра он наблюдал, как пара ястребов, выслеживая добычу вдоль горной гряды, захватывала жертву и исчезала из виду. Охота была для них легкой, как, впрочем, и для их собственных палачей. Остатки пищи в этих местах, таких же бесплодных и пустынных, как сами горы, указывали на присутствие здесь людей. Только они позволяют себе быть столь расточительными. Бесшумно двигаясь в темноте, словно тень, Герни спускался вниз: он всем телом подался вперед, руки свободно висели вдоль туловища. Ни на мгновение не отрывал он взгляда от двери дома и окна рядом с ней. Когда до хижины оставалось двадцать пять ярдов, Герни остановился и прислушался. Сначала ничего не было слышно. Затем раздалось протяжное с придыханием «а-а-а-а-а», потом еще и еще. Ритмичный монотонный звук этот похож был на голос матери, убаюкивающей дитя. Он подкрался к окну, минуту постоял неподвижно, потом прижался к оконной раме и заглянул внутрь.

На столе лежала женщина, опираясь ягодицами в край стола, ноги свисали до самого пола. На ней была только кофта, разорванная по шву и обнажавшая часть груди; лицо – в синяках, нос слегка свернут набок. Она пристально и безучастно смотрела в потолок, из глаза, который был виден Герни, катились слезы. Они сбегали к волосам, потемневшим от влаги у виска. Но женщина не рыдала и была неподвижна.

Один мужчина стоял спиной к окну, другой – рядом с женщиной. В руке он держал винтовку, тыча дулом между ее ног, как тычет палкой ребенок в какое-нибудь животное. Смеясь, мужчина слегка толкнул винтовку вперед и вывернул ее. Ноги женщины подпрыгнули, и она повернула голову, рука судорожно впилась в край стола, словно отмеряя боль. Пастух опять засмеялся, обернувшись к стоявшему здесь же мальчику, которого третий мужчина крепко держал за волосы. Видимо, за них он поднял его на ноги и так и не отпускал свою жертву. Заставляя мальчика смотреть на происходившее, он то и дело тряс его белокурую головку, не давая ему закрыть глаза.

Мальчик с тоской смотрел на мать и протяжно рыдал. Именно эти звуки и слышал Герни. Из носа у мальчика текло, но он даже не пытался его вытереть, только судорожно хватался за живот.

Герни отпрянул от окна и расстегнул ворот рубашки. Под ней в кобуре находилось длинноствольное оружие. Он опять прижался к окну.

Второй мужчина поставил свое ружье и, стоя перед женщиной, стал развязывать веревку, поддерживавшую штаны. Когда же они упали, шагнул к ней, закинул ее ноги себе на плечи и, овладев ею, завизжал, глядя поверх нее и вытягивая шею.

Через несколько секунд Герни рванулся к двери, вышиб ее и вошел внутрь. Выстрелом в шею он уложил насильника. Какое-то время тот бился в конвульсиях, а потом затих, но тело его так и не сползло с женщины, а рот то открывался, то закрывался, как у рыбы.

Герни проскочил дальше. Пастух, державший мальчика, только успел отбросить свою жертву. Герни, выстрелив дважды, пробил ему грудь. Затем бросился на пол, перекатился на другой бок, ухватился за винтовку третьего пастуха и отвел в сторону так, чтобы тот не мог ее поднять. После этого он с такой силой ткнул винтовкой пастуха в подбородок, что у того потекла кровь и он выпустил оружие из рук. Прошло всего четыре секунды с того момента, как Герни ворвался в комнату.

Словно отряхивая с себя пыль, женщина стала высвобождаться из-под мертвеца, напрягая все свои силы. Наконец она вылезла и ногами отпихнула его. Он повалился на пол как мешок с зерном. Женщина подняла с пола юбку, всю в пятнах крови, какое-то время разглядывала ее, потом натянула на себя. Взяв сына на руки, она положила его головку себе на плечо и вышла из хижины.

Герни не сводил глаз с мужчины, которого держал на кончике дула. Он повернул ствол так, что кровь потекла еще сильнее, затем дулом поддел верхнюю губу пастуха и так вывел его наружу. Женщина, с сыном на руках, ждала Герни. Герни пристально, но совершенно безразлично посмотрел на пастуха и обратился к женщине по-французски:

– Поднимайтесь в гору и ждите меня наверху, на стоянке. Она кивнула и перевела взгляд на пастуха. Осторожно поставив ребенка на землю и повернув его лицом в темноту, она подошла и смачно плюнула в лицо своему мучителю. Затем какое-то время смотрела на него и, не дождавшись никакой реакции, снова плюнула, приблизив к нему свое лицо. Пастуха передернуло от ненависти. Герни поднял руку.

– Идите же, – резко сказал он. – У нас мало времени. Постояв еще немного, словно размышляя о том, что еще надо сделать, женщина кивнула и направилась к горе. Через несколько минут Герни присоединился к ним. Он взял ребенка на руки и, прежде чем повести их по высокогорному плато, повернулся и посмотрел на женщину.

* * *

Тела мужчин были найдены только к полудню. Два местных жителя, проходившие мимо ущелья, заметили там мертвеца. Его вид их явно озадачил. Побывав в хижине и обнаружив еще двоих, они вернулись в ущелье, чтобы хорошенько его рассмотреть.

Мужчина с простреленным затылком не лежал на земле, а был привязан лодыжками к одному из низкорослых деревьев и висел совершенно неподвижно, съежившись на жаре, словно сама смерть потрудилась над ним. Картина была нелепой: свисавшая вниз голова придавала телу какой-то до неприличия смешной вид. Мертвец напоминал чучело вороны или ласки, такие чучела английские лесники подвешивают на деревья.

Глава 2

Река под дождем представляла собой любопытное зрелище. Каждая капля оставляла на гладкой поверхности воды крошечные рябинки, и усыпанная ими река напоминала медную чеканку. Унылые и набухшие от влаги дома на берегу жались друг к другу, как лошади на зимнем постое.

Герни посмотрел на пелену дождя, струившегося по плексигласовой крыше речного трамвайчика, потом взглянул на мокрые каштаны вдоль каменной набережной Сены. Сидевший напротив человек даже не притронулся к своему омлету. Отвернувшись, он тихо плакал. Слезы то и дело падали на его левую руку, в то время как в правой он вяло держал вилку, будто не зная, что с ней делать. Наконец, он отделил кусочек омлета и отодвинул его на край тарелки.

– Месье, все в порядке. Дело сделано. Повернувшись к Герни, он из вежливости перешел на английский. Теперь они смотрели друг другу в глаза.

– На имя, которое вы мне указали. В женевском банке. Как договорились. Все это я проделал сегодня.

Человек говорил короткими фразами, и поэтому слезы ему не очень мешали.

Герни кивнул:

– Как договорились. Я не сомневался. Благодарю вас.

Герни хотелось как-то успокоить собеседника, поддержать, но тот был безутешен в своем горе. Так они сидели, пока пароход шел еще примерно полмили. Под скрепленным медными пластинками полом пульсировали моторы, им вторил шум дождя. Почти все время француз избегал взгляда Герни и лишь иногда посматривал на него широко раскрытыми, недоверчивыми глазами, какие бывают у труса, пытающегося выдержать взгляд противника. Затем глаза его снова затуманились слезами.

Герни вздохнул и оглядел пароход. Толстые матроны кудахтали над своими отпрысками, туристы не переставая щелкали четырехсотдолларовыми фотоаппаратами фирмы «Никон». Париж ничего не давал им взамен. Герни взял вилку из рук француза и положил ее рядом с тарелкой. Затем сбросил салат на тарелку с омлетом и отодвинул ее на край стола.

– Месье Дюран, – тихо произнес он под шум дождя, – вы должны подумать о мальчике. Ваша жена... все это, конечно, в будущем, но она оправится. Существует множество пыток. Для нее одна была не лучше другой. Ее травмировали, но теперь это не имеет значения. Для ребенка это страшнее. Попросите ее помочь. Заинтересуйте ее этим. Вы оба должны подумать о сыне.

Сказав это, Герни почувствовал себя дураком.

Дюран снова взял вилку и вертел ее в руке.

– По иронии судьбы моя жена уходит от меня и забирает ребенка. Не к любовнику, не из ненависти ко мне. Ей надоело. Нет, возможно, не это. Я должен ей верить, верить ее словам. Она сказала, что любовь ушла, что она сама себя не узнает. – Он замолчал и посмотрел на Герни. – Вы понимаете?

Тот кивнул.

– Да, я тоже изменился. Я сам это чувствую. Но моя любовь к ней осталась прежней. Это смешно, даже странно. Но ирония в том, что жена ко мне возвращается: ей некуда идти. – Он попытался улыбнуться, но не смог. – Вы всех их убили, месье?

– Так было нужно, – ответил Герни.

– Да.

Дюран положил вилку и посмотрел на город, вырисовывавшийся сквозь серую мглу косого дождя.

– Дело сделано, – выпалил он. – Я положил на ваш счет деньги. В Женеве, как договорились.

Он с силой потер скулу и улыбнулся.

– Я вам очень благодарен.

И, придвинув к себе тарелку, он принялся с жадностью есть, словно умирал с голоду.

* * *

Герни позволил втянуть себя в один из огромных плексигласовых отсеков аэропорта де Голля, смирившись с неизбежной скукой и неудобствами воздушного путешествия. Ничто не заставляло его стоять на пандусе среди этой ленивой толпы. Герни можно было принять за испанца, итальянца или аргентинца. Стройная, сильная фигура, тонкие черты лица, волнистые черные волосы. Его дорогая одежда для отдыха нисколько не выделялась, как и хорошо сшитый костюм. Он был выше среднего роста, в хорошей форме, как человек, регулярно посещающий спортивный зал, а его легкий акцент не привлекал к себе внимания.

Более половины людей на пандусе, безусловно, имели определенную профессию. Среди них – один-два банкира, инженер-компьютерщик, вероятно, художник-модельер или лингвист. У Герни тоже была профессия. Он специализировался на странной, но довольно распространенной болезни – похищении людей. Он тщательно ее изучил, знал ее симптомы, причины и формы; знал, как она развивается. Но были и другие специалисты в этой области: пираты, бывшие наемники, романтики, а также исполнительные посредники, чьим главным оружием служил телефон. Герни же считал себя ремесленником. Как хороший столяр, знающий, как обрабатывать ту или иную породу дерева, при проверке любых ситуаций он обращался к своему инстинкту, придумывая всевозможные способы, в зависимости от развития событий. Но у него существовали определенные правила. Он не брался за дела безнадежные или как-то связанные с властями, не предлагал своих услуг. Люди сами приходили к нему, если не хотели обращаться к силам закона, а другие средства оказывались не эффективными. В любом случае Герни начинал с нуля.

Похищение людей – не болезнь современности. Само слово «похищение» появилось в XVII веке, хотя занимались этим и раньше, не смущаясь отсутствием точного термина. Большими специалистами по этой части были древние греки. В средневековой Англии похищение являлось обычной местью несговорчивому любовнику, итальянцы же преуспевали в этом поприще из столетия в столетие. Угоны самолетов, взятие заложников, похищение женщин и детей всегда были в моде. И Герни преуспевал в этом процветающем год от года деле.

Глава 3

В аэропорте Хитроу Герни столкнулся с еще большими неудобствами. Будучи английскими, они не отличались ни юмором, ни стилем. К тому времени, как он получил свою машину с долгосрочной стоянки, терпение его иссякло и он буквально кипел от злости. Выехав на шоссе и обгоняя машины на скоростной полосе, он направился на запад со скоростью сто миль в час и менее чем через полтора часа пересек границу графства Сомерсет.

Здесь Герни родился и всегда сюда возвращался. Отец его был фермером и владел несколькими акрами земли в холмистой местности на западе графства. До восемнадцати лет Герни жил с отцом. Матери он не знал, хотя она и была жива. Они никогда о ней не говорили. В его привязанности к этим местам, к этой, поросшей лесом, земле и ее людям не было ничего сентиментального. Он жил на своем клочке земли, и для него это было естественно. Он любил деревенскую жизнь, деревенские обычаи и понимал, что здесь ему лучше, чем где бы то ни было. Он искал уединения, поскольку никогда не знал, как долго оно продлится, и поэтому так дорожил им.

Его дом, под названием «Друидс-Кум»[2], стоял в миле от дороги на краю Брендонского леса. Это был дом лесничего. Каменный, квадратной формы, построенный на возвышении, он был обращен на огромный, поросший елями волнистый склон и лощину, от которой и получил свое название. Из окон видны были покачивающиеся на ветру макушки деревьев, за ними извивающаяся белая лента бегущей по равнине реки. Шум ее был слышен постоянно.

Найти дом было нелегко, даже зная, где он расположен. Неприметный снаружи. Приземистый, крепкий, похожий на рабочего человека, он вполне соответствовал своему назначению. Внутри же вас ожидало много маленьких сюрпризов. Мебель скромная, но старинная и изысканная. Картины на стенах – современные, но хорошие и дорогие; лучшей из них считалась небольшая картина кисти Боннара[3], висевшая в алькове прямо над ореховым бюро. В углу на изящном постаменте стояла скульптура работы Джакометти – трехдюймовые фигуры, застывшие в едином движении. Она всегда привлекала внимание Герни.

Но на этот раз, даже не взглянув на нее, он кинулся прямо в спальню. Сняв одежду, которая была на нем последние шесть часов, скомкал ее, бросил в угол и отправился в душ. Минут через пятнадцать он вышел, но вода не сняла напряжение и усталость. Но, сделав над собой усилие, он отогнал нахлынувшие воспоминания, лег в постель и проспал пятнадцать часов кряду.

Проснулся Герни, когда день уже был в полном разгаре и вертикальные лучи солнца проникали сквозь ставни. Минут пятнадцать он лежал неподвижно, затем встал, надел спортивные брюки и майку. Ботинки он понес к выходу, где, сев на ступени, зашнуровал. Это были легкие высокие кроссовки с шипами для бега по неровной местности. Дул легкий ветерок, сбрасывая пыль с верхушек елок.

Герни направился к холмистой равнине за домом и вскоре перешел на легкий бег. Он бегал не ради самодисциплины и, конечно же, не для того, чтобы быть в форме или воспитывать в себе выносливость. Скорее это был процесс самоотчуждения, способ ухода от всего, кроме непосредственных ощущений, возникающих в данный момент, когда взгляд случайно падает на тот или иной предмет. Первая миля далась тяжело. Местность испытывала его. Затем бег стал более четким, он овладел своим телом и вошел в ритм, который не утратил, пока бежал по зелено-красному лугу и вспаханному полю.

Бегуны в городских парках, несущие груз своих тел установленную милю, считают, что мир надвигается на них со всех сторон: другие бегуны, собаки, выхлопные газы, туристы. За все это нужно нести ответственность. С трудом выполняя свой долг, они, как им думается, с каждым шагом все дальше уходят от инфаркта, который мог бы настигнуть их в три часа ночи или за ленчем. Но они знают, что смерть придет в день, ничем не отличающийся от других – на завтрак поджаренные хлебцы, чай, бессвязная болтовня дождя, сосед во дворе, который просит вернуть электродрель. И они бегают как могут, стуча в панике своими дорогими спортивными ботинками, считая круги, как провинившийся ребенок считает удары розгами.

Но Герни знал и других бегунов, которые не ведали, куда и зачем бегут. Просто такова была традиция, а традициям не нужны ни причины, ни цели. Люди эти не были особо закаленными или решительными, но они существовали в том мире, о котором не знало большинство человечества. Он лежал где-то за пределами повседневности.

Герни чувствовал себя на подъеме. Он пробежал восемь миль, и его разум, очистившись, теперь почти спал. Первой ушла боль, затем перестали осаждать мысли, остались лишь отпечатки того, на чем концентрировался его взгляд. Преодолев длинный пригорок за рощицей.

Герни решил передохнуть и лег на землю так, чтобы солнце не слепило глаза, но при этом можно было бы смотреть в небо.

Пара канюков летала в небе, то паря на высоте ста футов, то пересекая какие-то невидимые линии. Герни наблюдал, как они машут своими широкими крыльями в теплом воздухе, и чувствовал себя таким же легким и свободным, как эти птицы. Он почти физически ощущал беззаботность их охоты, легкое скольжение с луга на луг, уверенность в успехе. Он глядел на них, пока они не скрылись, а затем побежал к дому.

Он принял душ, приготовил себе легкий завтрак и большую часть дня провел за письменным столом в гостиной, позвонив в банк и своему брокеру. К бумагам он относился как исполнительный клерк. Подобно многим одиноким людям, Герни хорошо готовил и был аккуратен в повседневной жизни.

Он был одинок по своей натуре, но редко испытывал одиночество. Прошлое не тяготило его, как, впрочем, и будущее. Он сам выбрал такую жизнь, сознавая, что в силу своего характера не смог бы обременить себя никакими излишествами, как это делают другие. Выбирая одно, мы теряем другое. Герни избрал жизнь без жены и детей, без чувства ответственности за продолжение рода, без счастливого беспорядка подобного бытия.

К нему вернулись впечатления от поездки в горы Сардинии. Женщине было больно идти, он заставлял ее почти что бежать. Это давалось ей с огромным трудом, но она все же преодолела себя. Мальчик сидел у него на плечах. Молчал, только крепко сжимал его голову. Лишь когда они добрались до машины, женщина сломалась. Герни сосредоточил все внимание на дороге, зная, что не может ответить на ее страдания и облегчить шок. Она чувствовала себя жертвой. Для своих похитителей она была вещью для обмена, товаром. Таков был их кодекс чести: он обычно благоприятствовал тем, кто его устанавливал. Сам Герни никогда не прибегал к столь примитивным уловкам, хотя случившееся в Сардинии его не угнетало. Ситуации, с которыми он сталкивался, хранились в его памяти и словно заносились на бумагу, готовые в любой момент всплыть, если того требовали обстоятельства. Благодаря этой аккуратности, Герни хорошо справлялся с работой. Конечно, он не был лишен чувства сострадания, вовсе нет, но считал, что его роль прежде всего требовала эффективного клинического подхода и внимания к технике похищения. Последующие процедуры – терапию, консультации – он оставлял другим, хотя хорошо знал о том, как они необходимы.

В душе его всегда жило безотчетное чувство холодной ярости. Им двигала какая-то суровая нравственность, которую, впрочем, он высмеивал в других. Она уживалась в нем с изворотливым анархизмом: Герни не признавал ничьих правил, кроме своих собственных. Мысль о приверженности общественным структурам казалась смехотворной, да и самих политиков и хранителей общества благоденствия он считал людьми совершенно никчемными. Ведь они постоянно лгали ради собственной выгоды.

Герни отошел от их мира сразу же, как только появилась возможность. Он инстинктивно чувствовал природу, а вот особенности людей ему еще предстояло изучить. И хотя временами ему казалось, что человек и природа едины, он знал, что это далеко не так. Животные всегда честны в своих побуждениях, их не ослепляет ни ненависть, ни жадность, ни честолюбие.

* * *

Когда стало вечереть и горизонт подернулся дымкой, Герни замедлил шаг и повернул назад, правда несколько изменив маршрут. Дойдя до края поля, он перелез через приступку у изгороди и вышел на дорожку, ведущую в деревню: десяток домов и три фермы. Он шел к самой дальней. Миновав пустынный двор, он прошел через пахнувший плесенью амбар и направился в кухню. Дверь открыла женщина, она улыбнулась, но не предложила ему войти, зная, что он не захочет. Когда они опять шли через амбар, она спросила его о поездке и о погоде в тех местах, где он был. Герни сказал, что погода была просто великолепной. Они подошли к большому огороженному двору с навесом на одном конце.

– Она в полном порядке. – Женщина опять улыбнулась. – Мы гоняли ее каждый день. Она в хорошей форме.

– Спасибо, миссис Дэвис.

Он подошел к воротам и слегка свистнул. Через весь двор к нему неслась собака. Это была классическая ищейка: помесь колли с борзой – от последней она взяла окрас и форму. Когда она охотилась, ее уши, похожие на копья, были прижаты к голове, узкая грудь, выпуклая у массивных ребер, сходила на нет у задних конечностей. Ее окрас становился на морде темнее, образовывая очки вокруг глаз.

Жена фермера открыла ворота, и оттуда вылетела собака. Она взвыла от восторга, обвиваясь вокруг ног Герни, потом подпрыгнула и положила лапы ему на грудь. Он быстро наклонил голову, чтобы она лизнула его в ухо, а потом сказал:

– Ну, пошли, Леди.

Они повернули к домику, где Герни заплатил за содержание собаки, и миссис Дэвис передала ему привязь.

– Когда вы опять соберетесь уехать... Он кивнул и взял собаку на привязь.

– Да, спасибо. Вы прекрасно о ней позаботились. Очень вам благодарен.

Она улыбнулась и потопталась в дверях. Оба не знали, что сказать на прощание. Герни был мало знаком с местными жителями, они почти не замечали его присутствия, как, впрочем, и его отлучек. В этом маленьком местечке просто некому было сплетничать. Герни не чуждался людей. Время от времени его видели в деревенском пабе или в магазине, где он перебрасывался с кем-нибудь несколькими словами о фермерских делах, точнее, о погоде и доходах. А когда он, нагруженный покупками, садился в свой автомобиль, люди с уважением отзывались о нем: как же, ведь он знал кое-что об их жизни. Все считали, что у Герни какие-то дела за границей и что он богат. Несмотря на высокий рост, Герни имел внешность кельта, уроженца западной Англии. Темноволосый, голубоглазый, он был весьма привлекательным. И миссис Дэвис не раз терялась в догадках, женат Герни или холост. А может быть, у него есть девушка в Лондоне или где-нибудь за границей?

– Приводите ее сюда, когда захотите, – сказала она. Герни ничего не ответил и попрощался.

* * *

Собака тащилась за Герни по пятам, вся как-то съежившись и глядя исподлобья, всем своим видом выражая грусть и удивление. Но как только они вышли из деревни и оказались в поле, она подняла голову, а уши встали торчком. Собака мгновенно преобразилась, стала озираться по сторонам, нюхать землю, что всякий раз поражало Герни. Шея ее, казалось, стала длиннее, тоньше и напряженнее. Как у газели. Тело вытянулось, напружинилось, от прежней вялости не осталось и следа.

Вдруг собака насторожилась, прислушалась и впилась во что-то глазами. Он позволил своей любимице тащить себя, чувствуя, как натянулась привязь, и готов был в любой момент ее спустить.

Вскоре он увидел кролика. Тот сидел примерно в шестидесяти ярдах от них и мирно щипал листву живой изгороди. Герни решил подвести собаку чуть ближе. Но Леди с такой силой тянула привязь, что ему пришлось остановиться. Ослабив ее правой рукой, он левой нажал на замок ошейника. Почуяв свободу, собака понеслась вперед. Причем с такой скоростью, что Герни даже не успел дать ей команду. В мгновение ока она очутилась рядом с кроликом, с визгом накинулась на него, схватила за шею и дважды судорожно сглотнула. Когда она принесла добычу хозяину, Герни встряхнул кролика и увидел, что тот мертв.

– Умница. – Он потрепал собаку за уши и надел на нее ошейник. Вдвоем они отправились домой, оставляя на влажной траве следы.

На следующее утро, прежде чем самому пробежаться, он снова гонял собаку. Днем он поехал в Веллингтон, на почту, узнать, нет ли писем. Ничего не было.

Так прошло три месяца. Герни бегал, гулял с собакой, ждал писем. А вечерами слушал музыку или перечитывал что-нибудь из своей библиотеки. Радио он включал лишь для того, чтобы быть в курсе политических новостей. Международные события иногда оказывались очень важными для него.

Погода как-то незаметно испортилась. Однажды ночью разыгралась буря; он проснулся в четыре утра и смотрел, как на фоне лунного неба ломались темные копья елок. Казалось, сама ночь содрогается и воет рядом с ним, заглушая шум реки. Но Герни знал, что ни на что не променял бы эти мгновения. Утром он увидел вывороченное из земли дерево, изящно склонившееся к своему соседу, и подумал, что теперь у него есть дрова на зиму.

За десять дней до Рождества пришло письмо.

Глава 4

Мертвенно-бледная мраморная кожа юноши была болезненно прозрачной. Желтоватые тени на подбородке, скулах и под глазами подчеркивали бледность. Он поднимал виноградную гроздь и предлагал всем ее отведать. Но это движение, видимо, его утомляло. Влажные глаза лихорадочно блестели, взгляд был взволнованным. Его рот мог рассказать о нем все. Это был рот сатира с пухлыми, слегка вывернутыми губами, напоминавшими лук Купидона, с чувственной ложбинкой под носом. Он страдал от излишеств. Он всегда предлагал и желал больше, чем нужно, умирал от плотских удовольствий. Герни подумал, что человек, написавший его портрет, много знал о его ремесле. Еще несколько минут он смотрел на картину, затем подошел к окну.

День выдался холодный, серый. Слабый ветерок шевелил мертвые листья на газоне и трепал мохеровый шарф человека, сидевшего на скамейке напротив музея. Это был худощавый, востроглазый тип с неприятной лысиной, когда голая макушка обрамлена густыми волосами. Герни вздохнул и подумал о том, сколько еще ему придется ждать.

Он решил снова пройтись по музею, кроме того, он хотел пробыть в Риме на два дня больше. Эта игра в кошки-мышки порядком ему надоела. В который уже раз он остановился у полотна Караваджо[4]. Юноша все еще манил к себе, тело его было утомлено пороком, а с его губ, казалось, слетал тихий сладострастный смех. Лоснящееся плечо игриво выглядывало из-под укутывавшего его покрывала. Герни еще немного постоял перед полотном и направился к выходу. Когда он спускался с лестницы, человек уже покинул скамейку и теперь стоял у колонны. Улыбнувшись, он протянул Герни руку с двумя небольшими перстнями на пальцах и тонким медицинским браслетом на волосатом запястье. Рука была маленькой, холеной. Пожимая ее, Герни ощутил неприятную сухость кожи, будто потрогал наждачную бумагу.

– Мистер Герни, какая удача! Я чувствовал, что найду вас именно здесь. Рад встрече.

Человек не выпускал руку Герни из своей. Эта римская манера вначале вызвала раздражение, а потом некоторый страх.

– Не хотите ли пройтись? – Незнакомец сделал свободной рукой церемонный жест. – Вот по этой дороге?

Герни кивнул, но не двинулся с места, продолжая стоять на нижней ступени. Ему казалось, что если он встанет рядом с этим типом, прежде чем тот выпустит его руку, то придется идти с ним рука в руке по городу через сады виллы Боргезе[5].

Наконец незнакомец выпустил руку Герни и пошел вперед по узкому тротуару. Герни следовал за ним не торопясь, чтобы тот замедлил шаг и они поравнялись бы.

– Надеюсь, вы хорошо устроились в гостинице?

– Да, отлично.

– Вот и славно. И уже успели осмотреть город? Он произнес эту фразу с расстановкой: о-смот-реть го-род, слова будто застревали у него в зубах.

– Музеи днем за-кры-ты, и церкви тоже.

– Да, я заметил.

– Это глупо, ведь так много безработных. – Он пожал плечами и воздел руки к небу.

Так они шли и разговаривали, не глядя друг на друга. Герни смотрел прямо перед собой, не зная, куда они направляются. Его новый знакомый время от времени озирался по сторонам. Сначала они шли по какому-то проспекту, украшенному статуями, почему-то облитыми красной краской. Мужчина перехватил любопытный взгляд Герни.

– Дети, – сказал он, – молодежь. – И добавил: – Коммунисты.

– А-а-а... – протянул Герни.

По широкой каменной лестнице они спустились на улицу, где футах в двухстах от них стоял лимузин. Мужчина направился к нему, открыл перед Герни заднюю дверцу машины. Там уже кто-то сидел.

– Ну вот мы и пришли. Пожалуйста, садитесь рядом с моим другом, – произнес он вежливо и в то же время повелительно.

Машина развернулась на север. Центр города остался позади, и они поехали через новые районы, сквозь лабиринты современных зданий, как-то оскорбительно торчавших среди старинных домов с украшенными фасадами и балконами. Есть в старых домах какое-то свое достоинство, думал Герни. Они похожи на пленников, ожидающих своего приговора и с презрением взирающих на варварство, с которым не желают мириться. Милю-другую шла скоростная автострада, затем они въехали в чистенькое предместье. Сидевший за рулем незнакомец наконец заговорил:

– Меня зовут Джозеф, а моего друга – Питер. – Он произнес имена на английский манер. – Скоро будем на месте. Теперь Паскини с нетерпением ждет вас.

Джозеф снял шарф и положил рядом на сиденье. Взглянув на его легкое, с бархатным воротником пальто, Герни отметил про себя, что он щеголь и при этом весьма педантичен. От него не ускользнуло, как тщательно Джозеф произнес по-английски последнюю фразу, сделав акцент на слове «теперь».

Дома встречались все реже, но были большими. Проехав еще полмили, они свернули на узкую, едва различимую дорогу. Дом, к которому они подъехали, прятался за деревьями, рассекавшими огромный газон. В дверях стоял человек невысокого роста. Это был Паскини. Он подошел поздороваться, но руки держал за спиной.

– Мистер Герни, – Паскини поклонился и, стремительно повернувшись, пошел к дому. – Пожалуй, мы сначала позавтракаем, вы ведь не ели? Нам кое-что приготовили.

Все это он говорил через плечо и в дом вошел первым, оставив дверь открытой для Герни. Едва Герни вошел, как хозяин пригласил его к столу, сервированному на двоих, и принялся наливать вино. Такая торопливость, граничащая с невежливостью, объяснялась его деловитостью. Видимо, он привык председательствовать на собраниях. Отпив глоток вина, Паскини жестом показал на блюда, стоявшие на столе, и наконец сел.

– Итак, мистер Герни...

Дом был богатый, убранный с большим вкусом и тщательностью. Герни даже не стал рассматривать картины, чтобы установить их подлинность. Паскини было на вид лет пятьдесят. Невысокий, тщедушный. Откинутые назад волосы с проседью открывали узкое лицо с высоким лбом. Одет он был по-домашнему: в джинсы и светлый шерстяной свитер. Когда он накладывал в тарелку салат, видно было, какие тонкие и быстрые у него руки.

Воцарилось молчание. Наконец Герни спросил:

– Когда украли мальчика, синьор Паскини?

– Шесть дней назад. В четверг. – Он говорил, не отрывая взгляда от тарелки. – По дороге на лекцию. Ну, в общем, он вышел из дома, где жил вместе с другими студентами, а в колледже не появился. Потом позвонили по телефону.

– Его матери?

– Да.

Паскини отодвинул тарелку, закурил и сквозь дым посмотрел на Герни.

– Что же теперь будет? – В голосе Паскини не было прежней уверенности. Стряхнув пепел, он стал нервно вертеть сигарету в пальцах. – Что будет?

– Я уже три дня в Риме, почему же вы сразу не связались со мной?

– Мне велели подождать. Ну, конечно же, не встречи с вами. Они о вас ничего не знают. Сказали, что несколько дней не будут звонить и чтобы я ждал их дальнейших указаний. Это дало мне возможность... понаблюдать за вами.

– Последить за мной?

– Да, если угодно.

– Зачем?

– А почему бы и нет?

Герни улыбнулся и взял рюмку.

– А теперь они дали о себе знать?

– Да.

– И сказали, чего хотят?

Паскини водил сигаретой по пепельнице, потом раздавил ее.

– Десять миллионов долларов.

Герни постарался не выказать удивления.

– У вас есть десять миллионов?

– О да, – сказал Паскини. – Но что теперь будет?

– Вы хотите заплатить?

– Иначе они убьют Дэвида, разве не так?

– Да, они могут.

Паскини кивнул и, положив руки на стол, уронил на них голову, будто пронзенный внезапной болью.

– Вот поэтому-то вы и здесь, мистер Герни.

– А мне нужно быть в Америке – там, где находятся мальчик и его мать. Информацию, которую вы сообщили мне в прошлое воскресенье по телефону, вы, видимо, получили от жены! Ведь это она разговаривала с ними. Я зря трачу время, целых три дня провел впустую.

– Нет, – резко ответил Паскини. – Нужно было познакомиться. Это не... Я не бессердечный. Дэвид мне дорог. Он... Мы редко видимся.

Паскини умолк и закурил сигарету, затем помахал ею, словно желая исключить всякие недомолвки.

– Во всяком случае, вам не следует брать денег у его матери.

– А вы достанете деньги, если потребуется? – спросил Герни. Паскини раздраженно кивнул.

– Что же все-таки будет?

– Я должен получше во всем разобраться.

– Подозреваю, что домашнюю работу вы уже сделали?

– Но мне нужно знать больше.

Паскини развел руками, поворачиваясь из стороны в сторону, как бы демонстрируя все, чем владеет.

– Как видите, я богат, недавно стал еще богаче. Вы будете смеяться, но я заработал на продаже рыбы: дары моря, полуфабрикаты...

В ожидании ответа он глядел через стол на Герни. Тот покачал головой:

– Над рыбой и над богатством смеяться не собираюсь, синьор Паскини.

На миг руки Паскини застыли в воздухе над столом, словно в каждой из них он что-то взвешивал, затем упали на колени.

– С товаром легко, например с рыбой. Просто нужно иметь предпринимательскую жилку. У меня она есть. Ничего больше не требуется. Ну разве что немного денег. Не стоит ничего придумывать или печься о том, что производится. Вы даже не слишком рискуете. Не надо ублажать людей или вызывать их восхищение. Вы производите, продаете и снова вкладываете деньги в дело. Иногда, конечно, можно промахнуться с рынком.

Взгляд Герни остановился на картине, висевшей за спиной Паскини.

– О да! – Тот повернулся и посмотрел через плечо, показав, что понял намек. – Я знаю, они великолепны. Во всяком случае, всегда будут в цене. – Он вздохнул с таким видом, словно хотел сказать, что не признает никаких авантюр. – Недавно один мой компаньон сделал весьма удачное предложение нашим конкурентам. И приобрел контрольный пакет акций их компании. Цены на акции сразу подскочили. И я еще больше разбогател. Все просто. Похитители, наверное, узнали об этом из газет. В результате сын мой стал жертвой.

Видимо, под столом находилась кнопка звонка или еще какое-нибудь устройство, потому что внезапно вошел слуга. Он убрал тарелки и стал сервировать стол для кофе, чувствуя, что помешал разговору хозяина с гостем.

У Герни разболелась голова, и он тер лоб, пока Паскини разливал кофе. Разговор, прекратившийся с приходом слуги, не возобновлялся. Паскини, откинувшись на спинку стула, курил сигару и выпускал голубые колечки, то и дело тонувшие в облаке дыма. Герни смотрел на высокие венецианские окна, продолжая массировать лоб. Снопы солнечного света, врывавшиеся в комнату, жадно поглощали дым, в котором прыгали и плясали золотистые пылинки. Молчание не было ни тягостным, ни дружеским. И Паскини, и Герни думали каждый о своем.

– Давайте пройдемся, мистер Герни. – Паскини махнул сигарой в сторону окна.

Они вышли на широкий, искрящийся под солнцем газон, кое-где перемежавшийся фигурно подстриженной живой изгородью. За самой дальней из них виднелся бассейн, где у выложенного плиткой барьера прогуливался мальчишка-подросток, сачком вылавливая из воды насекомых и листья. Они обогнули бассейн и вошли в сад. Кустарники, большие каменные вазы с цветами, статуи, украшенные скульптурами миниатюрные водоемы с рыбой, от которой по поверхности шли волны. Герни пристально смотрел на эту трепещущую рыбу.

– Говорят, вы хороший специалист.

– Кто говорит?

Паскини покачал головой, как бы давая понять, что, видимо, кому-то это известно лучше, чем ему самому.

– Мне сказали, что вы всегда добиваетесь успеха.

– Пока – да. – Герни не отрывал взгляда от рыб, то и дело бросавшихся на какую-то крохотную наживку. – Но это не важно. Каждый раз все по-новому. Нельзя вывести среднее арифметическое. Если хотите, чтобы я помог, отправьте меня в Америку. Это возможно?

– Пожалуйста.

Они добрались до той части сада, откуда открывался вид на Рим. С каждым шагом панорама становилась все шире, и в поле зрения попадали все новые районы города. На горизонте в голубой дымке темнели нагромождения куполов и зданий. Паскини жестом попросил Герни остановиться и, глядя на него снизу вверх, поскольку тот был выше, задал тот же самый вопрос, на этот раз рассчитывая получить ответ:

– Что же будет дальше?

– Они скажут, как отправить деньги, а я попрошу подтверждения, что Дэвид жив.

Паскини перебил его:

– Вы полагаете – он жив?

– Не знаю. Но думаю, что да.

– А может быть, он мертв?

– И это может быть.

– Вы так и скажете его матери?

– Скорее всего, нет.

– Лучше не говорите.

Герни пожал плечами:

– Не буду, если только не возникнет необходимость.

– Пожалуйста, постарайтесь этого избежать.

– Обещаю. – Герни повернулся и пошел к дому.

– А что потом?

– Я в самом деле не знаю. Двух одинаковых случаев не бывает. Надо поискать следы. Похитители должны поговорить с матерью Дэвида, передать свои требования – так или иначе они проявят себя. Я попытаюсь подобраться к ним поближе, но незаметно, чтобы не взбудоражить их. А пока я должен их услышать. Всегда есть какие-то следы – каждый смертный их оставляет. Мне нужно их найти.

Они шли мимо бассейна. Парень все еще ловил своим сачком насекомых, ловким движением встряхивая его так, что улов застревал в сетке. Заметив, что Герни за ним наблюдает, он плавно потянул за ручку, вынул сачок из воды, с размаху плюхнул его на поверхность бассейна и быстро ушел. Они направились через газон к машине. Там, облокотившись на капот, их ждали Питер и Джозеф. Паскини окинул свои владения сторонним взглядом, оценивая их стоимость.

– Когда Дэвиду было лет восемь или девять, еще до того, как я расстался с его матерью, и она уехала к себе на родину в Штаты, мы все жили здесь. С тех пор ничего не изменилось: и дом и сад остались прежними. Однажды мы с Дэвидом пошли на охоту. Но не на обычную итальянскую охоту – вы знаете, на каких-нибудь там птичек, – а на настоящую, в английском стиле. Ему было жаль подстреленную дичь, он все время плакал, и в конце концов нам пришлось вернуться домой. После этого я потерял к охоте всякий интерес. Я правильно сказал? «Потерял всякий интерес»? – Он проверял свой английский.

Герни кивнул.

– Ему теперь семнадцать, и он говорит как американец, да он и есть американец.

Когда они приблизились к машине, Джозеф и Питер подтянулись. Джозеф открыл дверцу со стороны водителя и убрал с сиденья пальто с бархатным воротником. Воспользовавшись тем, что Джозеф и Питер пока не могли их услышать, Паскини обратился к Герни:

– Мистер Герни, как вы думаете, они его бьют?

– Это невозможно узнать.

Герни почувствовал, что говорит в тон Паскини, акцентируя отдельные слова и подыгрывая ему в его скрупулезной манере изъясняться по-английски так, чтобы быть лучше понятым. И Герни досадовал на себя, сообразив, что Паскини это заметил.

– Лучше об этом не думать.

Итальянец ничего не ответил, только дружески похлопал Герни по плечу, продолжая идти к машине, в которой теперь сидел только Джозеф, держа руки на руле. Герни все же предпочел сесть сзади. Он сразу опустил стекла, и Паскини наклонился к нему.

– Плата нормальная?

– Нормальная.

– Вы свяжетесь со мной?

– Конечно, – ответил Герни, – как только появится такая возможность.

Паскини закивал в знак согласия, затем отошел от машины и направился к дому. Он вошел внутрь, когда автомобиль тронулся с места.

* * *

В Нью-Йорке он всегда останавливался в одном и том же отеле в центре Манхэттена. Это было неприметное, но чистое здание, украшенное кое-какими антикварными вещицами. Не очень фешенебельный и слишком тесный для общественных сборищ и благотворительных обедов, отель не был чрезмерно дорогим. Герни ждала записка от Кэролайн Ранc. Это была девичья фамилия жены Паскини, которую она носила вот уже восемь лет. В записке был указан номер телефона отеля «Плаза».

Герни подошел к окну и посмотрел на Пятую авеню. Было холодно. Когда он ехал из аэропорта Кеннеди, глядя на стальное небо, вдавливавшее свет в аккуратное геометрическое пространство города, то вновь почувствовал безумный темп Нью-Йорка, представлявшегося ему сгустком чистой энергии. Город был подобен огромной электростанции, чьи гигантские реле и системы работали круглосуточно. Несколько снежных хлопьев пронеслось мимо его окна на четырнадцатом этаже, и начался сильный снегопад. Хлопья, поддерживаемые ветром, танцевали прямо перед его глазами.

Он позвонил в отель «Плаза». Кэролайн сразу подняла трубку. Говорила она слегка задыхаясь. Да, она ждала его звонка и очень хочет его видеть. Нет, они ей больше не звонили и не давали никаких указаний. Не может ли он приехать в «Плазу» прямо сейчас?

Предрождественская распродажа была в самом разгаре. С трудом пробираясь сквозь толпы людей, наталкиваясь на юнцов на роликовых коньках, нищих и Санта-Клаусов на любой вкус, он шел пешком пять кварталов. И на каждом шагу его подстерегали разнообразные предновогодние безумства. На улице снег казался слабее. Магазины ломились от товаров; в «Бонвит Теллер» изысканно одетые манекены надменно созерцали прохожих. В Нью-Йорке можно было купить решительно все.

Кэролайн жила в просторном номере с окнами в парк. Она приняла его так, как это делают секретарши: взяла пальто, бережно повесила в стенной шкаф, провела в гостиную, предложила сесть и что-нибудь выпить. Можно было подумать, что сейчас она скажет: «Я вас ненадолго покину. Будьте добры, подождите здесь». Но после того как, усадив его, она подошла к подносу с напитками и налила себе неразбавленное виски, от ее энергичного вида не осталось и следа. Кэролайн Ранс оказалась худенькой блондинкой; естественная бледность еще больше подчеркивала хрупкость этой женщины с утомленным лицом со следами слез. Сделав глоток, она ставила стакан на стол, и звон льда выдавал легкое дрожание ее рук.

– Мистеру Герни, прошла уже неделя. Неделя! Они велели мне приехать в Нью-Йорк, в этот отель. Они знают, где я. Они сказали, что передадут мне какие-то инструкции, но до сих пор ничего нет. Что это значит?

– Может, ничего не значит.

Герни перешел на деловой тон, ведь он здесь не для того, чтобы успокаивать. Она и впредь должна нести свое бремя. Он не мог позволить себе расслабиться и утешать ее, хотя знал, чего стоило ей ожидание телефонного звонка в этом гостиничном номере в полном одиночестве, когда некому излить свое горе.

– Вы специалист в этих делах. Чезаре говорил мне.

– Да. – Он поднес к губам стакан. – Нам нужно кое-что предпринять. Я должен кое с кем встретиться, вы останетесь здесь и будете ждать. Я буду держать вас в курсе дела. Как только они позвонят, сообщите мне. Вы им сказали, что заплатите требуемую сумму?

– Да, Чезаре обещал.

– Видимо, они продумывают сейчас, каким образом получить деньги, саму технику их передачи. Ведь сумма огромная. Они разрешили вам поговорить с сыном?

Она покачала головой и впилась глазами в Герни, словно хотела найти в нем уверенность в том, что сын ее вернется, будто жаждала от него услышать, что скоро, очень скоро жизнь войдет в свою колею и все будет по-прежнему. А этот номер, вид на парк, да и вообще весь этот кошмар навсегда сотрутся из ее памяти.

– Вы ничего не получали? – спросил Герни. – Ну, какое-нибудь подтверждение, что Дэвид жив?

Лицо ее исказила гримаса, но она не сводила глаз с Герни.

– Они просто велели ждать. И никому об этом не сообщать, ну, скажем, полиции... Иначе... Дэвид... Я больше его не увижу.

– Кто это сказал?

– Мужчина. Не знаю... ничего особенного, американский акцент, думаю даже, нью-йоркский. Обыкновенный. Голос спокойный. Говорил по-деловому, будто обсуждал какой-то повседневный вопрос.

Наконец она отвела взгляд и взяла стакан.

– Сказав все это, он просто положил трубку. Разговора, в сущности, не было.

– Это случилось в Вудстоке?

– Да.

– И вы сразу приехали в Нью-Йорк?

– Я всем сказала, что Чезаре прилетает в Америку, и что для Дэвида представился случай повидаться с отцом. Мистер Герни... – Она замолчала, борясь с напряжением, и потянулась к стакану, но руки тряслись, а пауза затянулась. Слова застряли у нее в горле, она задела стакан, пролив содержимое на пол, но все же успела подхватить его на лету.

Убитая горем, она заплакала, опустилась на колени и принялась собирать с пола кусочки льда, бросая их обратно в стакан. Затем, не поднимаясь с колен и опираясь на руки, стала раскачиваться взад и вперед, подобно ребенку, больному аутизмом. Из глаз ее текли слезы, капая в лужу тающего льда. С губ срывались какие-то бессвязные слова, переходившие в рыдания.

Герни ждал, пока в ней иссякнут гнев и страх. Он не пытался заговорить или как-то помочь ей. Наконец она успокоилась. Нащупав стоявший позади стул, она села, вытирая рукой глаза и нос, несколько раз тяжело вздохнула и пришла в себя. Некоторое время она сидела молча, уставившись на свои колени, потом заговорила:

– Что же теперь будет?

– Я вам сказал. Подождите. Я повидаюсь с нужными людьми. Главное – получить указания.

Он встал, взял из шкафа пальто и пошел к двери. Кэролайн пристально смотрела ему вслед, и на языке у нее вертелся последний вопрос:

– Что они с ним сделают, мистер Герни? Будут его бить?

* * *

Уже стемнело, когда он вышел на улицу. Падал сильный снег, и от него по всему Нью-Йорку было светло. Снежинки исчезали в ядовитых огнях рекламы, а над городом образовался снежный навес, с которого падали оранжевые хлопья, превращаясь на мостовой в грязную жижу.

Вернувшись к себе в отель, Герни выпил и стал было набирать номер, но решил проверить последние цифры по записной книжке.

К телефону подошли лишь после восьмого гудка. Слегка приглушенный голос ответил:

– Да?

Герни улыбнулся этой знакомой ему краткости.

– Привет, Рейчел. Это Саймон Герни.

– А, это ты. Подожди минутку. – Наступила пауза, после которой голос зазвучал громче. – Извини, я ем сандвич с ореховым маслом. Я получила твою странную телеграмму. Ты где? Как всегда, в том маленьком отеле?

– Да.

Снова наступило молчание. Это Рейчел отправила в рот кусок сандвича и спросила:

– Ты по делу или хочешь развлечься?

Он не ответил, и она не стала приставать к нему с расспросами.

– Завтра я уезжаю, – продолжала она, – у меня небольшой отпуск, и я собираюсь на Лонг-Айленд. До Рождества у меня выходные. Что скажешь?

– Предпочитаю Манхэттен.

– Тогда оставайся, а я поеду. Я уже заплатила. У тебя что-то важное?

– Пожалуй. Мне нужно тебя видеть.

– Нужно? Значит, у тебя дело. Ладно, я не обиделась. Но завтра меня уже не будет в Нью-Йорке.

– Я еду с тобой, – сказал Герни.

* * *

Они встретились утром на Центральной автобусной станции. Всю ночь валил снег, и сквозь темные тучи лишь кое-где проглядывало голубое небо. Свет из окон отражался в сугробах, выросших за ночь благодаря усилиям департамента дорожной службы. Пассажиры в автобусе все были в теплых пальто и темных очках. На Рейчел тоже были очки и короткая стеганая куртка стального цвета, делавшая ее неуклюжей. Когда они вошли в автобус, она сняла ее и, скомкав, бросила на полку над головой, потом плюхнулась на сиденье рядом с Герни и взяла его под руку.

Они были знакомы лет шесть; их дружба пережила несколько увлечений и одну несостоявшуюся женитьбу. Их встречи на вечерах в Посольстве Великобритании в Вашингтоне быстро переросли в роман, но оба были уверены, что он недолговечен. По мнению Герни, Рейчел Ирвинг была одной из самых красивых женщин, которых он когда-либо знал. К тому же он понимал, что дружба с ней может оказаться ему полезной: ведь еще тогда, давно, через ее руки проходили почти все секретные документы. С тех пор Герни переменил работу, отошел от дипломатического мира с его интригами, но Рейчел порой все еще была ему полезной, оставаясь при этом такой же привлекательной.

В пути они обменялись новостями, однако Рейчел знала, что лишних вопросов лучше не задавать. Только устроившись в прибрежном домике, выложив косметику, бритвенные принадлежности и развесив одежду, она спросила:

– Что-то случилось?

– Как будто бы да.

Ему захотелось пробежаться по берегу: было время отлива и песок стал твердым. Герни разделся, бросил на кровать старый тренировочный костюм, спортивные ботинки и пару носков фирмы «Найк».

– Пожалуй, я тоже пробегу с тобой милю, – сказала она.

– Давай. – Он с удивлением смотрел, как она достает из сумки теплый спортивный костюм и дорогие кроссовки.

– Саймон, сейчас это модно. Ты разве не знаешь? Он усмехнулся, развязывая узел на шнурках. Затем стал смотреть, как она раздевается. Он понял, что они никуда не пойдут.

Еще до того, как она разделась, Герни представил себе ее фигуру. Она очень напоминала женщин с полотен Модильяни[6]: маленькая, хрупкая, с округлой грудью. Он вспомнил ее узкое тело, на котором проступали ребра, когда она поднимала руки, неширокие изящные бедра с аккуратным темным треугольником посередине. Заметив его взгляд, она подошла к нему, и он обвил рукой ее талию. Затем положил ей на бедра ладони. Она прильнула к нему и улыбнулась, когда он провел языком вокруг ее крошечного пупка. Сев на подушку и обхватив руками его голову, она подтянула ее к своему животу, опуская все ниже и ощущая его язык. Закрыв глаза от наслаждения, она пальцами помогала ему и слегка двигала бедрами. Наконец она позволила Герни овладеть собой.

– Подольше, – сказала она, и он прильнул к ней в поцелуе, проводя языком по ее губам и деснам и оставляя на них солоноватый привкус.

* * *

Герни надел спортивный костюм и пробежал четыре мили на ледяном ветру, а когда вернулся, Рейчел все еще лежала в постели. Она дремала в полутьме, раскинув ноги. Он принял душ и возвратился в комнату, на ходу включив свет, чтобы получше ее разглядеть.

– Хороша. Настоящая шлюха.

Она сощурилась и уронила руку с вытянутым указательным пальцем между ног.

– Я часто думаю, – сказала она мечтательно, – если бы мне гарантировали богатых, молодых, здоровых, атлетически сложенных клиентов, я стала бы потрясающей шлюхой. Увы! В жизни так не бывает. Все имеет свои темные и светлые стороны.

Она повернулась на бок, демонстрируя свои гладкие ягодицы с белой полоской от бикини.

– Я проголодалась.

– Пятнадцать минут пятого, – сказал он, – слишком рано и слишком поздно для всего на свете.

– Эта мысль давно устарела в стране потребителей, дружок. Она скатилась с постели и потянулась.

– На этой свободной земле не существует разумных перерывов в потреблении пищи. Если хочешь есть и можешь за это заплатить, кто-нибудь обязательно приготовит тебе еду в любое время суток.

Он поднял телефонную трубку и вопросительно посмотрел на Рейчел.

– Не надо, – сказала она, махнув рукой, и пошла в ванную. – До обеда как-нибудь дотерплю. Что ни делается, все к лучшему.

Через пять минут она вышла из ванной, но, глядя на нее, можно было подумать, что она провела там целую вечность: мокрые волосы были прилизаны и зачесаны за уши. Она завернулась в большой купальный халат и, оправив полы, села по-турецки на кровать.

– Ну, а теперь о деле. Ты сказал, что это случилось здесь.

– В Нью-Хэмпшире, если это важно.

– Расскажи.

– В прошлый четверг по пути в колледж был похищен юноша. Сын Чезаре Паскини. – Герни сделал паузу, реакция Рейчел была соответствующей. – А мать, – продолжал он, – из Вудстока. Парень жил неподалеку от студенческого городка в доме, где студенты снимают комнаты. За него просят десять миллионов долларов.

– Ничего об этом не слышала.

– Вот и прекрасно. Паскини пригласил меня в Рим, какое-то время довольно неудачно следил за мной и наконец выложил свое дело.

– А мать? – Рейчел порылась в сумке, ища сигареты.

– Сидит в трехсотдолларовом номере отеля «Плаза», ждет звонка и тихо сходит с ума. Они с мужем много лет в разводе, сын живет с ней. Отец для него чужой человек.

– Но готов расколоться на десять миллионов.

– Вот именно.

– А что полиция? – Голос ее прозвучал резко.

– Ты же знаешь: я обычно советую обращаться в полицию.

– Если только...

– Если только по каким-то причинам она не отказывается помочь.

– А разве в этом случае она не могла бы помочь?

– Скажешь тоже. Она задумалась...

– Телефонный звонок... мать ждет указаний, где и когда передать деньги...

– Да.

– А парня похитили... – она запнулась, – восемь-девять дней назад?

Он поднял брови и кивнул.

– Вот так.

– Он убит?

– Нет. – Герни замотал головой. – Не думаю. Слишком все профессионально. Убей они его, не сидели бы спокойно. Начались бы звонки, попытки как можно скорее получить выкуп, ну, в общем, какие-то признаки паники. Во всяком случае, они не молчали бы... Ты, кажется, раньше не курила?

– Нет. – Она грустно посмотрела на сигарету. – Но сейчас жизнь очень напряженная. Ведь чем выше поднимаешься по служебной лестнице, тем тяжелее. А ты сам что обо всем этом думаешь?

– Не знаю.

– Чего же ты от меня хочешь?

– Паскини богат, а чем больше денег, тем больше сложностей. Все как-то очень уж подозрительно: он весь в делах. Наверняка какие-то тайные связи, всевозможные махинации... Мне нужно навести о нем справки. Ваши люди должны располагать информацией о таких влиятельных персонах. Может быть, кто-нибудь в американском посольстве в Риме...

– Конечно, – кивнула она, – это можно узнать... Ты думаешь, здесь политика?

– Да все, что угодно. Возможно, я ошибаюсь и это обыкновенное вымогательство. Но дело почему-то не клеится.

– Ты сомневаешься?

– Да.

– Хорошо, – сказала она. – Я поинтересуюсь. Но для этого мне понадобится час-другой. Надо кое-кому позвонить. В общем-то ничего сложного нет. Но мы рискуем возбудить любопытство. Начнутся вопросы.

– Я знаю.

– Когда ты собираешься обратно в Нью-Йорк?

– Завтра днем.

– Хорошо, в понедельник вечером позвоню тебе. – Она докурила сигарету и осторожно держала окурок, стараясь сдержать на кончике пепел. – Здесь есть гимнастический зал, за ним – парная и подводный массаж. Я туда собираюсь. – Она выбросила окурок в мусорную корзинку. – Потом хочу выпить и пообедать.

Вдруг она сказала с улыбкой:

– Возможно, тебя это мало волнует, но я рада нашей встрече, хотя приехал ты не ради меня.

Они рано пообедали в одном из скромных ресторанов отеля. Оба были в спортивной одежде, как и большинство посетителей. Так здесь принято – на этом, с позволения сказать, курорте минеральных вод, где предлагают недельную программу похудения женщин с избыточным весом. Эти женщины, с грушевидными фигурами, мелькали повсюду: одетые в гимнастические трико, валялись по полу в спортивных залах, переносили свои животы от одного спортивного снаряда к другому, задыхаясь и краснея от усилий, но светясь доблестью. А за ужином те же самые люди яростно, словно кочегар в топку, забрасывали в рот свои макароны, видимо полагая, что игры в похудение днем разрешают им по вечерам предаваться гастрономическим излишествам.

Герни и Рейчел вернулись к себе в номер и пошарили в холодильнике в поисках бренди, потом, несмотря на холод, вышли на крошечное крыльцо, отделявшее их от соседей и глядевшее прямо на океан. До этого они сидели в баре за столиком у окна и смотрели, как заходит солнце. На горизонте горела кроваво-красная полоска, казавшаяся краем моря. Облака, похожие на страусиные перья, были окрашены в тот же цвет, розовато-лиловый тон неба переходил в чистый аквамарин, хрупкий и распадающийся на самые необыкновенные оттенки.

– Здесь до банальности красиво, правда? – заметила Рейчел. Она стояла, облокотившись на перила, и смотрела на мерцающую лунную дорожку на воде.

– Хочется чего-то необычного, – задумчиво произнесла она, – какого-нибудь маленького открытия, которое приплывет к нам на гребне волн, внезапного озарения или познания мистической связи между человеком, музыкой офер и счетом из универмага «Блуминдейл».

Герни не отвечал. Он подошел к ней сзади, опустил ее бикини и легонько провел пальцами между ее ног. Она захихикала и, зашаркав ногами, раздвинула их. Он взял ее за бедра и скользнул в ее плоть, глядя поверх ее спины на пустоту океана и лунный след на его поверхности. Движения его были медленными, ленивыми, почти рассеянными, словно он раскачивал на качелях ребенка. Она то бормотала что-то бессвязное, то мяукала от удовольствия. Постепенно дыхание ее участилось, и она, делая ягодицами легкие круговые движения, стала подталкивать его в бедра. Потом еще ниже опустила бикини и прильнула к перилам, почти распластавшись на них.

Она стонала, лепетала что-то, но шум океана заглушал ее голос. Он видел, как в главном здании отеля зажегся свет и за шторами замелькали тени. Все время шумевший генератор вдруг затих.

* * *

Мальчик ощутил темноту, потом свет, затем снова темноту. Свет был белым и ярким, почти слепящим. Все предметы мальчик воспринимал так, словно смотрел через фотообъектив «рыбий глаз» на залитое солнцем озеро.

Он знал, что лежит. И хотя не чувствовал холода, его укрыли одеялом. Возможно, он что-то говорил, но смысла слов уловить не мог.

Путешествие было коротким. Осталось ощущение, что его все время тормошили и подбрасывали. Был какой-то дом, он то возникал в памяти, то исчезал, как маленькие мифы детства. Тела своего он не чувствовал – руки и ноги были такими чужими, что о них даже не стоило думать, а голова – как воздушный шар, наполненный гелием и раскачивавшийся на веревочке от малейшего дуновения.

По лбу, казалось, ни на минуту не стихая барабанил какой-то вибрирующий звук. В нескольких футах от него смеялся, выглядывая в окно, человек. Потом, на секунду задумавшись, он взял сигарету. В комнате был еще один человек. Он чиркнул спичкой и с шумом выпустил дым. Они что-то говорили о нем, задавали ему какие-то вопросы. Но в ответ мальчик лишь отрицательно качал головой. У него отключилось сознание. Единственное, что он способен был воспринимать, – это звуки. Ему вдруг послышалась музыка, и один аккорд, заглушавший все остальные, застрял в голове. Но вскоре он перестал различать и звуки. Они словно опутали его: возможно, он уснул.

Глава 5

Снег исчез почти бесследно. На улицы высыпали торговки наркотиками, смешавшись с толпой последних покупателей, нагруженных всякими дорогими пустяками, необходимыми лишь в рождественскую ночь. Герни давно понял, что Нью-Йорк воссоздает себя только днем. Каждое утро его жители вспоминали свои роли и авторские ремарки. Некоторые из них, отчаянные импровизаторы, предвкушали успех своего представления.

Когда он брал ключи у портье, тот передал ему записку, лежавшую вот уже полчаса, и он сразу же пошел в отель «Плаза». Кэролайн в номере не оказалось, и он остался ждать ее в холле. Он знал, что еще ничего не потеряно – по крайней мере она была жива-здорова. Через десять минут Кэролайн появилась, волоча по полу свою огромную сумку и озираясь по сторонам. При виде Герни с лица ее исчезло выражение гнева и возмущения, какое бывает у человека, обнаружившего измену, а заодно и преступника. Она прошла мимо него к лифтам.

Герни последовал за ней и встал у нее за спиной, пока она смотрела, как на табло загораются номера этажей. Ее густые светлые волосы лежали на воротнике норкового манто и рассыпались по плечам, стоило ей повернуть голову, чтобы удостовериться, что он здесь. Они молча ехали в лифте, и попутчики их то и дело менялись от этажа к этажу. Герни шел за ней по коридору, потом терпеливо ждал, пока она возилась с сумкой и ключами, и наконец вошел в комнату. Кэролайн поставила сумку на стол у окна, положила на нее руки, словно хотела прикрыть покупки, и так и осталась там стоять.

– Я звонила на Лонг-Айленд, мне сказали, что вы выехали. – Она была взволнованна, но не сердита, однако решила разыграть гнев.

– Когда вы звонили, я был в пути, – ответил он. – Мне необходимо было туда съездить. Извините.

Голова ее опустилась, руки беспомощно повисли вдоль туловища. Сумка накренилась набок, и из нее вывалилось несколько свертков.

– Видите ли...

Она отодвинула свертки, освобождая место для целой кипы каких-то кульков и разноцветных пакетов. Затем, перевернув сумку вверх дном, вывалила из нее все содержимое.

– Видите ли, я была у вас в отеле, там сказали, что вы только что ушли. Я знала, что вы едете сюда, на Пятую авеню. Я...

Кэролайн как-то растерянно указала рукой на покупки. Потом робко, как-то по-детски сбросила шубу, которую Герни взял у нее, попросила налить ей виски. Она боялась заговорить о том, ради чего Герни вошел в ее жизнь. Надо потянуть еще минуту-другую, по крайней мере выпить немного.

Взяв у Герни стакан с виски, она, прежде чем сделать глоток, сказала:

– Часа полтора назад один из них позвонил. Сказал, что позвонит позднее – может быть, ночью или утром, в общем, скоро. Спросил о вас и был очень раздражен.

– Это все?

– Да, все.

– Никаких указаний, никаких угроз?

– Разговор продолжался всего... двадцать-тридцать секунд.

– Что именно он спросил обо мне?

Кэролайн прижала стакан к щеке, будто хотела ее остудить. Герни заметил, что выглядит она еще хуже: этот новый контакт с похитителями тяжело дался ей.

– Он спросил: «Кто такой этот Герни? Что он здесь делает?» Что-то в этом роде.

– А вы что ответили?

Кэролайн прикусила губу. Телефонный звонок так много для нее значил, что от волнения она упустила из сказанного больше половины. Но надежды ее не сбылись – не было ни обещаний, ни обсуждения цены, никаких указаний. Целыми днями она металась по своему номеру, двигаясь в сложном рисунке, похожем на пентаграмму, между теми точками в комнатах, где стояли телефонные аппараты. Телефон постоянно был в поле зрения. Звонки портье, горничной и даже Чезаре вызывали у нее головокружение.

Она ждала только один звонок. Она так его желала, что, когда, наконец, это случилось, силы почти оставили ее, а сам разговор привел ее в еще большее отчаяние. Он был беспощадно кратким и ничего не решил. Ее чувства, до крайности обостренные, заслонили все остальное.

– Сейчас вспомню. Кажется, я сказала ему: «Это мой друг». Да, как будто бы так. Тогда он ответил: «Берегитесь» – и назвал меня по фамилии мужа. «Берегитесь, ложь дорого вам обойдется». И положил трубку. Кажется, это все.

Кэролайн в сомнении покачала головой и отвернулась к окну, пытаясь подавить слезы.

– Ну что ж, подождем, – сказал Герни. – Я останусь здесь вместе с вами.

Она кивнула и улыбнулась, обрадованная его решением.

– Извините, хотите выпить?

Он попросил виски с содовой. Кэролайн метнулась к подносу, принесла ему стакан, после чего снова занялась своими покупками, тщательно укладывая их в сумку. Ее лихорадочные движения выдавали сильное напряжение. Наконец она все упаковала и отнесла сумку в спальню. Потом вернулась, взяла стакан с виски, включила телевизор и села на диван, но не рядом с Герни, а на противоположном конце.

