КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400120 томов
Объем библиотеки - 523 Гб.
Всего авторов - 170144
Пользователей - 90946
Загрузка...

Впечатления

ZYRA про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун:вероятно для того, чтобы ты своей блевотой подавился.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
PhilippS про Андреев: Главное - воля! (Альтернативная история)

Wikipedia Ctrl+C Ctrl+V (V в большем количестве).
Ипатьевский дом.. Ипатьевский дом... А Ходынку не предотвратила.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Чудовища в янтаре-2. Улица моя тесна (Фэнтези)

да, ГГ допрыгался...
разведка подвела, либо предатели-сотрудники. и про пророчество забыл и про оружие

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Рояльненко. Явно не закончено. Бум ждать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Подъем с глубины

Это не альтернативная история! Это справочник по всяческой стрелковке. Уж на что я любитель всякого заклепочничества, но книжку больше пролистывал нежели читал.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
plaxa70 про Соболев: Говорящий с травами. Книга первая (Современная проза)

Отличная проза. Сюжет полностью соответствует аннотации и мне нравится мир главного героя. Конец первой книги тревожный, тем интереснее прочесть продолжение.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
desertrat про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун: Очевидно же, чтоб кацапы заблевали клавиатуру и перестали писать дебильные коменты.

Рейтинг: +2 ( 4 за, 2 против).
загрузка...

Зеркальная игра (fb2)

- Зеркальная игра (а.с. bestseller) 1.62 Мб, 416с. (скачать fb2) - Агата Кристи - Джеймс Хэдли Чейз - Джон Кризи

Настройки текста:



ЗЕРКАЛЬНАЯ ИГРА

Джеймс Хэдли Чейз Осторожный убийца

 Глава 1

Туристы осторожно выбирались из автобуса: двадцать две старухи со своими мужьями. Они сбились в кучу, как стадо овец, и стали глядеть на собор с его ста тридцатью пятью остроконечными готическими башенками и двумя тысячами двумястами сорока пятью статуями.

Легко можно было отличить американцев от англичан. Английские туристы разглядывали собор с высокомерным видом, потому что в их стране имеются не менее величественные и древние постройки. Американцы громко восхищались и тотчас же хватались за фотоаппараты.

— Это моя группа. Ну, начинаются мои страдания, — вполголоса сказал Умберто.— И что за стадо! Не успеют сесть в автобус, как сразу забудут все, что я им говорил. А завтра утром они не будут помнить даже, как выглядит собор.

— Вполне согласен с тобой,— ответил я.— Человек с твоими талантами не должен растрачивать свое время на таких баранов. Если хочешь, я возьму эту группу.

— Ты? — презрительно спросил Умберто.— А что ты знаешь о соборе? Лучше убирайся, пока я не переломал тебе ноги.

Он нахлобучил на голову форменную фуражку и с широкой улыбкой двинулся навстречу своим экскурсантам.

К стоянке перед собором подъехал еще один автобус, и из него высыпала новая группа туристов.

— А это уж мои,-- сказал Филиппо, гася сигарету и засовывая окурок за ленту шляпы. Он усмехнулся мне: — И что за сборище уродов! Ну и скучища будет!

Я взял его под руку.

— Подожди немного. Ты сегодня утром выглядел слишком усталым. Мы с тобой всегда были друзьями. Отдохни и позволь мне провести по собору этих придурков. Я согласен сделать это за пятьсот лир, а все чаевые, разумеется, твои.

— Пошел к черту, жулик,— сказал Филиппо, вырывая руку. Ты просто скоро лопнешь от зависти!

Я завидую тебе? спросил я, мрачно глядя на него. Да ты посмотри на себя: рубашка грязная, пиджак в дырах. Ты похож па бродягу. Неужели ты действительно думаешь, что я тебе завидую?

Лучше грязная рубашка, чем вообще никакой, с усмешкой парировал Филиппо.-— И лучше дыры на пиджаке, чем на брюках. Взгляни сначала на себя, а потом уж осуждай других.

Я наблюдал, как Филиппо подошел к своим экскурсантам, а потом украдкой оглядел свои манжеты. Они были чистые, но немного обтрепаны. Немало забот мне доставляли и ботинки. Только сегодня я вставил в них пару новых картонных стелек, ио я знал, что в первый же дождливый день они расползутся, я не смогу выйти на улицу и лишусь основного источника дохода. Рано или поздно придется покупать новые ботинки, если я не хочу жить на милостыню.

Если бы я был итальянцем, а не американцем, то мне было бы гораздо легче стать официальным гидом. Но, как американец, я не мог получить необходимое разрешение на эту работу. Разница между официальным и «диким» гидом была слишком велика. Официальный гид получал постоянную работу от туристских агентств, и ему было обеспечено постоянное жалованье, а «дикий» гид вроде меня перебивался случайной работой, причем ему приходилось с большим трудом ловить своих клиентов, которые подчас с подозрением смотрели на человека, предлагавшего им свои услуги, но лишенного при этом служебной фуражки или соответствующей повязки на рукаве.

Однако, не имея официальных документов и формы, только и можно было подрабатывать в качестве «дикого» гида. Во всяком случае, для меня это было единственной возможностью жить в Милане без полицейского разрешения.

Этот день был для меня как раз неудачным. Я уже два часа терпеливо дожидался клиентов. Постепенно в моей душе начало зарождаться беспокойство: у меня совершенно не было денег, а приближалось обеденное время, и мой желудок начинал напоминать мне об этом. Я был голоден и стал подумывать уже о том, не найти ли мне Торчи, одного из самых ловких карманных воров, работавших в соборе, и не занять ли у него хотя бы сто лир. Он всегда был готов одолжить мне деньги, но я уже и так задолжал ему двести лир.

В то время как я решал, что лучше: остаться голодным или одолжить денег у Торчи, из темного переулка на залитую ярким солнечным светом площадь перед собором вышла молодая женщина и легкой грациозной походкой направилась к нашей группе. На вид ей было около тридцати лет. У нее было лицо с широко расставленными глазами фиалкового цвета и большим ртом, подкрашенным алой помадой. Ее волосы отливали медью, а красивую стройную фигуру облегали коричневая юбка и зеленая шелковая блузка.

Эта женщина не была красивой в обычном понимании этого слова. Ее внешность была броской, как сияющая неоновая реклама на темной улице. За несколько шагов до меня она остановилась и вынула из сумочки туристский путеводитель по собору.

Не успел я оторвать взгляда от ее длинных стройных ног в тонких нейлоновых чулках, как к ней уже бросились два других «диких» гида. Но я в два шага опередил их.

— Прошу прощения, синьора,— сказал я с почтительным поклоном.— Может быть, вам нужен гид? В соборе есть много интересного, о чем не упомянуто в путеводителе, и я с удовольствием покажу вам это.

Она оторвала глаза от путеводителя, подняла их, и мы встретились взглядом. У нее был уверенный взгляд, который мужчины не могут не заметить.

Женщина улыбнулась. У нее были крупные белоснежные зубы, и под длинными черными ресницами сверкнули фиалковые глаза.

— И вы действительно можете перещеголять путеводитель? — спросила она с сомнением в голосе.

— Я — специалист по готической архитектуре и итальянским церквам,— ответил я.— В прошлом году я провел по собору тысячу сто двадцать три посетителя, и все остались довольны.

Она захлопнула путеводитель.

— Боже мой, так много?! Вы официальный гид?

— К сожалению, нет. Но это, может быть, и к лучшему. Посмотрите, вот у дверей стоит один из них: с красным носом и гнилыми зубами.

Я указал на Джузеппе — одного из моих «лучших друзей». Он ежедневно напивался и не явдял собой образец красоты, внушающей доверие. Оглядев его, женщина звонко рассмеялась:

— Да, пожалуй, вы правы. Он не слишком-то привлекателен, но, возможно, вы дорого берете?

—- Ну что вы! Я лучший и самый дешевый экскурсовод в Милане, синьора.

Она подняла голову:

— Я заплачу вам сто лир, и не больше,

— За тысячу лир, синьора, я покажу вам сверхтайную «Вечерю» Леонардо да Винчи и монастырь Санта-Мария делле Грацие и даже заплачу за такси.

— Но там я уже была,— ответила она.-— Вы американец?

—- Да, ваш соотечественник, осмелюсь заметить.

Она бросила на меня пронзительный взгляд,

— А мне казалось, что я хорошо говорю по-итальянски,

— Прекрасно, но выглядите вы, как американка.

Она рассмеялась:

— Правда?.. А теперь, не пройти ли нам в бар? Или в собор?

— С удовольствием, синьора.

Мы бок о бок вошли в тускло освещенную громаду собора, под сводами которого гулко раздавались голоса экскурсоводов,

— Сегодня в соборе особенно много туристов,— сказал я, проходя мимо Филиппо и его группы.— Советую вам, синьора, прежде всего пройти к гробнице святого Карла Поромео, миланского архиепископа, умершего в 1584 году и сохранившегося в нетленном виде до наших дней. Теперь, правда, лицо его немного испортилось и он, конечно, не так уже красив, как когда-то. Тем не менее это все-таки весьма любопытное зрелище: человек, сохранившийся в течение четырех веков после смерти. К тому времени, когда мы кончим осмотр его гробницы, большинство туристов уже уйдут из собора и здесь станет свободнее.

— Я не знала, что он здесь похоронен,—- сказала она — Но мне очень хорошо знакома его огромная статуя на Лаго-Маджоре. Почему ее сделали такой большой?

— Друзья опасались, что его могут скоро забыть. Они решили, что статуя высотой двадцать один метр поможет лучше сохранить в народной памяти образ архиепископа. Так, значит, вы бывали уже на Лаго-Маджоре, синьора?

— У меня там вилла.

— Прекрасное место. Вам можно только позавидовать.

У начала лестницы, которая вела к входу в часовню, я остановился.

— Могу я попросить вас об одном одолжении, синьора?

Она посмотрела на меня. Мы были одни в полутьме, и я почему-то с трудом удерживался, чтобы не заключить ее в объятия.

— В чем дело? — спросила она,

— Присматривающий за гробницей архиепископа монах ожидает чаевых, а у меня, к сожалению, нет денег. Я буду вам очень признателен, если вы и ему дадите сто лир. Потом вы сможете вычесть их из моего гонорара.

— У вас действительно нет денег?— с удивлением спросила она.

— Временные затруднения,— сказал я,

Она открыла сумочку и дала мне двести лир.

— Судя но всему, вы не слишком много получаете, работая гидом.

—. Но, синьора, это совеем не означает, что я плохой гид. Просто время от времени случаются неудачи.

— По-моему, вы прекрасный гид,— сказала она, мило улыбнувшись мне.

—  Прошу прощения...

Я бросился вперед и схватил за руку Торчи, пытающегося проскользнуть мимо меня. Не выпуская руки, я подвел его к женщине.

Позвольте вам представить, синьора, самого знаменитого карманника, работающего в соборе. Будь так добр, Торчи, верни синьоре те вещи, которые ты только что украл: у нее.

Торчи,, невысокий толстячок с круглым жизнерадостным лицом, стал шарить в своих бездонных карманах, лучезарно улыбаясь.

Но это ведь только для практики, синьор Дэвид,— начал он оправдываться и протянул женщине бриллиантовую брошь, ручные часики, портсигар и кружевной платок.

— Вам же очень хорошо известно, что я никогда не потрошу ваших клиентов, синьор Дэвид. Вот все и возвращено.

— Убирайся, негодяй! — крикнул я.— И имей в виду, что если ты еще раз повторишь со мной такой же номер, я попросту сверну тебе шею.

— Как вы разговариваете в соборе! — искренне возмутился Торчи.— Не забывайте, что вы находитесь в храме божьем!

Я погрозил ему кулаком, и он тотчас исчез в темноте.

— Вот это ловко! — восхищенно воскликнула женщина.— Но как ему удалось?

Я рассмеялся:

—- О, для него это детские игрушки. Венцом же его воровской ловкости был трюк, когда он на улице стянул у одной женщины пояс с резинками для чулок. Она же заметила пропажу только тогда, когда начали спадать чулки. Этот пояс и сейчас висит у него над кроватью.

Боже!

— Торчи — величайший художник своего дела, но, к сожалению, он здесь не один. Этот собор буквально кишит карманниками, которые довольно неплохо зарабатывают, пользуясь доверчивостью туристов. К счастью, мне известно большинство из них и они не трогают моих клиентов. Вероятно, Торчи соблазнился бриллиантовой брошью.

— О, мне, конечно, не следовало бы прикалывать ее.— Она в нерешительности посмотрела на едва освещенную лестницу, идущую вниз.— Можно мне взять вас под руку? — спросила она.— Ступеньки здесь слишком крутые.

— О, конечно, я как раз хотел вам это предложить.

Она слегка оперлась на мою руку, и мы начали спускаться. На полпути она споткнулась и чуть не упала, но я успел ее поддержать и невольно притянул к себе, чтобы она не упала.

— А все эти высокие каблуки,— сказала она.

Я ощутил ее грудь у своего плеча и взглянул на женщину. Ее глаза светились в полутьме, как у кошки. Склонившись и не думая  о последствиях, я поцеловал ее в губы. Она совершенно неожиданно слегка прижалась ко мне, и так мы стояли некоторое время, затем она отстранилась.

— Этого не следовало бы делать, — сказала она, поднимая на меня глаза.

— Да,— согласился я и прижал ее к себе крепче.

Я поцеловал ее еще раз, и она ответила на мой поцелуй.

— Не надо, прошу вас, — жалобным голосом сказала она.

Вздохнув, я отпустил ее,

— Прошу прощения, — сказал я,- - мне действительно очень жаль, но это произошло против моей воли. Не знаю, что на меня нашло.

— Только не говорите, что вам жаль. Мне так это понравилось. Но не лучше ли будет нам выбраться из этого мрачного места?

После тишины и покоя собора пас ослепи л яркий солнечный свет на площади, а оживленное движение множества сновавших взад и вперед машин и .людей просто оглушило пас.

С минуту мы постояли на ступеньках собора, щурясь на ярком солнце. Толпа обтекала нас со всех сторон, но мы чувствовали, что мы наедине друг с другом.

— Вы, видимо, не заметили, как я сунула вам в карман тысячу лир? — сказала женщина.  Еще немного практики, и я смогу быть такой же ловкой, как синьор Торчи.

— Но я ведь их еще и не заработал,— возразил я.— Я не могу принять от вас эти деньги.

— Замолчите, пожалуйста. Я терпеть не могу разговоров о деньгах.

— Тогда позвольте мне, по крайней мере, проводить вас на крышу. Там вы сможете осмотреть статую с высоты.

— О нет. С меня хватит и собора. Пойдемте лучше куда-нибудь и поедим. Мне хочется с вами поговорить.

С этими словами женщина открыла сумочку и вытащила черные очки. Она надела их, и ее глаза исчезли за темными стеклами. Я с удивлением отметил, что при этом ее лицо потеряло всю выразительность. Как оказалось, только глаза и были единственным, что жило в нем.

— Что вы сказали? — несколько озадаченный, спросил я.

— Вы что, всегда так тупы? Разве и вам не хочется поболтать со мной? Ну, куда же мы пойдем?

Я не знал, что придумать. Мне и в голову не приходило, что она говорит серьезно.

Можно пойти в «Сантернаро» или, если попроще, то в «Савинни».

— Меня бы больше устроила какая-нибудь траттория,-- сказала женщина, к моему великому удивлению.

— Вы и вправду хотите в кабачок?

— Да, лучше всего туда, где вы обычно обедаете.

Я отвел ее к Пьерро, в кабачок неподалеку от собора,

Пьерро вышел из-за стойки, чтобы обслужить нас. Это был небольшого роста человек, с довольно солидным брюшком и узким лицом, почти полностью скрытым за густой черной бородой. Подойдя к столику, он оглядел мою спутницу, и в его глазах вспыхнуло удивление, смешанное с восхищением.

— Синьора, синьор, сказал он,— какая радость видеть вас у себя. Что прикажете вам принести?

Женщина сняла очки, и в красноватом свете настольной лампы ее глаза сверкнули рубиновым светом.

... Прошу вас, закажите, сказала она.— Что здесь лучшее?

— Здесь отличное резотто. Это фирменное блюдо этого кабачка, и никто не готовит его лучше Пьерро.

... Итак, резотто,-- сказала она, с улыбкой посмотрев на Пьерро.

— Потом ассобукко?

Она кивнула.

— И к этому бутылку «Баролло».

Когда Пьерро скрылся в кухне, она достала из сумочки портсигар и предложила мне закурить.

Я взял сигарету, первую за два дня, и зажег женщине спичку.

— Наверное, вы думаете обо мне что-то не совсем хорошее,— сказала она, прямо взглянув мне в глаза.

— Нет, но я не могу поверить своему счастью.

Она рассмеялась:

— Наверняка я кажусь вам слишком эксцентричной.

— Никоим образом. Но вы, вероятно, слишком импульсивны и теперь, может быть, даже и жалеете о том, что поддались первому порыву.

— О, вы угадали. Так оно и есть. И правда, я сейчас и не знаю, что лучше: уйти или остаться?

— Останьтесь,— с мольбой в голосе произнес я.— Лучше все же следовать своим побуждениям, тем более ведь вы ничем не рискуете.

— Вы так думаете?

— Да.

— Прекрасно. Тогда я остаюсь. Но скажите же, наконец, как вас зовут?

— Дэвид Чизхолм. А вас?

— Лаура Фанчини.

— А я-то считал вас американкой. Но ведь Фанчини — известная итальянская фамилия.

— Я и есть американка, а мой муж итальянец.

Я бросил на нее быстрый взгляд.

— Он итальянец или был итальянцем?

— А разве это так важно? — лукаво прищуря глаза, ответила она.— Но я все же отвечу: он все еще итальянец.

Появился Пьерро с двумя бокалами «Кампари» и сифоном.

— Резотто будет готово через пять минут, синьора, а пока позвольте предложить вам аперитив.

Я незаметно толкнул его в бок.

— Убирайся, Пьерро, ты нам мешаешь.

Он с улыбкой вернулся к стойке.

— Что вы имеете в виду под словами «все еще»? — спросил я.— Он жив или мертв?

— И то и другое. Четыре года назад он попал в страшную катастрофу и с тех пор не двигается и не говорит. Но он все еще жив.

— Это печально.

— Да, очень.

Она разбавила «Кампарри» водой из сифона.

— Но это печально и для меня. Если бы я раньше знал об этом, я не позволил бы себе поцеловать вас,— сказал я.

— А почему вы меня поцеловали?— спросила она, не глядя на меня, Ее тонкие пальцы вертели бокал.

— Сам не понимаю.

Она продолжала играть бокалом. После недолгого молчания она сказала:

— Я почувствовала то же самое.

Сердце у меня сильно забилось.

— Вы попросили меня остаться здесь, продолжала она,- значит, вы влюбились в меня с первого взгляда. Верно?

Я улыбнулся:

— Не совсем так. Позвольте, я поправлю вас? Просто, увидев вас, я испытал шок.

В этот момент появился Пьерро с бутылкой

«Баролло». Он откупорил бутылку. Мы вынуждены были молчать до тех пор, пока он не ушел.

— Я никак не могу понять, почему такой человек, как вы, работает экскурсоводом,— сказала она.

— Для меня в этой стране нет другой работы. Я ведь не отмечен в полиции. Но это, конечно, тайна.

— Вы хотите сказать, что у вас нет разрешения на жительство?

— Вот именно.

— Но ведь его же совсем не трудно достать.

— О, может быть, это и так, но не для меня. Мне не дают разрешения на жительство потому, что у меня нет гарантированной работы, а работу не дают потому, что нет разрешения на жительство. Типичный итальянский замкнутый круг.

— Но тогда почему же вы вообще остаетесь в Италии?

— Мне очень нравится эта страна, и, кроме того, я пишу книгу об итальянских соборах.

— Вы не тот человек, которому следовало бы заниматься таким делом.

— Вы так считаете? Когда я жил в Нью-Йорке, я был архитектором. Но, конечно, незнаменитым. И все же на жизнь я себе зарабатывал. Потом меня призвали в армию, и в конце концов я оказался в Италии. Демобилизовавшись из армии, я остался в Милане и осел здесь. У меня не было денег, а так как мне не хотелось вступать в конфликт с полицией, то я и стал «диким» гидом.

— А все-гаки не лучше ли вам было бы добиться в полиции разрешения на жительство? Я уверена, что это можно устроить.

— Наверное, но мне не хочется этим заниматься.

Пьерро принес ассобукко. Когда он ушел, Лаура спросила.

— У вас действительно нет денег?

— Теперь немного есть.

— Но раньше вы сказали...

— Я, видите ли, работаю с переменным успехом, но меня это не волнует. Мне вполне хватает моего заработка. Расскажите мне лучше о себе.

Лаура пожала плечами.

— Собственно, мне особенно и нечего рассказывать. Раньше я работала секретаршей у американского консула в Риме. Затем его перевели сюда, в Милан. Здесь я и встретилась с Бруно (моим теперешним супругом). Он предложил, мне выйти за него замуж. Он очень богат. Вы даже и представить себе не можете, как он богат. Мне к тому времени очень надоело работать в бюро, да и Бруно казался мне влюбленным. Я немного подумала и вышла за него замуж. Год спустя он попал в автомобильную катастрофу, сломал позвоночник и получил другие серьезные повреждения. Врачи говорили, что он не оправится, но они плохо знали Бруно. Для него не было и нет ничего невозможного, если он что-то вобьет себе в голову. Он твердо решил жить и делает это вот уже четыре года. Он не двигается, не говорит, не может даже шевельнуться, двинуть хоть одним мускулом, но он живет.

— И неужели нет никакой надежды?

Она покачала головой.

—- Не знаю, сколько это еще продлится, но врачи говорят, ч то с таким же успехом он может умереть через день и прожить несколько лег, — с горечью сказала она. Мне очень жаль,., - сказал я.

Лаура вдруг засмеялась:

— Так что, видите, мне сейчас нелегко.

— А что вы делаете в Милане?

После моего вопроса улыбка исчезла с ее лица и появилось выражение горечи.

— Я договорилась на два часа со своим парикмахером. Атмосфера моего дома настолько гнетущая, что я решила выехать пораньше и заглянуть в собор. Теперь я очень рада, что эта идея пришла мне в голову.

Она вдруг с нежностью посмотрела на меня, но я думал о ее муже, который не может шевельнуться и говорить. Каково было бы мне на его месте? Наверняка я постоянно бы беспокоился. Каждая отлучка жены заставляла бы меня волноваться.

— Бруно доверяет мне,-— сказала Лаура, как бы прочитав мои мысли.— Ему и в голову не придет, что я могу поддаться соблазну. Он верит в чувство долга, жертвенность и верность.

Я был поражен тем, как она легко читала мои мысли.

— Но для вас это должно быть тяжело.

— До сих пор мне это было совершенно безразлично,— сказала она, не глядя на меня.— Но постепенно мне в голову стали приходить мысли, что я веду себя крайне глупо. Ведь четыре года — это же довольно долгий срок. И стоит мне подумать, что проходят, может быть, лучшие годы моей жизни, и я задаю себе вопрос: что же делать? Кроме того, я ведь знаю, что если вести себя осторожно, то вряд ли кто-нибудь что-то заметит.

Я вдруг почувствовал, как кровь прилила мне в голову. Я понимал, что следующий ход будет за мной. Она хотела, чтобы ее убедили, что все это пустяки и очень нетрудно осуществить. Если я не решусь сейчас, то на моем месте окажется кто-нибудь другой, кто обязательно воспользуется таким случаем, Flo я никак не мог отделаться от мысли о ее больном, несчастном муже, не мог выбросить из головы эту картину. Я все время представлял себя на его месте.

— Вы не совсем правы,— сказал я.— Есть люди, очень тонко чувствующие окружающих. И ваш муж может догадаться об этом очень быстро. Вы сами же и выдадите себя. Для него это будет потрясением.

Некоторое время Лаура сидела, пе глядя на меня.

— О, это очень мило, что вы заботитесь о Бруно. Большинству мужчин, будь они на вашем месте, и в голову бы не пришло э го.

— Но я подумал не столько о нем, сколько о вас.

— Я знаю, каким тяжелым грузом может быть нечистая совесть. Особенно же она донимает нас по ночам.

Она рассмеялась холодным смешком, но ее глаза оставались бесстрастными.

— В таком случае вам, Дэвид, лучше продолжить работу над своей книгой, сказала она.— Вы мне вдруг напомнили святого или, во всяком случае, именно такого человека, которому непременно надо написать книгу о соборах.

Я покраснел.

— Вы, может быть, и нравы, но здесь совершенно особый случай. Если бы ваш муж был здоров и мог постоять за себя, тогда другое дело. Но я не могу бить лежачего.

—- Вот именно за это вы мне и понравились, Дэвид.— В глазах Лауры загорелся огонек. Она говорила гак, как будто меня здесь не было и она признавалась в тайных мыслях самой себе.— Да, вы правы, нам пришлось бы бить лежачего. Очень жаль, что я не обладаю вашим спортивным духом. Но мне как-то все равно, кого бить: сидячего или лежачего.

Она взглянула на часы:

— Мне нужно бежать. Я не решаюсь заплатить за обед: вы, вероятно, обидитесь.

Она встала.

— А теперь, прошу вас, не провожайте меня. Я предпочитаю уйти одна.

Это мне показалось правильным.

— Мы увидимся?

В ее глазах появилась насмешка.

— А зачем? Меня ведь не интересуют ваши соборы, а вас мои неприятности.

Сейчас она стояла против света, и я еще раз обратил внимание, как она красива. Мои добрые намерения начали испаряться. Я лихорадочно стал искать лазейку для отступления.

— Минутку...

— Желаю вам счастья, Дэвид, Благодарю за прекрасный обед и советую вам продолжать работу над книгой. Я уверена, что она будет иметь успех.

Ни разу не обернувшись, она вышла на улицу.

Я остался сидеть за столиком, злой на себя и на весь мир. Какого же дурака я свалял! Однако внутреннее чувство подсказывало мне, что я поступил правильно.

Пьерро вышел из-за стойки и подошел к моему столику.

— Вы довольны обедом, синьор Дэвид?

— Да. Подай мне счет.

Он отошел и вернулся ,со счетом. На его лице больше не играла лучезарная улыбка. Я дал ему банкноту в сто лир.

— Сдачу оставь себе, Пьерро.

— О, это же слишком много! — воскликнул он.— Вам же самому нужны деньги.

— Оставь их, тебе говорю, и пошел к черту!

Он ушел обиженный.

Я нагнулся, чтобы погасить сигарету, и вдруг увидел бриллиантовую брошь. Она лежала около пепельницы, полуприкрытая салфеткой. Наверняка Лаура нарочно оставила ее. Перед уходом она, вероятно, тайком вынула ее из сумочки и положила туда, где я легко мог увидеть ее.


Торчи жил в небольшой квартире около площади Лоретто. Квартира находилась на верхнем этаже обветшалого, полуразрушенного дома. Я поднимался наверх, пробираясь среди игравших на площадке детей и раскланивающихся направо и налево мужчин и женщин, праздно стоявших у дверей.

Торчи должен был сейчас находиться дома. Я знал, что в полдень он всегда отдыхает.

Я постучал в дверь и, ожидая ответа, вытер плач ком лицо и руки. Здесь, наверху, под железной крышей, было особенно жарко.

Торчи открыл дверь. На нем была грязноватая белая рубашка и черные брюки. Он был босиком, и по его круглому лицу градом катился пот.

— Синьор Дэвид! — воскликнул он, просияв. — Прошу вас, заходите. Вы у меня давненько не были.

— Вполне возможно, — произнес я и последовал за ним в большую неприбранную гостиную.

На кушетке возле окна лежала подружка Горчи — Симона, маленькая смуглая девушка с большими черными глазами и короткими кудрявыми волосами. Она равнодушным взглядом скользнула по мне и снова отвернулась к окну.

— Не обращайте внимания на Симону, синьор Дэвид, — сказал Торчи. — Она сегодня немного не в духе. Но как только станет' прохладнее, я ее поколочу, и тогда к ней опять вернется хорошее настроение.

Не поворачивая головы, Симона пробурчала что-то неразборчивое.

Торчи подавил смешок.

— Не обращайте на нее внимания, синьор Дэвид,— повторил он, — она, как дикая кошка. Прошу вас, садитесь. У меня осталось немного виски, которое я приберегаю специально для вашего прихода.

Я уселся за стол и стал наблюдать, как Торчи достает из буфета бутылку и стаканы и расставляет их на столе передо мной.

— Я хочу извиниться перед вами за утренний инцидент, сказал он, разливая виски в стаканы.— Но искушение было слишком велико. Вы же знаете, что я впервые тронул вашего клиента.

— Знаю, — сказал я, — но зачем вы взяли бриллиантовую брошь? Ведь вы не смогли бы ее сбыть.

Торчи с удивлением посмотрел на меня, отпил виски и со вздохом сказал:

— Хорошее виски. Один приятель достал мне целый ящик. Попробуйте его.

—- Вам бы не удалось продать эту брошь,— повторил я.— Зачем же вы ее взяли?

— Затем, что я мог бы ее продать. У меня есть один друг, который занимается бриллиантами. Он дал бы мне хорошую цену.

— Сколько, например?

— Не знаю точно. В соборе было довольно темно, и я не смог ее разглядеть.

Я вынул брошь из кармана и положил ее на стол.

— Разглядите теперь.

Торчи посмотрел на брошь, не скрывая своего удивления.

Симона соскочила с кушетки и подошла к столу. Она встала за спиной Торчи и стала смотреть на драгоценность.

— Принеси мне лупу,— сказал ей Торчи.

Она подошла к комоду, нашла лупу, которой пользуются часовщики и ювелиры, и подала ее Торчи. Он стал внимательно разглядывать брошь.

Долго и молча он изучал ее, затем передал лупу и брошь Симоне. Она еще дольше рассматривала драгоценность, потом положила на стол и вернулась на кушетку. Вкрадчивым кошачьим движением она потянулась и закурила сигарету.

— Вы хотите продать брошь, синьор Дэвид? — спросил Торчи.

— Сколько она стоит?

— Я дал бы за нее двести тысяч лир.

Симона вмешалась:

— Да ты с ума сошел! Она не стоит и тысячи лир!

Торчи улыбнулся ей:

— Синьор Дэвид — мой хороший друг, а друга я не стану обманывать. Двести тысяч лир — это настоящая цена.

— Идиот! — в ярости крикнула Симона.— Кто тебе за нее столько даст? Заплати ему сто пятьдесят тысяч, и это будет более чем достаточно. Или ты хочешь разориться ради своих друзей?

— Не обращайте на Симону внимания, синьор Дэвид,— снова сказал Торчи.— Это можно объяснить только ее плохим настроением, в душе она совсем не такая. Я готов уплатить за эту брошь двести тысяч лир.

Я прекрасно понимал, что настоящая цена броши, по крайней мере, тысяч триста или даже все четыреста.

Неуверенной рукой я взял со стола брошь и стал вертеть между пальцами.

— Это та женщина отдала вам эту брошь, синьор Дэвид? — спросил Торчи, пристально наблюдая за мной.

— Нет, она положила ее на стол и забыла.

— Ни одна женщина не поступила бы так. Это наверняка ее подарок. Вы можете получить деньги в четыре часа.

— А этих денег хватит, Торчи, чтобы купить паспорт?

— Думаю, что нет. Паспорт стоит гораздо больше, чем двести тысяч лир, синьор Дэвид. Но я постараюсь разузнать, что можно для вас сделать в этом отношении.

— Хорошо,— сказал и, допил виски и встал.— Торчи, не могли бы вы мне одолжить пятьсот лир?

— Значит, вы не хотите продать брошь?

— Думаю, что нет. Окончательно я еще не решил.

— Предлагаю вам за нее двести тридцать тысяч лир. Это моя последняя цена.

—- Я подумаю. А пока мне нужны пятьсот лир.

Торчи достал толстую пачку банкнот.

— Возьмите больше. Возьмите пять тысяч.

-- Мне хватит и пятисот лир.

Пожав плечами, он перебросил через стол пятьсот лир.

— Сообщите мне, если получите от кого-нибудь лучшее предложение. Оставьте за мной право первой руки.

— Разумеется,-— сказал я, засовывая деньги и брошь в карман.— До свидания!

Я спустился по лестнице и вышел на залитую солнцем улицу.


Я лежал на кровати. Моя комната находилась в нижнем этаже дома позади оперного театра «Ла Скала». В жаркую погоду, когда вентиляторы театра были включены, до меня доносились музыка и пение. Если ветер был достоянным и дул в мою сторону, то мне иногда удавалось прослушать и всю оперу. Комната стоила не слишком дорого, и единственным ее достоинством была чистота, хотя я сам заботился об этом. Обстановка была убогая, а при взгляде на обои другому человеку шало бы тошно. Вся меблировка комнаты состояла из стола, кровати, кресла, умывальника и дорожки на полу. На стене висела плохая репродукция «Весны» Боттичелли.

На столе лежала моя записная книжка и рукопись книги, аккуратно сложенная. Это была рукопись, над которой я работал уже четыре года. Под столом находились различные справочники, которые представляли для меня большую ценность.

На деньги Торчи я купил пачку сигарет, батон салями и бутылку красного вина. Теперь я лежа курил, рядом со мной, на столике, стоял стакан с вином.

Было около семи часов, Я все еще не пришел ни к какому решению, хотя выбор действий у меня был не такой уж большой: я мог вернуть брошь или оставить ее себе. Если бы на деньги, вырученные от ее продажи, можно было купить паспорт, то я, не раздумывая, отдал бы ее Торчи. Конечно и без этого деньги дали бы мне возможность прилично одеться и месяцев шесть не работать. Я ведь не солгал, когда сказал Лауре Фанчини, что мне никогда .не. удастся получить прописку и работать в Милане. Это было невозможно, потому что итальянская военная полиция разыскивала меня в связи с некоторыми событиями, случившимися в последние недели войны.

Поэтому двести тысяч лир были большим искушением для меня.

Почему, собственно говоря, Лаура Фанчини оставила брошь на столике? Было ли это сделано из сочувствия ко мне, и она хотела таким образом мне помочь? А может быть, она рассчитывала, что я верну ей брошь, и это даст ей возможность еще раз увидеть меня?

В конце концов я решил брошь не продавать. До сих пор не удавалось сводить концы с концами, обходясь без краж и без сутенерства. Так будет и впредь.

Хотелось ли мне снова увидеть Лауру Фанчини?

Лежа на кровати в жаркой душной комнате, я вспоминал ее такой, какой увидел в последний раз на пороге кабачка. И я вдруг остро почувствовал, что не просто хочу, а должен ее увидеть. Теперь мне было безразлично, что ее муж калека, прикованный к постели. Как я был самоуверен и рассудителен, когда говорил о том, что нельзя бить лежачего. Муж Лауры прожил с ней только год, и теперь ему нечего предложить ей, так же, как и ей ему. Я ничего не отниму у него. Ему просто не на что больше рассчитывать. Наиболее верное решение этого вопроса —- предоставить право выбора самой Лауре. А она готова была уже это сделать, но я уклонился. Теперь я снова должен был предоставить ей возможность решить. Если же она не захочет меня видеть, то мне придется забыть ее. И все же возможность выбора я должен ей предоставить.

Я прошел по коридору к телефонной кабине. Мне сразу же удалось найти номер телефона Лауры, потому что я догадался искать его на имя Бруно Фанчини. Я набрал номер, и Лаура тотчас же сняла трубку, как будто она сидела у телефона в ожидании моего звонка.

— Кто говорит? — тихо спросила она.

Я попытался представить себе комнату, из которой она говорит, и насколько близко находится от нее муж.

— Дэвид, — ответил я.

— О, вот это неожиданность. Как это вам удалось разыскать мой номер телефона?

— У меня находится ваша брошь.

—- Не может быть, она же лежала у меня в сумочке.

— Это не гак. Вы забыли ее на столике. Я нашел ее сразу же после вашего ухода.

— Кошмар! Я ведь совершенно не заметила.

— Как теперь мне поступить с ней? — спросил я.— Послать вам ее по почте или занести самому? Я сделаю так, как вы захотите.

Наступила долгая пауза. Я слышал в трубке дыхание Лауры.

— Алло, сказал я. — Вы слушаете?

— Конечно. Я просто размышляю. Вы можете сделать мне -одно одолжение?

— Какое?

— Переложите на минутку трубку к вашему сердцу.

— Нет, этого я не сделаю, сказал я. Мне не хотелось. чтобы она знала, как сильно оно бьется, хотя я и подозревал; что эго ей и без того уже известно.

— А разве это не называется бить лежачего?

— Да, и раз вы уже об этом заговорили, то я должен сказать, ч то я изменил свое отношение к этой поговорке. В будущем я буду поступать так же, как и вы.

— Но это ведь не спортивно?

— Мне это теперь безразлично.

— В таком случае моя брошь слишком ценна, чтобы доверить ее поч те. Как вы считаете?

Это ваша брошь, значит, вам и решать,— сказал я, пытаясь вложить в свой голос металл.

— И все же мне кажется, что лучше не посылать брошь по почте.

— Тогда я привезу ее вам.

— О, нет. Этого мне не хотелось бы. Где вы живете, Дэвид?

— Виа Карнина, дом 23, сразу же за театром «Ла Скала», нижний этаж.

— Я приеду за брошью завтра около семи часов, Дэвид.

— Только у меня слишком просто,— сказал я.— Но, как хотите.

— Итак, до завтра,— сказала ,она.— Спокойной ночи, Дэвид.

— Спокойной ночи.

 Глава 2

На следующий день утром я водил по собору одну пожилую американскую пару. Они оказались очень милыми людьми и щедро отблагодарили меня за труды.

Едва отъехал их автомобиль, как. ко мне подошел Торчи.

— Очень рад, что ваши дела процветают, синьор Дэвид,— сказал он с дружеской улыбкой.— Как будто два последних дня были очень удачными для вас.

— Согласен,— сказал я, возвращая ему пятьсот лир.— Благодарю за заем. Эти деньги принесли мне счастье.

— Вы что-нибудь решили в отношении броши? Я могу отдать вам за нее деньги через час.

— Я не продам ее. Она ведь мне не принадлежит, и я собираюсь вернуть ее.

Торчи пожал плечами.

— Я люблю вас, как брата, синьор Дэвид,— сказал он,—- и надеюсь, вы простите меня, если я выскажу свое убеждение: очень немногие женщины в мире стоят двести тысяч лир.

— Мне очень не нравится, когда в одной фразе говорят и о женщине, и о деньгах.

— Прошу прощения, но я видел все, что произошло в соборе между вами и той дамой. Это, конечно, все естественно и понятно. Такая красивая женщина определенно предназначена для любви. Но, если вы продадите брошь мне, то сможете эти деньги употребить с пользой для себя. Если же вы вернете брошь ей, то получите только благодарность, а может быть, и нечто большее. Но по сравнению с тем, что она может вам предложить, потеря денег — это плохая сделка. Подумайте как следует, синьор Дэвид.

— Убирайся, искуситель,— со смехом сказал я. —  Я не продам брошь.

— Подождите, не торопитесь с решением,— вдруг с каким-то страхом крикнул Торчи.— Я делаю вам другое предложение: дам вам двести пятьдесят тысяч лир и Симону в придачу. Это хорошая сделка. Симона — очень искусная девушка и в домашнем хозяйстве, и в любви.

— Это действительно прекрасное предложение, но брошь я не продам. Если бы она была моей собственностью, то я ни минуты бы не раздумывал. Но брошь мне не принадлежит. И тут ничего не поделаешь. И давай поставим на атом точку.

Торчи печально смотрел на меня.

— Боюсь, что синьора произвела на вас слишком большое впечатление. Это очень плохо. Мужчине нельзя Слепо влюбляться в женщину.

— Хватит, Торчи.

— Я все же думаю, что вы еще раскаетесь в своем решении,— сказал он.— Человек, предпочитающий женщину деньгам, накликает на себя беду. Я буду молиться за вас.

— Пошел к черту! — крикнул я, потеряв терпение.

Я особенно разозлился на Торчи, потому что он говорил именно та, что я все время повторял себе после телефонного разговора с Лаурой.

— Я попрошу и Симону молиться за вас, -— с достоинством сказал Торчи.

Потом он отошел от меня, благочестиво склонив голову.


Горшок с темно-красными бегониями украсил стол возле окна. Репродукция с картины Боттичелли была запрятана под кровать. У Филиппо я позаимствовал скатерть, чтобы застелить стол, у Умберто — шелковое голубое покрывало на кровать, а у Джузеппе — красивый персидский ковер. Моя комната преобразилась. Я купил две бутылки бордо и попросил Пьерро сделать мне десяток бутербродов. Он заботливо снабдил меня двумя бокалами и тарелками, и я в последний момент согласился с гем, что он пришлет мне еще бутылку коньяку,

Мой костюм был, вычищен и тщательно отутюжен. Я заложил часы, чтобы купить себе пару приличных ботинок. Теперь мне уже ничего не оставалось, как только ждать,

Я закурил сигарету и стал в шестой раз поправлять посуду , на столе. Во рту у меня все, пересохло, сердце сильно билось, и я даже немного задыхался.

Я заставил себя сесть в кресло, но курил так невнимательно, что обжег язык и сердито бросил сигарету в пепельницу, В этот момент в.входную дверь постучали.

Секунду я стоял неподвижно со сжатыми кулаками, прерывисто дыша, потом направился к входной двери.

На улице стояла Лаура Фанчини и смотрела на меня. На ней было простое платье из голубого полотна и большая соломенная шляпа. Глаза были скрыты за черными очками.

— Привет, Дэвид,— сказала она.— Я точна, не правда ли?

— О, да,— хрипло выдавил я.— Прошу вас, входите.— Я отступил от двери и пропустил ее.

— Вот сюда,— сказал я, распахивая дверь своей комнаты.

Она вошла и огляделась, потом сняла темные очки и улыбнулась мне:

— А у вас здесь очень даже мило.

— У меня просто щедрые друзья.— Я закрыл дверь. — Вам было сложно найти меня?

— Не очень. Было время, когда я чуть ли не каждую неделю ходила в «Ла Скала»,

Лаура сняла шляпу и положила ее вместе с сумочкой на комод, йотом остановилась перед зеркалом.

Я смотрел на нее и не мог поверить, что она действительно у меня... в моей комнате,

— Когда ветер дует в мою комнату, то можно услышать музыку,— сказал я.

Она повернулась С улыбкой.

— Музыка и соборы — весьма подходящее сочетание. Как продвигается ваша работа над книгой?

— Последнее время я слишком мало работаю. Иногда по целым неделям я не прикасаюсь к ней.

Я понимал, что веду себя по-идиотски, слишком .напряжение) и официально, но ничего не мог с собой поделать, Близость Лауры смущала и беспокоила меня.

Воцарилось молчание. Тишина действовала на меня угнетающе, и у меня вдруг появилось чувство, что наше свидание будет неудачным.

Присутствие Лауры заставляло меня нервничать, и я уже почти жалел, что она пришла.

— Может быть, возьмете бутерброд? — с беспомощным видом предложил я,— Вы наверняка уже проголодались.

— Проголодалась'? — спросила она.— Да, Дэвид, вы правы, я голодна в течение всех этих четырёх лет.


Часы на церковной башне пробили девять, когда Лаура пошевелилась и высвободилась из моих объятий.

— Мне нужно идти, Дэвид, — сказала она,— Я должна быть дома к одиннадцати часам,

— Останься еще немного, Разве ты не можешь позвонить туда?

— Нет, я обещала вернуться к одиннадцати часам.

Она встала в ногах кровати, и я стал наблюдать, как она в сумерках поспешно одевалась.

Когда я захотел встать, она сказала:

— Лежи, дорогой, тут не хватит места нам обоим.

— Как ты поедешь?

— У меня неподалеку стоит машина, и если я потороплюсь, то через полтора часа смогу быть дома.

— Прошу тебя, будь осторожна!

Она засмеялась:

— Разве я теперь представляю для тебя какую-нибудь ценность, Дэвид?

— Да, самую большую на свете.

— О, это меня радует. И тебе теперь многого не жаль?

— А тебе? А может, все же немного жаль? Ведь каждая новая любовь приносит с собой волнение и боль. — Да, но зато она и вознаграждает людей счастьем.

Застегнув платье, Лаура надела шляпку и взяла сумочку.

— Оставайся в постели, Дэвид. Я найду дорогу одна.

— Как глупо,— со смехом сказал я.— Ты не съела ни кусочка, и все мои труды пропали даром.

Она присела ко мне на кровать.

— У меня теперь нет аппетита, дорогой,— сказала она, склоняясь надо мной и нежно целуя.

— Когда же ты придешь опять? — спросил я, сжав ее руку.

— А тебе хочется, чтобы я пришла?

— Конечно, и чем раньше, тем лучше.

— Может быть, я приеду на следующей неделе, но это ведь зависит от того, как мне удастся вырваться.

— Подожди, не уходи,— сказал я.— А как насчет понедельника?

— В понедельник у сиделки, которая ухаживает за моим мужем, выходной день.

— А во вторник?

— По вторникам я читаю ему вслух.

— Так когда же?

— Не знаю. И сегодня мне непросто было вырваться. Я уже говорила тебе, Дэвид, что я четыре года живу, как в монастыре. Я не имею права уехать из дому без достаточно основательного предлога. Так долго, как сегодня, я, вероятно, редко смогу оставаться у тебя.

— Но, черт возьми! Не делай из меня дурака! Мы должны увидеться как можно скорее. Может быть, тебе удобнее приезжать сюда днем? Между двумя и пятью часами здесь очень тихо. Как насчет среды?

— Я постараюсь, Дэвид, но обещать тебе ничего не могу. Разве ты забыл, что сказал тогда:..

— Что я сказал?

— Ты сказал, что есть люди, очень тонко чувствующие окружающих. Возможно, что мой муж что-то и заметит. А вероятнее всего, я сама могу выдать себя, и это причинит ему боль.

— Зачем ты мне напоминаешь теперь все это?— резко спросил я.  — Хочешь липший раз сказать, что я поступил подло"?

— Не валяй дурака, Дэвид. О подлости не может быть и речи. Ведь мы любим друг друга, не так ли? Я хотела тебе только напомнить, что мы должны быть очень осторожными, чтобы не причинить боль Бруно.

— Значит, я просто должен ожидать твоего прихода, не зная, когда он последует'?

— Больше ничего не придумаешь. Но ты помни одно: если я и не с тобой, то я все равно думаю о тебе.

Лаура раскрыла сумочку и вынула записную книжку.

— Дай мне твой номер телефона.

Я назвал его.

— Я дам тебе знать, когда смогу приехать. И прошу тебя, Дэвид, не звони мне. Это слишком опасно. Второй аппарат находится в комнате Бруно, а его сиделка очень любопытная. Она может подслушать нас. Обещай мне, что ты не будешь звонить.

— Обещаю. Но ты действительно приедешь, как только сможешь?

— Конечно. А теперь мне нужно спешить. Прощай, дорогой!

— Подожди, ты снова забыла брошь.— Я вскочил с кровати и вынул драгоценность из ящика стола.— Забавно было, если бы ты еще раз забыла ее.

Лаура взяла брошь и спрятала ее в сумочку.

— Поцелуй меня, Дэвид.

Я стиснул ее в объятиях и впился губами в ее алый подкрашенный рот. Я долго не выпускал ее. Потом она, все же освободившись из объятий, сказала:

— Дэвид, ты потрясающий любовник. С какой радостью я еще осталась бы у тебя. Не забывай меня, Дэвид!


Затем наступило томительное ожидание. Я надеялся получить известие от Лауры еще до понедельника.

Однако суббота и воскресенье прошли без звонка. Оба дня я работал гидом и заработал пять тысяч лир. В понедельник я снова ожидал звонка Лауры, надеялся, что она сможет приехать в четверг или пятницу. Поскольку она не сказала мне. когда именно позвонит, я не выходил из дому даже пообедать.

Шли дни, а звонка все не было. Лаура не позвонила ни во вторник, ни в. среду. Я начинал ненавидеть Бруно Фанчини. Я уже радовался, что он не мог двигаться, говорить, желал ему скорейшей смерти.

В четверг я снова сидел в кресле и ждал. Я не брился в течение двух дней и почти не спал. Настроение у меня было убийственное. В пятницу я тоже не получил никаких известий от Лауры. Выдержав только до шести часов вечера, я встал и решительно направился к телефону. Набрав ее номер, я стал ждать.

В состоянии полнейшего отупения я стоял в душной кабине и ждал. Мое сердце тяжело билось. Наконец на другом конце провода раздался щелчок, и женский голос произнес:

— Номер синьора Фанчини. У аппарата сестра Флеминг.

Я стоял, держа трубку около уха, и напряженно прислушивался к шуму, который мог бы выдать присутствие Лауры в комнате. Но я не услышал ничего, кроме дыхания сестры Флеминг и потрескивания на линии.

— Кто говорит? — нетерпеливо спросила сестра.

Я медленно опустил трубку на рычаг.

Я направился в свою комнату совершенно обессиленный, как после схватки. Я чувствовал, что Лаура значит для меня неизмеримо больше, чем кто-либо другой. Она теперь у меня в крови, как болезнь, и это ожидание лишило меня последних остатков мужества.

Я видел, что все мои планы на будущее лопаются, как мыльные пузыри. И все только из-за того, что женщина с алым ртом не удосужилась снять трубку и позвонить мне.

Взявшись за ручку двери, я решил поступить так, как поступают в подобных случаях все безвольные неудачники: пойти напиться и подцепить на улице какую-нибудь девчонку.

Открыв дверь, я вошел в свою неприбранную, запущенную за последнее время комнату. На ручке кресла сидела Лаура, сложив руки на коленях и скрестив стройные ноги. На ней было то же голубое платье.

Прислонившись к двери, я смотрел на нее.

— Мне очень жаль, Дэвид,— сказала она,— но я ничего не могла поделать. Мне так хотелось услышать твой голос, но за нашим телефоном установлено постоянное наблюдение. Я понимала, что ты с нетерпением ждешь моего звонка. Ты мучился так же, как мучилась и я. Сегодня днем я больше не смогла выдержать. Я сказала дома, что совершу поездку вокруг озера. Из Милана я позвонила сиделке и сказала, что у меня прокол, и я вынуждена задержаться в городе.

Я не верил своим ушам.

— Значит, ты сегодня не уедешь?

— Да, Дэвид. Я останусь у тебя.

Шатаясь, как пьяный, я добрался до кровати и в изнеможении опустился на нее.

— Если бы ты видела меня только что в коридоре,— сказал я, стиснув руками голову.— Я звонил тебе, но к телефону подошла сестра. Я был так разочарован, что хотел уйти из дома и напиться. Еще пять минут, и ты не застала бы меня дома. А теперь повтори еще раз, что ты сможешь остаться у меня на всю ночь. Это как сон.

— Я не хотела тебя мучить, Дэвид,— сказала она.— А ты решил, что я забыла тебя?

— Нет, это, конечно, мне в голову не приходило. Но я уже с понедельника жду твоего звонка. Я чуть не начал колотиться головой о стенку.

— Ну вот я и здесь.

— Это так чудесно, что я просто не верю своим глазам.

Я оглядел комнату и увидел страшный беспорядок, который До этого не замечал. Пятна на обоях, отсутствие ковра, покрывала на кровати и скатерти делали комнату слишком убогой.

— Ты действительно хочешь остаться в этой конуре, Лаура?

—Ты думаешь, меня шокирует эта обстановка? С тобой я могла бы быть счастлива и в шалаше, Дэвид. Не сходи понапрасну с ума. Для меня нет ничего важнее часов, проведенных с тобой.

Я встал и посмотрел на себя в зеркало. С запавшими глазами и двухдневной щетиной на лице я выглядел просто ужасно,

— Я сейчас побреюсь.

— Я тебе не помешаю?. Может быть, мне лучше подождать на улице? Я могу пока прогуляться.

— Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя хотя бы на пять минут? Но мне просто необходимо побриться, иначе я не смогу тебя поцеловать.

Я налил воду в мисочку и стал горячей кисточкой намыливать щеки. Лаура сидела на ручке кресла и молча наблюдала за мной. Когда я кончил, она сказала:

— Нам нужно что-то предпринять, Дэвид. Такая ситуация может снова повториться. И что тогда?

— Ты должна уйти от мужа, Лаура. Неужели ты этого не понимаешь? Он же не имеет никакого морального права принуждать тебя оставаться с ним.

— Я уже думала об этом. Но если я его оставлю, Дэвид, значит, я должна буду переехать к тебе сюда?

Я медленно повернулся и посмотрел на Лауру. Я глядел на ее дорогие чулки, платье хорошего покроя, холеные руки с маникюром, золотые часы, на бриллиантовую брошь и идеальную прическу, на которую парикмахер затратил много труда. Потом я оглядел свою убогую комнату с ее грязными выцветшими обоями, узкой кроватью и вытертым ковриком возле нее.

— Сюда ты, конечно, не можешь переехать.

— Куда же мне тогда деваться, Дэвид? Ведь я располагаю только теми деньгами, которые дает мне мой муж. Может быть, я смогу разбогатеть вместе с тобой? Вдруг из меня получится неплохой экскурсовод? А вообще, бывают женщины гидами?

— Прошу тебя, не говори глупости,— сказал я, чувствуя, как кровь прилила к лицу.

— Я не шучу, дорогой. Я говорю вполне серьезно. Я пытаюсь решить эту проблему. Может быть, тебе скоро удастся закончить книгу или найти лучшее место? Во всяком случае, я тоже могла бы работать где-нибудь. Мне не хотелось бы сидеть сложа руки. Как ты посмотришь на то, если я стану официанткой?

— Прекрати! — сердито сказал я.— Мне никогда не удастся найти лучшей работы, поскольку у меня нет вида на жительство в этой стране. А книга моя не принесет много денег. Кроме того, пройдет немало времени, прежде чем она будет готова, даже если мне придется работать над ней с утра до поздней ночи. И как только тебе могла прийти в голову такая идея: стать официанткой?

-- Но мы должны же работать, Дэвид?

Я выплеснул воду.

— У тебя совсем нет своих денег? — спросил я, не глядя на Лауру.

— К сожалению, нет. Правда, я могла бы продать свои драгоценности. Это позволило бы нам продержаться некоторое время, пока ты не станешь зарабатывать больше.

— И зачем мы только обсуждаем эту чепуху? — спросил я,—. Ведь мы оба понимаем, что не сможем так жить. Скорее я бы предпочел отказаться от тебя, чем втянуть в такую жизнь. Ты очень скоро возненавидела бы меня, Лаура.

Она взяла мою руку.

— Нет, дорогой, я тебя никогда не возненавижу. Я уже говорила, что могу быть счастлива с тобой и в шалаше.

— Но давай поговорим хоть минутку серьезно, — сказал я.— Я считаю, что есть только один выход.

— Какой?

— Я должен найти себе место поблизости от Лаго-Маджора. Возможно, мне в этом поможет Джузеппе. Ему известны все ходы и выходы здесь. Тогда нам будет проще встречаться. Ведь на час-два тебе всегда удастся освободиться.

— И тебя это устроило бы, Дэвид?- спросила Лаура, потянувшись за сигаретой.

— Во всяком случае, это лучше того, что мне пришлось пережить за последние три дня. По крайней мере, я смог бы иногда видеть тебя, а по ночам, когда все спят, ты приходила бы ко мне.

— Возможно, сказала Лаура усталым и разочарованным голосом.

— Но у тебя в голосе совсем мало воодушевления,— сказал я и посмотрел на нее.— Кажется, ты не в восторге от моего предложения?

— Я думаю, что оно довольно опасное. Ты ведь не знаешь этой местности. Там столько любопытных глаз. Нам не удастся долго хранить в тайне наши встречи. Я должна быть очень осторожна. Если Бруно узнает, что я обманываю его, он попросту разведется со мной и не оставит при этом мне ни лиры. Ты только подумай, ведь после его смерти я стану обладательницей прекрасного дома и целой кучи денег. Но только один неверный шаг, и все потеряно.

— Ах, вот как,— сказал я.— Об этом я и не подумал. Я не знал, что после смерти мужа ты будешь так богата. Это, конечно, увеличивает пропасть между нами, не правда ли?

— Наоборот, Дэвид.

— Неужели ты думаешь, что я буду жить на твои деньги?

— Нет. Но, во-первых, это не мои деньги, а Бруно, а, во-вторых, ты мог бы взять у меня некоторую сумму и вложить ее в какое-нибудь дело, а потом вернуть долг'.

— Ты все обдумала,— сказал я.— Но раз твой муж прожил после катастрофы уже четыре года, почему бы ему не прожить еще довольно долго?

— Дорогой, не надо так, а то мы сейчас поссоримся,— сказала Лаура.

— Мне очень жаль, Лаура, но мне не хотелось, чтобы что-то напоминало предпоследний день. Я же сказал тебе, что собирался сделать перед твоим приходом.

— Да, я знаю. Все мужчины поступают так, когда они разочарованы. И ты не исключение.

Она стряхнула пепел в камин.

— Но ты забыл, что обещал мне не звонить?

— Я не забыл. Но это было просто как наваждение.

— Если бы ты поселился у озера, это еще больше бы все осложнило. Не видя меня несколько дней, ты подходил бы к вилле. Нет, Дэвид, это не выход.

-- Так как же тогда быть, скажи, ради всего святого?

Лаура смотрела на меня некоторое время молча. Наконец она сказала:

— Есть только один выход, Дэвид.

Внезапно я почувствовал, что она все уже давно продумала и теперь только ждала, когда я выложу свои предложения и мне станет ясно, что они неприемлемы.

— Врач настаивает,-чтобы Бруно проводил весь день в кресле на колесах. Вечером его переносят с кресла на кровать.. Сестре Флеминг это не под силу, но у нас есть человек, который ей помогает. Кроме того, на его попечении находятся моторная лодка и машина. За эту работу он получает семь тысяч лир в неделю.

— А зачем ты мне все это рассказываешь? — резко спросил я.— Какое отношение ко всему этому имею я?

— Потому что этот человек в конце недели уходит от нас.

Меня обдало жаром.

— И ты хочешь, чтобы я занял его место?

Лаура не смотрела на меня.

— Но это единственный выход, Дэвид.

— Ах вот как! — Я попытался взять себя в руки.— Ну хорошо, давай выясним все до конца. Я должен буду помогать сиделке ухаживать за твоим мужем? Каждое утро переносить его из кровати в кресло, а вечером обратно, а ночью буду развлекаться с его женой. Не так ли? И за это я буду получать семь тысяч лир, бесплатное питание и содержание? Заманчивое предложение!

Лаура посмотрела на меня блуждающим взглядом.

— И это все, что ты мне можешь сказать?

— О, нет. Я могу сказать еще очень много. Разве есть еще что-нибудь худшее, чем каждое утро встречаться взглядом с человеком, который не может пошевельнуться, не может заговорить, и с женой которого ты провел ночь? Это был бы опыт, которого так не хватало в моей жизни, и без того слишком грешной. Я ведь не только буду красть у него жену, но мне ведь еще и платить будут за это. Вот уж действительно потрясающее положение!

Кивнув, Лаура встала, подошла к. комоду и взяла свою шляпку и сумочку.

— Подожди немного, Лаура,— сказал я.— Не уходи так. Мы же должны еще поговорить.

— Нет, я вижу, нам не о чем больше говорить. Я переночую в отеле. Всего хорошего.

Я встал в дверях.

— Ну, неужели ты не видишь, что это предложение неприемлемо для меня? — спросил я.

— Ладно, я все вижу. Все так, как ты сказал. Но пропусти меня.

— Ты не уйдешь, нам нужно поговорить.

— Дэвид, пусти меня!

— Не говори так драматично. Черт возьми, ты останешься здесь! Мы постараемся найти другой выход, дай мне подумать.

Лаура побелела от злости. Она стояла напротив меня со сжатыми кулаками.

— Тут не о чем думать,— сказала она со злостью.— Я указываю тебе выход, единственно возможный. Но если ты так горд, глуп и примитивен, то лучше поставим на этом точку. Я здесь больше не останусь ни одной минуты! Я была дурой, что связалась с тобой. Подумай сам хорошенько обо всем и дай мне уйти.— Ее голос стал еще неприятнее.— Я не желаю больше говорить на эту тему. Пропусти меня!

Я схватил ее за плечи и встряхнул.

— Ты, вероятно, совсем не подумала о нас,— яростно крикнул я.— Иначе ты никогда не сделала бы мне такого позорного предложения. Представь себе только: я буду обманывать твоего калеку-мужа — за его спиной обнимать его жену! И ты согласна на это?

Сумочка выпала у нее из рук, она обняла меня и притянула мою голову к себе.

— Но я так сильно люблю тебя, Дэвид. Я готова обнять тебя даже в присутствии мужа. Неужели ты не понимаешь, дорогой, что он для меня ничего не значит? Я вышла за него замуж ради денег и вот теперь расплачиваюсь за это. У меня нет ни капельки сочувствия к нему, так же как и у него не было ко мне, когда он был еще здоров. Ты не можешь себе представить, как он раньше обращался со мной. Я могу быть неверной ему, и у меня нет к нему жалости. Сделай, дорогой, то, что я тебе предложила, иначе мы никогда больше с тобой не увидимся. Мне было не легче, чем тебе, когда я не могла позвонить.— Ее голос прервался.— Я не выдержу больше ни одного такого дня. Ты должен поступить так, как я прошу тебя, Дэвид. Иначе между нами все кончено.

Я отстранился от нее и вгляделся в белое как мел лицо.

— Поцелуй меня, Дэвид.

Когда наши губы встретились, я перестал сопротивляться.

Я проснулся от того, что меня трясли за плечо.

— Проснись, Дэвид,— сказала Лаура, склонившись надо мной.— Я уже сварила кофе, и мне нужно скорее идти, дорогой.

— Ты уже одета? Сколько же сейчас времени?

— Седьмой час. Ты так сладко спал, что мне не хотелось тебя будить.— Она подала мне чашку кофе в постель.— Кажется, будет прекрасный день, не правда ли?

— Надеюсь,— пробормотал я и вдруг вспомнил, что я обещал Лауре перед тем, как заснуть.— Но как бы нам не пришлось раскаиваться, дорогая.