Сидя в разных углах, они смотрели какое-то рождественское шоу. Пять женщин и один мужчина, видимо «звезда», такими приторными голосами распевали рождественские гимны, что они звучали почти кощунственно. В красных мини-платьях с капюшонами, отороченными мехом, длинноногие женщины улыбались и пританцовывали, стоя за спиной солиста, проникновенно исполнявшего «Ночь молчит...», словно это была какая-то народная баллада. Воздев руки к небесам и закатив глаза, он выводил свои бархатные трели. Белая крахмальная манишка резко контрастировала со смуглой кожей его лица, казалось насквозь пропитанной загаром.

Герни заметил, что Кэролайн хотела создать в своем номере домашний уют, но эти попытки ничего, кроме грусти, в ней не вызывали. Сбросив туфли и поджав под себя ноги, она бросила острый взгляд на Герни. На протяжении часа, пока они сидели у телевизора, она то и дело принималась тихонько плакать, опустив голову и прикрыв лицо рукой.

Когда Герни звонил ей, чтобы сообщить о своем прилете в Америку, он попросил приготовить для него фотографии Дэвида. Они и сейчас были при ней, но расставаться с ними ей не хотелось, они были для нее своего рода талисманом, и она всегда носила их при себе. И сейчас, достав их из сумки вместе с пачкой сигарет, Кэролайн просматривала их, но говорить о сыне все еще не была готова, хотя у Герни не было необходимости расспрашивать о нем.

Ранним рождественским утром, примерно в семь тридцать, раздался звонок.

Герни велел Кэролайн, находившейся в спальне, снять трубку, и она, как и договорились, подняла ее после третьего звонка. Он слушал разговор из гостиной.

Когда она ответила, мужской голос после паузы сказал:

– У нас мало времени, так что постарайтесь не перебивать меня. Я звоню, чтобы сообщить о Дэвиде. С ним все в порядке.

Кэролайн стала что-то лепетать, но мужчина ее оборвал:

– Слушайте внимательно. В Штатах его больше нет, мы его перевезли.

– Что вы хотите этим сказать... нет в Штатах? Что вы имеете в виду?

На этот раз у него хватило терпения ее выслушать. В ее словах звучала паника, сдерживаемая лишь необходимостью знать все подробности.

– Так безопаснее для всех, и для Дэвида тоже.

– С ним все в порядке? – Голос ее стал пронзительным, а под конец она уже визжала.

– Да, – ответил мужчина. – У нас нет времени. Мы хотим знать о Герни.

Кэролайн ответила так, как велел ей Герни.

– Он мой друг, я же вам говорила. Это правда. Он мне помогает. Одна я не справлюсь. Просто не могу, – произнесла она сквозь рыдания.

Несколько секунд на другом конце провода молчали, но не из жалости к ней, – видимо, обдумывали ее слова.

– О'кей, – последовал ответ.

Но она не слушала его и продолжала говорить, потом наступило неловкое молчание – слегка комичное, когда сначала вместе говорят, а потом также дружно вместе умолкают.

– Алло? Вы слушаете? – Она была напугана тишиной, решив, что на него подействовали слова о Герни и что он сейчас повесит трубку. – Вы слушаете? – спросила она. – О Боже! О Господи!

Мужчина наконец ответил:

– О'кей, вы хотите, чтобы он был вашим представителем, не так ли? Она ответила утвердительно.

– О'кей, если он нас не подслушивает, передайте ему, что мы позвоним и скажем, что ему делать. Мы знаем, что в полицию вы пока не сообщали и вообще никому ничего не говорили. Пусть Герни тоже молчит. Мы не хотим неприятностей. С Дэвидом все в порядке, но мы не любим осложнений, понимаете?

Она закивала головой, словно он мог ее видеть. Впрочем, в ее ответе он не нуждался.

– Теперь по поводу денег и их передачи. Мы позвоним сегодня или завтра. Потом отправим к вам Дэвида, договорились?

Она ответила, что согласна. То ли не услышав ее, то ли желая более веского подтверждения, он, повысив голос, повторил вопрос:

– Договорились, миссис Паскини?

– Да, – тихо сказала она, – пожалуйста. – И села, не отнимая трубки от уха и слушая гудки, пока не подошел Герни и не положил трубку на рычаг.

Он подумал, что слово «представитель» слишком официально и несколько странно. Неудивительно, что они о нем знают, вот только откуда им известно его имя? Сквозь промежуток в задернутых шторах спальни он посмотрел на улицу. На Пятой авеню машин почти не было: такси огибали парк, куда через каждые полминуты вбегали люди в спортивных костюмах, двое нищих застолбили свои места у подъездов к отелю. В общем, ничего необычного он не заметил. Несколько праздношатающихся, ребятишки, вечно куда-то спешащие ньюйоркцы. Он еще немного понаблюдал за улицей, но не заметил ничего подозрительного.

Во время телефонного разговора Кэролайн отбросила простыни и села на край кровати. И так до сих пор и сидела, не меняя позы. Поэтому Герни, хоть и перестал смотреть на улицу, все еще стоял к ней спиной. Она спросила, что он думает о звонке.

– Кажется, они намерены как-то продвинуть дело. – Он не был в этом уверен, но именно такого ответа она от него ждала. – Думаю, они позвонят сегодня, а не завтра.

– По-моему, они успокоились, когда я им сказала о вас.

– Как будто бы да.

– Надо позвонить Чезаре.

– Пожалуй, – ответил он, – позвоните. Скажите, что я свяжусь с ним, как только узнаю, как передать деньги.

– Почему Дэвида увезли? – Это обстоятельство ее волновало больше всего.

– Каждый похититель действует по-своему, – ответил он. – Общего правила для всех нет. Иногда это происходит стихийно, в зависимости от обстоятельств. Впрочем, переезд, я полагаю, был запланирован, они готовили его заранее.

– Могут возникнуть осложнения? – спросила Кэролайн. – Я хочу сказать: это опасно для Дэвида?

Он пожал плечами:

– Да нет, не думаю. Почему?

На сей раз он сказал правду, хотя многому, о чем говорил ей, сам не верил. Странно, что похитители тянут время и пока ничего не сказали о выкупе. Возможно, они уже убили парня. Но зачем? Ведь от них потребуют доказательств, что он жив. Мужчина, звонивший по телефону, говорил спокойно. Чувствовалось, что он не глуп и уверен в себе.

Герни не мог понять, что все это значило и как следует ему действовать. У него было такое ощущение, как у альпиниста, который, взбираясь на знакомую скалу, вдруг обнаруживал на месте уступов гладкую поверхность. «Зачем они увезли парня из Америки? – недоумевал Герни. – Как им это удалось?»

– Я приму душ, – сказала Кэролайн. Это значило, что на какое-то время она отойдет от телефона.

– Хорошо.

Он все еще стоял у окна. Неожиданно зазвонил телефон, и женщина выскочила из ванной, закутанная в полотенце. Но это была Рейчел. В отеле Герни по его просьбе ей дали этот номер телефона.

– Привет, Саймон, счастливого Рождества! – весело сказала она. – Я подумала, что, может быть, тебе захочется со мной поболтать.

Герни взглянул на Кэролайн и покачал головой.

– Спасибо, Рейчел, – он нарочно произнес ее имя, чтобы Кэролайн поняла. – Что-нибудь есть для меня?

– Кое-кому я тут звонила, но сейчас трудно что-нибудь сделать. Рождество, все разъехались. К тому же не каждому позвонишь, из-за излишнего любопытства, а объяснять все подробно не стоит. Можешь дать мне еще два дня?

Он сказал, что да, может, и добавил, что позвонит сам, после чего поинтересовался, как долго еще она пробудет на Лонг-Айленде.

– Какое-то время еще побуду. А где будешь ты? Что-нибудь случилось?

Он сказал, что мальчика вывезли из страны.

– Господи, – взволнованно произнесла Рейчел, – зачем им это понадобилось?

– Даю тебе два дня. Не больше, – ответил Герни.

– Да, конечно. Но должна сказать, Саймон, пока все выглядит вполне невинно. По крайней мере, то, что касается тайн Паскини. Он действительно сказочно богат, даже с точки зрения такого алчного человека, как я. Но грехов за ним никаких не водится. Так, по крайней мере, мне сказали те, с кем я говорила по телефону. Как ни старались его конкуренты хоть что-то выискать, сколько ни копались в его делах – ничего не нашли. Он собирает картины, но платит за них. Почему бы и нет? Он даже в состоянии купить половину Музея современного искусства. Один из парней, с которыми я разговаривала, был наблюдателем на Международной конференции по торговле и там познакомился с Паскини. Он рассказал, что тот любит секс, но не изощренный. – Она рассмеялась. – Возле него постоянно крутится пара каких-нибудь прихлебателей, которым он покровительствует и дает поручения. Ты, вероятно, знаешь, что он сделал себе состояние на рыбе?

– Да, знаю.

Рейчел опять рассмеялась.

– Ну кому какое дело? Когда-то я знала человека, который сделал миллион на карточках соболезнования хозяевам издохших животных. Паскини не чуждо милосердие и все прочее, он занимается благотворительностью. Год или два назад подарил детям-калекам дом на юге Италии. Он не затворник, но и не слишком общителен. Пожалуй, это все, что мне удалось выудить.

– Никаких семейных связей? – спросил Герни.

– Не успела узнать, иначе не забыла бы тебе об этом сказать.

– Да, разумеется, извини за дурацкий вопрос. Постарайся позвонить этим людям как можно скорее.

– Хорошо, как можно скорее, – сказала она тоном, каким разговаривают с ребенком, обещая ему, что придет Санта-Клаус. – Позвони дня через два. Ну, а у тебя как дела?

– Одолевают сомнения.

Рейчел помолчала, сбитая с толку его кратким ответом, потом спросила:

– А его мать здесь?

– Вот именно.

– Держится?

Он не ответил.

– Господи, в каком кошмаре она, должно быть, живет! – воскликнула Рейчел и, помолчав, добавила: – Саймон, через два дня, сделаю все, что смогу. Но хорошо бы нам снова встретиться прежде... чем ты уедешь.

– Да, – сказал он. – Не знаю только, получится ли.

– Послушай, если будешь звонить, лучше в полдень. По утрам я хожу на спортивные прогулки по берегу. Представляешь?

– Представляю, – улыбнулся он. – Всего хорошего, Рейчел.

Он положил трубку и повернулся к Кэролайн, все еще стоявшей в дверях ванной. Она имела привычку спать голой, и, когда Герни впервые вошел в ее комнату, чтобы положить на рычаг телефонную трубку, она также была без одежды. Но сейчас, не появись она обернутой в полотенце, никто из них не заметил бы этого.

* * *

Кэролайн ждала, а вместе с ней и Герни. Это было занятие не из легких. Как большинство целеустремленных или же загнанных в угол людей, Герни не находил себе места в ожидании каких-либо событий. Его раздражали любые разговоры, общение с кем бы то ни было, любые дела. Он предпочитал одиночество и спячку, не требовавших никакой активности.

Он знал, что из следующего телефонного разговора станет ясно, заинтересованы ли похитители в выкупе и жив ли Дэвид. Нет причин тянуть с этим делом; с каждым днем растет вероятность того, что механизм сделки перегреется и взорвется. Он должен знать, кто похитил Дэвида, кем бы ни оказались похитители. Кроме того, Герни не мог уже отказаться от этого дела: ведь была еще Кэролайн Ранс со своими тревогами и волнениями, от которых не отмахнешься. Нельзя лишать ее последней надежды. Кто-то должен был рядом с ней находиться, поэтому они заказывали в номер еду, к которой не притрагивались, пытались смотреть телевизор... Даже принимая душ, он поддерживал с ней разговор через закрытую дверь. Она стала меньше пить. На улицу они не выходили, только передвигались из комнаты в комнату, пока горничная делала уборку. А главное, они постоянно обсуждали случившееся и то, что еще может произойти.

* * *

Когда Герни позвонил Паскини, Кэролайн вертелась около него. Разговаривать с бывшим мужем она не хотела, и Герни постарался быть кратким. Он рассказал Паскини, как развиваются события, и обещал позвонить, как только все прояснится с деньгами.

Прежде чем повесить трубку, Паскини сказал:

– Мне не нравится, что они знают о вас.

– Я и сам от этого не в восторге, – ответил Герни.

– Как это случилось?

«Странный вопрос», – подумал Герни и ответил:

– Не знаю. Хотелось бы выяснить. Раз они сами выбрали отель для вашей жены, значит, имеют возможность за ним наблюдать. – Он знал, что не следует произносить слово «жена», но другого не смог подобрать и продолжал: – Да, мне это очень не нравится, как и вам. Впрочем, ничего страшного нет. Они сказали, что переговоры будут вести со мной, так что моя маскировка – это отсутствие маскировки.

– Не потребуют ли они, чтобы вы поехали к Дэвиду?

– Не знаю, – раздраженно ответил Герни, – но не исключаю такого варианта.

– Конечно, конечно. – Паскини не сразу положил трубку.

«Уж не хочет ли он поговорить с Кэролайн?» – подумал Герни. Он подождал немного, сказал:

– До свидания, синьор Паскини, – и нажал на рычаг.

Кэролайн набросилась на него:

– Почему он не приехал?

Герни понял, что ей просто хотелось излить на кого-то свое горе.

– В этом нет никакой надобности. Дэвида увезли, по крайней мере, так они говорят. А может, он в Италии?

Эта перспектива, видимо, испугала Кэролайн, и она пристально посмотрела на Герни. В то же время ей было обидно, что он не осуждает Паскини и не поддерживает ее.

– Если, конечно, – продолжал Герни, – вы не хотите, чтобы Паскини приехал сюда ради вас.

– Не-ет! – произнесла она, растягивая слово и пристально глядя на Герни, оскорбленная подобным предположением. Потом взяла сигарету, зажгла и, покачав головой, повторила «нет», теперь уже резко.

Поскольку ответ Герни спровоцировал, он приготовился услышать подробности, но она успокоилась, чему он был несказанно рад. Она принялась ходить по комнате, то и дело присаживаясь на стул или диван, постояла у окна. Время от времени она открывала бутылку и наливала себе виски. Наконец Кэролайн улеглась спать, в это время над городом стал подниматься туман. Спала она долго, пока где-то в половине одиннадцатого ее не разбудил телефон.

Прежде чем поднять трубку, Герни дал ей время подойти к другому аппарату.

– Вы Герни? – спросил мужской голос.

– Да.

«Человек деловой, – решил Герни, – твердый и практичный».

– Буду краток, о'кей? Дэвид Паскини в Британии. С ним все в порядке, но он тоскует по дому. Вам надо поехать в Лондон, хотя Дэвид в другом месте. Поняли?

– Понял.

– Устройтесь в отеле «Коннот». Если у вас нет денег, пусть за номер заплатит Паскини. Зарегистрируйтесь под своим именем и ждите звонка. Мы хотим совершить сделку без неприятностей и как можно скорее. Уверен, вы хотите того же. Не стоит повторять, чтобы вы держали язык за зубами.

– Само собой разумеется.

– Ведь вы, Герни, кажется, только друг?

– Да.

– Впрочем, нас не волнует, кто вы такой, главное, чтобы вы не наследили и не запутали дело. Помните: в ваших руках жизнь мальчишки.

– Не беспокойтесь.

– Поезжайте в Лондон и ждите в «Конноте» нашего звонка.

– Нет, – отрезал Герни.

Воцарилось молчание, потом тот же голос спросил:

– Вы сказали «нет»?

– Мне нужны доказательства, что Дэвид жив.

– Не лепите мне дерьмо, он жив.

Прежде чем ответить, Герни медленно сосчитал до пяти. Ничто не говорило о том, что дела пойдут так, как ему хотелось бы. Он подумал о Кэролайн, которая сидела в спальне, прижав трубку к уху, и молил Бога, чтобы она молчала.

– Вы можете говорить что угодно, мне нужны доказательства.

– Какого черта вам надо, Герни?

– Представьте мне доказательства хоть какие-нибудь, не надо только отрезать от парня кусочки. Уверен, вы знаете, как это делается. А не хотите, значит, ясно, что Дэвид убит, и я немедленно предам дело огласке. Поставлю в известность полицию, газеты, в общем, всех. – Он замолчал.

Наконец на другом конце провода сказали:

– Я вам представлю их в Лондоне.

– Хорошо, – ответил Герни, – договорились. – Он положил трубку.

Из спальни появилась побледневшая Кэролайн. Дрожащей рукой она проводила по волосам.

«Совсем плоха, – подумал Герни. – Выдержит ли она предстоящие испытания?»

– Вы играли с огнем.

В ней боролись страх и гнев, и гнев победил. Она подошла к Герни и стала колотить его в плечо кулаком.

– Ведь они шантажировали вас!

Он схватил ее руку, с силой сжал и сказал, делая ударение на каждом слове:

– Это не шантаж, просто торговля. Они дали понять, что Дэвид скорее всего жив.

Герни выпустил руку Кэролайн, и она чуть не упала, словно была невесомой.

– Вы... вы в этом сомневались?

– Временами – да.

Она села, тихо охнула, а потом спросила:

– Скорее всего жив?

Он не ответил и стал собирать свои вещи, разбросанные по комнате, их было немного. Потом сказал:

– Вам надо ехать в Новую Англию. Всем говорите, что Дэвид отправился с отцом на каникулы.

Она взглянула на него.

– А мне нельзя поехать с вами? – спросила она, заранее зная ответ. Герни взял было свое пальто с вешалки, но снова повесил его.

– Если хотите, останусь с вами до своего самолета.

Она молча кивнула.

– Или до вашего... До завтрашнего утра.

Ему совсем не хотелось этого. Он налил виски, и Кэролайн, обеими руками держа стакан, словно тарелку с супом, потягивала его. Герни по телефону заказал билеты.

С самолетом Кэролайн все было в порядке, а на свой рейс Герни с большим трудом удалось взять билет первого класса. Он должен был вылететь в семь вечера на следующий день на самолете британской компании, а Кэролайн – еще до полудня, из аэропорта Ла-Гуардиа. После второго стакана она принялась «репетировать» свой отъезд, входя в роль. Он одобрил ее план и обещал по мере возможности сообщать о дальнейших событиях. Но в то время, как она что-то лепетала, вдруг понял, что действовал неправильно.

Он вдруг осознал всю нелепость ситуации и уязвимость плана Кэролайн, не имевшего ничего общего с делами по выкупу заложников. Его самой большой ошибкой было пребывание с Кэролайн в одном номере. Особенно нелепыми были последние два дня. Об этом говорила сама ситуация – эта женщина, гостиничный номер, жалкий вид ее болтавшихся грудей, когда он забирал у нее телефонную трубку, ее маниакальная страсть к покупкам, обеды в номере, избитый рисунок ситцевой обивки. Он попытался найти во всем этом хоть каплю здравого смысла, но не смог: остались только эмоции.

Это ощущение не покидало его и утром. Кэролайн каждые два часа просыпалась, зажигала свет, ворочалась в постели, чиркала спичкой или шла в ванную. А однажды даже включила в своей комнате на десять-пятнадцать минут телевизор, правда приглушив звук до минимума. Направляясь из своей комнаты к холодильнику за минеральной водой, она наткнулась на его диван, задела стулья и пробормотала: «Извините, извините».

Он подождал, пока она получила свои вещи из камеры хранения гостиницы, и подозвал такси. Прежде чем она села в машину, Герни дал ей клочок бумаги с номером телефона и комнаты в «Конноте», которую он накануне забронировал. А она отдала ему фотографии сына. Герни и Кэролайн сейчас можно было принять за любовников, которые завели роман во время морского путешествия и, прежде чем расстаться, обмениваются адресами.

Герни смотрел, как такси повернуло на Пятую авеню. Оно еще не исчезло из виду, когда появился коридорный, неся сумку Кэролайн с подарками. Он растерянно посмотрел по сторонам, не зная, что делать: то ли кричать, то ли махать руками вдогонку. Он поднял было руку, но тут же опустил ее и с шумом вздохнул, поняв, что опоздал. Направившись к двери, он увидел Герни. Глаза их встретились. Что-то промелькнуло во взгляде коридорного. Он вопросительно посмотрел на Герни и показал сумку, но Герни, даже не взглянув на нее, ушел.

* * *

Он упаковал вещи, заплатил за номер и позвонил Рейчел.

– Ты где? – спросила она.

– Уезжаю. Сегодня улетаю из Нью-Йорка.

– Улетаешь?

– В Лондон.

– Мальчишку туда увезли?

– Говорят, в Великобританию. Мне велено отправляться в Лондон.

– Желаю удачи, Саймон.

– Спасибо. – Он облокотился о кровать. – Есть что-нибудь новое?

– Мне удалось связаться еще с одним человеком, на этот раз в Италии. Он был любопытен, но все-таки...

– Ну тут уж ничего не поделаешь, – успокоил ее Герни.

– В общем, интересно... Похоже, синьор Паскини не так уж безгрешен. Но придраться не к чему, ты понимаешь. И все же кое-какие наметки имеются. Кажется, он торгует не только рыбой. Очевидно, он – одиночка, никаких связей с Коза Нострой. Так, немного, по-дилетантски. Сам Паскини дела не ведет: он только вкладывает деньги в разные предприятия и получает хорошие барыши.

Герни слушал молча.

– На первый взгляд ничего особенного. Один из его парней – владелец публичных домов. Возможно, Паскини об этом не знает. Ведь некоторые считают, что содержать проституток – неотъемлемое право итальянских мужчин. Продажа рыбы время от времени перемежается с поставками какого-то первосортного зелья, наемных рабочих для этого не используют. Наркотики распространяются только через один притон за границей, там тоже есть несколько шлюх, но главным образом его владельцы занимаются сбытом и перепродажей.

– Кто у них покупает? – спросил Герни.

– Вероятно, дельцы, впрочем, я не уверена. Парень, с которым я говорила, ничего не сказал мне об этом. Не думаю, что большая часть их идет в уличную торговлю.

– А где продают?

– В Лондоне. – Она умолкла на секунду и продолжала: – У меня даже есть адрес. Это была просто удача – кто-то в Риме его нашел. Им все равно. Честно говоря, им вообще нет до этого никакого дела. У Паскини очень хорошая крыша, и он слишком важная персона, чтобы как-то его затронуть, если даже он в чем-то замешан. Узнай я, что сам папа римский имеет отношение к делам подобного рода, я и то не удивилась бы. Только помни, Саймон, я ничего тебе не говорила и, если спросят, все буду отрицать.

– Разумеется, – ответил он.

Рейчел дала ему адрес на Чейни-Уок в Лондоне.

* * *

Почти все время его стерегли двое, а третий постоянно куда-то исчезал. Они носили строгие темные костюмы и галстуки и были аккуратно подстрижены. Несмотря на разное телосложение, Дэвид не мог различить их со спины и прозвал Томом, Диком и Гарри.

Гарри был на посылках. Он то и дело куда-то уходил и появлялся с едой, напитками и одеждой. Один раз он даже принес галоши и электрический фонарь. По наклейкам и оберточной бумаге легко было догадаться, что он делал покупки в каком-то городе. Интересно, как далеко находится этот город. Дэвид знал, что у них есть машина и что стоит она в гараже с противоположной стороны дома. Но окна обеих комнат, где держали Дэвида, выходили на лужайку, переходившую на востоке в поросший березами холм, так что его осведомленность о машине и гараже оказалась для него совершенно бесполезной. Гарри был высоким, темноволосым, каждый вечер, когда готовил ужин, курил сигару, о чем Дэвид догадывался по запаху.

Том, коренастый блондин, с нервными манерами, говорил скороговоркой, часто делая паузы в поисках нужного слова и вытягивая при этом свою холеную руку ладонью вверх – словно просил: «Не подсказывайте, я сейчас сам скажу».

Так же, как Гарри и Дик, Том редко разговаривал с Дэвидом, хотя они спали в одной комнате. Это случалось, лишь когда им нужно было дать ему какие-нибудь указания. Том не переставая курил и маленькими глотками пил виски «Бурбон», прижимая стакан к губам и смешно оттопыривая мизинец. Иногда все трое рассказывали анекдоты. После каждой фразы Том принимался раскатисто хохотать, как бы призывая остальных присоединиться к нему.

Из троих только Дик ходил в дальнюю комнату звонить – как правило, два раза в день, а порой и чаще. Он, как и Том, был светловолосым, но более хрупким и намного выше Гарри. Как и Том, он курил, но реже. В его речи проскальзывал южный акцент. Это он, до того как они поехали в аэропорт, сделал Дэвиду укол в руку, прижав тампон, прежде чем вытащить иглу. Дэвид был совершенно уверен, что Дик и Гарри считают Тома придурковатым.

Все трое всегда были тщательно выбриты. У Дика виднелся V-об-разный шрам, начинавшийся на переносице и доходивший до самых бровей, но для Дэвида это не имело никакого значения, и он, как только его привезли в какой-то дом, просто забыл об этом.

Он тяжело перенес наркотик: до сих пор его мучили кошмары. Не покидала тревога и охватывал ужас при мысли о том, что он может погрузиться в мир демонов и адского огня – самый страшный на свете мир. Дэвид знал, что не похож на других и что из-за особенностей своей психики вынужден всю жизнь ходить по лезвию бритвы. Его сознание могло выйти из-под контроля, и порой ему казалось, что это скоро случится.

Он не был уверен, что у него дар, скорее талант. Но некоторые отождествляли эти слова. Видения у Дэвида были ослепительно яркими, казались пустынными и в то же время полными шума и человеческих теней, каких-то полулюдей и пернатых, как будто знакомых ему. Комната наполнялась голосами, людей, криками животных, топотом множества ног. Справиться с этим было трудно, но, если даже это ему удавалось, он чувствовал себя испуганным и совершенно разбитым. Дэвид не знал, что собираются сделать с ним эти люди, но не надеялся на спасение: их ложь и нерешительность могли привести к печальному концу.

Единственной его защитой был сон. Сначала это их не волновало, но потом, когда он стал слишком много спать, они решили, что паренек нездоров. Тома это страшно раздражало, он чувствовал себя какой-то дурацкой нянькой, да и вообще вся ситуация действовала ему на нервы, словно Дэвид ускользал от них или тайно пользовался какой-то привилегией. Они докладывали об этом, но им в довольно резкой форме было приказано заниматься своим делом. Если парень много спит – это только к лучшему.

И все-таки Том беспокоился.

– Какое-то глухое место, – сказал он. – Здесь много... – он поискал слово, – подозрительного. Парень почти все время в забытьи. Кто же этот чертов Герни?

– Они выясняют, – ответил Дик, не поворачиваясь. Он сидел за обеденным столом и чистил свой кольт 38-го калибра.

– Он профессионал? – поинтересовался Том.

– Выясняют.

* * *

Дэвид не слышал их разговора, он спал. Его кровать поставили так, чтобы она была видна через открытую дверь. Единственное окно в спальне было завинчено болтами. Последние два-три часа он казался угрюмым, попросил поесть, но не притронулся к пище. Бить его, кажется, не собирались, но это ничего не значило.

Порой ему снились сны, которые он запоминал. Это не были кошмары, вызванные наркотиком и преследовавшие его наяву, а осмысленные, иногда слишком ясные, картины, в которых он сам принимал участие, зная, однако, что все это происходит во сне.

Он видел, как Дик собирает оружие и прячет его в кобуру на поясе, как Том, сидя на стуле, наклоняется вперед, чтобы хорошо видеть его кровать.

Поняв, что это сон, Дэвид принимался с интересом его смотреть. Как-то ему приснился дом в каком-то незнакомом месте, каменный, совершенно квадратный, с двумя трубами на крыше. Он стоял на откосе холма и глядел на другой холм. Ниже дома аккуратными рядами росли ели, напоминавшие ряды шагающих рудокопов. Слабый ветерок шевелил верхушки деревьев, и они, словно солдаты по команде, начинали раскачиваться. Окна выходили на дальний холм, и в них отражался яркий день, но одно окно было темным. Дэвид знал, что у окна кто-то стоит, глядя на улицу, и что это мужчина. Он пытался подойти поближе к дому, но почему-то, как бывает во сне, не смог этого сделать.

Потом он вышел на поляну за домом и видел, как мужчина, обогнав его, стал взбираться на вершину холма – его голова и плечи вырисовывались на фоне неба. Рядом с мужчиной бежала собака. Они прошли по вершине примерно ярдов пятьдесят и стали спускаться с другой стороны. Собака скрылась почти мгновенно, а силуэт мужчины еще какое-то время темнел впереди, как это бывает, когда человек спускается с лестницы. Дэвид проводил его взглядом, но за ним не пошел. Поблизости находился колодец – большое кирпичное сооружение, построенное на месте, где бил ключ. Шум воды показался Дэвиду каким-то очень знакомым.

Теперь через окно кухни он видел большой буфет с посудой, сосновый стол и деревянные стулья; возле печки стояла корзинка для собаки. По мере того как он смотрел, предметы расплывались, теряли свои очертания. Вдруг Дэвид оказался в Нью-Йорке, потом у моря, и тут появился Том. Он что-то говорил и махал руками, чтобы его не перебивали, но голоса слышно не было.

Ему понравился сон, постепенно он стал черно-белым и возвратил его в студенческий городок, многолюдный и шумный. И снова загудело что-то, видимо самолет. Казалось, оркестр грянул в набитом до отказа концертном зале. И вдруг застрял на одном аккорде.

Дэвид проснулся заинтригованный, представил себе виденный во сне дом и все, что было вокруг. Просматривая «библиотеку» своей памяти, он все больше убеждался в том, что никогда там не был. Но его очень тянуло туда. Он попросил кофе, но ему сказали, что скоро ужин, а уж потом кофе. Том, хлопая себя по бедру, ходил от окна к окну, видимо чем-то взволнованный. Он ждал телефонного звонка. Дик вежливо осведомился у Дэвида, как он спал, и получил положительный ответ.

Внезапно Дэвид увидел того человека с холма – он снова поднимался на вершину. Мальчика не огорчило, что фигура мужчины все уменьшалась и наконец исчезла за холмом. «Он ушел, лишь на время», – подумал Дэвид.

Глава 6

Глаза Рейчел блуждали по комнате, останавливаясь на невыразительном абстрактном рисунке обоев, обитых кожей стульях, равномерно расставленных вокруг овального стола. Она не отводила глаз под взглядами двоих мужчин, сидевших за столом, но старалась на них не смотреть, потому что разговаривать с ними не хотела. Она ощущала неловкость; немного нервничала и сердилась.

Плотно закрыв за собой двойные двери, в комнату вошел третий. Он был возбужден и торопился, словно опаздывал на важное совещание. Рейчел заметила, как он небрежно извинился за опоздание, как раскладывал на полированной поверхности стола какие-то бумажки и потом придвинул их к себе, сцепив пальцы.

В Вашингтоне командовал Эд Джеффриз, и это чувствовалось в каждом его жесте. «А вот костюм на нем сидит отвратительно, – подумала Рейчел, – да и галстук не первосортный». Привычным движением он откинул как-то по-мальчишески упавшую ему на лоб прядь волос. Он разыгрывал перед ними спектакль, пробегая глазами какие-то листы, пока остальные молча сидели. Наконец он поднял голову и спросил:

– Итак, что мы имеем? Герни полетел в Лондон, верно?

– Эд, он уже там. – Тот, кто это сказал, поднял руку и посмотрел на часы. – Самолет прибыл два часа назад.

– Кто-нибудь его ведет? – Джеффриз взглянул на другого, лысого, но с пышными усами.

– Конечно. Мы будем следить за ним даже в ванной.

– О'кей. Теперь, – Джеффриз уставился на Рейчел, сидевшую в дальнем конце стола, – я все-таки хотел бы кое-что уточнить. Ты выдала ему информацию о Паскини?

– Да, еще до его отлета, – ответила Рейчел и порылась в сумочке в поисках сигарет, выдав этим свое волнение. На мгновение она вся напряглась, но тут же мысленно послала всех к черту, злясь, что этот подонок вывел ее из равновесия, и с заученной тщательностью закурила сигарету.

– Так-так. – Джеффриз посмотрел в свои бумаги, будто проверяя, все ли он спросил. – И он тебе поверил?

Она пожала плечами:

– Кто знает? Думаю, да. Нет причин не верить. Ведь это он просил меня все выяснить.

– Да, я знаю. Ты дала ему поверхностную информацию, которая не повредит Паскини. – Он раздраженно забарабанил пальцами по столу. – Сожалею, но вы почти ни с кем не связались, прежде чем позвонить Кэролайн Ране.

– Извините, – запальчиво возразила Рейчел, – мне никто ничего не сказал. Было известно, что он мой друг, по крайней мере, так зачислено в досье. Какого дьявола я могла знать...

Джеффриз перебил ее, замахав рукой, и сказал с улыбкой:

– Да нет же, ты ни в чем не виновата. Просто кто-то все напутал... не связался с кем надо, не потрудился проверить... Не бери в голову. Давайте работать с тем, что имеем.

Его покровительственный тон оскорбил Рейчел.

– Ребятам сказали, чтобы они пока не трепыхались?

– Так точно.

– А где они?

– Безопасный дом, графство Бакингемшир. В часе езды на машине от Лондона.

– С мальчишкой все в порядке?

– Все хорошо.

– О'кей. – Джеффриз отвернулся от Рейчел. – Итак, я в курсе. Теперь вернемся к Герни, посмотрим, что мы здесь имеем.

Да, в сложившейся ситуации Рейчел ничего не могла сделать. Она работала с полной отдачей и вряд ли совершила ошибку. Но теперь все запуталось. Впрочем, она это предвидела. Ее работа затронула все остальные области жизни. Она всегда жила с ощущением, что занимается воровством. Почему именно Герни? Неожиданно для себя самой она сказала:

– Мне все это не нравится, Эд.

– Он, кажется, работал в их посольстве здесь, не так ли?

– Шесть лет назад, а может, раньше. – Она стала перебирать в памяти все, что знала о нем. – Он учился в Оксфорде, был прекрасным спортсменом, специализировался по истории. Это... – Она махнула рукой. – Впрочем, эти подробности, я думаю, давно устарели и вам не нужны.

– Нет. Имеется досье.

«Всегда имеется досье, – подумала она с улыбкой. – Хотя в случае с Герни, в нем вряд ли есть что-то секретное». Сведения, которые интересовали Джеффриза, он мог получить и от своих агентов. Но он хотел поближе узнать этого человека, прикоснуться к нему, наступить ему на пятки, стать его тенью. Он хотел сидеть рядом с ним в самолете, быть сиделкой у его кровати, обедать с ним за одним столом – он хотел стать его зеркалом.

Рейчел опять закурила, выпустила дым и продолжала:

– Его отец был фермером на западе Англии. Пробовал себя Герни и на дипломатическом поприще, был, говорят, блестящим дипломатом, но очень независимым. В общем, неудобным. Он знал это лучше, чем кто бы то ни было, но какое-то время не менял профессию, видимо прикидывая, что делать дальше. У него всегда были трения с начальством, кстати, это значится в его досье. Слишком большой индивидуалист. Помню, как-то давно он сказал мне, что не может спокойно выполнять тупые приказы ослов в докроновых костюмах, в общем, что-то в этом роде.

Герни никогда не говорил ей ничего подобного, но она позволила себе немного пофантазировать. Джеффриз это незаметно зафиксировал.

– Мы встретились с ним на одной вечеринке, и у нас начался роман. – Она улыбнулась. – В то время я была чем-то вроде довеска, любой важный чиновник мог похлопать меня по заднице. В общем, это продолжалось несколько месяцев, все шло прекрасно, и никто не остался в обиде, – поспешила она закончить.

– Ты все еще с ним спишь?

Рейчел поморщилась и тихо ответила:

– Когда встречаемся. – Она вся кипела от злости, это было уже слишком, и решила пойти в контратаку. – Зачем Дэвида Паскини увезли в Англию?

Джеффриз тряхнул головой.

– Есть на это свои причины. Англия – не Америка... у нас там надежное убежище... друзья. А чем кончился ваш роман?

– Несколько недель мы не виделись, а потом перестали избегать друг друга и поняли, что все в порядке.

– Значит, это продолжается?

– Да, хотя он живет в Англии и мы почти не видимся. Он обычно звонит, когда приезжает в Нью-Йорк. Иногда застает меня, иногда нет.

– О'кей, – сказал Джеффриз, и по его тону можно было понять, что с этим вопросом покончено. – Ну и что ты о нем узнала?

Она попыталась уклониться от ответа, и, как ни удивительно, ей это удалось.

– Знаешь, как он стал заниматься тем, чем сейчас занимается? Джеффриз понял, что ее ответ заключен в этом вопросе. Он знал, но ответил:

– Расскажи.

– Это случилось, когда взяли в заложники Мэсси и секретаря. Он был в отпуске, рыбачил где-то за городом. Ирландская республиканская армия обрабатывала одного из наших доморощенных психопатов, чьи предки начитались Шона О'Кейси[7]или еще какого-то ирландца; в общем, какой-то сентиментальный хлам, ставший поводом для игры в полицейских и террористов. Они хотели освободить группу людей из тюрьмы, из Героинового блока, и, в случае невыполнения их требований, грозились убить Мэсси. Возможно, они и собирались его прикончить, но им нужна была огласка. – Она вспомнила, как злился Герни, когда рассказывал ей об этом. – Во всяком случае, они довольно ловко захватили его. – Она вставила еще один эпизод из неофициальной версии Герни. – У них даже было время полакомиться форелью, которую он наловил утром, прежде чем заявить об этом. Но было еще кое-что, сделавшее эту историю более серьезной, чем простое похищение крупного британского дипломата. Во-первых, Мэсси взял с собой на отдых какую-то работу, хотя, конечно, не стоило этого делать. Во-вторых, произошел инцидент, еще ближе подтолкнувший Герни к его нынешней профессии. У него была секретарша, он ее очень любил просто как друга, никакого секса, и очень ценил.

Усатый, который сидел развалившись на стуле, закинул руку за спинку и слушал со скучающим видом, будто все это давно знал, кивнул и проговорил:

– Кажется, ее звали Фиона...

Рейчел выждала несколько секунд, потом разыграла маленькое представление, откинувшись на спинку стула с таким видом, будто не собиралась продолжать.

– Ну, все вы знаете эту историю, – наконец сказала она.

– Но нам хотелось бы услышать ее от тебя, – заявил Джеффриз. Он не смотрел на усатого, но в голосе его звучала едва сдерживаемая злость.

Усатый повернулся к нему, не зная, куда девать руки, и застыл. Он хотел что-то сказать, но передумал. Рейчел проследила за его реакцией и снова заговорила:

– Да, кажется, Фиона. Похитители не сразу поняли, что за бумаги попали к ним в руки, а когда разобрались, стали торговаться. Британцы, опасавшиеся огласки, согласились на все условия, но предупредили похитителей, чтобы не вздумали встречаться с прессой, иначе заключенные Героинового блока так там и сгниют, если даже все заложники будут убиты. Они, конечно, блефовали, но это сработало. Британцы заявили, что им необходимо кое-что предпринять, – вы знаете, как это делается, – и стали думать.

Тем временем заложники изнасиловали «эту самую Фиону», но никто не придал этому значения. Герни отправил ее в домик Мэсси с каким-то поручением, видимо надеясь, что она вынесет оттуда бумаги. Это в порядке вещей. Секретари Министерства иностранных дел Великобритании часто колесят по Лондону в «даймлерах» в качестве курьеров.

В итоге все кончилось очень плохо, их люди из отдела безопасности оказались совершенно беспомощными. Короче говоря, Герни поехал туда сам и решил эту проблему. Странно, что в делах такого рода системы, подобные нашей, совершенно не подготовлены и работают наобум. Никто не знал, что делать. А Герни поехал, вел длительные переговоры, настаивал на встрече с заложниками, чтобы удостовериться, что они живы, и требовал показать бумаги. Ирландские ребята не профессионалы и согласились удовлетворить многие из его требований, что немаловажно. За день ему удалось наверстать упущенное и настоять на своем. Его пустили в дом, и таким образом он выигрывал время, удостоверился, что бумаги не отправлены в прессу и что Мэсси и девушка живы. В конце концов они согласились. Тем временем «важные шишки» делали свои «важные дела»: звонили в Лондон, в Белфаст, составляли письма... об отставке... Герни же пошел туда и спас их. Беда была в том, что он перегнул палку, действовал, не имея полномочий.

Он так разозлился, что убил похитителей. Никто не знал, что можно сделать в подобной ситуации, но начальство посчитало, что он превысил свои полномочия. Мэсси был тяжело ранен и на всю жизнь остался инвалидом. Думаю, «эта самая Фиона» тоже была не в лучшем виде. Так закончилась дипломатическая карьера Герни. Не думаю, что он сильно переживал. Но как бы то ни было, он потерял работу, зато упрочил свою репутацию среди тех, кто знал эту историю. Он стал свободным художником. Хотя никогда не собирался им быть. Тогда опять... – Она заколебалась, не зная, как выразить свою мысль, обвела всех взглядом и наконец решилась: – Для него это что-то вроде религии.

Ее слова не принесли ожидаемого эффекта.

– Само по себе похищение, – продолжала она, – Герни воспринимает как зло. – Эти слова Рейчел слышала как-то от Герни, в коротком обрывочном разговоре с ним. – И надо сказать, со своим делом он успешно справляется. У него есть шанс стать специалистом номер один. – Это заявление, как будто, не осталось без внимания. – После истории с Мэсси, месяцев через шесть, кто-то обратился к нему за помощью. Он взялся за дело. Хотя обычно отказывается, считая, что полиция может справиться с этим не хуже его. Он никогда не был... – Она сделала паузу, вдруг осознав, что чего-то не понимает. – В Герни есть что-то странное. Он только выглядит человеком цивилизованным, на самом же деле это не так. Вы думаете, мне многое известно о нем, какие-нибудь подробности, которых не прочтешь даже между строк его досье? Ничего подобного. Не уверена, что его вообще кто-то хорошо знает. Он добросовестно выполняет свою работу, но не любит о ней говорить. Убеждена, что она просто претит ему. Кое-что он мне, конечно, рассказывает... – Она подняла руку. – Но с таким видом, будто речь идет о нудном деле в офисе. – Она о чем-то подумала и рассмеялась. Потом плечи ее стали вздрагивать от хохота. – Господи! Может, он псих?

Джеффриз подождал, пока она успокоится, и, поняв, что рассказ окончен, сказал:

– Именно это нас и беспокоит.

– А почему мальчишку отвезли в Англию? – спросила Рейчел.

Джеффриз взглянул на усатого, потом перевел взгляд на нее и опустил глаза.

– Слишком опасно держать его здесь. Англичане знают, как мы работаем, и многим нам обязаны.

– Вы намерены его убить? Я правильно тебя поняла? А Америка не хочет трупов?

– Не могу сказать тебе всего, Рейчел, ты же знаешь, черт возьми! Поддерживай связь с Герни и с нами, возвращайся в Нью-Йорк. – Это означало, что они не выводят ее из игры. – Что он собирается делать дальше?

Внезапная резкость Джеффриза ошеломила Рейчел. Он оставил ее на месте. Только теперь она поняла, какому риску подвергается Герни.

– Знаешь что... – Рейчел хлопнула по столу.

Он пристально посмотрел ей в глаза и увидел в них вызов. «Даже не думай этого делать, – говорил его взгляд. – Я тебя уничтожу». И она вновь ощутила свое бессилие.

– Понятия не имею, – ответила она. – Разве он скажет? Да и кто сказал бы? Подумай! – Она почувствовала усталость. – По-моему, вы сами должны бы ему сказать, что делать дальше.

Джеффриз собрал свои бумаги и отодвинулся от стола.

– Не теряй его из виду, Рейчел. Если он позвонит... что-нибудь...

– Конечно, конечно.

Когда они поднялись, он потянулся к ней через стол и как-то странно пожал ей руку.

– Мы скажем тебе, что делать.

Она кивнула.

Остальные тоже подходили к ней с дежурной улыбкой и трясли руку.

* * *

Герни перестал озираться по сторонам. Лучше всего изобразить незащищенность и спровоцировать их. Он так и не узнал, кто они такие. Он ничего не мог придумать. Только потребовать доказательств, что мальчик жив, но этот его главный аргумент был всего лишь легким ударом открытой перчаткой, не больше. Гораздо правильнее дать им возможность водить себя. И хотя все шло как-то стихийно, он чувствовал, что они тоже страдают от неведения. Но за всем этим не чувствовалось опасности. Они, кажется, импровизировали, но дело сдвинулось с мертвой точки. Чем все кончится, они не знали, Герни был в этом уверен. И если это так, пусть лучше ведут его, а не наоборот.

* * *

Отель «Коннот» каждой своей дубовой панелью как всегда излучал безупречность. Здесь все шло как надо. Мужчин без галстуков и дам в брюках, согласно суровым правилам, в ресторан не пускали. Эта гостиница всегда забавляла Герни. Когда бы он ни приехал сюда, не обходилось без любовной интрижки, поэтому «Коннот» был для него связан с сексом, и он с нетерпением ждал ночи, когда из темноты появится голая красотка...

Герни сдал багаж на хранение и пошел спать. Через четыре часа он вдруг проснулся и подумал, что его разбудил телефонный звонок. Но в конторе отеля сказали, что звонка не было. Он пошел принять ванну, сел на табурет и задремал, чувствуя, как комната наполняется паром. Он все еще был во власти только что виденного сна. Попробовал отогнать его, но потом решил вспомнить, зная, что если сконцентрирует внимание на какой-нибудь детали, то восстановит и все остальное. К тому времени, как он погрузился в наполненную водой ванну, сон был почти полностью восстановлен.

Он шел от своего дома, двигаясь к линии деревьев и чувствуя, как выходит из темноты на яркий солнечный свет. В какой-то сюрреальный момент он ощутил под ногами мягкий, словно плюшевый, покров из сосновых иголок. Собака шла рядом, изредка бросаясь в погоню за зайцем и возвращаясь с добычей. Погоня казалась стремительной, а движения собаки замедленными, как это бывает во сне. Туловище ее то сжималось, и задние лапы оказывались между передними, то растягивалось до отказа.

Потом он видел себя стоящим высоко на холме и рядом собаку. В трех футах от него стоял еще кто-то. Он подумал было, что это он сам, но затем понял, что этот «кто-то» стоит к нему боком, едва попадая в поле зрения. И чем выше поднимался по холму Герни, тем больше уходил в сторону незнакомец, а потом и вовсе исчез. Герни почему-то не мог обернуться и посмотреть на него, и даже не старался, потому что знал, что так всегда бывает во сне.

После этого он отправился по своему излюбленному маршруту: перешел через вершину холма и стал спускаться с другой стороны, где у живой изгороди собака могла хорошо поохотиться. Теперь главное место во сне занимала прогулка, но ощущение, что рядом с ним кто-то есть, не покидало его.

Потом он снова увидел себя в доме, где никого не было, и вдруг заметил, что из кухонного окна на него смотрит какой-то человек. Видимо, он еще раньше пришел в дом. Каким-то образом он оказался за спиной этого человека и теперь ждал, когда тот повернется к нему лицом.

Он смотрел на все как бы сзади и сверху, созерцая собственную спину, затылок и человека, стоявшего перед ним, будто образ попал в несколько разных измерений и растягивается до бесконечности. Потом он посмотрел через плечо и в синеве окна увидел отражение лица Дэвида Паскини.

По логике сна мальчик не мог повернуться, но его отражение стало как-то искажаться, и Герни понял, что тот что-то говорит. А поскольку это было всего лишь отражение, слов он не слышал. Последнее, что вспомнил Герни, – это как он, тщетно напрягая силы, пытался прочесть по губам, что говорил Дэвид. Все было как в немом кино.

Приняв ванну, он стал размышлять о символике сна. Она была очевидной. Он вспомнил три фотографии Дэвида, которые дала Кэролайн Ранс. На первой мальчик улыбался, сидя с друзьями за столом на открытом воздухе, видимо, во время зимних каникул. День стоял холодный и ясный, неподалеку от них в снег были воткнуты лыжи. Двое сотоварищей кривлялись перед фотоаппаратом. Дэвид сидел слева сзади, обнимая хорошенькую блондинку.

Вторая фотография была сделана во время его путешествия по Европе: Дэвид стоял на фоне лагуны с изящными гондолами, привязанными к тонким жердям на пристани. Позу подсказал ему фотограф: он глядел вдаль, слегка повернув голову влево.

Третья фотография – студийный портрет, изображавший Дэвида более детально. Красивое доброе лицо чуть-чуть детское, но уже с признаками зрелости. Судя по его внешности, можно было предположить, что он повзрослеет лишь годам к пятидесяти. «Лицо открытое, лишенное хитрости и коварства. А также решимости, но она приобретается обычно с годами, путем жизненных испытаний», – подумал Герни. В общем, это было лицо благополучного богатого мальчика.

Три фото, три лица Дэвида Паскини, четко наложились друг на друга. Герни облачился в махровый халат и пошел в гостиную за бумажником, где лежали фотографии. Память его не подвела. Но, изучив фотографии, он понял, что лицо во сне полностью не совпадало ни с одной из них. Герни задумался. Почему сон так изменил Дэвида? Щеки его как-то впали, все черты обострились, в глазах появились страх и мудрость.

Он восстановил в памяти отражение лица Дэвида на фоне неба, виденное во сне. В нем было что-то зловещее. Но ни лицо в оконном стекле, ни попытки Дэвида высказаться не вызывали страха. Он притаился в чем-то другом: в самой позе юноши, в том, как он держал голову, как двигались его губы, в паузах между беззвучными словами. Во всем облике Дэвида появилась какая-то оскорбительная неуклюжесть, казалось, его внезапно охватил ужас.

Герни задумался: какие бывают сны! Образ Дэвида стал удивительно четким, словно еще одна фотография, сделанная самим Герни. И он не сомневался, что именно эта, четвертая, фотография самая точная.

Целых два часа прождал он телефонного звонка, но так и не дождался, и вдруг понял, что это означает. Чтобы укрепиться в своем предположении, он посидел еще полчаса и позвонил сам. Ему сообщили, что Джордж Бакройд не может подойти к телефону, но перезвонит ему, если он оставит свой номер. Герни положил трубку и через тридцать минут опять позвонил.

– Бакройд слушает, – ответил голос, растягивая последний слог.

Герни улыбнулся:

– Джордж, это Саймон Герни.

– Привет Саймон. – Тон был доброжелательный. – Господи, как вы поживаете? Где вы?

– В Лондоне. Джордж, не могли бы мы встретиться? Мне нужно вам кое-что рассказать.

– Какая-нибудь головоломка? – спросил тот, притворившись испуганным.

– Вот именно.

– Что-то не ладится?

– Да.

– Так-так. – Бакройд, казалось, был доволен. – Не спрашиваю, где вы остановились, и не думаю, что вы хотели бы прийти ко мне.

Скажите, где мы можем встретиться. – И добавил: – Сегодня прекрасная погода.

Они встретились в пабе «Спэньярдс Инн». Герни пришел первым, но сначала пропетлял несколько миль по Вест-Энду. Многолюдная демонстрация – пять-шесть тысяч человек – против ядерного оружия остановила движение на Парк-лейн и Оксфорд-стрит – демонстранты несли знамена и плакаты. Герни воспользовался всеобщей толчеей, пробираясь сквозь шеренги, и наконец добрался до метро. Он сел в поезд, идущий в южную часть Лондона, потом пересел в обратном направлении. Три раза он выходил из вагона, идя по платформе к выходу, а в последний момент, когда уже закрывались двери, вскакивал в него на ходу. Обычное, но рискованное дело. Выходить из гостиницы вообще было опасно, но он решился на это.

Из глубины паба Герни увидел Бакройда. Тот подошел к бару и заказал выпивку. Бакройд был высокого роста и держался с достоинством. Непослушная грива седых волос была откинута с его широкого лба. Лицо выражало приветливость и в то же время иронию. Когда он отошел от стойки бара, Герни встал, чтобы Бакройд его увидел, и еще потому, что испытывал к этому человеку глубокое уважение.

– Привет, Саймон! – Они пожали друг другу руки и улыбнулись, искренне радуясь встрече. – У вас, наверное, нет времени для светской беседы.

И все-таки они немного поговорили о житейских делах. Бакройд рассказал о своей жизни.

– Я пишу книгу об истории лондонских церквей и о связанных с ними событиях. Нелепая работа для такого католика, как я. Порой не могу подавить раздражения, но мой редактор – довольно приятная девушка с пышной грудью – постоянно уговаривает меня не вдаваться в полемику. Вам, конечно, известно, что я отошел от дел.

– Но кое-какие слухи до вас доходят?

– Иногда, иногда. От старых привычек трудно избавиться. Но должен признаться, стараюсь много не слушать и не читать между строк. В коридорах тайной власти всегда находилось место идиотам, но сейчас число их, пожалуй, значительно увеличилось. Богатые болваны по-прежнему ведут охоту на ведьм, профессиональные сторонники «жесткой» линии по-прежнему злобствуют и уже закоснели в своей борьбе, не обладая ни талантом, ни тонкостью ума, которого у портовой шлюхи и то больше. Мозги им теперь заменил компьютер. Их волнуют не тайны истории, а повреждения видеосистемы. А отсутствие исторического чутья – вещь очень опасная. Впрочем, ладно. – Он махнул рукой. – Что я могу для вас сделать?

Герни изложил суть дела. Бакройд задумался, играя подставкой для пива.

– Пожалуй, я еще закажу выпить, – сказал он.

Герни взял у него подставку, смахнул со стола и поймал на лету, прежде чем подсунуть под новый стакан виски, который принес Бакройд. Отпив немного, Герни спросил:

– Ну что?

– Есть во всем этом что-то неуловимое.

– Но хоть что-нибудь можно понять?

– Нет. – Бакройд покачал головой. – Ничего. Вы убеждены, что это не то, о чем вы думали вначале?

– А вы не были бы в этом убеждены?

– Пожалуй, да.

– Почему?

– Вы мне не доверяете, Саймон? – Он сделал вид, что обиделся.

Герни улыбнулся:

– Просто хочу получить подтверждение своим мыслям.

– Меня озадачил переезд. Самолет, организация и все такое. Он с самого начала входил в их планы, иначе они не смогли бы его осуществить. Вряд ли это экспромт. И если они прилетели запланированным рейсом, то должны были забронировать места, посадить парня на наркотик и предупредить авиакомпанию, что летит больной. Они все должны были продумать. Это чертовски трудная операция, и безумно рискованная. Более того... – Он сделал паузу и поболтал стаканом с виски. – Не вижу в этом смысла. – Он взглянул на Герни. – А вы?

– Я тоже.

Бакройд вздохнул, поставил локти на стол и руками подпер подбородок.

– Вы полагаете, что его нельзя было привезти, как обычного пассажира?

– Думаю, это невозможно.

– Да, – произнес Бакройд задумчиво. – Согласен. И вам казалось, что его вообще здесь нет?

– Да, мне так казалось. Но скоро я это выясню. У меня появилось предчувствие, что он здесь.

– В таком случае, может быть, что-нибудь и просочится. Постараюсь разузнать, если хотите.

– Конечно, Джордж, был бы вам очень признателен. Бакройд кивнул, потом сделал круглые глаза и пожал плечами.

– Хотя одному Богу известно, зачем... Я хочу сказать, слишком дальний прицел, Саймон, все как-то неправдоподобно.

– Да, все, от начала до конца. Прошлой осенью у меня были дела в Сардинии, они шли с переменным успехом, потому что меня наняли уже после того, как похитители получили деньги. Именно это и осложняло ситуацию. Но кто-то, стоявший за ними, потребовал, чтобы они передали заложников – самое опасное дело. Глупо, конечно, ведь легче их убить. Но на этот раз... они все время отступают. Все идет не по правилам.

– Десять миллионов, – произнес Бакройд. – Я позвоню вам, если что-нибудь узнаю.

– Хорошо, но не оставляйте записки. Я живу в «Конноте».

Бакройд засмеялся:

– Ничего себе! Да ведь вы под колпаком! Они, должно быть, заранее заказали номер. Этот «Коннот»...

– Конечно, у них там свои люди.

* * *

В три часа ночи в номере Герни зазвонил телефон. С точки зрения Герни время было выбрано не случайно, это был первый маневр. С ним говорил тот же человек из Нью-Йорка.

– Слушайте внимательно, – сказал он.

Наступило молчание.

– Да, – ответил Герни. – Я слушаю.

– Необходимые документы будут доставлены к вам в отель через три часа. Их привезут, как обычно, на такси, только не валяйте дурака – зря потратите время. И не старайтесь узнать наш адрес, мы сами передадим его вам. Деньги пойдут в швейцарский банк. Мы вам скажем как и когда. Проследите, чтобы Паскини был готов. Понятно?

– Понятно.

В трубке послышались гудки. Герни вернулся в постель и уставился в потолок. Видимо, они знали, что какое-то время его не было в номере. Что же, неудивительно. Они достаточно профессиональны. Знали они и о его конспирации, потому что наверняка следили за ним в метро и были потрясены. Хотя по телефону об этом не было сказано ни слова.

Герни терялся в догадках, словно смотрел на картину, изображавшую прежде невиданное существо. Даже метод исключения был тут бессилен. Ясно, что это не слон, не тигр, не антилопа... Но кто же все-таки? Этого Герни не знал.

Он прополоскал рот, набрав воды прямо из крана, надел тренировочный костюм и кроссовки и спустился в холл. Из своей стеклянной будки вышел портье, на ходу надевая форменный пиджак. И, стараясь не выдать своего удивления, проводил Герни до двери. Герни улыбнулся, словно сам признавал свою эксцентричность.

– Когда вернетесь, позвоните, сэр. – Портье открыл дверь и втянул в себя воздух. Какой-то момент они стояли рядом на ступеньках.

– Там, откуда я прилетел, сейчас день, – объяснил Герни, незаметно оглядевшись.

Портье указал на колокольчик и сказал:

– Постучите по нему.

Герни побежал трусцой, свернув с Норт-Одли-стрит на Беркли-сквер и направляясь к реке. Воздух был пропитан сыростью. По узким улочкам гулял легкий ветерок. Он почувствовал, как у него защипало в горле, и ощутил запах угарного газа. Тусклые натриевые лампы уличных фонарей бросали свои бледный свет на город, страдавший, казалось, оттого, что изо дня в день ему приходится вдыхать собственный воздух, отравленный разного рода выбросами, выхлопными газами, дымом из печей, пылью разрушающихся зданий...

Куда ни кинь взгляд, у дверей домов, на теплых вентиляционных решетках лежали мужчины и женщины, главным образом старики. Из карманов их поношенной одежды торчали газеты, служившие им для тепла. Спали эти несчастные повернувшись к стене или двери, пытаясь создать себе хоть какую-то иллюзию домашнего уюта. Герни видел их, когда пробегал мимо дорогих отелей и роскошных зданий. Это были никому не нужные, выброшенные за борт жизни люди, отданные на откуп истории города.

Герни пробежал через площадь Пикадилли по Хеймаркет, затем через Трафальгарскую площадь и оказался на Уайтхолл. Правительственные здания были похожи на крепости, каждая комната там, казалось, представляла собой загерметизированную ячейку с сейфом внутри, где хранились бумаги, письма, приказы и ответы, донесения и меморандумы с указанием, как дальше жить миру, о чем сам мир даже не догадывался. По мнению владельцев сейфов, это было их привилегией. Приобретя это право, они обделывали свои дела, старались обскакать друг друга, закладывали то, что им не принадлежало, и с бесстрастными лицами блефовали, как в покере, имея на руках ненабранную флешь. Это они крутили маховик мира, в то время как тот спал, сочетался браком или умирал. И пока они покупали и продавали, он привозил с пастбищ скот, стоял в очередях в кассы кинотеатров, играл с детьми на пляже и читал вечерние газеты в пабе. Река была пустынной, на набережной ветер дул сильнее, и на воде волновались и играли световые блики. Герни побежал на восток к Сити, чувствуя, что входит в ритм. Изначальная тяжесть постепенно ушла из ног, и он бежал до тех пор, пока мозг не перестал перемалывать события. Минут через сорок он машинально повернул к гостинице, даже не ощущая городского шума.

* * *

После шести часов утра коридорный принес ему пакет. В конторке Герни сказал, что очень его ждет. В пакете он обнаружил фотографию, сделанную «Поляроидом», и листок бумаги с указанием времени – восемь часов вечера – и адресом на Чейни-Уок. Герни не удивился. На фотографии был Дэвид Паскини. Он сидел на стуле с высокой спинкой, глядя прямо в объектив и держа в руках «Таймс», так расположив газету, чтобы она не заслоняла лицо. Герни подумал, что надо бы сличить газеты, но заголовки свидетельствовали о том, что она сегодняшняя. Лицо юноши ничего не выражало; оно словно случайно было выхвачено из толпы, казалось грустным и измученным.

Герни позвонил, попросил оставить ему сегодняшний номер «Таймс», минут десять поговорил с Чезаре Паскини и набрал номер Кэролайн Ранс в Вудстоке. Голос ее звучал словно издалека, немного смазано, видимо, она была навеселе.

– Это не значит, что Дэвид будет отпущен, – сказал он. – Они не отпустят его, пока не получат деньги.

– Поговорите с ним при встрече, – с неожиданной настойчивостью попросила она. Видимо, мысль о том, что кто-то увидит ее сына, пусть даже доверенное лицо, взволновала ее.

– Его там не будет, – сказал Герни. – Я в этом уверен, они держат его в другом месте.

Вопреки его ожиданиям, Кэролайн не спросила, почему в таком случае они хотят встречи.

– А он жив? – уже в третий раз она задала ему этот вопрос. – Вы точно знаете, что он жив?

– Да, Кэролайн. – Он снова напомнил ей о полученной фотографии, потому что именно это она и хотела услышать. Он не сказал, что еще не видел номера газеты. Впрочем, Герни был уверен, что с этим все в порядке.

– Я хочу к вам приехать.

– Не надо, – резко ответил Герни.

– Господи, Саймон! – Она заплакала. – Я здесь просто схожу с ума. Пожалуйста, позвольте мне приехать. Вреда от этого не будет.

Герни не ответил, она разозлилась и крикнула сквозь рыдания:

– Мерзавец! Вам не понять моих чувств! Вам все равно! Я буду делать, что хочу! Он не ваш сын, не ваш! Вы просто паршивый наемник! Вы не можете мне приказывать. Да кто вы такой? Бог мой, если захочу, сяду на самолет и прилечу. Вы – негодяй! Кто вы такой?

Герни бросил трубку и, переждав минут пять, снова позвонил. Она все еще плакала.

– Послушайте, – сказал он, – мы должны написать письмо, справиться об их условиях. Прямо сейчас вот что нам нужно сделать. Видимо, что-то происходит, они подпускают меня поближе, – он говорил очень мягко. – А что будет дальше – не знаю, вы сами понимаете. Ваш приезд не поможет. Может быть, как раз наоборот. Для вас важнее оставаться в Вудстоке... Дэвид – жив, они дали мне это понять, ведут переговоры по поводу передачи денег и хотят со мной встретиться. Мне не хотелось бы нарушать этого равновесия.

Герни подумал о номере люксе в «Плазе», об их странном житье вдвоем, о воздухе, наэлектризованном истерикой. Он понимал, что ее нагота, на которую она не обращала внимания, объяснялась страхом, вытеснившим в ней все остальные чувства. Вспомнил, как она металась от стула к подносу с напитками, пока, наконец перестав притворяться, не забрала с собой всю бутылку.

– О'кей, – слабо произнесла она, – о'кей. Не знаю, сколько еще продержусь. Пожалуйста, звоните мне. – В голосе ее звучали слезы. – Я не сплю, не выхожу на улицу. Что мне делать, Саймон?

– Дэвид жив, – сказал он, – и это главное.

Герни завтракал в ресторане. Даже не пролистав газету, он видел, что заголовки совпадают.

Когда он подносил вилку ко рту, им вдруг овладела безумная ненависть, такая сильная, что он весь подался вперед, поставил локти на стол и сцепил пальцы, словно хотел ее сдержать. Невидящим взглядом он смотрел прямо перед собой, кипя от гнева. Он сжал пальцы так, что затряслись руки. Гнев настиг его так внезапно, что он не успел справиться с ним. Чувство это было убийственным и совершенно бесполезным.