— У нас нет другого выхода, Дэвид.— Она присела на кровать, очаровательная и желанная, как всегда.— Мне сейчас пора уходить, но перед этим мы с тобой должны все обсудить еще раз. Ты приедешь на виллу в воскресенье вечером. В Милане ты пересядешь на шестичасовой поезд. Я буду тебя ждать в Стреза, и мы вместе переправимся через озеро. Сегодня днем зайди в магазин Нервина на Виа Боккаччо и объясни там, что ты приглашен на место у Фанчини и что тебе необходимо одеться соответствующим образом. Они знают, что тебе подобрать.

— А что мне придется делать? Носить белую куртку официанта или шоферскую форму?

— Утром и вечером ты будешь помогать Бруно,— продолжала она, оставив без ответа мой вопрос.—  И кроме того, ты должен заботиться о машине и возить меня в Милан или Ловано за покупками. На твоем попечении также будет моторная лодка. Если же у нас будут гости, то тебе придется подавать напитки и прислуживать за столом. Но большая часть дня будет в твоем распоряжении. Ты будешь жить в двух комнатах над лодочным ангаром, около озера. Там очень спокойно, и тебя никто не потревожит. Я буду посещать тебя так часто, как только смогу. Ночью же это можно будет делать без всякого риска. Таковы твои обязанности. Если они тебе не подходят, то поставим на этом точку и расстанемся.

Я некоторое время наблюдал за Лаурой. Впервые я столкнулся с такой женщиной, как она. Достаточно было ей с любовью взглянуть на меня своими фиалковыми глазами, как я совершенно терял голову.

— Для тебя я готов на все,— сказал я. 

 Глава 3

От вокзала Стреза к озеру вела крутая мощеная дорога. Лаура сидела в тени пирса и ждала меня. Рядом с ней стояли две крестьянки в черном и с любопытством разглядывали ее.

Заметив меня, она отошла от пирса и направилась к моторной лодке. Она не улыбнулась, не махнула рукой и вообще не выказала никакой радости при виде меня.

Я спустился вслед за ней вниз по ступенькам. Лаура вошла в лодку и уселась на сиденье рядом с местом для рулевого. Обе женщины наблюдали за нами. Они даже подошли поближе и облокотились на парапет.

— Вы умеете управлять моторной лодкой? — с безразличным видом спросила меня Лаура.

— Конечно,— ответил я, отвязывая канат.— Это ведь почти так же, как и автомобилем,— сказал я и посмотрел на Лауру.

Она тихо прошептала:

— Рада видеть тебя, дорогой. Эти старые ведьмы с удовольствием нас подслушали бы. я нажал на стартер, и мотор заработал.

— Здесь все шпионят друг за другом,— продолжала Лаура, откидываясь на спинку сиденья.— Возможно, ты теперь поймешь, почему самое безопасное для тебя — это работа в нашем доме.

При этих словах я почувствовал себя отвратительно.

Сначала я рассердился на то, что Лаура слишком холодно поздоровалась со мной, а теперь, после ее оправдания, разозлился на самого себя.

— Куда ехать? — коротко спросил я.

— Прямо через озеро к противоположному берегу. Вилла видна даже отсюда. Это белое здание вон там, на высоком берегу.

Волшебство озера и красота ландшафта начали действовать на меня несколько успокаивающе, и мое плохое настроение улетучилось.

— Что с тобой было. Дэвид? — вдруг спросила Лаура.

Я улыбнулся ей.

— Мне вдруг показалось, будто кто-то прошел по моей ноге, сказал я. — Не обращай на это внимания.

— Все уже кончилось. Кстати, это отличная лодка.

— Все, чем владеет Бруно, отличною качества. Он покупает только все самое лучшее. Именно поэтому я и не нахожу с ним общего языка.

— Не расстраивайся, иначе я сейчас же отпущу руль и поцелую тебя.

Лаура рассмеялась.

— Но этого нельзя делать. Может быть, кто-нибудь наблюдает за нами с берега в бинокль. Здесь людям совершенно нечего делать. Но скажи, Дэвид, разве это не чудесно, что мы теперь вместе? Я все это время думала о тебе и всю прошлую ночь почти не могла уснуть.

— Я тоже,— ответил я. не добавив при этом, что я думал не только о ней, но и о ее муже.— Между прочим, кто еще живет в вашем доме, кроме тебя и Бруно?

— Прежде всего, Мария - кухарка. Будь с ней осторожнее. Она уже очень давно служит у Бруно, еще задолго до того, как я вышла за него замуж. Она очень предана ему, а мне не доверяет и постоянно следит за мной.

— Она и ночует на вилле?

— Нет, иначе твой приезд сюда был бы невозможен. Она живет в небольшом домике в соседней деревне Аро-ло и приходит на виллу по утрам, в семь часов. Заканчивает свою работу в девять часов и уходит домой.

— А кто еще живет?

— Сестра Флеминг. Она уверена, что Бруно упомянул ее в своем завещании, и обращается с ним, как с личной собственностью. Так или иначе, но она очень любопытна и использует любую возможность, чтобы вселить в Бруно какие-нибудь подозрения. Ты ее должен остерегаться. Она спит в комнате рядом с комнатой Бруно, и смежная дверь всегда открыта. Сегодня у нее выходной день.

Все это мне не слишком-то нравилось, но я только спросил:

— Это все?

— Нет. Есть еще садовник, Джулио. Но он стар и глуп, так что его ты можешь не опасаться. Но еще имеется доктор Пирелли, который два раза в неделю навещает Бруно. Он его старый друг и душеприказчик. И он тоже не очень жалует меня. Он принадлежит к тем людям, которые считают всех красивых женщин аморальными от рождения. Лучше всего, если ты не будешь попадаться ему на глаза, Дэвид. Если он увидит тебя, то может что-нибудь заподозрить.

— Похоже, что я попал в какое-то змеиное гнездо.

— А я вынуждена жить в нем уже пять лет. Но все пойдет хорошо, если ты будешь осторожен, дорогой. Р1 еще одно, но только прошу тебя, пойми меня правильно. В течение всего дня мне придется обращаться с тобой, как со слугой. Никогда нельзя знать, наблюдают за нами или нет. Не сердись на меня и не обижайся, если я иногда буду говорить с тобой не так, как мне этого хотелось бы.

Вот об этом-го я никогда не думал. Слова Лауры были для меня, как острый нож.

— Ладно,— сказал я,— конечно, мы должны быть осторожными.

— Я тебя расстроила? — спросила Лаура со страхом.

— Конечно,— ответил я.

— Я постараюсь тебя вознаградить за это,— сказала она, посмотрев на меня.

Достаточно было ей так посмотреть, как я сразу же забывал все неприятности и чувствовал себя на седьмом небе. Она вошла в меня, как болезнь, и я уже ничего не мог поделать с этим. Я понимал, что это безумие — взвалить на себя все эти заботы и обязанности и так всецело довериться женщине. Но дело уже зашло слишком далеко.

— Вилла находится за этими ивами,— сказала Лаура.— Отсюда-ты уже можешь видеть лодочный ангар и свою квартиру.

Я увидел среди скал небольшое двухэтажное здание с большим фонарем. В его нижнем этаже имелось помещение для лодок. С обеих сторон домик был окружен плакучими ивами, в тени которых (как я позже узнал) находился плавательный бассейн. Длинная каменная лестница вела к вилле.

— Вот этим путем я буду к тебе приходить,— сказала Лаура.

— Но ведь в темноте это слишком опасно.

Она рассмеялась:

— Но не для меня, Дэвид. Я хорошо изучила эту дорогу. Когда атмосфера в доме становится для меня невыносимой, я всегда ухожу в лодочный ангар. Я сама обставила там квартиру. Думаю, она тебе понравится.

Я выключил мотор, и лодка скользнула в маленькую бухточку.


— Я думаю, что ты сам найдешь свою квартиру, Дэвид,— сказала Лаура и выпрыгнула на пристань.—  Я не рискну показывать тебе ее. Когда переоденешься, поднимись в дом и зайди на кухню. Мария накормит тебя ужином, а потом я отведу тебя к Бруно.

— О’кей,— сказал я, вылезая из лодки.

Лаура дала мне ключ.

— Этот ключ от твоих комнат. Прошу тебя, будь осторожен, Дэвид, и никогда не забывай запирать их, когда будешь уходить. Туда буду заходить только я и еще одна женщина из деревни, которая будет убираться. Больше там никто не бывал, и так должно оставаться впредь. Иначе встанет вопрос, почему я предложила тебе поселиться там. Ты можешь сам содержать квартиру в порядке?

— Убирал же я свою прежнюю комнату,— со смехом сказал я.

— Но все равно, раз в неделю будет приходить старуха из деревни и проводить основательную уборку. На нее я могу положиться. Я предупрежу тебя, когда она придет. Но тебе и ей все же лучше не попадаться на глаза.

— Но почему же столько, предосторожностей?

Лаура засмеялась:

-— Подожди немного, пока сам не увидишь квартиру.

Она положила руку на мое плечо и посмотрела на меня. Я привлек ее к себе. Ее губы были сухими и горячими, как будто у нее была лихорадка. Она прижалась ко мне и пальцами впилась в мои плечи. Так мы стояли некоторое время. Потом Лаура отстранилась, легко взбежала по ступенькам и исчезла.

Привязав лодку, я взял свой чемодан и поднялся по узкой лестнице на второй этаж, в квартиру над лодочным ангаром.

Отперев ключом дверь и широко распахнув ее, я остановился, как громом пораженный.

Оглядевшись, я вошел в комнату. Три великолепных персидских ковра покрывали пол этого огромного помещения. Стены были обтянуты красным и белым шелком. В оконной нише стоял широкий диван, покрытый шелковым покрывалом с красной каймой. В центре комнаты стояли четыре кресла и небольшая кушетка, выглядевшая на этом огромном пространстве довольно одиноко.

В одном углу находился встроенный бар, который поворачивался и превращался в книжную полку. Около стены стоял огромный радиоприемник с проигрывателем. Напротив была дверь, которая вела в небольшую туалетную комнату. Там были два зеркала во весь рост и два шкафа для одежды, внутри которых загорался свет, стоило только открыть дверцы. Позади туалетной находилась ванная комната. Ее зеркальные стены были обрамлены черным полированным мрамором.

Я подошел к бару и налил себе двойную порцию виски. Это было сейчас необходимо. Теперь я понял, почему дверь этой квартиры следовало всегда держать закрытой.


Кухарка Мария оказалась пожилой толстухой с добродушным лицом и дружелюбным взглядом. Когда я вошел в кухню, она как раз накидывала на плечи шаль и, казалось, собиралась идти домой.

— Добрый вечер,— сказал я.— Меня зовут Дэвид Чизхолм. Синьора сказала мне, что здесь я буду есть.

Она долго изучала меня взглядом, потом подозрительно спросила:

— Вы приехали сюда, чтобы ухаживать за синьором Бруно?

— Не совсем так. Как мне сказали, я только должен буду переносить его.

— О, синьора не предупредила меня, что вы американец.

— А разве это было необходимо? — спросил я, глядя на накрытый стол.— Мне сюда сесть?

— Ваш ужин в печи,— ответила она, запахивая шаль.— А синьора уже распорядилась, где вы будете жить?

Вопрос был задан как бы вскользь, но я понял, что ответ для нее будет важен.

— Я буду жить в комнатах над лодочной пристанью, — сказал я, не глядя на нее.

— Над лодочным ангаром? Значит, тот человек уже выехал?

Я вынул из печи тарелку с телятиной и поставил на стол.

— Именно поэтому я и здесь.

— Вы должны будете очень осторожно переносить синьора Бруно,-— сказала кухарка, пристально глядя на меня.- Мне тот человек очень не нравился. По-моему, у него ветер гулял в голове.

— Я постараюсь быть осторожным,---- сказал я.

Кивнув, она подошла к двери. Было ясно, что она очень неохотно оставляет меня одного в доме.

— Спокойной ночи,— сказал я.

— А вы не привезли с собой жену? — спросила Мария, взявшись за ручку двери.

— Я не женат.

— А в вашем возрасте пора бы.

— Я подумаю над этим, — сказал я с улыбкой.— Итак, спокойной ночи.

Она не улыбнулась мне в ответ.

— Тот мужчина тоже не был женат.

— Какой мужчина?

— Беллини. Он работал у нас три месяца. Такой здоровенный, грубый парень. Целыми днями он валялся то тут, то там и курил свои вонючие сигары. Он очень неосторожно поднимал и переносил синьора Бруно. Доктор Пирелли прогнал его.

— Не смею вас задерживать. Вы наверняка спешите домой,— сказал я.

Немного помешкав, Мария вышла из кухню, и закрыла дверь.

Я почувствовал, что у нее не просто зародилось подозрение: она точно знала, почему я появился здесь.

Лаура поджидала меня в саду. Услышав мои шаги, она повернулась.

— Мария ушла?

— Да.

— Значит, теперь мы одни в доме, если не считать Бруно. Но мне сегодня придется на ночь остаться в доме, Дэвид. А завтра я обязательно приду к тебе. Как тебе понравилась квартира?

— О, эти комнаты великолепны! Но ты же не можешь не считать, что мне там жить опасно? Если меня там кто-нибудь увидит, то сразу же поймет, какие у нас с тобой отношения.

— До сих пор еще никто не входил в эту квартиру,— ответила она.-— Я очень рада, что комнаты тебе понравились. Я сама обставляла их. Мы проведем там счастливые часы.

— О, эта квартира, конечно, лучше шалаша.

Лаура рассмеялась:

— Я говорила совершенно серьезно. Но, конечно, я предпочитаю шалашу эту квартиру. Как у тебя состоялось знакомство с Марией?

— По-моему, она обо всем догадывается.

Лаура резко взглянула на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Во всяком случае, мне так показалось из ее слов. Беллини тоже жил в квартире над ангаром?

— Почему ты так решил? Конечно, нет.— Лаура пристально посмотрела на меня.— Почему ты спросил об этом? Беллини был только служащим и жил в деревне.

Мои подозрения несколько ослабли.

— Но в словах Марии было что-то, что заставило меня предположить, что и Беллини жил в этой квартире.

Лаура положила мне руку на плечо.

— Не обращай на нее внимания, Дэвид. Эта квартира принадлежала мне, и я поселила тебя там. Конечно, Беллини никогда там не жил, он даже ни разу не входил туда.

— Где он теперь?

— Не знаю. Вероятно, вернулся в Милан. Почему он тебя так интересует?

— Это Мария заинтересовала меня им.

— О, она вечно плетет какие-то интриги. Не слушай ее, Дэвид. А теперь я должна представить тебя Бруно. Он находится наверху, на веранде. Будь осторожен, от его взгляда ничего не укроется. Когда будешь с ним, то не смотри на меня, особенно так, как сейчас.

— О, это же очень неприятная процедура, Лаура.

— Я понимаю, дорогой, но так или иначе, а через нее надо пройти.— Она погладила мое лицо своими тонкими пальцами.— Прошу тебя, милый, не забывай, что он для меня ровно ничего не значит, так же, как и я для него.

Лаура пошла к двери, и я последовал за ней на веранду.

Я вошел на веранду и увидел человека, сидевшего в кресле.

— Бруно, это наш новый служитель,— сказала Лаура, когда мы подошли к ее мужу.— Его зовут Дэвид Чиз-холм, он американец, живет постоянно в Милане, где изучает итальянскую архитектуру. Его рекомендовало агентство Доннети.

Она повернулась и кивнула мне, чтобы я подошел.

Я приблизился к креслу. У меня было отвратительно на душе, и мои ладони стали влажными. Я не знал, как смогу выдержать взгляд глаз, смотревших на меня с узкого бескровного лица.

Бруно Фанчини было около сорока пяти лет. У него были густые волосы с проседью. Его тонкое аристократическое лицо было красивым. Но оно сияло такой белизной, как будто было высечено из мрамора. А глаза на удивление были живые и проницательные. Они говорили о незаурядных способностях этого человека. Он наверняка был очень умен, добр и великодушен, но при известных обстоятельствах мог бы быть и безжалостным.

Мне было тяжело смотреть на него, зная, что он не может пошевелиться, заговорить, что он беспомощен, как труп.

Я почувствовал, как его глаза с интересом остановились на мне, и я ощутил вдруг волнение. Чтобы скрыть смущение, я отвесил неловкий поклон и отошел к стене.

— Может быть, вкатить кресло в дом, синьора? спросил я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Пожалуй, пора вернуться в дом, Бруно,— сказала Лаура.— Тебе пора спать.

Она повернулась к мужу, и я случайно поймал взгляд, который он бросил на нее. Этот взгляд подействовал на меня, как удар,— столько в нем было ярости и презрения. Но это выражение исчезло так же быстро, как и появилось.

Я подошел к изголовью кресла. Лаура повернулась ко мне.

— Прошу вас, вкатите кресло в дом. Постарайтесь сделать это осторожно, без толчков.

Я вкатил кресло в огромную спальню. В центре комнаты стояла широкая кровать. Мозаичный пол был покрыт дорогим персидским ковром, на стенах висели старинные гобелены. Здесь все указывало на тонкий вкус хозяина и, должно быть, стоило целое состояние.

Я подкатил кресло к кровати.

Встав в ногах, Лаура внимательно наблюдала за мной. Она не сделала попытки помочь мне и даже не посоветовала, как лучше поднять больного. Я нервничал, потому что она не сводила с меня пристального взгляда.

Я откинул простыню с кровати и снял плед с длинного, исхудавшего тела. Затем я обнял Бруно одной рукой за плечи, а другой подхватил под колени. Он был очень легкий, и мне не составило особого труда положить его на кровать. Я укрыл его одеялом и отступил назад.

— Благодарю вас,— сказала Лаура.— Теперь вы можете идти. Да завтрашнего утра вы мне не понадобитесь.

Поклонившись, я вышел на веранду. Я вдруг услышал, как Лаура сказала Бруно:

— Он был немного неловок, но он скоро научится поднимать и перекладывать тебя.

Сбегая по лестнице в сад, я услышал из спальни нежные звуки шопеновского этюда. Некоторое время я прислушивался, потом пошел к своему дому.


На следующее утро я открыл дверь в комнату, смежную со спальней Бруно, и увидел женщину, которая причесывалась. Как я догадался, это была сестра Флеминг — высокая худощавая особа с карими глазами, красноватым носом и узким подвижным ртом. Несмотря на чопорный вид старой девы, чувствовалось, что она очень хорошо знает свое дело. Вероятно, в трудной ситуации на эту женщину можно было положиться.

— Значит, это вы и есть новый человек,— сказала она на плохом итальянском языке.

— Да, сестра,— ответил я по-английски.

— Как вас зовут?

Я представился.

— Насколько я понимаю, вы обучены, как надо обращаться с подобными больными? — спросила она.

— К сожалению, нет.

Она сделала недовольный жест.

— Сколько уже раз я просила синьору Фанчини нанять на это место опытного человека. Доктор Пирелли без труда может найти такого, но синьора почему-то предпочитает сама подыскивать людей. Ну что ж, надеюсь, по крайней мере, вы окажетесь старательнее этого ужасного Беллини. Разумеется, мне придется сообщить доктору Пирелли, если вы будете недостаточно бережно обращаться с синьором Фанчини.

— Я буду стараться,— холодно ответил я и вышел на веранду.

Оглядывая сад, я увидел Лауру, которая в белом бикини, с полотенцем через плечо шла к озеру. Я с восхищением смотрел на ее стройную фигуру, надеясь, что она обернется. Но она не обернулась, прошла дальше и исчезла в зарослях. Спустя несколько минут я увидел, как она плавает в озере.

— Вот я и готова,— раздался позади меня голос Флеминг.

Она бесшумными шагами вышла на веранду и, вероятно, успела заметить, каким взглядом я смотрел вслед Лауре.

— Пойдемте,— сказала она, входя с веранды в комнату Бруно.

Он лежал в кровати в том же положении, в каком я его оставил вечером.

Когда он взглянул на меня, я наклонился. Его глаза действительно были очень выразительными. Они как бы приветствовали меня. У меня появилось неприятное ощущение. Мне показалось, что он начал привязываться ко мне. Во всяком случае, он смотрел на меня дружелюбно и даже заинтересованно.

Когда он перевел взгляд на сестру Флеминг, в его глазах появилось равнодушие.

Выслушав указания сестры, я поднял Бруно и перенес его в кресло. Я старался действовать очень осторожно, избегая толчков. Я увидел, что сестра Флеминг осталась довольна. Она одобрительно кивнула мне.

— Это Чизхолм,— сказала она, обращаясь к Бруно, и добавила в мою сторону: — А теперь я уже справлюсь одна.

Я наклонился к Бруно. В его взгляде я прочитал что-то похожее на зависть, потому что я счастлив, мне не приходится оставаться в руках этой чопорной, сварливой сиделки. Возможно, это была только моя фантазия, но мне все же показалось, что он именно это хотел сказать.

Я вышел из комнаты Бруно и поспешил к лодочному ангару. Спрятавшись за ивами, я стал искать глазами Лауру. Ее купальная шапочка белела далеко в озере. Наконец я увидел, что она поплыла к берегу.

Когда она выходила из воды, я окликнул ее:

— Доброе утро, синьора.

Она не обернулась, но спина ее напряглась.

— Тебя не должны видеть здесь, Дэвид,— сказала она незнакомым мне голосом.— Это слишком опасно. Рядом живет старый хрыч, который постоянно наблюдает за мной в бинокль. Прошу тебя, уходи!

— Черт с ним,— сердито сказал я.— Меня-то он, во всяком случае, не видит.

— И все-таки, Дэвид, прошу тебя уйти, и постарайся, чтобы тебя никто не заметил.

— Какие еще будут распоряжения, синьора? — с сарказмом спросил я.

— Осмотри внимательно лодку и почини, если потребуется. Иногда доктор Пирелли пользуется ею, и мы не должны подавать ему ни малейшего повода к неудовольствию. После того как ты закончишь с лодкой, ты свободен. А ночью я приду к тебе, дорогой.

— Хорошо, — сказал я.

— Как мне кажется, ты уже почувствовал на себе обаяние Бруно? — .спросила Лаура, ополаскивая в воде свои длинные ноги.

— Кажется, нет.

— Удивительно! А ведь в нем очень много обаяния. И даже теперь, в таком: положении, он завоевывает друзей гораздо легче, чем я. А тебе хотелось бы стать его другом?

—   Вряд ли,-— резко ответил я.— Мне лучше теперь заняться лодкой.

Я вошел в лодочный ангар, закрыл за собой дверь и принялся за работу.


Да, Лаура была права. Бруно действительно обладал поразительным обаянием. Несмотря на полнейшую неподвижность и отсутствие речи, ему удавалось только одним взглядом выразить дружелюбие и приязнь.

Когда я вечером снова пришел к нему, он был один. Я просто не знал, что мне делать: уйти или дождаться здесь сестры Флеминг. Я уже было повернулся, чтобы уйти, но меня задержал взгляд Бруно. Он смотрел на меня с дружеским любопытством. Я начал рассказывать, как я провел день, приводя в порядок лодку. Я видел, что его глаза улыбались мне.

— Если вы захотите и это позволит доктор, мы как-аибудь на днях можем совершить прогулку по озеру,— сказал я.— Я буду очень осторожен, вы не беспокойтесь. А для вас это будет приятным разнообразием.

Он взглядом согласился со мной, но потом насмешливо взглянул на вошедшую в это время сестру Флеминг, как бы желая сказать, что в его состоянии подобная прогулка исключается.

Я вкатил кресло в спальню и перенес Бруно на кровать. На этот раз у меня получилось более удачно. Я почувствовал это, а сестра Флеминг снова одобрительно кивнула.

В спальню вошла Лаура. Я поклонился Бруно и ушел к себе. Переодевшись, я уселся на подоконник и закурил сигарету. Меня мучили угрызения совести. Если бы еще Бруно был неприятным человеком, то я, может быть, не так болезненно выносил бы свое положение. Но поскольку он был таким симпатичным, мне в голову все чаще и чаще стала приходить мысль: а не сложить ли мне свои вещи и не убраться ли поскорее отсюда подобру-поздорову? С другой стороны, искушение пожить в такой роскошной квартире было слишком сильным, а мысль о том, что через несколько часов сюда придет Лаура, чтобы провести со мной ночь, не позволяла мне уйти.

Мои мысли переключились на Лауру. Действительно ли она любит меня? С ее внешностью она могла бы выбирать из сотни мужчин. Почему же выбор пал на меня?

С неприятным чувством я вспомнил нашу встречу. Мне показалось невероятным, что женщина в ее положении могла так далеко зайти в отношениях с совершенно незнакомым ей мужчиной. Может быть, она была одной из тех женщин, которые не в состоянии обходиться без мужчин? Слова Марии о том, что Беллини тоже жил в квартире над лодочным ангаром, возбудили во мне подозрения. Может быть, этот человек был любовником Лауры? А до него могли быть еще и другие?

Я попытался тщательно проанализировать свои чувства к Лауре. Когда ее не было рядом со мной, я мог рассуждать объективно. Что мне было известно о ней, кроме ее сексуальной привлекательности?

Несмотря на привлекательность, в ней было что-то странное. В некотором смысле она была похожа на Бруно: у нее на лиде жили только глаза. И мне было неизвестно, какие мысли таятся в ее голове.

Очень долго я ломал голову над тайной характера Лауры, но совершенно безрезультатно.

Лаура застала меня сидящим на окне. Я не слышал, как она вошла, и вздрогнул, когда она дотронулась до меня.

— О чем ты думаешь, Дэвид?

Я поспешно встал.

— Разве ты не рад моему приходу? — вкрадчиво спросила она.

— Нет, что ты, очень рад,— ответил я и порывисто привлек ее к себе.


Яркий лунный свет разбудил меня. Я поднял голову. Лаура лежала рядом, тяжело дыша. Наверное, ее мучили кошмары.

Я потряс ее за плечи.

— Что с тобой, Лаура? Тебе снятся кошмары.

Она порывисто вскочила, растерянно огляделась вокруг, потом прижалась ко мне, и я почувствовал, как сильно бьется ее сердце.

— Тебе что, приснилось, что черти тащат тебя в ад? — пошутил я.

Она вся дрожала.

— Который час?

— Около, трех,— ответил я.— Еще слишком рано. Можешь повернуться на другой бок и снова заснуть.

— Нет, у меня что-то пропал сон. К тому же мне необходимо поговорить с тобой, дорогой. Дай мне сигарету.

Я дал ей закурить.

— Что тебе приснилось?

— Это неважно, Дэвид. Скажи мне откровенно, как ты относишься к Бруно?

— А как я должен к нему относиться? — спросил я. Мне было очень неприятно именно сейчас говорить о Бруно.— Это живой дух в полумертвом теле. Вот и все, что я могу о нем сказать.

— Значит, он тебе нравится, Дэвид?

— Дело не в том, что нравится. Просто я не могу не восхищаться его мужеством и волей к жизни.

— Так, по-твоему, он хороший человек?

— Наверно, иначе он не мог бы вынести ту жизнь, которую Вынужден вести.

— Нет, ты не прав. Разве хороший человек стал бы привязывать жену к себе так, как это делает он?

Я промолчал.

После долгой паузы Лаура спросила:

— Как ты думаешь, он еще долго проживет?

— Не знаю.

— Иногда меня просто охватывает страх оттого, что этот ад никогда не кончится.

— Лучше не думать об этом,— сказал я.— Так что же тебе приснилось, Лаура?

— Бруно. Мне всегда снится только он.— Она заложила руки за голову.— Если бы я только могла от него избавиться! Представляешь, что бы это значило? Нам больше не нужно было бы встречаться тайно. Мы могли бы даже пожениться.

Я тут же подумал, мог ли меня устроить брак с Лаурой? Что могло скрываться за безразличной маской ее лица? Захочется ли мне вообще жениться на ней; если она освободится?

— А деньги хоть что-нибудь для тебя значат, Дэвид? — неожиданно спросила она.

— Конечно. Мне всегда хотелось иметь много денег, но у меня их никогда не было. А почему ты спрашиваешь об этом?

— Меня интересует, что ты готов сделать за достаточно крупную сумму?

— Что сделать? — удивленно спросил я.— Что ты имеешь в виду?

Лаура повернулась на бок и прямо посмотрела мне в глаза.

— Готов ли ты рискнуть, если ставка будет достаточно высокой?

Я внезапно почувствовал, что мы вступаем на слишком опасную почву. Я напоминал себе слепого, который стоит на краю пропасти и чувствует, что следующий шаг приведет его в бездну.

— Я не могу сказать, что ради денег готов на все,— сказал я, принужденно улыбаясь,— но многое, конечно, зависит и от суммы.

Руки Лауры ласкали меня.

— Допустим, что будет триста миллионов лир,— проговорила она.

— Но откуда же вдруг возьмется такая сумма?

— Состояние Бруно гораздо больше. Если бы я освободилась от Бруно, то оно перешло бы ко мне. А если мы поженимся, то половину этого состояния я отдала бы тебе. Это составит сто пятьдесят миллионов лир. Вряд ли нам удалось бы покинуть Италию, но ты смог бы открыть в Милане или Риме архитектурное бюро. А позже, если дела пойдут хорошо, ты расплатился бы со мной. Или я стала бы твоим компаньоном. Это мне так нравится, Дэвид.

— О, а я и понятия не имел, что речь идет о такой огромной сумме,— сказал я.— И ты уверена, что после смерти Бруно все, что он имеет, достанется тебе?

— Да, я видела завещание. Его состояние еще больше, но часть отойдет к его дочери. Я получу две трети, а она — треть его состояния.

— Я и не знал, что у Бруно есть дочь. Ты мне об этом не говорила.

— Его первая жена умерла за три или четыре года до нашего знакомства с ним. Его дочери сейчас уже девятнадцать лет, и она воспитывается в Англии.

— Она вернется сюда?

— Возможно, но наверняка я этого не знаю. Но ведь триста миллионов, Дэвид! Разве это не заманчивая перспектива?

— Но к чему строить воздушные замки, Лаура? Ведь Бруно может прожить еще очень долго.

— Знаю.— Горящий кончик ее сигареты описывал в темноте круги.— Но разве не ужасно, что он так долго будет жить? И в конце концов, разве это можно назвать жизнью?

Я промолчал.

— Мне только что приснилось, что он умер,— сказала Лаура после некоторого молчания.

— Но ведь он же жив,— резко ответил я.— Лучше давай оставим эти разговоры.

— Тебе известно, что жизнь Бруно буквально висит на волоске? — вдруг спросила она, как будто и не слыша моего последнего замечания.— Если однажды, когда ты будешь переносить его из кровати в кресло или наоборот, уронишь Бруно на пол, он обязательно умрет.

— Вряд ли это может случиться, пока я занимаюсь его персоной,— ответил я.

— Но от такого несчастья никто не застрахован, а триста миллионов — это очень большие деньги. Половина из них — тебе, половина — мне.

— К чему это ты клонишь? — резко спросил я.

— А тебе не кажется, что было бы добрым делом позволить ему упасть?

Я был поражен. Мне не верилось, что Лаура может об этом говорить серьезно. Но она была так спокойна, голос ее звучал так естественно, ее руки нежно ласкали меня, как будто это не она только что предложила мне убить ее мужа.

— И тебе действительно кажется, что это было бы добрым делом? — спросил я.— Но к чему говорить об этом? Вряд ли это когда-нибудь произойдет.