Кажется, они довели его до ручки, дергая за веревочку, как марионетку. Он был уязвим и открыт для них, тогда как они скрывались и делали, что хотели. Герни подумал о человеке, которого убил в Сардинии, вспомнил, как привязал его за лодыжки к ветке дерева и как его руки ударились о землю, когда ветка наклонилась, а из карманов брюк посыпалась всякая мелочь. Вспомнил женщину, которая могла дышать только ртом и каждый раз вскрикивала, когда «рено» подпрыгивал на ухабах. Отчасти его ненависть рождалась из сострадания, отчасти из страха, но не его собственного, а жертвы. Из страха той женщины, Дэвида... Больше всего его страшила беспомощность, с которой бьется пойманное в ловушку животное.

С минуту он сидел неподвижно, буквально впившись локтями в стол, потом вдруг снова стал есть. После завтрака он пошел в свой номер, лег в постель и стал ждать, машинально листая газету. Сразу после полудня ему позвонил Джордж Бакройд.

– Кое-что удалось узнать, – сказал он. – Я слонялся с вопросником среди ребят из военной разведки из Сенчури-Хаус. Вообще-то негусто. Но очень убедительно. Пожалуй, вы на ложном пути. Я проверил возможность прибытия мальчика на самолете по расписанию, кое с кем разговаривал. Мои вопросы вызвали легкое удивление. Никаких признаков тревоги или изумления, никаких угроз. Не знаю, конечно, какой получим ответ. Там некоторые все еще называют меня «сэром» и ценят осторожность. Ну, как обычно бывает...

– Говорите все, что вам удалось узнать, Джордж– Что вам сказали?

– Я попытался разными путями выудить какую-нибудь информацию относительно парнишки. Задавал вопросы: были ли секретные рейсы или, может быть, кто-то не сел в самолет в последний момент, помогаем ли мы сейчас американцам, ввозили ли кого-то в последние несколько дней? Спросил, могли ли они чего-то недосмотреть или оказывать помощь в каком-то секретном деле? Даже намекнул на похищение. Но никто ничего не знает.

– Может быть, они просто скрывают? – спросил Герни.

– Думаю, что нет. Почти уверен. Эти люди работали у меня в штате, и я достаточно хорошо их знаю, чтобы сомневаться в их искренности. Как ни удивительно, они остались мне верны... старая школа.

Возможно, их всего двое. Они заинтересовались этой историей. Но одно дело сплетни за выпивкой, а другое – активный поиск информации. Боюсь, этого не избежать.

– Насколько велик риск?

Бакройд засмеялся:

– Для вас или для меня?

– Для обоих.

– Думаю, что невелик, если это не событие, способное потрясти мир. Раз нет никакой связи, нет и опасности выболтать им лишнее. В общем, несколько пустых мест в этой головоломке я заполнил. Я имею в виду даты и географию. Вот тогда-то передо мной и вырисовались кое-какие детали. Не исключено, впрочем, что они не имеют никакого значения. – Герни ждал. – Первая нисколько не удивляет, но достоверна и могла бы всех заинтересовать. Не секрет, что некоторые партии товаров, отправляемых Паскини в эту страну, пользуются весьма сомнительной репутацией. Известно также, что их получает публичный дом на Чейни-Уок для распространения. Неясно только, знают ли об этом в акцизном управлении и отделе по борьбе с наркотиками. Так или иначе, это не может серьезно беспокоить разведслужбы на Ватерлоо. По-моему, речь идет о небольшом количестве героина, а Паскини слишком силен, чтобы его трогать, даже если он и знает о поставках. Он контролирует большую часть итальянского делового мира. Рыбные дни с наркотиками ушли в прошлое. Нет оснований верить, что он занимается дешевой переправкой подобного товара. Это все, что удалось выудить нашему римскому центру.

– А как насчет борделя?

– Это одному Богу известно, Саймон. Я сомневаюсь, а вы? Думаю, это просто один из филиалов распространения наркотиков. Видимо, и девочки там дороже, зато стоящие.

– Ну а второй бордель?

– Не знаю, насколько это важно. Вы сказали, что парня похитили, когда он шел в колледж. Дартмут, если не ошибаюсь?

– Да.

– Ну, Дартмут действительно переполошил моих бывших коллег. Кажется, там были наши люди – в июле, потом в сентябре.

– Только наши? Больше никого?

– Нет, нет. ЦРУ тоже. Ведь это их дело.

– Какое дело?

– Думал, вы в курсе. Не знаю. Человек, с которым я говорил, занимался там ночлегом и завтраками. У них был дом в местечке Норт-Помфрет, в Вермонте, у самой границы штата, и они обычно курсировали между ним и Бостоном.

– А сейчас?

– Все то же самое, – сухо ответил Бакройд. – Мне сказали, что наш парень еще не вернулся. Он там уже две недели. – Он помолчал. – Возможно, это совпадение. Мы всегда посылаем в Штаты странных ребят, вы же знаете. Насколько я понимаю, он не занимается сбором информации. Преступлений за этот период совершено много, но нет оснований считать, что хотя бы одно из них как-то связано с вашим делом... Об изнасилованиях, конечно, я не говорю, – шутливо добавил он.

– Что же тогда это было?

– Простите, не понял.

– Вы сказали, что сбором информации ваш парень не занимался.

– Он какой-то техник. Это все, что я смог узнать. – Бакройд ждал, что ответит Герни, но тот молчал, и Бакройд продолжал: – Учтите, Саймон, все, что я вам сказал, возможно, не имеет никакого отношения к вашей истории.

– Здесь могут быть просто совпадения, – заметил Герни.

– Да, конечно, нам остается только ждать.

– И все-таки, что вы об этом думаете?

– То же, что и вы, – ответил Бакройд. – А что еще может прийти в голову?

– Ничего, – согласился Герни. Он хотел сообщить Бакройду о назначенной встрече на Чейни-Уок, в восемь часов вечера, но передумал, решив, что это бесполезно, и сказал: – Я вам очень благодарен, Джордж.

– Звоните, если понадоблюсь. Я сделал все, что мог, чтобы эти апологеты «холодной войны» ничего не пронюхали.

– Понимаю. Спасибо, Джордж.

– Всего хорошего, Саймон, – тепло попрощался Бакройд.

– Кто знает, может, вы и правы.

* * *

Как находят нужную страницу в захлопнутой книге и вспоминают прочитанное, так Дэвид Паскини вошел в мир сна в том месте, где его покинул.

Он снова стоял в кухне у окна того же самого дома и смотрел, как раскачиваются на ветру хрупкие верхушки елей. Ни человека, ни собаки нигде не было, только собачья корзинка находилась на прежнем месте, у печки, где стояла маленькая настольная лампа. Видимо, большую часть времени хозяин проводил на кухне.

Дэвид знал, что видит сон, и мог свободно им управлять.

В правом углу на стекле он заметил отражение человека, спускавшегося с холма. Впереди, перепрыгивая через рытвины, бежала собака. Они были далеко, но это не помешало Дэвиду рассмотреть человека. Крупный нос, высокий лоб, мужественное лицо с хитрым, как у лисы, выражением. Чем-то он напоминал цыгана. Ветер, шевелил его волнистые, как у девушки, волосы.

Крошечное отражение в частичке стекла четко вырисовывалось на голубом фоне. Дэвид смотрел, как мужчина спускается с холма, и радовался его возвращению. Отражение все приближалось, росло. Человек прижался к стеклу и подбородком почти уперся в макушку Дэвида. Он стоял за спиной мальчика, и каждый видел в глазах другого отражение собственных глаз, но повернуться лицом друг к другу они почему-то не могли. Дэвид что-то говорил, но голоса своего не слышал. Если бы человек повернулся к нему лицом или повернул лицом к себе Дэвида, все было бы по-другому. Дэвид приказывал себе замолчать, но его собственное отражение продолжало говорить о том, что с ним стряслось. Почему он здесь очутился и как ему страшно. Он рассказал о своем таланте, о том, чего от него хотят похитившие его люди.

Человек тщетно пытался его понять, и Дэвид это видел, но продолжал говорить, напрягая мышцы груди и живота; его горло опухло от застрявшего в нем крика. Дэвид уже был на грани истерики, так угнетало его это состояние, и даже не заметил, что человек исчез. В следующий момент Дэвид увидел, как тот вошел в кухню. Собака обнюхала миску, видимо, была голодна. Все это отчетливо запечатлелось в сознании Дэвида, но силы его иссякали. В это время к нему кто-то подошел сзади, и в окне появилось отражение Тома. Он улыбнулся, словно фокусник, проделавший свой лучший трюк. Он прикрыл глаза Дэвида, будто играя с ним в «Угадай, кто это». Потом его руки скользнули вниз и остановились на шее, а пальцы водили по горлу.

Человек между тем поставил собачью миску на пол, подошел к окну и уставился на Дэвида. Их лица разделяла лишь тонкая поверхность стекла, но Дэвид знал, что человек видит только живую изгородь, холм, горизонт и небо.

Возможно, он, наконец, прогнал прочь собственный призрак.

Глава 7

Над зданиями на другом берегу Темзы повисла яркая луна. На воде колебались блестящие желтые круги, сточные воды, отбрасываемые винтами проходящих пароходов, напоминали рифленую медь. Герни вдруг подумал о том, как влечет к себе лунный свет животных. Лисы, барсуки и совы – вся лондонская фауна приходила в движение в ночное время.

В семь тридцать он нашел дом на Чейни-Уок и около получаса за ним наблюдал.

Он стоял неподалеку от особняка наследника Поля Гетти, жившего уединенной жизнью и никогда не показывавшегося на людях. Каждый дом здесь окутан был тайной, обычно сопутствующей богатству, за исключением одного, с обветшавшим фасадом. Двери и окна скрывали важные события, которыми спокойно и мудро управляли мужчины и женщины, населявшие этот мир, где власть и хорошее воспитание всего лишь отправные точки.

Дверь, за которой следил Герни, была неподвижна; сквозь тяжелые портьеры на окнах виднелись лишь слабые отблески света, свидетельствовавшие о том, что в доме кто-то есть. Видимо, девушки уже отработали ночь. Ничего полезного для себя Герни не увидел и не услышал. Да он и не рассчитывал обнаружить что-либо за какие-то тридцать минут. Они, конечно, ждали его. Все преимущества были на их стороне. У него же сработал инстинкт – желание изучить обстановку. Он все-таки надеялся увидеть кого-нибудь из них. Хотя бы того, кто вел с ним разговор по телефону. Всегда лучше выследить человека, чем увидеть его на фотографии.

Герни вел наблюдение, стоя неподалеку от опор моста Элберта. Мимо медленно проплыл пароходик, оставив на воде серебристый след. Несколько минут он смотрел на него и наконец направился к двери. Нажав кнопку звонка, Герни повернулся к домофону.

– Кто там? – спросил женский голос.

Герни ответил, нажал рукой на дверь. Щелкнул автоматический замок, Герни вошел, и дверь захлопнулась.

Перед Герни стояла молодая, миловидная, хорошо одетая девушка. Она оценивающе оглядела его и указала на дверь слева. Пропустила Герни вперед и вошла следом за ним, закрыв за собой дверь.

– Их здесь нет, – сказала девушка, направляясь к столику с напитками в центре комнаты. – Вам придется подождать. Выпить хотите?

Герни покачал головой.

– Присядьте же, – она указала на стул.

Он сел спиной к окну с тяжелыми портьерами. Девушка смешала джин с тоником, обошла столик и села на валик дивана, подальше от Герни. Они молча разглядывали друг друга, потом она спросила:

– Чего они от вас хотят?

– Вы не знаете?

Она сделала глоток.

– Нет, не знаю.

– А кто они?

Рукой, в которой держала стакан, девушка обвела комнату:

– Хозяева этого заведения.

– А вы кто?

– Я здесь служу. Я проститутка.

Это заявление очень развеселило ее. Она улыбнулась и, поставив стакан на стол, взяла сигарету.

– Но сегодня ночью я не работаю. Никто не работает. Все из-за вас. Потому-то мне и любопытно. – Она помолчала. – Вы, кажется, не удивлены?

– Нет, – ответил Герни. – За сколько продаешься?

Она опять улыбнулась и закурила.

– Я должна рассердиться?

– Конечно нет. Мне, как и тебе, просто любопытно.

– Я дорого стою. Очень дорого...

Дорогие шлюхи и героин, – задумчиво произнес Герни. – Должно быть, ты видишь здесь много знаменитостей.

Она громко рассмеялась, ей было действительно смешно.

– И немножко азартных игр, – ответила она, – два раза в неделю. Ни ограничений, ни маркеров.

– Все это очень интересно.

– Да, – произнесла она в раздумье. – Да. Я как-то над этим не задумывалась.

– Они скоро придут?

– Не знаю. – Девушка улыбнулась. – Мне велели развлекать вас.

Герни хмыкнул.

– А что? – спросила она.

– Забавно наблюдать, как кокетничает проститутка. Девушка прищурилась.

– Ну-ну. Вы, похоже, не игрок.

Минут пять они сидели молча, девушка потягивала свой джин, водя глазами по комнате. Герни наблюдал за ней. Наконец, она взглянула на часы:

– У нас еще десять минут. Мне велено вас ублажить, если захотите. Ну как?

Герни покачал головой, не сводя с нее глаз. Потом сказал:

– Еще целых десять минут. Не очень-то вежливо.

– Не горевать же вы сюда пришли. А ты мне нравишься...

Герни громко рассмеялся, и девушка несколько секунд, не моргая, смотрела на него.

– Я красивая? – спросила она.

– Сама знаешь.

– А ты как думаешь?

Он кивнул.

Она вздохнула и закурила.

– Бывает, – сказала она, – я смотрю на себя в зеркало... все смотрю и смотрю до тех пор, пока уже не вижу себя; потом раздеваюсь и разглядываю свое тело. Беру еще одно зеркало, чтобы видеть всю себя. Спину, талию, бедра... Меня поражает моя красота. Я смотрю на свою грудь, ноги, лицо, на изгиб спины, когда слегка поворачиваюсь... И становится так обидно, что я не могу любить сама себя... Они сюда не придут.

Она взглянула на часы и подошла к камину, где под часами лежала какая-то бумага.

– Вы должны пойти к ним. – Она передала Герни бумагу. На ней был написан адрес какого-то торгового заведения: блок 37.

Она проводила его до входной двери, он остановился и, помолчав, спросил:

– Как тебя зовут?

– Стелла. Правда, красивое имя?

– Да, красивое, – ответил он, следя за тем, как она медленно закрывает дверь.

На Чейни-Уок он взял такси, велел водителю отвезти его на Эрлс-Корт, оттуда пошел на Кенсингтон-стрит, петляя, возвращаясь назад и время от времени заходя в какой-нибудь паб. Потом он вошел в метро и проехался несколько раз от Кенсингтон-стрит до Мабл-Арч и обратно, применяя ту же тактику, что тогда, при встрече с Бакройдом. Наконец он добрался до Сассекс-Гарденс и заказал номер в какой-то маленькой неизвестной гостинице, назвавшись Питерсоном. Комната была холодной и убогой.

Он лег на узкую кровать и заснул.

Ему снилось, что он – линза кинокамеры или разобранный глаз. Он видел руку, толкавшую его из комнаты в комнату в каком-то доме, где он никогда не бывал; кто-то вел его по этому дому. Они прошли мимо ванной, потом мимо нескольких комнат, но туда почему-то его не пустили. Широкая лестница вела в просторный холл, к которому примыкали две смежные комнаты. Та, что поменьше, с зарешеченными окнами, служила спальней. Герни дом не понравился, здесь, видимо, долго никто не жил... Никаких признаков индивидуального вкуса или стиля, никаких предпочтений, никаких свидетельств частной жизни.

Рука указала на окно с решеткой. Взглянув в него, Герни увидел каштан и подумал, что летом он, должно быть, великолепен. Сквозь голые ветви дерева виднелся холм с воткнутым в землю огромным крестом, ослепительно белым, футов сто высотой. Склон холма, казалось, был покрыт мелом. Крест расширялся у основания, подобно мальтийскому, и был окружен березовой рощей. Герни посмотрел на кровать, потом через открытую дверь в соседнюю комнату. Он сознавал, что кто-то направляет его взгляд, руководит его действиями, помогает получать информацию.

– Дэвид, я понимаю, понимаю, – произнес Герни.

Он не видел мальчика, но ощущал его присутствие. Рука Дэвида, повернутая ладонью кверху, подталкивала его к двери. За столом играли в карты трое мужчин. Герни сконцентрировал внимание на их лицах. Ведущая его рука собралась в кулак, только один палец указывал на колоду карт в центре стола, словно хотел сказать: «Не спускай с нее глаз».

Герни почувствовал, как по телу пробежал электрический ток, словно удар током можно было получить на расстоянии. Карты, одна за другой, стали вылетать из колоды и подниматься в воздух. Сначала медленно, потом все быстрее они устремлялись вверх, пока все до единой не оказались в воздухе, после чего направились к стене, ударялись о нее и, отскакивая, падали.

Один из игроков закричал, и все повскакали с мест, глядя на это удивительное движение карт. Из двери слева от стола кто-то вошел.

Один из мужчин потянулся за оружием, но не пустил его в ход. Вошедший пристально смотрел на находившихся в комнате, а те впились глазами в груду карт, лежавших у плинтуса.

На какой-то момент Герни очутился вне дома, глядя внутрь сквозь решетку на окне. Дэвид Паскини лежал на кровати и, видимо, спал. Здесь же были двое мужчин. Один, держа наготове оружие, оглядывался по сторонам, другой склонился над мальчиком, проверяя, спит он или притворяется. Герни отметил про себя, что в доме белые ставни, и проснулся.

* * *

– Вы где сейчас? – спросил Бакройд.

Герни придержал трубку подбородком и, завязывая шнурок на ботинке, сказал:

– Сассекс-Гарденс. Я обнаружил, что спал на фиолетовых простынях.

– Это разлагает, – ответил Бакройд. – Вы уверены, что это организация?

– Да, конечно. Бесспорно. – Герни говорил легко и уверенно.

– Значит, обмен их не интересует?

– Думаю, нет. Они, видимо, знают обо мне больше, чем я предполагал.

– Они возобновят переговоры, когда убьют вас.

– Возможно.

– А может, парень уже мертв?

– Нет. – Герни стал завязывать другой ботинок.

– Вы не можете этого знать.

– Джордж, не могли бы вы выяснить, где находится один исторический памятник. Крест, вделанный в известковый постамент, в березовой роще. Довольно большой. Книзу он расширяется, образуя нечто вроде треугольника. Он стоит не в вересковой пустоши, не в каком-то пустынном месте, а возле деревни. В каком-то богатом районе. Большие дома, сады...

– Это уже кое-что. – Бакройд задумался. – Нет, не так-то это просто. Я просмотрю кое-какие справочники и позвоню вам. Хорошо?

– Я сам позвоню, – ответил Герни. – Через час, в одиннадцать?

– Да, времени вполне достаточно.

– О'кей, Джордж, – сказал Герни. – Спасибо.

Герни положил трубку и стал обдумывать свой сон. Он вырвал чистый лист из Библии, лежавшей на тумбочке около кровати, и набросал план тех частей дома, которые видел. Обозначив дверь, соединявшую две комнаты на первом этаже, он вспомнил, как неведомая сила, даже не прикасаясь к картам, с шипением подхватила их и заставила летать. Перед глазами стоял кулак и указующий палец Дэвида Паскини.

Что же там происходило? Мобилизовав все свои умственные и физические силы, Герни наконец осознал, что в дверь слева от стола вошла Рейчел.

Один из мужчин, испугавшись, потянулся за кольтом, но, увидев Рейчел, опустил его. Она в недоумении остановилась в дверях, рассеянно посмотрела на валявшиеся на полу карты и нахмурилась. На ней были те же джинсы и свитер, которые она носила на Лонг-Айленде.

* * *

Почти час просидел Герни на кровати, скрестив ноги и откинувшись на подушки, пытаясь успокоиться и создать вокруг себя вакуум. Он дышал как во сне, его рот ослаб; он перестал ощущать руки и ноги, потом бедра и ребра, затем голову, остался только язык, но и он исчезал по мере того, как останавливался пульс. Очнувшись, Герни позвонил Бакройду.

– Я вспомнил, – сказал тот, – как только положил трубку. Но на всякий случай полистал справочники. Что именно вам нужно знать?

– Где это находится?

Не отвечая на вопрос, Бакройд сказал:

– Когда-то, до Рождества Христова, это было изображение огромного фаллоса. Теперь он расширяется книзу. Отцы церкви были так напуганы, что добавили поперечную перекладину, придав ему форму креста. А чтобы не видно было яичек, расширили основание. Полагаю, акт этот связан с символикой странствующих рыцарей. Вы слышали о Короле-Рыбаке?

– Где это находится, Джордж? – повторил Герни.

– Недалеко от Лондона, Мид-Бакс. Местечко Уайтлиф. Сам памятник называется Крест Уайтлиф. Деревушка расположена примерно в миле от автострады А 4010, между Принсес-Ризборо и Эйлсбери. Вы думаете, парень там?

– Думаю, да. Во всяком случае, надеюсь.

– Хорошо, вопросов больше не задаю.

– Джордж, – Герни заколебался, – не думайте, что я вам не доверяю. Просто я сам не уверен. Какие-то китайские головоломки, лабиринты, тупики, сны... не знаю...

– Ладно, – задумчиво произнес Бакройд. – Господь учит нас притчами. Всего хорошего, Саймон. Позванивайте иногда.

– Для вас это не сопряжено с риском?

– Не думаю, что меня подслушивают, я бы знал. А если я вам скажу, что вы ошиблись номером, немедленно кладите трубку.

– Большое спасибо, Джордж.

Бакройд засмеялся:

– Для меня это что-то вроде развлечения. Я никогда не делаю того, что мне не нравится.

Глава 8

Герни поехал по автостраде М 40 через Хай-Уайкум. Первые несколько миль он пытался размышлять над тем, что же все-таки с ним стряслось. Он восстановил в памяти свой сон, в котором видел Дэвида и себя, они встретились в «Друидс-Кум». На лице мальчика застыло выражение отчаяния. Герни вспомнил знакомство с отцом Дэвида, его ловкие пальцы, теребившие сигарету, поднимавшееся к потолку облако дыма; вспомнил лицо Рейчел в постели, в домике на Лонг-Айленде, ее широко открытые глаза, устремленные в потолок. Он следил, как она слизывала капельки пота с верхней губы. Слышал ее голос, произносивший адрес на Чейни-Уок. Потом перед ним появилась Кэролайн Ранс, он увидел, как она дрожащими пальцами подбирает лед с пола и бросает в стакан, как разметались по воротнику пальто ее волосы.

Но все это было во сне. И Герни испугался, почувствовав себя отторгнутым от реального мира. Проезжая через Лондон, а потом через Бакингемшир, он заметил, что ищет во внешности прохожих и в их действиях какой-то тайный смысл. Бродяга на обочине дороги, двое велосипедистов, двое панков с зелеными и розовыми волосами, целовавшиеся на автобусной остановке, женщина с синим рюкзаком, подпрыгивавшем на спине... Возможно, они тоже были фрагментами виденной им картины, приведшей его в эти края. Эти случайные встречи, казалось, были частью его путешествия к Кресту Уайтлиф.

Герни знал, что эта поездка не только могла обернуться простой неудачей, но и таила в себе опасность. Трое мужчин, виденных им во сне, вызывали в памяти разговор по телефону и голос, предлагавший ему остановиться в «Конноте» и обещавший представить доказательства, что Дэвид жив. А мужчина, которого он видел во сне, не расставался с оружием. Наконец, Герни вспомнил о колоде карт на полу и о вошедшей в комнату Рейчел. Все это наводило на размышления. Он остановил машину у подножия креста. По узкой тропинке тянулся длинный лиловый след, и Герни нисколько не удивился, увидев дом с белыми ставнями. Сделав круг примерно в четыре мили, обогнув городок Принсес-Ризборо, он повернул назад и доехал до поворота к деревне Уайтлиф. Там находилась гостиница «Блэк Хос», где он остановился на ночлег. Из окна комнаты видны были четыре тропинки, ведущие к березовой роще и на вершину холма. Герни спустился в бар. Это было рискованно, но необходимо. Однако его появление в баре не привлекло ничьего внимания.

* * *

Через час он расположился среди голых берез и стал наблюдать за домом с белыми ставнями. Мокрый снег и ледяной ветер обжигали лицо. Вот и каштан, за ним – зарешеченное окно. У входа стоял темно-зеленый «БМВ». Вокруг не было ни души.

Герни проверил все подходы к дому, поставил подальше машину и наметил два пути к отступлению. До самых сумерек просидел он на дереве, мысленно походил по дому, словно собака в поисках безопасного места, и возвратился в «Блэк Хос». Он сказал хозяину, что ужинать не будет, и пошел к себе в номер. Поставив наручный мини-будильник на три часа ночи, Герни растянулся на постели.

Он вылезет из окна на козырек над входом в гостиницу и спрыгнет вниз. Герни привез в небольшом саквояже темную одежду и нож с узким лезвием, каким рыбаки обычно разделывают рыбу. Оружия он не взял, просто не успел.

Он задумал как-нибудь выманить их из дома и отрепетировал это, пока осматривал дом снаружи. Правда, не все было ясно из-за возможного присутствия Рейчел. Он чувствовал, хотя и не мог определить почему, что она там, и хотел с ней поговорить.

Не исключено, что придется ее убить. Он уже свыкся с этой мыслью.

* * *

Завтракали они рано, в семь часов. Гарри приготовил мясную запеканку. В их странном житье-бытье она считалась праздничным блюдом. Том откупорил бутылку вина и поставил на середину стола. Ветер усиливался. Он завывал в щелях на крыше, стонал в каштановом дереве на лужайке.

Рейчел взглянула на дверь в комнату Дэвида. Она была заперта.

– Мальчика не кормили? – спросила она.

Дик отложил мясо и покачал головой.

– Сегодня нет. Мы уезжаем.

– Мы уезжаем?

– Да.

– Ты должен сделать ему укол?

– Да.

– А почему не сказал мне об этом?

– Вот сейчас говорю.

– Зачем?

– Ты же спрашиваешь.

– Значит, мы покидаем этот дом? – не без раздражения спросила она. Дик заметил ее раздражение и сказал:

– Пора. Мы здесь и так засиделись.

– Куда же мы едем?

– Нам скажут. – Он догадывался, каким будет ее следующий вопрос, и сразу ответил: – В другой безопасный дом, на этот раз в Лондоне.

– Я тоже поеду?

– Ты тоже. Пока.

Она посмотрела на Тома и Гарри, молча склонившихся над своими тарелками, и почувствовала, как в ней растет неприязнь. Все три дня, с того самого момента, как она появилась здесь, она держалась особняком, и это их очень задевало. По тому, как безразлично относился к ней Дик, как по телефону давал кому-то указания, она признала в нем старшего. Для него она была просто членом команды. Том и Гарри умудрились как-то обжить этот дом, придав ему почти семейный уют. Собираясь за покупками, Гарри каждого спрашивал, что ему привезти. Он возвращался со свертками, не забывая прихватить виски для Тома. Потом хлопотал на кухне, раскладывая покупки, и придумывал меню. Она наблюдала, как Гарри, закатав рукава, разбивал яйца в стеклянную миску, и думала о том, скольких людей он убил в своей жизни.

В первый день он, так же как Том, много болтал и флиртовал с Рейчел, посвящая ее во все детали их быта. После обеда они попытались от флирта перейти к делу. Том откупорил бутылку виски и с нарочитой тщательностью принялся чистить свой кольт. Намек был достаточно прозрачен, и Рейчел чуть не расхохоталась ему в лицо. Гарри дал ей понять, что своими манерами Том раздражает всех, но она быстро отрезвила их своими вопросами, на которые, впрочем, они не ответили. Рейчел нарушила их привычный образ жизни. Это слегка забавляло Дика, но он по-прежнему был ей антипатичен. Высокомерный подонок! Знает ли он, что ей давно все известно?

Хотя Эд Джеффриз сам отправился в Нью-Йорк вместо того, чтобы вызвать Рейчел в Вашингтон, вел он себя как начальник и пригласил ее в апартаменты на Ист-Сайд. Он предложил ей сесть, а сам долго смотрел в окно, прежде чем заговорить с ней. Такого рода приемчики ее утомляли, она-то знала, кто подлинный хозяин, и чувствовала, что теряет терпение со всей этой сволочью.

Эд погрузился в кресло, закинул ногу на ногу и, водя пальцем по скуле, пристально смотрел на Рейчел. Она не отвела глаз. «Ты кто такой, ублюдок? Чего хочешь, может быть, премию Оскара? Да в тебе полно дерьма! Оно прет из твоих ушей, скотина, прямо на воротничок». Мысленно произнося эту тираду, Рейчел насладилась, на губах появилась улыбка. Но при этом она решила разыграть легкий испуг.

Помолчав, Джеффриз вытянул руку, словно что-то взвешивал на ладони, и сказал:

– Рейчел, пора с ним кончать.

– С Герни?

Он собрал пальцы в кулак и хлопнул им по коленке.

– Так будет лучше.

Рейчел не раз думала о том, как подействовало бы на нее подобное сообщение, но сейчас не было времени на размышления. Она просто спросила:

– Почему ты говоришь об этом мне?

– Ты нам нужна, мы могли бы...

Она с трудом сдержалась, чтобы не послать его к черту. Сцепив пальцы, будто собираясь положить на них подбородок, Рейчел сделала вид, что раздумывает. Потом спросила:

– Зачем?

Не ответив на вопрос, Эд проговорил:

– Это, полагаю, будет нелегко.

– Вероятно. А мне, значит, ты отвел роль «троянской коровы»?

– Да, если возникнет необходимость.

Джеффриз поднялся, снова подошел к окну и взглянул на реку. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он обременен делами, обдумывает серьезные решения и жертвует собой ради блага других.

– Что нужно делать? – спросила Рейчел.

– Сегодня вечером вылететь в Лондон. – Он заявил это с суровой решимостью и принялся ходить по комнате. – Через два дня он будет в наших руках. Ты могла бы очень помочь, если ему удастся уйти от наших людей.

Рейчел решила немного изменить тактику:

– А почему ты думаешь, Эд, что я это сделаю? Видимо, он ожидал этого вопроса.

– А почему ты думаешь, что это просьба? – в тон ей произнес Эд.

– Даже так?

Он сел на ручку кресла и устремил на нее взгляд, полный жалости. Так смотрит генерал на трусливого солдата, уговаривая его отправиться на передовую.

– Ты знаешь, чем рискуешь, Рейчел? – Джеффриз сжал руку в кулак и тотчас разжал, будто выбросил что-то. – Ты рискуешь всем. Вряд ли тебя это устраивает. – Он выпятил нижнюю челюсть.

Джеффриз стоял на противоположном конце комнаты, но ей казалось, что он совсем близко и глаза его впиваются в ее лицо.

Она выдержала его взгляд, но через секунду-другую опустила глаза. Эд заговорил о ее поездке в Лондон, о том, что происходит в том доме. Голос его теперь звучал мягче. Том, Дик, Гарри, Дэвид Паскини... Он рассказал ей о Дэвиде и о том, почему они им заинтересовались. Рассказал, конечно, далеко не все. Напоследок он дал указания относительно Герни, если возникнет такая необходимость. Она слушала его, но совершенно не представляла себе, как будет действовать.

* * *

– Дайте нам минут тридцать, о'кей? – послышался голос Дика, гортанный, с каким-то зловещим акцентом южанина. Они суетились, проверяли свой багаж, вовсе не заботясь о том, чтобы уничтожить следы своего пребывания в доме. Видимо, место это было безопасным.

Упаковав немногочисленные вещи, Рейчел взглянула на каштан, стоявший напротив окна ее комнаты. В лунном свете он казался темно-синим, а ветви, обнимающие его, черными. Колеблемые ветром, они были словно живые. За окном, будто в огромном калейдоскопе, все двигалось под свист ветра и тоже казалось темно-синим.

«Колдовство, да и только», – подумала Рейчел, удивилась этой неожиданной мысли и рассмеялась. Но вдруг почувствовала глубокое раздражение. Она видела, как кто-то подошел к машине, повернулась и взяла сумку с кровати. Так хотелось сейчас оказаться в Нью-Йорке, за пятью замками своей квартиры, слушать музыку и покуривать «травку», глядя из окна на варварские неоновые огни.

Дэвид Паскини, поддерживаемый с обеих сторон Томом и Гарри, садился в машину. Он был почти без сознания; что-то бормотал, вскрикивал и вертел головой. Том и Гарри сели на заднее сиденье, с Дэвидом, а Рейчел впереди, рядом с Диком.

– С ним все в порядке? – спросила она.

Дик посмотрел на него через плечо, прежде чем включить зажигание.

– Разумеется, – беспечно сказал он, – в полном порядке. Он скоро придет в себя.

К тому времени, когда они выехали на шоссе, Дэвид затих, глаза его закрылись. Только лицо время от времени подергивалось и он задыхался. Рейчел то и дело оглядывалась на него.

– Не волнуйся, – сказал Дик, – все отлично. Он оглядел перекресток: дорога была свободной, и они направились в Лондон, оставив справа «Блэк Хос». Было девять тридцать вечера.

* * *

Все напоминало телевизионный сериал. Одни и те же герои переходили из серии в серию, а колода карт служила основой композиции.

Рейчел стала подбирать с пола карты. Мужчины встали из-за стола и подошли к ней, Том опустил пистолет. Собрав карты, Рейчел отдала их Дику. Тот посмотрел на них, провел пальцами по краю колоды и пожал плечами. Видимо, все они были потрясены случившимся.

Герни хотел, чтобы Дэвид почувствовал его присутствие, мысленно старался обрисовать ему крест и дом, каким он виделся ему с дерева. При этом Герни испытал необычайный прилив энергии, словно ветер подталкивал его в спину. В следующий момент все перемешалось и перед его глазами возникла другая картина. Рейчел с мужчинами пила кофе, и ему казалось, что если он рассмотрит их лица, то услышит, о чем они говорят. Потом картина стала расплывчатой.

Теперь его объектив с переменным фокусным расстоянием отправился в рот Рейчел. Он видел, как двигался ее язык, как он увеличивался и изменялся, пока не превратился в змею, извивающуюся между зубов, ее тонкое жало скользило по губам Рейчел. Герни хотел отвернуться, но не смог. Змея все росла, медленно растягивая рот Рейчел и отвратительно надувая ее щеки. Она становилась все толще, и казалось, губы Рейчел вот-вот разорвет.

Неожиданно Рейчел превратилась в лягушку, прыгнула на стол и сидела там, раздувая бока. Она проглотила змею, и в следующий момент змеиная голова появилась между ног Рейчел. Чрево Рейчел все увеличивалось, пока огромная змея, покрытая слизью, появлялась на свет. А Рейчел квакала и вращала глазами от удовольствия.

Мужчины, затаив дыхание, следили за происходившим. Вместо носов у них были клювы, и они очень напоминали дроздов. Когда змея выползла наконец на стол, они стали ее клевать. Вырывая целые куски мяса, они пожирали эту горячую красную плоть и пронзительно кричали. Рейчел-лягушка ухмылялась, и изнутри у нее вырывались какие-то клокочущие звуки.

Мужчины-дрозды подлетали к ней, запихивая в ее раскрытый рот кусочки змеиного мяса.

Дэвид Паскини застонал и, взмахнув рукой, легонько ударил в грудь Тома. В тот же момент заворочался в сырых простынях Герни, пытаясь с кем-то бороться во сне. Возникавшие у него образы переплелись с фантазиями Дэвида и образовали крест ужаса. Целых два часа Герни не переставали мучить кошмары. Он прошел через ад, не надеясь из него вырваться.

Циклопы на острие копья несли голову пророка, облепленную мухами, со слипшейся от меда бородой. Таял словно воск порочный юнец с картины Караваджо, его волосы, глаза и губы постепенно превратились в бесформенную массу, а потом совсем исчезли, остался только мокрый блестящий череп. Пустынная желтая местность шипела, как поток лавы. По ней тащились солдаты, преследуемые длинноногими птицами. Поймав солдата, они выклевывали у него кишки, кольцами вытаскивали их и трясли, словно красных червей.

Бесформенная туша Кэролайн Ранс смаковала капельки крови и указывала на свою прибитую к стене кожу. Маска сменяла маску, потом появилось лицо Дэвида Паскини, оно тоже было маской. Когда ее сняли, раздался душераздирающий крик и обнажилась сеть нервов, похожая на сложную систему проводов; каждый из них был под напряжением и распространял запах паленого.

* * *

Четыре добермана на цепи метались между высокой стеной и железной решеткой забора. Стена наверху была усыпана кусочками стекла, и никто не мог перелезть с нее на забор. Собачья площадка имела двадцать четыре фута ширины. Все, что туда попадало, мгновенно исчезало в пасти собак. Том закрыл на засов ворота и пошел к дому. В дверях стояла Рейчел.

– Они могут убить? – спросила она.

Том ухмыльнулся:

– Сожрут заживо, кто бы им ни попался.

Рейчел посмотрела на собак, похожих на акул и напряженных от нерастраченной энергии, и повернулась, чтобы войти в дом. Том засмеялся и похлопал ее по заду.

– Будь я доберманом, сразу сожрал бы тебя.

Рейчел ускорила шаг и вошла внутрь.

Дик говорил по телефону, то и дело повторяя: «да», «о'кей», «конечно». Гарри на кухне готовил кофе. Когда Дик закончил разговор, Рейчел спросила у него о Дэвиде.

– Думаю, он сейчас приходит в себя после наркотика. – Дик потер глаза и зевнул. – Будет спать до утра.

– Наркотики ему вредны?

Дик с удивлением посмотрел на нее:

– Они его успокаивают.

На этом разговор о Дэвиде был закончен, и Рейчел, кивнув на телефон, спросила:

– Что они сказали?

– Просто я кое-что хотел уточнить.

– Что именно?

Дик пожал плечами.

– Не хочешь – не говори.

Рейчел отправилась на кухню и налила себе стакан виски. Когда она вернулась. Дик снова пожал плечами и сказал:

– Мы должны здесь немного покантоваться.

– Конечно, – ответила Рейчел, – о'кей.

Она взяла стакан виски и пошла наверх, в комнату Дэвида. Окном в ней служил застекленный люк с решеткой на потолке. Его забыли закрыть, и мальчик замерз. Дышал он почти неслышно. Лицо было спокойно, но в полумраке казалось очень бледным. Потягивая виски, она смотрела на Дэвида, пока черты его не растворились в темноте, и пыталась проанализировать свои чувства, среди которых главным сейчас была усталость. Рейчел вдруг поняла, что явилось причиной их переезда. Это неудавшаяся попытка убить Герни. Они упустили момент – и это хорошо.

Она вдруг представила себе, как Герни, словно лиса, пробирается сквозь высокую траву, а за ним громко топают чьи-то неуклюжие ноги. Ей понравилась эта картина, и она дополнила ее луной и попутным ветром, а Герни наделила острым обонянием и знанием местности. Преследователи долго продирались сквозь заросли, но Герни, низко пригнувшись к земле, уходил от них.

Какое-то время эта картина стояла у нее перед глазами – серебряный от лунного света папоротник, неуклюжие преследователи, проклинавшие все на свете и тщетно пытавшиеся напасть на след своей жертвы. Легкий ветерок доносил их запахи до хитрого зверя. Он спустился с холма, перешел речушку в долине и исчез в чаще леса. Это был Герни-лис.

Тут она вспомнила, зачем Эд Джеффриз приказал ей ехать в Лондон.

* * *

Герни проснулся, но еще добрых полчаса боролся с ночными кошмарами. Их тени притаились в углах и разбежались по полу, спрятавшись в темных щелях; призраки крика поднимались, словно зловоние, ударяясь о потолок и обрушиваясь на Герни. Все еще находясь во власти кошмаров, он не был уверен в том, что проснулся. Он стал ходить по комнате, трогал предметы, смотрел из окна на ласковую природу Бакингемшира, шепотом убеждая себя:

– Вот окно, деревья, дорога, стол, кровать, гостиница «Блэк Хос», мои ноги на полу, руки на стене, больше ничего...

Наконец кошмары стали отступать, и это было ужасно. Когда сознание начало очищаться от мрака, Герни понял, что с ним случилось, я был потрясен. Безумие коснулось его своим темным крылом. Особенно страшным казалось то, что все пережитое было навязано ему извне и вторглось в его психику. Он стал жертвой каких-то подлецов.

Герни растянулся на кровати и занялся аутотренингом; напрягал и расслаблял каждый мускул и думал о приятном: деревья у «Друидс-Кум», птицы в небе, собака, несущаяся по лугам. Минут через десять он сел на постели и проверил пульс. Пульс был относительно нормальным. Сидя так, он еще минут пять размышлял над тем, как избавиться от кошмаров. Он ни за что не вернется в места, где побывал. Там его ждут ловушки, из которых не выбраться.

При этой мысли он содрогнулся, еще несколько секунд посидел неподвижно, затем достал из саквояжа и надел темный свитер. Он вытащил также нож и привязал к своему ремню. Спал Герни одетым, и от его одежды исходил кислый запах пота, перемешанного со страхом. Этот запах вернул его в царство мрака. И он стал с силой трясти головой, словно только что вынырнул из глубокой реки.

Он завел будильник на три часа ночи, а сейчас не было и полуночи. Однако ждать он больше не мог. Забросив длинный ремень саквояжа на плечо, он открыл окно, вскочил на подоконник и вылез на козырек. Где-то около бара горел свет, однако поблизости никого не было, и Герни прыгнул вниз. Он нарочно поставил свою машину возле дороги. Не включая фар, отъехал от гостиницы ярдов шестьдесят и повернул на проселочную дорогу, которая вела к дому с белыми ставнями.

* * *

Дик опять вел разговор по телефону, на этот раз позвонили ему. Сам он почти все время молчал, только слушал, изредка произнося «ага» или «да». Видимо, ему давали указания, как проехать из одного места в другое. Гарри дремал в кресле. Том, поддерживая разговор с Рейчел, мешал ему, и Гарри жестом велел ему замолчать.

Поговорив минут пять, Дик повесил трубку и посмотрел на Рейчел.

– Нашли время давать указания, – сказал он. – Похоже, теперь твоя очередь. – Он встал, потер лицо руками, направился к двери. – Утром поговорим, я устал.

Том проводил Дика взглядом и, подождав секунд десять, подлил Рейчел виски, подсаживаясь к ней поближе. Затем похлопал ее по плечу и не снял руку.

– Просто решил проверить, все ли на месте, – сказал он. – Как ты на это смотришь?

Рейчел очень хотелось его оттолкнуть, но вместо этого она улыбнулась, когда он пододвинул ей стакан с виски.

– Мне нужно все хорошенько осмотреть, ведь это новая территория. – Том пересел на прежнее место. – Попробуем, а? Вдруг тебе понравится? – Он похотливо ухмыльнулся.

Рейчел подняла стакан.

– Конечно, – сказала она. – Только в другой раз. Может, завтра.

– Нет проблем, – сказал Том, залпом осушив стакан, – нет проблем. – Он посмотрел на спящего Гарри. – Я позабочусь, чтобы ты не влипла.

* * *

Герни догадался, что дом покинули задолго до его появления здесь. Но он все-таки подошел к входной двери, которую даже не позаботились как следует закрыть. Войдя внутрь, Герни понял, что они уехали часа два назад. Он упустил мальчика. В комнате Дэвида он обнаружил следы своего собственного кошмара, те же зловещие тени, тот же запах серы. В воздухе висела какая-то тяжесть, словно перед бурей, и он выскочил из комнаты с быстротой животного, бегущего от огня.

Герни терзался в догадках. Ничто в доме не указывало на то, куда они уехали. В кухне на полу стояла пустая бутылка из-под дешевого виски; в раковине лежал окурок. В одной из комнат он нашел испачканную губной помадой салфетку и понюхал ее, будто цветок.

Глава 9

Та же обитая ситцем мебель, тот же вид на парк. Те же комнаты и вещи. Бутылка скотча на низеньком столике, ведерко для льда, кусок шубы, торчащий из дверцы шкафа. Телефоны, расставленные по всем комнатам. Ей казалось, что в этом номере будет легче переносить страдания. В нем она тосковала, в нем надеялась.

Многие останавливались здесь после Рождества. Номер не раз убирали и чистили, меняли постельное белье, расставляли стулья, задергивали шторы. Жившие здесь входили и выходили из душа, пользовались теми же ключами, переключали программы телевизора, сидели в креслах. Но у Кэролайн было ощущение, что она отсюда не уезжала.

Она пустила горячую воду в ванной и забыла об этом. Когда ей принесли обед (баранину по-французски с ореховым соусом и салат), клубы пара уже окутали спальню. Официант, то и дело бросая взгляды в ванную, устанавливал и сервировал, портативный столик.

– Душ, мадам? – сказал он, получив на чай.

Он произнес это с таким сильным акцентом, что она не поняла и улыбнулась, решив, что он ее благодарит. Официант пожал плечами и положил пятидолларовую бумажку в верхний карман своего белого накрахмаленного пиджака. Что ему, в конце концов, за дело?

Кэролайн принялась есть. Она отрезала кусочек баранины, потом второй, третий и продолжала резать, пока не образовалось какое-то месиво. Выпив пару бокалов вина, Кэролайн поковыряла салат и бросила вилку на тарелку.

Пар медленно проникал из спальни в комнату, где сидела Кэролайн, и поднимался к потолку, образовав облако вокруг лампы. Он заполнил все вокруг, словно утренний туман над полями в предрассветный час. Окно запотело. Она вытерла его ладонью и посмотрела на улицу. Люди, машины, огни, приглушенный шум – это все, что она могла увидеть и услышать с такой высоты. Кэролайн подошла к телефону и подняла трубку, но так и не набрала номер. Послушав гудок, она положила трубку и, вернувшись к столику, склонилась над тарелкой. Целых десять минут она пристально глядела в нее, пока весь мир не предстал перед ней в двух измерениях. Эффект был приятным; казалось, она все видит издалека. Пар наполнял комнату. Кэролайн встала и, идя к дивану, включила телевизор. На экране, окутанные облаками, то появлялись, то исчезали какие-то странные герои. Несколько минут она смотрела на калейдоскоп красок и лиц, потом положила голову на колени и заплакала. Пар окутал ее всю каплями, оседая на лице и волосах, как утренняя роса.

* * *

Дэвид чувствовал себя невесомым и хрупким, словно птица. Поежившись, он обвел взглядом свою новую тюрьму. На этот раз смотреть было не на что.

Герни был очень близко, Дэвид почти ощущал его присутствие и из него черпал силы. У него даже появился проблеск надежды. Быть может, он чем-то выдал себя, дал повод для подозрений? Летающие карты или его повторяющийся сон... К несчастью, он не был наделен даром исчезать. Не умел подчинять себе разум других, валить деревья или открывать запертые двери. Но он мог настроиться на того, кто был восприимчив. На расстоянии гасить и зажигать свет, включать пылесос, заставлять путешествовать по воздуху игральные карты и закрывать двери в соседней комнате. Иногда он взглядом сгибал металлические предметы и даже умел заставить вещи на время исчезнуть. Так все и узнали о его способностях. Его детские вспышки гнева порой кончались исчезновением на несколько минут самых обыкновенных вещей – солонки, портсигара. Когда же они «возвращались», до их металлических частей невозможно было дотронуться, – так сильно они накалялись.

Мать, расстроенная и напуганная способностями своего чада, обратилась к врачу. Но тот не знал, кто больше нуждается в психиатре:

Кэролайн или Дэвид. Они ходили от врача к врачу, от одного скептика к другому, пока не набрели на того, кто не счел их ни умалишенными, ни обманщиками.

Как-то раз им позвонили из какого-то учреждения и сказали, что приедут в Вудсток повидаться с Дэвидом. Чуть позже Кэролайн и Дэвид отправились в Нью-Йорк, где целую неделю мальчик проходил обследование. Мать и сына поселили в отеле «Валдорф-Астория» вместе с женщиной по имени Анет, которая снабжала их всем необходимым. Она ходила с Кэролайн по магазинам и на экскурсии по городу, пока Дэвид включал и выключал лампочки и чинил фены, не вставая со стула. Тесты утомляли его, но работавшие с ним люди были бесконечно терпеливы.

Анет жила в самой маленькой комнате. Они с Кэролайн часто засиживались допоздна, пили и болтали, и его мать привязалась к этой женщине. Именно Анет убедила ее согласиться на киносъемки ежедневных тестов Дэвида, и это ему нравилось. Именно Анет рассказала ей о таланте Дэвида. Ничего необычного в этом нет, успокаивала она Кэролайн, многие дети обладают способностями Дэвида. Мальчик вполне нормальный. Многие люди наделены подобным даром, даже не подозревая о своих возможностях. Просто в Дэвиде и подобных ему эти способности проявляются ярче – вот и все. Мальчик не болен и не опасен. Бывают же дети, которые бегают быстрее и прыгают выше своих сверстников, лучше считают или читают. Не говоря уже о таланте к музыке, шахматам, математике. Дэвид такой, как они. Разве кто-нибудь считал Моцарта или Эйнштейна ненормальными?

Вернувшись в Вудсток, Дэвид и его мать зажили по-прежнему. Дэвид то и дело развлекал ее тем, что зажигал настольную лампу, когда ей нужен был свет, или сердил, переключая один канал телевидения на другой, спортивный, когда ей хотелось смотреть какой-нибудь фильм. Постепенно Кэролайн перестала думать о странных способностях сына.

* * *

Над горизонтом поднялся серый туман, как это обычно бывает после полудня. На тумбочке у кровати стоял кувшин с водой и стакан. Дэвид не чувствовал голода и никого не хотел видеть. Ему, конечно, принесут еду – возможно, придет эта женщина. Откуда она взялась? Том, Дик, Гарри... Он не мог придумать ей имя, да и не старался. Она почти не разговаривала, была умнее и интеллигентнее стерегущих его мужчин и так смотрела на Дэвида, будто сочувствовала ему.

За окном заметно темнело. В доме стояла тишина. Дэвид лежал на спине и смотрел в потолок, борясь с наплывавшими на него кошмарами. Призраки, химеры, зловещие тени, вопли и стоны, чудовище с лисьей мордой, лягушка, пожирающая змею, запах серы. Он старался не поддаваться им и не закрывал глаза.

* * *

Собаки прыгали на решетку забора, с грохотом раскачивая его, и ловили куски мяса, которые Том бросал им из жестяной миски. При этом они не лаяли, только глухо рычали. Рейчел, стоя в дверях, смотрела, как, дрожа от жадности, собаки пожирают мясо. Подошел Том и помахал у нее перед носом рукой. Рука была в крови, и Рейчел с ужасом отпрянула.

Затем последовала за Томом в кухню и встала с ним рядом, пока он мыл миску.

– И много они съедают?

Том подставил руку под струю воды, потом взял полотенце.

– Достаточно, чтобы быть в форме, – сказал он, энергично вытираясь. – Но не столько... – он поискал слова, – чтобы насытиться.

– Они действительно убийцы, да?

– Конечно. Охнуть не успеешь... Не беспокойся. – Он подошел к ней и обнял за плечи. – Подружишься со мной – будешь в безопасности.

Рейчел улыбнулась и высвободилась из его объятий под предлогом, что хочет взглянуть на собак из окна.

– Они такие от природы? – спросила она.

– Нет. Выучка.

– А как это делается?

– Их регулярно били по ребрам, и они возненавидели людей. Когда подрастают, нападают первыми... В целях самозащиты...

– На всех нападают?

– Конечно. Ведь люди все одинаковы. – Он встал и как бы ненароком положил руку ей на шею. – Ты, я, этот... Герни... Им все равно: друг или враг. – Он ущипнул ее, словно желая показать, как кусаются собаки.

– Думаешь, Герни приедет сюда? – Она давно могла об этом спросить, но в данный момент ей хотелось знать другое. Дик и Гарри час назад куда-то уехали – видимо, на встречу в посольство. Не исключено, что, вернувшись, они дадут ей задание, касающееся Герни. Каждый раз она получала новые указания и не знала, каким будет следующее, но причин для волнений пока не было. В данный момент ее почему-то тревожил мальчик. Они попали в затруднительное положение. Ведь никто не собирался его отдавать: идея выкупа была не более чем уловкой. Они ошиблись; мальчик отказался сотрудничать. Он только выслушал их, и теперь ему грозила опасность. Она просто не представляла, как можно сейчас передать его обратно, и понимала всю безвыходность ситуации, когда они перевозили его с места на место, накачивая наркотиками и скрывая, как какую-то страшную тайну.

Том пожал плечами. Его рука как бы невзначай скользнула на ее плечо.

– Не думаю, что ему удастся найти нас. Впрочем, кто знает? Он ведь работает один?

– Обычно – да.

– Я слышал, он профессионал.

– Так говорят.

– Если даже он нас найдет, то вряд ли выберется отсюда. Я слышал, между вами кое-что было.

– В допотопные времена.

– Что?

– Очень давно.

– Ну ладно. – Рука его снова поднялась к шее Рейчел. – Ну и как? Он хорош? – Том ухмыльнулся, стараясь поддерживать легкий тон, хотя слова почему-то застревали в горле.

Рейчел отстранилась от него и пошла в гостиную. Там она опустилась на диван. Том последовал за ней и сел рядом.

– Трудно сказать. – Она засмеялась. – Я тогда была моложе.

– Будем надеяться, что он нас не выследит, – сказал Том. – Этот ублюдок начинает действовать мне на нервы.

– Ну, а если ему удастся вытащить отсюда мальчика? Том посмотрел на нее и загоготал.

– Ты что, шутишь? Это исключено. Если даже он умудрится пройти мимо собак, нас же четверо. Мы быстро с ним справимся.

– Конечно, – сказала Рейчел, испытывая отвращение оттого, что рука Тома медленно сползала вниз по ее спине. – Нет, я уверена, что у него нет никаких шансов на удачу. Но если парень вдруг... ну, я не знаю как... выйдет вместе с Герни отсюда? Вот что меня интересует.

– Ничего он не сделает. – Том ткнулся носом в Рейчел, потом поцеловал ее в щеку, словно успокаивая. – У него нет ни единого шанса.

– Но по-моему, с мальчиком что-то должно произойти. Разве не так? Он не может быть ни в досье, ни на свободе.

Том теперь сидел повернувшись к Рейчел, рука его лежала на ее животе.

– Ну... – Он опять ее поцеловал. – Будь я на его месте, не стал бы капризничать.

Его хихиканье перешло в хохот. Рука, застывшая было на ее груди, стала ее тискать.

– Как долго он еще будет здесь находиться?

– Не знаю, крошка... – Рука шарила по бедрам, потом опять по груди. – Я выполняю приказы, вот и все. Кое о чем догадываюсь, кое-что слышу по телефону. Смекаю. Парень стал обузой, верно?

Рейчел отбросила его руку и резко встала.

– Я так не думаю. Плохая мысль.

– Что? – Он с удивлением посмотрел на нее.

– Я так не думаю, – повторила она. Его удивление переросло в гнев.

– Какого дьявола? Минуту назад ты этого не говорила!

– Извини. Мне нужно было сразу тебя остановить. Я не думала...

– Не думала? А что же ты делала? – Он вскочил и с силой схватил ее за грудь, причинив боль. – Зачем же все это? – И чтобы дать ей понять, что он имеет в виду под «всем этим», он еще сильнее сжал ее грудь.

Она попыталась вывернуться, но не смогла.

– Ну ты, динамистка! Это просто смешно! Тебе что, влепить?

– Я думала, ты просто балуешься. Но ошиблась. Это слишком далеко зашло. Извини. – В голосе ее звучали решительные нотки.

– Да к черту все!

Одной рукой он схватил ее за ягодицы, а другой держал за грудь, привлекая к себе. Она замотала головой, когда он попытался ее поцеловать. Его ногти впились ей в бедро, он лез ей под кофту. Рейчел пнула его ногой по стопе. Он выругался и отпустил ее.

– Я старше тебя по званию, ты, сукин сын! И я им сейчас нужна, поэтому слушай мои команды или быстро вылетишь отсюда! Она повернулась и шагнула к двери. Он не двигался.

– Это недоразумение, – сказала она. – Забудь и держись от меня подальше, о'кей?

– Холодная сука. – Он сплюнул. – Такая же, как все бабы. Динамистка.

– Конечно, – ответила Рейчел, – это ты правильно сказал.

– Сука, – произнес он, – ведь ты позволяла мне...

– Недоразумение. Извини. Я же сказала. – Рейчел пошла к двери.

– "Извини". Она еще извиняется! – Том сжал кулаки. – Счастлив выслушать ваши извинения. А что прикажешь делать с этим?

Рейчел взглянула на его ширинку и вспомнила, о чем они говорили, когда он ее тискал.

– Выброси собакам, – сказала она и, выходя, хлопнула дверью.

* * *

Маленькая гостиная Джона Стокера напоминала приемную врача. Но многие из находившихся здесь этого не понимали. Они слонялись по комнате, листали журналы, оставленные на обеденном столе, пока Джон хлопотал на кухне– Двое страдали артритом. Один растянул сухожилия на ноге, и никакие перевязки и мази не помогали. Какая-то женщина принесла свою дочь, страдавшую астмой. Была здесь даже собака колли, пастух не мог вылечить ее от кашля и привел сюда. Пришел и больной раком горла, врачи отказались его оперировать. Все эти люди надеялись, что Джон сотворит чудо. Видимо, поэтому Джон и творил чудеса. Он не прописывал лекарств, не посылал на рентген, не делал уколов, он даже не умел накладывать повязку. Джон был целителем и порой лечил больных одним лишь прикосновением рук.

Он никогда не старался развить эти свои способности, поначалу даже не подозревал о них, более того, даже не понимал, как все это происходит. Герни познакомился со Стокером, когда тот был еще сравнительно молод. Он жил в то время в Эксмуре, в домике на окраине Уитипул, там же, где и сейчас. Отец Герни время от времени посещал его и брал с собой сына. Ребенок впитывал в себя все, что рассказывал о Стокере отец, и никогда не сомневался в его способностях, не было тому причин. Тем более он не сомневался в них сейчас, став взрослым. Иногда Джон помогал больному, иногда – нет, как любое другое средство. Но за лечением Стокера стояли силы более могущественные, чем скальпель, лекарства, словом, весь набор традиционных медицинских средств.

Стокер происходил из западного графства. Жил он просто, но не примитивно, платы за лечение не брал, если же кто-нибудь приносил ему фазана, бутылку виски, масло или сливки с фермы – не отказывался. Дважды в неделю он открывал парадную дверь своего дома и терпеливо принимал всех, кто хотел его видеть, всех до единого. Он не рекламировал себя, не похвалялся своими талантами, но к нему ехали со всех концов страны, и даже из-за границы, и ждали у него в гостиной очереди. Он вел прием на кухне, где стояла железная печь и сосновый стол, за которым можно было рассказывать о своих бедах и получать заряд энергии, исходившей от рук целителя. Он никогда не обещал больному вылечить его, только повторял, что попытается.

Перед отъездом из Лондона Герни позвонил Стокеру, и тот скорее обрадовался, чем удивился.

– Я работаю до семи вечера. Буду счастлив видеть тебя, Саймон. Жесткий кустарник трепетал на ветру, казалось, болото крепко стянуто тросами, готовыми в любой момент лопнуть. Герни решил приехать пораньше, чтобы провести часок в родных местах. Безграничная унылость здешней природы рождала в душе какое-то неизъяснимое чувство. Он исходил эти края вдоль и поперек, не зная усталости. Особенно хорошо здесь было зимой, когда приходили олени, овцы и лисицы. Летом, вытаптывая вереск, здесь бродили туристы, и, когда их собиралось десять на одной квадратной миле, казалось, что они ходят толпами.

Голая скала блестела, словно жестянка, под ярким весенним небом. Зелеными огнями вспыхивал утесник на ветру. Но во всей своей красе болото предстает лишь при осенних туманах и зимой, когда идет снег. Тогда оно и кажется безбрежным. Вы слышите звук собственных шагов, стук капель, падающих с низкорослых деревьев. Зимние вьюги делают болото таким же бесконечным и пустынным, как океан; никаких ориентиров, кроме скалистых утесов. Ледяной ветер сдувает с их вершин снежную пыль, которая со свистом скользит по ледяной корке. Животные поворачиваются задом к ветру. Гибнут овцы, и голодные птицы, и даже беспечные люди, не знающие суровости здешних мест.

Почти час Герни шел пешком, и, когда добрался до дома Джона Стокера, пациентов там уже не было. Стокер на кухне посыпал какой-то травой лежавшую на противне форель. Герни вошел через черный ход, как обычно. Стокер с улыбкой протянул ему руку:

– Здравствуй, Саймон. Рад тебя видеть.

Пожимая ему руку, Герни как-то неуважительно подумал, «выключается» ли Стокер при рукопожатии и каким образом он «включает» энергию для пациентов. Они немного поговорили о старых добрых временах: об отце Герни, о детстве, ферме, о том, как все теперь изменилось. Стокер принес два стакана виски и поставил форель в печь. Видимо, он ждал Герни к ужину.

Они пошли в комнату и сели в кресла по обе стороны камина. Герни некоторое время смотрел на свой стакан с виски, потом сказал:

– Джон, я кое-что хочу у вас узнать. Ничего страшного не произошло, но я не могу объяснить вам причин или все рассказать.

– Да, – кивнул Стокер.

– Я ищу мальчика, который исчез из дома, ищу его уже довольно долго. Какое-то время назад я стал видеть сны, в которых появляется этот мальчик. Но он не просто появляется, а как бы придумывает мне сны, чтобы я понял, где он находится. Он – режиссер. В одном из снов он показал мне дом и указал на некоторые детали окна, и я нашел этот дом наяву. Он существует. Мальчик был там; он поднял в воздух колоду карт, и она летала по комнате. Не представляю, что происходит. Вы единственный, к кому я могу обратиться.

– Ты знаешь этого мальчика?

– Нет. Но я видел его на фотографиях.

– Это связано с твоей работой, – заключил Стокер. Герни промолчал. – Расскажи мне свои сны.

Герни описал ему почти все, за исключением некоторых деталей, относившихся к появлению мужчин и Рейчел. Он дал понять Джону, что Дэвиду угрожает опасность, однако не стал говорить, какая именно. О некоторых фрагментах сна, например о Кресте Уайтлиф, Джон просил рассказать дважды. Выслушав Герни, Джон пошел на кухню, разложил по тарелкам рыбу, вынув ее из печи, и вместе с картофелем и зеленым горошком принес в комнату.

– Думаешь, мальчик экстрасенс? – спросил он, приглашая Герни к столу.

– А что думаете вы? – вопросом на вопрос ответил Герни, отделяя от хребта нежную мякоть форели.

– Возможно, ты прав. Есть люди, обладающие способностью видеть «прозрачные сны». Бывает, что видишь сон и думаешь: «Ведь это во сне». Вторгаться в собственный сон могут многие. Мало того. Проводились эксперименты: спящему говорили, что он получит сигнал, когда сон начнется, – его либо ущипнут, либо пропустят через него слабый ток, чтобы не будить. Знаешь, что означает быстрое движение глаз под закрытыми веками?

– Что сон начался.

– Совершенно верно. Тот, кто проводит опыт, видит это и подает сигнал. Спящий тут же вторгается в сон. Теоретически, он даже может управлять всем, что происходит во сне, и участвовать именно в том, в чем ему хочется. Он заказывает себе ситуации. И это не фантазии ученых. Подобного рода сон ничем не отличается от обычного – такой же крепкий. По-моему, мальчик обладает этой способностью и использует ее для общения с тобой. Хочешь пива? – вдруг спохватился он. – Я забыл подать.

Герни кивнул, и Стокер, взяв с собой две стеклянные кружки, пошел в кладовку. Когда он возвратился, Герни спросил:

– Как он это делает?

– Общается с тобой?

– Да.

Стокер пожал плечами:

– Ты, должно быть, восприимчив к его информации. Многие люди обладают такой способностью, сами того не подозревая. В самый разгар дела с Геллером проводилось довольно много серьезных экспериментов с участием детей. Оказалось, что большинство из них может сгибать металлические предметы, лишь слегка потирая их, как это делает Геллер. Обычные дети, конечно, не знали, что это умеют, и были удивлены. Но таких было немного. То же самое и с тобой. В какой-то мере ты экстрасенс, Саймон. И это меня не удивляет.

Стокер улыбнулся и отпил пива.

– А Геллер не шарлатан?

– Конечно нет. У него талант к телепортации, возможно, у твоего мальчика тоже.