— Дорогой, почему ты так глуп? — сказала она,— Ты ведь можешь его уронить, не правда ли?

Я просто задохнулся. Настал подходящий момент ясно и недвусмысленно изложить свою точку зрения на это дело.

— Но ведь это было бы чистейшим убийством, Лаура!

— Не говори глупостей, Дэвид. Это совсем и не убийство. Ну, назови это выстрелом из сострадания. Если лошадь ломает себе ногу, ее ведь пристреливают.

— Хотел бы я видеть лицо судьи, которому бы ты говорила об этом.

— При чем здесь судья?

— А при том, что это было бы настоящим убийством, Лаура. Неужели ты этого сама не понимаешь?

— Какая разница, что это такое и как называется,— нетерпеливо сказала она.— Никто ведь об этом не узнает и даже ничего не заподозрит. А с тремя сотнями миллионов лир можно было бы многое сделать, дорогой, не говоря уже о том, что для Бруно это явилось бы избавлением от страданий.

— А ты не учитываешь, что произойдет со мной, если меня заподозрят в преднамеренном убийстве? — спросил я.— А разве и тебя не назовут соучастницей? Черт возьми, это никаких денег не стоит!

— Успокойся. Я уже сказала тебе, что никто ничего не заподозрит. Это будет просто несчастный случай.

— Ну уж нет, все наверняка выйдет на чистую воду.

Перегнувшись через Лауру, я включил свет.

— Зачем ты это сделал? — нахмурившись, спросила она и прикрыла руками грудь.

— Послушай,— резко, почти грубо, сказал я,— мотив этого дела лежит слишком уж на поверхности, и полиции не доставит особого труда распутать все остальное. Им только стоит увидеть эту комнату, чтобы все понять. И не рассчитывай, что Мария или сестра Флеминг будут держать язык за зубами. У нас нет ни малейшего шанса на успех.

— Дэвид, не кричи на меня! Почему ты так волнуешься?

— Да потому, что ты явно подстрекаешь меня к убийству Бруно. Да или нет?

— Зачем же так грубо выражаться? Он же и без того почти труп. Разве это можно назвать убийством, если ты его только уронишь?

Я резко поднялся и надел халат.

— Значит, ты хочешь его убить?

— Конечно, нет. Я только рассматриваю эту возможность теоретически.— Она поднялась на постели и посмотрела на меня.— Но ведь это действительно заманчиво, не правда ли, Дэвид? После того как я познакомилась с тобой, мне так захотелось быть свободной. А плюс к этому еще и деньги. Но я сомневаюсь, что эти мысли у меня серьезные. Разве что ты меня уговоришь. Вот если бы ты предложил мне уронить его, то я бы не стала возражать.

— Ни при каких обстоятельствах я не сделаю тебе такого предложения! — воскликнул я.— Выброси эту мысль из головы.

— Только прошу тебя, не злись, Дэвид. Если бы я знала, что ты такой раздражительный, то я и не завела бы этого разговора.

— Это было бы прямым убийством! Неужели ты этого сама не понимаешь? Ведь и Бруно имеет точно такое же право на жизнь, как ты и я.

Лаура покачала головой.

— А вот тут я с тобой совершенно не согласна, дорогой. Не будем спорить. Я начала этот разговор, не подумав. Во всем виноват этот сон. Мне приснилось, что Бруно умер. А во сне все так просто. Но не будем об этом больше говорить.

— Вот это будет лучше! — Я подошел к окну и стал смотреть на озеро, озаренное лунным светом.— Самое лучшее для тебя сейчас заснуть. Еще слишком рано.

— Вряд ли мне теперь удастся заснуть. Ты не будешь возражать, Дэвид, если я сейчас вернусь на виллу?

Часа три назад мне и в голову не могло прийти, что я так обрадуюсь ее уходу.

— Нет, конечно. Так, пожалуй, будет лучше.

— Хорошо.

Лаура вскочила с кровати. Я остался стоять у окна, спиной к ней. Я слышал, как она поспешно одевается.

— Ты не сердишься на меня, Дэвид? — спросила она.

Я повернулся:

— Нет, конечно.

— Я рада. Мне так хочется, чтобы ты был счастлив.

— Да.

— Скоро я опять приду.

— Да.

Лаура не сделала ни одного шага ко мне. Мы вдруг стали чужими. Задержавшись у двери, она послала мне воздушный поцелуй. Теперь даже ее огромные глаза были лишены всякого выражения, а улыбка была холодной и натянутой. У меня вдруг возникло чувство, что в эту ночь не только мне хотелось остаться одному. Уснуть мне больше гак и не удалось. 

 Глава 4

Утром, покончив со своей обычной работой, я отправился в гараж, чтобы привести в порядок огромную машину марки «альфа-ромео». Голова всегда лучше работает, если руки чем-то заняты. А мне очень много надо было обдумать.

Ночью я был уверен, что Лаура говорила серьезно. Я даже подумал, что она специально познакомилась со мной и привязала к себе, чтобы я убил ее мужа.

Однако теперь, ясным солнечным днем, я понял, как темнота ночи можем исказить самые простые вещи. Я пытался убедить себя, что Лаура не имела этого в виду. Я еще раз восстановил весь наш ночной разговор. Она была тогда так спокойна и невозмутима, что, наверное, просто не отдавала себе отчета в том. что она говорила. Человек, планирующий убийство, не может оставаться таким спокойным.

Нет, все это было просто ночной болтовней, которая днем уже не имела никакого значения. Тем не менее разговор продолжал меня тревожить. В душе оставался неприятный осадок.

Лаура говорила о трехстах миллионах. «Половина тебе, половина мне»,— сказала она. Я подумал о том, какие возможности открылись бы передо мной, имей я такую сумму. Я сразу же мог купить себе паспорт, а следовательно, и свободу. И мне не пришлось бы больше укрываться при виде полицейского.

«Ты мог бы его нечаянно уронить»,— сказала она. Да, действительно, Бруно легко мог выскользнуть из моих рук. Его хрупкое, истощенное тело упало бы на мозаичный пол. Он, наверное, не успел бы почувствовать боль; падение убило бы его быстрее, чем удар по голове.

У меня на лбу выступил пот. Теперь каждый раз, когда я буду поднимать Бруно, меня будет преследовать мысль; «Стоит только уронить его, чтобы заработать сто пятьдесят миллионов...»

Я прервал мытье машины и вытер пот со лба.

— О, Дэвид!

От неожиданности я вздрогнул и чуть не выронил тряпку из рук. Это была Лаура. На ней был белый купальный костюм, а в руках она держала шапочку. Она была бледна, и у нее под глазами темнели круги. Она как-то нерешительно улыбнулась.

— Прости, дорогой, но я не хотела тебя испугать.

— Я сегодня что-то не в себе,— сказал я.

— Мне нужно поехать в Ловано за покупками. Лодка в порядке?

— Да.

— Мне хотелось, чтобы ты поехал со мной и помог бы нести вещи. Ты будешь готов через час?

— Да.

Она повернулась и грациозной походкой направилась к плавательному бассейну.

Я смотрел ей вслед, и мороз пробежал у меня по коже.


Через час Лаура, свежая и привлекательная, подошла к лодке, около которой я возился. В нарядном платье, широкополой соломенной шляпе, в белых туфлях и перчатках она была похожа на дорогой манекен.

— Я буду сама управлять лодкой,— сказала она, когда я завел мотор, и уселась за руль.

Я пересел назад.

— Мне нужно поговорить с тобой, Дэвид.

— Так я и думал,— сказал я и приготовился слушать.

— Вчера мы расстались врагами, это ужасно!

— Ничего удивительного, мы ведь и говорили об ужасных вещах.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я на самом деле решила покончить с Бруно?

— Я знаю только то, что ты сама сказала, Лаура.

— Но я ведь совсем и не имела это в виду.

— Надеюсь, что нет.

Она со страхом взглянула на меня.

— Это испортило наши отношения, Дэвид?

— Во всяком случае, ты меня здорово напугала.

— Во всем виноват мой сон, дорогой. Мне приснилось, что доктор Пирелли, сестра Флеминг и я были в комнате, когда ты переносил Бруно. Ты споткнулся. Доктор Пирелли вскрикнул, и ты уронил Бруно на пол.

— Замолчи! — крикнул я и схватил ее за руку.— Я не желаю больше слушать об этом!

Она посмотрела на меня испытующе. В ее глазах вдруг появилось странное выражение, как будто ей хотелось прочитать мои мысли.

— Дэвид, а почему ты на меня так кричишь? Я тебе что-нибудь сделала?

— Я... я закричал на тебя? — я отпустил ее руку.— Прости.

— Поверь мне, я же совсем не хочу, чтобы с Бруно что-то случилось.

— Надеюсь.

— Это звучит не очень уверенно,— обеспокоенно сказала она.— Мне хотелось бы убедить тебя. Послушай, Дэвид, если бы я действительно намеревалась убить Бруно, то сначала мне пришлось бы убрать тебя. Но я не хочу ни того, ни другого. Ты слишком много значишь для меня.

— Я уже говорил: оставим эту тему.

Лаура прижалась ко мне, подняла голову, и я поцеловал ее.

Ее алые губы были мягкими и соблазнительными. Она одной рукой обняла меня.

— Дорогой, я не знаю, что бы я делала без тебя.

— Я больше не останусь в лодочном ангаре, Лаура.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Почему, дорогой?

— Это в конце концов выдаст нас. Я, как Беллини, сниму комнату в деревне.

— Но тогда мы больше не сможем встречаться по ночам.

— Я ничего не имею против встреч в лодочном ангаре, но жить в нем я больше не буду.

Она испытующе посмотрела на меня.

— Помнишь, что ты говорил прошлой ночью? — спросила она.— Ты сказал, что полицию заинтересует мотив убийства, и стоит им только увидеть квартиру над лодочным ангаром, как они сразу все поймут.

— Я помню, что сказал.

— И ты боишься полиции, Дэвид?

С большим трудом мне удалось выдержать ее взгляд.

— Не боюсь. Просто я не чувствую себя спокойно в этой квартире. Она слишком роскошна для меня.

— Если ты решил переехать в деревню, я не буду тебя удерживать.

— Вот и хорошо.

— Но в остальном у нас с тобой все в порядке, дорогой?

— Да, все по-прежнему.

Когда мы вернулись из Ловано, я отнес покупки в дом, где Лауру ждала телеграмма. Она распечатала ее и воскликнула:

— Это телеграмма от Валерии. Она приезжает на следующей неделе, во вторник.

В этот момент из кухни вышла Мария, и Лаура поделилась с ней этой новостью.

Мария просияла от радости и захлопала в ладоши.

— Вот синьор Бруно обрадуется!

— Я думаю,— равнодушно ответила Лаура.

Повернувшись ко мне, она сказала:

— Очень жаль, но вам придется подыскать себе комнату в деревне. Когда приедет синьорита Валерия, квартира над лодочным ангаром понадобится мне.

— Слушаю, синьора.

Она повернулась к Марии:

— Вы не знаете, где в Ароло он сможет снять комнату, Мария?

— Может быть, у хозяина гаража,— ответила та.— Джиан Биччи говорил как-то, что хочет сдать комнату.

— Тогда у него и спросите, Дэвид.

Не оглядываясь, Лаура пошла в комнату Бруно. Я услышал, как она сказала ему:

— Бруно, Валерия приезжает на следующей неделе, во вторник. Она могла бы сообщить об этом и раньше. Я думала, что она вернется не раньше осени.

Затем дверь закрыли.

— Где я могу разыскать Биччи? — спросил я Марию, которая была в кухне.

— Он живет в самом начале деревни. Кратчайшая дорога туда ведет через сад, а дальше по тропинке вокруг холма.

— Спасибо,— сказал я и закурил сигарету,— Вот я и схожу к нему после обеда. Вы, конечно, рады приезду синьориты Валерии?

— О, это не то слово,— просияла Мария.— Я больше чем рада. Она должна была бы приехать раньше, ведь синьор Бруно ждет ее не дождется. Вот увидите, как он изменится с ее приездом.

— Надеюсь.

Дожидаясь обеда, я все обдумал и решил, что мне надо делать. Хотя Лаура и пыталась убедить меня, что ее предложение было несерьезным, я чувствовал, что нахожусь в весьма критическом положении. Все та же старая история: двое любовников и богатый муж, стоящий на их пути, К тому же его состояние было огромным, и искушение было большим. В такой ситуации я никак не мог доверять не только Лауре, но и себе. В сердце у меня уже была заноза. Если я еще задержусь здесь, то вполне возможно, что Лауре удастся спровоцировать меня, и тогда дело закончится убийством. Так что у меня оставался только один выход: поскорее убраться отсюда. Конечно, мне будет не так просто порвать с Лаурой. Особенно меня тянуло к Лауре, когда она была рядом. К тому же мне не слишком-то хотелось возвращаться в свою одинокую комнатку в Милане. Но это все же было лучше, чем ощущение страха и ужаса, которое меня теперь одолевало.

Через шесть дней приедет Валерия, и тогда я вернусь в Милан. Так я сказал себе.

В душе я понимал, что мне лучше всего уехать сейчас же. Но желание провести еще несколько дней на Лаго-Маджоре в ожидании ночей с Лаурой было сильнее меня. Кроме того, если бы я уехал сегодня, то вряд ли получил бы свое недельное жалованье. А семь тысяч лир могли бы мне очень пригодиться, хотя бы на первое время.

К тому же меня очень интересовало, что удалось сделать Торчи в отношении моего паспорта. Я решил после чая поехать в Милан и поговорить с ним об эхом. Возможно, ему что-нибудь известно о Беллини, а мне хотелось бы узнать об этом человеке как можно больше.

После обеда я отправился в Ароло подыскать себе комнату.

Джиан Биччи, небольшого роста толстячок с лысиной и длинными седеющими усами, встретил меня очень приветливо. Мы с ним быстро обо всем договорились, Я сказал, что перееду к нему завтра в течение дня.

— Вы с виллы Фанчини? — с любопытством спросил он.

— Да, я работаю вместо Беллини.

-- Беллини? Этого ужасного типа! О, я очень рад.

— Что он собой представляет?

— Это грубый, жестокий человек. Почти всегда пьяный. Он постоянно бегал за девушками.

— Он жил в деревне?

— Сначала да, но потом он стал совершенно невыносим, и его попросту вышвырнули отсюда. Насколько мне известно, он устроился тогда над лодочным ангаром. Счастье, что его здесь больше нет .

— Вы уверены, что он жил в лодочном ангаре? -спросил я.

— Он жил там примерно неделю, а потом исчез.

— Почему же он ушел?

Биччи провел рукой, запачканной маслом, по лысине.

— У него были какие-то неприятности с женщиной.

Я понял, что ему дальше не хочется распространяться на эту тему, и поэтому спросил, нет ли у него весельной лодки, чтобы порыбачить в свободное время.

— Можете взять зеленую лодку с подвесным мотором,— сказал он.— Она лежит на берегу.

— Спасибо.— поблагодарил я.— Я предупрежу вас, когда она мне понадобится.

Возвращаясь на виллу, я обдумывал то, что услышал. Итак, Беллини все-таки жил в лодочном ангаре. Значит, он был любовником Лауры.

Во мне снова проснулись прежние сомнения. Действительно ли Лаура планировала убийство Бруно или же она просто была нимфоманкой? Прежде всего мне необходимо было переговорить с Торчи и разузнать побольше о Беллини. Даже самые мелкие подробности помогли бы мне глубже заглянуть в душу Лауры. Мне хотелось знать, что таится за прекрасной, но такой холодной и непостижимой маской ее лица.

Потом моими мыслями завладел Бруно. Каким одиноким он. наверное, чувствовал себя. Внезапно я решил пойти к нему. Может быть, ему понравится, если я почитаю ему немного из книги Вазари «Жизнеописания художников»?

Я зашел в квартиру над лодочным ангаром, снял с полки книгу и пошел на виллу.

Сначала взгляд Бруно несколько смутил меня, но заметив, что он рад моему приходу, я приблизился к нему.

— Я сейчас перечитываю Вазари,— сказал я, указывая на книгу.— Здесь много занимательного. Хотите, я вам немного почитаю?

В его взгляде появился интерес.

— Здесь есть прекрасное место о ссоре Бандинелли с Челлини. Это вас интересует?

Мне показалось, что мое предложение заинтересовало Бруно, Как легко можно было его понять, наблюдая за его глазами. Я пододвинул себе стул и стал читать.

Закончив примерно через час чтение главы о Бандинелли, я сказал:

— Удивительно, когда подумаешь, что это написано было более четырехсот лет назад. Я, наверное, уже раз десять прочитал эти четыре тома.

Потом я стал рассказывать Бруно о своей работе над книгой об архитектуре итальянских церквей.

Я почувствовал, что этот разговор живо занимает его, и радовался, что нашел такого внимательного слушателя. Я так увлекся, что совершенно забыл о времени, и пришел в себя только тогда, когда сестра Флеминг подошла и прервала меня на середине описания собора в Сиене.

— Что вы здесь делаете? — сварливо спросила она, когда я поспешно вскочил с места.

— Я читал синьору, чтобы развлечь его.

Сестра Флеминг хотела сделать мне выговор, но, поймав взгляд Бруно, она только сердито повела плечами и исчезла.

Бруно умоляюще посмотрел на меня, как будто хотел попросить прийти к нему еще раз.

Я кивнул ему, выражая согласие, и вышел в сад. Там мне встретилась Лаура.

— Вы не будете возражать, если я сегодня ненадолго съезжу в Милан? — спросил я, заметив, что сестра Флеминг наблюдает за нами с веранда.— Мне хотелось бы привезти оттуда кое-какие из моих книг.

— Конечно. Может быть, возьмете машину?

— С удовольствием, если вы разрешите.

— Берите. Она мне сегодня не понадобится.

Спустя час я уже был в Милане. Я поставил машину на стоянке возле собора и пустился на поиски Торчи.

Я увидел его стоящим на солнце около главного входа. Он высматривал себе добычу.

— Синьор Дэвид! — радостно воскликнул он.— Куда это вы пропали? Уже несколько дней я ищу вас.

— Я нашел себе работу на Лаго-Маджоре.

Он поднял густые брови.

— Как, вы не работаете больше гидом?

— В данный момент, нет. Но через неделю я снова вернусь сюда. Как вы поживаете, Торчи? Если вы не очень заняты, мы можем вместе выпить вина.

— О, с удовольствием! Сегодня у меня был удачный день. Правда, через полчаса мы договорились встретиться с Симоной, но она никогда не приходит точно в назначенное время, так что мы спокойно можем пойти. Сейчас она в хорошем настроении, потому что начала работать натурщицей у одной американки. Вы все еще не изменили своего решения в отношении броши?

— Я вернул ее владелице, Торчи,— сказал я, открывая дверь в кабачок Пьерро.

Пьерро принес нам бутылку коньяка и сказал:

— Приведите сюда еще раз прекрасную синьору.

— Возможно, как-нибудь я это сделаю,— ответил я.

Когда он ушел, Торчи спросил:

— Вы все еще встречаетесь с той синьорой?

— Сейчас разговор не о ней, Торчи,— сказал я, поднимая бокал.— Ваше здоровье!

— А у меня есть для вас новости, синьор Дэвид,— сказал Торчи, выпив вино и вытерев рот тыльной стороной ладони.

— Какие?

— Да насчет паспорта. Вчера вечером у меня был Джакомо. Он долго болел, но теперь снова работает. Он обещал что-нибудь сделать для вас.

— А он достаточно ловок?

— Ловок? — Торчи стукнул по столу своей мясистой рукой.— Да ему нет равных во всей стране!

— И вы думаете, что действительно есть возможность? — взволнованно спросил я.

Торчи состроил гримасу:

— Да, но за какую цену!

— Сколько же он запросил? — спросил я.

— Шестьсот пятьдесят тысяч лир.

— Он с ума сошел! — воскликнул я.— Это же грабеж!

— Знаю. Я ему так и сказал. Я заявил, что на таких условиях сделку ему не заключить. Но он ничего и слышать не хотел. Он утверждал, что сам на этом заработает только десять тысяч.

— Лжет,— сказал я.

Торчи пожал плечами.

— Возможно. Но его паспорта просто идеальны, синьор Дэвид,

— К сожалению, у меня нет таких денег.

— Может быть, та красивая синьора одолжит их вам,— хитро сказал Торчи.

— Оставь ее в покое.

— Простите, это было только предположение.

— Итак, мой план сорвался,— проворчал я, снова наполняя бокалы.— Мне придется торчать в этой стране до скончания века.

— Неужели вас так тянет в Америку?

— Там я смогу снова заняться архитектурой, Торчи. Но оставим это. Тебе когда-нибудь попадался парень по фамилии Беллини, здоровый, грубый и курит сигары?

Торчи изумленно посмотрел на меня.

— Марио Беллини? Да, я знаю его. Почему он вас интересует?

— Скажи мне, что тебе известно о нем?

— Ничего хорошего. Он бандит и насильник.

— Он сейчас в Милане?

— В данный момент, нет. Ему пришлось месяца на четыре отправиться в Рим.

— Расскажи мне о нем, Торчи, все, что тебе известно. Это очень важно.

— Беллини остановил на улице двух проституток и ограбил их... кроме всего прочего. Его метод прост и жесток: удар в темноте по голове и потом... Он ведь уже трижды сидел в тюрьме. Если бы он остался в Милане, то полиции пришлось бы удвоить патруль.

— Почему ты решил, что он отправился в Рим?

— Кто-то сказал мне об этом. Но, может быть, он и засел где-нибудь, не знаю. Во всяком случае, важно, чтобы его не было в Милане.

— Опиши мне его, Торчи.

— Он высокий, очень сильный. С густыми черными бровями, что сразу бросается в глаза. У него синеватый щетинистый подбородок (как будто он давно не брился), маленькие злые глаза и небольшая круглая лысина. Он постоянно находится в драчливом настроении и курит крепкие длинные сигары.

— Что еще тебе известно о нем?

Торчи потер нос.

— Помните карманника Андре Галлио?

Я кивнул.

— Беллини убил его брата Луиджи, и поэтому ему пришлось бежать из Милана. Полиция до этого еще не докопалась.

— Почему же Галлио не обратился в полицию?

— В этом нет необходимости. Галлио принадлежит к мафии, а это значит, что стоит ему только добраться до Беллини, как тот станет трупом.

Я закурил сигарету. Неужели Лаура ничего не знала об этих историях? Мои подозрения усилились.

— А теперь мне нужно идти, синьор Дэвид. Симона уже, наверное, ждет меня. Не составите ли вы нам компанию?

Я покачал головой.

— К сожалению, у меня нет времени, Торчи. Передай Симоне привет от меня. А вопрос с паспортом я оставляю открытым.


Придя вечером на веранду к Бруно, я застал там высокого худощавого мужчину. Я сразу догадался, что это доктор Пирелли. Он окинул меня долгим испытующим взглядом.

— Это Дэвид Чизхолм, доктор,— представила меня Лаура.— Вы не возражаете, если он сейчас перенесет Бруно в кровать?

Вкатывая кресло Бруно в спальню, я чувствовал на себе взгляд Пирелли.

Сестра Флеминг уже откинула простыни на кровати.

Подкатив кресло к кровати, я вдруг вспомнил сон Лауры. До тошноты мне вдруг стало плохо.

— Он теперь переносит Бруно очень умело,— сказала Лаура доктору Пирелли.— Он гораздо лучше человека, который был у нас до него.

Показалось мне или она действительно побледнела? Ее глаза блеснули, когда она бросила на меня мимолетный взгляд.

Я откинул плед.

Бруно наблюдал за мной. Его глаза выражали замешательство и немой вопрос, как будто он чувствовал мое напряжение.

Я поднял его...

Сестра Флеминг, взявшись за спинку кресла, так резко оттолкнула его, что оно, ударившись о ночной столик, снова откатилось ко мне. Острый угол кресла сильно ударил меня под колени, и я потерял равновесие...

Лаура вскрикнула.

—- Осторожно! — закричал доктор Пирелли.

Я пошатнулся и стукнулся коленями о каменный пол. Хотя Бруно и не был тяжелым, мне было очень трудно в таком положении удержать его на весу. Но я все же смог это сделать.

Медленно поднявшись с ним с колен, я осторожно положил Бруно на кровать.

Все это длилось не более десяти секунд. Казалось, несчастье было неминуемым, но, слава богу, все кончилось благополучно, и Бруно нисколько не пострадал.

— Мне очень жаль, синьора,— сказал я хриплым голосом.

— О, простите, это же была моя ошибка,— сказала сестра Флеминг.— Со мной это случилось впервые.

Глаза Бруно улыбнулись мне.

— Вам следовало быть осторожней, сестра,— сказал доктор Пирелли сердито.— Если бы не ловкость этого человека...

— Я же сказала вам, что он ловок,—вмешалась Лаура.

Она была белее снега. Только губы, как всегда, ярко алели.

Пошатываясь от волнения, я вышел на веранду и вытер пот со лба. Ноги у меня дрожали. Доктор Пирелли последовал за мной.

— Чуть было не произошло несчастье,— сказал он взволнованным голосом.— Но вы очень ловко предотвратили его. Спасибо вам.

Я ничего не ответил, потому что боялся, что мой голос выдаст меня.

— Проводите меня до машины,— сказал доктор Пирелли и направился вперед по тропинке, ведущей к воротам.

Все еще дрожа от пережитого страха, я последовал за ним.

— Вы американец? — спросил Пирелли, подходя к машине.

Я понимал всю опасность этого вопроса. Если он захочет взглянуть на мой паспорт и мне придется признаться, что его нет, то он может сообщить обо мне в полицию.

— Не совсем, доктор. Мой отец был американским офицером, а мать — легкомысленной итальянкой. По ее желанию я ношу фамилию отца.

Мне показалось, что ответ вполне удовлетворил его, и он спросил:

— Вас наняла сестра Флеминг?

— Нет, синьора Фанчини.

Его лицо застыло.

— Сестра Флеминг рассказывала мне, что вы читали вслух синьору Фанчини.

— Да, но она отчитала меня за это, хотя у меня создалось впечатление, что синьору Фанчини понравилось разнообразие, внесенное в обычный распорядок.

— Больше она не будет вам мешать,— едко сказал он.— Я разрешаю вам поговорить днем с синьором Бруно, когда вы не будете заняты работой. Он показался мне сегодня гораздо веселее.

— О, я с удовольствием сделаю все, что будет в моих силах.

— Как вам пришло в голову прочитать ему именно Вазари?

— Я пишу книгу об итальянских соборах. Благодаря моей теперешней должности мне не нужно заботиться о хлебе насущном, и я смогу спокойно закончить свою книгу. Я рассказал о ней синьору Фанчини, и он, кажется, заинтересовался.

— Разумеется, заинтересовался. Ведь он искусствовед, и ему приходилось наблюдать за реставрацией бесценных фресок.

— Можно надеяться, что он выздоровеет?

Доктор Пирелли покачал головой.

— К сожалению, он останется парализованным до конца жизни, но сможет научиться говорить. Его немота вызвана шоком. Если же он снова обретет интерес к жизни и захочет заговорить, то он обязательно заговорит. Возможно, таким толчком послужит новый шок.

— Это означает, что врачебное вмешательство тут не поможет?

— Нет, но если он очень захочет, то сам и поможет себе.

— Ему это известно?

— Нет еще. И никому не известно. Поэтому я просил бы и вас до поры до времени молчать об этом. Еще слишком рано. Сначала ему необходимо избавиться от депрессии и укрепить общее состояние, а потом можно будет попробовать. Мне кажется, что вы можете помочь во многом. Поэтому я и поделился с вами. С тех пор как вы появились здесь, мне показалось, что Бруно стал гораздо веселее и жизнерадостней. Конечно, свою роль здесь сыграла и телеграмма о приезде дочери — Пирелли положил докторскую сумку в машину и спросил: — Вы живете здесь?

— Нет, я снимаю комнату в деревне.

Казалось, он испытал облегчение, узнав об этом.

— Я приеду в следующий вторник и надеюсь констатировать, что у моего пациента наступит дальнейшее улучшение.

Я смотрел вслед его удаляющейся машине.


Я упаковывал вещи, когда щелкнул замок и вошла Лаура. Она была бледна, и под глазами у нее выделялись темные круги.

— Я увидела свет и решила зайти к тебе, Дэвид.

— Твой сон чуть было не стал явью,— сказал я.— Впредь я буду верить снам.

— Он был не совсем явью.

— Да.

Лаура с безучастным видом подошла к окну.

— Ты напугал меня, Дэвид. Я решила, что ты уронишь его.

— Но такого намерения у меня не было.

— О чем это доктор Пирелли говорил с тобой?

— Он сказал мне, что с моей стороны было совсем неплохой идеей почитать Бруно Вазари.

— И все?

— Его также интересовало, кто я такой, кто нанял меня и где я ночую. Я сказал ему, что я снимаю комнату в деревне.

— И он не говорил о состоянии здоровья Бруно?

— Он считает, что, хотя Бруно очень подавлен, все же можно достичь прогресса, если пробудить у него интерес к жизни.

— Сможет ли он когда-нибудь ходить?

— Нет, ни при каких обстоятельствах.

Лаура облегченно вздохнула.

— Это точно?

— Да.

— А говорить он сможет?

Я вспомнил предостережения Пирелли.

— Этого он не сказал.

— Это было бы для меня очень плохо, Дэвид. Если бы Бруно смог написать новое завещание...

— Но почему он должен так поступить? Ведь ты его жена и имеешь право на часть его состояния.

— Он теперь ненавидит меня, Дэвид. Думаю, конечно, что это моя вина. Я ведь была к нему не очень добра, с тех пор как его постигло несчастье. Уход за больным — это не для меня.

Я ничего не возразил.

— За день до того несчастного случая мы с ним очень серьезно поссорились,— продолжала Лаура..— Он заявил мне, что собирается изменить завещание в пользу Валерии: две трети состояния завещать ей и только одну треть — мне. Затем произошла автомобильная катастрофа, и все осталось по-прежнему.

— Это меня не касается,— резко сказал я.

— Тебя, возможно, и нет, а меня касается. Если бы он сегодня вечером умер...

— Хватит! — крикнул я. Потом вскочил и подошел к Лауре.— Если ты не перестанешь, то лучше уйди!

— Не выгоняй меня, дорогой.— Она обняла меня за шею и прижалась ко мне.— Теперь, когда приедет Валерия, нам придется быть еще более осторожными. Несколько ночей до ее приезда, вероятно, будут последними, которые мы сможем провести вместе.

Притянув к себе, она поцеловала меня.

— Скажи, что ты меня любишь, Дэвид.

Ее близость загипнотизировала меня. Я осыпал ее поцелуями и прижал к себе так крепко, как будто боялся потерять.

— Минутку, дорогой, позволь мне снять платье, а то ты его сомнешь.

Она сбросила платье. Я поднял ее и отнес на кушетку. Когда же я склонился над Лаурой, она остановила меня.

— Дэвид, ты меня очень беспокоишь. Почему ты вдруг стал так хорошо относиться к Бруно?

— Хорошо относиться? И ты это решила только потому, что я почитал ему сегодня вслух?

— Да. Почему ты это сделал?

— Мне очень жаль его. Он так одинок, и мне захотелось немного развлечь его.

— Понимаю,— она испытующе посмотрела на меня.— Ты читал его завещание?

— Как тебе в голову могла прийти такая мысль?

— Я подумала, что ты мог случайно в моей комнате увидеть копию с него.

— Ты хочешь сказать, что я обыскивал твою комнату?

—- Не ставь так вопрос, Дэвид. Возможно, что я где-то просто забыла копию.

— Ты никогда не сделала бы этого. Во всяком случае, я не видел завещания. Почему ты спросила меня об этом?

— Потому что в нем значишься и ты, Дэвид.

Вдруг я почувствовал себя запертым в ловушке.

— Не говори чепухи! Как же это возможно?

— Возможно. Ты относишься к обслуживающему персоналу, а Бруно завещал каждому из прислуги, кто будет находиться в доме в момент его смерти, определенную сумму денег.

— Сколько?

— Шестьсот пятьдесят тысяч, дорогой.

— Так много? — воскликнул я, пытаясь сохранить спокойствие, хотя мое сердце готово было разорваться в груди. Это была как раз та сумма, которая была необходима для приобретения паспорта.

— Значит, ты не собираешься уронить Бруно? К тому же удобная возможность теперь упущена. Второй раз такой может не представиться.

— Как ты можешь предлагать мне такое?! — воскликнул я, стирая капли пота со лба.

Шестьсот пятьдесят тысяч, без единой оговорки! Мне не понадобилось бы ни жениться на Лауре, ни брать у нее денег взаймы. Это была как раз та сумма, которая нужна мне, чтобы уехать из Италии.

Приподнявшись, Лаура обняла меня за плечи.

— А почему бы мне не говорить тебе о том, что я чувствую? Бруно для меня ничто, так же, как и для тебя. Мне действительно хотелось, чтобы ты сегодня уронил его. Тогда ты мог бы получить свои деньги и меня в придачу. А виноватой осталась бы сестра.

— Заткнись! — Грубо крикнул я, освобождаясь от ее объятий.

— Знаешь, Дэвид, а ведь ты говоришь так, как будто противишься искушению, боишься поддаться ему.

— Нет и нет! И никогда не рассчитывай на это!

— Тогда поговорим о чем-нибудь другом.

Снова склонившись над Лаурой, я вдруг почувствовал, как она замерла и вцепилась ногтями в мое плечо.

— Кто-то ходит снаружи,— прошептала она.

— Я ничего не слышу.

— Зато я слышу. Я уверена. Встань и взгляни, Дэвид.

Я подошел к окну. Осторожно выглянув, я ничего не увидел. Лаура тоже подошла и встала за моей спиной. Неожиданно я услышал тихий всплеск весел.

— Здесь рядом лодка,— прошептала Лаура.— Выйди, Дэвид, и посмотри. Возможно, тебе удастся увидеть ее, подойдя к плавательному бассейну.

— Может быть, это рыбак?

— Рыбаки никогда не подплывают к вилле. Прошу тебя, иди.

Я осторожно опустился по ступенькам к плавательному бассейну. Теперь мне довольно отчетливо был слышен плеск воды. Лодка быстро удалялась. Хотя она была еще близко, ее трудно было разглядеть.

Я повернулся к лодочному ангару и вдруг почувствовал что-то неладное. Я остановился как вкопанный. Здесь определенно был человек, куривший сигару. На траве остался дымящийся окурок.

 Глава 5

Утром мне не удалось увидеть Лауру. По словам сестры, она и Мария убирали комнату для Валерии. Так как тут я ничем не мог помочь, я решил воспользоваться удобной возможностью и перенести свои вещи на новую квартиру.

Я ничего не сказал Лауре о том, что видел окурок от сигары, а только предупредил, что кто-то на лодке подплывал к лодочному ангару.

Вскоре Лаура ушла от меня в сильном беспокойстве.

Может быть, ночным визитером был Беллини? Но в конце концов, он же не единственный человек, который курит сигары.

Приведя в порядок свою комнату над гаражом Джиана Биччи, я вернулся на виллу. Идя туда, я думал о завещании Бруно. Мне казалось странным точное совпадение суммы, которую я должен получить по его завещанию и которую мне необходимо было заплатить за паспорт, чтобы купить себе свободу.

Желание остаться на вилле становилось все сильнее, но я считал, что должен был преодолеть его, потому что мысль о необходимости смерти Бруно все чаще и чаще приходила мне в голову.

Прошлой ночью, беспокойно расхаживая взад и вперед по комнате, я иногда ловил себя на мысли о том, что я жалею, что не уронил его. Так дальше не могло продолжаться. После приезда Валерии я должен уехать.

Был жаркий солнечный день. Я нашел Бруно в комнате. Как всегда, он был один. Он выглядел усталым и измученным.

— Сейчас слишком жарко для чтения, синьор,— сказал я.— Или, может быть, все же попробовать?

Он взглядом попросил меня читать. Я открыл книгу, начал читать, а через некоторое время в комнату вошла Лаура. Чувствовалось, что она едва сдерживала возбуждение.

— Простите, что я вас прерываю,— сказала она своему супругу,— но я должна поехать в Стреза. Только что звонили от Станито и сообщили, что мой жемчуг готов. Мне нужны деньги.

Я посмотрел на Бруно, напряженное лицо которого выражало презрение. Меня, как, видимо, и его, удивило, что Лаура так рано и в такую жару отправляется в Стреза, когда все крупные магазины закрыты.

Лаура открыла сейф, находящийся за одной из картин, достала оттуда толстую пачку банкнот, по десять тысяч лир каждая, набрала их полную горсть, а остальные бросила обратно в сейф. Затем она закрыла дверцу.

— Мне надо спешить,— сказала она Бруно.— Возможно, я вернусь поздно, потому что заеду к Элен и немного поболтаю с ней. Ты же знаешь, какая она разговорчивая.

Помахав рукой, она пожелала нам приятного времяпрепровождения и быстро исчезла.

Воцарилась долгая и мучительная пауза. Я заметил, что Бруно взволнован и занят какими-то своими мыслями. Я понял, что ему хочется остаться одному.

Я встал.

— Я скажу сестре Флеминг, что вы хотите отдохнуть,— сказал я и вышел из комнаты.

Когда я оказался на веранде, то увидел, как от берега отплыла лодка и взяла курс на Стреза. Лаура сидела за рулем. Лодка шла на большой скорости, и из-под киля расходились широкие волны. Определенно, она спешила не за жемчугом. Должно быть, кто-то позвонил ей и назначил встречу, и именно это привело Лауру в такое возбуждение.

Мне пришла в голову мысль, что она, возможно, должна встретиться с человеком, который слонялся прошлой ночью около лодочного ангара и курил сигары. Было похоже, что вернулся Марио Беллини.

Я недолго раздумывал. Неподалеку на песке лежала лодка Биччи. Я решил выследить Лауру, куда она поехала.

Но прежде чем я успел спустить на воду лодку и завести мотор, лодка с Лаурой скрылась из вида. Она держала курс на Стреза. Возможно, что, отойдя на большое расстояние от берега, она изменит курс, и все же я решил прежде всего поискать ее в Стреза. Мои шансы на успех были ничтожны, но мне не следовало упускать и этой возможности. Лаура наверняка считала, что я буду сидеть у постели Бруно, поэтому она будет менее осторожна и, возможно, выдаст себя.

До Стреза я добрался ровно за полчаса. Берег здесь был совершенно пустынным, и солнце палило немилосердно, когда я вышел на набережную.

Я увидел оборванного старика, который сидел в тени и равнодушно смотрел на озеро. Я спросил его, не видел ли он большую моторную лодку, проплывшую здесь примерно полчаса назад.

— Лодка направилась в сторону Изола Пескатори. Отсюда его не видно, потому что он находится по ту сторону острова.

Поблагодарив его, я вернулся к своей лодке. Пот градом катил с меня, но я не обращал на это внимания. Мне совсем нетрудно будет найти Лауру на этом маленьком рыбачьем островке.

Я обогнул Изола Белла и вскоре достиг Изола Пескатори. Лодку Лауры я увидел около маленькой гостиницы на дальнем мысу острова, под ивой.

Причалив, я вышел на берег и уселся за столиком в тени деревьев. С моего места хорошо были видны окна гостиницы.

Я заказал заспанному официанту «Кампарри». Сидя за столиком, я видел моторную лодку Лауры и знал, что она все еще в гостинице.

Прошло часа полтора или немного больше, как вдруг неожиданно распахнулись ставни одного из окон верхнего этажа и показался высокий солидный мужчина. На нем был зеленый халат, открывавший волосатую грудь. Его грубое лицо, сломанный нос и узкий, жесткий рот напоминали статую одного из римских кулачных бойцов.

Как зверь, томящийся в клетке, он смотрел на гладь озера. В его толстых пальцах дымилась сигара. Судя по всему, это был Марио Беллини.

Теперь я понял, почему Торчи назвал его жестоким и опасным типом.

Через несколько минут он повернулся и исчез, но в это мгновение в проеме окна я успел увидеть Лауру.

Я встал и быстро зашагал к своей лодке. Больше мне здесь делать было нечего: я увидел все, что захотел. Теперь я знал, где, в случае необходимости, нужно искать Беллини. Мне не стоило задерживаться дольше, так как Лауре совсем ни к чему было знать, что я выследил ее.

Однако и спешить мне было незачем. Лаура наверняка вернется на виллу не раньше ночи.


Вечером, стоя на берегу, я смотрел на огни Стреза, когда из темноты появилась моторная лодка Лауры. На полной скорости она двигалась зигзагами по глади озера. Двумя светящимися лучами фары лодки пронзали темноту.

Я с изумлением наблюдал за маневрами лодки. Мое изумление перешло в страх, когда я понял, что Лаура приближается к берегу на полной скорости. В последний момент она, очевидно, поняла, что от удара о причал лодка может разлететься. Лаура повернула лодку и сделала новый заход. На этот раз она сбросила скорость и на малом ходу причалила к пристани. Однако это было проделано не совсем удачно: лодка, скользнув вдоль причала, ударилась носом о ступени.

Я наблюдал, что произойдет дальше. Было слышно, как Лаура чертыхалась в темноте. Потом она зажгла фонарик и стала медленно подниматься по лестнице. Подходя к дому, она пошатнулась и упала, потом поднялась на четвереньки. Она была пьяна, как шлюха в субботний вечер.


Весь следующий день я не видел Лауру. Я занимался ремонтом лодки. Краска на ее бортах ободралась, винт был погнут. Мне удалось привести ее в порядок только в полдень.

После обеда я читал Бруно отрывки из своей книги. Он казался мне очень заинтересованным.

Покончив с делами, я взял лодку Биччи и отправился на рыбную ловлю.

Почему Беллини так неожиданно вернулся? Именно его приезд привел Лауру в такое возбуждение.

Но это теперь меня совершенно не волновало. Если ей нужно такое животное, как Беллини, пожалуйста! Я был рад, что перебрался из лодочного ангара, подальше от Лауры.

Я удил примерно в трехстах метрах от причала, когда вдруг услышал шум моторной лодки. Минутой позже она показалась из-за прибрежных ив и направилась в сторону Стреза. За рулем сидела Лаура. Она была без шляпы и курила сигарету. Даже не взглянув в мою сторону, она вскоре скрылась в надвигающихся сумерках.

«Новое свидание с Беллини»,— подумал я и, потеряв всякий интерес к ловле рыбы, вернулся домой.

Было уже далеко за полночь, когда я сквозь сон услышал шум мотора. Я подошел к окну.

Я увидел, что Лаура управляла лодкой с тем же безрассудством, что и прошлой ночью. Лодка зигзагами пронеслась мимо моего окна. В лодке вместе с Лаурой сидел Беллини. Стараясь перекричать шум мотора, он просил Лауру снизить скорость.

Высунувшись из окна, я увидел, как лодка проскользнула в бухту. Несколько минут спустя загорелся свет в лодочном ангаре.

На следующее утро я пошел в гараж и спросил Биччи, нельзя ли мне нанять у него машину.

Он указал на старый «фиат».

— Можете взять эту машину. Заплатите только за бензин. За машину я ничего не возьму.

Я поблагодарил его и только наполнил бак бензином, как на дороге показался «альфа-ромео». За рулем была Лаура.

Увидев меня, она резко затормозила и помахала мне рукой. Я подошел. Она была бледна, и глаза ее необычно блестели.

— Я забыла отдать тебе деньги, Дэвид.

— В этом нет особой срочности,— ответил я.

— Возьми их сейчас, иначе я могу забыть.— Она вынула из кармана семь тысяч лир, которые, видимо, заранее приготовила, и отдала мне.— Куда это ты собираешься?

— В Милан.

— Можешь поехать со мной, я тоже направляюсь туда.

— Я не знаю, когда вернусь. Биччи дал мне машину. Лучше я поеду на ней.

Лаура испытующе взглянула на меня.

— Как хочешь. Мне очень жаль, что мы не виделись последние два дня. Моя подруга остановилась в «Регине», и я еду к ней. Это малополезное, но необходимое свидание. Тебе нравится твоя новая комната?

— Да,— отрезал я.

— Ну, мне нужно спешить. Я надеялась встретиться с тобой этой ночью, но меня опять пригласили в Стреза. Увидимся завтра в лодочном ангаре?

— К сожалению, ко мне из Милана приедет мой друг Джузеппе,— солгал я.— Он никогда еще не был на этом озере и попросил меня пригласить его.

— А ты не можешь отложить его приезд?

— Попробую.

— Мне так хотелось бы завтра встретиться с тобой,— сказала Лаура, соблазнительно улыбаясь.— Постарайся, чтобы мы могли встретиться. До свидания!

Я посмотрел вслед отъехавшей машине и вернулся к старому «фиату».

Я решил ни при каких обстоятельствах не появляться в воскресенье в лодочном ангаре. С Лаурой у меня все было кончено.

Подъезжая по оживленной улице к собору Корсо Ма-дженто, я заметил девушку, которая энергично махала мне. Это была Симона.

Она подбежала к машине, в окне показалось ее смуглое, очень живое лицо.

— Я так и подумала, что это вы. Может быть, вы подвезете меня?

— С удовольствием! — перегнувшись через сиденье, я открыл дверцу.— Куда вам нужно?

— Мне хотелось бы немного прокатиться, а потом посидеть на солнце,— сказала она, усаживаясь рядом со мной.

— О, это совсем неплохая идея,.....- сказал я, свернув налево в сторону Пьяцца Кастелло.— Как поживает Торчи?

— Я его уже несколько дней не видела. А где теперь вы находитесь?

— На Лаго-Маджоре. Я сейчас там работаю, но во вторник вернусь в Милан.

— А потом уедете?

— Нет, я останусь в Милане.

— Правда? А я решила, что, получив паспорт, вы уедете от нас.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Какой паспорт, о чем ты говоришь, Симона?

— Торчи сказал мне, что вам нужен паспорт. Вы не беспокойтесь, то, что он сказал мне, останется между нами.

— Торчи правда обещал достать мне паспорт, но, к сожалению, цена за это оказалась слишком высокой. У меня нет таких денег.

— Сейчас ни у кого нет денег,— печально сказала Симона.— Торчи так и не может купить мне шляпку. Он говорил вам, что я опять работаю?

— Да, натурщицей.

Она кивнула.

— У одной старухи-американки. Рисует она довольно плохо, но платит прилично. Я теперь экономлю на черный день.

— Хорошая идея.

Она повернулась ко мне.

— Сколько вам заплатил Торчи за ту бриллиантовую брошь?

— Я не стал продавать ее, а вернул владелице.

— Ах, расскажите это кому-нибудь другому! Не бойтесь, я не передам наш разговор Торчи. Если скажете мне правду, я вас поцелую.

— Это очень мило с вашей стороны, Симона, но я действительно не продавал ее.

— Зачем вы лжете? — вдруг вспыхнула она.— Я видела брошь у Торчи, хотя он и спрятал ее от меня. Мне обязательно нужно знать, сколько он заплатил вам за нее.

— Что вы сказали? — спросил я, повернувшись к Симоне и ошарашенно глядя на нее.- — Эта брошь у Торчи?

— Да, я видела, как он рассматривал ее, предполагая, что я уже заснула.

— Наверняка это совершенно другая брошь.

— Нет, та самая. Когда он ушел, я обыскала всю квартиру и нашла ее. Вы правда не продавали ее Торчи?

Я покачал головой:

— Да нет же.

Симона прищурилась.

— У вашей синьоры «альфа-ромео»?

— Да, а что?

— Значит, это она продала брошь Торчи. Когда я возвращалась с работы домой, от подъезда отъехала эта машина, и за рулем сидела женщина. Я хорошо помню.

— Когда это было?

Симона наморщила лоб, вспоминая.

— В прошлый вторник, днем.

Именно в этот день я разговаривал с Торчи о паспорте, а несколько часов спустя Лаура рассказала мне о завещании Бруно. Неужели она подкупила Торчи этой брошью, чтобы узнать у него, сколько стоит паспорт? Она надеялась потом соблазнить меня именно такой суммой и заставить изменить отношение к Бруно.

— Какого цвета была машина? — спросил я, едва сдерживая нарастающий гнев.

— Синяя, с голубым щитком от солнца на ветровом стекле..

Это была машина Лауры.

Симона взглянула на часы.

— Вы теперь не подвезете меня на Пьяцца Пьемонте? У меня там свидание.

Погруженный в свои мысли, я молча ехал по городским улицам. На площади я остановил машину и открыл дверцу.

— Вы ничего не скажете Торчи о броши? — спросила Симона.

— Нет, да и вряд ли я его здесь сегодня увижу. У меня очень мало времени, а я еще должен встретиться с Джузеппе.

— Не тратьте зря время. Лучше найдите себе какую-нибудь хорошенькую девушку.

— Может быть, Джузеппе и старая развалина, но зато он, по крайней мере, надежный человек. До свидания, Симона.

Было около двух часов. Я был уверен, что застану Торчи дома. Я подъехал к подъезду его дома и поднялся наверх.

Торчи открыл дверь, как только я позвонил. Увидев меня, он, похоже, слегка испугался, но все-таки дружески воскликнул:

— Синьор Дэвид, какая радость! Прошу вас, входите. У меня еще осталось виски для вас.

Войдя в квартиру, я закрыл за собой дверь, потом запер ее на задвижку и посмотрел на Торчи.

— Я проходил мимо, Торчи, и решил зайти к тебе и спросить еще раз насчет паспорта. Ты говорил с Джакомо?

Торчи кивнул.

— Я виделся с ним сегодня утром, но он не хочет снижать цену. Риск слишком велик. Шестьсот пятьдесят тысяч, и ни лирой меньше.

Я подошел к столу и сел около него.

— Ты еще помнишь о бриллиантовой броши той синьоры?

Он замер.

— Да, синьор Дэвид. А в чем дело?

— Насколько мне известно, эта брошь уже у тебя.

Он так вздрогнул, что расплескал виски, которое подносил ко рту.

— У меня ее нет,— сказал он, избегая моего взгляда.

— Синьора отдала тебе брошь, не правда ли?

— Что за чепуха, синьор Дэвид?

— За что ты получил это вознаграждение, Торчи?

— Я не понимаю вас, синьор Дэвид. Синьора ничего мне не давала. Да и почему она должна была дать? Кто сказал вам эту чушь?

Перегнувшись через стол, я влепил ему пощечину. Он отскочил.

— Мне очень жаль, Торчи, но я должен выяснить правду до конца. Мне не хочется силой вытягивать из тебя эту историю, но, если потребуется, я это сделаю.

— Вон! — крикнул он приглушенным голосом.— Вы больше мне не друг!

Я встал.

— Не выходи из себя, Торчи. Почему она отдала тебе брошь?

— Она мне ничего не давала.

Я обошел стол, Торчи медленно пятился.

— Так почему она это сделала?

— Не подходите ко мне. Я ничего не знаю о броши!

Кулаком я ударил его в челюсть. Он стукнулся о стену, упал, но тут же попытался подняться на ноги. Вдруг в его руке блеснул короткий нож. Он бросил его, и лезвие прошло от меня всего в нескольких сантиметрах. Еще раз он попытался напасть на меня, но я отшвырнул его. Хотя я знал, что Торчи мастерски управляется с ножом, я не боялся его. За время моего пребывания в Италии я не раз сталкивался с людьми, прекрасно владеющими ножом, хорошо изучил многие приемы и знал, чего мне нужно опасаться.

— Брось нож, Торчи, пока я не заставил тебя пожалеть об этом,— сказал я, увидев, что он подобрал нож. Я поставил стол между нами.

— Убирайтесь вон, или я убью вас,— прошипел он.

Отскочив в сторону, он снова напал на меня. Тут я крюком, попавшимся мне под руку, ударил его в челюсть. Зашатавшись, он упал на пол. Я подскочил к нему и заломил руку за спину. Он попытался освободиться, но не смог.

— Говори, Торчи! Почему она дала тебе брошь?

— Она мне ее не давала.

Я стал выворачивать ему руку. Пот выступил у него на лбу.

— Я не отпущу тебя, пока ты не ответишь,— сказал я, тяжело дыша.— Пойми, что мне необходимо это знать.

Торчи начал осыпать меня проклятьями. Я же продолжал выворачивать ему руку все больше и больше, пока его ругань не смешалась со стонами.

— Вы же сломаете мне руку!

— Какое мне дело до твоей руки! Придется сломать, так и сломаю. Со сломанной рукой тебе уже больше не удастся работать карманником, Торчи.

— Ладно, я все расскажу вам,— прохрипел он.— Отпустите меня.

Я ослабил хватку, но не отпустил его.

— Почему она отдала тебе брошь?

— Ее интересовало, хотите ли вы по-прежнему уехать из страны. Я сказал, что да.

— Ты сказал ей, почему?

— Это не понадобилось, так как ей и так все известно,— прохрипел Торчи.

Я отпустил его, отшвырнув нож под кушетку, и подошел к окну. Торчи дрожал всем телом. Я понимал, что если он сказал мне правду, то мое положение было крайне опасным.

Торчи уселся на стул и со стоном стал растирать свою руку. Он не решался посмотреть на меня.

— Расскажи мне все с самого начала, Торчи.

— Эта дама приехала сюда днем. Она не назвалась, но я сразу же узнал ее и понял, что это именно та женщина, с которой у вас роман.— Он посмотрел на меня исподлобья.— Верно, что у вас с ней роман?

— Говори, что между вами произошло, иначе я сверну тебе шею!

— Сейчас, синьор Дэвид, я вам все расскажу,— с готовностью ответил Торчи.— Та дама сказала, что хочет вам помочь, но вы слишком горды, чтобы принять ее помощь. Он достала брошь и сказала, что я могу оставить ее себе, если все расскажу ей.

— И ты рассказал?

В ярости я готов был придушить его.

— Это было слишком большое искушение для меня, синьор Дэвид. В конце концов я рассказал даме, что вы хотите уехать из Италии и для этого вам нужен паспорт. Но я думал, что'все это для вашей пользы.

— Ты сказал ей, сколько просит за паспорт Джакомо?

— Да, я назвал цену.

— Что ее еще интересовало?

— Она спросила, не разыскивает ли вас полиция.

— Дальше.

Торчи подумал.

— Ничего особенно страшного для вас я не сказал. Я только сообщил, что вы, как и я, дезертировали из армии, и объяснил, что у вас нет документов. Если она хочет помочь вам, то пусть даст деньги для приобретения фальшивого паспорта. Я же только хотел помочь вам, синьор Дэвид.

— И больше она ничего не хотела знать?

Торчи задумчиво сдвинул брови.

— Она еще спросила, настоящее ли ваше имя Дэвид Чизхолм.

Мороз пробежал у меня по коже.

— Я сказал ей, что знаю вас только под этим именем,— продолжал Торчи, потирая руку.— Тогда она спросила, не слышал ли я когда-нибудь фамилию Чизхем.

Это был конец! Ей было все известно. И это определенно была единственная причина, почему она связалась со мной.

— Ты чудесный друг, Торчи,— хрипло сказал я.— Я всегда знал, что на тебя можно положиться.

Он смущенно посмотрел на меня.

— Но ведь она же любит вас, синьор Дэвид. К чему же ей причинять вам зло?

— Ах, пошел ты к черту! — крикнул я и повернулся к двери.

— Выпейте виски, синьор Дэвид,— виновато предложил Торчи.— Ну, хотя бы только для того, чтобы доказать, что мы с вами не враги.

— Мы не враги, но и не друзья, Торчи.

Я открыл задвижку на двери и вышел. Теперь я понимал, что Лауре достаточно только поднять трубку и сообщить полиции, где меня можно найти. В любой момент, как только ей заблагорассудится, она может освободиться от меня.

Я теперь был полностью в ее руках.

Голова у меня раскалывалась от боли. Я обхватил ее руками и, шатаясь, пошел прочь от дома Торчи.

 Глава 6

«Я сказал ей, что вы дезертировали...» — эти слова, произнесенные Торчи, не переставая, звенели у меня в ушах.

Я слишком хорошо помнил, как началась та злополучная история.

Как-то днем в Рено я купался в море вместе с двумя другими сержантами, когда на берегу появился лейтенант Роулинс и подозвал меня. Роулинс был славный малый, высокий и стройный. Он всегда не прочь пошутить.

— Мне очень жаль отвлекать вас, сержант,— с усмешкой сказал он,— но вы мне нужны. Оденьтесь, вас вызывают в штаб.

Пока я одевался, Роулинс закурил сигарету.

— Вы ведь говорите по-итальянски, не так ли? — спросил он.

— Да, сэр.

— Хорошо?

— Я вырос во Флоренции, мой отец был художником. Когда умер его брат, отец по завещанию получил немного денег и дом в Калифорнии и мы переехали в Америку. Но язык я не забыл.

Лейтенант кивнул.

— Вы хорошо знаете Флоренцию?

— Я прожил там два года, изучая архитектуру.

— А как насчет Рима и Венеции?

— Их я тоже знаю. Но к чему все эти расспросы?

Он отшвырнул сигарету.

— Машину водить умеете?

— Да.

— Готовы ли вы взять на себя обязанности гида во время нашего путешествия? Вам придется молниеносно давать ответ на любой вопрос, касающийся искусства или истории.

— Это я смогу,— ответил я, с любопытством ожидая продолжения.

— Ну что ж, вот и прекрасно. Тогда мы остановимся на вас,— сказал Роулинс.

— А в чем все же дело, лейтенант?

— Вы прикомандировываетесь к генералу Костейну на время его отдыха во Флоренции. Отъезд завтра утром.

Я удивленно посмотрел на лейтенанта.

— Что это, разве генерал потерял вкус к военной службе?

Роулинс подавил улыбку.

— Он в отпуске, сержант. И смотрите, чтобы он не услышал от вас подобных вопросов, потому что он настоящий дьявол. Если бы я мог, я не дал бы ему ни вас, ни одного из моих людей. Но в штабе, к сожалению, известно ваше прошлое, и генерал затребовал именно вас.

— А что он собой представляет?

— Я же вам сказал — настоящий дьявол. Он имеет свои представления о том, как должен выглядеть и вести себя настоящий солдат. Вы должны быть безупречны. Он будет постоянно проверять, вычищены ли у вас ботинки до блеска, и если нет, то... Да поможет вам бог!

Я почесал затылок и состроил недовольную гримасу.

— А нельзя ли мне сказаться больным, лейтенант?

Роулинс усмехнулся.

— Это исключено. Постарайтесь не отвечать ему глупо, иначе реакция будет такая, как будто рядом с вами разорвалась двухтонная бомба.

— О, видно мне предстоит большое развлечение.

— После окончания путешествия я дам вам отпуск, сержант. Я уверен, что он вам будет просто необходим.


Штаб-квартира генерала Костейна в Болонье находилась на Виа Рома.

Я явился в штаб без трех минут десять и успел за эти три минуты оглядеть помещение и встретиться с майором, у которого был крайне измученный вид. Никогда за время службы в армии мне не приходилось видеть такой чистоты и аккуратности, как в штаб-квартире. Пол в помещении был натерт до блеска, так, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Я увидел, как один сержант, прежде чем открыть дверь, обернул ручку бумагой, чтобы не пропал глянец.

Майор проверял мои документы с такой тщательностью, как будто его жизнь зависела от того, сможет он или нет найти в них ошибку. Потом он перевел на меня свой усталый взгляд и стал рассматривать так внимательно, как будто искал под микроскопом неизвестную миру бациллу.

— Повернитесь,— вдруг сказал он.

Я повернулся и почувствовал, как его взгляд придирчиво исследует меня сверху донизу.

— Все в порядке, сержант, вольно.

Я повернулся и встал, устремив согласно уставу свой взгляд поверх головы майора.

— Вы знаете свои обязанности?

— Так точно, сэр.

— Что вы будете делать?

— Ровно в одиннадцать я должен отбыть вместе с генералом во Флоренцию в Гранд-отель, куда нужно прибыть к обеду. Мы проведем четыре дня во Флоренции, а затем отправимся в Рим. В Риме мы остановимся на три дня в отеле «Флора». Затем я повезу генерала в Венецию через Терни, Равенну, Феррару и Падую. Там мы будем жить четыре дня в отеле «Лондра» и затем восьмого мая вернемся в Болонью.

Майор потер свой тонкий нос и кивнул.

— Вы все хорошо запомнили, сержант. Генерал скажет вам, что ему захочется посмотреть во Флоренции. Вам знаком этот город?

— Да, сэр.

— За домом вы найдете машину генерала. Там сейчас находится и Энесси, денщик генерала. Идите туда, осмотрите машину и познакомьтесь с Энесси. Он расскажет вам все, что нужно. Ровно без пяти одиннадцать вернитесь сюда.

— Слушаюсь, сэр.

Отдав честь, я повернулся кругом и вышел строевым шагом. Один из писарей посмотрел на меня с таким сочувствием, как будто меня ожидала петля.

Я нашел Энесси во дворе за домом. Он осматривал чемоданы в багажнике огромного «кадиллака».

— Ты шофер? — спросил он, оглядев меня с головы до ног.

—- Да,— ответил я.— Какая чудесная машина.

—- Посмотрим, покажется ли она тебе и потом такой же чудесной,— сказал он.-- Но лучше взгляни на это.

Энесси поднял один из чемоданов. Он был из светлой кожи и блестел, как зеркало.

— Ручная полировка,— продолжал Энесси с горечью.— У генерала пять таких скотин, и битых два часа в день я трачу на то, чтобы навести на них такой вот глянец.

— Ты хочешь сказать, что я должен буду чистить его чемоданы? — недоверчиво спросил я.

— Придется, если хочешь сохранить свои нашивки,— ответил Энесси и положил чемодан обратно в багажник с такой осторожностью, как будто это было сырое яйцо.

— Теперь взгляни на машину. Это еще одна очень приятная забота для тебя. Она должна быть всегда так тщательно вычищена и внутри и снаружи, чтобы не было ни пятнышка, ни пылинки. При каждой остановке, куда бы генерал ни пошел — пообедать или справить нужду, ты должен наводить блеск на «кадиллаке». Генерал не терпит грязи в машине, и это один из его пунктиков. Сколько раз мне приходилось одной рукой подносить ко рту хлеб, а другой полировать эту колымагу. И не забывай о пепельницах. Стоит ему обнаружить в них хоть малейшую частичку пепла, и он занесет это в свою книжку.

— Это еще что за книжка?

Энесси сплюнул на бетон и осторожно растер плевок ботинком.