– Почему вы так думаете? – спросил было Герни и тут же сам ответил: – Да, карты.

– Вот именно, хотя это скорее телекинез, впрочем, эти способности обычно сочетаются. Геллер может включать и выключать свет на расстоянии и многое другое.

– Каков принцип действия этих способностей?

– Трудно сказать. По сути дела, этого никто не знает. Предположим, он до предела накалил лампочку, но это не значит, что он направил в нее какой-то электрический заряд. Нет, каким-то образом он поместил в нее свою энергию. Он сам не может сказать, как и когда это получается.

– А смысл?

– Думаю, это возникает спонтанно. Как правило, экстрасенс контролирует свои возможности.

– Но помещает же он как-то электрический заряд в предмет.

– Да, так происходит. Но подобные явления пока никто как следует не изучал, Саймон. Взять, к примеру, меня. Я ведь не знаю, как лечу своих пациентов. Это как-то срабатывает, я что-то чувствую: силу, энергию, в общем, трудно объяснить. Это «что-то» лечит людей, которых нельзя вылечить другим способом. Пока мне это иногда удается, я не брошу своего занятия.

После ужина Стокер поднялся из-за стола и вернулся к своему креслу. Герни последовал за ним, прихватив кружку с пивом.

– Кому-нибудь известно об этих способностях мальчика?

– Думаю, да.

Стокер кивнул:

– Я тоже так думаю. Родители мальчика, родственники, возможно, друзья безусловно знают. Очень важно, как сам мальчик и его окружающие относятся к этим способностям. Некоторые, кто ими наделен, считают себя ненормальными, охвачены страхом и стараются молчать.

– Кто проводит эксперименты? Точнее, кто занимается Геллером и ему подобными? Прозрачными сновидениями?

– Видимо, университетские лаборатории, самостоятельные исследователи, медики... Это явление вызывает сейчас большой интерес. Ходят слухи, что американские и советские правительства субсидировали эти исследования, выделив довольно солидные суммы.

– Я слышал, – ответил Герни. – Не знаю только, какую они хотят извлечь из этого пользу.

– Может быть, видят в данном явлении источник силы и намерены использовать его в своих целях? «Чума на оба ваших дома»? Общий интерес вызывает способность воспроизводить рисунки, сделанные где-то далеко другими людьми. Понимаешь, о чем я говорю? Это, практически, фокус, самый распространенный способ чтения мыслей на расстоянии. Кто-то делает рисунок, концентрируя на нем свою энергию, а находящийся на расстоянии экстрасенс воспроизводит его на своем листе бумаги. Геллер делает это очень быстро, как и большинство экстрасенсов.

– Вы тоже так можете?

– Да.

Стокер встал, взял два листка бумаги и карандаш и пошел на кухню.

– Начинай, – крикнул он.

Герни начертил Лотарингский крест внутри круга и все заключил в треугольник. Чтобы усложнить задачу, он начертил еще один крест, похожий на уайтлифский, и поместил его в квадрат.

– Так, – сказал Стокер. – А теперь внимательно посмотри на рисунок и представь его в уме.

Герни мысленно прошелся по всем линиям.

– Не спеши, – сказал Стокер, – немного помедленнее.

По спине Герни пробежал холодок, но он подчинился и стал медленнее прочерчивать свои линии, словно водя чертежным пером. Он сконцентрировал внимание на одной фигуре, затем на другой. Прошло не больше минуты.

Стокер возвратился из кухни и передал Герни листок бумаги.

– Скептик, – сказал он и улыбнулся.

Линии на рисунке были жирные, будто срисованные через плотную кальку, а сами рисунки отличались поразительной точностью.

– Вы ничего не имели против нашего эксперимента? – спросил Герни.

– Конечно нет. Просто давно этим не занимался и немного запутался, образы очень похожи. К тому же я увидел, что ты нарисовал.

– Но как?

Стокер поднял руки.

– Увидел. Не знаю. Увидел, и все. Это не трудно, Саймон. Многие обладают такой способностью. Но когда напрягаешься, получается лучше. Это всего лишь развлечение.

И он небрежно пожал плечами.

– Можно лишь догадываться о причинах, побудивших правительство заинтересоваться подобными опытами. Представь себе, что где-нибудь в стамбульском кафе сидит некто и читает документы, которые взял из ящика невостребованных писем. Рядом – красивая брюнетка – агент другого государства. У нее талант к такого рода вещам и блестящая зрительная память. Ну, не знаю... Если я преувеличиваю, так только потому, что нахожу подобное применение экстрасенсов отвратительным. Кто знает, что сделают из этого «мастера войны»?

– Нет, – произнес Герни. – Не вижу, какую пользу могут извлечь из этого власти.

Стокер взял кружки, чтобы налить еще пива.

– Дело в том, Саймон, что мало кто думает о применении способностей экстрасенсов. Их боятся и в то же время невольно задаются вопросом, на кой черт они сдались. Это все равно что иметь электричество, но не знать, как им пользоваться. Эта сила повсюду, но ведь никто не носит с собой электрическую лампочку или чайник. Так что хранитель тайны иногда просто создает вольтову дугу, все ахают, вот и все. Лично мне повезло, мои способности приносят пользу, но они неотъемлемая часть той огромной силы.

Правительства годами изучают экстрасенсорные явления, потому что их нельзя отрицать. Они существуют, и тому есть веские доказательства. Власти хотят найти им применение, обуздать эту силу в своих целях.

Герни поднял брови.

– Целители более распространены и уважаемы, чем ты думаешь. Большинство из них незаметно трудится, как и я. Бывают, конечно, организованные сеансы и всякие представления, но многие занимаются частной практикой. Не случайно из госбюджета СССР на исследования в области парапсихологии выделяются большие средства, известно, что сам Брежнев лечится у целителя.

– Неужели? – удивился Герни.

– Эту женщину зовут Джуна Давиташвили. Председатель Госплана Николай Байбаков тоже ее пациент. Насколько мне известно, у нее лечится чуть ли не все Политбюро. Академия наук СССР официально ее признала, как и многих целителей и экстрасенсов. Как бы то ни было, она необычайно талантлива. Вот, возьми, я слишком много налил.

Герни взял кружку и не спеша пил, пока Джон подбрасывал поленья в гаснущий камин. Не оборачиваясь, он сказал:

– Видимо, мальчик и в самом деле попал в беду.

– Да, – ответил Герни, – вы правы.

По голосу Стокера он понял всю серьезность положения.

– Саймон, мне не нужны детали. Я тебе верю. Но если я понадоблюсь, если смогу помочь...

– Да. – Герни посмотрел на старика и вспомнил, почему в детстве он так любил этого человека и почему любит по сей день. – Я не забуду, спасибо Джон.

За три часа, которые Герни провел со Стокером, ветер переменился. Похолодало, и в воздухе появился какой-то металлический привкус. Затихло и потемнело болото в ожидании снега. До «Друидс-Кум» было пятнадцать миль. Всю дорогу Герни прокручивал в уме свой разговор с Джоном Стокером и старался понять, как они хотят использовать мальчика.

Он вспомнил обрывки информации, полученной от Бакройда. Тот сказал, что парень из разведки какой-то техник и что это дело ЦРУ. Герни вдруг стал опасаться за жизнь Дэвида Паскини. Все перепуталось. Ведь мальчика могли увезти куда угодно – даже обратно в Штаты. Уехав из «Коннота» и обезопасив себя, Герни открыл похитителям свои истинные намерения. Но они все равно не могли долго оставаться в неведении, поскольку Рейчел была их сообщницей.

На мгновение он вспомнил салфетку с тонким запахом косметики в пустом доме, Рейчел, прижавшуюся к нему в автобусе, ее широко раскрытые в момент наслаждения глаза, прикосновение ее пальцев к его руке, когда сквозь зеркальные стекла ресторана она любовалась закатом на океане. Этим ароматом была пропитана вся постель, он смешался с запахом морской воды, когда она облокотилась на перила крыльца. Мысли о Рейчел вызвали какое-то незнакомое ему чувство, он даже не сразу его определил. Это была грусть, граничившая с депрессией.

Войдя к себе в дом, он включил отопление, зажег в гостиной камин и сел поближе к огню со стаканом виски.

Все полетело к чертям. Они больше не будут поддерживать с ним связь. Они просто хотели его убить. Он должен их как-то увидеть без помощи Дэвида и воспользоваться их намерением прикончить его; кроме того, необходимо расшифровать сны. Герни усмехнулся. Сможет ли он каким-нибудь образом контролировать ситуацию? Нет, не сможет. Словно в подтверждение этой мысли к нему стали возвращаться ночные кошмары.

Он знал, что должен позвонить отцу Дэвида, но вместо этого набрал номер Кэролайн Ранс в Вудстоке, вычислив, что в Америке сейчас шесть часов вечера. Никто не снял трубку. Три часа кряду он пил виски и за это время перелистал гору книг. Через час он снова позвонил Кэролайн, потом через полчаса. Телефон молчал. Он звонил всю ночь и последний раз набрал ее номер в девять утра, потом заснул и проспал часов пять, сидя в кресле.

Проснувшись, он опять позвонил. В Вудстоке было уже восемь утра. Телефон по-прежнему молчал.

Глава 10

Из пяти человек, находившихся в комнате, Говард Прентисс был старше по званию Эда Джеффриза, и последнего это раздражало. Кроме того, здесь сидел парень по имени Бен Аскер, которого Эд не знал. Он прилетел из Нью-Йорка. Говард Прентисс хранил молчание, представляя возможность говорить Аскеру и Эду, что особенно действовало на нервы последнему.

– В этом деле так много нюансов, – говорил Аскер. – Но вам совершенно необязательно знать все.

Аскер выглядел настоящим франтом: темный костюм, белая рубашка, уголки воротничка под галстуком сколоты. Его тонкие пальцы с почти прозрачными ногтями любовно оглаживали пачку бумаг на столе. Морщинка на лбу свидетельствовала о его осторожности.

– Вы видели фильмы? – спросил его Эд.

– Да, конечно. Ничего особенного... Они похожи на другие, где засняты подобные эксперименты. Мальчик, конечно, не лишен экстрасенсорных способностей, особенно он силен в телекинезе и телепортации.

– Это нам известно.

– Да, да. Ну... ничего нового. Я никогда не работал с этим пареньком. А тех, кто это делал, полагаю, уже нет в живых.

– Коронарные сосуды.

– Да, естественно. – Аскер скорчил скорбную мину. – Видите ли, трудно себе представить, как другой на его месте вел бы себя в подобных обстоятельствах. Ведь и экстрасенс... э-э-э... не лишен нормальных человеческих чувств. Я ничего не могу сказать об экстрасенсорных способностях мальчика, пока не увижу его. Его способности в какой-то мере зависят от того, как он ими пользуется. А это никому не известно. Неизвестно также, какая у него техника и все остальное. Ведь мальчик, как я уже сказал, прежде всего человек. Он может впасть в летаргическое состояние, в депрессию, может быть непредсказуем, испытывать всякого рода волнения... В общем, это лотерея.

– А Герни?

– Герни?

– Парень, который...

– Да.

– Я забыл о нем, – сказал Аскер. – Не знаю – вот мой ответ. Вы говорите, что он почти добрался до мальчика.

– Есть доказательства, что он был в том доме, где держали Дэвида.

– Да, понимаю. – Аскер развел руками. – Извините, но я не знаю. Есть ли какие-нибудь основания считать его экстрасенсом? Почему его наняли?

Эд посмотрел на лежавший на столе скоросшиватель, но не стал его раскрывать.

– Нам ничего не известно. Его наняли, чтобы успокоить мать. Сначала мы хотели подставить своего человека, но потом раздумали. Герни все-таки настоящий. А нам важно утихомирить эту Ране. У нас нет шансов, чтобы... – Он умолк.

– Неужели? – Аскер сложил пальцы домиком. – Он, кажется, подобрался очень близко.

Джеффриз откинул со лба прядь волос.

– Так решили не в нашем департаменте. Замечание это, как все поняли, было сделано в адрес парня, прилетевшего из Нью-Йорка.

Заявление Эда дало Аскеру возможность высказаться.

– Выслушав вас, я могу сказать лишь одно: произошла осечка. Что мальчик подходит, было ясно с самого начала. Но не в этом дело. Прежде чем к нему обратиться, надо было все хорошенько обдумать. Ведь он не только отказался, но и возмутился, стал угрожать разоблачением. Поэтому его и похитили. Само похищение от начала до конца – импровизация. И вот теперь неизвестно, как с ним поступить. Что вы намерены предпринять?

Вопрос остался без ответа. Наступила тишина. Аскер понял, что наговорил лишнего. Он опустил глаза и стал возиться со своими бумагами.

– Извините, – сказал он. – Все так запуталось.

Он умолк. Как и остальные, он, конечно, знал, что предпринять.

– Спасибо, мистер Аскер, – произнес наконец Прентисс, мягко, неторопливо, словно о чем-то размышляя.

Эд Джеффриз встал и открыл одну из двойных дверей, ведущих в коридор. Аскер молча собрал свои бумаги, постучал ими по полированной поверхности стола, положил их в свой атташе-кейс и покинул комнату.

Прежде чем Эд вернулся на свое место, Прентисс тем же мягким голосом сказал:

– Он прав.

– Я знаю. Но под этим ковром нет трупа.

– Знаю, есть люди, – медленно ответил Прентисс, – которым абсолютно все равно, где будет труп. Главное, что от него уже исходит зловоние. – Он сделал паузу. – Ведь девушка пытается загнать Герни в тупик.

– Да, это так.

– Она в безопасности, не рискует?

– Все в порядке.

– Вы не допустили ошибок?

– Никаких, – ответил Джеффриз и, выдержав взгляд Прентисса, повторил: – Никаких, гарантирую.

– Хорошо, – сказал Прентисс. – А где сейчас Герни?

– Мы ждем, когда он объявится.

– А он объявится?

– Рано или поздно, должен. – Джеффриз молил Бога, чтобы слова его подтвердились.

– А как Бакройд? – Прентисс заглянул в свои записи. – Джордж Бакройд?

– Никак. Он на пенсии. Мы оставили его в покое. За ним следят, чтобы найти дорожку к Герни. Более того, когда все кончится, британцы его накажут. Ну это уж их дело.

– А мать?

– Опять переехала в «Плазу», в тот же номер, – с досадой ответил Джеффриз.

– Зачем?

– Кто знает. – Джеффриз пожал плечами. – Это нас не касается, хотя очень раздражает. Лучше бы она жила в Вудстоке. По крайней мере, не пришлось бы наблюдать еще и за этим чертовым отелем. Все считают, что она в глубокой депрессии.

Прентисс постучал ручкой по стопке бумаг и задумчиво сказал:

– Это опасно. Присматривайте за ней.

Он спрятал ручку во внутренний карман и поднялся из-за стола.

– О'кей, кажется, все. Держите меня в курсе.

– Конечно.

Эд и все остальные встали. Прентисс вышел, не закрыв за собой дверь.

– Господи Боже мой, – с облегчением вздохнул Джеффриз, – кажется, пронесло.

* * *

Уже в двадцатый раз Герни звонил Кэролайн Ране, но слышал только гудки в трубке. Наконец он позвонил Джорджу Бакройду. Тот вместо того, чтобы сказать «Бакройд слушает», назвал номер своего телефона.

– Извините, – произнес Герни, – это не восемь четыреста тринадцать?

– Вы ошиблись, – спокойно ответил Бакройд и положил трубку.

Герни подождал полчаса и снова позвонил. Бакройд опять назвал номер своего телефона. Тогда Герни сказал:

– Привет, Джордж, это Саймон. Я подумал, что надо сообщить, где я нахожусь, на случай если я вам понадоблюсь или вы узнаете что-нибудь важное. – Он говорил быстро, не давая Бакройду вставить слово. – Боюсь, я не очень-то продвинулся. У вас, наверное, тоже ничего нового?

Наступила тишина, потом Бакройд сказал:

– Если будут новости, я дам вам знать.

– О'кей. Я в «Друидс-Кум». Буду ждать два дня. У меня здесь кое-какие дела. У вас есть мой номер?

– Да. Позвоню, если что-нибудь узнаю. Желаю удачи, Саймон.

– До встречи, Джордж.

Герни принес несколько поленьев, положил возле камина, потом поставил пластинку с записью фортепьянного концерта Моцарта и стал ждать.

* * *

Мозаика занимала больше половины стены. Цвета были яркими, но рисунка как такового не существовало. Голубые, желтые, светло-зеленые, красные, иногда ослепительно белые пятна. Не меньше двухсот. Если смотреть через открытую дверь, то в картине можно было найти какую-то логику; красная полоска здесь, желтое пятно там, слева наверху зеленый уголок с ломаной белой линией, ниже зеленые круги, а рядом, с краю, голубые мазки.

Если же подойти поближе, то в белых пятнах можно было рассмотреть заснеженные поля, деревья, горы. В голубых – небо, озера, океан. В желтых – песок. В красных – свитер, лыжную шапочку, теплое клетчатое пальто, шарф, даже плавки Дэвида. Он стоял на коленях на желтом песке и, улыбаясь, смотрел в фотообъектив.

Кэролайн прикрепила к стене последнюю фотографию. Она привезла с собой все снимки, где был запечатлен сын. Опустошенный альбом так и остался лежать в спальне на полу, в Вудстоке. Скрестив ноги, она сидела на кровати, прижав подушку к животу, и смотрела на них. Смотрела целый час, потом пошла спать.

Среди ночи Кэролайн проснулась. В городе всегда было светло. На улице, возле Центрального парка, освещенного фонарями, гуляли люди. Каждый был поглощен своими мыслями, приятными или тяжелыми... Она пошла в ванную и застыла у зеркала с губной помадой в руке. Неужели это ее лицо? Она не стала краситься, швырнула помаду в мусорную корзинку и попыталась выдавить угорь на щеке. Потом вернулась в комнату и полезла в шкаф за шубой, но остановилась и понюхала у себя под мышками. Пахло потом. На руке был маленький круглый синяк. Откуда он? Тут Кэролайн вспомнила, что два дня назад, возвращаясь из бара в отель, споткнулась и схватилась за стену, чтобы не упасть. Грязь со стены тусклым полумесяцем отпечаталась на ладони.

Она пошла на Пятьдесят четвертую авеню, свернула направо, пересекла Шестую авеню и увидела джазовый клуб. Шум там стоял невообразимый, напитки стоили очень дорого, поговорить было не с кем. Позднее она пошла в Виллидж и еще выпила. Не зайти ли в какой-нибудь ресторанчик из тех, что любил Дэвид? Когда она села за столик, заиграли знакомый блюз, исполнявшийся каждый вечер.

* * *

В час ночи Герни позвонила Рейчел. Он счел эту тактику верной, поставил стакан с вином и пошел к телефону. Только после восьмого звонка он снял трубку.

– Привет, Саймон.

– Рейчел?

– Извини, я, наверное, тебя разбудила.

– Ничего. – Он помолчал, представив себя сидящим в постели с подоткнутыми за спиной подушками. – Который у вас час?

– Час ночи, как и у вас. Я в Лондоне.

– Да? – удивился Герни, оживившись. – А что ты здесь делаешь?

– Просто так. В результате кое-каких перемен в мире я стала важной персоной. У меня даже появился поклонник. Мы решили проводить вместе время, чтобы проверить, подходим ли мы друг другу.

Герни, как всегда, подыгрывал ей.

– Ну и как?

– Думаю, ничего не получится. У этого поклонника седина в бороду, бес в ребро. У него две фамилии и ни одного имени. Он пригласил меня на ленч в ресторан, с узорчатыми салфетками, увесистыми ножами и вилками и обоями эпохи Регентства.

– Кажется, я где-то видел такое.

– Такое можно увидеть только в Англии, – сказала она. – Послушай, Саймон, я выклянчила отпуск на несколько дней. И раздобыла пару интересующих тебя фактов. Нельзя ли к тебе приехать? Мне бы очень хотелось. Или ты сам собираешься в Лондон?

– Нет. Приезжай. Когда?

– Завтра. То есть сегодня.

– Прекрасно. Есть поезд... Но, может быть, ты на машине?

– Нет, приеду поездом.

– Хорошо. От станции Паддингтон до Тонтона. Утром или днем?

– Днем.

– Тогда садись на пять сорок пять, – сказал он, – я тебя встречу.

– Не в первый раз, – сказала Рейчел и добавила: – Хо-хо-хо.

– Хо-хо-хо, – повторил он. – До завтра.

Он подождал, пока она повесит трубку. Затем положил свою, задумчиво глядя на нее, и отпил из стакана.

– Вот тебе и хо-хо-хо, – сказал он и набрал номер в Вудстоке. На этот раз он минут пять держал трубку.

* * *

Каким-то непостижимым образом Кэролайн умудрилась забрести на Баури. Она едва держалась на ногах и брела куда глаза глядят. На нее пялились бродяги, что-то кричали, а один даже запустил в нее пустой бутылкой, которая разбилась прямо у ее ног. Кэролайн решила, что это случайность. Пять такси проехали мимо, только шестое остановилось. Водитель оказался разговорчивым итальянцем.

– Это место не для вас, мадам. Тем более в такое время.

– Извините, – сказала Кэролайн. Он засмеялся:

– Пресвятая Дева, не извиняйтесь. Не мое дело. Я просто так вам сказал.

– Спасибо.

– Так-то. Нет, здесь вам не место. Даже такси тут не останавливаются. Понимаете?

– Я об этом не подумала, – сказала она.

– Вы в отпуске? Послушайте, Нью-Йорк – опасный город. Понимаете?

– Да.

У нее закружилась голова. Неоновые огни, казалось, летали по воздуху. Такси подбрасывало на неровной дороге, Кэролайн подпрыгивала и с шумом опускалась на сиденье. Один раз чуть было не свалилась.

– Я опьянела, – сказала она таксисту.

– Неужели, мадам? Кошмар. Хотел бы я тоже быть под градусом. – Он фыркнул. – С удовольствием выпил бы пару кружечек пива. Не волнуйтесь, мадам. Я доставлю вас домой. Вам ведь уютно в машине?

– Спасибо, – сказала Кэролайн. Доброта таксиста тронула ее до слез. Она подпрыгивала на сиденье и громко плакала.

Всю остальную дорогу водитель молчал. Когда подъехали к «Плазе», она дала ему десятидолларовую бумажку и о", ни слова не сказав, взял ее.

– Спасибо, – она заплакала в голос, – спасибо.

Подошел швейцар и открыл дверцу машины.

* * *

На Рейчел была куртка на пуху, та же, что и на Лонг-Айленде.

– Холодно, – сказала она, целуя его.

Когда они ехали в «Друидс-Кум», начался снег. Хлопья пролетали мимо окна или оседали на стекле, превращаясь в капельки. В машине было тепло, и от этого духи Рейчел пахли еще сильнее. Хотелось побывать в доме Герни.

– Я часто пытаюсь представить себе твой дом по твоим довольно скупым рассказам, – говорила Рейчел.

Она интересовалась домом Герни, словно молодая жена, которой предстояло там жить. Потом принялась рассказывать о совещании в Лондоне, на которое приехала, – о назойливом коллеге из другой страны, бюрократической неразберихе, засилии замшевых ботинок и шерстяных кардиганов.

– У британских разведслужб очень странный стиль, – заключила она.

Лихо она все это состряпала, думал Герни, уловивший благодаря своей проницательности фальшивые нотки в ее рассказе. Он не мог не признать, что она здорово доработала: любой другой на его месте поверил бы ей. Желая показать, что у него нет ни малейших сомнений в правдивости ее слов, Герни обрисовал ее злополучного поклонника, столик, за которым они обедали в ресторане, и компанию старых дураков, посасывающих свои трубки. Он даже придумал повестку дня совещания, словно слышал тихое покашливание направлявшихся к трибуне.

– Было так скучно, – говорила Рейчел. – И в то же время поучительно.

– В результате новая звездочка, – сказал Герни.

– Что?

Он похлопал ее по плечу, где должны быть погоны.

– Ах да... Но главное, я могу побыть день-два с тобой. Не так уж и плохо, правда?

Он с улыбкой кивнул и спросил, когда ей надо возвращаться.

– Работа закончена. Так что я выкроила несколько дней. Сегодня среда? Думаю, что могу пробыть здесь до воскресенья. А ты никуда не уедешь? Как продвигаются твои дела?

– Неважно. – Герни помолчал и добавил: – Я потерял мальчишку.

– Как потерял? Разве они до сих пор не потребовали выкуп за его освобождение?

– Я ждал этого. Но потом они вдруг попытались заловить меня, и я ушел в подполье. Никаких контактов с ними больше не было. В общем, я потерял Дэвида из виду.

– Они пытались заловить тебя? Чтобы убить?

– Так и случилось бы, последуй я их инструкции.

– Саймон, но это бессмысленно.

– Знаю.

– Что же это значит?

– Понятия не имею.

Рейчел вынула из сумки сигареты, нажала на зажигалку в машине и стала энергично прикуривать.

– Что ты намерен делать? – спросила она, попыхивая сигаретой.

– Пока не знаю, поэтому сижу здесь. Единственное, что в моих силах, – это предать все огласке: в прессе, на телевидении, в полиции – в общем, везде, где только возможно. Хотя это создаст массу сложностей. Кроме того, мне трудно будет объяснить, почему я сразу об этом не заявил. Ведь Дэвида похитили несколько недель назад.

Рейчел выпустила струйку дыма и закашлялась.

– Раньше ты никогда этого не делал. Герни пожал плечами.

– Не были такой необходимости. Ничего подобного со мной не случалось. – Он внимательно посмотрел на нее. – Не знаю, что происходит.

Она кивнула:

– Может быть, подождешь немного? Надо думать, они опять попытаются связаться с тобой. Возможно, ты неправильно их понял?

– Сомневаюсь. Хотя нервы у меня стали ни к черту.

Она положила руку ему на колено.

– Нам еще далеко?

Снегопад усилился. Мокрые хлопья залепили переднее стекло. На полях и живой изгороди уже образовался тонкий слой снега, казавшегося ослепительно ярким на общем темном фоне, ветер наметал сугробы в лощинах.

Через двенадцать миль Герни подъехал к небольшой полукруглой стоянке у подножия крутого холма и вышел из машины. Рейчел, вопросительно глядя на него, последовала за ним. Он подошел к багажнику, вытащил фонарь и коробку с продуктами и поставил на крышу машины.

– Где мы? – спросила Рейчел.

– Дома.

Он указал на холм. На фоне серого неба темнел острый угол крыши и труба. На склоне стояли столбы, с протянутой между ними веревкой, за которую нужно было держаться, чтобы подниматься наверх. Герни поставил на плечо коробку и зажег фонарь.

Взглянув на заросли папоротника, на густые ели и крышу дома на вершине, Рейчел спросила:

– Ты шутишь?

Герни передал ей фонарь.

– Не можем мы въехать на машине наверх, – объяснил он. – Если бы даже это нам удалось, вряд ли мы смогли бы спуститься вниз. – Он усмехнулся. – Раньше ты любила рискованные ситуации.

Ступеньки, выбитые в склоне, были скользкими. Прежде чем, преодолев 150 футов, они добрались до дома, она три раза падала и четыре останавливалась, чтобы перевести дух. Когда оставалось всего двадцать футов, Рейчел снова упала. Она лежала и смеялась, покрытая толстым слоем снега.

– Ну, теперь я вижу, – говорила она сквозь смех, – до чего ты эксцентричен.

Герни заметил, как она лепит снежок, чтобы запустить в него. Она вела себя вполне естественно, как если бы приехала просто провести время в деревне, взобраться на гору, поваляться в сугробах, посмотреть дом, который так ее интересовал, и даже попросить бренди, чтобы согреться. Герни давно знал, что женщина готова на любой обман, только бы взять от жизни все, что можно, и не задумываясь продаст того, с кем наслаждалась в постели. Причем без малейших угрызений совести. Это всегда пугало Герни.

Когда он был уже у дверей, в коробку, стоявшую у него на плече, полетел снежок.

– Промахнулась! – крикнул он, входя в дом.

Рейчел прошла за ним на кухню и стала рыться в коробке.

– Там все, что нужно, – сказал Герни. – В холодильнике бифштексы и всякая всячина. В общем, с голоду не умрем.

– Здорово. А бренди есть?

Он кивнул в сторону гостиной.

– Бутылка на столике, возле камина. Принеси мне тоже.

Она вернулась с рюмкой бренди и наблюдала, как он раскладывает свертки.

– Какой большой дом, Саймон. А ты не боишься оставлять картины, когда уезжаешь?

– Сюда никто не приходит.

Она сняла куртку и повесила на спинку стула. Джинсы ее промокли, на свитере тоже проступили мокрые пятна.

– Пойди в ванную переоденься. Она за гостиной, рядом со спальней, вода постоянно горячая.

– Прекрасно, – сказала Рейчел, залпом осушив рюмку. Минут через пять она появилась, облаченная в его халат. – А знаешь...

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Я оставила сумку в машине, на заднем сиденье.

Он улыбнулся и пошел к двери. Надевая пальто, сказал:

– Прими душ, – и вышел наружу.

Он не спешил, водя фонариком из стороны в сторону. Она нарочно сказала про сумку, ведь позвонить по телефону дело двух-трех минут. А пока он вернется, пройдет не меньше десяти. Он решил не спешить. Достав из машины багаж, Герни проверил запасные ключи к машине, привязанные под сиденьем водителя. Но дверцу запирать не стал, только захлопнул. Потом смахнул снег с лобового стекла и накрыл тряпкой.

* * *

Взобравшись наверх, он осмотрелся. Не похоже, чтобы кто-нибудь следил за ними от самого Тонтона. Впрочем, преследователи могли заехать вперед. Между деревьями намело сугробы, лес, казалось, замер под снегопадом. Тишину вокруг нарушал только свист ветра да шуршание снега, падавшего с отяжеленных ветвей. Герни обошел дом, заглянул в каждое окно. Дом казался пустым. В кухне стоял стол и собачья корзинка. На миг Герни вспомнил свой сон, отражавшееся в стекле лицо Дэвида Паскини, его рот, что-то говоривший, напряженное лицо. Потом видение исчезло, но запечатлелось на сетчатке глаз, словно яркий свет лампы, на который долго смотришь.

Бросив сумку на кровать, Герни постоял с минуту, слушая, как Рейчел напевает в ванной.

– Саймон! – крикнула она, когда Герни прислонился к двери.

– Нет, – ответил он, – это домовой.

Из-за клеенчатой занавески показалась рука со щеткой.

– Потри мне спину.

Он взял щетку и отодвинул занавеску. Она запрокинула голову, и вода из душа стекала прямо ей на лицо. Он тер ей спину круговыми движениями, потом стал растирать ягодицы, пока они не порозовели. Она повернулась и передала ему мыло.

Герни намылил руки, и они заскользили по ее телу. Тогда она взяла его руки в свои и стала медленно водить ими: сначала вверх от ребер к груди, потом к талии, бедрам, затем к ягодицам. Наконец, потеряв равновесие, она упала на него, обвив его шею руками. С ее волос текли струйки воды прямо ему на рубашку. Рука его скользнула между ее ног. Она уткнулась ему лицом в шею и слегка покусывала ее. Так они стояли некоторое время. Наконец Рейчел выпрямилась, расстегнув ему джинсы, опустилась на колени и прильнула губами к его плоти. Он смотрел на ее мокрые волосы, на скользкое от мыла тело и думал: «Кто же ты на самом деле?»

Три часа ночи. Время волков. Время смертей. Время отлива.

И вот тогда выходят на охоту нью-йоркские волки, хищники, пожиратели падали в Бронксе, на Восьмой авеню и Таймс-сквер, в Гарлеме, на безлюдных окраинах Ист-Виллиджа. Они кружат в парке прямо под окнами. Кэролайн стояла у окна, с бутылкой в одной руке и полным стаканом – в другой. Казалось, она сходит с ума. На память пришли словно в тумане стихотворные строки про что-то гибкое и кошачье, впившееся в свою жертву когтями. Она знала, что за окном бродят воры, насильники и убийцы, хотя не видела их. Впервые Кэролайн поняла, что не только ей уготованы в этом мире страдания, что она также несчастна, как и эти доведенные до отчаяния люди. Словом, в ней проснулся инстинкт стадности.

Все в этой комнате казалось ей до банальности искусственным. Телевизор, журналы, газеты, изящные лампы, дорогая мебель, даже тепло. Кэролайн выпила еще и, пошатываясь, пошла в спальню. Фотографии, словно иконы, светились в полутьме. Она разглядывала их одну за другой, словно они могли дать ей какую-то информацию.

Дэвид – младенец. Дэвид – первоклассник. Дэвид и Чезаре играют в бейсбол. Дэвид на детской горке в Вермонте. Дэвид в Диснейленде. Дэвид – в нью-йоркском метро с Анет. Дэвид – в Венеции, Флоренции, Риме и Париже. Дэвид на празднике в День благодарения (смеющийся, голова запрокинута), задувающий свечи на именинном пироге в день шестнадцатилетия. Дэвид – на побережье в Греции, в Калифорнии, в Бретани. Каждое воспоминание вызывало у нее гримасу боли. Изредка она слегка поворачивала голову и смотрела на фотографию искоса, словно прямой взгляд был более мучительным. Кэролайн внимательно рассматривала каждую фотографию, шепча при этом имя сына, вслух вспоминая, когда и где они были сделаны.

Наконец она добралась до постели со стаканом и бутылкой в руках. Стоило ей лечь, как стены ходуном заходили перед глазами. Кэролайн дважды поднимала трубку, пытаясь набрать номер, но тотчас же опускала ее на рычаг. Проспала она около часа и видела во сне Вудсток. Дэвид был там, но она не могла его найти и ходила из комнаты в комнату, заглядывая в каждый уголок. Дом превратился в лабиринт. Непоседливость сына ее раздражала, но винить его в этом, она знала, нельзя. С этим чувством она и проснулась. Бутылка выпала из рук, и покрывало стало мокрым от виски. Кэролайн вылила остатки в стакан и пошла к стене с фотографиями, чтобы опять вознести молитву.

* * *

Они ели, сидя в креслах у камина и балансируя подносами на коленях. На Рейчел был все тот же халат Герни, влажные волосы собраны сзади в «хвостик» и схвачены резинкой.

– Великолепно, – говорила она, отправляя в рот кусочки бифштекса и макая в соус картофель. – Просто здорово!

Герни разлил по бокалам вино.

– Ты говорила, что есть кое-что новенькое, – сказал он.

– Да, кое-что есть. Дом на Чейни-Уок. Ты был там?

Герни кивнул.

– Я тебе уже говорила, что это – бордель и хранилище героина, поступающего вместе с обычными продуктами Паскини. Но интереснее всего то, что этот дом иногда служит тюрьмой.

– Он ваш или наш?

– И ваш, и наш, я думаю. Я не допытывалась... Один вашингтонский коллега сказал мне об этом доме, даже не подозревая, что проговорился. Он был уверен, что я в курсе дела. Ну, я и не стала расспрашивать.

Поразмыслив, Герни спросил:

– Ну и?..

– Речь идет о самом Паскини. Он исчез. Дом его заперт, там только охранники. Самого «рыбака» не могут найти. Все очень странно. Я пыталась разузнать, в чем дело, но безуспешно, – сказала Рейчел и после паузы спросила: – Что бы это могло значить?

Герни покачал головой:

– А ты как думаешь?

– Не знаю.

Рейчел отодвинула поднос с пустой тарелкой и отпила из бокала вина.

– Вот и вся информация, Саймон.

Он отнес посуду на кухню и посмотрел на видневшийся за окном холм. Снег не прекращался, напротив, даже усилился. Дул холодный ветер. Сосны заиндевели. Мороз был градусов пять, а может быть, десять. Все вокруг замело снегом.

Рейчел опустилась на пол возле камина. Герни подбросил поленьев, сел в кресло, стоявшее у нее за спиной, и положил руки ей на грудь. Она хмыкнула и, заерзав на месте, стала придвигаться к нему. Он спустил с ее плеч халат. Она высвободила руки из рукавов и, повернувшись к нему, подставила губы для поцелуя.

– Минутку, – пробормотал он, вставая, взял пустую бутылку и сделал вид, будто собирается отнести ее на кухню. В холле он снял с крючка собачью привязь и возвратился в гостиную. Рейчел сидела у огня, вытянув ноги и глядя на пламя. Он подошел сзади и быстро надел ей и застегнул двойной ошейник.

– В чем дело? – встрепенулась она и, увидев привязь в его руках, улыбнулась: – Так-так, что-то новенькое.

Он поднял ее на ноги, и она покорно пошла за ним, направляясь в спальню. Но Герни резко дернул ремень и потащил ее к двери, причем так быстро, что она почти побежала, смущенно поглядывая на него, потому что была голой. Когда он открыл дверь, Рейчел закричала и отпрянула назад, пытаясь расстегнуть ошейник. Но ей это не удалось. Он с такой силой вышвырнул ее наружу, что она упала на четвереньки. Герни ногой захлопнул дверь и повлек Рейчел к молодым елям, стоявшим в двадцати футах от дома.

Она скользила и спотыкалась, то валясь на бок, то катаясь по снегу, снова вставала, упиралась. Но Герни был неумолим. Наконец она закричала:

– Что ты делаешь? Саймон! Господи! Ты с ума сошел! Ради Бога! Какого черта! Саймон! – и упала в очередной сугроб. Теперь она ползла и визжала, словно безумная, потому что ошейник царапал ей шею. Но Герни продолжал тащить ее, не дожидаясь, пока она встанет.

– Саймон! Ради Бога, что ты делаешь? – Рейчел, конечно, все поняла и вопила от страха.

Герни дотащил ее до ближайшей ели, прислонил к стволу и стал привязывать, накинув на шею ремень.

– Постоим немножко здесь, а потом ты мне скажешь, что происходит, – прошептал он ей в самое ухо.

– Откуда я знаю? – ответила Рейчел, стуча зубами. Он привязал ее с наветренной стороны, и снег хлестал по ее голому телу.

– Ты заблуждаешься.

Рейчел вся дрожала. Герни чувствовал это по вибрации ремня, как чувствует рыбак попавшуюся на крючок рыбу. Она продержалась минут пять.

– Думаешь, я в этом замешана? Да? Ошибаешься! Господи, разве ты не помнишь, что я пыталась тебе помочь? – Она заплакала. – Ты, подонок, я же умру! Ты – псих! Я больше не могу, не могу! – завопила она и стала мотать головой, насколько позволял ошейник. Потом уронила голову на грудь и разразилась рыданиями.

Герни подождал еще минуту, обошел дерево и встал перед ней. На голове у нее образовался снежный шлем, мокрые волосы заледенели, снег был на груди и плечах, пупок затянула ледяная корка. Она посинела, губы стали почти фиолетовыми, и вся она, казалось, была в синяках. Тело ее вибрировало, будто она танцевала.

Герни смотрел на нее и ждал. Наконец Рейчел кивнула, едва слышно пробормотав:

– Хорошо, хорошо.

Он отвязал Рейчел, и она буквально упала на него. Тогда он взвалил ее на плечо и понес в дом. Там Герни бросил ее в кресло возле камина, принес из спальни грелку, а из ванной два больших полотенца, и одним из них обмотал ей голову. Потом налил полстакана бренди, поставил рядом с Рейчел, сел напротив и стал ждать. Поленья быстро разгорались и весело потрескивали. Бренди лился по подбородку Рейчел – руки не слушались ее. Неожиданно ее обожгло теплом, и она уронила голову на колени, переживая случившееся.

– Как ты узнал? – спросила она наконец.

Герни молчал. Глаза их встретились, и Рейчел поняла, что он не собирается отвечать. Она попросила еще бренди и выложила все. О вызовах в Вашингтон, об Эде Джеффризе, о доме в Хитроу, где были Том, Дик и Гарри. О своем продвижении по службе и беззаветной преданности, которой они от нее требовали.

– Да ты сам все знаешь – ведь работал в этой системе. Герни узнал от нее о доме в Уайтлифе и о новом убежище в Лондоне. О трех мужчинах, о собаках, телефонных звонках, об одурманенном наркотиками Дэвиде и, наконец, о том, что они собираются убить Герни и потребовали, чтобы она поймала его в ловушку.

– Я колебалась до последней минуты, Саймон. Это чистая правда. С некоторых пор мне претит все – люди, работа, ложь, грязь, бесконечные интриги... Все это игра. Игра в прятки... Играет сам Джеффриз, играет его начальство... Я до сих пор не знаю, как поступила бы. Ты мне не веришь? Я понимаю, но это действительно так.

Она попросила сигарету.

– Что они собираются делать с мальчиком?

– Скорее всего, убьют, хотя прямо не говорят. – Она помолчала. – Но не раньше, чем уничтожат тебя, я думаю.

– Логично. Когда это произойдет?

Рейчел по-детски стыдливо опустила глаза.

– Мне не сказали.

– Сегодня вечером?

– Говорю же тебе – не знаю.

– Они заявятся сегодня?

– Завтра утром.

– Сколько их?

– Не знаю. Честное слово. Думаю, они возьмут с собой одного или двоих из американского посольства.

Рейчел также была уверена, что с ними будет Том. Такие дела ему больше по душе, чем сторожить какого-то чокнутого мальчишку и кормить собак.

Герни вышел и возвратился с двумя пистолетами. Один из них, кольт 38-го калибра, он вытащил из сумки Рейчел.

– Откуда ты знал, что у меня есть пистолет? – удивилась она.

– Одевайся.

– Что ты собираешься делать?

Не выпуская из рук грелки, она пошла в спальню и принесла оттуда свою одежду.

Герни указал на окно – за ним бушевала снежная буря.

– Воспользуемся погодой. Все зависит от того, насколько они профессиональны.

Она уронила грелку и, все еще дрожа, прижалась к камину.

– Я не приняла никакого решения, Саймон. Это правда. Я просто не знала, что буду делать. Ты понимаешь? Я не предлагала им своих услуг, черт возьми. Мне приказали.

– Понимаю, – сказал он, отвернувшись, пока она одевалась.

В два часа ночи снегопад уменьшился. Ветер нагнал с холмов снежную пыль, и вокруг ничего не было видно. Глядя на Герни и Рейчел, можно было подумать, что они собираются лечь спать. Аккуратно расставив на кухне посуду, они выключили свет в комнатах и пошли в ванную. До этого, стоя у окна в спальне, Герни, прежде чем задернуть занавески, поцеловал Рейчел. Через двадцать минут он выключил свет и повел Рейчел в гостиную. Там он поставил кресла напротив двери. Они сели и стали ждать. В полутьме на стенах плясали отблески огня. Проверив пистолеты, Герни положил их на ручку кресла. Рейчел очень тихо рассказывала о своем последнем разговоре с Джеффризом.

– Ты знал, что мальчик экстрасенс? – спросила она.

Он кивнул.

– Они долго искали того, кто мог бы сгибать металл, предсказывать события, заниматься телепортацией... Экстрасенсами интересуются не только в Америке. Советский Союз выделяет на все эти вещи вдвое больше средств, чем мы. Последние двадцать лет ведется большая исследовательская работа. Те, кто обладают экстрасенсорными способностями, охотно участвуют в экспериментах. У одних они действительно есть, другим это просто кажется. О таких людях можно получить информацию у психиатров. В большинстве своем это дети из неблагополучных семей. О Дэвиде Паскини так и узнали. Проводившиеся с ним эксперименты засняли на пленку. В то время ему было лет двенадцать-тринадцать. У него обнаружили большие способности в телепортации. Не говоря уже о том, что он может заставить тот или иной предмет исчезнуть, он умеет включать и выключать на расстоянии пылесосы, радиоприемники, свет. Я, к сожалению, не очень хорошо в этом разбираюсь. После экспериментов прошло уже несколько лет. Теперь они решили его для чего-то использовать и месяца два назад обратились к нему. Сначала, видно, ему сказали, что он нужен для очередного эксперимента. Он отказался. Они не учли того, что он уже не ребенок.

– Они обратились прямо к нему или к его матери?

– Прямо к нему. Хотели, чтобы он выполнял для них какую-то секретную работу. Но скрыли это от него, не желая рисковать. – Рейчел закурила, бросила спичку в огонь и продолжала: – Они уверяли мальчика, что это опыты, необходимые для науки, в общем, все в таком духе. Но он не соглашался. Не помогли и разговоры о долге перед отечеством, которое печется о нем. У мальчика возникли серьезные подозрения, и все из-за их глупости. Ведь с Дэвидом можно было договориться, попросить его никому не рассказывать об их просьбе. Но самое лучшее было бы оставить его в покое. Однако они решили, что зашли слишком далеко и отступать нельзя.

То, что случилось дальше, – вполне типично. Я порой удивляюсь, каким образом в ЦРУ попадают идиоты. Они неуправляемы, лезут напролом, творят невесть что, не просчитывая даже следующего хода. Они намекнули Дэвиду, чего от него хотят, и хотя сказали не все, но вполне достаточно, чтобы он понял. Тут-то они и обнаружили, что он сторонник мира, «Гринпис» и разных других движений в защиту цветного населения. Никто из них не потрудился узнать об этом раньше. Они, видимо, думали, что несколько сентенций о любви к Родине и долге перед ней – и Дэвид в их власти, во власти гонки вооружений. – Она улыбнулась своему каламбуру и после паузы сказала: – Знаешь, мне было так холодно! Я думала, что умру. – И добавила с неожиданной злостью: – Ведь я была голая! Он молчал.

– Я рассказала тебе всю правду. Я не собиралась действовать заодно с ними. Я не знала, что буду делать...

– Это я слышал, – ответил Герни и спросил: – Зачем все-таки он был им нужен?

Вместо ответа Рейчел сама задала вопрос:

– Допустим, я не стала бы тебе ничего рассказывать. Что бы ты сделал?

– Оставил бы тебя там, у дерева, – ответил он и снова спросил: – Какое задание они готовили для мальчика?

Она сказала со вздохом:

– Я тебе верю, сукин ты сын. Я точно не знаю. Джеффриз сказал не все.

Он пристально посмотрел на нее.

– Это правда. Он сказал только две вещи, понимай как знаешь. Первое – что это дело национальной безопасности. Второе – что это как-то связано с компьютерами. И то сказал это не прямо. Я просто сама догадалась.

– А об отце Дэвида он говорил?

– Нет.

– А о матери?

– Нет.

– И как ты расцениваешь эти два факта?

– Что он не упоминал о родителях?

– Нет. Национальная безопасность и компьютеры.

– Ну, ради национальной безопасности Джеффриз пробьет головой стену, он только о ней и думает. Сидит на заседаниях в своем дешевом костюме и вынюхивает что-то у своих сотрудников. В последний раз я поняла, что его злобное ворчание – отголосок бури в верхах, в Овальном кабинете Белого дома. Случай с Дэвидом – не просто ошибка, а огромная оплошность.

– Думаешь, дело дошло до президентского уровня?

– Вполне возможно. Только в понимании наших людей уровень этот очень низкий.

– А компьютеры?

– Суди сам. Что я знаю о компьютерах? Их сегодня используют практически везде. Если мальчик может включать и выключать электроприборы, почему бы ему не заактивизировать компьютерную систему, к которой у них нет доступа? Мало того, он в силах внедриться в компьютер и испортить программу. Вот так. Видимо, они хотят, чтобы он телепортировал заряд в программное обеспечение и испортил его. Да?

– Я тоже не инженер-компьютерщик. Как и ты.

– Конечно. Но, я думаю, Дэвида они могли использовать в самых разных областях. Включать, портить... А чьи компьютеры, с какой целью?..

– Все это сказал Джеффриз?

– Да. Он вообще-то не болтлив, это у него вышло как-то случайно. Просто всплыло во время разговора. Джеффриз – дурак, и притом властный.

– Зачем они привезли Дэвида в Англию? – спросил Герни. – Почему не убили?

– Я думала над этим. Не знаю. Когда я спросила, то в ответ услышала какую-то ерунду, вроде того, что британцы должны платить нам долги и что его слишком опасно держать в Америке. Я, разумеется, не поверила... Хотя понимаю, убьют они его таким образом, чтобы о скандале писали в иностранных газетах. Ведь в конце концов они все-таки сказали ему, что он будет работать на ЦРУ. И тут парень словно рехнулся. Они схватили его как раз в тот момент, когда он звонил в редакцию «Тайме». Очередная глупость. Но наши люди в Новой Англии не могли придумать ничего более оригинального. Они схватили его, а что с ним делать – не знали. Будь это мальчик из обычной семьи, его, конечно, убрали бы. Но кто-то счел это рискованным. Связи в мире денег для этих людей гораздо важнее, чем власть. Его отец – миллионер, вот они и попытались представить дело так, будто это похищение с целью выкупа. В этом случае его убийство будет выглядеть вполне естественным. Вот так, Саймон Герни. – Она вздохнула и спросила: – Как насчет выпивки?

Он кивнул на столик.

– А что теперь, когда мальчик в Англии?

– Не знаю.

Она сделала глоток бренди и вернулась к креслу.

– Британцы помогли доставить его сюда, кажется, на военном самолете. Они же предоставили свой дом в Бакингемшире. Вот лондонский дом – другое дело. Мы с такой поспешностью уезжали из Бакса, что наследили там. Кто-то должен был прийти и замести следы. Не понимаю, зачем вашим ребятам ломать себе шею из-за американцев или без надобности влезать в чужие грязные дела. Они должны понимать, чем рискуют. Дэвида убьют в этой стране, после того как...

– Убьют его родителей, а потом меня, – договорил за нее Герни. – Вот так, Рейчел Ирвинг.

Она махнула рукой:

– Ладно, перестань. Я уже думала об этом.

Он встал и с пистолетами в руках подошел к окну, выходящему на крутой склон за домом. Сквозь слегка раздвинутые занавески Герни посмотрел в окно и повернулся к Рейчел:

– Встань у входной двери и не двигайся. При первой же попытке выйти я прострелю тебе позвоночник, о'кей?

– О дьявол! – воскликнула Рейчел. – Почему мы не ушли раньше?

– Куда? – спросил он.

Она стояла возле двери, пока он наблюдал, как трое мужчин спускаются со склона холма.

* * *

Ветер утих. Воздух казался удивительно прозрачным, а природа, укрытая снегом, необычайно хрупкой. Тишину в домике нарушал только лай лисицы, крики птиц и треск веток под тяжестью снега.

Мужчины двигались треугольником. Они то бежали с холма, то съезжали, оставляя глубокие следы на снегу. Один направился к дому, а двое других собирались обогнуть его с обеих сторон.

Герни снял с вешалки две легкие пуховые куртки.

– У нас три минуты, – сказал он. – Видишь напротив двери три сосны? Мы пойдем к ним. Если крикнешь или покажешься им – убью.

Герни открыл дверь, подтолкнул Рейчел, и она побежала. Он догнал ее, когда они уже достигли деревьев. Повернув Рейчел спиной к дому, он встал к нему лицом. Ступеньки, ведущие вниз, к машине, были на расстоянии пятнадцати футов.

Герни пригнулся, держа на вытянутой руке пистолет дулом вниз, так что ствол его касался коленей. Один из мужчин укрылся неподалеку от дома и наблюдал за окнами спальни. Герни понял, что двое Других обшарят все вокруг дома и сойдутся у входа. Дальше – дело техники. Бессмысленно пытаться предугадать их действия: разные люди – разные методы.

Он ждал, затаив дыхание, крепко сжимая пистолет. Вдруг у него возникла странная мысль, что все идет не так, как надо. Он вспомнил номер в отеле «Плаза», обитую ситцем мебель, горничных, слабость и страх Кэролайн Ранс – все это казалось какой-то фантасмагорией и было связано с тем, что происходило сейчас.

Слева и справа послышались шаги. Слабый свет, падавший из окна, осветил человека, сидевшего, скорчившись, у стены в двадцати футах от двери. С другой стороны тоже появился человек, едва различимый на снегу. Герни попытался определить, какое оружие у того, кто находился слева от двери, и пришел к выводу, что это автоматическая винтовка. У второго оказался автомат.

Примерно на десять секунд воцарилась тишина. Потом послышался звон стекла и следом – оглушительный грохот: взорвалась граната. Как только мужчины направились к двери, Герни, стоя за деревом, выстрелил в того, кто был справа, прежде чем тот успел укрыться. Герни видел, что не убил его, но добивать не было времени. Он выпустил три пули в другого, схватил Рейчел за руку и швырнул к ступенькам. Только они стали спускаться, как попали под обстрел.

Первые две пули прошли мимо, а третьей снесло один из столбиков, к которым была привязана веревка. Она пролетела в нескольких дюймах от руки Герни. Он отскочил в сторону, сбил с ног Рейчел, свалив ее в снег, и оба они покатились по склону. Вдогонку им строчил автомат. Футов через двадцать они наткнулись на дерево и остановились. Рейчел вскочила на ноги и устремилась к дороге, но Герни ударил ее по ногам, и она снова упала. В тот же момент в дерево рядом с ней ударила пуля. Рейчел закричала и замотала головой: в лицо ей посыпались щепки.

Герни, отстреливаясь, пополз вниз. Рейчел последовала за ним, держась одной рукой за щеку, а другой подтягиваясь. Стрельба прекратилась, но чуть выше разорвались две гранаты. Сопровождаемые треском и грохотом, они вновь покатились по склону, натыкаясь на деревья и кусты, поднимая облака снежной пыли. Преследователи добрались до ступенек и схватились за веревку, грозя настичь беглецов.

Уже почти в самом низу Рейчел, пролетев мимо Герни, упала в придорожную канаву. Он бросился ей на помощь, но она уже поднялась на ноги. На бегу он схватил ее за руку и потащил к небольшой рощице по другую сторону дороги. Там он снова ударил ее по ногам, они упали на снег и стали наблюдать за лестницей.

Преследователи сейчас были от них футах в пятидесяти. Герни, наткнувшись на дерево, потерял пистолет и достал из кармана кольт Рейчел. Целиться времени не было. Если эти трое доберутся до машины, уйти будет невозможно. Он стрелял, пока не кончились патроны, и преследователи разбежались в поисках укрытия. Еще два выстрела он сделал стоя и последний – когда бросился к машине. Рейчел не ожидала этого и помчалась за ним под градом пуль.

Герни уже залез в машину и достал из-под сиденья ключи. Он заводил мотор, когда Рейчел, ударив по стеклу, закричала:

– Саймон!

Сквозь обледеневшее стекло его почти не было видно. С холма продолжали стрелять, и пуля ударила в багажник машины.

– Саймон!

Он впустил ее и, когда она упала на сиденье, нажал на газ. Машина скользила, ее заносило, но Герни удалось вывести ее на середину дороги, где лед почти стаял.

Мужчина, находившийся ближе остальных к машине, сделал еще два выстрела. Одна пуля прошла мимо, а вторая, влетев в открытое боковое стекло, ударила в лобовое, и оно все пошло трещинами, превратившись в густую матовую сетку. Герни ударил по нему кулаком и выбил часть. Машина пошла юзом и стала почти неуправляемой. В лицо бил ледяной ветер, глаза застилали слезы.

В какой-то момент Герни показалось, что он справился с машиной, но она тут же заскользила по льду, словно поплыла на воздушной подушке. Машину занесло вправо, она ударилась о высокую насыпь и отскочила назад, сделав несколько пируэтов в центре дороги. Герни подбросило, словно щепку, и швырнуло на лобовое стекло. В его черных трещинах Герни увидел алые разводы, но боли не чувствовал. Потом его вновь отбросило на сиденье, прямо на колени Рейчел. Ему казалось, что он все еще летит, но теперь уже через дорогу, прямо на деревья, и сейчас приземлится...

Глава 11

Дэвид знал, что автомобиль должен быть на холме, потому что на фоне темного неба появился уголок крыши, казавшийся золотым в свете фар проезжавших машин. Шума мотора не было слышно, и Дэвид подумал, что комната звуконепроницаема. Стекло в потолке все пошло трещинами. Дэвид спал теперь не так много, как раньше, и часто наблюдал, как взбирается по холму машина и ее свет наполняет каждую ячейку стекла, будто мед – соты. Но стоило машине преодолеть холм, как свет исчезал, и стекло становилось темным.

Так он лежал и ждал, когда стекло заполнится светом, с робкой надеждой, что в один из таких моментов он чудом освободится. Всякий раз, как на стекле появлялся свет, Дэвид испытывал безотчетную радость. Вот и сегодня он снова увидел свет, но не мог наблюдать за происходящим в доме, потому что ничего не было слышно. Ему по-прежнему приносили еду и питье. Иногда предлагали книги и журналы. Он брал их, но даже не открывал. Гарри, появляясь у него в комнате, обычно произносил:

– Вот и я, парень!

Почему-то Дэвид решил, что надо быть начеку, хотя все время пытался вступить в контакт с тем человеком, который почти добрался до него в том доме. Наркотические кошмары были ужасны, весь день его одолевали видения; они влекли его в царство безумия, и он всячески с ними боролся. Те двенадцать часов, что он бодрствовал, кошмары и реальность сменяли друг друга. Появилось и новое ощущение. Мальчику казалось, будто он лежит на пляже с закрытыми глазами, а какой-то человек, заслонив солнце, смотрит на него.

* * *

Кэролайн; прищурившись, оглядела бар отеля «Плаза». Был уже час ночи, а она пила скотч с девяти вечера, после того как опустошила бутылку в своей комнате. Вместе с ней в баре сидели два бизнесмена и несколько проституток. В начале вечера одна из девиц сказала ей, что аэропорт Кеннеди из-за нелетной погоды не принимает самолеты, поэтому бар пустует и у них нет работы.

Проститутка поминутно смотрела на дверь, не переставая болтать с Кэролайн, которая понятия не имела, что ее собеседница – шлюха. Чтобы поддержать разговор, она спросила, чем занимается девушка.

– Я обслуживаю бары, – с улыбкой ответила та.

После нескольких рюмок Кэролайн показала ей фотокарточку Дэвида:

– Это мой сын.

Девушка мельком взглянула на снимок.

– Ах, – сказала она, – хороший парень.

Кэролайн рассказала ей его историю и всплакнула, но проститутка, не отреагировав, встала и пошла к стойке бара.

Теперь Кэролайн оставалось общаться лишь с официантом.

– Скотч со льдом? – спрашивал он, когда Кэролайн подзывала его.

– Да, – отвечала она, – спасибо, – и всякий раз удивлялась, почему он не присядет за столик и не поговорит с ней, даже не смотрит на нее. Он просто уносил на подносе пустую рюмку и через секунду возвращался с полной.

– Скотч со льдом, – произносил он, ставя перед ней рюмку. Потом возвращался за стойку и о чем-то по-испански болтал с барменом.

Две проститутки удалились с клиентами. Ушла и та, которой Кэролайн показывала фотографию, при этом она даже не взглянула в ее сторону. В баре появилась парочка. Они громко хохотали, но, увидев, что здесь пусто, тотчас притихли.

Кэролайн подумала, что пора возвращаться в номер, к фотографиям Дэвида. Целый день она старалась не смотреть на них, чтобы сделать это перед сном, а в середине ночи просыпалась, разбуженная страшными образами, осаждавшими ее в полусне. Казалось, они появлялись откуда-то из глубины комнаты, словно кто-то проецировал их на экран.

Она видела молодого, улыбающегося Чезаре. Они гуляли в садах Боргезе, конечно, осенью, в их любимое время года. Потом отца, сидевшего в лодке на веслах.

В воде, подернутой рябью, отражались лучи яркого солнца. Кэролайн чувствовала, что мать тоже где-то рядом, но видела только отца, его большие руки, державшие весла. Вдруг откуда-то появилась пантера, которая тут же превратилась в кошку, подаренную Дэвиду, когда ему было шесть лет. И снова перед ней предстал Дэвид, такой, каким был на фотографиях. Она проснулась с ощущением, что ее обманули.

Официант вертелся рядом. Он взглянул на часы, обвел взглядом столики. Кэролайн была в баре одна. Она неуверенно постучала пальцем по пустой рюмке. Официант шумно вздохнул и поставил ее на поднос.

– Скотч со льдом, – отчеканил он.

* * *

У Бородатого был какой-то физический недостаток, но бороду он носил не для того, чтобы его скрывать. В юности его родители обожали кино и ходили туда три-четыре раза в неделю. Его мать, уже на девятом месяце, пошла смотреть «Унесенные ветром». Фильм ей так понравился, что она могла бы смотреть его до бесконечности, если бы не рождение ребенка.

И все-таки ей удалось посмотреть его двенадцать раз, и она безошибочно цитировала каждую реплику, помнила каждый кадр. Мать, затаив дыхание, следила за Скарлетт, восхищалась жизнью на Юге в старые добрые времена, храбростью мужчин, страдала вместе с жителями горящей Атланты, оплакивала солдат, отправлявшихся на войну, вместе с Мелани мучилась при родах, рыдала, когда умирала Бонни, и смаковала знаменитую фразу Ретта.

Ретт Батлер, конечно, потрясающий парень, но ее любимцем был Эшли Уилкс. В своих тайных мечтах она видела, как муж машет ей рукой из окна вагона, набитого солдатами, и как, понурив голову, она идет с вокзала домой, а потом, пронзенная болью, падает среди толпы, шума и паровозного пара. Чьи-то заботливые руки поднимут ее, кто-то склонится над ней, и это будет Лесли Говард.

Но ее муж оказался негодным к воинской службе, а боль впервые появилась однажды днем, когда она пила кофе с друзьями, и никто, даже отдаленно напоминавший Лесли Говарда, не вошел в ее жизнь. Ее мечта воплотилась в имени сына, которого она назвала Эшли. Хотя сам он терпеть не мог своего имени, оно напоминало ему мокрую тряпку. В четырнадцать лет он посмотрел фильм «Унесенные ветром», но ненависть к своему имени не исчезла. И когда друзья его родителей, узнав, что он Эшли, восклицали: "Ах, как в фильме «Унесенные ветром!» – он выходил из себя.

Чего только не предпринимал Эшли, став взрослым, чтобы его не называли «Эш», как это обычно делал Эд Джеффриз, – все напрасно.

Они сидели в офисе Эда и пили водку – любимый напиток Эда. В Вашингтоне было два часа ночи, но все еще шли совещания. Джеффриз достал из ведерка кусочек льда и бросил себе в стакан.

Они обговорили всю ситуацию от начала до конца, и Джеффриз признался, что все это ему не нравится. Он докладывал Прентиссу и другим о событиях последних часов.

Кто-то пошел звонить в Лондон, в то время как остальные продолжали обсуждать донесение Эда. Говоривший с Лондоном вернулся через сорок пять минут, а через сорок пять секунд все было решено. В назначенное время Эд сам позвонил в Лондон и дал указания. На этом последнем совещании поздно ночью обсуждалась все та же проблема.

Джеффриз стучал льдом в стакане.

– Эш, нам придется кое-что предпринять. Она становится опасной. Персонал «Плазы» окрестил ее чокнутой. Увешанные фотографиями стены, оплаченные с опозданием счета, чаевые в пятьдесят долларов... Горничные видят, как она плачет. Буквально всем показывает фотографии: портье, лифтеру, уборщицам. – Он помолчал. – Сумасшедшая баба, к тому же привлекает к себе внимание. Пора... Еще немного и она начнет болтать или сойдет с ума, а может, и то, и другое. Мы не можем рисковать. Он откинул со лба волосы.

– Шатается по ночам и в конце концов нарвется на неприятности. Словом, здесь однозначно.

Он отпил из стакана и, не отнимая его от губ, спросил:

– Кого пошлем?

Эшли замотал головой:

– Подумаю. Ведь это все равно?

– Да, пока никаких промахов.

– Дай мне немного времени. – Эшли самодовольно ухмыльнулся, потом вдруг сказал с раздражением: – Для меня все-таки загадка, как могло так получиться.

– Похоже, полетят головы, – ответил Джеффриз.

– Это слабое утешение. Знаешь, многие уже считают, что мы занимаемся дерьмом. Когда я думаю о некоторых из...

– Конечно, – перебил его Джеффриз. – Вообще, это не наше дело. – Он кивнул головой на потолок. – Пусть они думают.

– Страшно подумать: я превратился в какого-то разгребателя дерьма.

– Да, ты прав. – Джеффриз подлил ему водки. – Ты – говночист, Эш, но попытайся не запачкаться, о'кей?

* * *

Когда Герни открыл глаза, то увидел ту же луну, что висела над Темзой в ночь, когда он шел по Чейни-Уок, яркий золотистый диск поднялся над горизонтом и словно застрял там от собственной тяжести. Свет слепил Герни. Такая лунная ночь хороша для охоты.

Но это продолжалось всего несколько секунд. Герни огляделся и увидел, что лежит на кровати в просторной комнате. Где-то поблизости раздавались голоса людей, слышно было, как что-то ворочают, как рокочет мотоцикл.

Луна оказалась ночником на противоположной стене. Герни безошибочно угадал запахи.

Привстав на постели, он увидел у двери медсестру, что-то записывающую в журнал. От сделанного усилия закружилась голова, и, привалившись к железной спинке кровати, он закрыл глаза. Ему снова показалось, что он падает, руки дрожали, упираясь в края кровати. За несколько мгновений он вспомнил все, что с ним случилось, а потом, прошептав «черт с ними», повалился и снова заснул.

* * *

Когда он проснулся, день был в полном разгаре. У постели сидела Рейчел. За ней стояла пустая кровать. Слева от Герни лежал какой-то старик и слабо дышал. Глаза его были закрыты. В нос и куда-то под пижаму засунуты какие-то трубки и проволочки, прикрепленные к запястьям. У изголовья кровати подмигивал экран монитора.

– Сказали, что с тобой все в порядке, – улыбнулась Рейчел и, потрогав щеку, спросила: – Как ты?

Под левым глазом у нее Герни заметил два шва, наложенных на рану, полученную, когда пуля попала в дерево, и вспомнил, как отлетел кусок коры и как она схватилась за лицо.

– Нормально, – сказал он. – А что со мной?

– Сотрясение мозга. Переломов нет, и вообще никаких повреждений. Думаю, они снова будут тебя обследовать, после того как ты пришел в себя.

– Что ты им сказала?

– Что машина вылетела с дороги, и нас занесло. В общем, все как было. Стекло, пробитое пулей, я выбила. Все остальное вполне правдоподобно. Я сказала, что порезалась об осколки.

– А что произошло на самом деле?

Она понизила голос.

– Ты ударился о крышу машины и упал на меня. Машина остановилась. Я не могла тебя сдвинуть с места. Пришлось вылезти и сесть на тебя. Миль пять я вела машину на очень большой скорости. Она не слушалась меня, но все же как-то двигалась. Увидев, что мы в безопасности, я остановилась. Мне удалось перевалить тебя на место рядом с водительским. Я ехала по указателям и вот добралась сюда. Не знаю, известно ли им, что с нами случилось. Они видели, как машину занесло и как нас выбросило на обочину.

– Возможно, они поехали по следам, наверное, думают, что кто-то из нас ранен.

– Возможно. Кто знает.

– А где машина?

– Я оставила ее на проселочной дороге неподалеку от города, потом пробиралась сквозь кусты.

– Если они думают, что кто-то из нас тяжело ранен, то надеются рано или поздно нас обнаружить. И конечно, могут добраться и сюда.

– Саймон, – Рейчел взглянула ему прямо в глаза, – ведь пуля, попавшая в дерево, от которой вот это, – она показала на щеку, – предназначалась мне.

– Думаешь, они могли нас различить и целились в тебя? Ничего подобного. Но не исключено, что они хотели убить нас обоих. Сколько времени я был в отключке?

– Без сознания? Говорят, почти полчаса. Ты быстро пришел в себя, а потом проспал часов пять. Но почему они хотели убить меня?

– Все просто. Не могли различить нас. Им было приказано покончить со мной, но, чтобы не промахнуться, они стреляли в обоих.

Рейчел замолкла. Она угадала мысли Герни. Видимо, он считал, что в создавшейся ситуации у нее не было другого выхода. Если бы он не заставил ее все рассказать, она загнала бы его в ловушку. Это однозначно. Стреляй они только в него, она выдала бы его им, тем более что он был без сознания.

Но Герни разоблачил ее, и ей пришлось разделить с ним опасность, когда они преодолевали этот страшный спуск с холма. Другого выхода у нее не было. Но вряд ли Герни станет ей теперь доверять. Нет, она не должна сомневаться в нем. Эта мысль, внезапно пришедшая в голову, показалась Рейчел опасной. Бесполезно уверять его в том, что нерешительность ее мучила.

Отец Рейчел был военным. Как-то она спросила его, зачем нужна строевая подготовка.

– Она укрепляет дисциплину, – ответил отец. – Солдат должен знать, что приказы не обсуждают – их выполняют.

Хорошо вымуштрованная, Рейчел делала то, что от нее требовали, не задавая лишних вопросов и не предлагая своих решений. Но она никогда не работала в «походных условиях» и теперь увидела разницу между теорией и практикой, между абстракцией и конкретным человеком, у которого есть свое лицо, свой голос, своя жизнь... и частью этой жизни была она сама.

Она знала, что ни за что не позволила бы загнать Герни в ловушку. Когда звонила ему из Лондона, когда встретилась с ним на станции, когда они ехали сквозь пургу, она чувствовала, что напряжение может стоить ей жизни. Но она смеялась, болтала, кидалась снежками, занималась любовью, в то время как ей хотелось кричать, кататься по полу, рвать на себе волосы. Время шло, а она так и не решила, что делать. Но неожиданно он взял инициативу в свои руки.

Мимо кровати прошла медсестра и с улыбкой посмотрела на историю болезни, висевшую над кроватью.

– Минут через тридцать к вам придет доктор Лейбович, – сказала она и поспешила в ординаторскую.

Герни удивленно поднял брови и посмотрел на Рейчел. Та пожала плечами.

– Девичья фамилия моей матери, не очень-то оригинально. Думаешь, они уже здесь?

– Ты знаешь, где моя одежда?

Она указала на перевязанный бечевкой узел, лежавший у его кровати.

– О'кей. – Герни откинул одеяло и спустил ноги на пол. – Давай сделаем вид, будто ты ведешь меня в туалет. Только не суетись, а то кто-нибудь из медсестер бросится помогать. Просто держи меня за руку и что-нибудь болтай.

Они покинули палату и нашли ванную комнату неподалеку от двери, выходившей в приемную. Рейчел передала ему узел с вещами и направилась к главному выходу, как велел Герни. Через пять минут он появился и прошел мимо, не взглянув на нее. Она сосчитала до пятидесяти и пошла за ним на автостоянку. Прислонившись к «порше» на виду у всех, кто мог выглянуть из административного здания больницы, он помахал ей рукой. Когда она подошла, он разбил боковое стекло и открыл дверцу машины.

– Садись, – скомандовал он.

Она проскользнула внутрь. Через две секунды он уже сидел рядом с ней и заводил мотор. Машина не спеша двинулась через автостоянку на улицу. Подъехав к воротам, Герни повернул обратно и сделал еще один круг по площадке. Рейчел искоса взглянула на него.

– Все в порядке, – сказал он, – мое сотрясение уже прошло.

Сделав еще два круга, он увидел, как кто-то вышел из главного входа и приближается к машине. Герни сделал еще полкруга и, повернув «порше» так, чтобы проехать между двумя рядами машин, стал ждать, пока человек подойдет поближе. Рейчел видела развевавшийся на ветру белый халат. На мгновение человек повернулся в их сторону, и, когда очутился у последней машины, Герни нажал на педаль и промчался мимо него. Доктор, вскрикнув, отскочил в сторону, и Рейчел увидела его полное ужаса и удивления лицо. Затем они стремительно выехали на пандус, пересекли его и выскочили на улицу.

После некоторого молчания Рейчел сказала:

– Думаю, ты знаешь, что делаешь.

– Что делаю – знаю. Весь вопрос в том, правильно ли это, – ответил Герни и спросил: – У тебя есть деньги? Она мотнула головой.

– Остались в «Друидс-Кум».

– А кредитная карточка?

– Тоже.

– Ладно. Поищем в машине.

Она порылась в отделении для перчаток, вытащила карту, пару водительских перчаток, разные побрякушки с бензоколонок и наконец добралась до скомканных банкнот.

– Сколько там? – спросил он.

– Сорок восемь фунтов.

Он удивленно взглянул на нее.

– Ничего удивительного, ведь мы в дорогом «порше».

Они въехали в Порлок, остановив машину и заблокировав чью-то подъездную аллею. В городе они купили четыре одеяла, брезент, флягу для воды, консервы, зажигалку и теплое белье.

На это ушло десять фунтов.

В конце главной улицы, где знаки предупреждали автомобилистов об опасностях порлокского холма, находился охотничий магазин. По дороге к нему Герни сказал:

– Вообрази, что ты эксцентричная американка и хочешь купить шляпу для охоты. Поняла?

Она кивнула

– Если спросят, скажешь, что ты из охотничьего общества в Эксмуре. Старшего егеря зовут Ронни Колес. Охотитесь на лис.

Рейчел опять кивнула.

– Тебе нужна шляпа нестандартного размера, и ее трудно подобрать. Будешь примерять шляпы минут пять, только не в главном зале магазина, а в маленькой боковой комнате. Потом выйдешь и скажешь мне, чтобы я тебя не ждал. Потолкайся еще несколько минут, сделай вид, что не нашла то, что тебе нужно, и уходи. Слева на холме, в нескольких шагах отсюда, есть паб. Я буду тебя ждать там.

Рейчел великолепно сыграла свою роль, пожаловалась на плохую погоду и выразила надежду, что снег стает и она сможет поохотиться до отъезда в Штаты. Похвалила красоту здешних мест и добрый нрав жителей. Продавец завалил комнату коробками и оберточной бумагой, предлагая Рейчел шляпку за шляпкой, но она заявила, что ни одна ей не подходит. Поблагодарив продавца за любезность, она через пять минут возвратилась в главный зал и сказала Герни, чтобы он не ждал ее. Пока она примеряла первый десяток шляп, он украл складной нож, охотничью рогатку, два свитера, которые надел под пиджак, и пару сапог для Рейчел – он просто выставил их за дверь.

Было раннее утро, и поэтому в пабе сидели только трое: мужчина и женщина расположились за столиком у камина, а толстый фермер – за стойкой бара рядом с Герни. Пришла Рейчел и кивком дала понять, что все в порядке. Он передал ей кружку пива, и они продолжали разыгрывать спектакль. Она рассказывала ему, как примеряла шляпы, а он внимательно ее слушал. Одна ей очень понравилась, но была велика и налезала на уши. Другие сидели отлично, но до боли сжимали голову. Герни уверял ее, что охота вряд ли состоится, потому что выпало много снега. Она твердила, что ей все равно нужна шляпа, потому что в Америке она намерена заняться верховой ездой. Герни успокаивал ее, обещая отвести в другой магазин. Потом взял еще две кружки пива и, забирая мелочь, толкнул свою кружку так, что пиво пролилось на сидевшего рядом фермера. Тот рассердился и обругал Герни, но Герни не обратил внимания, просто передал кружку хозяину, чтобы тот долил пива.

– Я с тобой разговариваю, недотепа, – не унимался фермер.

– Знаю, – ответил Герни.

– Ты облил меня пивом.

– И это знаю.

Держа в руке кружку Герни, хозяин не пошел к бочке, а следил за мужчинами.

Фермер повернул Герни к себе и, тыча пальцем в пиджак и брюки, мокрые от пива, кричал:

– Смотри, мерзавец, что ты натворил!

Герни посмотрел на него и повернулся к стойке:

– Пинту горького.

– Поганец, смотри на меня! – Фермер дернул Герни за рукав. Герни приблизился к нему и три раза быстро ударил его в солнечное сплетение. Лицо фермера застыло, глаза округлились. Он ничего не мог сказать, лишь издавал какие-то булькающие звуки, а потом тяжело плюхнулся на стоящий рядом стул, ловя ртом воздух.

Герни взял Рейчел за руку и вывел из паба. Очутившись на улице, они повернули направо. Чтобы не отстать от Герни, Рейчел почти бежала. Полные сумки хлопали ее по бокам. Они взобрались на холм Данстер-Стип и вышли из города на дорогу, идущую по краю поля.

– Зачем все это? – спросила Рейчел. – Для полиции?

– Нет, – ответил он. – Они вернут машину владельцу и доложат о происшествии в пабе. Сомневаюсь, чтобы в магазине сразу заметили кражу, но даже в этом случае нас просто сочтут авантюристами, из которых один чрезмерно вспыльчив. Что они смогут сделать?

– Было бы неплохо, если бы ты посвящал меня в свои планы. По крайней мере я знала бы, как поступать.

– Ты свободна. Без тебя мне было бы даже легче.

– Спасибо за откровенность, о'кей, это твоя территория, и я тебе доверяю. В любом случае мне некуда деться.

– Рад, что ты мне доверяешь.

Он шел впереди, поглядывая на покрытый лесом холм справа, за которым виднелась большая гора Данкери-Бикеч.

– О черт! – Ей пришлось идти широкими шагами, чтобы не отставать от него. – Ведь я могла повернуть эту проклятую машину и отвезти тебя, полумертвого, к убийцам.

Он остановился и пристально посмотрел на нее. Не будь у нее заняты руки сумками, она коснулась бы своего шрама.

– Нет, ты не смогла бы, – ответил он и свернул на дорогу с указателем на Вест-Лакком.

Герни по-прежнему шел впереди, не оборачиваясь.

– Мы направляемся в Хорнер, – сказал он после некоторого молчания. – Там мы войдем в лес и станем ждать. Рано или поздно они нас найдут. Я оставил след длиной в милю. Теперь территорию и условия выбираю я. Но учти, будет неуютно.

Рейчел не возражала. Молчание – знак согласия. Она только спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– Как пьяный. Голова кружится. А так ничего.

– Правда?

– Да. Я даже не пил пива.

У подножия холма, где начинался лес, у пустынной дороги, идущей через деревню Хорнер, стояла чайная. Там все лето туристам продавали булочки, варенье и сливки. Герни постучал а дверь и спросил у хозяйки, могут ли они купить молока. Та ответила, что молока у нее нет и что вообще зимой они не работают. Пока Герни вежливо ее благодарил, женщина разглядывала шрам на лице Рейчел. Она еще не закрыла дверь, когда Герни вдруг схватился за голову руками и рухнул на землю. Хозяйка заволновалась. Рейчел тоже. Она сказала женщине, что он недавно упал и расшиб голову. Но Герни уже поднялся и заявил, что все это пустяки, простое головокружение. Он обещал сходить к врачу сегодня же вечером. Три минуты спустя они с Рейчел уже пробирались сквозь глубокий снег по крутой тропинке, ведущей на вершину. По пути они только раз остановились передохнуть. У Рейчел на языке все время вертелся вопрос, и она наконец решилась его задать. Дело в том, что из головы у нее не шел Дэвид. Его лицо с каждым днем становилось все отрешеннее, движения все более вялыми. Однажды, когда она принесла ему еду, он очнулся от сна, и лицо его просветлело. Рейчел обрадовалась, но тут же поняла, что он еще не совсем проснулся и принял ее за кого-то другого.

– Теперь, когда все ясно, я хотела бы знать, как насчет Дэвида. Ответа не последовало.

– Сколько у него в запасе времени? – снова спросила она. – Ты все еще надеешься его спасти?

Герни проспал в больнице несколько часов кряду и не помнил, чтобы ему что-нибудь снилось. Еще неизвестно, какие последствия повлечет за собой сотрясение мозга. Он посмотрел на припорошенную снегом дорогу, на согнувшиеся под тяжестью снежных шапок деревья, на серое небо и на миг почувствовал себя далеко от всех проблем – от Лондона, от мальчика, от всего, что случилось.

– Это одному Богу известно, – ответил Герни, взмахнув сумками, и стал медленно подниматься на вершину. Через некоторое время его нагнала Рейчел.

* * *

Как ни забавно, но Кэролайн заблудилась. Она, знавшая Нью-Йорк как свои пять пальцев. Осознав это, Кэролайн рассмеялась над собственной глупостью– Она побывала во многих барах, но в каких именно – не могла вспомнить. Она шла куда глаза глядят, потом постояла, слегка шатаясь. Хотелось взять такси, но улица была пустынна.

Через некоторое время она увидела вдали огоньки и, смеясь, замахала рукой. Потом, потеряв равновесие, очутилась на проезжей части улицы и опять рассмеялась. Водитель объехал ее, но не остановился. Кэролайн продолжала смеяться.

– Извините, я думала, это такси...

Она представила себе, как из-за угла появится машина – она даже не успеет сосчитать до десяти, – как она сядет на заднее сиденье и скажет: «Отель „Плаза“, пожалуйста, как можно быстрее». Эти слова показались ей почему-то забавными, и она произнесла их вслух, но тут же всплакнула и вдруг почувствовала, что ей холодно.

Дойдя до перекрестка, Кэролайн огляделась. Может быть, это Бродвей и она находится к северу от парка? Но все вокруг казалось незнакомым. Где-то внизу слышался приглушенный стук, он доносился из близлежащей решетки. «Да ведь это метро», – подумала Кэролайн.

* * *

Почти на самой вершине, в местечке, которое жители называют Уэбер-Пост, лежали вырванные с корнем деревья. Налипшая к корням земля служила хорошей защитой от непогоды и холодного ветра. Герни выбрал самое большое дерево, расчистил возле него площадку, сделал небольшое углубление и положил туда брезент и вещи.

Наблюдая за ним, Рейчел спросила:

– Мы будем здесь жить?

– Да, до тех пор, пока ты не поставишь на Северном полюсе ярко-красную палатку и не водрузишь на ней американский флаг. Здесь не так уж плохо. Я изолирую наше жилище снегом.

Рейчел бросила взгляд на противоположную сторону холма. Видимо, много лет назад деревья там пострадали от ураганного ветра и теперь напоминали скелеты. А сам холм, казалось, был опутан нервами, торчавшими среди рыжего папоротника, который пробивался сквозь пелену снега. Появилась пара сарычей – они спустились совсем низко, на уровень глаз, потом полетели к реке, извивавшейся в долине. Никогда еще Рейчел не слышала такого пронзительного, полного тоски крика.

Рейчел подошла к Герни. Он спрятал в рукав свитера охотничий нож и засунул под куртку рогатку.

Рейчел подумала, что Герни весь во власти эмоций, что нервы его буквально оголены – так реагировал он на все окружающее. Была своя логика в том, что он вырыл яму на склоне холма с видом на голые деревья, что слушал голоса птиц, что выбрал для сражения именно это место. Казалось, он слился с природой в единую гармонию и знал, как с ней ладить. Рейчел забеспокоилась: не стать бы фальшивой нотой в этой симфонии. Она чувствовала себя здесь не в своей тарелке, как деревенская девушка, попавшая на Мэдисон-авеню. И зачем только Герни взял ее с собой? Мысль была опасной, и Рейчел отбросила ее.

Он расстелил в яме одеяла и предложил Рейчел залезть туда, а сам на всякий случай несколько раз обошел вокруг. Убедившись, что все спокойно, он стер следы и тоже залез в яму. Рейчел поежилась и натянула одеяло на плечи.

– Полагаю, мы пробудем здесь сутки, не больше, – сказал Герни.

– И они нас найдут?

– Нет, – ответил он. – Они найдут это место, а мы найдем их.

* * *

Будь у Фелипе Хуана Марии Лопеса другие шея и плечи, он выглядел бы почти что патрицием. Тонкое овальное лицо портили тяжеловатая челюсть и сломанный, свернутый набок нос, не говоря уже о слишком полных красных губах. Но что больше всего выдавало в нем крестьянина, так это округлые плечи и длинная шея, слегка согнутая словно под тяжестью головы. Это придавало ему придурковатый и неотесанный вид, что, впрочем, соответствовало действительности. Недаром его прозвали Осликом.

– Ребенок похож на ослика, – сказал как-то отец Фелипе Хуана. – Эй, ослик!

Отец ушел из семьи, а прозвище осталось. Двенадцать лет назад он бросил жену с четырьмя сыновьями и тремя дочерьми в двухкомнатной квартирке, без денег и надежд на заработки, и последовал за своей звездой. Звезда была намного моложе и еще не нарожала ему детей. Через пять лет он встретил другую звезду.

Женщина, шатаясь, ходила взад и вперед по платформе, в тишине гулко стучали ее каблуки. Потом она в изнеможении прислонилась к стене, сложа на животе руки. Ослику показалось, что она закрыла глаза. Интересно, знает ли она о его присутствии. Он посмотрел на ее ноги, видневшиеся сквозь распахнутую шубу, на сумку, которую она держала в руках.

«Пьяная дама, – подумал он. – Глупая дама». Сначала не было такси, а теперь этого проклятого поезда. Кэролайн наблюдала за тусклыми огнями, прислушиваясь к шуму приближавшегося поезда. Только теперь она почувствовала себя пьяной и усталой.

Она была настолько пьяна, что не испугалась, когда, открыв глаза, увидела перед собой большое лицо Ослика. Оно качалось, словно маска на палке, и улыбалось своими перезрелыми губами.

– Эй, леди! – окликнул он.

Кэролайн выпрямилась и, покачнувшись, оказалась в объятиях этого типа. Он обхватил ее, и они, словно в танце, проделали несколько па, после чего он, смеясь, толкнул ее к стене. Не сводя с нее глаз, Ослик стал медленно водить пальцем по ее лицу.

Переложив сумку в левую руку, Кэролайн бросила ее на платформу, но он не кинулся ее поднимать, а продолжал водить пальцем, теперь уже по шее. Потом разорвал на Кэролайн платье и, обнажив грудь, стал ее тискать, глядя при этом ей в глаза.

– Эй, леди, – снова сказал он.

Слова его будто прилипали к глотке. Они стояли под щитом, на котором загорались цифры. Теперь Кэролайн задыхалась от страха, к горлу подступала тошнота. Ослик навалился на нее всем телом, он почти вдавил ее в стену и задрал ей платье. Она вся сжалась, но его кулак был уже между ног. Она боролась как могла, извиваясь всем телом, но он все сильнее прижимал ее к стене. Ноги ослабли, и она почувствовала, как шевелится внутри его палец.

Кэролайн замерла от ужаса. Ее тошнило, желудок сжимался в конвульсиях. Она набрала в легкие воздуха, напряглась так, что на шее вздулись жилы, и подняла плечи, словно собираясь погрузиться в ледяную воду.

Ослик работал пальцем.

– Эй, леди, – сказал он и, отпустив наконец ее грудь, стал расстегивать ширинку.

В это время послышался шум приближающегося поезда. Ослик оглянулся, посмотрел в туннель и отошел от своей жертвы. Кэролайн бросилась к краю платформы. Ее всю трясло, и она то и дело вытирала руки о шубу, словно хотела очиститься от скверны. Взгляд ее был устремлен в туннель.

Ослик уставился в спину Кэролайн и вдруг почувствовал приступ бешенства. Он направился было к валявшейся на платформе сумке, но тут же остановился как вкопанный. Шум в туннеле все усиливался, переходя в грохот и лязг. Через несколько секунд появился поезд. Ослик подошел к Кэролайн сзади, толкнул ее, и она исчезла. Он не стал смотреть, как она упала на рельсы под напряжением, как раздавил ее поезд. Он просто подобрал ее сумку и пошел к выходу. Прежде чем раскрыть ее, он пробежал несколько кварталов. В сумке оказался бумажник с кредитными карточками и 150 долларов, которые он затолкал в задний карман брюк. Еще он нашел с десяток фотографий. Ослик быстро проглядел их, а сумку засунул под куртку, чтобы не поцарапать, но она все время вываливалась, и Ослик в сердцах отшвырнул ее ногой.

– Глупая леди, – сказал он и тотчас же забыл о Кэролайн.

* * *

Эд Джеффриз был уже в постели, когда зазвонил телефон. Не зажигая света, он поднял трубку.

– Слушаю, Эш.

– С мамашей все в порядке, – сказал Эш.

– Хорошо. Какие-нибудь проблемы?

– Никаких. Мы чисты как стеклышко.

– Не понимаю.

– Ты был прав. Она рисковала. После полуночи на нее напали и столкнули в туннель метро, в Латинском Гарлеме. Какой-то латинос немного ее пощупал и бросил под поезд.

– Господи! – Эд ждал продолжения.

– Она – уже статистика. Нет вопросов. Там дежурил наш парень. Он видел, как это случилось.

– А это хорошо, Эш? Ведь начнется расследование. Допросы соседей и все такое. Они захотят связаться с сыном.

– Ты серьезно? Все шито-крыто. У меня свои люди в этом районе. Отдыхай.

– А как насчет латиноса?

– Да кому он нужен?

– А что он сделал?

– Не знаю. Он сбежал. – Наступило молчание. – Что ты имеешь в виду?

– Ты сказал, что он ее пощупал. Что именно он сделал?

– А это важно? Черт... Джеффриз не отвечал.

– В донесении ничего не говорится. Немножко с ней побаловался, я думаю. У него не было времени ее трахнуть. Подошел поезд. Вот и все.

– О'кей, Эш. Ты можешь обставить все, как надо?

– Конечно. Все чисто. Поверь мне. Одна из жертв Нью-Йорка.

– А латиноса не найдут?

– Не-е... не думаю. А если даже найдут, ничего страшного.

– О'кей, Эш. Пришли мне донесение.

* * *

Герни их переоценил. Шло утро третьего дня, а в лес никто не приходил. У них кончалась еда. Рейчел устала и замерзла. Прижавшись друг к другу, они сидели в укрытии и шептались, словно дети, играющие в прятки.

– Ты говорил, двадцать четыре часа.

– Я так думал, – пожал плечами Герни, – но они обязательно придут.

Он посмотрел на часы: они сидели в укрытии уже более двух часов. Утром они бродили по лесистому склону холма в поисках следов и сейчас не собирались задерживаться в укрытии – это было опасно.

– Чем будем питаться?

– Дарами леса. Кроликами, голубями. Но до этого не дойдет.

– Ты уверен?

– Уверен. Они где-то близко. Только ищут не там, где надо. Пошли.

Выйдя из укрытия под ледяной ветер, Рейчел спросила:

– А мне нельзя остаться?

– Конечно нет.

Он начал свой четырехмильный обход. Шел медленно, держась подальше от деревьев. Они установили несколько наблюдательных пунктов: с каждого открывалась новая панорама долины и леса. Рейчел шагала за ним, засунув руки в карманы своего жакета. Ночью выпал снег, но они не старались замести следы и, походив минут пятнадцать, возвращались в укрытие.

Пройдя более мили, они остановились и оглядели долину.

В светлом, как жемчуг, небе носились птицы – долина была их домом. На склоне паслось небольшое стадо оленей. Вожак, щипавший папоротник в местах, где не было снега, то и дело принюхивался к воздуху.

Проследив за взглядом Герни, Рейчел посмотрела дальше, на море.

– Мы могли бы доехать на «порше» до Лондона, – сказала она, – а там уйти в подполье.

– Почему же ты не уехала?

– Одна?

Присев на корточки, Рейчел стала рисовать на снегу.

– Что ты собираешься делать?

– Игра стала сложнее, чем прежде, – прислонившись к дереву, ответил Герни. – Они хотят убить не только Дэвида Паскини, но еще меня и тебя. Так я думаю. Именно поэтому ты здесь. Все изменилось. Пока я только мишень, но превращусь в жертву, если они осуществят свой замысел. Меня это, разумеется, не устраивает. Надо на что-то решиться: нельзя прятаться вечно.

– Ты подумал, с кем собираешься тягаться? – спросила она.

– А что они сделают? Пришлют морскую пехоту? Взорвут графство Сомерсет?

Герни встал и увидел, что олени подошли к реке. Один из них то и дело отделялся от стада и замирал, причем делал это так грациозно, словно позировал для художника.

Герни опустился на корточки.

– Выбора нет.

Она молча кивнула.

– Иначе я не стал бы действовать таким образом.

– А если ты ошибаешься и они сюда не придут?

Рейчел сделала движение, порываясь встать на ноги, но Герни предостерегающе коснулся ее плеча.

– Их двое, – прошептал он. – Если они запросили подкрепление, для них же хуже. Они идут по холму, как раз в том месте, где паслись олени... уходят на вершину.

– Что будем делать? – Рейчел устремила неподвижный взгляд в долину.

– Они удаляются от нашего убежища, но в конце концов все равно его найдут. Мы опередим их.

Он повернулся и пошел обратно по своим следам, пригибаясь к земле. Рейчел больше не чувствовала холода, но от напряжения дрожали ноги.

Герни миновал укрытие и, пройдя еще двести ярдов, остановился и прислушался. Тишину нарушали только голоса птиц.

– Я вернусь в укрытие, – тихо произнес Герни, – а ты пойдешь к шоссе. По дороге увидишь изгородь, за ней – поле. Перейди его. Только старайся держаться поближе к деревьям, на открытые места не выходи.

– Мы расстаемся? – испуганно спросила Рейчел.

– Их нужно разделить. Через десять-пятнадцать минут ты будешь уже далеко отсюда.

– А вдруг они оба будут преследовать меня?

– Не думаю.

– Господи! – вздохнула Рейчел и, не оглядываясь, бросилась вперед. Герни схватил ее за руку:

– Мне кажется, где-то близко их машина. Пожалуй, около мельницы, у кромки леса. Ведь мы ее видели, помнишь?

Она кивнула, не оборачиваясь.

– Найди ее. Разбей стекло, влезь внутрь, ослабь капот, но не открывай его.

– Ладно.

– Потом найди какое-нибудь укрытие и жди меня там. Если я произнесу твое имя, спрячься, а потом постарайся убежать. Что бы ни случилось, поняла?

– Да.

– Если я ничего не скажу, а просто подойду к машине, значит, все в порядке.

– Я поняла.

Он отпустил руку Рейчел, и она пошла, оставляя на снегу следы.

Возвращаясь в укрытие, Герни нарочно оставил вокруг целый лабиринт следов, после чего разрушил снежную стену, служившую ветроломом. Стоя пригнувшись у входа в укрытие, он посмотрел на уложенные на земле одеяла и прошел по следам, оставленным им во время обхода, около сорока футов, пока не добрался до низких кустов утесника и папоротника. Там он отпрыгнул в сторону и, укрывшись за кустами, стал наблюдать за укрытием.

Герни рассчитал, что его враги будут здесь минут через пять. Лучше бы они разделились. Но если они определят по следам, что Рейчел спустилась с холма, то, возможно, захотят сначала решить более легкую задачу – расквитаться с ней. Впрочем, это маловероятно. И все же Рейчел рисковала.

Герни вытащил из рукава охотничий нож и воткнул в снег, из-под куртки достал рогатку. За пару дней Герни собрал «боеприпасы» – десяток гладких камушков, каждый размером с голубиное яйцо. Рогатка была сделана из черного металла с тугой тетивой и удобной рукояткой. Герни просунул в нее руку так, что резиновая подушечка легла на его правое предплечье. В левую руку он взял камень.

* * *

Том читал следы. Одни – Рейчел – выводили из леса, другие шли вверх по холму. Прежде чем его спутник успел что-либо произнести, Том сказал:

– Я пойду по этим, – и двинулся вперед, не оглядываясь. Спутника звали Пол. Он был о Томе того же мнения, что Дик и Гарри. В свою очередь, то, что Том думал о Поле, также вряд ли могло понравиться кому-либо: он считал его нытиком и человеком ненадежным. Пол не понимал, почему департамент сам не может справиться со своими трудностями. Он не хотел идти на это дело, однако приказ есть приказ. Нет, его нисколько не волновало, что парень из американских спецслужб получит пулю в лоб – время от времени это случается. Но почему он опять должен помогать ЦРУ выгребать их собственное дерьмо? Неужели нельзя сделать все аккуратнее и в каком-нибудь другом месте? И почему этот сукин сын оставил такой след, по которому его найдет даже слепой? Не наследил ли этот парень специально, чтобы его нашли? Но мотивы такого поступка непонятны. Может быть, он не вполне нормален?

– Нам-то что за дело, – ответил Том. – Очень скоро он будет мертв, так что все равно.

Миновав три шотландских сосны, Пол вышел на открытое место и, увидев следы, направился прямо по ним. Герни видел, что взгляд парня, не задержавшись на укрытии, скользнул дальше. Дважды он прямо посмотрел на то самое место, но, похоже, ничего не заметил.

Затем Пол рванулся вперед и обогнул укрытие слева, направив пистолет прямо в пролом в снежной стене. Потом, выдав серию выстрелов, водя дулом справа налево, и согнувшись, влез внутрь.

Герни зарядил рогатку и поднялся на ноги. Парень снова показался в проломе, выпрямился и, собравшись выйти из укрытия, на мгновение встал в профиль к Герни. Камень ударил его прямо в висок, послышался звук, как от сломавшейся стеклянной палки, и он упал. Герни выхватил нож и молниеносно пересек пространство между ними.

Парень лежал ничком и, несомненно, был мертв. Герни даже не потрудился это проверить. Войдя в укрытие, он схватил одеяло, обернул им голову и плечи человека, потом нащупал сонную артерию и перерезал ее. Тот еще дергался, словно рыба на суше, пока Герни крепко сжимал концы одеяла, придавив каблуком рукоятку пистолета. Когда конвульсии прекратились, он взял пистолет и патронную обойму, найденную в кармане Пола, но ключей от машины не обнаружил, хотя обшарил все. Он надеялся, что Рейчел нашла машину и уже сделала все, что требовалось.

Преодолевая дистанцию между соснами и безжизненным телом Пола, приканчивая его, держа под каблуком рукоятку пистолета и обыскивая труп, Герни не переставал оглядываться и прислушиваться. Теперь, запихнув тело в укрытие, он вышел и снова прислушался. Вокруг было тихо, только ветер вздыхал в ветвях деревьев да перекликались между собой птицы.

* * *

Мельница показалась Рейчел живописной, правда, заброшенность придала бы большее очарование, если бы не были разбиты стекла на всех четырех этажах. На выступах под окнами лежал снег, темный от пыли. Внутри стоял затхлый запах, особенно в помещении зернохранилища на втором этаже. Дверь выходила прямо наружу, и Рейчел немного ее приоткрыла, чтобы видеть машину у обочины.

Она ощутила тяжелый, влажный запах собственного пота, ей было страшно. Рейчел мысленно представляла себе, как появится Герни и подойдет к машине, давая ей понять, что все в порядке, как она открыто выйдет к нему и они вместе отправятся по дороге, по которой шли три дня назад: мимо чайной, через мостик у фермы, потом доберутся до шоссе. Она представляла, как тепло в машине, как спокойно лежат на руле руки Герни. Она рисовала в своем воображении снежный пейзаж за окном автомобиля. Она даже слышала рассказ Герни о том, что произошло в лесу, и спрашивала его, что они будут делать дальше.

Рейчел так погрузилась в свои фантазии, что, когда из боковых ворот вышел Том, она инстинктивно отшатнулась от двери, прежде чем почувствовала острое разочарование, которое смешивалось со злостью на Герни за то, что он обманул ее ожидания, и оказалось сильнее страха.

Том подошел к машине, оглядел разбитое стекло и поднятый капот. Снег на дороге стаял, и потому на ней не сохранилось никаких следов. Обочина, где стояла машина, тоже была чистой от снега: видимо, по ней каждый день проезжал трактор, и его широкие гусеницы оставили лужи и слякоть. Рейчел попыталась прочесть мысли Тома. Он, наверное, думает, что она не пошла на помощь Герни, скорее всего, решила убежать, оставив машину с поднятым капотом, чтобы сэкономить ему время, либо где-нибудь поблизости притаилась и ждет. Например, легко могла добраться до мельницы по колее вдоль дороги.

Вид машины свидетельствовал о том, что Тома и Пола заметили. Теперь он понял, почему следы в лесу расходились в разные стороны.

Словно именно так и думая. Том резко оглянулся в сторону тропинки, ведущей в лес, затем посмотрел на дорогу. Он стал оглядывать машину, и Рейчел снова угадала, о чем он думал. Можно вернуться в лес и рассчитаться с Герни. Другой вариант – Рейчел впереди, на дороге, и он ее настигнет. В любом случае не стоит ее упускать. Наконец, он может осмотреть мельницу. Если она там, то, по-видимому, ждет Герни. Том убьет ее, а сам спрячется на мельнице, чтобы встретить Герни, когда тот появится. Если женщины там нет, он зря теряет время и, скорее всего, упустит ее, а возможно, и Герни.

Том стоял в раздумье, его руки лежали на капоте машины. «Я ушла вперед. Поверь в это. Я ушла вперед, – Рейчел так яростно старалась внушить Тому эту мысль, что у нее напряглись шея и плечи, словно она толкала ее по воздуху к Тому. – Я ушла вперед».

Он обошел машину, потом, видимо приняв решение, зашагал по дороге. Рейчел, затаив дыхание, наблюдала, как он скрылся из виду. Теперь она могла глубоко вздохнуть, подобно пловцу, добравшемуся до суши после длинной дистанции. На несколько минут она закрыла глаза, представляя, как приближается Герни, словно могла воплотить воображаемое в реальность.

Когда она их открыла, Том опять стоял около машины, глядя на мельницу. В правой руке он держал пистолет, похлопывая им по ноге. Прошло секунд пять, потом он перемахнул через обочину и вошел в мельницу.

Глава 12

Том предпочел бы иметь побольше времени. Приближаясь к Рейчел, он улыбнулся, даже не потрудившись поднять пистолет. Конечно, проще всего было убрать ее прямо с ходу, но у него оставалось в запасе несколько секунд, всего несколько секунд, чтобы видеть ее страх, возможно, услышать слова мольбы. Он хорошо помнил, как она издевалась над ним в Уайтлифе. Теперь он наслаждался, видя ужас в ее глазах, ее подурневшее лицо.

Он остановился перед ней, губы его растянулись в улыбке.

– Ну, – сказал он, – угадай, что теперь произойдет. Рейчел открыла было рот, порываясь что-то сказать, но не смогла, онемев от шока. Том подошел еще ближе и, не глядя, подбил ее ногой. Она тяжело повалилась и ударилась плечом о стену. Глаза ее были прикованы к его лицу. Он встал над ней, целясь то в грудь, то в живот.

– Что бы мне действительно хотелось сделать, так это отстреливать тебя по кусочку. Немножко здесь, немножко там... Жаль, нет времени.

Он ударил ее ногой под ребра и в бедро.

– Сука, паршивая сука. – Он поднес пистолет к ее лицу.

Под высокими сводами мельницы раздалось громкое «эй!». Это крикнул Герни, давая понять, что он здесь.

Том развернул руку с пистолетом к двери, но, увидев, что там никого нет, мгновенно сгреб Рейчел, поднял ее на ноги и приставил дуло к виску. Прикрываясь ею как щитом, он через ее плечо снова посмотрел на дверь.

– Герни! – заорал Том, но ответа не последовало. Он выкрикнул: – Герни! Я хочу видеть твою пушку, если она у тебя, конечно, есть. Кидай ее в дверь. Считаю до трех...

Взгляд его блуждал по комнате в поисках не замеченного ранее укрытия или другого входа, но дверь была только одна.

– Давай входи, или я убью ее!

– Я не собираюсь входить, – прокричал в ответ Герни. – Лучше подожду, пока ты выйдешь.

– Я убью ее! – Том пытался угадать, как далеко от двери стоит Герни.

– Прекрасно. Действуй!

– Я это сделаю!

– Я тебе верю. Давай!

– Я убью вас обоих. Сначала ее, потом тебя. У тебя нет оружия, подонок.

– Давай, давай!

– У тебя нет оружия!

– Правильно. – В голосе Герни слышалась легкая издевка.

Должно быть, Пол убит. Том приблизился к двери амбара, выходившей на улицу, и посмотрел в щель. Пол мертв, и, конечно, этот сукин сын захватил его оружие – обыкновенный «смит-и-вессон» 38-го калибра, такой же, какой Том держал у виска Рейчел. Отсюда до земли было двадцать пять футов, он мог застрелить Рейчел, прыгнуть со второго этажа и добежать до машины, если, конечно, не сломает ногу. Он мог застрелить Рейчел и попробовать перехитрить Герни. Или только ранить ее, а затем ждать, когда Герни покажется у двери. Он мог заставить ее кричать, свернув ей коленную чашечку или локоть в суставе. Ведь не будет же Герни при этом стоять и выжидать? Он опять взглянул вниз на покрытую снегом землю. Когда он заговорил вновь, его тон казался менее уверенным:

– У тебя же нет оружия.

– Верно, – ответил Герни, – поэтому ты можешь ее убить. Действуй! А то становится холодно.

Том отступил от двери и встал в угол, потянув за собой Рейчел.

– Послушай, – закричал он, – чего ты хочешь? Может, договоримся?

– Нет. Поторапливайся, приканчивай ее, если собираешься это делать.

– Послушай! Давай договоримся, мы оба в этом заинтересованы. Нужно договориться, ведь так?

– Послушай, – жестко сказал Герни, – я буду здесь, пока ты ее не убьешь. Ты понял? Ради Бога, кончай с ней. А потом я разделаюсь с тобой.

– Ты, сволочь! – закричал Том и вдавил дуло в щеку Рейчел. – Ублюдок! Я ее убью. Я сейчас убью ее, сволочь!

Ответа не последовало. Том уставился на дверь с выпученными от гнева и страха глазами.

– Герни! – выкрикнул он в тишине.

– Отдай ей оружие, – скомандовал Герни, – и пусть она подойдет к двери.

Том судорожно сжал руку Рейчел.

– Пошел к дьяволу! Какие гарантии, что ты сохранишь мне жизнь?!

– Я хочу, чтобы ты передал одно послание.

– Какое послание? Кому?

Опять наступила тишина. Том задыхался, впиваясь глазами в дверь. Он не мог понять, где находится Герни – слева от двери или справа. Конечно, там есть лестница на следующий этаж. Герни, наверное, поднялся по ней, улегся на площадке и ждет. А что, если убить Рейчел?.. Он второй раз попробовал представить себе эту ситуацию, мысли перескакивали от одной возможности к другой. Он ее застрелит, но прыгать вниз слишком рискованно. Герни просто ждет, когда Том покажется в дверях. Рано или поздно он должен будет это сделать.

– Какое послание?

Герни молчал. Том заорал опять:

– Кому?

Спустя полминуты он услышал:

– Отдай ей оружие.

Том наконец отпустил руку Рейчел. Она взяла пистолет, потом направилась к двери, не спуская с Тома глаз. Боковым зрением она видела оружие, направленное на него, и руку целившегося Герни.

– Сядь, – велел Герни.

Том осторожно, будто опускаясь в горячую воду, присел на корточки.

– Садись на руки.

Том подчинился. Теперь его руки были спрятаны, он чувствовал свою незащищенность и, когда Герни подошел к нему, не повернул головы. Были слышны неестественно гулко раздававшиеся шаги Рейчел.

Она встала около Герни и посмотрела на сидящего Тома. На секунду он остановил взгляд на ней, потом перевел его на Герни:

– Какое послание?

– С мальчиком все в порядке? – Голос Герни звучал спокойно, словно он читал список вопросов. Том пожал плечами.

– Когда я уходил – да.

– А его родители? Где они?

– Не знаю... – Том, казалось, удивился вопросу и добавил: – Не знаю, ведь не я заказывал музыку. Это не я звонил по телефону, ты же знаешь. Я всего лишь – исполнитель.

– Как вы привезли его в Англию?

– Самолетом ВВС США. Обыкновенным транспортным рейсом.

– Где приземлились?

– В Брайз-Нортоне.

– Зачем он нужен вам?

Том опустил глаза и медленно покачал головой.

– Герни, ты напрасно теряешь время. Ведь я ничего не знаю. Они говорят, что делать, и не объясняют, зачем. Позвони в Вашингтон, там кто-нибудь, наверное, знает.

Герни наклонился и сильно ткнул дулом пистолета Тома в рот. Тот качнулся назад.

– Ладно, не верь, – ответил он.

Струйки крови текли у него по подбородку, зубы стали красными, и, когда он заговорил, вокруг рта появилась кровавая пена. Рейчел видела, что у него выбит передний зуб.

– Не верь. Ты, конечно, можешь делать это, пока не устанешь, но я ничего не знаю.

– По-моему, он говорит правду, – сказала Рейчел. Она не столько беспокоилась о Томе, сколько не хотела, чтобы Герни попусту тратил время.

Том сплюнул кровь и с интересом взглянул на Рейчел.

– Она знает больше, чем я. Гораздо больше.

– Верю, – кивнул Герни.

Том расслабился, слегка подвинувшись, чтобы немного снять вес тела со своих рук. Он говорил тихо, но не мог скрыть облегчения. Сейчас он походил на торговца, у которого состоялась сделка и осталось записать заказ.

– О'кей. Какое послание? Кому его передать?

– Послания нет, – сказал Герни и дважды выстрелил Тому в лоб.

Крик Рейчел смешался с грохотом выстрелов. Герни догнал ее уже у машины. Она дрожала. Он дотронулся до ее руки, и она накинулась на него:

– Мерзавец, – выпалила она, – ведь он мог меня убить. Ты подумал об этом?

– Да, подумал. Я был совершенно уверен, что он этого не сделает.

– Неужели?

Герни помолчал, потом спросил:

– А почему ты здесь, Рейчел? Зачем ты приехала в Сомерсет? Она отвернулась и посмотрела в сторону леса.

– Я испугалась, – ответила она, будто извиняясь.

Герни вложил ей в руку ключи, которые нашел в кармане Тома.

– Открой багажник, – сказал он, – и следи за дорогой. После того как я его положу, подожди минут пятнадцать, потом подъезжай к воротам, опять открой багажник, но не поднимай крышку. Просто стой у машины.

– Другой тоже убит?

Герни кивнул.

– Я должен его подобрать. Потом мы отвезем их в «Друидс-Кум». Времени потребовалось немного. После того как Рейчел подъехала к воротам, она стояла возле машины не более трех минут, прежде чем увидела, что Герни идет по дороге, неся на плече труп Пола. Весь их скарб из укрытия он завернул в одно одеяло. Когда Герни грузил тело в багажник, Рейчел отвернулась. Одна рука Пола окоченела, и ему пришлось ее сломать, чтобы багажник закрылся. Она слышала бормотание Герни, когда кость поддалась.

Рейчел стала вздрагивать, будто кто-то дотрагивался иголкой до ее обнаженных нервов. У нее ныли запястья, она чувствовала, как болезненно пульсирует в виске кровь в том месте, к которому Том прижимал пистолет. Вокруг простиралась сельская глушь, занесенная снегом, и события, происходившие с нею, казались нереальными. Вокруг плыла тишина зимнего дня, рассеянный свет размывал очертания предметов, в воздухе пахло дымком. Рейчел стояла около машины, готовая в какой-то момент отказаться от всего ради этой картины.

Когда хлопнула крышка багажника, она зарыдала, но слезы не помешали ей деловой походкой обойти машину и занять место пассажира, с силой захлопнув дверь. Герни сел за руль. Взглянув на нее, он начал выводить машину на дорогу, ведущую к «Друидс-Кум». Рейчел беспрестанно плакала. Она не ждала утешения Герни, не боялась его негодования. Она смотрела прямо перед собой, не двигаясь, держа руки на коленях.

Подъехав к дому, они перенесли трупы к живой изгороди на краю поля. У Рейчел больше не было слез. Она перестала плакать еще тогда, когда вытаскивала Тома за ноги из багажника.

Земля промерзла, копать ее было тяжело. Рейчел боялась, что за ними следят, но когда она сказала об этом Герни, тот кратко ответил «нет» и схватил Тома за плечи. Рейчел подумала, что он прав: никто не думал, что Герни останется жив и вернется сюда. На дом напали три человека. Двое преследовали их до деревни Хорнер, но могли быть я другие. Тогда дело примет иной оборот. Те, кого Герни убил в тот день, – лишь незначительная часть армии, с которой им еще предстоит сразиться.

Пока Герни работал, Рейчел оставалась в доме. Из разбитого в спальне окна нестерпимо дуло, повсюду валялись осколки гранаты, на стене темнело выжженное пятно. В гостиной стояли рюмки из-под бренди, а в камине лежало обуглившееся полено. Собачья привязь была брошена на стол.

Она налила себе бренди и подошла к окну. Герни киркой долбя землю, а потом вытаскивал ее лопатой. Яркий конец кирки подпрыгивал над его плечом, и спина Герни напрягалась каждый раз, когда он наклонялся. Работая без остановки, он, казалось, был полностью погружен в это занятие и ни разу не оглянулся на два окоченевших тела, лежавших у изгороди.

Рейчел потеряла реальное представление о происходящем, словно проснулась в незнакомой комнате, не помня, как она в ней очутилась. На нее нахлынули воспоминания. Подобно дорожным знакам, они указывали то или иное место, которое возвращало ее в прошлое. Вечер в Вашингтоне, где они впервые встретились. Герни одиноко стоит у двери, словно желает поскорее удалиться, в руке – высокий стакан, он лениво придерживает его сверху, а сам, не отрываясь, смотрит на Рейчел. Потом она отчетливо увидела берег Майна и Герни, застывшего на фоне неба: вот-вот он прыгнет в воду. Воскресенье, они бродят по Центральному парку среди гуляющих и продавцов сладостей, и оба знают, что должно вот-вот произойти. Немного позже – они на обеде в Виллиде. Герни приехал в двухдневную командировку, она нервничает и, наверное, поэтому так разоделась. Лонг-Айленд, всего месяц назад, огни, пишущие на поверхности воды, и движения Герни, вторящие ритму моря.

Эд Джеффриз, перебирающий бумаги на столе. Мальчик. Карты, рассыпанные по полу. Свора доберманов, мечущихся за железной решеткой. Укрытие, птицы, парящие над долиной. Тело Тома, отброшенное к стене, и пробитый внезапными пулями лоб.

Вдоль ограды меж деревьями и в овраге постепенно сгущался туман. Она видела, как Герни сбросил трупы в могилу и начал их закапывать. Когда оставалось совсем немного, она вышла к нему. Он взглянул на нее, но не прекратил работы. Когда земля сровнялась, он набросал сверху побольше снега.

– Если сюда приедут, их найдут.

Он покачал головой:

– Снега нападает еще. Здесь наветренная сторона. Ты видишь, уже наметает. Получится обыкновенный сугроб. Даже если они поймут, что этих убили, никто не захочет раскапывать сугробы и долбить мерзлую землю.

Он взвалил кирку и лопату на плечо.

– Ну, а что будет с нами?

– Сначала мне нужно позвонить, потом мы поедем в Тонтон и сядем на поезд до Лондона.

– Да, – сказала она, однако в ее голосе слышался вопрос.

– Безопаснее, если ты будешь со мной, но выбирай сама.

– Безопаснее для тебя?

Она правильно его поняла.

– Нет, не для меня. Я не хочу, чтобы тебя поймали. И потом, ты мне можешь пригодиться. Впрочем, выбирай сама...

Она смотрела мимо него на заснеженное поле за домом. Стая ворон кружила над белым пространством, потом птицы сели на снег, образуя круг, внутри которого оказались две из них. Обе расхаживали взад и вперед, похожие на выступающих в суде адвокатов.

– Что это они делают?

Он проследил за ее взглядом и некоторое время молча смотрел на птиц.

– Вороний парламент. Они прилетают и садятся в кружок, одна или две ведут себя вот так, как эти, – входят внутрь круга и там прогуливаются. После улетают, обычно меняя направление.

– Они будто кого-то защищают или судят.

– Либо их судят.

– Зачем они это делают?

Он пожал плечами и повернул к дому.

– Никто не знает. Это загадка. Существуют всякие теории, но никому толком ничего не известно.

Она не пошла за ним. Вороны стояли с опущенными головами, будто о чем-то размышляя, а те, что были в кругу, продолжали бродить в нем. Теперь казалось, что они напряженно ожидают приговора. В доме зажегся свет, и на снег легли желтые прямоугольники. Рейчел ждала до тех пор, пока птицы не улетели, понаблюдав, как они поднимались и кружились, библейски черные на фоне белых полей, затем направилась к дому.

Когда она вошла, Герни положил трубку. Несколько секунд она смотрела на него, словно пытаясь что-то прочесть на его лице, потом сказала:

– О'кей. Но я понятия не имею, что мне делать.

* * *

Поезд шел сквозь пургу, рассекая снежные хлопья, которые потом оседали на его стеклах. Рейчел спала сидя. Ни к сандвичу на столе, ни к пиву она даже не притронулась. Каждый раз, когда поезд покачивало, она касалась щекой стекла, но не просыпалась.

Герни смотрел на ее лицо и пытался понять, что он сейчас испытывает. Их роман, дружба, радость, которая всегда охватывала его в ее присутствии, ее следы в том доме, ее предательство, события последних трех дней. Он никак не мог составить уравнение. Если и был во всем этом какой-то смысл, то пока он его не улавливал.

Герни перебрал все варианты и понял, что их не так уж много. Он выработал план на следующие несколько дней, но весьма нечеткий, а это было рискованно. Да все теперь было рискованно. Эта мысль тревожила его, и он попытался понять почему. Тревога была связана со страхом, что, прежде чем созреет какое-либо решение, случится непредвиденное. Ему очень хотелось знать, зачем им был нужен Дэвид Паскини. Он хотел знать, как мог быть использован талант мальчика. Он также осознал, что тревога была связана с Рейчел, хотя не мог определить, каким образом и почему.

Она вдруг проснулась, словно эта его мысль нарушила ее покой, и безучастно посмотрела по сторонам. Ее взгляд остановился на нем, потом на банке пива и сандвиче. Казалось, она никак не могла проснуться. Герни заговорил о том, как долго им предстоит ехать. Рейчел ничего не сказала, только прислонилась щекой к стеклу и закрыла глаза. Еще несколько секунд, и она мерно и тихо задышала, а за окном над ее спящей головой бушевал снег.

Герни взглянул на Рейчел и понял, что должен оставить ей шанс.

Часть вторая

Глава 13

Девушка повернулась лицом к камере и широко улыбнулась, но, по мере того как она осознавала происходящее, улыбка исчезала с ее лица. Она опустила голову, снова подняла ее и захихикала, потом вопросительно посмотрела по сторонам, очевидно обводя взглядом людей, находившихся с ней в одной комнате, но не попавших в объектив телекамеры. Изображение на экране исчезло.

Прентисс подошел к двери и зажег свет, затем выключил проектор.

– Запись сделана в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, – сказал он. – Тогда ей было четырнадцать лет.

Эд Джеффриз прикурил и, не вставая с места, повернулся, чтобы дотянуться до пепельницы, стоявшей на соседнем столе.

– Все это странно и непонятно, – заметил он, – чертовщина какая-то. Ничего подобного раньше не видел.

– Обычные тесты, – ответил Прентисс. – Она и Дэвид Паскини блестяще справлялись с ними.

– Почему наш выбор пал сначала на Паскини?

– Необщителен, мало друзей и знакомых. – Прентисс взял кассету, лежавшую на телевизионном пульте, и, подтолкнув ее большим пальцем, вставил в видеомагнитофон. – Пола Коул очень невоздержанна на язык, много болтает, и это нас насторожило.

На экране телевизора замелькали цифры, появляясь в обратном порядке от шести до нуля. На мгновение экран потемнел, потом зазвучала пронзительная музыка и раздался голос:

– Дамы и господа! Шоу Тони Кейда!

Наверху длинной лестницы показалась женская фигура. Прентисс перемотал пленку вперед, не спуская глаз с цифр, мелькавших на световом табло видеомагнитофона.

– Вот так она выглядит сегодня, – сказал он.

В молодой женщине легко узнавался тот самый очаровательный пухлый четырнадцатилетний подросток, который превратился в изящное, возможно, слишком утонченное, но интригующее создание.

У Полы Коул было красивое лицо, черты которого не отличались столь классической правильностью, чтобы поражать совершенством: рот – чуть-чуть великоват, лоб – высоковат, а щеки – чересчур впалые, но именно недостатки делали притягательной ее красоту.

Она сидела на вращающемся стуле рядом с хозяином ток-шоу, который держал в руке часы. Он воскликнул «О!», разинув от удивления рот.

– Фантастика! Поразительно! – Кейд повернулся к публике в студии, чтобы та разделила его удивление и восхищение происходящим, и показал всем часы: – Они остановились. Стоят! Я ношу эти часы больше года, и ни разу они не отстали ни на минуту. – Он снова повернулся к Поле. – Это действительно невероятно. Я бы никогда не поверил, что такое возможно.

Для большего эффекта он выдержал паузу, потом спросил:

– Вы можете их снова пустить?

Пола кокетливо взглянула на него опытным и хорошо отрепетированным взглядом, после чего наступил черед Кейда изобразить удивленный испуг, который зафиксировала телекамера. Он повернулся к зрителям, как бы ища у них поддержки, и публика приветствовала ведущего ликующими воплями.

– Подождите, подождите минуточку, – ухмыльнулся Кейд, протягивая часы Поле, – может быть, ничего и не получится.

Публика засмеялась еще громче. Пола загадочно улыбнулась. Кейд принял самодовольную позу, наслаждаясь реакцией аудитории, и замер в ней, поскольку Прентисс нажал на кнопку «пауза».

– Я слышал о ней, – сказал Джеффриз. – А она красавица.

Прентисс посмотрел на экран.

– Да... В Англии она практически неизвестна, и там к ней отнесутся как к очередной смазливой мордашке. Послушай, Эд, я хочу, чтобы ты с самого начала занялся этим делом, поскольку не должно быть никаких проколов.

Джеффриз клюнул на комплимент.

– Не случится так, что она разгадает наш план? – спросил он.

– Ее ввели в курс дела, но она знает только то, что требуется от нее. Она заинтригована, так как предложенный эксперимент выглядит куда увлекательнее и заманчивее, чем останавливать часы или включать свет. – Он взглянул на изображение Полы, застывшее на экране, и заметил: – Она – странная дамочка, и, кажется, это дело возбуждает ее.

– Так она согласилась сотрудничать с нами ради удовольствия или из патриотических чувств?

– Может быть, ради удовольствия, но и весьма солидное вознаграждение, видимо, показалось ей нелишним.

– Насколько солидное?

Прентисс в нерешительности пожал плечами. Почему бы Джеффризу и не знать этого? Цена подобной сделки, вероятно, придала бы ему уверенности.

– Пятьсот тысяч.

Теперь наступила очередь Джеффриза внимательно взглянуть на экран телевизора.

– Бог мой, – выдохнул он, – такой куш – за небольшое умственное усилие. Хороший купец ей попался.

– Такова сегодня конъюнктура рынка: спрос превышает предложение, – заметил Прентисс. Он взял ручной пульт управления и выключил телевизор. – Мы не можем медлить. Что происходит в Англии?

Джеффриз изобразил преувеличенное отчаяние.

– Да кто его знает! Тишина. Ни Герни, ни Рейчел Ирвинг, те ребята, которые следили за ними, тоже не подают признаков жизни.

– Не случилось ли так, что эта Ирвинг провалилась? Ты уверен в ней?

– Конечно, уверен. – Джеффриз энергично затряс головой, помня об обещании, которое он дал Прентиссу. – Бог его знает, что там произошло, но, похоже, их всех можно считать мертвыми.

– И Герни?

– Если он в порядке, мы все равно выйдем на него. Он станет опасен, только когда заговорит, но на сей счет мы уже позаботились. Пресса, полиция... и все такое. Он будет раскрыт, только попытавшись предать гласности информацию. К тому же он не в курсе, когда это произойдет. Ну что он может знать? – Джеффриз жестом показал на темный экран. – Сто лет будет гадать – и все впустую.

Говоря это, он думал о Рейчел. «К черту все это, – решил он про себя. – Она тоже ничего не знает».

Прентисс словно прочитал его мысли:

– Ирвинг подставила его, и он должен был сделать из этого выводы.

– Может быть. Наши люди получили указание в случае чего пустить ее в расход. Если они уберут ее, Герни вообще будет трудно сообразить что к чему.

– А если не уберут?

Джеффриз казался самонадеянным, хотя его грызли сомнения.

– Это ничего не меняет. Она как старинный друг принимает участие в делах Герни и в его неприятностях. Она же артистка, в случае чего – сыграет. А мы по-прежнему сможем следить за ним.

– Тем не менее, все это неприятно, Эд. – В голосе Прентисса зазвучали нотки раздражения. – Мы должны строго придерживаться разработанного плана. И мне хотелось бы полной ясности. – Он встал и направился к двери. – Держи меня в курсе. – В его обычно мягком голосе сквозила резкость. Это было похоже не на просьбу, а на приказ.

– Разумеется... – Джеффриз не знал, чем возразить своему собеседнику. – Конечно. – Он даже поднял руку, чтобы ответ прозвучал убедительнее. – Черт возьми, возможно, они уже все мертвы.

– Хотелось бы надеяться, – сказал Прентисс. Но ни тот, ни другой не верил в то, что это так.

Глава 14

В больших парках Лондона и на вересковых пустошах выпавший снег сверкал ослепительной белизной. Казалось, его девственной чистоте ничто не будет угрожать в ближайшие сто лет. На больших пространствах он лежал нетронутым, и лишь кое-где виднелись редкие следы животных. На улицах снег быстро пропитывался грязью и выхлопными газами – сначала на поверхности появлялась ядовито-желтая плесень, потом сажа и копоть разъедали его, проступали огромные, неправильной формы пятна, и снежный покров становился похожим на белое тело, покрытое синяками.

Джордж Бакройд поднял шторы и выглянул из окна своей квартиры, расположенной на втором этаже дома на Мейда-Вейл. Низкое небо тускло переливалось перламутром, было ясно, что снова пойдет снег. Самая что ни на есть саночная погода.

Когда три дня назад он, проснувшись, увидел яркое сияние, пробивавшееся сквозь щель между шторами, и услышал тишину, которой, казалось, было пропитано все вокруг, он сразу понял, в чем дело. В какую-то долю секунды он ощутил неожиданно охвативший его восторг, как в детстве, когда утром вдруг обнаруживалось, что ночью выпал снег. Теперь, глядя на грязные тротуары и почерневшие сугробы по бокам проезжей части, он вспомнил то чувство. Странно, как это воспоминания о детских восторгах, словно дремавшие под внешней оболочкой вещей в ожидании своего освобождения, вдруг начинают оживать и приводиться в движение случайно услышанной музыкой, забытым запахом или лучом света, пробившимся сквозь шторы. Вот по накатанному снегу с визгом летят сани, и он слышит подбадривающие голоса взрослых, а в ушах звенит холодный ветер, заглушающий пронзительные крики ребят. Потом в памяти всплывают теплая прихожая, покалывание замерзших пальцев и смеющееся лицо отца, который помогает ему, маленькому мальчику, снять ботинки.

Бакройд усмехнулся про себя, несколько смутившись собственной сентиментальности. Он подумал, что потом, как в пьесе, должна появиться нянька с чашкой горячего какао. «Что ж, скорее всего, так оно и было», – заключил он и, громко рассмеявшись, отошел от окна, направляясь на кухню.

Он налил в чайник воды, чтобы заварить кофе, и опустил в тостер два кусочка хлеба, затем накрыл для себя на кухонном столе: положил нож, поставил тарелку, кофейную чашку, молочник, масло в глиняной масленке, блюдечко с джемом. К нему полагалась маленькая ложка. Опять вспомнилась нянька – старая, глупая зануда. У нее были твердые представления о приличиях. «Джентльмен, – однажды сообщила она ему, – это человек, который пользуется ножом даже тогда, когда обедает один». Позднее, уже подростком, он узнал от своих сверстников другое определение, согласно которому джентльменом считался тот, кто не мочится, сидя в ванной. Он представил себе реакцию няньки – не дай Бог, чтобы она услышала такое, – и улыбнулся.

Он залил кипятком гранулированный кофе, положил тосты на подставку для гренков и сел завтракать. Но вновь вспомнил о Дэниеле, мысль о котором не давала ему покоя с того дня, когда выпал первый снег, и улыбка сползла с его лица. Скрестив на коленях руки, он уставился на тарелку, украшенную синим узором в китайском стиле, но видел перед собой только расплывшееся синее пятно. От мыслей о Дэниеле нельзя было ни убежать, ни спрятаться.

Дэниел впервые увидел снег в Девоншире. Они остановились в гостинице, крытой соломенной крышей и расположенной в глубокой долине, как в чаше. Они чувствовали себя счастливыми. Казалось, Дэниелу в этом месте нравилось все – уединенность, неровная дорога к замерзшему морю, бар, который каждый вечер до отказа наполнялся краснолицыми фермерами и их разодетыми женами, щеголявшими новыми пальто, шарфами и шерстяными перчатками. Бакройд видел, какую радость все это доставляет Дэниелу. «Здесь совсем не так, как на Сент-Люсии, Джордж», – повторял он, натягивая шапку на свою густую шевелюру и восторженно улыбаясь.