— Тебе еще предстоит познакомиться с ней. Генерал отмечает в этой книжке все, что ему не понравилось: каждый твой промах, каждую ошибку. Потом он передает ее с соответствующими указаниями майору Кэю, и все это выливается на твою голову. Однажды я получил три дня внеочередного дежурства на кухне только за то, что забыл вычистить пепельницы, которые и не были особенно грязными. Но работа на кухне — это еще отдых.

Я слушал Энесси и разглядывал многочисленные хромированные детали отделки машины, Мужество постепенно докидало меня.

— А ты разве не поедешь с нами? — спросил я.

— Я? — Энесси усмехнулся.— Это мой первый отпуск за четыре месяца каторжной службы. Уж я-то использую его на всю катушку, вдвоем с какой-нибудь красивой девушкой. Желаю тебе приятного времяпрепровождения!

Я открыл дверцу машины и окинул ее взглядом. Это была самая лучшая из машин, которые мне когда-либо приходилось видеть, не говоря уже о тех, на которых довелось ездить. Там было все: от встроенного бара до автоматически поднимающихся оконных стекол.

— Неужели этот генерал так страшен, как ты описал его мне? — спросил я.

— О, что ты, он намного страшнее,— ответил Энесси.— И знаешь, что меня удивляет?

— Ну?

Оглядевшись по сторонам, он зашептал:

— Меня удивляет, как ему удалось прожить так долго. Не понимаю, почему его до сих пор никто не пристукнул? — Он с надеждой посмотрел на меня.— Может быть, ты и есть как раз тот человек, которому суждено это сделать. Ты в течение четырнадцати дней будешь с ним один на один. Вдруг у тебя лопнет терпение и ты воткнешь этой свинье нож в брюхо, а? Если это произойдет, то, уверяю тебя, все в штабе, начиная от полковника и кончая мной, будут благодарны тебе по гроб жизни.

— Майор распорядился, чтобы ты рассказал мне все, что я должен знать,— заметил я холодно.— Это все или есть еще что-нибудь?

Энесси вытащил из кармана свернутую бумажку.

— Вот здесь я кое-что записал для тебя. Если ты допустишь какую-либо ошибку хоть в одном пункте, то простись со своими нашивками. Генерал всегда встает в семь часов. Ты должен разбудить его в это время — ни секундой раньше и ни секундой позже. Все его вещи должны быть уже готовы к этому времени. Особое внимание обрати на ботинки. Они должны быть начищены до блеска. При каждой' чистке обязательно вынимай шнурки. Если он обнаружит на них ваксу, то будет скандал. Температура воды в его ванне должна быть ровно двадцать пять градусов.

Заглянув в свои записи, Энесси усмехнулся.

— Еще имей в виду, что свою вставную челюсть он кладет в стакан на столике, рядом с кроватью. Ты должен ее вынимать. Это тоже один из его пунктиков. Если она не будет блестеть, как перламутр, то генерал вытащит на свет свою книжицу. Когда он встанет с постели, завтрак должен быть уже готов: кофе, стакан с виски на два пальца и ломтик тоста. Температура кофе должна быть тридцать три градуса, если она будет другой, он выплеснет кофе тебе в физиономию.

Пока генерал одевается, ты должен ждать у двери. Он позовет тебя, когда будет готов. Но держи ушки на макушке: он зовет только один раз, и то не слишком громко. Потом он сообщит тебе дневную программу. Но учти, что ты не имеешь права ничего записывать, а должен все запомнить, иначе он опять занесет твой промах в книжечку. Если у тебя в его комнате нет никаких дел, стой навытяжку. Ему это нравится: руки по швам, голова поднята, глаза смотрят вперед, и при этом ни одного движения. Говорить ты имеешь право только тогда, когда он о чем-нибудь тебя спросит сам. Даже если эта чертова машина загорится, ты должен молча ехать вперед, как ни в чем не бывало, пока он не прикажет остановиться.

— Ты все понял?

— Да,— мрачно сказал я.

— Вечером он не прочь выпить,— продолжал Энесси.— Иногда он допивается до того, что уже не знает, где находится. Вот тут уж наступает твой черед. Он надеется, что ты отвезешь его домой и уложишь в постель. Но имей в виду, что в пьяном виде он опасен, как динамит. Я как-то раз видел, как он одному парню, который недостаточно быстро уступил ему дорогу, сломал руку. Если он сядет за руль, то считай, что пробил твой последний час. Он ведь самый отчаянный водитель в мире. Ему в это время все равно, как он едет, лишь бы доехать. Я не говорю, что он плохо водит машину. Но если он со скоростью сто километров в час проезжает по узким улочкам, то его спутник может оказаться на волосок от смерти.

Я взглянул на часы. Через две минуты мне нужно было явиться к майору Кэю.

— Благодарю,— сказал я.— Это все, что меня интересовало. Даже если твой рассказ наполовину и преувеличен, то и тогда он звучит достаточно страшно. Надеюсь, что у тебя, по крайней мере, будет приятный отпуск. Судя по всему, ты его заслужил.

Энесси подмигнул мне.

— Все в порядке. Она у меня смуглая, страстная и влюблена в меня до чертиков. В ближайшие четырнадцать дней меня здесь никто не увидит. Как только вы покинете Болонью, я тут же смотаюсь.

Усевшись в машину, я подъехал к главному входу в штаб-квартиру. Потом я вышел и доложил о себе майору Кэю.

— Подождите около машины, Чизхем, генерал выйдет через две минуты.

Я отошел к машине.

Перед главным входом застыли, как статуи, четыре военных полицейских в белых касках. Энесси тоже подошел к машине и встал навытяжку рядом с дверцей. Я принял такую же позу.

Две минуты спустя из штаба вышли трое офицеров: два полковника и майор Кэй. Затем появился и сам генерал.

На нем был серый штатский костюм, а в руке он держал белую шляпу. Он был среднего роста, крепкого сложения, с широкими плечами. Его широкое мясистое лицо имело цвет красного дерева. У него были узкие тонкие губы и бледно-голубые глаза с холодным стальным блеском.

Вялой походкой он прошел по тротуару к машине, но было видно, что от его взгляда ничего не укрылось. Добрых две минуты он осматривал машину со всех сторон, потом остановился передо мной.

— Чизхем?

Его голос звучал до странности слабо. Нужно было напрячь слух, чтобы понять, что он говорит.

— Да, сэр.

— Поднимите капот.

Я повиновался, и он внимательно осмотрел мотор.

— Это масло, сержант? — спросил он указывая на головку распределителя.

Мне пришлось как следует вглядеться, чтобы заметить крошечное масляное пятнышко.

— Возможно, сэр.

Генерал вынул из кармана носовой платок и протер им головку распределителя. Он показал мне черное пятно на белом платке.

— Это масло, сержант?

— Да, сэр.

— Кто готовил машину?

— Я, сэр,— с трудом выдавил из себя Энесси, выступая немного вперед.

— Ага, Энесси, так это снова вы? Сколько раз я повторял вам, что после осмотра машины на моем платке не должно быть ни пятнышка?

Генерал скомкал платок и отбросил его в сторону.

— Майор Кэй!

Майор шагнул вперед.

— Да, сэр?

Четырнадцать дней на кухне моему денщику. Его отпуск аннулирован!

— Слушаюсь, сэр.

Генерал посмотрел на меня.

Я открыл дверцу машину, прежде чем он успел сказать что-нибудь. Окинув меня испытующим взглядом, он уселся в машину. Я понял, что первый раунд я выиграл.

Я закрыл за ним дверцу, сел за руль и запустил мотор.

Тихий голос позади меня пробормотал:

— Поезжайте.

Я нажал на стартер и отъехал от тротуара. Краешком глаза я успел заметить, как оба полковника и майор Кэй взяли под козырек. Последнее, что я увидел, было бледное вытянутое лицо Энесси.

Генерал так тихо и просидел всю дорогу от Болоньи до Флоренции, как будто его и не было в машине. Но тем не менее я все время ощущал его присутствие. До меня доходил запах его сигарет, и я чувствовал, когда он менял позу. Малейшее движение сзади вызывало во мне тревогу.


Ровно в тринадцать ноль-ноль мы подъехали к Гранд-отелю, расположенному на берегу Арно. Не успела машина остановиться, как я уже выскочил и распахнул дверцу. У входа в отель генерал бросил на меня испытующий взгляд.

— Передайте багаж швейцару,— сказал он,— а сами поставьте машину в гараж. Она нам сегодня больше не понадобится. Я распорядился, чтобы и вам оставили комнату. После обеда, в четырнадцать часов, ждите меня у столика портье.

— Слушаю, сэр.

Я наблюдал за генералом, пока он не исчез за дверями отеля. Он держался очень прямо, но шел медленно, как бы скрывая внутреннюю боль. Я вспомнил, что лейтенант Роулинс говорил об обычном отпуске, но мне подумалось, что он ошибся.

Затем я вынул чемоданы из багажника и передал их швейцару, наказав, чтобы с ними обращались осторожно, а сам отогнал машину в гараж.

Прежде чем запереть машину, я внимательно осмотрел ее. Она сильно запылилась, а на полу было много пепла.

Генерал сказал, что машина ему сегодня не понадобится, но ведь он мог внезапно изменить свои планы, поэтому я решил половину своего обеденного времени потратить на то, чтобы привести машину в порядок: стереть пыль и убрать пепел. Хотя я очень спешил, но на это все равно ушло полчаса.

Когда я загонял «кадиллак» обратно в гараж, пот лил с меня градом. Я поскорее побежал в отель и поднялся в отведенную мне комнату. Едва я успел съесть пару бутербродов, умыться и почиститься, как уже наступило два часа. Я появился в вестибюле одновременно с генералом.

— Пойдемте в кафе под навес и оглядимся,— сказал он.

В кафе сидело несколько офицеров за кофе с коньяком, две старушки, какие-то итальянские дельцы и два генерал-лейтенанта. Все уставились на меня, как бы не веря своим глазам: сержант в кафе Гранд-отеля! Это неслыханно.

Генерал же спокойно уселся за столик. Я остался стоять рядом с ним. Старушки и все окружающие смотрели на меня, открыв рты.

— Садитесь,— вдруг предложил генерал.

Я опустился на краешек стула.

— Мы проведем во Флоренции только четыре дня, и мне хотелось бы за это время осмотреть как можно больше. Что вы можете предложить?

— На сегодня у нас намечено: Кафедральный собор, Баптистерий и капелла Медичи,— сказал я.— На завтра до обеда — галерея Уффици и Палаццо Веккиа, а после обеда — Палаццо Питти и площадь Микеланджело. На следующий день с утра — церковь Санта-Кроче и Барджелло, а после обеда — собор Сан-Марко с фресками

Фра Анжелико и поездка по городу. В последний день мы можем поехать во Фьезолле и немного погулять.

Генерал кивнул.

— Это все для расширения кругозора, а как насчет вечеров?

— Это зависит от вашего вкуса, сэр. Ночная жизнь во Флоренции довольна скромна. Здесь есть, конечно, несколько ночных клубов, но там небезопасно.

— В каком смысле?

— Можно легко получить удар мешком с песком по голове и утром очутиться без денег.

Генерал улыбнулся:

— О, я люблю опасные заведения подобного рода, сержант. После пополнения своего образования мне необходимо будет отдохнуть. Мы посетим один из этих притонов, и я посмотрю, как кто-нибудь осмелится ударить меня по голове мешком с песком.

— Слушаюсь, сэр.

Он вытащил из кармана пиджака толстый бумажник и открыл его. Он был набит банкнотами достоинством десять тысяч лир.

— Приятное подспорье, не правда ли, сержант?

— О да, сэр.

Кивнув, он вытащил две бумажки и перебросил их мне.

— Пойдите и купите себе штатский костюм. С сегодняшнего дня вам не следует носить форму.— На его лице появилась холодная улыбка.— Мы ведь оба с вами в отпуске, сержант.

— Да, сэр.

Я взял деньги. Генерал взглянул на часы.

— Вы должны снова прибыть сюда в пятнадцать тридцать переодетым и быть готовым к выходу.

Мне пришлось чуть ли не наступать себе на пятки, чтобы справиться с заданием в такой короткий срок. Но в конце концов мне это все же удалось.

Генерал поджидал меня в вестибюле. Он оглядел меня сверху донизу критическим взглядом.

— Кем вы были до армии, Чизхем?

— Архитектором, сэр.

— Никогда не забывайте, что теперь вы солдат,— сказал он, пристально глядя на меня своими бледно-голубыми глазами.

— Слушаюсь, сэр.

— Выведите машину, мне что-то не хочется идти пешком.

Меня так и подмывало рассмеяться ему в лицо.

— Слушаюсь, сэр.

Я поспешил в гараж и подал машину к подъезду.

Генерал вышел и внимательно со всех сторон оглядел ее. Потом он заглянул внутрь, бросив мимолетный взгляд на пепельницы, после чего сел в машину. Усаживаясь на заднем сиденье, он сказал:

— Спасибо, что вы позаботились о машине. Я ведь капризный старик и очень люблю чистоту.

Меня поразила человечность в его тоне. В этот момент он показался мне почти симпатичным.


Мы вернулись в отель около девятнадцати тридцати.

— Оставьте машину у подъезда,— сказал генерал, выходя из нее.— Она нам сегодня понадобится.

— Слушаю, сэр.

— Ждите меня в вестибюле в двадцать один час.

Он прошел в отель с кипой открыток и проспектов с видом на озеро и изображением Баптистерия и капеллы Медичи.

Я снова вычистил пепельницы, подмел в «кадиллаке» и смыл пыль с кузова, потом пошел в отель.

Прежде чем пойти в бар, я удостоверился, что генерала там нет. Усевшись за стойку, я заказал двойное виски. Это мне было просто необходимо. Ведь мне весь день пришлось говорить и говорить. Генерал впитывал мои пояснения, как губка. Мы облазили все закоулки Кафедрального собора. Полчаса мы провели около скульптуры «Пьета» Микеланджело, и генерал расспрашивал меня о его жизни. Немало времени мы простояли и у бронзовых ворот Баптистерия.

Стараясь ничего не упустить, генерал разглядывал каждую деталь. Когда я рассказывал ему историю Медичи, он сидел под шедевром Микеланджело «Ночь и день» и внимал каждому моему слову, как священному писанию.

Когда мы снова вышли на шумную, оживленную улицу, он сказал:

— Благодарю вас, Чизхем, я очень доволен. Если вы так же хорошо разбираетесь в архитектуре, как в живописи, то вы прекрасно владеете своей профессией.

В его устах это звучало как величайшая похвала.

Заплатив за виски, я направился в ресторан. Здесь я тоже сначала огляделся, нет ли генерала. Его не было. Вероятно, он ел в своем номере.

Отменно поужинав, я отправился в свою комнату. У меня оставалось немного свободного времени, чтобы подумать о генерале.

В нем все же было что-то странное. В его присутствии я всегда ощущал сильное напряжение. Было совершенно ясно, что генерал слишком много пьет. У него были выцветшие глаза и красные прожилки на щеках. Но он в то же время не был обычным пьяницей. В его натуре было еще что-то странное. У него был бегающий взгляд. Казалось, что он постоянно следит за кем-то и в то же время боится, что и за ним кто-то наблюдает. Это было странно, потому что он не был похож на человека, который может испытывать страх. Время от времени его лицо искажала болезненная гримаса, как будто он чувствовал острую боль. Эти гримасы не нравились мне.

Его руки были постоянно в движении: или он барабанил пальцами по коленям, или одергивал пиджак, или просто беспокойно сжимал и разжимал кулаки.

Генерал был самым беспокойным и самым нервным человеком из всех, кого я знал. Инстинктивно я чувствовал, что под маской внешнего спокойствия, которое ему удалось сохранять с трудом, таится вспыльчивый и резкий темперамент.

Около двадцати одного часа я перестал размышлять о характере своего временного начальника, спустился вниз и встретил его на условленном месте.

На нем был темно-синий костюм, и с первого взгляда было видно, что он пьян. Лицо его побагровело, на лбу выступили капли пота, а глаза блестели.

Но несмотря на это, проходя через вестибюль, он еще довольно твердо держался на ногах. У меня появилось неприятное ощущение, что он находится в одном из своих опасных состояний, и требовался только повод, чтобы он излил свое раздражение на мне.

Я распахнул дверцу машины. Генерал влез в нее и уселся на сиденье.

Я смотрел на него в ожидании.

— Ну, что вы глазеете на меня? — зло спросил он.— Чего вы ждете, черт вас возьми?

— Ваших указаний, сэр,— ответил я, стоя, навытяжку и по уставу глядя поверх его головы.

Он потер рукой лицо и озадаченно уставился на меня.

— Но ведь, черт возьми, я и не знаю, куда ехать... Собственно говоря, это ведь ваше дело...— Он замолчал, потряс головой, как будто хотел собраться с мыслями, и сказал: — Поезжайте в одно из тех заведений, где танцуют и можно развлечься.

— Слушаю, сэр.

Я подвез его к казино, вылез из машины и открыл дверцу.

— Приехали, сэр.

Он медленно вылез из машины и посмотрел на неоновую вывеску над входом.

— Кажется, здесь ничего особенного.

— По-моему, тоже, сэр.

— Подождите меня. Я долго не задержусь. Он открыл стеклянную дверь казино и поднялся по широкой лестнице. Я снова сел в машину и позволил себе откинуться на спинку сиденья и закурить.

Мне пришлось прождать пять часов, прежде чем генерал вернулся. Мне они показались вечностью.

Генерал вышел около двух часов ночи. Я подъехал к нему, выскочил из машины и распахнул дверцу.

Не говоря ни слова, генерал сел в машину. От него разило спиртным, и я видел, как он искал сиденье ощупью. Он тяжело плюхнулся на него, пружины заскрипели.

— В отель,— сказал он, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза.

Когда я открыл дверцу, он спал. Нагнувшись, я слегка потряс его за плечо.

Секунду он безжизненно лежал на подушках, потом вдруг ожил, подскочил и вцепился мне в запястье. Он вывернул мне кисть и втащил меня в машину, так что я оказался стоящим перед ним на коленях на полу. Правой рукой он вцепился мне в горло. За время службы в армии мне уже не раз приходилось вступать в драки с опасными противниками, и я всегда одерживал верх. Но против этой стальной смертельной хватки я ничего не мог поделать.

Генерал продержал меня так еще несколько секунд, потом наконец отпустил.

— Что это вам пришло в голову, черт возьми? — прорычал он.— Как вы смеете касаться офицера?

Я поднялся, тяжело дыша, и попытался принять стойку «смирно».

— Я с удовольствием свернул бы вам шею,— продолжал он.— Если вы еще раз дотронетесь до меня, я предам вас полевому суду!

— Слушаюсь, сэр,— с трудом прохрипел я.

Генерал медленно вылез из машины.

— Получите за это семь суток ареста. Это научит вас держать свои руки на месте.

Тяжело ступая, он вошел в отель. Я стоял около машины и ругался вслух.

 Глава 7

Утром, ровно в семь часов, я постучал в дверь номера генерала. Мне с трудом удалось расслышать тихое «войдите».

Я открыл дверь и внес в номер поднос. Генерал в шелковом халате стоял у окна, во рту у него была сигарета, его волосы были взъерошены, и он выглядел лет на десять старше, чем обычно. Под глазами лежали темные круги.

— Доброе утро, сержант,— сказал он как ни в чем не бывало.

— Доброе утро, сэр.

Поставив поднос на стол, я встал навытяжку. Генерал подошел, оглядел поднос, взял стакан с виски и вернулся к окну.

— Наполните мне ванну, сержант.

— Слушаюсь.

Я наполнил ванну, смерил температуру воды, потом добавил немного холодной воды, решив что после виски она ему сойдет. Затем я вернулся в спальню.

— Что у нас на сегодня? — спросил генерал. Он допил виски и держал пустой стакан в своей большой загорелой руке.

— Вы собирались сегодня до обеда осмотреть галерею Уффици и Палаццо Веккиа, сэр,— ответил я.— А после обеда — Палаццо Питти и площадь Микеланджело.

Он сдвинул брови.

— Разве мы договорились об этом?

— Да, сэр.

— Я думаю, что нам стоит осмотреть нечто лучшее,— сказал он.— Вот, посмотрите на это.— Он подал мне купленные вчера открытки с видами Баптистерия и капеллы Медичи.— Не знаю, откуда они взялись. Может быть, их прислал управляющий отелем?

Ничего не понимая, я уставился на генерала, а он смотрел на меня.

— Кафедральный собор выглядит потрясающе,— продолжал он.— Думаю, прежде всего, мы должны осмотреть его.— Он сел на кровати и потер глаза.— Конечно, осмотрим это здание. Собственно говоря, это ваше дело — быть гидом, сержант. Я ведь не должен вам даже ничего говорить. А завтра, может быть, мы пойдем в-вашу галерею Уффици.

Я хотел было возразить, но пересилил себя.

— Ровно в девять в вестибюле, сержант.

— Слушаю, сэр.

Повернувшись, я вышел из номера и спустился в ресторан, чтобы позавтракать. Прожевывая свой хлеб, я думал над последней загадкой, которую задал мне генерал. Может быть, своими высказываниями он просто хотел заманить меня в ловушку, надеясь, что я начну возражать и тем самым дам ему удобный повод наброситься на меня снова? Или он действительно забыл, где мы с ним были вчера? Если это так, то он серьезно болен и дело дрянь. Вполне возможно, до конца его отпуска нам придется ежедневно ходить в Баптистерий и капеллу Медичи?

Я решил еще немного понаблюдать за генералом. Если он будет продолжать чудить, то я буду вынужден позвонить майору Кэю и спросить его, как мне быть.

Это была неплохая идея, только мне следовало бы сразу привести ее в исполнение и поспешить к телефону. Если бы я поступил так, то не попал бы в такое ужасное положение, в котором находился теперь. Но я не был полностью уверен в болезни генерала и не хотел попасть впросак. Для сержанта довольно опасно звонить майору и сообщать ему, что его начальник тронулся.


— Итак, прежде всего направимся в Кафедральный собор,— сказал генерал, когда мы встретились с ним.— Портье посоветовал мне осмотреть его. Он, говорят, довольно любопытен. А вам следовало бы это знать, сержант.

— Да, сэр.

Он вышел и обследовал машину, даже потер носовым платком головку распределителя. Но за полчаса до этого я сам прошелся платком по каждой детали, каждому проводку и знал, что он не найдет ни одного пятнышка масла. Так оно и было. Он оглядел кузов, заглянул внутрь «кадиллака», но придраться было не к чему. Тогда он сел в машину.

Я повез его к собору.

Все было точным повторением вчерашнего дня. Он заглянул в каждый уголок, постоял около «Пьета»

Микеланджело, как будто никогда ее не видел, и выслушал заново мой рассказ. Потом мы посетили капеллу Медичи и, стоя под микеланджеловской скульптурой «Ночь и день», генерал позволил мне снова поведать историю Медичи. Он выслушал мои пояснения с тем же фантастическим интересом, что и вчера, и даже купил те же самые открытки. К обеду мы вернулись в отель.

— Что у нас назначено на вторую половину дня? — спросил он, вылезая из машины.

— Галерея Уффици, если вы интересуетесь живописью. Большая часть шедевров итальянских художников находится там.

— Это любопытно. Встретимся ровно в четырнадцать.

У меня снова возникло искушение позвонить майору Кэю, но я преодолел его. Я решил посмотреть, как пройдет конец дня и вечер.

После обеда мы отправились в галерею Уффици. Мне повезло, что в свое время я провел там немало часов. Мои знания теперь мне очень пригодились, потому что генерал интересовался малейшими подробностями жизни художников и хотел знать сюжет «Весны» Боттичелли и других картин.

Было около шести часов, когда мы вернулись в отель. Генерал накупил множество репродукций с наиболее понравившихся картин и пригласил меня в номер, чтобы еще раз посмотреть их.

Мне пришлось повторить то, что я уже рассказывал ему о художниках, а он в это время делал пометки на обратной стороне репродукции.

— Сегодняшний день был для меня большим удовольствием, сержант,— наконец сказал он.— Вы — превосходный гид. Жаль, что я не обладаю вашими познаниями в области живописи. Этот вид искусства меня очень интересует. Но теперь пойдем ужинать... Кстати, что мы будем делать сегодня вечером?

— Что вам угодно, сэр.

— Да? — он удивленно посмотрел на меня.— А разве вы как-то не упоминали о ночных клубах?

— Здесь есть несколько, но они не представляют собой ничего особенного.

— Это неважно. Нужно же как-то развлечься, сержант. Нельзя же все время посвятить искусству.

У меня упало сердце.

— Слушаюсь, сэр.

Когда я ровно в двадцать один час вышел в вестибюль, у меня в кармане была бутылка виски и какой-то роман. Мне совсем не хотелось просидеть в машине истуканом в течение многих часов.

По приказу генерала я снова отвез его, как и в предыдущий вечер, в казино. Он опять делал те же замечания, а я ему поддакивал.

— Подождите меня у подъезда. Думаю, что я здесь долго не задержусь,— опять сказал он, вылезая из машины.

Ну, на этот раз он уж не оставит меня в дураках,— подумал я. Я устроился поудобнее с книгой, потягивая виски, и выбросил из головы все мысли о генерале.

Около одиннадцати часов я поднял глаза и случайно взглянул на дверь казино. Я увидел генерала стоящим на ступеньках.

Я поспешил подать «кадиллак» к подъезду.

— Какого черта вы заставили меня ждать,— в ярости завопил он.— Я вас научу бодрствовать на посту! Это будет стоить вам нашивок, и я позабочусь о том, чтобы вы их больше никогда не заработали!

— Слушаюсь, сэр.

Генерал сел в машину.

— Поезжайте до конца улицы и там остановитесь.

Он опять был пьян, хотя и не гак сильно, как в прошлую ночь.

Я доехал до конца улицы и притормозил.

Минут через десять я услышал стук каблучков.

— Откройте дверцу,— сказал генерал.

Я вылез из машины и выполнил его распоряжение. Я увидел, что к нам направляется высокая блондинка в норковом манто. На вид ей было не более двадцати трех лет, но она была довольно потрепана. У нее был холодный, оценивающий взгляд, а жирно намазанная помада не могла скрыть жадного и злого рисунка ее губ.

Когда она села в машину, до меня донесся запах ее духов. Это был такой резкий мускусный аромат, что мне захотелось поскорее открыть пошире окно и впустить свежий воздух.

Она уселась рядом с генералом и погладила его руку.

— Какая чудесная машина,— сказала она, показав в улыбке белоснежные зубы.

Она распахнула манто. Под ним было вечернее платье с открытыми плечами, лиф которого чуть не лопался от мощного бюста — достопримечательности итальянок. Ее кожа сияла белизной.

— Где ты живешь? — спросил генерал, оглядывая ее, как невычищенное оружие.

— На Виа Специале. Это недалеко, дорогой.

— Вы знаете дорогу, сержант?

— Да, сэр.

— Поезжайте.

Я снова уселся за руль и на большой скорости поехал на Виа Специале.

— Виа Специале, сэр,— сказал я, доехав до нужной улицы.

— Рядом с фонарем,— сказала девушка, наклоняясь.

Вылезая из машины, она подмигнула мне. Потом она прошла по тротуару к двери и, остановившись, раскрыла сумочку и стала искать ключ.

Генерал тоже вышел из машины и с мрачным видом оглядел дом. Он был высокий и узкий. Ни в одном окне не было света.

— Подождите здесь, сержант,— сказал он,— и держите уши открытыми. Если я позову, вы тотчас же поднимитесь наверх.

— Слушаю, сэр.

Он догнал девушку у двери. Я слышал, как она ему сказала:

— Только не шуми, дорогой. Здесь никто не знает и не должен знать, что я принимаю мужчин.

Затем дверь захлопнулась.

Закурив сигарету, я оглядел улицу и еще раз окинул взглядом темный дом. Минуты две спустя в окне верхнего этажа зажегся свет. «Пять пролетов»,— с тоской подумал я. Я надеялся, что генералу не придется звать меня.

Расхаживая взад и вперед по тротуару, я время от времени поглядывал на светящееся окно и курил одну сигарету за другой.

Вдруг окно распахнулось, и я увидел широкие плечи генерала и его голову.

— Вы здесь, сержант? — приглушенным голосом позвал он меня.

— Да, сэр.

— Вы мне нужны. Немедленно поднимитесь наверх.

Озадаченный, я пересек тротуар, открыл дверь и ощупью стал подниматься по темной лестнице на пятый этаж. Наконец я увидел свет.

— Проходите, сержант, в квартиру,— услышал я нетерпеливый голос генерала. Он стоял на лестничной площадке около распахнутой двери.— Я ведь не собираюсь ждать вас здесь всю ночь.

Запыхавшись, я преодолел последние ступени.

— Мне нужна ваша помощь, сержант,— сказал генерал.

Он теперь стоял у входной двери спиной к свету, так что мне было видно только очертание его фигуры. Я не видел его лица, но его прерывистое дыхание и хриплый голос мне не понравились.

— Слушаюсь, сэр,— ответил я и посмотрел на него.

— Войдите в спальню и посмотрите, что можно сделать. По-моему, она скончалась.

— Умерла, сэр?

— Войдите и посмотрите сами, черт возьми!

Неожиданная злоба в его голосе подействовала на меня, как холодный душ. Я понял, что дело обстоит плохо. Быстро пройдя мимо него, я заглянул в первую комнату. Она была большая, но мебели было мало. На буфете стояли два стакана с недопитым виски. Напротив находилась дверь в спальню. Но с этого места мне была видна только спинка кровати.

— Она в спальне,— услышал я слова генерала.— Войдите и посмотрите на нее.

Странный запах вдруг донесся до меня.

— Может быть, ей будет неприятно, сэр? — прошептал я пересохшими губами.

— Ей это уже безразлично,— ответил генерал, впиваясь мне в руку и подталкивая меня вперед.— Идите и посмотрите!

Я поспешил к двери спальни и еще сильнее ощутил этот запах. Меня чуть не выворачивало от него. Потом я посмотрел на кровать, и меня прошиб холодный пот.

Мне уже немало пришлось повидать в жизни страшного. Я видел человека, которому гранатой разворотило грудь; я присутствовал при том, как бомба попала в ящик со снарядами, на котором пятеро солдат играли в карты; я видел, как в пятидесяти шагах от меня врезался в землю пилот на сгоревшем парашюте. Но никогда мне еще не приходилось видеть более ужасного, чем эта девушка в залитой кровью постели.

Орудие убийства — нож лежал на полу. Это был огромный нож мясника, весь потемневший от крови. Девушка была зарезана, как овца на бойне. Генерал искромсал ее тело в припадке бешенства. Нетронутой оставалась только голова. На ее лице отразился весь кошмар последних минут.

Я в ужасе закрыл глаза и отвернулся. Мне стало плохо. Пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Мои руки были холодны как лед.

— Лучше присядьте, сержант,— насмешливо предложил генерал.— Вы что-то неважно выглядите.

Он стоял у двери. В правой руке он держал направленный на меня пистолет.

— Сядьте, сержант,— повторил генерал.— Мне нужно с вами поговорить.

Я был рад, что мог присесть на краешек небольшой софы.

Не опуская оружия, генерал медленно подошел к буфету. Он налил виски в два бокала, взял один и кивком головы указал мне на другой.

— Выпейте, сержант, и можете опять сесть.