Снег пошел, когда они сели обедать. Дэниел восхищенно смотрел на крупные хлопья, падавшие за окном. После закрытия бара они пошли прогуляться. Они брели, с трудом преодолевая упругие порывы ветра и смеясь, как дети. Не дойдя до моря, они повернули назад и ненадолго спрятались за высокой живой изгородью. Дэниел зачерпнул полные пригоршни пахнувшего свежестью снега, уткнулся в него своим кофейного цвета лицом и лизнул языком, на кончике которого ледяные кристаллики тут же растаяли. «Нет, это совсем не похоже на Сент-Люсию». Он поцеловал Бакройда, и его занемевшие от холода губы потеплели от прикосновения к щеке пожилого человека.

Неужели тогда действительно казалось, что это счастье будет длиться вечно? Неужели? Но почему?

Он взял с подставки тост, намазал его маслом и положил на тарелку. Прошло уже три года с того Рождества, которое они провели вместе в Девоншире, и одиннадцать месяцев с тех пор, как Дэниел покинул его. Когда это случилось, ему захотелось умереть. Он до сих пор не знал, что думать на сей счет. Он прожил полжизни в подлости, обмане и скрытности, играя в эти жалкие, убогие игры, подписывая документы, равносильные смертным приговорам, и еще смел думать – потому что ему хотелось так думать, – что еще можно все начать заново. Какой же он был глупец!

Незапятнанная жизнь – вот о чем он мечтал когда-то. В университете он впервые стал серьезно подумывать о том, чтобы стать священником. Его привлекала жизнь, наполненная размышлением, познанием, совершением обрядов и проведенная в истинном послушании, жизнь, подчиненная чему-то символическому и таинственному.

Затем его затянула политика и стала делом жизни, хотя складывалось впечатление, что он просто не знал, куда пристроить свой идеализм. Мысль об идеализме заставила его криво усмехнуться, 0-хо-хо, старина.

Чтобы избавиться от воспоминаний, он встал и включил телевизор. Вообще-то он ненавидел смотреть телевизор за завтраком, но в данный момент годилось любое средство, чтобы отвлечься от прошлого.

Снегопад отрезал их от остального мира, и они провели там три дня: пробирались сквозь снежные заносы, сушились, сидя перед камином, пылавшим в баре, тянули напитки, подаваемые в любое время суток. Растущее чувство солидарности объединило всех, кто застрял в этом месте: гостей, которые должны были уехать отсюда на второй день Рождества, тех, кто заглянул в бар в сочельник, просто чтобы выпить или пообедать. На многих женщинах была бижутерия, вечерние платья, поверх которых пришлось накинуть шали, их спутники были облачены в смокинги. Переодеться было не во что. Они спали в баре, как беженцы, и все получали огромное удовольствие от происходящего. Нарушив привычный порядок вещей, снегопад сделал своих пленников более раскованными. Он подарил им праздник души, короткие каникулы, возможность отдохнуть от повседневности, на время позабыв о своих обязанностях и ответственности. Бакройд и Дэниел были органичной частью этой необычной компании, они никому не казались странными, и никого не интересовало, кто они и откуда.

Бакройд покачал головой, словно желая стряхнуть бремя воспоминаний, и сосредоточился на телепрограмме. Диктор зачитывал мрачный прогноз о положении фунта, подкрепляя его мнением ученого мужа из Сити, который требовал от правительства принятия «самых жестких мер». Затем прозвучало сообщение о предстоящих марше мира и митинге. По мнению организаторов этого мероприятия, оно должно было стать крупнейшим событием: марш начнется от новой монтажной площадки министерства обороны, где предполагается установить ракеты «Круз» и «Першинг», затем демонстранты проследуют по улицам Лондона, и по ходу шествия к ним смогут присоединиться все желающие. Многолюдный митинг состоится в Гайд-парке, перед собравшимися выступит Клайв Хоулман.

При упоминании имени Хоулмана Бакройд напряг внимание. Он знал его по Кембриджу, еще до того, как Хоулман избрал карьеру политика, которая казалась многообещающей. С самого начала было ясно, что Хоулман не будет довольствоваться ролью рядового парламентария и она станет лишь ступенькой для достижения заветной цели. Он прекрасно ориентировался в море интриг, плескавшемся в Вестминстере. Он получил должность младшего министра в правительстве Гарольда Макмиллана, чему в немалой степени способствовало его умение выбрать для действия нужный момент. Этот талант был подкреплен особым типом либерализма, смягченного, в свою очередь, обостренным практицизмом.

Он всегда высказывался за контроль над вооружением, часто выступал за общее разоружение, но никогда – за одностороннее.

С течением времени, однако, его мнение все меньше совпадало со взглядами властей предержащих. Он выражал явное несогласие с официальной позицией, и, по мере того как политика становилась все менее либеральной, его собственные взгляды становились все более непримиримыми и радикальными. Он превратился в политического изгоя, взяв на себя роль постоянного раздражителя, ставя свою партию в щекотливое и порой безвыходное положение. Ему так и не удалось снова приблизиться к ответственному посту, но он сделал все возможное, чтобы его голос отчетливо прозвучал для широкой общественности страны. Однако Клайв Хоулман не был человеком, который довольствуется малым. Он видел себя руководителем, организатором, ибо позиция без опоры на власть в его глазах вряд ли чего стоила.

Согласие Хоулмана занять должность председателя Движения за мир и его уход из палаты общин поразили всех, за исключением хорошо знавших его людей, которые усматривали в этом поступке определенную логику. Результат нового хода был ошеломляющим. За год он стал видной политической фигурой. Он мастерски манипулировал средствами массовой информации и на редкость эффективно реорганизовал Движение. Он занял пост председателя в то время, когда общественное мнение день ото дня все более сочувственно относилось к идее разоружения в одностороннем порядке.

В последующие два года Хоулман удвоил число участников Движения, сделав ставку именно на одностороннее разоружение, чем завоевал симпатии и поддержку широкой общественности. Движение за мир стало под его руководством весомой и влиятельной силой в стране. Кандидаты от Движения за мир собирались баллотироваться на предстоящих выборах. Любое правительство и любая партия вынуждены были бы считаться с его политикой и заявлениями. Политикой и заявлениями Клайва Хоулмана. Он достиг того, чего хотел, и вернулся туда, куда так стремился.

Бакройд смотрел на лицо Хоулмана, появившееся на экране. У него брали интервью в телестудии на следующий день после состоявшегося в Бирмингеме большого митинга. Бакройд отметил про себя, что Хоулману удается сочетать в собственной внешности респектабельность с налетом страстной приверженности своему делу, что делает его похожим на стареющего гранда. Его тронутые сединой, тщательно причесанные волосы чуть-чуть длиннее, чем это полагалось члену правительства. Лацканы вельветового пиджака слегка, почти незаметно, оттопыривались. Его худощавое лицо хранило властное и торжественное выражение. Он прекрасно подходил для избранной им роли – этот бывший министр в правительстве тори, самая большая удача Движения за мир. От Хоулмана нельзя было избавиться, выдав его за сумасшедшего или невежду, действовавшего из лучших побуждений, – это было не под силу ни противникам Движения, ни обществу в целом. Его обаяние и влияние нельзя было отрицать, и владел он ими значительно в большей степени, чем Бертран Рассел[8]. Общественное мнение работало на него, поскольку он был человеком, который сумел выбрать правильный момент.

– Этот митинг, – говорил Хоулман, – который состоится через две недели, явится самой убедительной демонстрацией умонастроений, царящих в обществе. Правительству не удастся разогнать его или проигнорировать растущее общественное мнение, которое он выражает. Простые люди Британских островов требуют положить конец участию Великобритании в гонке вооружений и вывести американские ракеты с территории страны. Они ждут от своего правительства соответствующих инициатив и объявления Великобритании безъядерной державой.

Наступило молчание. Хоулман был слишком умным и искушенным политиком, чтобы превратить интервью в монолог. Интервьюер не замедлил воспользоваться предоставленной ему возможностью.

– Неужели, господин Хоулман, вы думаете, что правительство позволит Движению за мир вмешаться в ход предвыборной борьбы, признав ваши идеалы реальной альтернативой существующей политике? Ведь ваше Движение представляет мнение всего лишь крикливого меньшинства. Так почему правительство должно всерьез считаться с вами?

Хоулман слегка наклонился вперед – не для того, чтобы его показали более крупным планом, а для придания большей весомости своим словам. Он выглядел спокойным, искренним, уверенно оперировал фактами и чувствовал себя как рыба в воде.

– Во-первых, – начал он, – это не мое Движение. Оно состоит из десятков, сотен, тысяч рядовых граждан, глубоко озабоченных сознательным наращиванием гонки вооружений. Каждую минуту правительство тратит на оружие две тысячи фунтов стерлингов, и это при том, что наша система социального обеспечения трещит по всем швам. Во-вторых, большинству телезрителей известно, что члены Движения, которое я представляю, являются избирателями, и они знают, как им голосовать. Наверное, сейчас правительство прикидывает возможные результаты предстоящих выборов. Ни одна из партий не может позволить себе проигнорировать Движение за мир или сделать вид, что оно не является мощной силой в политической жизни страны. Пусть премьер-министр помнит об этом.

На такой приятной ноте Хоулман закончил свое выступление. Диктор поблагодарил Хоулмана и повернулся к камере, чтобы сообщить прогноз погоды. Бакройд налил себе чашку кофе и краем глаза следил за экраном, так как прогноз обещал продолжение снегопада.

Выступление Хоулмана произвело впечатление на Бакройда, оно было в меру уверенным и в меру агрессивным. Это Бакройда не удивило. Насколько он знал Хоулмана, тот был обречен преуспевать на любом поприще, в любой роли. Он одинаково умело и эффективно смог бы руководить министерством, брокерской фирмой, цементными работами или угловым магазинчиком.

Удивило Бакройда то, что он, хорошо зная Хоулмана, поверил в его искренность.

Он намазал джем на тост и откусил кусочек. Ему удалось отвлечься, но он чувствовал, что предстоящий день обещает быть не из легких. Бакройд тяжело вздохнул. Перед воспоминаниями он беззащитен. По опыту он знал, что единственным способом смягчить боль, заглушить или прогнать ее, было сознательное желание отдаться во власть переживаний, позволив себе бередить старые раны.

Два-три часа он провел за музицированием, перечитыванием писем, которые так и не отправил, рассматриванием фотоальбомов. Чувство потери было сокрушительным. В очередной раз он удивился, как это не умер тогда. Сухими глазами он пристально вглядывался в лица, смотревшие на него со страниц альбомов, и видел страшные сцены, которые жили в его памяти. Он прочитал слова, которые сам написал на модном бланке одного учреждения, и они показались ему откровением умирающего. «Я призрак, – подумал он. – Я гоняюсь за самим собой». Зазвонившего телефона он, казалось, не слышал, но, словно повинуясь какому-то условному инстинкту, поднялся и направился к нему. Он говорил по телефону, сам того не понимая, как оказался рядом с ним.

Звонил его издатель, желавший получить новую главу, чтобы уточнить на неделе дату ленча. Бакройд согласился с датой, хотя знал, что запаздывает с работой. Ему следовало установить самому себе жесткий срок сдачи, что заставило бы закончить главу вовремя. Он подогрел немного кофе и отнес его в кабинет.

Во время телефонного разговора он почувствовал странную пустоту на линии, которую узнал, даже не прислушиваясь. Приятно было сознавать, что служащие отдела "А" с Эклс-стрит по-прежнему не жалели на него ни времени, ни пленки. Возможно, они держали под контролем все церкви Большого Лондона, установив за ними наблюдение как за вероятным местом проведения собраний, или просматривали все невостребованные письма. При этой мысли он улыбнулся, но тут же вспомнил о Герни. Где он мог быть сейчас и как у него шли дела?

– Сент Мэри-ле-Гран, – пробормотал он и сел за пишущую машинку, пытаясь сосредоточиться на систематизации фактов о церкви. – Дэниел. О черт! Сент Мэри-ле-Гран. Из верхнего ящика стола он достал лист почтовой бумаги и начал писать письмо, одно из тех, которым никогда не суждено было быть отправленными.

* * *

В момент пробуждения Рейчел решила, что она снова в Нью-Йорке. До нее донесся пронзительный звук, который она приняла за вой сирены, и туг же представила себе, как по Пятой авеню несется полицейская машина. Но в этом заблуждении она пребывала не более нескольких секунд – потребовалось именно столько, чтобы к подсознанию и чувствам подключилась реальность.

Она выскользнула из постели и в два шага оказалась у окна. Раздвинув пластинки жалюзи персикового цвета, она посмотрела на улицу. Вверх по реке против течения шел буксир, маневрируя между прогулочными катерами и грузовыми судами. Именно его гудок разбудил ее. Она, не отрываясь, продолжала смотреть в окно, даже когда почувствовала, что в комнату вошел Герни.

– Я сварил кофе.

Она обернулась на звук его голоса. Он уже оделся, в руках у него было синее шелковое кимоно, которое он бросил на кровать.

– Спасибо, – ответила она, даже не пошевелившись, чтобы надеть кимоно. – Сколько времени?

– Половина двенадцатого. Я проспал до одиннадцати. Мы здорово вымотались.

– Так вот для чего ты звонил. Тогда, из «Друидс-Кум».

– Да, я звонил насчет пристанища. Эта квартира принадлежит моей знакомой, точнее, другу. Она ненадолго уехала в Кор-Шеваль.

– Остается пожелать ей много снега и удачных приземлении, – сказала Рейчел. Она взглянула на персиковые жалюзи, затем перевела взгляд на батарею флакончиков, баллончиков и баночек с кремом, аккуратно расставленных на туалетном столике, и, наконец, ее взгляд остановился на дальней стене, на которой висело около двадцати черно-белых фотографий в простых рамках. – Кто она такая? – спросила Рейчел. – И где мы находимся?

Герни кивком показал на кимоно. Она послушно оделась и вышла вслед за ним из спальни, оказавшись в другой комнате квартиры. У окна стоял стол, на который Герни поставил кофейник и две чашки. От стола начиналась своего рода кухня – раковина, сосновый стол, использовавшийся в качестве рабочего, встроенные в стену двухконфорочная плита и гриль. На окне висели светло-голубые жалюзи. Герни закрыл их.

– Она – просто друг, – ответил он. – Вернее, всего лишь друг. Она фотограф. В доме, где мы находимся, множество фотостудий. Когда-то здесь размешался склад для хранения грузов, перевозившихся по реке. Потом некоторое время он был бесхозным, пока его не привели в порядок, благоустроили и приспособили для других целей. Студии располагаются главным образом на этом этаже. Ее студия внизу, под нами. Это место называется «Уоппинг-Уолл». Она здесь и живет, и работает.

Рейчел налила кофе.

– Так мы проплывали мимо Тауэра прошлой ночью, перед тем как попали сюда? Герни кивнул.

– Какое-то время мы сможем действовать отсюда.

– Действовать?

– Ну решать, что делать дальше.

– А разве ты не знаешь, что делать дальше? – В ее голосе не было и тени насмешки.

– Не совсем. Послушай, – он замолчал на мгновение, – я ненадолго уйду. Постараюсь вернуться как можно быстрее. В любом случае три-четыре часа можешь быть абсолютно спокойна. Если я не вернусь к шести, действуй по своему усмотрению.

– Саймон... – В ее голосе прозвучала тревога.

– Не волнуйся, не надо. Но предупредить тебя я должен – всякое может быть. Пока меня не будет, сделай один телефонный звонок. – Он встал, прошел в конец комнаты, где стоял рабочий стол, на листе бумаги написал номер телефона и показал ей.

– Хорошо. – Рейчел взяла было у него листок, но он забрал его и написал что-то под цифрами.

– Если будет включен автоответчик, повесь трубку и позвони попозже еще раз. Когда ответит мужской голос, передай то, что здесь написано. Если он не поймет или ничего не ответит, повесь трубку. В противном случае запомни, что он скажет, и как можно быстрее положи трубку.

– Понятно. Правда, не очень...

– Не важно. – Герни быстрыми глотками выпил кофе и направился к двери. – Закрой за мной на цепочку. Когда я вернусь, постучу так, – он стукнул три раза, выждал паузу, потом два, снова переждал и, наконец, еще два раза.

– Не волнуйся, – сказала она. – В детстве я была членом банды «Черная рука».

– Отлично, – ответил Герни. – Если стучать будут по-другому, прыгай в Темзу из окна спальни и плыви к Плимут-Року.

Она закрыла за ним дверь, набросила цепочку, потом взяла свою чашку кофе и пошла в спальню. Минут десять она наблюдала за движением на реке. Отойдя от окна, занялась осмотром комнаты, где все говорило о том, что здесь жил одинокий человек. Квартира сверкала чистотой и поражала порядком, в котором, однако, не чувствовалось ничего чрезмерного. На туалетном столике возвышался пластиковый куб с дюжиной вставленных в него фотографий, на которых были запечатлены различные комические сцены. Рейчел крутила куб и так и этак, гадая, нет ли на снимках приятельницы Герни, хотя, скорее всего, она делала эти фотографии. Открыв дверь большого стенного шкафа, Рейчел осмотрела одежду: здесь были платья от Джепа, Брауне, Сен-Лорана. Одежда была очень дорогая и, конечно же, стоила своих денег. Ящики для нижнего белья были набиты маленькими нейлоновыми и хлопчатобумажными, отделанными кружевом трусиками и очень открытыми бюстгальтерами. Под стопкой аккуратно сложенных носовых платков и шарфов она нашла кокаин и пачку писем. Ей стало немного стыдно, но находка взволновала ее. Ей казалось, что она роется в содержимом сумочки незнакомой женщины или тайком подглядывает за человеком, не подозревающим, что за ним следят.

Наконец Рейчел остановилась перед стеной со снимками. Это были пейзажи, сделанные на рассвете или в сумерках, – задумчивые вересковые пустоши и суровые скалы; поросшая густым лесом долина, запечатленная с высокого дерева; различные виды побережья во время отлива. Главным героем на всех фотографиях был свет, прорывающийся сквозь низкие облака как будто лучами прожекторов, направленных на землю; заливавший небо прозрачным сиянием или умиравший темными складками в неровностях песчаного берега. Фотографии были просто потрясающими, и Рейчел долго смотрела на них, словно завороженная. Она приняла две дозы кокаина и легла на кровать так, чтобы видеть их перед собой.

* * *

Никому бы и в голову не пришло считать «Астлис» привилегированным клубом. Он занимал цокольный этаж здания на Грик-стрит. Этаж над клубом был разделен на крошечные комнаты, входные двери которых были оборудованы кнопкой-звонком и украшены табличками с именами жильцов. Складывалось впечатление, что здесь селились исключительно женщины. На некоторых табличках значились только имена, на других красовались экзотические титулы. Дом находился между армянским рестораном и театром, в котором шел «непрерывный показ обнаженных цветущих девушек».

Хотя клуб и не был престижным, чтобы попасть в него, необходимо было состоять его членом. Членство предоставлялось после подписания клочка бумаги и вручения пяти фунтов швейцару. Когда он принимал у посетителей пальто, рукава его пиджака, распираемые мощными бицепсами, беспомощно собирались под мышками многочисленными складками. Герни заплатил деньги и прошел внутрь. Миновав слабо освещенный вестибюль, он оказался в еще более темной комнате размером во весь цокольный этаж. Свет шел от маленького бара в дальнем конце комнаты, низких светильников над двумя бильярдными столами и напольных ламп, освещавших стол у занавешенного окна, за которым играли в покер. От табачного дыма было не продохнуть. Герни уже побывал в четырех подобных заведениях Сохо, которые практически ничем не отличались от этого, пяти пабах и двух ресторанах, поэтому он с облегчением вздохнул, когда увидел Колина Престона, который, облокотившись на зеленое сукно, готовился нанести удар по розовому шару.

Герни приблизился к столу, наблюдая, как Колин мастерски выбивал шары, неторопливо проводя каждый удар. После очередной удачи Колин обошел стол с оживленной уверенностью человека, готового нанести следующий удар, не дожидаясь, пока предыдущий шар вкатится в лузу. Уже имея шестьдесят пять очков, он виртуозно срезал угол синим шаром, который ударился о красный и направил его прямиком в лузу. На столе остались одни разноцветные шары, и игра в снукер была за Престоном.

– Хорошенького понемножку, Кол. – Его противник поставил кий на место, уныло улыбнулся и протянул Простону пятьдесят фунтов.

Престон довольно кивнул и сунул деньги в задний карман брюк. Не глядя на Герни, он спросил его:

– Сыграем, Саймон?

Он говорил со смачным акцентом, в котором не было небрежной гнусавости жителя южного Лондона, а звучал ясный, резкий, энергичный кокни уроженца Ист-Энда. Это был низенький человек, не выше пяти футов и восьми дюймов, но крепкий и сильный. Каждое утро он поднимал штангу и дважды в неделю занимался в гимнастическом зале. Герни он был не очень симпатичен, однако неисправимый негодяй Престон соображал лучше других и был не очень ленив. Он входил в группу осведомителей, к услугам которых Герни время от времени прибегал и которым иногда платил.

– Не хочется, Колин. Выпьешь?

Престон поставил кий, и они направились в бар. Герни заплатил за два виски, и они сели за столик.

– Я так и думал, что тебя уже выпустили.

– Да, прошлым маем. Будь здоров. – Престон поднял свой стакан и сделал глоток. – Освободили подчистую. С этим все в порядке. Знаешь, Джон и Фрэнк вышли вместе со мной. Остальные еще досиживают.

– Что думаешь делать дальше?

Потягивая виски, Престон покачал головой:

– Черт его знает. В определенном смысле это занятие для дураков. Ну подумай сам: вваливаемся в «Барклис», натянув на голову бабьи колготки и размахивая пистолетом перед носом старой коровы. Я кричу, а она уже в штаны наложила от страха. Я до того взвинчен, что готов отстрелить ей сиськи при малейшем писке. Водитель на улице психует, каждую минуту ожидая появления чертова патруля. Кто-то из ребят трясет понтеров. Когда дело сделано, нервы уже никуда не годятся. И все это ради каких-то нескольких тысяч фунтов? Неделю проваландаешься с букмекером, раздавишь несколько пузырьков, – он стукнул стаканом, – и опять на мели. Правда, не надо платить налоги.

– Тебе за вооруженное ограбление и трех лет не дали.

Престон оскорбился:

– Ради Бога, Саймон. Да мне пришили то дело со складом. Меня там и рядом не было. Очень странно, как это Старине Биллу[9]удалось найти полный комплект отпечатков пальцев, клочья волос, пинту или две крови, маленький пакетик со стриженными ногтями, – и все это принадлежало мне. Для перестраховки районный прокурор, занимавшийся этим делом, задал мне пару вопросов. Я ему так и сказал: «Клянусь Богом, начальник, можно подумать, что вы застукали меня на месте преступления». Блефовали, мерзавцы. Хотели взять меня на понт. Уверен, они не прочь были еще раз поразвлечься за мой счет. Но мы вовремя смылись и утерли им нос. Ну ладно, Саймон, какие у тебя проблемы?

– Мне нужно оружие, – ответил Герни.

– В самом деле, дружище? Это несложно. Когда?

– Сейчас.

Престон вскинул брови.

– Мудрено. Это тебе не выскочить в соседний магазин и приобрести пушку за пять минут до его закрытия.

– Но ты же можешь, я знаю.

– Могу, только это стоит денег. – Герни вопросительно взглянул на него. – Двести или двести пятьдесят – в зависимости от того, что тебе надо.

– Договоримся, в разумных пределах. Нужен пистолет, желательно тридцать восьмого калибра. Но есть еще проблема. У меня нет денег.

– В самом деле? – Престон засмеялся. – Ты на мели?

– Я заплачу пятьсот, когда буду при деньгах.

– Очень заманчиво, однако складывается впечатление, что ты можешь не дожить до этого счастливого момента.

– Рискни, – предложил Герни.

Престон зажег сигарету и отхлебнул виски.

– Хорошо, согласен, – сказал он. – Согласен, черт возьми, хотя не знаю почему. Допивай. На площади Сохо есть забегаловка, называется «Геркулесовы столбы». – Герни кивнул. – Пойдешь туда и закажешь себе картофельную запеканку с мясом. По виду напоминает птичий помет, но в ней много белка. Возьми пинту пива. Почитай газетку. Не знаю, сколько это займет у меня времени. Думаю, час. Когда я войду, не обращай на меня внимания. Через некоторое время я спущусь в туалет. Сосчитай до пятидесяти. Меня уже не будет – я уйду через боковую дверь. В туалете, за бачком. Понятно?

– Да, – ответил Герни. – Спасибо, Колин.

Престон загасил сигарету.

– Сколько патронов?

– А сколько можно?

– Не больше обоймы. Или десять, если это револьвер.

– Постарайся, Колин.

Престон встал.

– Примерно через час, – сказал он. – Долго не болтайся здесь. Мне надо поддерживать репутацию.

* * *

Подремав час или два, Рейчел проснулась от чувства голода и пошла в комнату, служившую кухней, в поисках съестного. В холодильнике и навесных шкафах над раковиной было полно еды. На средней полке холодильника поддерживаемый куском стилтона стоял листок бумаги, на котором было написано одно слово: «Пользуйся!»

Рейчел сделала себе яичницу-болтунью и взяла пиво с дверной панели холодильника. Она не чувствовала ни опасности, ни надежного спокойствия. Эта квартира, где во всем ощущалось присутствие другого человека, где все было пронизано исключительно женской атмосферой и радовало глаз приятным сочетанием рабочего места и домашней обстановки, – эта квартира тем не менее казалась ей забытым и покинутым всеми местом. Кокаин обострил ее чувства. Ей нравилось находиться здесь, среди чужих вещей, которые манили ее и раскрывали характер их хозяйки, ее взгляды, ее манеру одеваться.

Она поставила тарелку в раковину и, взяв пиво, направилась к телефону. У нее было подходящее настроение, чтобы звонить по незнакомому номеру и говорить нечто маловразумительное незнакомому человеку. После двух гудков он снял трубку. Рейчел взглянула на бумажку, которую дал ей Герни.

– Здравствуйте, дядя Джордж, – сказала она. – Это Эрминтруд. Вы свободны сегодня в восемь вечера? Может быть, мы встретимся и выпьем?

Мужчина был искренне рад услышать ее и радостно затарахтел в ответ:

– Эрминтруд, дорогая! Как я рад слышать тебя! Давай встретимся в пабе, что возле парка, хорошо? Я буду с нетерпением ждать тебя.

Рейчел положила трубку. Кто он такой? Она вымыла тарелку и включила радио, крутя ручку настройки, пока не поймала музыку. Она с огромным трудом удерживала себя, чтобы не прочитать те письма.

* * *

Это был пистолет 38-го калибра. Патронов оказалось всего восемь, но оружие сверкало чистотой и выглядело совсем новым. Перед тем как зайти в паб, он, несколько отклонившись от инструкций, заглянул в супермаркет, чтобы купить овощей. Теперь он переложил содержимое сумки так, чтобы пистолет лежал между бумажными пакетами с овощами. Он воспользовался той же, что и Колин, боковой дверью и направился прямо в «Уоппинг-Уолл».

Рейчел ответила на его условный стук вопросом:

– Кто там?

Когда она открыла дверь, они улыбнулись друг другу.

– Забавно, – сказал он и положил сумку на стол, выкладывая ее содержимое.

Рейчел посмотрела на картофель, морковь и свеклу, извлеченные из пакетов.

– Холодильник, – сказала она, – забит копченой лососиной, мясом и сырами, а в шкафчиках полно банок с супом из раков.

Герни достал пистолет из кожаной кобуры и положил рядом с ним патроны.

– Да, – сказала Рейчел, – ты не очень-то разговорчив. Герни проверил работу пистолета, зарядил его и опустил в карман пальто.

– Ты позвонила? – спросил он.

– Он назвал паб около парка. Это говорит тебе о чем-нибудь?

– Это говорит мне о том, что я встречусь с ним в пабе, что возле парка. Называется «Спэньярдс Инн». Это в Хэмпстеде, в северной части города.

– Я знаю, где Хэмпстед. Кто такой дядя Джордж?

Герни не ответил. Он положил овощи обратно в сумку и поставил ее рядом с раковиной. Рейчел разбирала злость.

– Черт возьми, Саймон. В конце концов, это я пойду на встречу с ним. – Помолчав, она спросила: – Разве не так?

Герни направился к низкой софе, которая стояла у окна рядом с обеденным столом, что должно было создавать зидимость гостиной. Рейчел удержала его за руку.

– Послушай! – Она была настолько возмущена, что не смогла сдержаться и сорвалась на крик. – Тебе пора решить, доверяешь ты мне или нет. Если ты думаешь, что я буду сидеть здесь сложа руки, то ошибаешься. Меня не устраивает роль эдакой женушки. Хорошо, оставим это. Откуда, черт возьми, мне было знать, что мои напарники опередят нас? Что будет, если они доберутся до тебя? Или пронюхают про это место?

– Твои напарники? – переспросил Герни. Рейчел тяжело вздохнула.

– Они уже пытались убить меня. Думаю, когда те двое не вернулись из Сомерсета, кое-кто догадался, что их отсутствие объяснялось не только и не столько автомобильными пробками на автостраде номер пять. Они поняли, что у нас с тобой нашлось время, чтобы обсудить информацию, которую я получила в Вашингтоне. Да, я подставила тебя. До сих пор не знаю, правильно ли я поступила. Думаю, что нет. Можешь не верить мне, но теперь, как ты понимаешь, у меня нет выбора. А мне очень хотелось бы, чтобы он у меня был, тогда ты смог бы мне поверить.

Она отошла от Герни и села на один из стульев. Какое-то время Герни молча смотрел на нее и наконец сказал:

– Дядя Джордж – это человек по имени Джордж Бакройд. Он наш друг. Работал на английскую разведку, теперь на пенсии. Он выуживает для меня кое-какие сведения из своих бывших сотрудников. У меня совершенно иссякли идеи, и я задыхаюсь без информации. Хочу предложить ему рискнуть.

– И он согласится?

– Не знаю. Вероятно.

– К чему все эти детские игры по телефону?

– Он считает, что его прослушивают. К тому же, насколько мы знаем, за его домом следят.

– Боже мой. Что, если?..

– Знаю, – отрезал Герни. – Я уже думал об этом. Но придется рискнуть. Уверен, он не приведет за собой хвоста. Раньше Джордж не допускал оплошностей.

– Тогда он был молод, – заметила Рейчел. – По телефонному звонку они поймут, что мы в Лондоне. И действуем. А ведь они потеряли нас и до настоящего момента не могли найти.

– Ты права, конечно, – согласился Герни. – Это следует ожидать. Я не думаю, что звонок Эрминтруд введет их в заблуждение, но, во всяком случае, стоит попытать счастья. Ведь парень, сидевший на прослушивании, мог быть с тяжелого похмелья, или он мог в этот момент обдумывать очередное любовное приключение. Они ведь обыкновенные люди. Думаю, и Джеймсу Бонду случалось портить воздух, сидя в ванне.

– Боже, развенчан еще один кумир, – улыбнулась Рейчел. Ей хотелось вновь обрести дружбу Герни, но сначала необходимо было заслужить его прощение. – У него есть племянница по имени Эрминтруд? Я имею в виду настоящую Эрминтруд.

– У него нет родственников, – ответил Герни. – Джордж работал на десятом этаже и почти все дни проводил в одиночестве, да и ночи тоже. Однажды он признался мне в этом. Мы выпивали по случаю дня рождения – праздновали его пятидесятивосьмилетие. Тогда я вышел и купил ему белую крысу. Он поселил ее в довольно экстравагантной клетке, стоявшей на его бюро.

– Понятно, – обронила Рейчел.

– Ее звали Эрминтруд, – объяснил Герни.

– Я догадалась.

* * *

После звонка Рейчел у него улучшилось настроение. Он приободрился, почувствовав прилив сил. Несмотря ни на что, приятно было сознавать, что Герни жив. Его заинтересовала девушка, звонившая по телефону. На протяжении всего дня он то и дело спрашивал себя, почему помогает Герни. Что он хотел искупить этим? И какой вред причинял, играя роль лесника, переквалифицировавшегося в браконьера? По некотором размышлении он пришел к выводу, что ему в общем-то все равно. Какие бы возражения ни возникли впоследствии, он будет считать, что Герни действовал в интересах справедливости.

После стольких лет надувательства и обмана, которыми он занимался, ему наконец-то представилась возможность продемонстрировать свою отчаянную храбрость – почему бы не взглянуть на свои поступки в этом свете? Это проклятое дело разворачивалось и разыгрывалось как международный фарс, напомнив ему историю, когда на Кипр был послан агент с заданием убить архиепископа Макариоса, служившего постоянной причиной дурного настроения и раздражительности руководителя одного из отделов. Обитатели здания, расположенного по соседству с плац-парадом Королевской конной гвардии, обменивались многозначительными взглядами в ожидании конца операции. Агент прибыл за два дня до ее проведения, купил ящик местного пойла и затаился в борделе. День спустя многозначительные взгляды уступили место сердитым взглядам: видимо, кто-то передумал. Проблема, однако, заключалась в том, что горе-агент окопался в притонах Никосии, и с ним невозможно было связаться. Время шло, и эта история все больше смахивала на бред. Донесения открытым текстом разлетались по белому свету, охваченные паникой офицеры военной разведки метались по закоулкам города, как хорьки в клетке. Все напрасно. Потом выяснилось, что агент был с такого тяжелого похмелья и у него так тряслись руки, что он промахнулся. Бакройд вспомнил, как их всех – кто дорос до такой информации – собрали и проинформировали о положении дел. Все хохотали, даже руководитель отдела, когда рассказывал эту историю. Они смеялись над каждой мелочью, пока у них не заболели животы. Чертовски забавная история.

* * *

Выйдя на улицу, он не заметил хвоста, но действовать все же приходилось, соблюдая крайнюю осторожность. Он был уверен, что его телефон прослушивался, а это означало, что Герни был на правильном пути. Если его прослушивали, то наверняка будет и слежка. История с Эрминтруд, разыгранная по телефону, свидетельствовала о том, что Герни очень серьезно относится к этому делу. Бакройд понимал, что чересчур усердно взялся помогать ему, излишне полагаясь на старые представления о дружбе. При данных обстоятельствах прослушивание телефона было обычным делом. Однако если подозрения Герни были оправданы хоть наполовину, то они все подвергались огромному риску.

Бакройд действовал просто, а значит, наиболее эффективно. Он сел в свою машину и спокойно поехал по Эджуэр-роуд, останавливаясь перед светофорами так, чтобы перед ним не было ни одной машины. Подъезжая к очередному перекрестку, он помедлил немного в ожидании момента, когда светофор начнет переключаться на красный свет, потом изо всех сил надавил на акселератор, так что автоматическая трансмиссия с шумом включила первую передачу. Силой инерции его вдавило в мягкую обивку сиденья. Он обогнал две машины, описав вытянутую букву, и вылетел на очередной перекресток. Теперь красный сигнал только зажегся, но он проскочил на него, не глядя по сторонам. К моменту, когда он миновал третий светофор, красный горел не более трех секунд, а стрелка спидометра дергалась вокруг цифры семьдесят. Ему некогда было думать о столкновении с транспортом, который в этот момент пересекал перекресток на зеленый свет, – пришлось маневрировать тем водителям. Вслед неслась их ругань, оглушительно гудели машины, пятеро мотоциклистов были перепуганы насмерть. Никто не рискнул последовать его примеру.

Он оставил машину в переулке рядом с Парк-лейн и взял такси. Водитель поехал по Саут-Одли-стрит, обогнул Гроувенор-сквер и направился к Марилебон-роуд. Он пересел в другую машину на перекрестке с Бейкер-стрит и еще раз поменял такси в Суис-Коттедж. Когда Бакройд появился в «Спэньярдс Инн», Рейчел и Герни уже сидели в баре.

Бакройд подошел к ним и, садясь за столик, взял протянутый ему стакан виски. Он улыбнулся.

Герни показал на Рейчел.

– Джордж Бакройд, – сказал он сухо, – Рейчел Ирвинг. Бакройд по-прежнему улыбался. Герни вскинул брови:

– Вы выглядите до неприличия самодовольным, Джордж. Надеюсь, за вами не было хвоста.

– Не надо думать, Саймон, что я настолько легкомыслен. Сегодня утром у меня было ужасно мрачное настроение. А теперь я сижу здесь, совершив ряд злостных нарушений правил уличного движения на Эджуэр-роуд, заметая следы и петляя по улицам Лондона. И у меня хорошее настроение, но ненадолго, поэтому разрешите мне насладиться им. Так что же случилось?

– Вы не возражаете, если я кое о чем умолчу? – осекся Герни, чуть не сказав: «Ради вашей же безопасности». Не только инстинкт самосохранения заставлял его лишь частично вводить Бакройда в курс дела. За этим крылось другое соображение: чем меньше связей, тем короче цепь информации. Кроме того, были вещи, которые Герни не смог бы объяснить: лицо, отраженное в оконном стекле... Рейчел, входящая в комнату... игральные карты, разбросанные по полу... путешествие по живописной местности... безумные создания, тени которых по-прежнему тревожили его во сне.

Бакройд пожал плечами:

– Знать только то, что необходимо знать. Так?

– Нечто вроде этого.

– Я не возражаю, Саймон. – Бакройд отпил виски. – Меня это даже больше устраивает.

– Итак, на сегодняшний день мы знаем наверняка, – начал Герни, – что парня похитило ЦРУ и перебросило сюда с молчаливого согласия британской разведки. И с ее помощью.

Бакройд поставил свой стакан.

– Так-так, – сказал он. – Вы уверены?

– Уверен.

– Почему?

Герни пожал плечами:

– Не знаю.

Он рассказал Бакройду о том, что произошло в Сомерсете, изложил кое-какие детали разговора Рейчел с Эдом Джеффризом, но умолчал об источнике информации. Старик слушал, не выказывая ни малейшего скептицизма.

– Экстрасенс из Новой Англии, – сказал он, когда Герни закончил.

– Да.

– Вы, конечно, подсчитали шансы... – Бакройд даже не потрудился закончить фразу.

– Я любопытен, – сказал Герни. – И очень сердит.

Бакройд посмотрел на него оценивающе.

– И мстителен, – добавил он. – Это я понимаю. Простите меня, Саймон, но не лучше ли вам выйти из игры и вернуться домой? – Он бросил взгляд на Рейчел, словно ожидая ее поддержки, потом обратился прямо к ней: – Вы ведь в курсе всего этого, иначе зачем вам здесь быть? – Он снова повернулся к Герни: – Итак, вы оба знаете, на что можете рассчитывать, но если не знаете, я скажу. Вам не на что рассчитывать, у вас практически нет шансов.

В разговор вмешалась Рейчел:

– Слишком поздно выходить из игры. Думаю, это уже невозможно. Бакройд заметил еще не зажившую царапину на ее щеке.

– В самом деле? – спросил он. – Понимаю. – На мгновение он задумался и добавил: – Я помогу по мере сил.

– Я не могу все взять и бросить, Джордж, – сказал ему Герни. – Слишком много неясного.

– Складывается впечатление, что вам не дадут ничего выяснить. Герни пошел в бар купить еще виски, а когда вернулся, Бакройд повторил:

– Помогу по мере сил.

– Я скажу, что меня интересует прежде всего, – сказал Герни. – Выслушайте меня и решите сами. Если вы откажетесь, я пойму.

Бакройд улыбнулся:

– Надеюсь.

– Вам ведь до сих пор ничего не было высказано. Никаких намеков, никаких замечаний?

– Нет.

– Вы уверены, что ваш телефон прослушивается?

– Думаю, да. Хотя ни в чем нельзя быть уверенным. То раздается щелчок, то возникает странная тишина, то слышится треск – любой телефон ведет себя так. Но для меня это доказательство того, что он прослушивается.

– Понятно. Когда подобное повторяется, приходится признать, что это уже факт.

– Вот-вот.

– А как со слежкой?

– Кто знает? Может быть, есть, а может, и нет.

– Предположим, они решили, что пора схватить вас за руку и задать пару вопросов.

– Думаю, прослушивание началось после того, как я бросил пробный камень: коснулся похищения людей, упомянул Нью-Хэмпшир, то есть затронул вопросы, которые могли вывести их на вас. Ничего не могу сказать о том самом моменте, когда вы позвонили, чтобы узнать о Кресте Уайтлиф. Но после этого точно стали прослушивать. Мне кажется, вы утерли им нос.

– Похоже на то.

– Хорошо. Об этом вы мне расскажете в следующий раз, если захотите. Они не знают наверняка, виделись ли мы с тех пор.

– А как вы объясните звонок Эрминтруд, не говоря уже о вашей драматической езде по улицам западного Лондона? Бакройд пожал плечами:

– Мне кажется, я должен не оправдываться, а нападать. Я перейду в наступление. Заявлю, что протестую против прослушивания и слежки. Потребую объяснений – что происходит, в конце концов? В ответ, конечно, получу совет научиться вести себя и не совать нос в чужие дела. Однако у меня все же нет уверенности, что за мной следили.

– Хорошо. Понятно. Учитывая обстоятельства, думаю, вам ничто не мешает еще раз сунуть нос не в свои дела.

– Вы хотите сказать, до того как мне укажут на это? – Герни кивнул. – Они не заставят себя долго ждать.

– Это в последний раз. Я больше не буду обращаться к вам с подобными просьбами.

– А если обратитесь, не стану слушать.

– Мне необходимо знать, зачем им парень. При чем здесь телекинез, электроимпульсы, компьютеры. Все это интересует меня, но я не имею ни малейшего представления, как все это связано между собой. Тот человек, рассказавший вам об экстрасенсе... вы сказали, что он занимался только организационной стороной дела.

– Она, – поправил его Бакройд.

– И вы доверяете ей. – Слова Герни прозвучали скорее как предположение, нежели как вопрос.

– Она начала работать в разведке секретарем. Умная девочка и очень хорошенькая. Вскоре после этого ей предложили квартиру в Брюсселе, зарплату в три раза больше прежней и довольно веселую жизнь. Разумеется, она состояла при посольстве. Кое-что передавала, собирала информацию. У нее было несколько искусно подстроенных и мастерски закрученных романов с мужчинами, которым случалось выбалтывать ей ценные сведения. К сожалению, она влюбилась, и, что еще более печально, влюбилась в русского. В этом не было ничего страшного, во всяком случае, ничего, что могло бы взволновать Сенчури-Хаус. Там считали, что она добросовестно делала свое дело. И все же шила в мешке не утаишь – кое-что все-таки всплыло, потому что она слишком любила этого парня, чтобы признаться ему, чем ей действительно приходилось заниматься, или чтобы переводить любовные разговоры в секретные донесения. Так она сказала мне, даже не сама сказала, а я расколол ее, и она не стала этого отрицать. Я ей очень симпатизировал. И я нашел способ заставить ее вспомнить о своем долге.

– Ей хотелось этого? – спросила Рейчел.

– Нет, конечно. У нее была какая-то безумная идея, что она со своим русским сможет скрыться и жить в тайном блаженстве где-нибудь на задворках Европы. Глупая.

– Глупая, – как эхо повторила Рейчел. – Ну а что русский?

Бакройда, казалось, начали раздражать ее вопросы.

– С ним произошел несчастный случай, – сказал он коротко. – Наезд. Все кончилось трагично.

– И она бесконечно благодарна вам за это?

– Она оправилась, – ответил Бакройд, почувствовав себя уже не таким довольным и счастливым, как в момент встречи с ними. – Человек может многое пережить. Она осталась жива, была свободна, ее карьера не пострадала.

– Ну и на что она согласна ради прошлого? – поинтересовался Герни.

– Я узнаю, но, думаю, она знает не более того, что рассказала мне...

– Но она работает на кого-то, кто знает больше?

– Да.

– Возможно, есть документы?

– Должны быть. Типа «Только для служебного пользования».

– Пока я не выясню, Джордж, почему их так заинтересовал Дэвид Паскини, я буду тыкаться, как слепой котенок. У меня есть один источник, собственный, но не знаю, насколько он окажется надежным.

– Хорошо, Саймон. – Бакройд допил виски и встал. – Сделаю, что смогу.

– Когда?

– Скоро. – Бакройд пожал плечами. – Почему бы не попробовать?

– На Портобелло-роуд есть паб «Граф Лонздейл». Встретимся там в двенадцать тридцать через четыре дня.

– А вы не думаете, что к тому времени они возьмут под наблюдение каждый паб?

Герни широко улыбнулся:

– Будем соблюдать осторожность.

– Хорошо, Саймон. Да! – Бакройд вынул что-то из бокового кармана. – Думаю, вам это пригодится. – Он протянул Герни маленький сверток. – Если, – он перевел глаза с Герни на Рейчел, – за мной действительно был хвост, то они из вредности могут попросить полицию заблокировать колеса моей машины. Представляю, как это позабавит их. Это, конечно, худшее, что может случиться.

Он попрощался и стал пробираться к выходу сквозь толпу посетителей.

Герни опустил сверток в карман, даже не развернув его. Он поднял свой стакан, но не стал пить. Рейчел спросила:

– Он сделает это?

– Сделает, – кивнул Герни.

– Она может отказаться помогать. Та женщина.

– Не откажется. Не волнуйся.

– Он нравится тебе? Я хочу сказать, ты любишь его?

Герни не ответил.

– Что в свертке?

Герни допил свое виски.

– Деньги.

Глава 15

Хорошее самочувствие придавало ей решительности. Просмотренный накануне вечером фильм доставил огромное удовольствие. Обед был превосходным. Она крепко спала, вытянувшись во весь рост, на своем месте первого класса, а когда проснулась, предупредительные стюарды подали отменный завтрак.

Полет оказался не примечательным на события. После вылета из Международного аэропорта имени Джона Кеннеди их около часа слегка болтало, но это не беспокоило ее. Она чувствовала себя бодрой и веселой и в то же время спокойной и уверенной – так чувствует себя водитель, сидящий за рулем гоночной машины.

Небо уходило ввысь бледно-голубоватой громадой ледяного айсберга. Она наклонилась к иллюминатору, чтобы посмотреть на сверкающую дорогу, прочерченную потоком солнечного света по заснеженному английскому пейзажу, который временами сверкал ослепительной белизной, а порой чуть-чуть отливал медью. Дороги темнели как глубокие застаревшие раны. Реки переливались серебром. Заснеженная местность, казалось, утратила всякую индивидуальность и напоминала сверху обычный чертеж. Она восприняла это как хороший знак.

Стюард вручил ей карточку с указанием порядка высадки пассажиров, и она достала из своей дорожной сумки паспорт, в котором, кроме ее фотографии, все было чужим. Теперь ее звали Сюзн Поллард, родилась 12 июня 1962 года в Клирфилде, штат Пенсильвания. Она заполнила карточку, вписав в нее паспортные данные. Она была поражена тем, как они мастерски подгримировали ее, чтобы сфотографировать на паспорт, – изменили прическу, с помощью крошечных тампончиков придали большую пухлость ее щекам, отчего она стала выглядеть моложе. На фотографии виднелся только вырез летнего платья, но он довершал легко узнаваемый стиль дешевого студийного снимка, сделанного как-то летом, возможно, года три назад.

Дело, которое ей доверили, волновало своей таинственностью, предстоящими встречами, конечной целью. При мысли о нем охватывало необыкновенно восторженное состояние, которое поднималось по позвоночнику и теплом разливалось по плечам. Когда самолет стал в Хитроу заходить на посадку, она с новым интересом посмотрела в иллюминатор. Она не знала ни Лондона, ни Англии, поэтому с нетерпением ждала встречи с ними.

Пит Гинсберг, напротив, прекрасно знал Лондон. Вот уже больше года, как он обосновался в посольстве, почему, собственно, выбор и пал на него. Никто не знал, как засветились Дик и Гарри, когда были приставлены к Дэвиду Паскини, но говорили, что им просто не повезло и их отозвали.

Пит слышал, что Том погорел. Его настоящее имя было Джерри Мартин, и Пит был немного знаком с ним – как-то вместе работали, выполняя пустяковое задание. Джерри всегда казался Питу тошнотворным типом, среднестатистической серостью, поэтому его смерть не тронула Пита. Правда, угнетало сознание, что пришлось занять место покойного.

На сей раз их будет двое – он и англичанин. Задание им дали проще простого: присматривать за какой-то девицей и в нужный момент доставить ее, куда требуется. В общем, подрядились в няньки. Но возможно, предстоит кое-что еще. Его проинструктировали насчет Герни: одинокий волк. Это озадачивало. Удивляли мотивы Герни. Он ничего не выигрывал. Он никому не подчинялся. Версия выкупа отпала сама собой. Почему бы в таком случае ему не выйти из игры? Чего ради с какой-то пукалкой лезть на танк? И входить в такие расходы?

Эта мысль вновь пришла ему в голову, когда он стоял у ограждения терминала номер три, ожидая появления Полы Коул. Однако, в конце концов, какое ему дело! Если Герни возникнет, ему придется умереть, – и к черту его! Перспектива встречи с Герни могла даже внести хоть какое-то разнообразие в это неинтересное и на редкость нудное дело. Надо потерпеть и дождаться нового, более живого.

* * *

Когда Пола Коул вышла из зала таможни, он сразу узнал ее. Ее волосы выглядели чуть-чуть светлее, чем на фотографии, и она оказалась выше ростом. Она уже миновала ограждение, когда он остановил ее, положив руку на плечо.

– Меня зовут Пит Гинсберг, – сказал он.

Очевидцы этой встречи могли бы удивиться, почему они не обнялись. Они удивительно подходили друг другу: оба высокие, молодые и красивые. Пола бросила взгляд на руку, лежавшую на ее плече, потом посмотрела Гинсбергу в лицо.

– Очень хорошо, – сказала она. – Прекрасно.

В ее голосе сквозило едва уловимое высокомерие, которое не уступало выражению лица Гннсберга.

Они миновали выход и направились к лифту, на котором должны были спуститься к автостоянке. Гинсберг шел с безразличным видом, засунув руки в карманы. Пола сама несла свой чемодан.

Пит сказал:

– Мне приказано заботиться о тебе, чтобы у тебя все было, и ты могла ходить, куда пожелаешь. – Он засмеялся с притворной почтительностью. – Я буду твоим ангелом-хранителем и постараюсь сделать пребывание здесь исключительно приятным. Буду исполнительным курьером и прилежным гидом... ну и все такое, – продолжил он голосом, интонация которого должна была показать, что эта перспектива приводит его в ужасное уныние. Бросив взгляд на красивую девушку, шедшую навстречу, он добавил: – Только прикажи.

Пола поставила чемодан и прислонилась к стене, ожидая, когда придет лифт. Она посмотрела на Пита холодным, оценивающим взглядом.

– Что ж, тебе придется побегать, Гинсберг. Я не была в отпуске целый год, поэтому собираюсь хорошо развлечься.

Они ехали в лифте в полном молчании. Полу удивило, как быстро и неожиданно возник этот маленький конфликт, и она попыталась определить его причину. Больное мужское самолюбие и высокомерное отношение к женскому полу? Бесспорно. Возможность покомандовать. И это тоже, а также стремление дать ей понять, что роль «гида и курьера» его не очень интересовала. Но не только. Было еще что-то, связанное с ее способностями. Ему казалось нелепым, смехотворным, что они остановили свой выбор на ней. Да, скорее всего, так. Он всего лишь выполнял данные ему указания, но он не мог заставить себя серьезно воспринимать Полу.

– Ты знаешь, для чего я прилетела в Англию?

– Конечно. – Он кивнул. Прислонившись к стене кабины, он безучастно смотрел на цифровые обозначения этажей, появлявшиеся на световом табло.

– Ты знаешь, как я буду это делать?

Его губы едва заметно изогнулись в улыбке, и он снова обронил:

– Конечно.

Пола почувствовала, как тонкой струйкой в ней начинает закипать ярость, словно ртутный столбик термометра, который поднимается, показывая температуру. Значит, она была права. Высокомерный ублюдок.

Когда двери лифта раздвинулись, он вышел первым, чтобы показать, где стоит его машина, но Пола положила руку на его плечо так же неожиданно, как это сделал он несколько минут назад.

– Стой, – приказала она.

– Что? – переспросил он полуудивленно-полураздраженно.

Пола повернулась, чтобы видеть его лицо. После нескольких секунд молчания она повторила свой приказ, произнеся слово по слогам, как будто говорила с тупицей.

– Сто-ять.

По проходу, разделявшему автостоянку, в их сторону шумно ехал небольшой электрокар, тянувший за собой цепь решетчатых контейнеров. Водитель восседал на своем месте, как ребенок в игрушечном поезде. Он то и дело останавливался, чтобы подхватить багажные тележки, оставленные пассажирами.

Пола пристально посмотрела на электрокар. Поначалу ничего не произошло, но затем машину дернуло и она начала набирать скорость. Обескураженный водитель сначала забеспокоился, потом испугался. Он лихорадочно нажимал и отпускал акселератор. Цепь контейнеров, извиваясь, загрохотала.

Гинсберг и Пола стояли рядом с лифтом, защищенные тремя рядами машин, другие же пассажиры явно подвергались опасности. Электрокар набирал все большую скорость, приближаясь к повороту, шедшему под прямым углом, за которым была следующая стоянка. Водитель изо всех сил пытался придать устойчивость своему составу, но он опасно раскачивался, извиваясь, как змея, и чересчур быстро двигался.

Человек, ставивший чемоданы в багажник своего автомобиля, получил сильный удар, в результате которого его ноги были буквально раздавлены о бампер, после чего бедняга отлетел в сторону. Он заорал от дикой боли, но его крики потонули в грохоте металлических контейнеров. Водитель беспомощно дергал рычаги управления. Электрокар изменил направление, и теперь его несло через проход прямо на машину, съезжавшую по центральному пандусу. Раздался скрежет тормозов и визг шин, но водитель машины, как бывает в подобных случаях, опоздал. Кар врезался в автомобиль, снеся фары и пробив решетку радиатора.

К тому моменту, когда электрокар достиг поворота, водитель был уже почти без чувств от страха. Удержаться на повороте оказалось делом безнадежным. Кар врезался в столб, зацепив при этом за передние бамперы трех припаркованных машин. Цепь контейнеров взвилась вверх, как ремень кнута, сминая автомобили, стоящие сзади, затем обрушилась на капоты других машин, разбивая вдребезги лобовые стекла. Когда Пола отвела взгляд, кар встал словно вкопанный.

Водитель вылетел вперед и, ударившись о бетонный пол, покатился по проходу. Люди бросились к несчастному, наступая на битое стекло, лежавшее повсюду. Раздавшийся хруст смешался с криками людей.

Гинсберг осмотрел поле боя, затем перевел взгляд на Полу. Его била дрожь – от ярости и ужаса. Она едва заметно кивнула, как бы спрашивая: «Ну как?» Сам не зная почему, он произнес в ответ нечто противоположное тому, что знал наверняка:

– Это не ты.

Она насмешливо улыбнулась:

– Ну, конечно, не я.

Такова была ее плата за презрительную улыбку, которой он наградил ее в лифте. Осторожно ступая по битому стеклу. Пола двинулась между изуродованными машинами.

– Надеюсь, наша машина стоит в другом конце, – бросила она. – Мне не хотелось бы застрять здесь, пока будут расчищать все это.

Они ехали в полном молчании. Пола без всякого интереса смотрела в окно, но, когда они въехали в город, ее внимание привлекли магазины и толпы людей, выплеснувшиеся на улицы в обеденный перерыв. Ей хотелось почувствовать, что она за границей. Время от времени она поворачивалась, чтобы получше разглядеть чью-то прическу или какую-то витрину. Как любой турист, она ощущала себя немного заинтригованной и находилась в приподнятом настроении. Казалось, что она напрочь забыла о погроме, устроенном ею на припарковочной стоянке терминала номер три.

Гинсберг нашел место поближе к дому, чтобы поставить машину, загнал ее задним ходом и выключил двигатель.

– Приехали, – сказал он.

– Отлично.

Пола ждала. Гинсберг не шелохнулся, словно и не собирался выходить из машины.

– Я знаю, что тебя проинструктировали, – сказал он. – Меня просили кое-что добавить и кое-что повторить. Пола жестом показала, что слушает его.

– Охранять тебя мы будем вдвоем. Второй – англичанин, его зовут Алан. Мы обязаны выполнять все твои желания: это касается посещения театров, кино, осмотра достопримечательностей. Ты не имеешь права выходить в город одна – только в сопровождении одного из нас, другой будет оставаться в доме для прикрытия. Данный распорядок будет действовать в течение всего срока нашего пребывания здесь. Никто не знает ни тебя, ни нас, поэтому все будет в полном ажуре, если будем вести себя тихо.

Он счел разумным промолчать о происшествии в аэропорте. О Герни тоже не обмолвился ни словом. Вряд ли в Вашингтоне ей стали бы рассказывать о Дэвиде Паскини, лжепохищении и других деталях этого кровавого дела. Скорее всего, ее наняли работать и она знала только то, что операция началась в Вашингтоне три недели назад.

Гинсберг продолжал:

– Вон то здание. – Он показал на едва видную с того места, где они находились, крышу над высоким деревянным забором. Место выглядело уединенным и было отделено от других домов с одной стороны дорогой, а с другой – пустырем. – Территория охраняется собаками, которые бегают в вольере, примыкающем к забору. С улицы их не видно, они не лают, поэтому не привлекают ничьего внимания. Это собаки-убийцы, к ним лучше не подходить. Они тебе не понравятся, даже если ты любишь собак. Естественно, в доме есть вход, но, поскольку с тобой всегда будет один яз нас, тебе ни к чему знать, где он. Все, что не сможешь купить, мы достанем, кроме наркотиков. Нам сказали, что ты покуриваешь. Что ж, кто этим не грешил. Но на сей раз никакого баловства. – Он достал из кармана пачку купюр в банковской упаковке. – Здесь пятьсот. Понадобится больше – нет проблем. Пока все. – Он пожал плечами. – Вопросы есть?

Пола провела пальцем по вееру банкнот.

– Не беспокойся о наркотиках, Гинсберг. Есть другие способы забалдеть. – Она сунула деньги в сумку. – Вам сказали, что я люблю играть?

Гинсберг покачал головой:

– Нет.

– Обожаю азартные игры. Вы сможете найти мне компанию для игры в покер?

– Нет проблем. – Он с любопытством посмотрел на нее. – Как самочувствие?

Она улыбнулась, и только теперь он увидел, как она была красива.

– Самочувствие отличное.

* * *

Герни специально опоздал на пятнадцать минут. Он остановился у входа в столовую членов палаты общин и осмотрел столы, выстроившиеся в ряд вдоль окон. Артур Медоуз выбрал стол в самом углу. Он сидел спиной к залу, опершись подбородком на руку, и не отрываясь смотрел на Темзу. Эдакая скромная знаменитость. Герни пересек зал и опустился на свободный стул рядом.

Медоуз покосился на него, не меняя позы. Он явно нервничал, о чем свидетельствовал холодный пот, проступивший на лбу.

– Вы что, садист? – спросил он. – Или вам не терпится покончить жизнь самоубийством?

Герни взял меню в кожаном переплете и принялся изучать его. Наконец Медоуз повернулся к нему.

– Извините, Артур, вы что-то сказали?

Медоуза охватил приступ ярости вперемешку со страхом. Он говорил сквозь зубы, и его голос слегка дрожал.

– Вы знаете, что за вашу голову назначена цена? – это был риторический вопрос. – Конечно, знаете. Вы также знаете, что станет со мной, если нас увидят вместе? Мы могли встретиться в любом другом месте... где угодно.

Герни осмотрелся по сторонам.

– Мне не хотелось отрывать вас от работы, Артур. Я знаю, как вы заняты. Кроме того, мне нравится здешняя кухня. Здесь отлично кормят. Вино палаты общин лучшее из лучших. И вид из окна прекрасный. Находясь здесь, начинаешь проникаться значимостью этого места. Коридоров власти. Средоточия власти. Законотворчества. Начинаешь ощущать всю остроту и нервозность ваших дискуссий. – Он помолчал. – Неистребимые запахи сортира. – Снова пауза. – Спасибо, что пришли, Артур.

Медоуз злобно посмотрел на него. Герни улыбнулся.

– Это самое безопасное место для нас обоих, – сказал он. – Я буду есть овощной суп с вермишелью и пирог с фаршем из почек.

Медоуз подозвал официанта и сделал заказ. Когда принесли вино, он откинулся на спинку стула, уразумев, что от рискованного разговора ему не уйти.

– Послушайте меня, наконец, Герни, это в последний раз. – Когда он говорил, лицо его судорожно передергивалось, что отличало некоторых представителей высшего английского общества.

Последнее замечание разозлило Герни.

– Насколько я помню, у нас всего вторая встреча, Артур. А первая вам ничего не стоила. Так что это вам придется выслушать меня. – Он приподнял нож и на половину длины переложил его ближе к центру стола, так что теперь он был похож на указатель, темневший на белоснежной поверхности накрахмаленной скатерти угрожающе и обличительно. – Я вычистил за вас помойку, и, надо сказать, запах стоял тошнотворный. Если не ошибаюсь, вас поблизости не было.

Медоуз пытался выдержать пристальный взгляд Герни, но все же отвел глаза и снова посмотрел на медленно текущую свинцовую Темзу.

Несколько лет назад он увлекся девушкой, с которой познакомился на вечеринке. Как большинство членов парламента, рабочую неделю он проводил в Лондоне, а на уик-энд отправлялся в Суффолк навестить жену и детей. Некоторые заводили в городе милашек – это было в духе Артура называть любовниц милашками, к чему все относились как к должному.

Первое время все шло прекрасно. Но потом Джулия стала требовать слишком многого. Он же легкомысленно игнорировал появившиеся тревожные сигналы. Она начала распространять вздорные слухи, звонила ему домой по утрам в воскресенье, и его жена, уже одетая для того чтобы отправиться в церковь, снимала трубку рукой в белой перчатке; оставляла записки в служебных бумагах, которые он обычно брал с собой домой в пятницу вечером; дарила ему галстуки и свитера, вручая их перед самым отправлением поезда. Все это раздражало его, но он с самонадеянной уверенностью объяснял ее поступки тем, что девушка без памяти влюблена в него.

То, что жена узнала о его связи, было не самым страшным. Она не стала угрожать ему и требовать развода, так как не принадлежала к числу женщин, которые могли сами себя обеспечить. Она смирилась с его интрижкой в обмен на его деньги и в надежде сохранить дом и положение в обществе. Он тоже готов был ради приличия поддерживать видимость их счастливого брака. Тревожило только то, что неожиданно жена пристрастилась к спиртному, и он время от времени пытался вразумить ее. Его связь, о которой знали все, по-прежнему продолжалась.

Жена Медоуза становилась все более странной, но поскольку он по большей части дома отсутствовал, то не замечал этого. На протяжении многих лет она чувствовала себя никчемной, незначительной и ненужной, как опавший лист, всячески стремилась привлечь к себе внимание мужа, стать для него главным в жизни. Теперь она не могла смириться с фактом открытого пренебрежения к ней. Кончилось все тем, что она впала в состояние глубокой депрессии и исчезла.

Ей удалось по-настоящему запугать Медоуза. Она оставила записку, полную такой яростной горечи, что у него не оставалось сомнения относительно ее угроз покончить с собой и – это было еще ужаснее – предпринять другие безрассудные действия. В записке сообщалось, что она написала письмо с изложением доказательств его любовной связи, которое собиралась отправить в газеты, телекомпании, премьер-министру, доверенному лицу Медоуза – одним словом, всем, кого Медоуз имел основания бояться. Она достала из стенного шкафа его одежду, ножницами изрезала ее в клочья и вывесила лохмотья на лужайке в виде пугала. На столе рядом с запиской она оставила бутылку джина, опустошенную на две трети. Она сделала все, чтобы отныне Медоуз не смог пренебречь ею.

Медоуз нанял Герни, заключив с ним краткосрочный контракт:

Герни должен был управиться за неделю, за что получал пятнадцать тысяч фунтов. Как прикинул Медоуз, неделя была максимальным сроком, в течение которого он мог спокойно скрывать навалившиеся на него неприятности. Герни быстро выяснил, что Фелисити Медоуз была в крайне тяжелом моральном состоянии, но до последней черты все же не дошла. Он нашел ее через три дня в роскошных апартаментах в «Дорчестере», стоивших триста фунтов за ночь. Она от души смеялась над его рассказом, и они вместе выпили бутылку шампанского. Она была немного чокнутая, слегка пьяная и очень понравилась Герни.

Потом он разорвал пополам чек, врученный ему Медоузом, и вернул его.

– Когда-нибудь я получу натурой, – сказал он.

Его забавляла мысль, что отныне Медоуз потеряет покой и будет находиться в постоянном напряжении. Как того хотел Герни, Фелисити получила преимущество, которого она не добилась бы без его помощи.

Герни подали суп. Медоузу принесли блюдо из авокадо. Он взял ложку и стал чертить крестики на желтой мякоти фрукта.

– Что вы хотите, Герни?

Ответа не последовало. Медоуз тяжело вздохнул и приступил к еде. Герни время от времени отрывал взгляд от тарелки, чтобы посмотреть на суда, плывшие по реке.

Медоуз торопливо уничтожал авокадо, словно был голоден как волк.

– Есть вещи, о которых я не могу рассказать вам. Не имею права.

– Разумеется, – ответил Герни. – Тогда послушаем то, что можете рассказать.

К столу подошла официантка, чтобы убрать тарелки. Медоуз ждал, когда она уйдет.

– Это была не наша идея, – сказал он, – а чертовых американцев. Парламент до сих пор недоволен этим.

– Забудем о бессонных ночах парламента, – предложил Герни. – Дэвид Паскини, расскажите о нем.

– Один из спецконсультантов, – сказал Медоуз, – или парапсихологов. Чертов трюкач. Не знаю, как вы их называете. Известно ли вам, что во время войны в Блетчли одна группа разработала план, в соответствии с которым предполагалось откалывать льдины от ледяного покрова Арктики и отбуксировывать на середину Ла-Манша, чтобы с них взлетали бомбардировщики. Это увеличивало дальность полета. Образовавшиеся после бомбардировки воронки можно было бы заливать водой, которая, естественно, замерзала бы, и поверхность снова становилась бы ровной. Они все просто сумасшедшие.

Герни передвинул свой нож еще на четверть дюйма.

– Не надо ходить вокруг да око-то, Артур. Медоуз выпил еще вина, потом, словно спохватившись, наполнил стакан Герни.

– Вы знаете...

Он поднял глаза в тот момент, когда к ним подошла официантка с подносом, на котором стоял их заказ. Пока она расставляла тарелки и блюда, мужчины молчали, уставившись на реку. Наконец Медоуз взял нож, вилку и отрезал кусок телячьей отбивной.

– Вы знаете, что вот уже многие годы и русские, и американцы интересуются проблемами человеческой психики и проводят исследования. На эти цели выделяют из бюджета весьма солидные суммы. Кому-то может показаться странным, но они относятся к этому очень серьезно.

– Да, я знаю.

Медоуз печально посмотрел на своего собеседника.

– Не сердитесь на меня, Герни. Ведь я рискую своей карьерой, вернее, тем, что от нее осталось, не говоря уж о свободе.

Герни вспомнил Фелисити Медоуз, обрекшую себя на добровольное заточение в фешенебельной гостинице «Дорчестер», – грустное зрелище. Вспомнил и Кэролайн, мечущуюся между окном и бутылкой, бутылкой и окном.

– Очень трогательно, – сказал он. – Продолжайте.

– Они уже давно интересуются телекинезом, в чем значительно опередили Геллера и других шоуменов. В США, например, дети с такими способностями проходили специальные тесты – с согласия родителей, конечно. Их снимали на видеопленку, изучали в лабораторных условиях и так далее. Записи сохранялись. Потом следили за их дальнейшей судьбой: чем занимаются, где живут. Это не было постоянным наблюдением, но время от времени ими интересовались.

– Только детьми? – полюбопытствовал Герни.

– Да нет, не обязательно детьми. Думаю, взрослые, предлагавшие свои услуги, тоже участвовали в экспериментах. Просто о большинстве испытуемых детей становилось известно, потому что озадаченные родители обращались за консультацией к врачам, которые, в свою очередь, отсылали их к психиатрам. Был создан специальный отдел по изучению психических феноменов, существовавший то при одном университете, то при другом. Сам отдел располагался на Манхэттене и никак не был связан с правительством. Герни прервал его:

– Но был связан с ЦРУ.

– Если угодно, да. – Медоуз подложил себе еще картофеля: видимо, на нервной почве у него разыгрался зверский аппетит. – Отдел получил известность, и обеспокоенные родители стали сами связываться с ним. Случалось, что и врачи, к которым приводили на консультацию детей, направляли их туда.

– И Дэвид Паскини был среди этих детей.

– Да, – выдавил Медоуз, словно Герни, назвав имя мальчика, перевел разговор в еще более рискованную плоскость.

– И что же случилось?

– Мне кажется, вы уже и сами догадались... с помощью мисс Ирвинг.

– Я бы хотел услышать это от вас. – Лицо Герни было непроницаемым.

– Очень темное дело. Нам сказали, что мальчик будет участвовать в очень важных экспериментах – весьма необычных и в высшей степени секретных, имеющих военное значение. Парламент был в курсе. О деле знали также один-два человека из министерства и, конечно же, эта шайка из Сенчури-Хаус. Нам предложили послать наблюдателя. – Он положил нож и отпил вина. – Кто-то выяснил, что парень поддерживал левых, это должно было быть отражено в досье, которое завели на него. В общем, дело приобрело неприятный оборот. Они успели слишком много рассказать, и парень грозил предать огласке эту информацию. Им пришлось вывести его из игры. – Он аккуратно положил вилку и нож на пустую тарелку. – Остальное вы знаете.

– Для чего они переправили его в Англию?

– По двум причинам. Во-первых, они не знали, что делать дальше. Родители наняли вас. Предвидя, что версия с похищением рано или поздно лопнет, они решили обезопасить себя, перенеся дальнейшее развитие событий к нам, чтобы дело не приобрело местного характера. Этим они хотели впоследствии избежать вопросов тех, кто хорошо знал Дэвида. Во-вторых, они рассчитывали, что здесь больше повезет с вами, поскольку нам было за что зацепиться: закон о государственной тайне, замешан бывший дипломат и все такое прочее. Они считали, что наша прямая обязанность заняться вами – так сказать, в интересах старой дружбы.

– В самом деле?

Медоуз мрачно улыбнулся:

– Увы, они имели полное право так думать.

– Ну, а что дали опросы?

– Какие?

– Школьных друзей Дэвида, учителей, соседей. Родителей. Ведь я исчез, испарился, а их сын по-прежнему не найден. Никаких известий, никакого продвижения в деле. Почему бы не раскрутить его?

– Друзья, соседи, знакомые были убеждены, что Дэвид уехал на продолжительное время с отцом в Италию.

– А что отец?

– Не имею ни малейшего представления. Поднялся и уехал. Его дела идут неплохо и без него.

– Мать? – поинтересовался Герни.

– Поскольку Дэвид уехал, все решили, что она тоже отправилась в путешествие – сначала с ним в Италию, потом дальше. Причуда богатой женщины... – Медоуз умолк.

Герни смотрел на него и ждал, чувствуя, как растет в нем враждебность к Медоузу. Его собеседник беспокойно вертел десертной ложкой, пытаясь ее углублением поймать свет из окна и рассмотреть свое перевернутое изображение.

– Что ж, – произнес он наконец, – вы знаете, что это не так. Она мертва, Герни.

От собственных слов Медоуз вздрогнул, предчувствуя реакцию Герни. Никакой реакции не последовало. Герни быстро отвел взгляд, потом посмотрел на Медоуза так, словно бросал ему вызов. Когда он заговорил, его голос звучал угрожающе ровно.

– Так безопаснее для вас, не правда ли? Думаю, что исчезновение отца вызывает кое у кого чувство крайней досады?

– Они намерены найти его.

– Не сомневаюсь. – Кулак Герни опустился на стол.

– Это не... – Медоуз чуть не сказал «мы». – Все было не так, как вы думаете. Она вела себя безрассудно, посещала самые сомнительные места в Нью-Йорке. В метро на нее было совершено нападение, и она упала под поезд. – При последнем слове его горло свело судорогой. – Может быть, сама. Даже нет уверенности, что это грабитель столкнул ее. Надеюсь, вы понимаете, что я... – Рука Герни дернулась и снова сжалась в кулак. – Естественно, все пришлось замять.

Герни долго молчал, потом спросил:

– Но зачем? Ради чего все это?

Медоуз понял, что он говорит не о смерти Кэролайн.

– Герни, я не могу, не могу сказать вам этого.

– Нет, можете. И скажете. И это уже вопрос, выходящий за рамки старого скандала, который мог навсегда выбросить вас из политики, не так ли? Речь идет вовсе не о том, что наступил момент платить по старым векселям. Мы уже встретились – вы и я. Вы говорили, я слушал. Вы понимаете, чем рискуете. Что ж, на суде вам можно будет просить о снисхождении на том основании, что не все рассказали мне.

Медоуз сунул пальцы под пиджак и стал почесываться, целясь в подмышку, где, видно, зудело сильнее всего.

– Герни, об этом знают не более двадцати человек... Боже, это исключительно секретная информация.

– Это ваша забота.

Медоуз вздрогнул и прошептал:

– Господи, помоги мне.

Герни ждал.

– Всего я не знаю. – Медоуз поднял руку, показывая, что говорит чистую правду. – Хотите – верьте, хотите – нет. Может быть, вас интересует то, на что у меня нет ответа. Так что не обессудьте. Расскажу, что мне удалось узнать самому.

Герни улыбнулся:

– Нам следует доверять друг другу, не правда ли?

Медоуз долго молчал. Он производил впечатление приговоренного к повешению, который считает шаги до виселицы. Он уперся локтями в ручки кресла и уставился на свои колени, боясь встретиться с Герни взглядом. Наконец он заговорил, не поднимая глаз:

– Между главами государств существует прямая связь. Вы, конечно, слышали о ней. Большинство людей считают, что она состоит просто из двух телефонов, установленных в Белом доме и Кремле. Бытует странное представление о том, как судьба мира, брошенная на чашу весов, решается в телефонных разговорах между двумя стариками, которые, шутя, отговаривают друг друга от приближения конца света. Ерунда. Прямая связь – это обмен информацией.

Медоуз откинулся на спинку кресла и перевел взгляд на реку, по которой двигались суда. Он по-прежнему избегал смотреть на Герни: это помогало создать иллюзию, что он говорит с самим собой.

– Многие политики уверены, что ядерная мировая война, скорее всего, возникнет из локального военного конфликта в Европе. Все начнется с бряцания оружием, нанесения первых ударов, пересечения границ, после чего одна из сторон, желая избежать потери преимущества, пустит в ход тактическое оружие. Противник нанесет ответный удар. Дальше события будут разворачиваться со стремительностью несущейся с горы снежной лавины. Все это для вас не новость.

Он вскинул голову и посмотрел Герни прямо в лицо, как будто решил взять быка за рога.

– Не новость, – согласился Герни. – Ведь это исключительно надежная связь?

– Смысл ее заключается в том, что обе стороны обмениваются информацией, держат друг друга в курсе всех событий, выкладывают все свои карты, ничего не утаивая. Таким образом поддерживается баланс. Но, – он поднял палец, словно хотел подчеркнуть очевидное, – пентагонским «ястребам» эта идея не по душе. Им кажется, что игроки, открывая карты, продолжают делать ставки. Поэтому они пытаются найти, пока безуспешно, способ получить преимущество. Вы вести из строя прямую связь невозможно. Это вызвало бы резкий протест русских и было бы однозначно расценено ими как акт агрессии. Тогда они решили найти способ опередить противника, но так, чтобы никто ничего не заподозрил в том случае, если война в Европе действительно разразится. Улавливаете? А люди, обслуживающие прямую связь, должны быть уверены, что игра по-прежнему ведется...

– По установленным правилам, – подсказал Герни.

– Вот именно. Невелико будет чье-то преимущество, если выяснится, что кто-то прервал связь. Я выпью бренди. Вы не хотите? Медоуз подозвал официантку и заказал ей два «Реми Мартэн».

– Значит, они искали способ вывести систему из строя, – сказал Герни, – но так, чтобы это выглядело как отказ системы.

Медоуз кивнул:

– Вообще-то система очень примитивная, до смешного непродуманная, учитывая ее значение. Раньше она состояла из двух телетайпов: одного в Вашингтоне, другого в Москве. Стандартная линия связи, два оператора набирали текст на клавиатуре. Сегодня она несколько усложнилась: телетайп заменен компьютером, у операторов появился видеотерминал, информация передается через спутниковую связь. Но даже в таком виде она крайне примитивна.

– А значит, уязвима, – сказал Герни.

– Да. Я хочу сказать, что ракетные системы, например, в высшей степени надежны. Дублирование феноменальное: все компьютеризировано, если один компьютер выходит из строя, его сразу же заменяет другой. Ничто не может нарушить их работы, кроме атмосферных взрывов, которые вызывают самые неожиданные последствия. Одно из таких испытаний, проводимых американцами, блокировало связь с Гавайями. Насколько я понимаю, два стратегических взрыва в состоянии вывести из строя системы автоматического контроля на обширной территории независимо от того, на какой глубине они расположены.

Так или иначе, правительственная связь – это детский конструктор в сравнении с ракетными системами. Но она будет иметь значение в случае, если произойдет или нет полномасштабный обмен ядерными ударами. Кто-то ведь начнет первым. Поэтому им нужен был...

Официантка вернулась с бренди, и Медоуз молча ждал, когда она уйдет. Он сразу же взял свой стакан и сделал большой глоток.

– Поэтому им нужен был этот парень или кто-то другой с его способностями. – Он снова замолчал.

Герни передвигал свой стакан по невидимому квадрату на скатерти.

– Понятно, Артур. Продолжайте.

Медоуз вздохнул:

– Было решено провести серию тестов в центре, моделирующем систему прямой связи. Те же условия, то же оборудование. Их интересовало, сможет ли парень, используя свои необыкновенные данные, отключить компьютер, находясь в той же комнате. Если бы это получилось, они повторили бы эксперимент в условиях, более приближенных к реальным, то есть с несколькими компьютерами. Ходили даже разговоры о возможности проведения своего рода учебных испытаний на реальном объекте.

Он допил свой бренди и дал знак официантке принести еще.

– Что это дало бы им? – спросил Герни.

– Они бы выяснили, возможно это в принципе или нет. Я ни на секунду не сомневаюсь в печальной судьбе парня после этого. Думаю, они сумели бы найти следующего с такими же способностями и посадить его за видеотерминал.

– Я не об этом. Что они выиграют, если у них получится?

– Время, – ответил Медоуз. – Время для маневра. – Сильно покрасневшее лицо и отрывисто срывавшиеся с губ слова выдавали в нем опьяневшего человека, который с трудом контролирует себя и свои действия. – Приблизительно это выглядит так. Самую чувствительную часть любого компьютера составляют кремниевые микросхемы – чипы. Компьютер прямой связи должен быть защищен от электроимпульсов, например ударов молнии, для чего создается система защиты, препятствующая их проникновению. Чтобы пробить ее, требуется мощное электрическое поле. Ну а что, если микросхему вывести из строя с помощью электромагнитного импульса... – Он задумался на мгновение, тщательно подбирая слова. – Тогда произойдет последовательное разъединение электроцепи, и аппаратура будет выведена из строя.

– И Дэвид мог бы это сделать? Или кто-то другой с его способностями?

– По-видимому, да. По крайней мере, они так считали. Эксперименты должны были дать окончательный ответ. Тесты, которые они проводили с детьми, в том числе и с Дэвидом, когда он был ребенком, убедили их, что это возможно. Похоже, он мог очень точно, с хирургической точностью, направить заряд, буквально фокусируя его, что делало импульс исключительно мощным. В этом и заключалась его феноменальность. Как я уже сказал, компьютер защищен от случайных пробоев цепи.

Официантка принесла Медоузу второй бренди. На этот раз ее присутствие не остановило его, и он продолжал говорить:

– В результате из строя выводится одна-две микросхемы, ну, может быть, пять-шесть. Остальные остаются неповрежденными, поэтому компьютер продолжает обрабатывать вводимую информацию, но так, что на выходе выдается тарабарщина. Представьте себе калькулятор, в арсенале которого отсутствует единица. Теоретически компьютер Должен знать, что он делает ошибку, и сообщить об этом. Но поскольку микросхемы выведены из строя, код с обнаружением ошибок тоже может вести себя странно. Таким образом, компьютер продолжает функционировать, выдавая всякую белиберду. В этом и состоит преимущество данного хирургического подхода – все можно проделать, не выводя компьютер полностью из строя и не повреждая электропитания.

– И что же дальше? – спросил Герни. – Оператор же поймет, что в системе неполадки.

– Естественно. Но ведь им нужно выиграть время, и тут-то наступает момент, когда они начнут получать преимущество. Одна из сторон получает маловразумительную информацию, из которой видно, что у другой стороны произошел незначительный сбой. Оператор вне подозрения, но для большей убедительности он начнет проверять свой видеотерминал, чтобы убедиться в его исправности.

– Убедился. Что дальше?

– Дальше займутся проверкой программного обеспечения, хотя она очень тщательно готовится и наверняка будет в порядке. Затем наступит очередь микропрограммного обеспечения. Существуют также периферийные устройства специального назначения, которые называются ПЗУ – постоянные запоминающие устройства, – они включают несколько простых команд. Все это окажется в полном порядке. Потом проверят аппаратные средства, для чего пригласят представителя разработчика. Тот рано или поздно осмотрит все печатные платы, обнаружит вышедшие из строя микросхемы и заменит их. К тому моменту, когда компьютер будет исправлен, сторона, которая все это подстроила и провернула, получит свое преимущество.

– Кто вам сообщил все это?

Медоуз снова посмотрел на официантку, но Герни пододвинул к нему свой стакан, и он немедленно его схватил.

– Один из наших ученых находился в Новой Англии, когда там обсуждался этот вопрос. Он просмотрел некоторые видеозаписи. Идея впечатлила его, и он считает, что задумка блестящая, благодаря сочетанию устройства вычислительной машины и парапсихологии.

– А вы кому докладываете?

Медоуз залпом выпил бренди.

– А кому докладывают сотрудники министерства обороны? Вы же знаете, что всем заправляют чиновники. Я участвовал во встречах в качестве консультанта, подкинул пару идей. Но главным образом следил за тем, чтобы поезда двигались строго по расписанию.

– Да, Артур, – мрачно улыбнулся Герни, – уверен, что это – ваше истинное призвание.

– Что? – Медоуз смотрел на Герни мутными глазами, потеряв нить разговора. Он допил бренди Герни и тяжело поставил стакан на стол.

– Почему сегодня?

– Не понял.

– Почему они так заинтересовались этими тестами именно теперь?

Медоуз задумался и наконец сказал:

– Думаю, раньше эта мысль им просто не приходила в голову.

– А теперь почему пришла?

– Черт возьми, Герни, я не знаю. – Разгоряченный выпитым, он говорил слишком громко, чем привлек внимание нескольких человек. Его лицо из красного стало багровым. – Может быть, они готовятся к войне.

– Да, – согласился Герни. – Это могло бы подтолкнуть их к мысли вывести из строя линию прямой связи.

– Вы правы, могло бы. – Медоуз попытался улыбнуться, но не получилось.

К их столику подошла официантка и положила между ними счет. Медоуз заказал еще бренди. Она ушла, захватив с собой счет, чтобы исправить, а когда вернулась, снова положила его и поставила стакан. Медоуз и Герни молчали. Медоуз нервно схватился за стакан, он выглядел обиженным и пристыженным.

– Что еще? – потребовал Герни. – Что еще? Чего еще вы мне не сказали?

– Все сказал. Парень отказался сотрудничать, поэтому реализация плана застопорилась.

– Это правда?

– Насколько я знаю, да. Послушайте, Герни, – поспешно заговорил он, – теперь вы знаете все.

В какой-то момент Герни показалось, что Медоуз расплачется.

– Но почему теперь? – настаивал Герни. – Почему именно теперь?

– Не знаю. Я уже сказал вам, что не знаю, – прошипел Медоуз. – Не знаю, черт возьми.

– Они собираются воевать, Артур? Да? Планируют небольшой локальный конфликт на ближайшее будущее?

Глаза Медоуза наполнились слезами. Он открыл рот, и его багровое от спиртного лицо потемнело.

– Не знаю, – выдохнул он после непродолжительного молчания. Казалось, будто слова слетели с его губ сами, без малейшего усилия с его стороны.

* * *

Англичанин Алан проводил Полу наверх, в ее комнату, ознакомил со вторым этажом и оставил распаковывать вещи.

Комната была маленькой и в своем роде оригинальной. Через слуховое окно в покатой крыше лился яркий свет, который ложился треугольником на постельное покрывало. Она начала развешивать в шкафу вещи, но это занятие ей быстро наскучило, и она отодвинула чемодан к стене, решив, что с этим можно подождать.

Пятно солнечного света магически притягивало к себе, и она легла на кровать так, чтобы оно попало на ее лицо. Она очень надеялась, что Гинсберг расскажет о происшествии в Хитроу. Это заставило бы их понять, какой силой она наделена. Она прилетела в Лондон, чтобы поработать и хорошо провести время, поэтому мальчикам придется побегать – это она могла им гарантировать.

Она лежала с закрытыми глазами лицом к слуховому окну и улыбалась, всматриваясь в красные и белые точки, которые проплывали под веками. Но вдруг улыбка исчезла с ее лица, и она прижала пальцы к виску, словно у нее начался приступ головной боли. Она несколько напряглась, что свидетельствовало о состоянии не тревоги, а скорее сосредоточенного внимания. Потом на ее лице отразилось удивление.

Когда через пятнадцать минут она спустилась вниз, мужчины находились в кухне. Алан резал мясо на большие куски и бросал их в две объемистые металлические миски. Пит сидел на кухонном столе с банкой пива в руке.

При ее появлении он опустил ноги на пол и направился к холодильнику.

– Пива? – спросил он.

– Почему бы и нет? – Пола взяла банку и дернула за кольцо, отмахиваясь от предложенного ей стакана.

– Послушай, – Пит был доволен собой, – мы нашли где тебе поиграть. Алан знает одно место.

– Отлично.

Пит поднял банку, словно предлагая выпить по такому случаю, и широко улыбнулся, но ощущалось, что он несколько скован. Пола поняла, что он рассказал Алану об инциденте в аэропорте, и теперь они не знали, как себя вести.

Алан ополоснул руки и спросил:

– Комната понравилась?

– Комната чудесная, – ответила она и отпила пива. – Расскажите мне о парне, которого в ней держали.

Последовала немая сцена, как будто они играли в «Замри» и Пола неожиданно остановила музыку. Первым оправился Пит. Он поставил банку на стол.

– Кто тебе рассказал об этом?

Пит старался говорить спокойно, но было видно, насколько он взбешен. Мысленно он проклинал всех и вся: ведь это же невозможно работать, если не быть в курсе того, что она знает и чего не знает.

– Он сказал, – ответила она, наблюдая за Гинсбергом и за тем, как выражение ярости на его лице сменилось изумлением.

Теперь его гнев обрушился на Алана, который буквально остолбенел, так и не вытерев руки.

– Ах ты, мерзавец!

– Боже, я ничего не говорил... – забормотал Алан.

– Да не он, – вмешалась Пола, – тот парень. Его зовут Дэвид?

Глава 16

– Нам никогда не дождаться этих автобусов.

– Простите? – Бакройд сделал вид, что оторвался от чтения «Тайме».

– Эти автобусы никогда не придут. – Женщина была ирландкой лет шестидесяти.

– Да, наш транспорт не отличается пунктуальностью, – ответил он и вновь уткнулся в газету.

– Я жду пятьдесят второй. – Видя, что Бакройд не проявляет к ней никакого интереса, она заговорила с мужчиной, который стоял за ним. В очереди на автобусной остановке их было пятеро: первой стояла ирландка, затем Бакройд, старик в клетчатой кепке и две девушки.

Бакройд был уверен, что это не старик следил за ним. Он был слишком стар, тщедушен и имел такой жалкий вид, который нельзя подделать. Главным был даже не вид, а запах, шедший от него, едва уловимый запах плохой еды, сырого, холодного жилища и невезения. Но и не ирландка – такую колоритную особу нарочно не придумаешь. Девушки... Бакройд изо всех сил прислушивался к их разговору. Они болтали о фильмах, обсуждали одежду друг друга и несколькими словами обмолвились о некоем Марке, с которым у одной из них был роман. Девушки вели себя непринужденно, в их голосах не слышалось фальши, они естественно перескакивали с одной темы на другую, и одна искренне реагировала на замечания другой, как того и требовали обстоятельства.

По всей видимости, слежки не было, но он должен был убедиться в этом до конца.

Подошел автобус, и сели в него все, кроме ирландки. Она мрачно усмехнулась и бросила одной из девушек, проходивших мимо нее, чтобы подняться на ступеньку:

– Я жду пятьдесят второй, но, видно, напрасно.

Бакройд сел в конце салона и стал смотреть в окно на мелькание людей, идущих по улицам, как на страницы быстро перелистываемой книги.

Ему вдруг показалось, что все виденное им не соответствует действительности: ирландка на самом деле – характерная актриса и вживалась в новую роль, старик – эксцентричный миллионер, а девушки тайно не выносили друг друга. Сам же он был управляющим банком на пенсии и направлялся навестить замужнюю дочь, дети которой звали его Грэмпс.

Через две остановки Бакройд сошел. Старик и девушки поехали дальше. Он смотрел вслед удалявшемуся автобусу, пока тот не скрылся из виду. За это время никто не встал со своего места, чтобы проследить за Бакройдом, и никто не спрыгнул с автобуса, когда тот сбавил скорость, оказавшись в транспортном потоке. Еще в автобусе, сидя в конце салона, он внимательно следил через заднее стекло за дорогой, высматривая подозрительные машины, но ни одна не походила на хвост. Потом для большей надежности он доехал автобусом до Шефердз-Буш и быстро пересек лесной массив с его северной стороны, вглядываясь в каждую машину, нет ли знакомой. Но таковых не было. Наконец он добрался на метро до Уайт-Сити, а оттуда, проехав три остановки назад, вернулся в восточную часть города. Прежде чем выйти на Ноттинг-Хилл-Гейт, он снял плащ и накинул его на плечи, не застегивая. Этот, казалось бы, пустяк, существенно изменил его внешность.

«Староват я для подобных глупостей, – думал он про себя. – Все это утомительно и нелепо».

Несмотря на холод и чавкающую под ногами грязь, Портобелло-роуд кишел покупателями, среди которых было много туристов. Антикварные лавки вели оживленную торговлю. Очевидно, владельцев ларьков, сидевших перед разложенным товаром, согревал шелест банкнот, переходивших в их руки. Бакройд протискивался сквозь толпу глазевших на товары, пока не оказался на овощном рынке, в углу которого и размещался «Граф Лонздейл». Тротуар перед его дверями был завален коробками и капустными листьями. Когда он вошел в паб, его оглушил настоящий рев возбужденных посетителей, который, однако, перекрывался трескотней комментатора, вещавшего с экрана телевизора.

Он направился в бар, повышая голос, чтобы, проталкиваясь, перекричать телевизор, у которого был не просто огромный, а гигантский экран. Нечеловеческих размеров голова, смотревшая с этого экрана, раздавала советы телезрителям, какие футбольные матчи и какие скачки они могли спокойно пропустить. Бакройд осмотрелся и увидел Герни и Рейчел, сидевших за столиком рядом с лестницей, которая, очевидно, вела в игорную комнату. Обстановка напоминала портовую пивную, посетители были грубы, задиристы, агрессивны и пьяны. Мужчины, казалось, отчаянно ненавидели весь мир, и их озлобленность росла с каждым выпитым глотком. На губах большинства женщин лежал такой толстенный слой помады, что он грозил отвалиться всякий раз, когда они начинали говорить.

Герни снял пальто со спинки свободного стула, и Бакройд сел, украдкой озираясь по сторонам.

– Что это за люди, Саймон? Герни вскинул брови:

– Биржевые маклеры. Бухгалтеры. Домашние хозяйки.

– Полагаю, приехали сюда на уик-энд?

– Да. Большинство из них с понедельника по пятницу проводят время на бывших хмелесушилках в Суррее, – согласился Герни.

Они улыбнулись друг другу, и Рейчел поняла, как вот за таким, ничем не примечательным, разговором эти двое подружились когда-то. Неожиданно ей пришло в голову, что она практически ничего не знает о Герни.

– Что ж... – Бакройд пододвинул свой стакан. – Надеюсь, я не очень навредил вам.

– А все же навредили?

– К сожалению, похоже на то. Извините.

Герни покачал головой, словно не принимая извинений. Он прекрасно знал, что если Бакройд и сплоховал, то ему достанется не меньше, чем им. Он спросил:

– Насколько это серьезно?

Бакройд сделал вид, что не понял его, однако он хорошо отдавал себе отчет в том, что тревожило Герни.

– Вам придется оценить полученную мной информацию, кстати весьма скудную, и сопоставить ее с ценой, какой мне удалось добыть ее. – Он провел рукой по серебристым волосам, которые растрепал ветер. Видно было, что он смертельно устал. – Мне казалось безопасным послать записку Кэтрин – той женщине, о которой я говорил. Время от времени мы встречались – обсудить сплетни, какой-нибудь незначительный скандал, вспомнить прошлое. Кэтрин и я перезванивались, но никогда не писали друг другу, поэтому мое письмо должно было озадачить и насторожить ее. Тут уж ничего не поделаешь. Телефонный звонок был бы, конечно, больше в порядке вещей, но теперь, когда они следят за каждым моим шагом, за мной наверняка кто-нибудь увязался бы. Чтобы не вспугнуть слухачей с Эклс-стрит, мне пришлось потревожить ее. Тешил себя надеждой, что я имею на это право по старой памяти.

– И ваши надежды оправдались? – спросила Рейчел. Она много думала о рассказанной Бакройдом любовной истории этой женщины, о том, как чувство взяло верх над долгом, о ее русском возлюбленном, погибшем в подстроенном дорожном происшествии. Ее мучил вопрос, насколько велика та пропасть, что разделяет предательство и бездействие.

– И да, и нет. С момента нашей последней встречи ей удалось кое-что узнать. Ее начальник много работает сверхурочно. Она – его личный секретарь и пользуется полным доверием, слишком полным даже по понятиям Сенчури-Хаус. Ее роль не ограничивается выполнением исключительно секретарских обязанностей. Есть узкий круг вопросов, которыми занимается только она. Ее нельзя назвать его наперсницей, хотя он не пуританин, не ханжа, а нормальный мужчина, поэтому кое-что ей удалось узнать из их повседневного общения.

– Как его зовут?

– Уильям Прайор.

– Слышал. – Герни отпил виски. – О нем очень высоко отзывались как о работнике.

– Да, он знает свое дело, – нехотя согласился Бакройд. – Когда-то он работал на меня. Порядочный мерзавец.

Герни улыбнулся:

– Охотно верю.

– Когда мы встретились, Кэтрин была раздражена, нервничала, ей не терпелось поскорее уйти. Я тоже нервничал и чувствовал себя виноватым. Она дала мне ясно понять, что мои просьбы выходят далеко за рамки дружеского одолжения. Думаю, мы с ней больше не увидимся.

– Я уже говорил, что больше не буду просить вас об этом. Из последних слов Бакройда Герни понял, что тот имел в виду не столько опасность, сколько утрату, которую понес. Воцарилось неловкое молчание. Его нарушил Герни:

– Мне очень жаль, Джордж.

Старик криво улыбнулся:

– Вы имеете право говорить то, что думаете. Не беспокойтесь, я не чувствую себя обманутым. Возможно, она сказала только то, что могла сказать, не более. Она с готовностью сообщила мне обрывки информации – той, которую ей удалось узнать за последнее время. Она не заглядывала в документы «Для служебного пользования», не рылась в кейсах, не осматривала содержимое корзины для использованных бумаг.

– Она не пыталась ввести вас в заблуждение? – предположил Герни. – Она по-прежнему ведет честную игру?

– Безусловно, – не колеблясь, ответил Бакройд. Он осушил свой стакан с виски и встал. – Пойду возьму еще.

Когда он направился в бар, Рейчел молча посмотрела на Герни.

Герни мысленно представил себе сохранившиеся фрагменты сабли шотландских горцев – смертоносного клеймора, – найденные при раскопках. Он мучительно искал ответ, на ком лежала ответственность за совершение первого разрушительного шага. На том человеке в Вашингтоне, Джеффризе? Или на Дэвиде Паскини, когда он начал угрожать им разоблачением? На его отце или на самом Герни, продолжавшем гоняться за призраками? А может быть, на Рейчел? Скорее всего, ему никогда не выяснить этого.

Вернулся Бакройд с очередной порцией виски.

– Вы оказались правы насчет того парня. Он действительно спутал им все карты. Насколько я понял со слов Кэтрин, если дело получит огласку, нам придется лихо. Мне так и не удалось узнать, для чего им вообще понадобился этот парень, но дело, по всей видимости, затеяло ЦРУ. Оно же и загубило его. Я подозреваю, что на Ватерлоо царит некая эйфория, но она явно перевешивается раздражением, разделяемым, как я думаю, некоторыми членами кабинета. Полагаю, что наше участие в этом деле должно было ограничиться отправкой в Новую Англию специалиста, и все.

Он обратился к Рейчел:

– Был момент, когда они почти были уверены, что вы по-прежнему работаете на них. Я не знаю всех подробностей происшедшего, да этого и не нужно. Теперь ради перестраховки они исходят из обратного. Это мне сообщила Кэтрин.

Бакройд повернулся к Герни:

– Если я и выяснил что-то интересное, то это следующее: прежде всего, никто не мог понять, почему вы не действовали в соответствии со здравым смыслом и не вышли из игры. То, что случилось в Сомерсете, можно назвать условным рефлексом. Но, – он бросил взгляд на Рейчел, – поскольку блудная дочь не вернулась в отчий дом, у них сложилось другое мнение.

– Они сами виноваты, – ответила она. – Они пытались убить меня.

– Это, конечно, усложнило дело, – заметил Бакройд сухо. – Но вы могли просто исчезнуть, спрятаться, затаиться. Вместо этого вы раскрыли себя, главным образом через меня: звонок от Эрминтруд, дорожный инцидент на Эджуэр-роуд и так далее.

В его голосе все-таки звучал вопрос.

– Джордж, вы ошибаетесь, если думаете, что я использовал вас в качестве приманки. Вряд ли мне удалось бы исчезнуть навсегда. Рано или поздно они все равно нашли бы меня. Лучше бы, конечно, поздно. – Герни нахмурился. – Значит, главным образом через вас?

– Мы все плывем в одном океане, Саймон, и вы это прекрасно знаете. В Сохо есть кварталы, которые напоминают служебную столовую. Там все друг друга знают. Вы купили оружие. – Герни промолчал. – И они делают вывод, что вы по-прежнему занимаетесь этим делом. Интуиция подсказывает мне, что данное обстоятельство не только удивляет, но и тревожит их. Этим можно воспользоваться. Я располагаю надежными сведениями, что операция ЦРУ здесь еще не отменена. Следовательно...

– Отказ Дэвида сотрудничать не повлиял на ход операции, – закончил его мысль Герни.

– Именно, – согласился Бакройд. – Или они торопятся в поисках решения.

Он услышал знакомый голос: с экрана телевизора на него смотрело лицо Клайва Хоулмана. Голос диктора за кадром сообщил, что съемки велись во время четырехдневной встречи представителей европейских организаций Движения за мир. Молодой человек с внешностью красивого злодея шагнул вперед, чтобы обменяться с Хоулманом рукопожатиями, и продолжал позировать, видимо уступая настойчивым просьбам фоторепортеров. Большинству посетителей па-ба до всего этого не было никакого дела.

Рейчел проследила за взглядом Бакройда.

– Это Сильвио Ортис, – сообщила она. – Он испанец. Представляет Движение за разоружение Кордовы[10]. Воинственный, но не кровожадный. Не является сторонником насилия, – она, должно быть, перечисляла сведения из его досье. – Интересно, какую проблему они пытаются решить?

Бакройд оторвался от телевизора.

– Не знаю, – ответил он. – И она не знает. Уверен в этом. – Он улыбнулся, увидев выражение лица Рейчел. – Я спрашивал ее, но впустую. Если бы знала, но не могла сообщить, она бы об этом сказала. Не все ведут себя так, словно правда сродни неизлечимой болезни.

Бакройд повернулся к бару. Ортис говорил в несколько микрофонов, протянутых к нему журналистами.

«Нам нужен мир во всем мире, – говорил он. – Все люди хотят жить в мире».

Бакройд фыркнул от смеха и взял стакан.

– Знаете, а ведь он совершенно прав. – Он чувствовал, что в его веселье была доля безрассудства.

– Что бы это могло значить, Джордж? – За спиной Герни прошли мужчина и женщина, они стали подниматься по лестнице. – Что вы думаете по этому поводу?

Бакройд покачал головой.

– Точно не знаю. Они хотели провести нечто вроде теста или эксперимента, и Дэвид Паскини должен был сыграть в этом ключевую роль. Используя свои необыкновенные способности, он должен был что-то сделать с компьютером. – От Бакройда не ускользнула реакция Герни. – Вы узнали что-нибудь об этом?

– Ничего определенного. – Герни пожал плечами. Рейчел открыла было рот, чтобы вмешаться в разговор, но передумала. Она не понимала, почему Герни так перестраховывался: возможно, для Бакройда было безопаснее меньше знать, на случай если ему придется отвечать на вопросы в другом месте.

– Но их главный герой отказывается от предложенной ему роли, – продолжал Бакройд. – Теоретически они парализованы, не так ли?

– Теоретически – да.

– Но у вас, насколько я понимаю, есть более правдоподобная версия.

– Да, есть. Дублер. Что-нибудь подтверждает мое предположение?

– Из нашей беседы я этого не уловил. – Бакройд задумался, мысленно прокручивая свой разговор с Кэтрин. – Нет.

Какое-то время они молчали. Почти все было сказано, все, кроме одного. Первым заговорил Герни:

– А в чем вы оплошали, Джордж? – осторожно поинтересовался он. Бакройд вздохнул и снова нервно провел рукой по волосам.

– Мы с Кэтрин обычно встречались в одном и том же месте – итальянском ресторанчике в Челси, где нам очень нравится. Я никак не мог решить, предупредить ее об осторожности или нет, мне и в голову не приходило, что кто-нибудь, кроме нее, прочтет записку. С какой стати им просматривать ее почту? Да я и не хотел пугать ее. В конце концов я нашел компромиссное решение, сказав, что у меня к ней личное дело. Она вполне могла подумать, что мне просто хочется поплакаться в жилетку, что, впрочем, время от времени я и делаю. В общем, она не очень опытна в нашем деле.

– За ней следили, – констатировал Герни.

– Я почти уверен в этом.

– Значит, ей будут задавать вопросы.

– Наверняка.

– Что она будет делать?

– Я уже думал об этом. Я уверен, что никто не заходил в ресторан, – они не настолько глупы. Скорее всего, они последовали за ней, когда она вышла из дома. Естественно, она привела их с собой. Из-за шума в ресторане они не могли использовать дистанционные подслушивающие устройства, поэтому о чем мы говорили, они не знают. Кэтрин умная женщина. Она не будет делать вид, что мы встретились, дабы обсудить городские сплетни. В ее интересах сказать, что я сделал несколько осторожных попыток получить от нее информацию, которые она деликатно отвергла. Это звучит довольно правдоподобно и наименее рискованно для нас обоих.

– Если вы правы насчет всего этого?

– Тогда они не тронут меня, предоставив нам – вам и мне – возможность совершить роковую ошибку, поскольку самый надежный для них способ схватить вас – это я. Возможно, они предпочтут оставить меня в покое, чтобы не поднимать большого шума, или, наоборот, захотят загнать меня в угол.

– Каким образом? Бакройд улыбнулся:

– Для начала они станут нагнетать страсти по поводу того, что я продался. Удивительно, сколько людей до сих пор рассуждают так, словно шпионаж ведется по правилам крикетного клуба. Я, конечно, сделаю вид, что удивлен и даже возмущен. Ведь насколько мне известно, вы замешаны в деле с похищением, которое странным образом перекочевало из Америки в Англию. Оно вышло из-под контроля, и вы сами почувствовали, что не достигли своей цели. Возможно, американская, а теперь и британская сторона в курсе событий, но имеют основания молчать о них, быть может, даже из благородных побуждений. Возможно, здесь замешаны спецслужбы.

– Подразделение по борьбе с терроризмом? – спросила Рейчел.

– Да, – подтвердил Бакройд. – Ведь вы могли предположить, что этот сумасбродный мальчишка – член Ирландской республиканской армии или Красных бригад, он взял национальность своего отца и просто живет на его деньги, поэтому им вполне могли заинтересоваться спецслужбы. И вот вы просите меня раскопать этот вопрос поглубже. Не такой уж это смертный грех. Они поймут, что вы, оказывается, в курсе событий, происшедших в Сомерсете, но не сочли нужным посвятить в них меня. Если хорошенько подумать, вас больше устроила бы моя убежденность в том, что дело имеет террористическую окраску. Я бы продолжал собирать сведения, не подозревая, что на самом Деле играю с огнем: ведь мои действия подпадают под второй раздел закона о государственных тайнах. Приятно думать, что они ухватятся за эту версию. Она должна сработать. Блефуют обе стороны – и они, и мы. Они не могут знать наверняка, лгу я или нет. Вдруг я говорю правду, а они будут давить на меня, напрасно рискуя? Ведь я в состоянии догадаться, что затевается что-то еще более страшное. Они даже лишены возможности напрямую спросить меня о вас, не вызвав подозрения. Тогда они смогут прикинуться эдакими добряками, посоветуют передать, что вам лучше выйти из игры, а мне, конечно, порекомендуют держаться от всего этого подальше.

– А чем вы объясните свою безрассудную езду по городу с целью избавиться от хвоста? Ведь их люди наверняка с ног сбились, гоняясь за вами по всему Лондону.

– Что ж, – усмехнулся Бакройд, – моя версия небезупречна, но она собьет их с толку. – Он пожал плечами. – Я могу вообще сделать вид, что не понимаю, о чем они говорят. Возмущусь и заявлю протест против использования меня в качестве наводчика. Могу наброситься на них, требуя объяснений: что, в конце концов, происходит? Но если они признают, что следили за мной, то признают и все остальное. Поэтому, бьюсь об заклад, о слежке они не обмолвятся ни словом.

Герни пристально смотрел на свой стакан.

– Ради Бога, Джордж, простите, что я втравил вас в это дело.

– Не беспокойтесь, Саймон. Хорошего, конечно, мало, но все не безнадежно. Мы им дали почву для сомнения, а я с этой почвой прекрасно знаком и с удовольствием перелопачиваю ее. – Бакройд поднял руки, словно объявляя тему закрытой. – Я пойду. А вы отныне будете действовать сами, на свой страх и риск. – Вставая, он едва коснулся плеча Рейчел, как будто желая ей удачи, и ушел.

– О чем ты думаешь? – По выражению лица Герни Рейчел пыталась это угадать.

– Бог его знает! – Он покачал головой и резкими движениями стал передвигать стакан с виски по столу.

– Прошлой Ночью ты плохо спал. – Она дважды просыпалась из-за него. Во сне он, как раненый зверь, оглашал комнату жутковатыми звуками, и его тело покрывалось холодным липким потом.

– Меня мучают дурные сны. – На какую-то долю секунды он задумался, потом решительно допил свое виски, встал, сдернув плащ со спинки стула, и двинулся к двери. Рейчел едва поспевала за ним. Когда из мрачной, удушливой атмосферы паба они вышли на улицу, ослепительное сияние дня светом прожектора хлынуло на нее и резкий ветер обжег ей лицо.

* * *

Как это бывало и раньше, он перенесся в «Друидс-Кум». Он пересек по склону пастбище и спустился к дому. Пронзительно-голубое небо казалось тугим, как барабан, и грозило лопнуть в любой момент. Морозный воздух холодил виски и пощипывал щеки.

Как и прежде, Дэвид Паскини стоял в кухне у окна и смотрел на свое отражение, но на сей раз его появление здесь уже не выглядело столь неожиданным. Он походил на актера, который повторяет свой текст перед очередной съемкой. Уже, казалось, включен свет, Дэвид занял свое место, камеры подготовлены. Герни с трудом пробирался через снежные заносы.

Он приблизился, и юноша замер у него за спиной. Какое-то время отражение в оконном стекле оставалось безучастным, но в следующий момент раздались ужасные, неразборчивые звуки.

Поднялся сильный ветер, крепчавший с каждым мгновением, и Герни уже с трудом держался на ногах. Деревья, росшие вокруг дома, со стоном кренились к нему, накрывая своими ветвями и делая его эпицентром черного вихря.

Волосы Дэвида Паскини струились по ветру, издавая слабый звук, напоминающий далекое пение. Его щеки раздулись. Налетающие порывы ветра сначала кусками, а затем целыми полосами сдирали кожу с его лица.

Оцепенев от ужаса, Герни как завороженный смотрел на изображение в окне, на лысую голову юноши, затылок, с которого ветер лоскутами сдирал кожу до тех пор, пока не показалась голая кость черепа, сверкавшая в морозном воздухе. Череп превратился в некое подобие конструкции, напоминавшей прочную белую решетку, которая наполнилась фосфоресцирующим сиянием, сконцентрировавшимся затем в пустых глазницах.

В тот самый момент, когда Герни был готов проснуться, юноша обернулся – впервые за все время. Сквозь прутья решетки в лобной части Герни увидел мозг Дэвида. Он пульсировал, как крохотное живое существо. Безгубый рот произнес его имя:

– Герни. Герни. Герни.

Глава 17

Сауди всегда стремился разработать собственные правила игры, поскольку все азартные игры, чем дольше в них играешь, тем больше начинают подчиняться эффекту среднего арифметического. Согласно этому эффекту, если монету подбросить много раз подряд, орел выпадет столько же раз, сколько и решка. Бросая кости, вы имеете равные шансы набрать семь и более очков или шесть и менее. Если вы играете в рулетку и ставите на черное или четное, у вас практически равные шансы на выигрыш с теми, кто поставил на красное или нечетное. Чем дольше вы играете в покер, тем незначительнее становится ваш проигрыш: рано или поздно колесо фортуны повернется к вам и возвратит потерянное. Надо только уметь дождаться этого момента.

Удача выступает в качестве бесплатного приложения к среднему арифметическому. Действие этих законов практически непредсказуемо. Иногда игрок подчиняется им, полагаясь на их неотвратимую правоту, и выигрывает. Он вовремя улавливает перелом в игре и в нужный момент встает из-за стола. В других случаях вы сразу понимаете, что сегодня не ваш день и игра не пойдет. Некоторые люди интуитивно чувствуют это, но отказываются верить и проигрывают. Чтобы такого не происходило, чтобы не зависеть от неожиданных поворотов судьбы, вы должны быть сказочно богаты.

Сауди был несметно богат. С помощью собственных правил игры он проигрывал, но благодаря этому игра обретала для него новый смысл, давая шанс на выигрыш. Естественно, он предпочитал выигрывать, поэтому сочиненные им правила щекотали нервы. А почему бы и нет? В конце концов, это были его правила. Он любил, чтобы игровой вечер длился пять часов – с десяти до трех утра – ив нем участвовало двадцать пять игроков. В течение этого времени устраивались перерывы, иногда он сам садился сдавать карты. Двадцать пять игроков – это было то, что нужно. Именно во столько раз должен был возрасти первоначальный банк, что составляло минимальную выручку за вечер. На сегодня потолок составлял двенадцать с половиной тысяч фунтов, из которых игорный дом взял пятьсот, чтобы начать игру, шедшую уже около трех часов.

Придуманные им правила обуздывали его азарт, но среди партнеров было так мало по-настоящему денежных людей, что он мог позволить себе дольше, чем другие, искушать судьбу за карточным столом. В этот вечер он надеялся оказаться в значительном выигрыше, хотя пока что восемь тысяч потерял.

У него было еще одно правило: тот, кто может проиграть много денег, проигрывает их не сразу.

Клуб занимал два верхних этажа в доме на тихой Эннисмор-Гарденс. Месторасположение клуба поблизости от фешенебельного района Найтсбридж и в то же время довольно далеко от делового центра вызывало доверие богатых партнеров и не привлекало внимания посторонних. Такой адрес устроил бы и торговое представительство развивающейся страны, и психоаналитика, пожелавшего открыть здесь консультацию.

Пола Коул и Пит Гинсберг приехали в половине одиннадцатого. Алан Маунтджой решил остаться дома. Перед их уходом он дал Поле несколько указаний.

– Этот карточный клуб принадлежит мальтийцам. Обычно они предпочитают Сохо, но теперь проникают и в более респектабельные места. Игра ведется более или менее честно. Там играют также в кости и рулетку. Когда дела идут неважно, они находят другие источники дохода. В остальном – обычный игорный дом. Запомни одно: они владеют этим домом, поэтому должны быть в выигрыше. Это довольно солидное заведение, где можно встретить игроков на любой вкус.

– Не беспокойся, – успокоила она его, – я не буду волновать общество.

Когда они вышли из машины, Пола взяла Пита под руку и сказала:

– Теперь смотри в оба, Гинсберг. Получишь удовольствие.

* * *

Он сыграл в рулетку, оставив за столом сотню фунтов. Деньги были не его, поэтому он расстался с ними без всякого сожаления, к тому же он не был игроком и пришел сюда не за этим. По лестнице, устланной толстым ковром, он спустился этажом ниже и сел на высокий стул, чтобы было удобнее наблюдать за игрой.

Пола уже успела свои пять сотен превратить в двенадцать тысяч, чем завоевала немалое уважение – в комнате только о ней и говорили. Играли в стад-покер на пять карт. Пола показала свою секретную карту, имея на руках открытыми валеты сверху восьмерок. У банкомета открытыми выпали тузы и десятки – тузы сверху. Пола улыбнулась и откинулась на спинку стула.

За столом сидели семеро игроков, среди которых она была единственной женщиной. Пит следил за тем, как смотрели на нее мужчины. В их взглядах читалось любопытство, желание и какая-то немая ярость, которая, будучи безадресной, словно притягивалась самой Полой. Гинсберг прекрасно видел, что она добилась своего. Красоте Полы чего-то недоставало, чтобы сделать ее совершенной. Неожиданно он понял, чего ей так не хватало, и задрожал, охваченный волнением от сделанного им открытия. Ее красоте недоставало боли.

Он пошарил рукой в поисках своего стакана, отведя глаза в сторону, чтобы на встретиться с ней взглядом. Все как-то разом пошло наперекосяк. Он вспомнил, как в то утро стоял в зале ожидания, то и дело посматривая на табло, на котором высвечивалась информация, и ощущал неловкость из-за роли, которую ему приходилось играть. Он вспомнил также грохот, нараставший волной, когда автокар швырнул целый состав контейнеров на припаркованные машины. И Полу, хладнокровно ступавшую по грудам битого стекла.

Она не объяснила им, как Дэвид мог сообщить ей свое имя, да они и не спрашивали. Маунтджой позвонил кому надо и доложил о случившемся. Как и Гинсберг, он считал, что о происшествии в Хитроу лучше помолчать. Их предупредили, что нужно держать язык за зубами.

Маунтджой слышал, как голос в трубке недоверчиво переспросил: «Что? Что она сказала?» – и ему пришлось все докладывать заново.

Когда он вернулся в комнату, где по-прежнему находились Гинсберг и Пола, которая молча потягивала пиво, Маунтджой покачал головой: мол, ей ничего не говорили о Дэвиде, нет!

Поскольку это не поддавалось объяснению, Гинсберг пытался выбросить все из головы, но страх, засевший в нем, то и дело напоминал о происшедшем.

С родом работы Гинсберга были связаны его отличия от прочих людей: другая, чем у них, реакция, иное восприятие мира. Что-то в нем притупилось, и он с трудом подбирал слова, чтобы объяснить свои чувства.

Он, не отрываясь, смотрел на лицо Полы, и тут до него дошел смысл того, что он ощущал. Это был и благоговейный страх, и чувство нереальности, и отвратительное осознание своей сопричастности, которое, как ему казалось, испытывают люди, когда лицом к лицу встречаются с человеком, совершившим ужасное преступление.

Пола, смеясь, взяла выигрыш. Поднимаясь из-за стола, Сауди пробормотал что-то, словно извиняясь, и почтительно кивнул ей. Пола направилась в бар. У нее была грациозная, легкая походка: она не шла, а скользила, как кошка. Под тяжелым синим шелком ее маленькие груди едва заметно двигались, заставляя блестящую ткань переливаться в потоках яркого света.

– Джин с тоником, – бросила она бармену. – Как дела, Гинсберг?

– Нормально. – Он поднял свой бокал. – У тебя, я вижу, тоже все в порядке.

– Выигрываем, выигрываем. – Она была чересчур возбуждена, ее переполняла нервная энергия. – Я просто сгораю от нетерпения – так хочется играть, но, мне кажется, я еще не адаптировалась из-за разницы во времени. Приятное местечко. Мне здесь нравится. Спасибо. – Последнее слово было адресовано бармену, который поставил перед ней стакан. Пола сделала большой глоток. – Я сыграю еще две, ну, три партии, и разбежимся. В это время я обычно пью коктейль, – она посмотрела на часы, по-прежнему показывавшие нью-йоркское время, – шесть тридцать.

– Ладно. Как идет игра?

– Ну, – она бросила взгляд на стол, – все играют средне. Видишь того блондина в зеленой рубашке? – Гинсберг кивнул. – Очень активно делает ставки, правда, неохотно поддерживает мои, имея две пары высокого достоинства, поэтому легко предсказуем. Вон тот, в белом смокинге, с вьющимися волосами, знает, когда надо брать за горло. Я думала, он выложит полный сбор, чтобы оживить игру, но после неудач в трех партиях как-то сник. Судя по всему, у него уже и денег не осталось, так что он не партнер. Араб играет как заводной – или выигрывает, или проигрывает. Остальные в общем-то могут постоять за себя, – она усмехнулась. – Банкомет нервничает, но активизировался в надежде отыграться.

– Ты давай полегче, – посоветовал Гинсберг.

– Не волнуйся. Посмотрим, как он поведет себя. – Пола кивнула Сауди, который снова сел за стол. Она допила джин с тоником и поставила стакан на стойку. Гинсберг проводил ее взглядом, не отрывая глаз от стройных бедер, которые равномерно покачивались. Когда она садилась, двое мужчин почтительно встали.

Она сыграла не три, а десять партий. После четвертой Сауди встал из-за стола, кисло улыбаясь. Он поклонился, но на сей раз не опустил глаз. Они с Полой встретились взглядами. Он спросил что-то, и она ответила: «Нет». Его место занял грузный человек в темном деловом костюме.

Следующие две партии Пола играла на все деньги, решив пойти ва-банк. На протяжении всего вечера она выигрывала важные партии и проигрывала малозначительные, выиграв в итоге пятнадцать тысяч. Ее лицо светилось от нескрываемого удовольствия. Атмосфера в комнате наэлектризовывалась. Вокруг стола начали собираться люди, привлекаемые, как любые игроки, возможностью стать свидетелями настоящей сенсации.

В пяти следующих партиях она выиграла две, причем незначительные суммы. Она ошиблась, когда спасовала, имея на руках королевскую флешь. Кто-то попросил принести новую колоду. Когда сдатчик распечатал ее, Пола сказала:

– Я играю последнюю партию, господа. – Таков был покерный этикет. – Я живу еще по нью-йоркскому времени.

После четвертого тура сдачи карт у банкомета выпали два короля – один поверх другого. Пола взяла шестерку в пару к той, что лежала на ее секретной карте. Никто не бил королей. Сдатчик сдвинул фишки в банк. Пола поддержала его ставку, не повышая ее. При следующей сдаче у банкомета выпала трефовая восьмерка, а у Полы червовая десятка. Помимо них в игре остались еще двое: у одного открылась пара тузов, у другого намечался стрит. После двух кругов ставок стрит «сложился», остались только тузы. Выждав подходящий момент, Пола приняла вызов банкомета и повысила ставку на пятьсот фунтов против его королей.

Гинсберг не играл в покер, но он видел, что происходило за карточным столом. Было очевидно, что пара королей била пару шестерок. Пола не проявляла большого энтузиазма, пока не получила десятку. Имея на руках две шестерки, она поддержала ставку банкомета. Складывалось впечатление, что ее секретной картой была десятка. Итак, у нее было две пары – десятки и шестерки. Банкомет не дрогнул.

Гинсберг видел его накрахмаленную белоснежную рубашку, выглядывавшую из-под атласного лацкана, его прилизанные темные волосы, тронутое улыбкой лицо. Он производил впечатление уверенного в себе человека, знавшего, что случится в следующий момент. Гинсберг понял, что у банкомета тоже пара – восьмерок. Когда восьмерка оказалась битой, банкомет слегка заерзал.

Он взглянул на Полу и положил в банк дополнительные фишки. Его взгляд говорил: «Попробуй, заставь меня поверить тебе. Чем больше будешь стараться, тем глубже будешь увязать. У меня две пары королей, а у тебя две шестерки. Следующая твоя карта – валет – тебе ничего не даст, но ты расслабилась, когда получила десятку. Значит, у тебя десятки и шестерки. Каждый раз, когда ты захочешь обмануть меня, ты будешь наказана».

Пола поддержала его ставку, после чего повысила ее на две тысячи. Банкомет только и ждал момента, когда она начнет блефовать. Он увеличивал банк, повышая ставки на пятьсот фунтов, стараясь вытянуть из нее деньги постепенно, чтобы не отпугнуть сразу очень крупной ставкой. Она поставила еще четыре тысячи, другие игроки поддержали ее, и теперь ее ставка возросла до девятнадцати тысяч. Никто не знал, что она садилась за стол с пятьюстами фунтами. В течение следующих двух кругов она держала ставки банкомета, который все время увеличивал их на пятьсот фунтов. Наконец он решил покончить с ней. Он едва заметно улыбнулся и поставил три тысячи.

Пола поддержала его, положив в банк три тысячи, и поставила еще пять тысяч. У нее снова осталось пятьсот фунтов, с которыми она села за стол.

Банкомет следил за ее пальцами, сдвигавшими фишки в банк, потом посмотрел ей в лицо. Он наблюдал за ней всю ночь и видел, как она выигрывала. Теперь ему хотелось видеть, умеет ли она проигрывать.

Он принял ее ставку и сказал:

– Смотрите.

На самом деле его тон означал: «С тобой покончено». Он все еще улыбался, когда Пола открыла секретную карту, которая оказалась шестеркой, и положила на стол еще две. Со всех сторон раздался одобрительный смех, напряжение спало, и никто не обратил внимания на то, как некрасиво затряслись губы банкомета, и от попытки улыбнуться безобразно перекосился рот. Пола собрала свои фишки, встала, протянула их Гинсбергу, стоявшему у нее за спиной, и поблагодарила своих партнеров.

– Извините, но мне действительно нужно идти.

Когда Гинсберг вернулся из вестибюля с пальто, чек был уже выписан. Пока он выкладывал фишки перед кассиром, Пола наблюдала за игрой, которая шла за другими столами. Рядом с ней стоял щеголевато одетый в темно-синий смокинг невысокий человек. Когда Гинсберг подошел к ним, человек взял у него пальто Полы и помог ей одеться, после чего проводил их до дверей. Они остановились, и он вручил им чек, в котором была проставлена сумма, превышавшая сорок тысяч фунтов.

– Надеюсь, – сказал он, – мы еще увидим вас и вы дадите нам шанс отыграться. Не правда ли? – он говорил тихо, с легким акцентом, отчетливо выговаривая слова.

Пола посмотрела на чек, сложила его и опустила в карман пальто.

– Я готова дать шанс и вам, и себе, – ответила она. – Спасибо.

* * *

Гинсберг поставил машину на стоянке сзади площадки, посчитав это элементарной, но разумной мерой предосторожности. Они с Полой свернули за угол и сделали всего несколько шагов по блестящей булыжной мостовой, когда он увидел двигавшегося к ним со стороны стоянки человека. Гинсберг замедлил шаг, и в этот момент Пола тоже заметила его.

– Что будем делать? – поинтересовалась она.

– Не останавливаемся, продолжаем идти. Старайся не мешать мне.

На улице было довольно светло. В безоблачном небе желтел полумесяц. Покрытые изморозью булыжники сверкали в лунном свете. Гинсберг знал, что нападавшие изберут традиционную тактику: один – спереди, другой – сзади. Он ждал, когда у него за спиной раздастся характерный шум.

Услышав его, он изо всех сил оттолкнул Полу в сторону, затем резко повернулся и ударил, не разбирая куда. Удар пришелся нападавшему в солнечное сплетение и между ребер, отчего тот как-то странно вскрикнул.

Гинсберг упал и откатился в сторону, чтобы летевший по инерции человек не свалился на него. В свете уличного фонаря Пит хорошо видел, как судорожно вздрагивало его тело. Он сел, сгорбившись, лицом вниз, обхватив себя руками.

Когда Гинсберг упал, второй нападавший уже почти настиг его. Их разделяло футов шесть, к тому же Пит оказался беззащитным перед вооруженным человеком. Он поднялся и, как боксер, стал двигаться по кругу влево, уходя от удара правой и выжидая удобный момент. Человек был вооружен дубинкой, обмотанной металлической лентой. Он замахнулся ею, целясь Гинсбергу в глаз. Тот попытался поймать его руку, но прежде чем успел перехватить ее, получил удар по ключице. В следующий момент, сжав руку противника, Гинсберг заломил ему кисть, изо всех сил давя на тыльную сторону ладони. Выворачивая, резко дернул вниз и услышал, как громко хрустнула лучевая кость в запястье. Оба повалились на мостовую. Гинсберг налег плечом на свою жертву, по-прежнему сжимая его покалеченную руку. Он встал на колени и взглянул на человека, лицо которого было перекошено от страшной боли.

Гинсберг расправил кисть и аккуратно положил ее на булыжники ладонью вниз. Второй нападавший хрипел, как астматик. Пит поднял ногу и каблуком наступил на пальцы руки, которую он только что так бережно разложил на мостовой. Человек дернулся и покатился.

Не глядя по сторонам, Гинсберг бросил Поле:

– Машину поведешь ты. У меня плечо онемело.

Всю дорогу они молчали. Время от времени Пола поглядывала на него и весело смеялась, словно он отпускал какую-нибудь остроту. Гинсберг смотрел прямо перед собой. Только приехав домой, он сказал:

– Ты их обчистила до нитки. Тебе не следовало этого делать.

– Неужели? – Она отправилась на кухню и вернулась с двумя стаканами. – Хочешь выпить?

Он показал на буфет. Она взяла бутылку бренди, распечатала ее и наполнила стаканы.

– Ты же обещала – не шуметь, не волновать общество, а подняла целую бурю, устроила такой шторм, что впору было заняться серфингом.

– Извини, Гинсберг. – Она протянула ему стакан. – Я доставляю тебе хлопоты?

– Это просто ребячество.

Она примостилась в дальнем углу кушетки и стала рассматривать его поверх ободка стакана. Улыбнувшись, она сказала:

– Так выпала карта, Гинсберг...

Он с трудом сдерживал раздражение, но, видя, как она улыбается, не смог сдержать ответной улыбки и сел рядом с ней. Его улыбка, однако, ничего не значила. Гинсберга мучила злость, он чувствовал себя обманутым, хотя не мог объяснить почему. В конце концов, ей следовало уступить в последней партии. Эту мысль он высказал вслух:

– Могла бы уступить.

– Ну конечно, – сказала Пола и добавила: – Ни за что.

Гинсберг расстегнул пиджак и потрогал ушибленную ключицу.

– Нет, могла, – повторил он раздраженно.

Пола отпила бренди и поставила стакан на столик.

– Ты хорошо играешь в покер, Гинсберг?