Я послушался его, но мои руки так дрожали, что я с огромным трудом удержал бокал.

Одним глотком генерал опрокинул бокал виски. Я пил медленно.

— Теперь я чувствую себя гораздо лучше,— сказал он и поставил бокал на стол. Стиснув рукой лоб, он помотал головой.— Теперь вам известно, что тут произошло.

— Да.

— Думаю, что это можно назвать приступом бешенства, - продолжал генерал, мотая головой.— Я ждал его уже несколько месяцев. Странно, когда такая мысль овладевает вами. Возможно, такого не происходило бы, если бы генералы должны были сами участвовать в сражениях. Я не могу выполнять только штабную работу. Время от времени я должен устроить кому-нибудь кровопускание. Что-то постепенно, очень медленно накапливается у меня в голове и с каждым днем все сильней и сильней сжимает ее. В такое время я не могу думать ни о чем другом, как только о кровопролитии, и вынужден дать выход этому чувству.

Я молчал, так как был совершенно не в состоянии вымолвить хоть слово.

— И вот это произошло,— продолжал он, усевшись на ручку кресла.— Теперь я чувствую себя значительно лучше. Завтра я снова смогу работать.

Он вынул портсигар, достал сигарету, закурил, затем перебросил портсигар мне.

— Закурите тоже, сержант, это позволит вам немного оправиться. Нам нужно серьезно поговорить.

Я не поднял руки, и портсигар упал на пол.

— Чертовски неприятно, что эта история с девушкой, несомненно, вызовет шум. Она сама, конечно, никому не нужна, но полиция все же попытается найти виновного. Я задам вам один вопрос и хочу получить на него беспристрастный ответ. Кто, по-вашему, важнее для армии — вы или я?

Я молча смотрел на него.

— Ну, отвечайте же, сержант,— сказал он почти дружески.

— Думаю, что вы, или, вернее, были вы,— хрипло ответил я.

— Не был, а есть, сержант. Теперь же, когда эта дурацкая история осталась позади, я опять свеж и бодр, как и раньше. Я чувствую в себе большую работоспособность. Этого заряда мне теперь хватит на несколько лет, до тех пор, пока на меня снова не накатит. Это уже не первый раз, когда мне приходится так помогать себе.— Он выдохнул дым через ноздри и посмотрел на меня.— И вот теперь мне хотелось бы, чтобы вину за случившееся здесь вы взяли на себя. Кому-то, в конце концов, все равно это придется сделать. Но армия больше нуждается во мне, чем в вас.

— Но ведь это же убийство, генерал,— сказал я, пытаясь сохранить спокойствие,— и я не собираюсь брать его на себя. Я считаю, что я слишком еще молод, чтобы калечить себе жизнь. Раз вы это сделали, вам и придется отвечать.

Он встал, подошел к буфету, налил себе виски и вернулся на место.

— Армия всегда должна стоять для нас на первом месте, сержант,— сказал он.— Ну а теперь послушайте меня. Я хорошо отношусь к вам, иначе я с вами так бы не говорил. Вы славный парень и чертовски хороший сержант. Вот причина, по которой я хочу дать вам шанс на спасение. Если бы вы были мне не симпатичны, я попросту пустил бы вам пулю в лоб, когда вы вошли в комнату. После этого я позвонил бы в полицию и сообщил, что нашел вас здесь. Я также сказал бы им, что вы украли мою машину, я выследил вас и обнаружил здесь после того, как вы убили девушку. Вы напали на меня, и мне ничего не оставалось, как пристрелить вас. Уверяю вас, сержант, что мне как генералу поверят без лишних расспросов.

Мороз пробежал у меня по коже. Весь дрожа, я сказал:

— Но вы этого не сделаете. Вам все равно не удастся уйти от ответственности.

— Не будьте дураком, сержант,— сказал он, и его взгляд стал более жестким.— Конечно, удастся, да еще как! Ведь сержанты повсюду ценятся куда как дешево! Итак, решайтесь.

— Но ведь все равно всплывет, что вы были здесь. Вы ведь заговорили с девушкой в казино. Это кто-нибудь видел.

Он покачал головой:

— Я не разговаривал с ней, а только поднял вверх большой палец. Я уверен, что этого никто не заметил, а для девушки было вполне достаточно этого знака, чтобы накинуть манто и выйти вслед за мной.

Генерал вынул из кармана какой-то предмет и стал крутить его в пальцах.

— Когда вы чистили машину, сержант, я выкрал ваше удостоверение личности. Вам не следовало бы так небрежно обращаться с ним. Я ведь могу положить его около кровати, а полиция приобщит его к моим показаниям.

Я вспомнил о чрезвычайной физической силе генерала. Если я попытаюсь отнять у него пистолет, он без труда может одолеть меня, а, кроме того, по его взгляду я понял, что меня отделяет от смерти одно мгновение, не больше. Все зависит от настроения генерала. Но я также знал, что это настроение может в любую минуту измениться.

— Ладно, я возьму это на себя,— еле выдавил я.

Напряжение, в котором находился генерал, сразу спало. Он кивнул и улыбнулся мне.

— Я рад, сержант. Это разумно с вашей стороны. Мне совсем не хочется убивать вас. Если устроите это дело с умом, то вам удастся уйти от преследования. Я дам достаточно денег, чтобы вы могли скрыться. Послушайте меня. Сначала вы возьмете машину и как можно скорее поедете в Перуджу. Там вы оставите машину и отправитесь в Рим. Идите пешком и придерживайтесь главных магистралей. Если вам удастся добраться туда, считайте, что вы в безопасности.

Генерал вынул их бумажника десять билетов по десять тысяч лир, скомкал их в кулаке и швырнул их мне на колени.

— Этого вам должно хватить. А теперь уходите!

— Но ведь мое начальство решит, что я дезертировал...— начал было я.

— Не говорите ерунду. Ваше начальство узнает, что вы убили женщину. Никто не будет ожидать вашего возвращения. Ну а теперь отправляйтесь, да поскорее. В вашем распоряжении не так уж много времени. Каждая секунда, потраченная на разговоры, только туже затягивает петлю у вас на шее.

Я встал и, пошатываясь, направился к двери, чувствуя у себя за спиной дуло направленного на меня пистолета.

— Только не рассчитывайте, что вам удастся уйти безнаказанным,— сказал я генералу от самой двери.

— Удастся,— со смехом ответил он.— А теперь уходите!

Я открыл дверь и стал спускаться по длинной темной лестнице. 

 Глава 8

Направляясь в машине вдоль берега Лаго-Маджора в Ароло, я думал о случившемся. Труп девушки был обнаружен не сразу. Из газет я узнал, что генерал не стал звонить в полицию и не подбросил моего удостоверения. Он только уведомил власти, что я скрылся с его машиной. Майору Кэю он сообщил по телефону, что я дезертировал. Труп же был обнаружен только три дня спустя, когда генерал уже вернулся в Болонью. Его так и не стали допрашивать в связи с убийством.

Мне не грозило особой опасности. Когда итальянская полиция начала плохо организованные поиски, я уже давно находился в Милане. Там я познакомился с Торчи, который занимался воровством в соборе. Он нашел для меня комнату и посоветовал стать гидом. Мое объяснение о дезертирстве он принял как должное. Он сам за несколько месяцев до того удрал из итальянской армии и был твердо убежден, что ни один разумный человек не должен оставаться на военной службе дольше, чем это ему необходимо.

В одной из газет я увидел короткую статью об убийстве. В ней говорилось, что полиция разыскивает американского сержанта Дэвида Чизхема, который, вероятно, сможет пролить свет на это мрачное событие.

В газете переврали мою фамилию, и это позволило мне не брать фальшивое имя, а жить под своей настоящей фамилией.

И только теперь, впервые за несколько лет, мной внезапно овладел страх. Я не мог понять, как Лаура узнала, что меня разыскивает полиция. Ничего не подозревая, я попал в западню.

Первой моей мыслью было собрать свои вещи и бежать. Но, подумав, я отказался. Это не выход. Ведь стоит Лауре только сообщить обо мне полиции, как снова начнется за мной охота. А на этот раз шансов на то, что мне удастся уйти, слишком мало. Нет, необходимо остаться и выяснить все до конца.

На следующий день, в воскресенье, я должен был встретиться с Лаурой. В создавшейся ситуации я решил, что будет лучше соблюдать наш договор и не бросать ее теперь.

«Возможно, она все же откроет свои карты, и я приму свои контрмеры»,— думал я.

Сестра Флеминг напомнила мне, что в понедельник у нее выходной и в этот вторник ее тоже не будет на вилле.

— Миссис Фанчини позаботится о муже в мое отсутствие,— сказала она.— Ей все известно, что и как надо делать, а вам нужно будет только помочь ей.

Лаура вышла к чаю. Она была бледна, под глазами появились темные круги.

— Хэлло, Дэвид,— с улыбкой сказала она.— Увидимся сегодня вечером?

— Да.

Я пристально наблюдал за ней, но по ее взгляду нельзя было догадаться, что она что-то замышляет.

— Встретимся в девять часов в лодочном ангаре. Мне не хочется сегодня очень поздно задерживаться.

— Хорошо.

— Я так рада нашей встрече.

Мне же была отвратительна даже сама мысль о том, что я опять должен буду обнимать ее. Моя безумная страсть к этой женщине растаяла бесследно, как снег под лучами яркого солнца, и я чувствовал, что она больше никогда не вернется.


Когда я спустился к реке, Лаура уже ждала меня в лодочном ангаре.

— Привет, Дэвид,— сказала она.— Ты точен, милый. Дай мне выпить. Пожалуй, двойной виски можно выпить и тебе.

Я налил виски и подошел к ней. Она взяла стакан и чокнулась со мной.

— Ты скучал обо мне, Дэвид?

После секундного раздумья я сделал решительный шаг.

— К чему нам притворяться, Лаура?

Она изумленно подняла брови.

— Что случилось, Дэвид?

— Ты это знаешь не хуже меня.

Она подошла к софе и опустилась на нее. Потом подняла голову и посмотрела на меня так, что мне была видна ее белая шея.

— Не говори глупостей, дорогой. Лучше подойди и поцелуй меня.

— Если тебе так нужны поцелуи, отправляйся на Пескатори.

Лаура застыла. Ее глаза холодно заблестели, губы были сжаты.

— Что ты хочешь этим сказать, Дэвид?

— Не думай только, что твое удивление может одурачить меня.

— Значит, ты шпионил за мной?

Я кивнул.

— Да, шпионил. Называй это, как тебе вздумается.

Меня интересовало, как выглядит твоя подруга. Но, к моему изумлению, у нее оказалась волосатая грудь и она к тому же курит сигары.

В этот момент Лаура была похожа на тигрицу, готовую в ярости наброситься на свою жертву. Потом она взяла себя в руки, заложила ногу за ногу, натянула юбку на колени и поставила стакан.

— Я считаю, что нам лучше обсудить это дело,— холодно сказала она.

— Я тоже так думаю.

— Но учти, что я не люблю шпионов, Дэвид.

— Я тоже. Ты как-то сказала мне, что любишь только одного меня. Вот поэтому-то я и счел для себя необходимым узнать, кто твой второй любовник, кто же стоит на втором месте. Выяснилось, что это я, а на первом месте у тебя всегда был Беллини.

— Откуда тебе известно, что это Беллини?

— Случайно я узнал, что он в Милане известная личность. Он ведь профессиональный уличный грабитель, убийца и садист. К тому же уже трижды сидел в тюрьме. У него есть одна особенность: он не гнушается брать деньги и у проституток. Не могу сказать, что ты очень разборчива, но у него, видно, есть какие-то другие достоинства, например по части секса.

Лаура покраснела, ее глаза засверкали.

— А чем ты-то лучше,— выпалила вдруг она.— По крайней мере, Беллини ни одну женщину не изрубил на куски и не был таким трусом, чтобы дезертировать из армии!

— Я так и думал, что ты обязательно припомнишь мне эту историю. Только, к сожалению, тебе не известны настоящие обстоятельства этого дела.

Лаура вскочила.

— О, для меня вполне достаточно того, что я знаю. Я, конечно, не собираюсь тебя выдавать, и мне жаль, что я назвала тебя трусом, я не хотела этого.

— Хочешь знать правду? Я не убивал эту девушку.

— Почему ты мне лжешь, Дэвид? Я узнала эту историю еще четыре года назад от майора Кэя, с которым была хорошо знакома. В то время это было сенсацией в Болонье, и майор Кэй показал мне твою фотографию. Я сразу же узнала тебя, когда увидела у собора.

Ах, вот почему ты заинтересовалась моей персоной! Я показался тебе вполне подходящим человеком, чтобы убить твоего мужа, не так ли?

А ты не подумал, что я не брошусь на шею первому встречному без веской на то причины?

— Если речь идет о Беллини, то я с тобой полностью согласен, Лаура.

Она рассмеялась.

— О, ты не выведешь меня из равновесия, Дэвид. И не сердись на меня... Объясни мне лучше, почему ты убил ту девушку.

— Я не убивал ее. Это сделал генерал Костейн и свалил вину на меня.

— Почему же ты в то время не рассказал об этом полиции? Может быть, тебе и поверили бы. Вот этого я и не понимаю.

— Не будем говорить об этом. Я не убивал ее, но мне совсем не приходится рассчитывать на то, что ты или полиция поверите моим словам. Скажи лучше, почему Беллини не убил Бруно, когда еще работал здесь? Почему он не выполнил для тебя эту грязную работу?

Лаура подошла к окну и уселась на кушетку.

— Ты не представляешь себе, как глуп Марио. Он наверняка допустит какую-нибудь ошибку и обязательно впутает меня в это дело. Вот поэтому я и не просила его, а сочла нужным обратиться к тебе.

Я смотрел на нее.

— Значит, ты действительно собираешься убить Бруно?

— Конечно. Необходимо только, чтобы подвернулся удобный случай и подходящий человек. Но это я обязательно сделаю. Бруно совершенно бесполезен для общества, а меня он страшно обременяет. Мне нужны свобода и деньги.

— Какая же ты хладнокровная, чертовка!

— Может быть, но прежде всего, у меня есть терпение. Я ждала целых четыре года и могу прождать еще столько же.

— Во всяком случае, на меня не рассчитывай. Меня в эту историю не втянешь. Я уеду из этого дома, как только приедет Валерия.

Лаура ироническим взглядом посмотрела на меня.

— Думаю, что тебе не стоит так поступать, Дэвид. Будет куда лучше, если ты дождешься, пока я сама отпущу тебя.

— Хорошо. Тогда только скажи, когда я смогу это сделать.

— Я подумаю над этим. Спокойной ночи.

— Еще один момент, Лаура!

— Да?

— Имей в виду, что шантаж — это обоюдоострая вещь, и в эту игру могут играть двое. Если ты выдашь меня полиции, то я расскажу доктору Пирелли все, что мне известно о тебе и твоих замыслах. Он совсем не дурак и наверняка не станет щадить тебя, а сразу же примет меры и позаботится о ..том, чтобы Бруно не пострадал. Может быть, ему даже удастся найти способ заставить Бруно изменить завещание. Так что советую тебе быть осторожней, Лаура.

Она стояла неподвижно. Ее лицо казалось высеченным из камня. На нем выделялся ярко накрашенный рот.

— Спокойной ночи, Дэвид,— наконец вымолвила она и вышла.

Я прекрасно понимал, что мне не удалось одержать победу. Но, по крайней мере, я хоть спутал все ее планы.


Утром, направляясь из деревни на виллу, около дома я встретил Лауру.

— Завтра приезжает Валерия,— сказала она, не глядя на меня.— Мне хотелось, чтобы ты встретил ее. Возьми моторную лодку, так как она всегда предпочитает ее машине. Ты встретишь ее и покатаешь по озеру.

— Хорошо,— ответил я.

— Кстати, Дэвид, я обдумала все и решила отпустить тебя. Мне не хочется удерживать тебя здесь против твоей воли. Но меня устроило бы, если бы ты остался здесь до следующего понедельника. За это время я постараюсь найти тебе замену.

— Прекрасно, я уеду в следующий понедельник, но имей в виду, ни днем позже!

— Спасибо, Дэвид. Это очень любезно с твоей стороны.

По торжествующему выражению ее глаз я понял, что допустил какой-то промах.

— И потом, Дэвид, будет лучше, если мы забудем друг друга навсегда, и в том числе нашу эксцентричность, если так можно выразиться.

— Конечно,— ответил я и направился к дому.

Мне казалось, что мой замысел увенчался успехом и я выиграл свою свободу.

После обеда я читал Бруно вслух. Я видел, что его глаза выражали лихорадочное нетерпение. Я решил, что он думает о скором свидании с дочерью и это его так волнует, поскольку он не проявлял особого интереса к тому, что я читал. Почитав еще немного, я вскоре отложил книгу в сторону.

— Вас, видимо, слишком волнует предстоящая встреча с дочерью, и вы, конечно, очень рады снова встретиться с ней,— сказал я.— Но, к сожалению, мне придется покинуть вас в следующий понедельник. Вероятно, я уеду в Орвието, чтобы осмотреть тамошние церкви. Вы, конечно, понимаете, что я не могу дольше оставаться здесь, если хочу закончить свою книгу.

Во взгляде Бруно отразилось разочарование, но оно вскоре исчезло, и я понял, что он определенно смирится с моим отъездом.

Я продолжал говорить на посторонние темы, потом вошла Мария и принесла чай. Я вышел из комнаты, не дожидаясь прихода Лауры.

Переложив Бруно на ночь в кровать, я вышел вслед за Лаурой на веранду.

— Можешь идти к себе, Дэвид,— сказала она холодным тоном.— Мне ты больше не нужен. Я буду сегодня ночевать в комнате сестры Флеминг, на случай, если Бруно что-нибудь понадобится.

Но ее голос звучал сейчас совсем не так хладнокровно, как раньше, и у меня создалось впечатление, что она что-то задумала и хочет поскорее удалить меня из дома.

— Я уезжаю в Милан,— сказал я,— у меня свидание с Джузеппе. Правда, сейчас уже поздновато, но если ты считаешь, что я тебе все же могу понадобиться, то можно поездку и отложить.

— Нет, нет, не нужно. Тебе понадобится машина?

— Благодарю. Я возьму «фиат» Биччи.

— Тогда спокойной ночи, Дэвид.

Когда я пришел в деревню, Биччи как раз заканчивал свою работу.

— Я собираюсь поехать в Милан,— сказал я,— и, возможно, задержусь там. Можно ли мне взять «фиат»?

— Конечно,— ответил он.—В баке еще вполне достаточно бензина, чтобы доехать туда и вернуться обратно. Желаю повеселиться.

— Если позвонит синьора Фанчини, то скажите ей, что я буду не раньше часа.

— Хорошо.

Я сел в машину и, развернувшись, доехал до поворота, откуда Биччи уже не мог меня увидеть. Там я остановил машину, поставил ее на обочину, заглушил мотор и вышел.

У меня было такое чувство, что Лаура следит за мной. Значит, надо было убедить ее, что я уехал в Милан.

Когда поднялась луна, я пробрался на виллу. Стараясь двигаться все время в тени, я осторожно подкрался к большой плакучей иве, откуда мне хорошо были видны комната Лауры и комната Бруно.

Я увидел, что рядом с постелью больного сидела Лаура и читала. На проигрывателе крутилась пластинка с этюдом Шопена, и звуки этой чудесной музыки долетали до меня. Картина была такой мирной, что я даже усомнился, не напрасно ли трачу время.

Через некоторое время свет в кухне погас, и в комнату Бруно вошла Мария. Она сказала что-то Лауре, та отложила книгу и вышла.

Я быстро поднялся по ступенькам на веранду и спрятался за спинку огромной софы. Теперь я находился напротив окна комнаты Бруно. Я укрылся таким образом, что вошедшая на веранду Лаура не могла увидеть меня.

Я слышал, как она вернулась.

— Мария ушла домой,— сказала она, обращаясь к Бруно.— Я теперь пойду к себе и немного почитаю в постели, а тебе тоже лучше всего уснуть.

Проигрыватель умолк, и через несколько секунд свет в комнате Бруно погас, а еще через некоторое время он зажегся в комнате сестры Флеминг.

Я сидел в темноте на веранде и прислушивался к звукам в доме.

Вдруг я услышал тихие, осторожные шаги на веранде. Я увидел, что Лаура вышла из комнаты и сбежала вниз по лестнице, направляясь к пристани. Она оставила свет в комнате сестры Флеминг, видимо, для того, чтобы Бруно думал, что она находится там.

Я осторожно последовал за ней к террасе, с которой хорошо был виден лодочный ангар. Его окна были освещены.

Я видел, как Лаура скрылась в дверях ангара. Подождав несколько секунд, я пошел за ней и спрятался поблизости от ангара. У пристани качались две лодки: моторная и весельная.

Через некоторое время на втором этаже открылись окна.

— Здесь жарко, как в печи,— услышал я голос Лауры.— Почему ты не открыл окна?

— Но ведь ты уже это сделала сейчас,— ответил ей грубый, хрипловатый мужской баритон.

— Ну, что нового?

Подняв голову, около окна я увидел Беллини.

— Валерия приезжает завтра, а Дэвид собирается убраться отсюда в следующий понедельник. Сестра Флеминг попросила отпустить ее на конец недели, так что все складывается очень удачно. Итак, ночью в пятницу, Марио.

Беллини проворчал:

— Уж очень долго! Мне надоело это томительное ожидание. Сейчас самое подходящее время обделать все это.

— Нет, мы должны дождаться пятницы. Мы не вправе допустить ошибку. Если будем торопиться, можем испортить все дело. К тому же, необходимо дать Дэвиду возможность познакомиться с ней. Ты же знаешь, что это важнее всего.

— О, ты чертовски осторожна,— сказал Беллини.

— Ничего подобного, это ты слишком неосторожен, Марио. Я совсем не собираюсь рисковать из-за нескольких дней и ставить под удар так хорошо продуманное дело. Помни, ты должен быть здесь в пятницу в десять часов вечера. Я буду ждать тебя. Если все будет в порядке, ты поднимешься в дом, а я останусь здесь, чтобы предотвратить внезапное появление кого бы то ни было. Но, смотри, ни в коем случае не приезжай сюда до пятницы. Ты понял?

— Конечно. Я уже достаточно наслушался твоей болтовни. Когда я получу деньги?

— Но ведь несколько дней назад ты же получил пятьдесят тысяч лир,— сказала Лаура.— В данный момент я не могу дать тебе еще.

— Но мне нужно больше,— заворчал Беллини.— Я уже сто раз повторял, что должен бежать из Италии. Ты не представляешь, что такое мафия. Мне нужен миллион лир. Ты обещала мне их. Черт тебя возьми, если я их не получу!

— У тебя они будут в пятницу вечером. Я к тому времени продам свой жемчуг. Но если ты допустишь хотя бы одну ошибку, то вообще ничего не получишь.

— Я не сделаю никакой ошибки. Но если ты собираешься одурачить меня, то я попросту сверну тебе шею, гадюка. Не забывай об этом!

Лаура рассмеялась.

— О, я совсем и не собираюсь дурачить тебя, Марио.

— Вот так-то лучше. Подойди-ка поближе. До завтра мы еще успеем договориться.

— Итак, ты все понял, Марио?

— Оставь это и подойди ко мне.


Только после часа ночи Лаура вышла из лодочного ангара и поднялась в дом. Она курила сигарету, напевая себе что-то под нос, и ее движения были немного неуверенными.

Я пошел за ней и, к своему удивлению, увидел, что она вошла в комнату Бруно.

— Ты еще не спишь? — услышал я ее голос.— Хочешь знать, где я была все это время?

Я осторожно заглянул в окно комнаты.

Лаура стояла перед кроватью Бруно, заложив руки за спину, с сигаретой во рту. Она была пьяна и находилась в злобном настроении.

— Я была в лодочном ангаре, Бруно,— сказала она.— Наверно, в другое время ты с удовольствием выследил бы меня.

Стряхнув пепел прямо на пол, она вызывающе посмотрела на мужа. Свет ночника падал на ее лицо. Ее взгляд был внимательным и настороженным, но совсем не растерянным.

Вот и наступило время, когда мы должны поговорить совершенно откровенно,— сказала она со злой усмешкой.— Со времени той катастрофы, происшедшей с тобой, я очень терпеливо ожидала такого подходящего момента.

Стоя в тени на веранде, я так отчетливо слышал каждое слово, как будто находился в комнате.

— Итак, давай начнем с самого начала, Бруно. Ты, должно быть, и не подозреваешь, какую непростительную совершил ошибку, женившись на мне. Но это была и моя ошибка. Это было ошибкой для нас обоих.

Я вышла замуж, чтобы вытянуть из тебя как можно больше денег. Ты был богат. Но когда твое ослепление страстью прошло, я увидела, что оно сменилось презрением ко мне, которое ты не очень-то старался скрыть. Тогда я поняла, что не только ты сделал ошибку, но и я, решившись на этот брак.

Лаура притушила сигарету и закурила новую.

— Быть замужем за тремястами миллионов лир было для меня сначала очень приятной новинкой,— продолжала она. — Но, к сожалению, я довольно скоро убедилась, что мне не слишком много достанется из них. Ты был очень осторожным человеком. Когда ты принял решение превратить наш брак в простую формальность и настоял на раздельных комнатах, мне стало ясно, что необходимо что-то предпринять.

Лаура подошла к кровати Бруно и бесцеремонно уселась на нее.

— Для тебя было бы лучше, Бруно, если бы ты тогда развелся со мной. Конечно, я согласилась бы на это на приличных условиях. Я даже была готова взять вину на себя. Но, к сожалению, развод тебя не устраивал, ты слишком боялся скандала.

Она бросила сигарету на пол и затоптала ее ногой.

— Через некоторое время я вдруг обнаружила, что за мной следят. Какое тебе было дело до того, что у меня появился любовник? Ведь тебе-то я стала безразлична. Но ты всегда твердил, что я должна вести себя прилично ради Валерии. Однажды ты даже пригрозил, что изменишь завещание, если я не буду держаться в рамках приличий. Но это было самой большой твоей глупостью. Именно тогда я поняла, что должна изменить это, и как можно скорее.

Наклонившись вперед, с мрачной усмешкой Лаура вглядывалась в мертвенно бледное лицо Бруно.

— Я хочу видеть твои глаза, Бруно, в тот момент, когда буду рассказывать тебе об этом...

Четыре года я терпеливо ожидала этого мгновения... А теперь я хочу, чтобы ты узнал все.

Так знай, что это я вылила масло из системы гидравлических тормозов твоей машины. Полиция обнаружила там какой-то дефект. Но никому и в голову не пришло, что это сделала я.

Я предполагала, что ты будешь гнать как сумасшедший, чтобы вовремя встретить Валерию, поэтому я и испортила тормоза.

Но тут, правда, мне немного не повезло. Ты не разбился насмерть, а только оказался прикованным к постели. И теперь полностью находишься в моей власти.

Лаура замолчала и в течение минуты смотрела на Бруно.

— О, как спокойно ты воспринял это,— наконец с удивлением произнесла она.— После всего, что я тебе сказала, ты так и останешься равнодушным? О, ты еще пожалеешь, Бруно, что не умер тогда сразу.

Она поднялась с кровати и стала расхаживать по комнате взад и вперед.

— Большой глупостью с твоей стороны было желание завещать Валерии так много денег, виллу и все прочее. И тебя совершенно не интересовало, что будет со мной. Но предупреждаю, что, несмотря на принятые тобой меры, все достанется мне! Ты слышишь, мне! Валерия же не получит ничего: ни денег, ни дома, ни лодки, ни машины... ничего! Ты слышишь?

Она снова подошла к кровати и пронизывающим взглядом посмотрела на несчастного Бруно.

— Все это перейдет ко мне! Валерия умрет вечером в пятницу. О, это звучит драматически, не правда ли? Мне потребовалось немало времени, чтобы дождаться такого удобного момента и все рассчитать. Это было совсем непросто, но доставило мне огромное удовольствие.

Да, Валерия умрет. Она будет второй жертвой маньяка. И этот маньяк — твой славный, умный Дэвид Чизхолм.

Она еще ниже склонилась над Бруно, ее глаза блестели.

— Ты думаешь, я пьяна, и не веришь ни одному моему слову? Но тебе скоро придется поверить в это. Тебе также не верится, что Дэвид Чизхолм маньяк. Тогда почему же он околачивается в Милане и занимается всякой ерундой? Все это потому, что у него нет паспорта, он дезертир и вынужден скрываться. Я уже давно разузнала его историю.

Его бывший начальник, с которым я была дружна, рассказал мне, что твой славный, умный и такой приятный Дэвид Чизхолм несколько лет назад убил одну девушку. Я узнала его по фотографии, которую мне показал майор, и поняла, что это тот человек, который мне нужен для осуществления моего плана. С ним было очень легко справиться, Бруно. Стоило мне только притвориться, что я влюблена в него, как он сразу же последовал за мной.

Погладив подушку Бруно, она цинично улыбнулась ему.

— Сначала я предполагала, что Валерию должен убить Беллини, но это было слишком рискованно. Это должен был сделать человек, которого полиция не сразу заподозрит в содеянном. Поэтому я и остановила свой выбор на этом Чизхолме.

Этот дурак вообразил, что я привезла его сюда, чтобы развлекаться со мной, и, когда я предложила ему убить тебя, он наотрез отказался. Не имело смысла объяснять ему, что первой жертвой будет Валерия.

Лаура медленно взяла сигарету и стала вертеть ее в пальцах.

— Итак, Валерию убьет Беллини, а вина падет на Дэвида Чизхолма.

Я расскажу тебе все подробности, Бруно, чтобы ты отчетливо представил себе, как это все произойдет.

— В пятницу сестра Флеминг уедет с виллы на два дня. Как только Мария в пятницу вечером закончит работу и уйдет домой, Беллини явится сюда. В это время Дэвид будет занят в гараже с машиной. Я позабочусь о том, чтобы у него было дело поблизости от виллы. Сама же я задержусь в лодочном ангаре. На вилле в это время будете только ты и Валерия.

Она опять села на кровать и склонилась над мужем.

— Ты только представь себе эту сцену: появление Беллини испугает Валерию, но она даже не успеет и вскрикнуть, как он раскроит ей череп, возможно, даже здесь, в твоей комнате. Мне бы очень хотелось, чтобы это произошло именно здесь, в твоем присутствии. Но, к сожалению, это произойдет там, где Валерия будет находиться в тот момент... От шока ты можешь умереть и, таким образом, избавишь меня от множества осложнений.

Убедившись в смерти Валерии, Беллини тут же исчезнет. После этого я поднимусь в дом, обнаружу труп Валерии и вызову полицию. Их подозрение определенно падет на Чизхолма, а как только они узнают, кто он такой, так решат, что нашли истинного виновника. Затем, пару дней спустя, и тебя найдут мертвым. Доктор Пирелли будет убежден, что ты умер от запоздалого шока.

Лаура встала, подошла к креслу и взяла в руки подушку.

— Ты и не представляешь, как для меня просто покончить с тобой, Бруно,— сказала она, снова подходя к постели.— Нужно только совсем ненадолго прижать подушку к твоему лицу и подождать...

Наклонившись над мужем, она поводила подушкой перед его глазами.

— О, это будет очень просто. Я борюсь с искушением сделать это сейчас же, теперь. Но я знаю, что это было бы слишком опасно. Сначала Валерия, а потом уже ты.