Его злила ее привычка называть его по фамилии. Он понимал, куда она клонит.

– Так себе. Я не поклонник покера.

– Ты видел последнюю партию?

– Видел.

– У тебя есть сигареты?

– Я не курю.

– Я тоже не курю. Так, балуюсь. – Она отпила еще бренди и скинула туфли. – Слушай. После пятой сдачи у него была пара королей, у меня пара шестерок – трефы и буби и еще одна шестерка – в секрете. Я спасовала, когда получила третью шестерку, но поддержала его ставку, получив десятку. Он прикупил пару к восьмерке, имея при этом королей сверху. У меня выпал валет, но он знал, что секретный валет меня не спасет. Я считала, что он прикупил пару к последней восьмерке.

– Но его секретной картой мог оказаться король, – заметил Гинсберг.

– А моей – шестерка. Он решил иначе и стал подсчитывать шансы. Я занялась тем же. Трое вышли из игры: один – после третьей сдачи, двое – после четвертой. Остальные остались в игре. Открыто было двадцать четыре карты, и короли могли быть только у него. Я не видела шести секретных карт и двадцати двух в колоде. Если учесть, что одну из них он получит в качестве секретной, и допустить, что у него закрыты два короля, то получались шансы лучше, чем тринадцать против одного, и он вылетел.

– У тебя шансы были хуже, – сказал Гинсберг.

– Да, в два раза. У того типа в зеленой рубашке открылась шестерка червей, но я знала, что побью ее. Ему следовало призадуматься, когда я поставила две тысячи, но он решил, что у меня шестерки и десятки. После этого он увеличивал ставки на пятьсот фунтов, заставляя меня делать то же. Если бы я увеличила ставку после того, как у меня открылась вторая шестерка, он бы насторожился. Он мог бы догадаться, что я блефую, но не догадался. Он решил, что у меня две пары при одном сингле, а на самом деле у нас обоих были реальные шансы остаться с носом.

– Но неравные шансы?

– Очень неравные. Трудно в одиночку пробиваться к победе.

– Но тебе это удается.

– Конечно.

– И люди проигрывают, несмотря на высокие шансы?

Задумавшись, она взяла свой стакан.

– Только не я.

Гинсберг рассмеялся. Она поставила стакан, не сделав глотка.

– Игра шла так, как я ее описала. Шансы есть шансы, и игорный дом должен считаться с ними. К тому же, Гинсберг, ты забываешь, кто я. Он недоверчиво посмотрел на нее.

– Задумай слово, – сказала она, – место и имя. Сосредоточься на них. – Она отвернулась к стене и через несколько секунд сказала: – Жарко. Санта-Фе. Сюзн. – Она повернулась: – К чему относится слово «жарко»?

– К Христу, – сказал он тихо. – К Иисусу Христу.

– Пойми меня правильно. Я люблю покер. Люблю подсчитывать шансы. Мне интересно, как это делают другие. Никто никогда не думает о проигрыше. Я не могу точно сказать, о чем – по минутам – думают люди. Мысль непостоянна и быстротечна. Но в мозгу каждого есть образ, один самый важный, доминирующий образ, разгадать который для меня не составляет труда. Мой противник думал о своей секретной карте. Это естественно. Любой на его месте думал бы о том же. Он настолько сосредоточенно думал о ней, что передо мной то и дело, как на экране, всплывала трефовая восьмерка.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Пола молчала, словно давая ему время признать то, что он уже и так знал с момента шока, пережитого им в аэропорте.

– Поэтому, Гинсберг, – сказала Пола тихо, – мне не нужно было обчищать их. Извини.

Он ничего не ответил. У него ныло плечо, поэтому он снял пиджак, расстегнул рубашку и спустил ее с правой стороны. На ключице виднелся темный кровоподтек, который слегка припух. Он осторожно ощупал его.

– Болит? – Она приблизилась к нему, накрыла ладонью его руку и провела холодным пальцем по ушибу.

– Болит. Не обращай внимания. Мне кажется, что он задел нерв, поэтому сначала плечо онемело, потеряло чувствительность. Теперь отошло.

Пола снова отодвинулась в свой угол, чтобы лучше рассмотреть его.

– Ну им и досталось. А ты, оказывается, мастер драться. Тебя этому специально учили?

– Этому учат всех в обязательном порядке.

– Ты покалечил их. Одному даже кисть сломал.

Гинсберг вспомнил момент, когда они с Полой направились к машине, оставив тех двоих лежать на мостовой. Она шла за ним, и он бросил ей, не оглядываясь: «Машину поведешь ты». Не услышав шагов, он обернулся, держа руку в кармане, где лежали ключи от машины. Пола стояла, почти касаясь носками туфель головы человека со сломанной рукой, и с любопытством разглядывала его. Она как будто что-то искала. Хотя Пола стояла неподвижно, у Гинсберга было ощущение, что он присутствует при обыске. Прежде чем отойти, она осторожно подсунула носок туфли под покалеченную руку и слегка сдвинула ее с тем зачарованным отвращением, с каким люди сталкивают в канаву дохлую кошку.

Поскольку Пит ничего не ответил, она сказала:

– Ты ему и пальцы сломал.

Он заметил, как она просунула руку под блузку и положила ее себе на грудь.

Ему не надо было переводить этот грациозный жест, поскольку он знал, чего она хочет.

Он стал натягивать рубашку на плечо, но она наклонилась и остановила его руку. Она нагнулась и нежно поцеловала ушибленное место, потом выпрямилась и серьезно посмотрела на него.

– Пойдем со мной, Гинсберг. Мой вечер еще не закончен. В маленькой комнате с темным слуховым окном Пола, стоя перед ним, разделась. Синий шелк скатился с нее, как водяной поток, образовав у ног замерзшую волну. Пит снял рубашку и расстегнул пряжку ремня. Голая, она подошла к нему. Он сделал движение, чтобы обнять ее, но она удержала его руку.

– Еще не сейчас.

Она схватила пряжку и вытащила ремень из брюк, после чего протянула его Гинсбергу.

– Ты знаешь, чего я хочу. – И она действительно хотела этого. Он скомандовал:

– К стене. – У него перехватило дыхание, слова застряли в горле. Она покорно подчинилась: подняла руки и прижала их ладонями к белому пластику, распластавшись, как громила, вытащенный из машины полицейскими.

Не задумываясь над тем, что он делает, Гинсберг отвел назад руку и со всего маху ударил ее ниже спины. Ремень, извиваясь, как змея, хлестнул ее по ягодицам. Гинсберг ждал. На коже проступила красная полоса, ужаснувшая его своим неожиданным появлением.

Когда ремень врезался в кожу, она охнула, не глядя, ощупала то место, куда пришелся удар, словно читала шрифтом Брайля[11], потом снова подняла руки, вздохнула и прижалась щекой к стене. Он видел, как она закрыла глаза. Она немного расставила ноги и выгнула спину, будто удерживая что-то очень тяжелое, и пьяным голосом произнесла:

– Если я скажу «хватит», не останавливайся.

* * *

Герни лежа смотрел, как плясали на потолке водяные блики. Уже светало, а он так и не сомкнул глаз. Ему казалось, что комнату накрыло высокой волной и он погрузился в воду. Он думал о Джордже Бакройде и о том, куда его завела их дружба.

– Ты сам понимаешь, что использовал его, – накануне вечером сказала ему Рейчел. – Это несправедливо.

Она ошибалась. Он мучился, переживал, чувствуя свое бессилие и понимая, что слова Бакройда «отныне будете действовать сами, на свой страх и риск» относились к каждому из них. Но он твердо знал, что снова, в подобной ситуации, поступил бы точно так же, используя любую возможность и любого человека. Справедливо. Что такое справедливо?

Его охватила жажда деятельности. По тому, как обстояли дела, он до конца так и не понял, что же произошло. Конечно, то, что сообщил ему Артур, было сенсацией, настоящей бомбой, но он старался не думать о тех огромных возможностях, которые давало ему владение этой секретной информацией. Она будет служить ему надежной защитой, настоящей броней. Необходимость получить ее вынудила Герни прижать Медоуза и отправить Бакройда в плавание к неведомому берегу. Он прекрасно знал, что понять, в каком направлении будут использоваться способности юноши, означает возможность предвидеть следующие шаги противника и выявить его самые уязвимые места.

Слишком многое в этом деле оставалось неясным, например исчезновение Паскини. Герни вполне допускал, что его, как и Кэролайн, убили, потому что живой он представлял для них слишком большую опасность, но доказательств этому не было. Герни чувствовал, что не его агрессивные действия служили тайной пружиной, которая дала толчок событиям, нараставшим теперь как снежный ком. Отныне весь процесс направлялся какой-то другой силой, что, скорее всего, указывало на присутствие дублера, о котором они говорили с Бакройдом.

Интуиция подсказывала ему, что следовало торопиться, и при мысли об этом он холодел. Информация, сообщенная Медоузом, и необходимость спешить угнетали Герни. Схватка, в которую он вступил, практически перестала быть частным делом. Но он не представлял себе, каковы истинные ставки в этой крупной игре: ведь Медоуз мог и умолчать кое о чем – либо по незнанию, либо из осторожности.

Герни догадывался, в чем была их слабость, но, чтобы просчитать их следующие шаги, ему требовалась более полная информация. Дурные предчувствия не оставляли его, подсказывая, что начать действовать придется именно ему, и здесь не обойдется без того, чтобы раздразнить их и вызвать огонь на себя, что, естественно, сопряжено с немалым риском. Поэтому он купил оружие.

Дыхание Рейчел изменилось, и он понял, что она проснулась. Некоторое время они лежали молча. Словно читая его мысли, она чувствовала, как росло его беспокойство.

– Что будем делать дальше, Саймон?

– Ты сможешь еще раз найти тот дом, с собаками?

– Значит, будем следить за ними, – заключила она. – Конечно, смогу. Послушай, во что мы влипли? – спросила она тихо. – Я хочу сказать, этот Медоуз... Ты веришь ему? Ведь это – сенсация!

Он улыбнулся, услышав, что она употребила то же самое слово.

– Ты веришь в это? – переспросила она и зевнула.

– Пока у меня нет оснований не верить. Одно я знаю точно: после встречи с Медоузом меня не тронули. Значит, это не было ловушкой, да и сам он был перепуган насмерть. Его информация стыкуется с тем, что мы знаем о Дэвиде Паскини, и совпадает с разрозненными фактами, которые ты получила в Вашингтоне. Чему здесь еще не верить? – Он почувствовал себя крайне утомленным и вздохнул. Раннее пробуждение Рейчел оказалось весьма некстати.

– Все это странно, – сказала она и провела ногой по его икре. – Странно находиться здесь и странно, что произошло с нами.

Он молчал.

– Постарайся заснуть, Саймон. – Она отвернулась от него, унося с собой тепло своего тела.

На потолке плясали полосы света, которые, подчиняясь движению волны, то набегали друг на друга, то отдалялись. От них невозможно было оторвать глаз, и он, словно под гипнозом, чувствовал, как расслабились мышцы тела, и он стал куда-то проваливаться, но в этот момент на него вновь нахлынули воспоминания о том сне. Он поборол одну болезнь – страх перед бездействием, но другая – страх перед снами – осталась.

* * *

– Хорошо, согласен. – Эд Джеффриз вскинул руки. – Идея была наша. Не спорю. Но проблема – их. – Он обвел взглядом присутствующих, ища поддержки.

– Теперь ни до чего никому нет дела, Эд, – резко заметил Говард Прентисс. – Все это уже не важно. Важно только то, что раздаются настоятельные требования закрыть дело. Мы очень близки к тому, чтобы сесть в лужу.

– Меня это устраивает, – ответил Джеффриз. – Я хочу только одного: чтобы они наконец приняли решение.

– Они не могут этого сделать, поэтому мы и собрались. Джеффриз явно утрировал свои гнев и возмущение, поскольку весьма кстати нашелся козел отпущения, на которого можно было свалить всю вину.

– Ну конечно. Можно подумать, эти ребята не знают, как поступить с упрямой проституткой в публичном доме.

Но его слова не обманули Прентисса, который тихо заметил:

– Значит, мы потеряли Ирвинг.

Джеффриз поморщился:

– Похоже на то. Нельзя сказать, что она с кем-нибудь встречалась, но...

– Ты хочешь сказать – ее никто не видел?

– Что? – Джеффриз взглянул на него.

– Ее никто не видел? – явно раздраженно повторил Прентисс.

– Да, именно это я и хотел сказать, но нам кажется...

– Вот-вот, кажется, – оборвал его Прентисс. – А что Пола Коул?

Слева от Джеффриза сидел человек с густыми усами, который присутствовал на первом инструктаже Рейчел Ирвинг. Он сказал:

– Она в Лондоне. Ее возили в один игорный дом. Охраняют двое: один – наш, другой – их.

Прентисс ни словом не обмолвился об отчете, который получил несколько часов назад. В нем содержались сведения, не предназначавшиеся для ушей Джеффриза. Он вспомнил слова, сказанные им перед просмотром видеозаписи выступления Полы Коул в топ-шоу:

"– Они уверены, что это получится? Я хочу сказать, что вся эта история попахивает чертовщиной, и у меня такое чувство...

– Ну, продолжай, – сказал тогда Прентисс.

– У меня такое чувство, что мы связались с сумасшедшими".

Прентисс собрал страницы представленной ему сводки. Усатый сообщил кое-какие подробности о том, чем занимается в Лондоне Пола Коул. Прентисс не слушал его, думая о своем. Может быть, и чертовщина, ведь узнала же она каким-то образом о Дэвиде Паскини. По ее словам, она разговаривала с ним. Что это могло значить? Из Нью-Йорка привезли Бена Аскера, вот пусть он и разбирается со всей этой ерундой.

– Хорошо. – Прентисс отодвинул стул и встал. – Докладывать каждый день. Любая информация должна немедленно ложиться мне на стол. Пока операция продолжается, но, если произойдут изменения, вас поставят в известность. – Он посмотрел на Джеффриза. – Это дело – твое шоу, Эд. Покажи себя.

– Будьте уверены, – улыбнулся Джеффриз. Но всем сидевшим за столом показалось, что они уловили в словах Прентисса совсем иное: «Это – твой конец, Эд».

Уильям Прайор редко садился за свои письменный стол позднее восьми утра. Он считал большой добродетелью тот факт, что его мать была шотландской пресвитерианкой, и в раннем возрасте он прочно усвоил от нее уроки прилежания и самодисциплины. Правда, впоследствии он обнаружил в себе самое неуправляемое из всех человеческих качеств – тщеславие. Именно оно, а не пример матери, заставляло его рано вставать. Он не мог сказать, что вспоминал о своей родительнице с любовью. Когда ему случалось думать о ней, она всплывала в его памяти в образе вечно недовольной, мрачной старухи с неприятно пронзительным голосом, походившим на скрежещущий визг буровой машины, проходившей горную породу.

Он говорил по телефону и крутил кинжал, который использовал для разрезания писем, проделывая его кончиком крошечную дырочку в центре промокательной бумаги.

– У меня скоро состоится с ними разговор, – сказал он. – Мне будет интересно услышать их предложения. – Он слушал собеседника, слова которого заставили его улыбнуться. – Да, ситуация сложная. Никто не знает, что бы это могло значить. Наши люди поговорят с ними. Я то и дело слышу выражение «остаточное поле». Но так ли уж это важно, что она может... как бы это сказать... улавливать из эфира?

Он слушал, время от времени соглашаясь с собеседником: «Да... да», и рассеянно вращал кинжалом.

– Думаю, это неприятно, но опасности никакой, – ответил он на вопрос. – Конечно, его прослушивают и за ним следят, когда это возможно. – При последнем замечании он покривился. – Наше мнение на сей счет совпадает с мнением американцев. Все это чертовски досадно, но не может серьезно повлиять на ход событий.

– Нет, – ответил Прайор на следующий вопрос, – о Саймоне Герни и этой женщине, Ирвинг, – ничего. Но скорее всего, наша встреча неизбежна. Естественно, мы ищем.

Голос в телефонной трубке зазвучал резче, однако выражение лица Прайора не изменилось. Он по-прежнему лениво крутил между пальцами рукоятку кинжала.

Когда голос умолк, он сказал:

– Да, конечно. – Его голос звучал ласково, словно он уговаривал капризного ребенка. – Конечно, господин министр. Да, как вам угодно. – Он положил трубку, продолжая любоваться вращающимся лезвием кинжала и совершенством его очертаний.

* * *

– Подожди, черт возьми.

Пит Гинсберг замер над телом Полы в самый неподходящий для него момент, его лицо болезненно исказилось от предвкушаемого удовольствия. Он не шевелился и, стараясь оттянуть момент наслаждения, представил себе водяной поток, текущий вспять, вверх по холму.

Пола изогнулась, чтобы плотнее прижаться к нему, и стала ритмично вращать бедрами, издавая слабые стоны, по мере того как она приближалась к кульминационному моменту. Сквозь полузакрытые веки она смотрела на слуховое окно, озарявшееся первыми лучами утреннего солнца. Ощущение восторга нарастало, накатываясь на нее волнами.

Время от времени она впивалась пальцами Питу в ягодицы, прижимая его еще крепче к себе, потом отпускала, желая отсрочить долгожданный момент. Гинсберг не двигался, почти уверенный в том, что она забыла о его существовании.

Ее голос становился все громче, и каждый ее стон свидетельствовал о неимоверном удовольствии, которое она испытывала. Она усиливала его, ловко работая бедрами, подпуская и оттягивая столь желанный миг. Наслаждение заливало все ее тело, как утренний свет, струившийся сверху, заливал комнату, слепя своими яркими лучами, отчего у нее перед глазами поплыли красные и белые круги.

Наконец она сдалась и буквально приклеилась к Гинсбергу всем телом, сжимая руками его бедра. С ее губ сорвался крик блаженства, который уже давно искал выхода. Извиваясь и дрожа, она схватила руками свои груди и стала крутить отвердевшие соски. Открыв рот, она в изумлении уставилась на слуховое окно, словно парализованная чудовищным зрелищем. Она что-то бормотала, кричала, но ее голос был искажен воплем чувственной ненасытности.

– Подожди! – повторила она и изогнулась, словно пронзенная последней волной тока, которая прокатилась по ней как отголосок ее фантастических снов.

Она опять видела Дэвида. Он лежал на постели, как она сейчас, и следил за игрой света, заполнившего весь треугольник окна. Его глаза... Ей казалось, что она смотрела на этот треугольник его глазами, как его глазами видела того человека, пересекавшего заснеженное пастбище, его фигуру, отраженную в оконном стекле, на котором запечатлелось синее небо, белое поле. Спускающаяся по склону фигура и испуганное лицо Дэвида.

Это был высокий человек с темными, вьющимися волосами и твердыми чертами лица. Рядом с ним шла собака.

– Кто он? – требовательно спросила Пола.

Она почувствовала сопротивление Дэвида, почти физически ощутила, как он оттолкнул ее. Однако она была сильнее. Дэвид отвернулся, но, уступая ее давлению, стал рывками, как в кинофильме, который показывают отдельными кадрами, двигаться к ней.

– Кто он? – Когда глаза их встретились, она взглядом полностью подчинила его себе.

– Герни, – услышала она. – Герни. Герни. Герни.

Неожиданно картинка переключилась. Она различила сердитые голоса мужчины и женщины, которые слышала до этого сотни раз. Мужской голос говорил: «Все кончено. На этот раз все кончено». Потом увидела сад, высокую живую изгородь и услышала оглушительный рев работающего механизма, в котором тонули все прочие звуки. Картинка не менялась, и тогда страх и ярость охватили ее. Она пыталась изменить опасное развитие сна, но это оказалось не в ее силах.

Она смотрела на работающие лезвия секатора, которые от быстрых движений сливались в одно сверкающее стальное пятно, и почувствовала прилив силы, темной и исступленной.

«Никто не узнает, – сказал ей внутренний голос. – Никто никогда не узнает».

На этот раз сон был другим – за ней кто-то наблюдал, о его присутствии она хотела забыть, отдавшись во власть чувств. Как он выследил ее? Как он узнал о ее слабости?

Она отвела взгляд от окна, кажущегося ярким пятном, и увидела над собой голову и плечи Гинсберга, хотя свет, по-прежнему застилавший ей глаза, делал его лицо похожим на темное полушарие. По белой стене бежали блики.

– Хорошо, Гинсберг, – сказала она, – теперь можешь съесть меня.

* * *

Герни. Герни. Герни.

Ему снова приснился Дэвид Паскини, который повторял его имя, а затем показал на оконное стекло. До него донеслись сердитые голоса – мужчины и женщины. Он увидел сад, услышал гудение секатора в руках мужчины. Шум работающего механизма и бессмысленная работа, которую он выполнял, помогали ему заглушить печаль. Внимание Герни привлекла фигурка маленькой девочки, наблюдавшей за мужчиной. От охватившего ее гнева и боли она застыла посередине лужайки в оцепенении. Позади нее работал дождеватель, струи которого рассекали солнечные лучи, образуя радужный водопад. Неожиданно она упала, тело ее покатилось, и он ощутил мощный прилив энергии, которая покинула ее в момент падения. Секатор взвился, как атакующая змея, его лезвия продолжали хищно стучать.

Его охватил ужас, когда он услышал крик ребенка. До него донеслось слово, которое она невнятно произнесла в момент оргазма, глядя широко открытыми глазами на залитое солнцем окно. Это был крик девочки и женщины.

– Папочка! – крикнула Пола. – Папочка!

Глава 18

Рейчел полулежала на кровати, откинувшись на подушки и закрыв глаза, как ей велел Герни. Она слышала его низкий монотонный голос.

– Ты не чувствуешь своих ног, – говорил он, – они становятся невесомыми. Твои икры... бедра...

Мысленно она следовала за ним, покидая свою телесную оболочку. Руки, ноги, спина становились невесомыми, плоть исчезала, и наконец осталась только грудная клетка и остановившееся сердце, голова, которая уже не принадлежала телу.

Пока он говорил, она утратила даже эти ощущения. Ее язык растворился, челюсти исчезли, грудная клетка, превратившись в гибкие прутья, растаяла. Ее сердце билось извне, откуда-то доносились его удары. Она вся превратилась в мысль, в одно воспоминание.

– Ты стоишь перед домом, – сказал ей Герни. – Где ты находишься?

Она облизала губы, силясь вспомнить, но медлила с ответом. Картина медленно восстанавливалась в ее памяти.

– Возле пустыря.

– Где? – настаивал он.

– В Хэмпстед-Хите.

– Как называется улица, на которой ты находишься?

– Она расположена на холме. – Воспоминания давались ей с трудом. Она мысленно добралась до угла и пошла дальше, ища табличку с названием улицы – белую, с рельефными буквами. Она снова и снова прокручивала этот момент, стараясь сосредоточиться. Наконец она сказала: – Уиндмил-Хилл.

– Где расположен дом?

– На вершине холма. Сначала идет пустырь, потом дорога. По другую сторону. По эту сторону – ничего. Открытая местность.

– Теперь ты идешь к дому, – скомандовал Герни. – Что ты видишь?

Это она хорошо помнила. Неглубокий гипноз лишь обострил ее чувства.

– Забор, – ответила она. – За ним – собаки.

– Хорошо. Как ты входишь?

– Звоню. Запускается в действие какой-то механизм, и две перегородки в собачьем вольере, опускаясь, образуют широкую дорожку. В металлической сетке, которой обнесен вольер, есть калитка. Прохожу через ворота в деревянном заборе, закрываю их, иду по туннелю, дорожке, открываю раздвижные ворота, закрываю их. Перегородки поднимаются.

– Человек, который управляет перегородками, он видит, как ты входишь?

Рейчел долго молчит, потом говорит:

– Думаю, видит.

– Идешь к дому. Сколько до него от раздвижных ворот?

– Ярдов тридцать.

– Ты стоишь перед входной дверью. Что дальше?

– Джерри впускает меня.

– Кто?

– Джерри Мартин. Человек, которого ты застрелил.

– Хорошо. Ты не стучишь?

– Нет. Он просто открывает дверь.

– Значит, он видел, как ты шла по дорожке.

– Должно быть.

– На улице светло или темно?

– Светло.

– Возвращаешься к воротам в заборе.

– Иду.

– Уже вечер. Темно.

– Да.

– Ты выходишь на дорожку. – Он выдержал паузу. – Темно?

– Нет. На земле ярко горит прожектор.

– Свет бьет прямо в глаза?

– Да.

– Хорошо. Снова день, и ты опять стоишь у дверей. Тебя впускают, и дверь за тобой закрывается. Так?

– Да.

– Теперь пройди по дому и опиши мне его.

– Я нахожусь в прихожей. Иду вперед. Справа дверь в каморку. Там установлен телефон. Больше ничего нет. Иду дальше. Слева комната. Гостиная. Окна выходят в сторону ворот. Мы жили главным образом в ней. Двойная дверь в конце гостиной ведет в столовую, из которой можно попасть в кухню.

– Теперь мы на кухне?

– Да. Я прошла через гостиную в столовую, а из столовой – в кухню. Но в столовую и кухню можно попасть и из прихожей.

– Где находится лестница? – У Герни под рукой лежал лист бумаги, и по мере того, как Рейчел рассказывала, он быстро набрасывал план дома.

– Надо вернуться в прихожую. Лестница рядом с кабинетом. Она сначала ведет направо, потом поворачивает влево.

– Поднимаешься наверх, – сказал Герни. – Сколько лестничных пролетов?

– Три, все время поворачивают налево.

– Окна есть?

– Да. На каждой площадке.

– Ты наверху.

– Хорошо... Коридор. Три комнаты: одна справа – это моя, две слева.

– Они выходят к уличным воротам и дорожке?

– Да.

– Входишь в свою комнату. – Он подождал. – Вошла?

– Да.

– Что ты видишь из окна?

– Сад. Небольшой фруктовый сад. Собачий вольер. Вдалеке дом. Дорогу. Пустырь.

– Тебя видно из того дома?

– Нет. Он окружен высокой стеной, а наш – забором. Я вижу только его крышу...

– Возвращаешься в коридор.

– Хорошо.

– Идешь в противоположную от лестницы сторону. Что там?

– Дверь со щеколдой.

– Что за дверью?

Рейчел медлила в нерешительности. Не вопрос смутил ее, она знала, что за той дверью, и от этого ей становилось ужасно грустно.

– Другая лестница. Она ведет в комнату Дэвида.

– Сколько ступенек?

Она представила себе лестницу, стараясь сосчитать ступеньки.

– Точно не помню. Двенадцать... или пятнадцать.

– Они ведут прямо наверх?

– Почти. Две нижние поворачивают направо, а потом идут прямо.

– К двери?

– Да. Небольшая площадка и дверь.

– Входишь в эту дверь.

Она вздохнула.

– Вошла.

– Что ты видишь?

– Стены. Высоко в крыше слуховое окно. Крыша покатая. Она на висячем замке. Стол. Стул. Кровать.

– Все?

Рейчел кивнула и тихонько заплакала: состояние транса, в которое она погрузилась, сделало ее воспоминания ясными и отчетливыми.

– Это все? – переспросил Герни.

– Да. – Ее голос звучал на удивление спокойно.

Конечно, это было не все. На кровати лежал Дэвид Паскини и смотрел на нее, державшую поднос с едой, мутными от наркотиков глазами. У него был взгляд ребенка, неожиданно пробудившегося от глубокого сна в незнакомом месте. Пока Герни выводил ее из гипноза и она снова возвращалась в свою телесную оболочку, лицо юноши стояло у нее перед глазами, и она плакала, не пряча слез, хотя не могла бы объяснить, кого оплакивала и почему.

* * *

Днем, ожидая возвращения Герни, она опять думала о Дэвиде. Герни разрешил взять машину напрокат, поскольку это было безопаснее, чем напрямую соединять провода у какой-нибудь угнанной машины, которую потом будет разыскивать полиция. Все ее существо противилось тому, что случилось с юношей. Она помнила, как его одурманенная голова моталась из стороны в сторону, ударяясь о стены автомобиля, который вез их из Уайтлифа. Он постоянно подвергался опасности и выглядел бесконечно беззащитным, словно был предметом из тончайшего хрусталя, который люди то и дело перепрятывали из одного места в другое. Теперь Рейчел понимала, что пережитое ею в «Друидс-Кум» частично имело отношение к Дэвиду. Она испытывала к нему незнакомую ранее нежность, чувство, которое не имело ничего общего ни с желанием, ни с корыстью, ни со стремлением вернуть себе что-то, чтобы этим обладать. А что еще ей оставалось? Как выяснилось, она совершенно не знала его, поэтому и оказалась здесь. Ее появление в этой странной квартире с видом на реку, населенной материализованными приметами жизни посторонней женщины, было предрешено в тот самый момент, когда она увидела на приеме в посольстве Герни, который, прислонясь к двери, держал стакан с виски за край, помахивая им.

Хорошо было бы никогда его не знать и не встречаться с ним, но что проку от подобных мыслей! Зачем забивать себе голову бессмысленными предположениями: если бы она тогда не пошла в кино, не сняла бы ту квартиру, не взяла бы тот отпуск, не оказалась бы в том поезде, случайно не услышала бы ту фразу – все это пустое.

Он приехал секунда в секунду и постучал, как было условлено. Рей-чел сняла цепочку и впустила его.

– Все в порядке?

Он кивнул и бросил пальто на стул.

– Ты знакома с ручным управлением?

– С чем?

– Ну, с механической коробкой передач, а не с автоматической трансмиссией.

– Конечно.

– Отлично. Там особенно не из чего было выбирать. – Он покачал головой, когда она протянула ему бутылку виски, которую нашла в одном из забитых всякой снедью шкафчиков. – Не хочу. И ты много не пей.

Рейчел закрыла бутылку, так и не налив себе.

– Что ты надеешься выяснить?

– Не знаю. Может быть, ничего. – Он прошел в кухню и занялся приготовлением кофе. – Начнем с главного места событий.

– Не с Дэвида?

– Нет.

– Но ты думаешь, его кто-то заменил?

– Да.

– Потому что Бакройд сказал, что операция не отменена?

– Главным образом, да.

– Значит, – заключила она, – они ничего не знают о нас – ни что случилось с нами, ни где мы находимся. Вместе мы или нет. Они могут только гадать.

– Что я в Лондоне, они знают.

– В таком случае резонно предположить, что мы работаем вместе, я могла пойти на это или добровольно, или по принуждению. Они, конечно, остановятся на первом варианте, не так ли?

– Не исключено.

– Потому что в противном случае я стала бы для тебя помехой, и ты просто убрал бы меня, – сказала она тихо.

Он положил несколько ложек кофе в кофеварку.

– Да.

– Они могут также предположить...

– Что ты рассказала мне о доме, – перебил он ее. – И это они могут. – Он налил в кофеварку кипятка. – На этот счет есть несколько версий. Во-первых, им вообще ничего такого не пришло в голову – ведь до сих пор они как-то не блистали умом. Во-вторых, они предвидели данную возможность, поэтому поспешили убраться из дома, и их там уже нет. В-третьих, предвидя подобную возможность, они по-прежнему находятся в доме.

– И ждут нас.

– Именно.

– Ну и как ты себе представляешь их действия?

– Сейчас они не могут найти меня, но и не считаться со мной они тоже не могут. – Герни разлил кофе по чашкам. – На их месте я установил бы за домом наблюдение. В конце концов, терять им нечего.

Рейчел взяла протянутую ей чашку.

– Все это ужасно, – сказала она мрачно, поднимая руку, словно отвергая возможные возражения с его стороны. – Ладно, пусть будет так. Мне больше ничего не приходит в голову.

Герни улыбнулся:

– И не надо. Я все равно сделаю по-своему. – Рейчел вопросительно посмотрела на него, ожидая объяснений. – Если они рассуждали так же, как мы, то не бросят дом – там обязательно кто-нибудь останется. И я найду их раньше, чем они меня. Наша встреча должна состояться на моих условиях и в нужный мне момент. – Чувствовалось, что он чего-то не договаривает.

– И ты собираешься отправиться туда один?

– Конечно.

– Мы ведь уже обсуждали это, Саймон.

– Хорошо. – Он отпил кофе. – Но никакой самодеятельности – будешь делать только то, что я тебе скажу.

Это не было уступкой с его стороны. Если бы он решил сам отправиться туда, то поступил бы так сразу, после того как взял напрокат машину. Однако он вернулся и не бросил ее одну, хотя это было рискованно. Это не исключало, однако, возможности, что он оставит ее в любой момент, когда сочтет нужным. Пока это было опасно: она много знала и могла причинить ему немалый вред, и в настоящий момент она играла роль капитала, который он поместил в банк.

Рейчел поставила чашки в раковину. Ей казалось, что она умирает от голода, но потом поняла, что чувство пустоты в желудке объяснялось не голодом, а страхом. Они будут их ждать, и в этом Герни был совершенно прав.

Он ошибся в другом. Им было бы логичнее предположить, что Рей-чел все рассказала ему о доме и он рано или поздно появится там, поэтому они, скорее всего, спрятали Полу Коул где-нибудь в другом месте, а дом используют в качестве приманки. Герни же попал в самую точку, остановившись на решении, которое сам же отвергал, и оказался прав.

Глава 19

Досье на Герни было удивительно тощим. Подробности послужного списка – краткие и точные – охватывали его жизнь до того момента, как он оставил государственную службу, после чего сведения приобрели крайне отрывочный характер. Они давали общее представление о характере его деятельности, но были скудны на детали, за исключением того глупого дела с неврастеничной женой Артура Медоуза. Прайор пробежал отчет по этому делу, решив, что неплохо было бы установить наблюдение за Медоузом.

О деятельности Герни в Англии информация была богаче, хотя большую часть своих операций он проводил не здесь. Были установлены некоторые из его постоянных связей: некий Макгрегер, оружейный мастер с Хобс-лейн, и Доусон из «Восток и Вумуэлл» с Бонд-стрит, фирмы, специализирующейся на вооруженной охране, которая гордилась тем, что могла гарантировать своим клиентам все – от бронированной машины до магнитофона размером с ноготь.

Но у Герни, как выяснилось, были и менее респектабельные знакомства, чем господа Макгрегер и Доусон. Сделки, совершаемые с преступниками в сомнительных кварталах Лондона, стали для него в некотором роде повседневной практикой, на этом рынке большинство товаров было снабжено своеобразными ярлыками с проставленной на них ценой.

Прайор откинулся на спинку кожаного кресла и отодвинул от себя досье Герни. Он взял кинжал и осторожно приставил его острием к подушечке пальца. Набравшись терпения, он ждал очередного телефонного звонка.

* * *

У Колина Престона терпение давно кончилось, уступив место страху, который, впрочем, засел в нем с самого начала. Вот уже в третий раз за последние десять минут он закурил новую сигарету. Он поднялся с деревянного стула, стоявшего перед пустым деревянным столом, и направился к окну комнаты для допросов. Через окно с матовым стеклом, обтянутым мелкой проволочной сеткой, ничего не было видно, но просто оно и стол со стулом ограничивали расстояние, которое Престон то и дело мерил шагами, стараясь хоть немного снять напряжение. У двери с невозмутимым видом, скрестив руки, стоял констебль. По роду службы ему приходилось не одну сотню раз наблюдать людей в таком взвинченном состоянии, поэтому их вид наводил на него тоску.

Пэт Томас получил указания как можно быстрее добиться результатов, поэтому он решил помариновать Престона всего полчаса. Как большинство хороших полицейских, инспектор Томас знал, что фактор времени, темп допроса и манера его поведения имели огромное значение, как, впрочем, и знание характера допрашиваемого. В практике Томаса попадались такие крепкие орешки, которые не раскалывались ни при каких условиях. Они отличались особой жестокостью и на улице, и в тюрьме, никогда не оставляя в живых свидетелей. Они молчали до конца, не поддавались ни на какие устрашающие меры воздействия, независимо от того, допрашивали их, угрожали им, подкупали их, уговаривали или попросту избивали в камере.

Престон к их числу не принадлежал. И все же Томас решил на некоторое время оставить его в одиночестве, чтобы он дошел до кондиции.

Несколько минут Томас помедлил перед дверью комнаты для допросов, затем стремительно вошел, как будто у него было неотложное дело. Престон обернулся, но не проронил ни слова. Он не задал традиционного вопроса «В чем дело?», поскольку прекрасно знал, почему оказался здесь.

Томас посмотрел на полицейского. Тот кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Томас сел, достал пачку сигарет и молча протянул ее Престону. Тот взял сигарету и сел напротив. Томас зажег спичку.

– Мы не сразу отыскали тебя. Кол. Это нехорошо с твоей стороны.

Престон повертел сигаретой в маленькой пепельнице, служившей единственным украшением стола. Он говорил спокойно, не поднимая глаз:

– Должно быть, вы не очень искали меня.

– Мы же договорились, – сказал Томас, – что ты сам придешь ко мне. Забыл? – Молчание. – Ну да ладно, Колин. Посмотрим, какими фактами мы располагаем. Ты продал ему оружие. Какое, кстати?

Престон молчал, затягиваясь сигаретой и усиленно соображая, что крылось за всем этим.

Томас вздохнул:

– Хорошо, Колин. Я напомню тебе, как обстоят дела.

Он говорил с тем же смачным акцентом, что и Престон. Они были сделаны из одного теста: одно воспитание, образование, практически те же методы работы – на войне вся пехота на одно лицо.

– Пока мы не будем говорить об оружии, идет? Мы предупредили тебя, что он, возможно, попытается связаться с тобой, и объяснили тебе, что делать в случае, если он появится один или вместе с женщиной. Разве не так? В любом случае ты был обязан позвонить мне. Нам известно, что ты виделся с ним. – Томас размял свой окурок в пепельнице. – Ты хочешь знать, что тебя ждет. Что ж, это справедливо, и я расскажу тебе. Слушай. Есть одно нераскрытое дело с ограблением почты, так вот ты очень подходишь на роль главного действующего лица...

– Ублюдок! – тихо процедил Престон, не пошевелившись и не подняв головы.

– Расследование малость затянулось, поэтому мой прокурор будет очень доволен результатом, – как ни в чем не бывало продолжал Томас. – Ты ведь вышел на свободу месяцев десять назад? На сей раз я засажу тебя надолго и всерьез. За что? Ты ворвался в беззащитное почтовое отделение в Хендоне, размахивая пушкой и вопя что есть мочи. Насмерть перепугал старую клушу за стойкой и смылся с двумястами фунтами, денежными почтовыми переводами и пачкой зарегистрированных писем...

Престон ударил кулаком по столу.

– Вы не можете так поступить! – Он встал и подошел к окну. – Черт возьми! Вы не можете дважды поступить со мной таким образом.

– Отчего же, могу. Ты – всего-навсего отпетый преступник, и я могу сделать с тобой все, что угодно. – Томас снова закурил и начал снисходительно урезонивать Престона. – В прошлый раз ты со своими дружками проходил по пяти делам. Все они до сих пор числятся среди наших клиентов. Было также ограбление охранника, который каждую пятницу отправлялся на велосипеде, чтобы получить пособие по безработице, а в тот раз решил пройтись пешком. А что ты получил за ограбление оптового магазина Бриггса? Три года, кажется? Так чего же ты хнычешь, сукин сын?

– Я бы никогда не пошел на это дело с почтой, мистер Томас, и вы это знаете. На такое способны только трусы и малолетки. Две сотни? – Он был оскорблен. – Это исключено.

– Возможно, ты и прав. Кол. Да, мы с тобой знаем, что это не твой стиль. Может быть, тебе даже удастся убедить в этом своего адвоката, но, поскольку половина твоей «фирмы» до сих пор сидит в каталажке, он может заподозрить, что ты временно записался в одиночки. Судьи вообще не имеют привычки вдаваться в детали, а присяжные – и того меньше. Думаю, их больше убедит факт опознания тебя свидетелем и то, что мы нашли в твоей берлоге зарегистрированные письма. Ну так что, будем молчать?

Престон вернулся к столу и взял сигарету из пачки Томаса.

– Ты продал ему оружие, – констатировал Томас.

– Да. Кольт тридцать восьмого калибра и восемь патронов к нему.

– Отлично, Колин, – одобрительно кивнул Томас.

– Он хорошо заплатил. Во всяком случае, обещал заплатить, так как пистолет нужен был ему позарез.

Престон замолчал. Еще в самый первый раз, когда Герни обратился к нему с просьбой, он понял, что быть беде. Этот парень был большой оригинал. Он хорошо платил за любую отрывочную информацию, которая, однако, не имела никакого отношения к уголовному миру. Его не интересовала уличная преступность, и он не спрашивал никаких имен. Время от времени ему требовалась информация об ирландцах или каких-нибудь новых лицах, появлявшихся в Лондоне. Однажды Престон раздобыл для него сведения о похищенных дойч-марках. Таких специалистов, как он, было раз-два и обчелся. О его связях можно было догадываться, но безопаснее ничего не знать. Человеческая подлость – очень прибыльное дело, и он умело торговал ею. Такие простые ребята, как Пэт Томас и Колин Престон, вместе росли, вместе ходили в школу и были предсказуемы друг для друга. Герни же был другого поля ягода, поэтому действовал совершенно иначе.

– Он был один, – предположил Томас.

– Да.

– Расскажи поподробнее.

– Я оставил кольт в укромном месте. За бачком в туалете. Он его забрал оттуда.

– Ты должен был все это рассказать мне, Кол. А ты вместо этого ударился в бега. – Томас щелкнул по пачке, подтолкнув сигареты к Престону, и откинул назад прядь темных волнистых волос. Только теперь Престон заметил, какие ухоженные у Томаса были руки – нежные и с маникюром.

– Мне не нравится, что вы говорите. – Престон пожал плечами. – Ведь речь идет не об обычном преступлении, не так ли? И вы хотите пришить мне дело с кражей нескольких фунтов только за то, что я не позвонил вам, а ведь здесь, как я понимаю, попахивает шпионажем...

– Значит, он забрал оружие, – продолжал Томас ласково.

– Да.

– И ты позвонил мне, как тебе было велено.

– Господи Иисусе! – Престон снова подошел к окну и прислонился к стене. Засунув руки в карманы, он уставился на ромбики металлической сетки, покрывавшей стекло.

– Садись, приятель, – Томас был доволен, – а то ты скачешь вверх-вниз, как шлюха в час пик. Той старушке на почте, на которую ты напал, было шестьдесят. Бессмысленно, Колин, совершенно бессмысленно. Она даже не пыталась сопротивляться. Очень скверно. И ради чего? В результате у бабки – сотрясение мозга, сломаны ребра, шок. – Он сокрушенно покачал головой. – Это никому не понравится.

– Да, – наконец выдавил Престон.

– Что «да», приятель?

– Да, я сделал так, как вы сказали.

Томас ждал.

– "Уоппинг-Уолл", – сказал Престон. – Складские помещения. Там размещаются фотостудии. Номеров нет. Синяя дверь.

– Что, единственная синяя дверь?

– Да.

Томас покинул комнату для допросов, велел полицейскому войти и направился в свой кабинет, чтобы позвонить. Сделав три телефонных звонка, он несколько минут сидел за рабочим столом – курил и обдумывал, как действовать дальше.

В порученном деле он понимал не больше, чем этот идиот Престон. Томас выполнял приказ, а Престон был вынужден подчиниться обстоятельствам. Уже не в первый раз Пэт Томас слышал про закон о государственной тайне, существование которого задевало его, порождая в нем комплекс неполноценности.

В комнату вошел сержант с двумя чашками чая, одну из которых протянул Томасу.

– Этот оборванец Престон все еще в комнате для допросов? – поинтересовался он. Томас кивнул:

– Да, пусть подумает немного. Потом пойду и припугну его, чтоб держал язык за зубами. Ему светит срок за вооруженное ограбление.

– Вы узнали, что хотели?

– О да! – Томас осторожно отхлебнул, чай был обжигающе горячим.

– Почему он так быстро раскололся?

– Боится. – Томас отставил чай, чтобы тот немного остыл, и закурил. – Это не его профиль.

– Тогда зачем он вообще ввязался в это дело?

– Он был осведомителем Герни, поэтому я встретился с ним и дал необходимые инструкции. Меня он тоже боится. Не думаю, что ему хочется вновь оказаться за решеткой.

– Значит, у него не все чисто?

– Да, кое-что за ним есть.

– А не можем ли мы повесить на него это дело с налетом на почту? Так сказать, по старой памяти? – осенило вдруг сержанта.

– Нет, не получится. Я дал ему слово. Придется хорошенько пригрозить ему и отпустить. Все будет по-честному. Противно все это. На лице сержанта отразился неподдельный восторг.

– Для Колина Престона, – сказал он, – сделка не может быть честной, если его поставили на колени, да еще под угрозой повесить на него вооруженное ограбление.

* * *

– Сейчас? – спросила Рейчел.

Герни кивнул:

– А почему бы и нет?

– Не знаю. Я думала, мы отправимся туда позже. – Она улыбнулась. – Разве ты забыл, что я новичок в этом деле?

– Вряд ли дом пуст, – заметил Герни, – скорее, там их целая банда.

Рейчел озабоченно посмотрела на него.

– Я хочу сказать, что их будет несколько человек, – объяснил Герни. – В это время они, вероятнее всего, собираются в одном месте. Мне не хотелось бы, подобно Санта-Клаусу, на цыпочках обходить все спальни. Если в ожидании нас они включают сигнализацию или выставляют охрану, то, вероятно, делают это позднее. А сейчас они будут ужинать, играть в карты – одним словом, развлекаться. Будут при деле.

Он вспомнил пастухов Сардинии и то, как он терпеливо ждал, когда они займутся делом. По его лицу было видно, что в нем боролись тревога и озабоченность, с одной стороны, и неожиданно охватившее раздражение – с другой.

– Ты помнишь, что должна делать? – спросил он резко.

– Помню.

– Если я не появлюсь через пятнадцать минут, немедленно уезжай. Из машины не выходи, к дому не приближайся. Вернешься сюда. Если в течение часа после твоего возвращения я не позвоню, уходи из студии.

– Я все знаю. – Она шла следом за ним к двери. – Без необходимости не рискуй, хорошо? Я еще не придумала, где раздобыть денег и куда деваться.

* * *

Машин было две – «ягуар» и «ровер». Проехав Тауэр-Хилл, они остановились на красный сигнал светофора, на чем потеряли тридцать секунд – ровно столько, сколько понадобилось Рейчел и Герни, чтобы выйти из студии и сесть во взятую напрокат машину. Один конец узкой улицы шел под уклон, переходя в железный мост и кончаясь тупиком. Герни припарковал машину ближе к перекрестку – так было легче выехать на основную дорогу.

Герни сразу увидел их: «ягуар» медленно катился по улице, а «ровер» притормозил на перекрестке, частично блокируя проезжую часть. Сначала он думал дождаться момента, когда люди из «ягуара» войдут в студию, и уж потом трогаться с места, но затем решил, что они, скорее всего, проверят все припаркованные машины и, возможно, даже перекроют улицу. Было бы безрассудством дать им возможность загнать себя в угол.

– О черт! – Рейчел наблюдала за первой машиной, которая медленно двигалась вперед. Герни достал из кармана кольт, снял его с предохранителя и вложил ей в руку. Он решил все же дождаться, когда «ягуар» поравняется с синей дверью студии и все их внимание будет приковано к ней.

Он отпустил ручной тормоз, включил вторую скорость, поставил ногу на педаль сцепления и взялся за ключ зажигания.

– Опусти стекло со своей стороны, – сказал он Рейчел. – Когда я тронусь, стреляй в лобовое стекло. Когда поравняемся со второй машиной, делай то же самое. Не прицеливайся – просто наводи и стреляй.

Рейчел опустила стекло, не спуская глаз с приближающегося «ягуара». Пистолет был тяжелым и холодным.

Наконец те увидели нужную им дверь. Они по-прежнему медленно ехали, чтобы не был слышен работающий двигатель. Когда они поравнялись с синей дверью, Герни повернул ключ зажигания, выжал сцепление, нажал на газ и направил машину прямо на «ягуар», прежде чем сидевшие в нем люди успели открыть дверцы. Рейчел дважды выстрелила, и лобовое стекло разлетелось вдребезги. Она нырнула на свое место в тот момент, когда они пронеслись мимо «ягуара», направляясь к перекрестку.

– Стреляй! – крикнул ей Герни. Она снова высунулась из окна, держа пистолет обеими руками.

Приближаясь к перекрестку, Герни увидел, как задняя дверца «ровера» начала открываться и машина дала задний ход: по-видимому, водитель решил блокировать перекресток. Человек, вылезавший из машины, крикнул что-то, водитель затормозил, дверца с грохотом распахнулась и тут же захлопнулась, ударив человека по ногам. Он упал на проезжую часть, но попытался встать на ноги. Рейчел сделала два выстрела, которыми разнесло боковое стекло «ровера». Лежавший на дороге человек перекатился под передние колеса машины, чтобы укрыться от пуль. Рейчел успела выстрелить еще раз, прежде чем Герни нашел «окно» между машинами и, развернувшись вправо, рванул к рынку «Смитфилд».

Оценивая ситуацию, Герни понимал, что преследователям придется разворачиваться, что у одной из машин разбито лобовое стекло, поэтому он с Рейчел имел секунд тридцать преимущества.

Рейчел повернулась, чтобы посмотреть на дорогу через заднее стекло. Поворачивая направо, Герни спросил ее:

– Что там?

– Ничего. – У нее дрожал голос. Пистолет прыгал в ее руке.

– Положи пистолет мне в карман, – сказал он, – и следи за дорогой.

Они петляли по узким улочкам, направляясь в Уайтчепел, потом Герни повернул назад, к реке, выбрав самый заковыристый маршрут к Саутуоркскому мосту. Они пересекли Темзу, по-прежнему двигаясь в южном направлении.

– Мы оторвались от них, – сказала Рейчел.

– Пока – да. Но не можем же мы кататься всю ночь. Они будут разыскивать нас.

– Будут ли?

Он утвердительно кивнул.

– Используя охотничью терминологию, они вспугнули нас, мы поднялись в воздух, и теперь самое время продолжить охоту. Сомерсет их кое-чему научил. Две машины, семь человек – они серьезно настроены взять нас. Эта машина – настоящая мишень. Ее придется бросить.

Рейчел удивилась, что у него нашлось время сосчитать, сколько их было. Она помнила только шум, отдачу пистолета и оглушительный грохот каждого выстрела.

– Я в кого-нибудь попала?

Герни улыбнулся:

– Сомневаюсь.

– Что они предпримут?

– Не знаю. Наверное, задействуют полицейские патрули. Прикажут вести нас, докладывая о нашем передвижении, но запретят останавливать. Таким образом они выследят нас, избежав вмешательства какого-нибудь чересчур усердного полицейского.

Герни старался выбирать переулки, ехал очень быстро, но успевал бросить взгляд направо и налево, когда притормаживал на перекрестках.

– Что мы ищем?

– Паб, – ответил Герни. – Они буду проверять машины, припаркованные у тротуаров.

Минут пять они ехали в полном молчании, и Рейчел спросила:

Как они узнали?

Герни покачал головой.

– Это Бакройд? – рискнула предположить она.

– Нет, – сказал он тихо, так что даже она не уловила интонации и не поняла, означало это слово отрицание или протест.

Рискнув свернуть на основную улицу, он через несколько минут нашел то, что искал. Паб назывался «У друга», и они оценили иронию этого названия, принимая во внимание ситуацию, в которой находились. Герни припарковался в конце стоянки и, выходя из машины, не вынул ключ зажигания. Если им повезет, машину угонят.

– Что теперь? – Рейчел вышла из машины вслед за ним. Он направился к торговому пассажу, который в этот час был закрыт, но универсальный магазин в нем работал. Он купил двухлитровую бутылку красного вина с завинчивающейся пробкой.

Выйдя из магазина, он взял ее за руку, увлекая за собой в лабиринт переулков. Они проходили мимо вереницы унылых приземистых домов, окна которых слабо светились. Не зная почему, Рейчел чувствовала себя изгнанницей. От закрытых дверей и плотно занавешенных окон веяло самодовольством и чопорной респектабельностью. Ей очень хотелось войти внутрь и прислониться спиной к стене.

Заброшенная территория занимала площадь в пол-акра. С одной стороны она граничила с шоссе, по которому в четыре ряда неслись машины. Вся она была завалена кирпичом, старыми матрацами и сломанной мебелью, и над всем этим возвышались три сохранившихся дома, у одного из которых отсутствовала фасадная стена и виднелась лестница, поднимавшаяся через разрушенные комнаты.

Территория была обнесена забором, в трех местах которого зияли дыры, где были оторваны доски для разведения костра. Вдалеке Рей-чел заметила яркое пламя. По мере того как они приближались к костру, она стала различать людей, сидевших вокруг него, и их лица, освещенные отблесками пламени. Герни встретил этих людей во время утренней пробежки в первый день своего пребывания в фешенебельной гостинице «Коннот». Развалившись перед дверями и оградами богатых особняков Уэст-Энда, они смотрелись фуражирами на земле состоятельных и благополучных владельцев. Здесь же была их территория, на которую они возвращались, как налетчики после очередного набега. Рейчел и Герни пробирались по сильно замусоренной местности. Такие места встречались по всему городу, они повсюду бросались в глаза, но большинство жителей не замечали их, причем единственно из нежелания делать это.

Среди сидевших были две женщины и четверо мужчин, хотя поначалу это было трудно определить, и не потому, что нелепые громоздкие пальто и намотанные шарфы, а также нечесаные волосы стирали всякие различия, просто для них пол уже не имел никакого значения. Их внешний вид говорил только об одном – об их незавидном, крайне грустном положении. Они думали только о выпивке и крыше над головой, иногда – о еде. Жизнь швырнула их на самое дно, лишив при этом всяких половых различий.

Когда Герни и Рейчел подошли совсем близко, в их сторону повернулись все лица, кроме одного. Старик, густая борода и грязные волосы которого были спрятаны под поднятым воротником рваного пальто, пристально смотрел на огонь костра и отхлебывал из маленькой бутылки. Он подносил ее к губам размеренными движениями, словно между глотками считал до определенного числа раз.

Герни сел, потянув за руку Рейчел, чтобы она последовала его примеру. Он отвинтил пробку своей бутылки, сделал глоток и передал ее сидевшему рядом с ним человеку, мужчине лет сорока, который с жадностью схватил бутылку и пил до тех пор, пока другая пара рук не вырвала ее у него.

Отметив про себя, что они одеты явно не по форме, Рейчел ждала, когда Герни скажет что-нибудь. Она надеялась, что он произнесет нечто вроде «у нас проблемы с полицией», чтобы завоевать доверие этих людей, но он молчал. Она обвела взглядом лица сидящих вокруг костра и не прочитала в их глазах ни подозрительности, ни любопытства. Им не было дела до этих чужаков, ведь людей, потерявших в жизни все, нельзя было ни ограбить, ни испугать; их не интересовало, что могли натворить Рейчел и Герни и что им нужно было здесь; они боялись их не более, чем прокаженный боится незваного гостя, случайно забредшего на его территорию. Они радовались вину, не заботясь о том, как и почему оно появилось у них. От этой жизни им приходилось ждать очень немногого.

Когда бутылка дошла до Рейчел, она взяла ее из рук женщины, сидевшей рядом, и передала дальше, не сделав ни глотка. Женщина проводила бутылку тоскливым взглядом. Рейчел попыталась угадать ее возраст. Ей можно было дать и тридцать, и пятьдесят, но точно определить это по ее мятому, как побитый фрукт, лицу было невозможно.

Они просидели у костра с полчаса, что, по мнению Герни, было достаточно, чтобы быть принятыми в компанию и получить прописку. Бутылка давно опустела. Он поднялся и направился к одному из заброшенных домов. Рейчел последовала за ним, то и дело спотыкаясь об обломки и строительный мусор. В нижних комнатах валялись кучи старых одеял и мешковины, под которыми были постелены газеты для тепла. Эти примитивные лежбища напомнили ей крысиные гнезда. Герни осторожно поднялся по лестнице, носком ботинка проверяя каждую ступень. Они нашли спальню, выходившую на пустырь, а не на магистраль. Пол был завален мусором, кроватей не было, практически все стекла выбиты. В комнате пахло кислятиной и затхлостью.

Рейчел посмотрела из окна на сгрудившихся вокруг костра людей, среди которых различила силуэт бородатого старика. Он сидел, не шевелясь, и даже рука его теперь зависла неподвижно, поскольку он прикончил то, что было в бутылке.

– Почему мы всегда навещаем именно твоих друзей? – Это была их старая шутка, но она произнесла ее без тени улыбки, да и Герни она не рассмешила. Рейчел отвернулась от окна и стала расчищать место на полу.

– Нас приняли в здешнее общество, – сказал он. – До этого полиции не додуматься. Но больше всего нас устраивает то, что никто не замечает этого общества. Это люди-невидимки, они ничем не отличаются от мусора, среди которого живут. Если кто-нибудь посмотрит на них со стороны, ничего и не увидит, только лишний раз убедится, что там ничего нет.

Рейчел села на расчищенное место и прислонилась к стене.

– Мы переждем здесь и выиграем время, – продолжал Герни.

– Для чего?

– Понимаешь, я должен иметь преимущество, поэтому собираюсь проникнуть в тот дом. Мне просто необходимо преимущество.

– Какое? – снова спросила она.

– Поживем – увидим.

Рейчел подтянула колени к подбородку и обхватила ноги. Ей было холодно. Снизу доносилось шарканье ног и слышался кашель людей, входивших в дом.

– Ты не знаешь, что делать дальше, – заявила она, высказав вслух мысль, которая только что пришла ей в голову. Узкое лицо Герни оставалось бесстрастным.

– Ничего подобного, – парировал он. – Ничего не изменилось, разве что комфорту поубавилось. Но здесь мы в безопасности. Несколько дней отсидимся, они найдут машину, обшарят всю округу и станут в тупик. Тогда мы снова попытаем счастья с тем домом на Уиндмил-Хилл. Так что все осталось по-прежнему, но наши шансы даже возросли. До этого они могли найти нас, а теперь нет.

Внизу опять раздались кашель и злобные голоса.

– А эти люди? – спросила Рейчел.

– У них только одно желание: чтобы их не трогали и оставили в покое. Они живут здесь тихо, и единственное, в чем испытывают постоянную нужду, – это выпивка, на которую надо наскрести денег. Законы для них не писаны – они выше их. Они достаточно общались с властями, чтобы держаться подальше и от полиции, и от системы социального обеспечения, и от уполномоченных по наблюдению за бывшими малолетними правонарушителями. Мы будем покупать им спиртное, потому что оно должно быть у них всегда.

– У тебя остались деньги?

– Немного. Пока хватит, но скоро нам понадобится больше.

Рейчел встревожилась.

– Они догадаются, что у нас есть деньги.

Герни рассмеялся.

– Ты хорошо их разглядела? – спросил он. – Не волнуйся.

Поскольку выражение ее лица не изменилось, Герни подошел к двери, и хотел ее плотно закрыть, но не смог – мешали вздувшиеся половицы. В куче мусора он нашел полкирпича и положил сверху на дверь: если кто-то попытается открыть ее, кирпич упадет.

– Ты поспи, – сказал он, – а я покараулю.

Герни дежурил два часа, стараясь не думать ни о чем, но привычные видения то и дело проплывали перед глазами. Сад, девочка, лицо Дэвида, с которого содрана кожа. Он отгонял их, силясь сохранить состояние полной отрешенности, которое возникает во время бега. Он вспомнил, какую устроил себе пробежку, вернувшись из Парижа, и канюков, кувыркавшихся в лучах утреннего солнца. Он сосредоточился на размеренном ритме тренировочных упражнений, представив себе, как разводятся и перекрещиваются его ноги; когда этот образ стал доминирующим, он заснул.

Через час, в два ночи, Рейчел проснулась и сразу вспомнила, где она находится. Комната была тускло освещена светом от уличных фонарей. Из нижних комнат доносился храп, а с шоссе – шум машин. Со всех сторон ей слышались нескончаемые шорохи, мимолетные и легкие, таившие в себе опасность, среди них она различила странный звук: он раздавался совсем рядом и своей неопределенностью напоминал завывание ветра, порывы которого разбивались об угол дома.

Она прислушалась и наконец поняла, что это был Герни: он разговаривал во сне, выдыхая слова, отчего они звучали смазанно и неразборчиво. Ей стало жутко. Он говорил, как об очень сокровенном, нараспев, словно молился или нашептывал ласковые слова возлюбленной.

* * *

Со слов Рейчел Герни знал, что в той комнате со слуховым окном находился только Дэвид. Он согнулся над чем-то, что лежало у него на коленях, словно хотел это защитить, и, когда наконец поднял голову, стало видно, как побледнело его лицо от страшного усилия, как затвердели все его черты.

Медленно и неохотно он вытянул сжатые в кулак руки, словно подчиняясь некоей силе. Руки, не желавшие повиноваться, дрожали, но сила, которой он сопротивлялся, все-таки сломила его: кулаки разжались, и он выронил то, что сжимал в них. Это была маска из дряблой резины, наподобие тех, какие надевают дети в канун Дня всех святых. Руки Дэвида так крепко стиснули ее, что она склеилась ужасными складками: губы съехали набок, нос расплющился, подбородок перекрутился. Маска постепенно расправлялась, принимая прежнюю форму, и Герни увидел, что это было изображение его собственного лица.

Дэвид мрачно посмотрел на него, по-прежнему протягивая руки, как будто молил о чем-то. Потом он исчез, и вместо него возник кто-то другой, плохо различимый в полумраке. Этот другой тихо дышал. Он сделал шаг вперед, и в тусклом свете, проникающем сквозь слуховое окно, обозначилось лицо.

Наконец-то она выследила его. Словно просматривая кадры кинопленки в поисках какой-то сцены или образа, она наконец разыскала его.

Ситуация забавляла ее. Пола предстала перед ним как дьявол в женском обличье, обнаженная, гибкая и легкая, источающая сексуальность и жаждущая власти.

Герни, сопротивляясь, прогнал ее, и она исчезла. Даже наяву, а не то что во сне, он не мог найти этому объяснения. Вроде, это был сон, но не совсем: его сон видел еще кто-то и как режиссер выстраивал по-своему.

Пола не знала, кто он и почему мальчик хранил в памяти его образ, но чувствовала, что он был очень важной частью тех событий, которые скрывали от нее. Когда-нибудь потом она, возможно, захочет все разузнать о нем – о его доме в деревне и о том, что видел Дэвид в окне. Но сначала ей нужны были сила и власть.

Ей удалось подчинить себе его чувства, мысли, волю и оставить ему только животный инстинкт, который притягивал его к ней, как кобеля к суке в период течки.

– Да, – уговаривала она его, – ты хочешь, хочешь, не правда ли? Ты хочешь, хочешь этого.

Он лег ей на спину, отчетливо видя ее выпирающие лопатки и ровную ложбинку позвоночника, пролегшую между ними.

Он со стоном овладел ею. Она переложила его руки себе на горло, которое он сжал. При каждом ритмичном движении он ударял бедрами о ее ягодицы.

– А-а-а, ты хочешь меня, – стонала она, задыхаясь. Она режиссировала свой сон, увлекаемая бурным потоком ощущений, опьяненная возбуждением. Она будет принадлежать ему всю ночь, она утопит его, затянет в свою оболочку, где он будет в полной безопасности.

Чувство всемогущества полностью захватило ее. В стремлении подчинить его себе она ощутила, как волна удовольствия начала подкатываться к ней. Сначала она играла с ней, то подпуская, то отгоняя ее, но наконец она перехватила ее стремительное движение, и волна разбилась о нее, как о волнорез, обрушив очистительный поток неподдельного восторга, который разлился в ее сознании морем неслыханного блаженства.

Герни тоже ждал этого момента. Он ощущал клокотавшую в ней страсть, перемешанную с жаждой власти над ним и чувством вины. Эта непонятная, необъяснимая страсть таилась в самых укромных уголках ее существа, ища выхода и утоления. Это она положила его руки на свое горло.

В кульминационный для нее момент он отнял у Полы свой сон. Она выгнула спину, впившись пальцами в постель и не мешая ему потихоньку сдавливать ей горло. Он снова увидел сад, ребенка и сломанную радугу. Силы покинули ее, и она потеряла все свое могущество.

– Папочка! – закричала она.

Герни почувствовал, что автомобильный руль в его руках стал неуправляем и крутилс