Она швырнула подушку в кресло.

— О, теперь, кажется, ты уже не так спокоен, мой дорогой. Подумай о том, что я тебе поведала. Остается только четыре дня, а ты, к счастью, ничего не можешь предпринять. Ты даже никому ничего не можешь рассказать, не можешь предупредить Валерию. Но зато ты теперь знаешь, как все произойдет.

Она склонилась над Бруно, и ее голос стал хриплым от ярости.

— Четыре года я дожидалась этого момента, но теперь я отмщена и буду наслаждаться каждой секундой, приближающей меня к победе и свободе!

 Глава 9

Стоя на жарком перроне, я ожидал прибытия парижского экспресса. Я чувствовал себя измученным. Ночью я спал только час. Утром меня поразила перемена, происшедшая с Бруно. Он выглядел таким больным, что я хотел послать за доктором Пирелли. Но Лаура не позволила мне сделать это. Она ни на минуту не оставляла меня наедине с ним.

— Не обращай внимания, Дэвид, он просто волнуется в ожидании Валерии,— объяснила она.— Прошу тебя, не вмешивайся не в свое дело. Стоит ей приехать, как все наладится. Ты это увидишь сам. Кроме того, доктор Пирелли будет у нас к обеду, тогда он его и посмотрит.

По выражению глаз Бруно я понял, что он поверил той истории, которую ночью ему рассказала обо мне Лаура. Поэтому я и сам был рад уйти из его комнаты.

С мыслями о том, что никоим образом он не может расстроить планы Лауры, Бруно, наверное, провел ужасную ночь. Странно, что он еще не лишился рассудка.

Расхаживая взад и вперед по перрону, я думал о том, какое это счастье, что удалось прошлой ночью подслушать исповедь Лауры. Теперь я был предупрежден и имел возможность разрушить ее планы.

Как она сказала Бруно, для выполнения ее замысла было необходимо, чтобы я находился поблизости от виллы. Но если меня там не будет, эго еще не значит, что она не рискнет нанести удар. Следовательно, в то время, когда Лауре уже будет поздно менять планы, я должен буду отпроситься съездить в Милан.

Кроме того, я решил в пятницу навсегда покинуть виллу. Если же Лаура будет угрожать мне полицией, у меня приготовлен контрудар: я обращусь к доктору Пирелли. Так что, думаю, она не решится задержать меня.

Мои мысли прервал гудок приближающегося поезда. Из-за поворота показался паровоз.

Я не имел ни малейшего представления, как выглядит Валерия Фанчини, и, когда пассажиры начала выходить из вагонов, стал ломать голову, как смогу узнать ее в такой толпе.

— Вы Дэвид, не правда ли? — услышал я вдруг чей-то голос.

Я резко обернулся. Передо мной стояла молоденькая девушка, смуглая, хорошенькая и с огромными карими глазами на небольшом личике.

— Да-а,— удивленно протянул я.— А как вы меня узнали?

Она весело рассмеялась.

— По описанию Марии. Она сообщила мне в письме, что вы высокий, темноволосый, красивый американец. Как чувствует себя отец?

— Он с нетерпением ожидает вашего приезда,— осторожно сказал я.

— Мне не следовало уезжать так надолго и так далеко от него. Слава богу, теперь я вернулась домой, и на этот раз навсегда.

Я не мог оторвать глаз от лица этой милой девушки. Ее юность, ее темперамент, ее естественность очаровали меня.

— У меня что, сажа на носу или что-то не в порядке? — насмешливо спросила она.— Вы смотрите на меня, как на диковинку в каком-нибудь зоопарке.

Я вдруг почувствовал, что краснею.

— Простите, синьорита. У вас много багажа?

— Очень.

Она кивнула двум носильщикам, тащившим за ней гору чемоданов.

— Сейчас я займусь ими,— сказал я.— Подождите в машине, я недолго.

Наблюдая за укладкой багажа, я думал о ночном разговоре. И эту девушку Лаура так хладнокровно планировала убить!

До сих пор Валерия ничего не значила для меня. Я думал о ней только тогда, когда вспоминал о своем участии в этой ужасной истории. Теперь все это представлялось мне совершенно в другом свете.

Мне стало ясно, что такую неопытную юную девушку нельзя оставлять в руках Лауры и этого зверя — Беллини. Мне, конечно, несложно было разрушить планы Лауры и бежать отсюда, но я понимал, что это не выход, так как опасность для Валерии сохранялась бы. Рано или поздно Лаура все равно осуществит свой зловещий план. Я знал, что так просто она от него не откажется. Проблема, которую я считал решенной, вновь встала передо мной.

Остановившись у пристани, мы выгрузили багаж. Валерия сидела в тени, пока я и двое носильщиков перекладывали его в лодку.

— Благодарю вас,— сказала она, когда я помог ей сесть в лодку.— Не знаю, что я делала бы без вас. Можно мне сесть за руль? Не бойтесь, я хорошо управляю лодкой. По крайней мере, так всегда считал мой отец.

— Прошу вас.

Я уселся позади Валерии. С ловкостью бывалого морского волка она вывела лодку из бухточки и на полной скорости понеслась по озеру.

— Как это чудесно — вернуться домой,— сказала она, бросив на меня взгляд через плечо.— У нас здесь очень красиво, правда?

— Да,— ответил я.— Мне очень жаль уезжать отсюда.

— Вы собираетесь уезжать?

— Да, в следующий понедельник. Синьора Фанчини уже ищет мне замену.

— Почему вы уезжаете? Мария писала мне, что вы очень милый человек. Читаете моему отцу вслух книги, и это ему нравится.

Но я вспомнил взгляд, который сегодня утром бросил на меня Бруно. Я понял, что теперь мое чтение вряд ли будет доставлять ему удовольствие.

— Мне необходимо продолжить работу над моей книгой.

— О! — Валерии не удалось скрыть разочарования.— Как жаль! Я надеялась узнать больше о вашей книге. Мне хорошо известны наши соборы и церкви. Отец, когда был здоров, всегда брал меня с собой. Он ведь работал искусствоведом в министерстве культуры.

— Но это уже решено,— сказал я и, чтобы сменить тему разговора, стал расспрашивать Валерию о ее жизни в Англии и Париже.

Всю дорогу до виллы она весело рассказывала о себе. Когда лодка причалила к пристани, я пожалел, что наша поездка так быстро окончилась.

— Как вам удастся перенести все эти чемоданы в дом? — спросила Валерия, легко выпрыгивая из лодки.

— Не беспокойтесь, синьорита, Биччи мне поможет.

— Ах, Биччи! Как он поживает? Мы с ним всегда были друзьями. Обязательно передайте ему привет. Как только смогу, я навещу его. Благодарю вас за все.

Она легко побежала вверх по лестнице, и ее платье развевалось на ветру.

Только я успел выгрузить из лодки багаж Валерии, как ко мне подошел доктор Пирелли.

— Что случилось у вас здесь со времени моего последнего визита? — спросил он, испытующе глядя на меня.

— Насколько мне известно, доктор, ничего,— ответил я.

— Однако разве вы сами не заметили, в каком состоянии находится сегодня Бруно?

— Синьора Фанчини сказала, что в сильное возбуждение его привело известие о приезде дочери.

— Чепуха! Это совсем не так. Что-то все-таки произошло. Ведь синьор Фанчини просто вне себя. Это сразу бросается в глаза!

— Действительно, он выглядит подавленным,— осторожно согласился я.

— О, это слишком мягко сказано. Он, как мне показалось, несколько раз пытался что-то сказать. Я предполагаю, что ему пришлось перенести какой-то, хотя и небольшой, шок. Но если вам ничего не известно, не имеет смысла об этом говорить. Я приеду завтра утром, и до этого времени его не следует тревожить. Вам понятно?

— Да, доктор.

Прежде чем уйти, он окинул меня долгим и, как мне показалось, подозрительным взглядом.

Я направился на виллу. У входа я встретил Лауру.

— Кажется, доктор Пирелли очень озабочен состоянием Бруно,— сказала она. Было заметно, что она встревожена.— Во всяком случае, он предписал ему полнейший покой. Он и тебе сказал об этом?

— Да.

— Для Валерии это очень печально. Но тут ничего не поделаешь. Съезди с ней сегодня в Палаццу. Она там должна выполнить несколько моих поручений, но мне не хотелось бы отпускать ее одну.

Я тотчас вспомнил, как Лаура вчера ночью говорила Беллини, что до пятницы им ничего не надо предпринимать. Она говорила, что они не должны допустить ни одной ошибки и что мне надо дать возможность поближе познакомиться с Валерией. Лаура отметила, что это очень важно.

Да, Лаура не собиралась терять времени даром.

— Хорошо,— сказал я.— Но, может, и ты поедешь с нами?

— Нет, Дэвид, у меня слишком много дел.— Она вдруг вопросительно посмотрела на меня: — Как тебе понравилась Валерия?

— Она славная.

— Звучит не слишком-то воодушевленно, Дэвид. А ведь вы, американцы, любите хорошеньких молодых девушек.

— Неужели? С таким же успехом можно сказать, что все американки обожают волосатых убийц со сломанными носами и сигарами в зубах.

С этими словами я повернулся и ушел.

Я успел заметить, как Лаура с открытым ртом смотрела мне вслед.


Я никак не мог, хоть на короткое время, остаться наедине с Бруно, чтобы не возбудить подозрений у Лауры. Я понимал, что он находится в ужасном состоянии после ночного разговора с ней. Мне очень хотелось сказать, что я был свидетелем их разговора и что ему не надо беспокоиться, так как я приложу все усилия, чтобы защитить Валерию.

Однако при сложившихся обстоятельствах мне пришлось отказаться от разговора с ним.

Озабоченный и обеспокоенный, я направился к пристани. Валерия уже ждала меня там. Вид у нее был печальный.

— Что происходит с моим отцом? — спросила она, когда я сел в лодку.— Он выглядит ужасно. Я не думаю, что это связано с моим приездом, как уверяет Лаура.

Я с удовольствием хоть немного развлекла бы его, но сестра Флеминг не позволила мне остаться с отцом. Вам не кажется, что Лаура может иметь к этому отношение?

— Понятия не имею.

Посмотрев пристально на меня, Валерия вдруг сказала:

— Я подозреваю, что вам известно гораздо больше, чем это на первый взгляд кажется.

— К сожалению, я действительно ни о чем не имею понятия. Я считаю, что просто бессмысленно ломать над этим голову. Мы ведь не можем помочь вашему отцу и только измучим себя разными предположениями. Ну что, поехали? Вы хотите сесть за руль?

— Нет, не хочу. Правьте вы.

Я сел за руль, включил мотор и взял курс на Палаццу.

В обществе Валерии день прошел, как одно мгновение. Нам удалось быстро купить все что нужно, и оставшееся время мы посвятили осмотру церквей и уже знакомых нам произведений искусства.

Мы возвратились на виллу, довольные проведенным временем.

Когда вечером я подошел к кровати Бруно, мне показалось, что он пытался отпрянуть от меня. Сестра Флеминг быстро услала меня из комнаты, и Лаура последовала за мной.

— Он завтра останется в постели, так что мне не потребуется твоя помощь. Если хочешь помочь мне, то лучше развлеки Валерию. Совершите совместную поездку куда-нибудь, например в Милан.

Я пристально посмотрел на нее.

— Ты, кажется, что-то уж очень стала беспокоиться о здоровье Бруно?

— А вот это тебя совершенно не касается,— грубо оборвала она меня.— Итак, я скажу Валерии, чтобы она была готова завтра к девяти тридцати утра. Вы можете взять машину.

Лаура вернулась в спальню Бруно и захлопнула дверь.

Весь вечер я ломал себе голову над тем, как выйти из создавшегося положения. Незадолго до сна я пришел к решению осуществить свой первоначальный план: исчезнуть в пятницу вечером с виллы в надежде, что Беллини надоест ожидание и он уедет. Если бы это случилось, я мог бы тогда найти возможность навсегда обезопасить Лауру.


На следующее утро ровно в девять тридцать Валерия появилась в гараже.

— Доброе утро, синьор Дэвид. Лаура хочет, чтобы я поехала с вами в Милан,— недовольно сказала она.— Вы согласны?

— Как прикажете.

— Я-то хочу, но мне не нравится, когда мной так командуют. Лаура просто приказала мне ехать. Мне хотелось из принципа остаться дома, чтобы доказать ей, что мной уже нельзя распоряжаться, как ребенком.

— Если вы хотите, то поедем,— сказал я, улыбаясь ее негодованию.

— Но я хотела бы вернуться пораньше, чтобы увидеться с доктором Пирелли.

— Тогда не стоит ездить в Милан. Давайте ненадолго съездим в Стреза, а завтра отправимся в Милан.

Так мы и поступили: провели пару чудесных часов в Стреза.

Валерия была такой же приятной собеседницей, как и накануне. Время пролетело так быстро, что, когда мы вернулись на виллу, доктор Пирелли уже собирался уезжать.

У него был очень задумчивый и встревоженный вид.

— Как вы нашли отца, доктор? — спросила Валерия, с надеждой глядя на доктора.

— Все без изменений,— ответил он.— У него определенно был сильный шок, и что-то страшно мучит его. Жаль, что это совершенно невозможно выяснить. Я дал ему снотворное, так что теперь он будет долго спать. Не нужно его тревожить. Я просил Лауру поменьше бывать у него. Это также касается и вас. Сестра Флеминг сделает все необходимое. Она останется здесь до конца недели.

Я тут же подумал, как приняла это известие Лаура? Если сестра Флеминг не уедет, ей придется отложить на неопределенное время свой план. Наверняка она теперь в ярости от того, что в порыве мстительности все рассказала Бруно и тем самым встревожила его. Меня же, напротив, устраивала такая отсрочка. Теперь в моем распоряжении было больше времени, чтобы найти выход и защитить Валерию.

Доктор Пирелли повернулся ко мне:

— Насколько мне стало известно, вы хотите покинуть нас в понедельник, верно?

— Да,— ответил я и вдруг почувствовал, что все это время старался отделаться от мысли о скором и неизбежном отъезде.— Я уже предупредил об этом синьору Фанчини.

— Меня бы устроило, если бы вы смогли остаться здесь еще на неделю. Мне не хочется, чтобы в то время, когда синьор Бруно так болен, с ним был совершенно незнакомый человек. Это возможно?

Я задумался.

— Прошу вас,— сказала Валерия,— мой отец не любит таких перемен. Ему будет лучше, если вы останетесь.

— Ну что ж, согласен, я останусь на неделю,— с внутренним облегчением ответил я.

Пирелли кивнул:

— Ну вот и отлично.

— Отцу угрожает опасность, доктор? — со страхом спросила Валерия.

Пирелли покачал головой.

— Не думаю. У него ведь здоровое сердце, и оно поможет ему выйти из теперешнего состояния. Не бойтесь. Просто надо время, чтобы он успокоился и пришел в себя.— Доктор кивнул и дружески похлопал Валерию по руке.— Старайтесь побольше развлекаться и не волнуйтесь. Все будет хорошо.

С этими словами он направился к своей машине.

Валерия бросила на меня сияющий взгляд.

— Как хорошо, что вы согласились остаться, Дэвид. Раз уж мы не можем помочь моему отцу, поедем сегодня после обеда в Изола Белла и погуляем там в па_рке. Это будет куда лучше, чем слоняться здесь из угла в угол. А завтра мы с вами отправимся в Милан.

— Не знаю, хорошо ли все это. Ведь меня пригласили сюда работать, а не развлекаться. Лучше все-таки отпроситься у синьоры Фанчини.

— О, она не будет возражать. Так поедем?

— Если вы хотите, я согласен.

Когда я после обеда выходил из кухни, меня остановила Лаура. Она была бледна и выглядела уставшей и измученной. Я хорошо понимал, как трудно ей сейчас, когда рушатся все ее хитроумно задуманные планы. Ей и в последний раз было очень нелегко с Беллини. А теперь она была вынуждена снова отсрочить убийство, и это, наверное, доставляло Лауре массу трудностей. Вот поэтому она была такой озабоченной и сердитой.

— Пирелли просил тебя остаться? — коротко спросила она.

— Да. Это что, была твоя идея?

— Конечно, нет. Меня совсем не устраивает, чтобы ты оставался тут дольше. Я предпочла бы, чтобы ты уехал отсюда в понедельник, как мы договорились.

— Раз ты так считаешь, то тебе лучше переговорить об этом с доктором. Я согласился здесь остаться только потому, что он попросил меня об этом.

Она бросила на меня сердитый взгляд.

— Раз он считает это нужным, то тебе, конечно, лучше остаться. Я рада, что с тобой об этом говорил именно доктор Пирелли, а то у меня уже создалось впечатление, что ты собираешься влюбиться в Валерию.

Я с трудом сдержал себя.

— Ты мне больше ничего не хочешь сказать?

— Подожди. Судя по всему, Валерия с удовольствием разъезжает с тобой повсюду. Она только сейчас спрашивала меня, не буду ли я возражать против вашей поездки в Милан. Я согласна. Катайтесь и развлекайтесь.

Она повернулась и медленно пошла в свою комнату.


Все последующие дни я и Валерия провели вместе. Мы побывали в Милане, Ловане и на озере Комо. На моторной лодке посетили Локарно. Мы поднимались на Монтероне и наслаждались великолепной панорамой равнины и видом Альп. Вечерами мы ловили на озере рыбу и купались.

Иногда мне казалось, что время остановилось.

После того как меня било и швыряло в грязном потоке жизни, казалось, что теперь меня прибило к тихому, мирному берегу. Я никогда еще не чувствовал себя таким счастливым.

Я и сам не заметил, как влюбился в Валерию. Я не мог понять, когда это произошло. Возможно, это случилось, когда я впервые увидел ее и она показалась мне олицетворением молодости, красоты и жизненной силы? Впервые осознал я это чувство, когда мы были с ней на пляже в Перро.

Мы лежали в тени деревьев на песке. Я посмотрел на Валерию и встретился с ней взглядом. Она сразу покраснела и отвернулась. И тогда я понял, что мы уже не чужие друг другу.

Это была настоящая любовь, какой я до этого времени не знал. Валерия не вызывала во мне той безумной страсти, которую я испытывал по отношению к Лауре. Это было более глубокое и неизмеримо нежное чувство. Но я прекрасно понимал, что все это безнадежно. Я был на тринадцать лет старше Валерии, у меня не было ни денег, ни будущего. К тому же меня еще и разыскивала полиция.

— Дэвид...— начала Валерия и замолчала.

— Да? — спросил я, избегая ее взгляда.

— Вы для меня загадка. Почему вы, такой всесторонне образованный человек, нанялись к нам в качестве служителя?

— Ради бога, прошу вас, Валерия, не взваливайте на себя мои заботы.

— И вы действительно хотите уйти от нас, когда папе станет лучше?

— Да, должен же я, наконец, завершить работу над своей книгой.

Некоторое время Валерия сидела молча и задумчиво смотрела на озеро.

— Без вас здесь будет очень скучно,— наконец сказала она.

— О, это скоро пройдет. Вы найдете для себя какое-нибудь новое занятие.

Она посмотрела на меня.

— И вы не хотите изменить свое решение и остаться у нас? Вы смогли бы продолжить работу моего отца.

— Какую работу?

— До того, как с отцом произошло это ужасное несчастье, он наблюдал за реставрацией церквей в Ломбардии. Эта работа и теперь продолжается под присмотром местных властей. Но никто из специалистов за ней не надзирает. Наверняка отец был бы рад, если бы вы разобрали его материалы и привели их в порядок. Разве это не интересное занятие для вас? Я уверена, что он щедро вознаградил бы вас и даже сам принял бы посильное участие в этой работе.

Искушение было сильным, но я не имел права надеяться.

— Нет. Мне, конечно, очень жаль, но ничего не выйдет. Как только я окончу свои занятия, я уеду домой.

Валерия встала.

— О, об этом я и не подумала. Конечно, Дэвид, если вы собираетесь на родину...

Возвращаясь с прогулки, мы молчали.

Все эти дни состояние Бруно не улучшалось. В среду мы ожидали доктора Пирелли.

Когда приехал доктор, я помогал садовнику колоть дрова для зимней топки. Пирелли прошел в комнату Бруно и оставался там почти час. Когда он вышел, у него был задумчивый, но довольный вид. Он долго о чем-то говорил с Валерией, потом, увидев меня, подозвал к себе.

— Мне необходимо с вами поговорить,— сказал он.— Проводите меня до машины.

Остановившись у машины, он сказал:

— Могу сообщить вам, что синьор Фанчини чувствует себя сегодня гораздо лучше. Он проснулся после долгого сна, и этот отдых подействовал на него чрезвычайно благотворно. Думаю, что с этого момента его состояние будет все время улучшаться.

— Очень рад,— сказал я.

— Если он так же будет чувствовать себя завтра, его можно будет перенести на воздух. Я разрешил Валерии остаться с отцом после обеда. Сестра Флеминг хотела конец недели провести у постели больной родственницы в Милане, и я думаю, что если состояние синьора Фанчини будет таким же, то ей можно будет спокойно уехать. Достаточно будет забот миссис Фанчини и Валерии, а вы им поможете.

— Понимаю,— разочарованно сказал я и тут же подумал, что если сестра Флеминг уедет, то Лаура обязательно осуществит свой план.

Доктор продолжал:

— Как мне сообщила сестра Флеминг, вы сейчас все свободное время проводите в обществе Валерии?

— Синьора Фанчини просила меня развлечь Валерию.

— Да, я так и понял. Но пока синьор Фанчини не может позаботиться о своих делах, я являюсь опекуном Валерии и отвечаю за нее. Вряд ли для нее полезно постоянно пребывать в вашем обществе, Чизхолм. Я, конечно, ничего не имею против вас. Но Валерия, как и все молодые девушки, очень впечатлительна, и мне бы совсем не хотелось, чтобы она влюбилась в вас. Теперь когда синьору Бруно лучше, она сможет больше времени проводить с отцом. Ну а когда у нее будет свободное время, вы не должны попадаться на ее пути. Я был бы вам очень признателен за это.

Я вдруг почувствовал, как кровь прилила мне в голову.

— В таком случае, доктор,— резко сказал я,— вам самому придется позаботиться о ее развлечениях. Не думаю, что синьор Фанчини или сестра Флеминг более подходящее общество для нее.

Он рассмеялся:

— Не сердитесь, Чизхолм. Вам же хорошо известно и, вероятно, не хуже, чем мне, как легко молодой девушке влюбиться в такого красивого мужчину, как вы, да еще если он постоянно находится рядом. Я ведь не запрещаю вам видеться с Валерией, а только прошу позаботиться, чтобы она не наделала каких-нибудь глупостей.

— Хорошо,— ответил я,— постараюсь следовать вашим советам.

— Благодарю вас. Не хотите ли вы при этих обстоятельствах покинуть нас в понедельник?

— Хочу.

— Тогда я постараюсь к этому времени подыскать вам замену. Я уже сказал синьоре Фанчини, что теперь сам позабочусь об этом,— произнес он и добавил: — Итак, считайте, что с понедельника вы свободны.

— Весьма благодарен,— сказал я.

Кивнув мне на прощание, врач влез в машину и, высунувшись из окна, спросил:

— Надеюсь, вы не обиделись, Чизхолм?

— Разумеется, нет. На вашем месте я поступил бы точно так же.

— Я так и думал, что вы правильно поймете меня,— сказал он, улыбнувшись.— Рад, что не разочаровался в вас. До свидания!

С минуту я смотрел вслед удалявшейся машине доктора, потом повернулся и направился в сад.

Около веранды мне встретилась Валерия.

— Мне очень бы хотелось поговорить с вами, Дэвид,— сказала она.— Я прошу вас спуститься вниз, к пристани.

— Я занят,— ответил я, стараясь избежать ее взгляда.— Меня ждет Джулио.

— Но мне очень нужно поговорить с вами,— настойчиво повторила она.

— Пойдемте со мной, Дэвид. Это очень важно.

Я спустился за ней по лестнице к пристани.

Когда мы оказались под сенью плакучих ив, Валерия повернулась ко мне.

— О чем говорил с вами доктор?

— Он сообщил, что вашему отцу лучше.

— Но он же сказал вам и еще что-то. Он запретил вам встречаться со мной, да?

Мне пришлось улыбнуться при виде ее сердитого и испуганного лица.

— Но ведь он совершенно прав, Валерия. Мы с вами забыли, что я здесь — только слуга вашего отца. Люди, вероятно, уже сплетничают о нас, а сестра Флеминг просто возмущена.

— Какое мне дело до сестры Флеминг, а ей до нас? — воскликнула Валерия.— Да и доктор Пирелли не имеет права вмешиваться в это дело.

— Нет, имеет. Он является вашим опекуном, а вы еще совсем ребенок.

— Но я совсем не ребенок! — воскликнула она.— Или вы сами хотите, чтобы мы больше не встречались?

— В моем положении приходится выполнять приказания.

— Это не ответ.

— Мне было очень приятно повсюду сопровождать вас,— медленно сказал я.— Мне нравилось ваше общество, но я не смею не выполнить распоряжений доктора Пирелли.

— И это все-таки не ответ на мой вопрос. Не старайтесь увильнуть, Дэвид. Это слишком важно для меня. Я не хочу, чтобы вы уехали отсюда. Я хочу видеться с вами ежедневно. Я люблю вас, Дэвид!

— Не говорите так!

Валерия вплотную подошла ко мне.

— Но ведь и ты меня любишь.

Не успел я даже сообразить, что делаю, как она очутилась в моих объятиях.

— О Дэвид, любимый,— нежно сказала она, обвивая руками мою шею.

Я попробовал мягко отстранить ее от себя, но она еще крепче прижималась ко мне.

— Прошу тебя, не надо, Дэвид.

— Но мы не должны этого делать. Это очень нехорошо. Что бы сказал твой отец?

— Не говори глупостей, Дэвид. Это касается только нас двоих. Я полюбила тебя в тот момент, когда впервые увидела на перроне. С озабоченным видом ты искал меня.

— Замолчи! — крикнул я и с силой оттолкнул Валерию от себя. Она произносила почти те же слова, которые когда-то говорила Лаура в моей комнате в Милане.

— Дэвид!

— Это не приведет ни к чему хорошему. Нас разделяет пропасть...

— Не беспокойся, я уже все устроила,— ответила Валерия, улыбаясь.— Я уже говорила о тебе с отцом. Он к тебе неплохо относится, и, если я попрошу, он конечно же даст тебе работу, о которой я говорила. Тогда ты сможешь остаться здесь и помимо всего еще и работать над своей книгой. О, Дэвид, неужели ты не веришь мне, что все устроится?

— Нет, Валерия, все не так просто. Мне очень жаль, но это невозможно. И ты меня ведь совсем не знаешь. Прежде всего я слишком стар для такой девушки, как ты. Мы должны расстаться.

— Валерия! — это был голос Лауры.— Валерия, где ты?

— Иди к ней,— сказал я, слегка подталкивая Валерию.— Нас теперь не должны видеть вместе.

— Но я ведь все равно не оставлю это так, Дэвид,— сказала она.— Я знаю, что ты меня любишь. Я не допущу, чтобы ты совершил глупость.

С этими словами она повернулась и побежала вверх по лестнице.


В моем распоряжении было полдня, и я решил куда-нибудь съездить, чтобы во время поездки обдумать свое положение.

Запуская мотор, я увидел, что из бухты вырвалась большая моторная лодка и двинулась в сторону Стреза. За рулем сидела Лаура.

Минуту я наблюдал за ней, потом дернул за шнур, завел мотор своей лодки и направился вслед за Лаурой. Мне хотелось убедиться, что она едет к Беллини.

Спустя полчаса я достиг Изола Пескатори и обнаружил лодку Лауры в гавани около гостиницы. Это означало, что Лаура не отказалась от своего плана. Удовлетворенный, я поплыл обратно. Причалив лодку в гавани Стреза, я вышел на набережную.

Теперь я должен был прийти к окончательному решению, так как ни о каких отсрочках уже не могло быть и речи.

Под палящими лучами солнца я дошел до цветника, разбитого около отеля «Регина Палас», и уселся на скамью.

Мое отсутствие на вилле в пятницу могло только ненадолго отсрочить грозившую Валерии опасность, но не устранить ее. Кроме того, я не хотел рисковать, оставляя Валерию одну на вилле. Я ведь не знал, изменит ли Лаура свой план и склонит ли Беллини к убийству даже в том случае, если ей не удастся свалить вину на меня.

Было ясно одно, что, не предприняв серьезных контрмер, мне не удастся предотвратить опасность, грозившую Валерии.

Я понимал, что выход только один. Положение было таково: Валерия любит меня, а я люблю Валерию. Ее отец может дать мне интересную работу. Возможно, что он даже согласится выдать Валерию за меня замуж. Но Лаура могла легко разрушить все это. Достаточно только одного ее слова, и меня мгновенно арестуют и, вероятно, повесят за убийство, которого я не совершал.

Однако самое ужасное заключалось в том, что Лаура собиралась убить Валерию. Покой Валерии и наше счастье находилось в руках Лауры. Пока она жива, нам постоянно будет угрожать опасность.

Значит, единственный выход: Лаура должна умереть...

Эта мысль уже давно приходила мне в голову. Сначала я отвергал ее, но потом постепенно привык к ней и в ней увидел единственный выход. А как же иначе? Ведь Лаура собиралась убить Валерию. Так почему же я не имею права сделать то же самое с ней? Неужели она имеет право жить, не поплатившись за свои черные замыслы и дела?

Кровь стучала у меня в висках, во рту пересохло. Я пытался найти другой выход, но не мог этого сделать. Оставалась единственная возможность: если я не хочу потерять Валерию, я должен устранить Лауру. Она должна умереть!

Вспоминая теперь разговоры с Лаурой, я знал, как легко привыкнуть к мысли об убийстве. Гнетущая атмосфера на вилле и жестокость Лауры, мое двусмысленное положение и любовь к Валерии — все это способствовало развитию таких мыслей. Но как лучше осуществить задуманное? Может быть, мне удастся впутать в это дело Беллини и свалить вину на него, как Лаура собиралась взвалить ее на меня? У меня было мало времени. Оставалось только два коротких дня на разработку плана.

Я закурил новую сигару и поразился тому, какой твердой была моя рука, хотя на этой палящей жаре меня охватил озноб. Да, нужно побыстрее разработать умный план и вести себя крайне осторожно.

Я слышал о том, что всякий убийца обязательно должен допустить хоть какую-нибудь ошибку. Но я не мог себе позволить это.

Прежде всего — мотив. Он должен ясно указывать на Беллини. На его счету уже было несколько тюремных отсидок, и он был известен полиции, как бандит и насильник. Полицию можно легко убедить, если мотив будет четким. Но какой должен быть мотив?

И вдруг мне на ум пришел жемчуг, который Лаура уже получила от Станито. Будет совсем несложно похитить его. Беллини служил в доме. Наверняка он должен был знать о существовании этого жемчуга. Он хотел украсть жемчуг и при этом убил Лауру.

Медленным движением я стер пот со лба. Лаура собирается встречаться с Беллини в девять часов. Она позаботится, чтобы я находился в это время в гараже, а Валерия была с отцом.

Я должен буду незадолго до девяти часов войти в лодочный ангар. Посколько ключ, который мне когда-то дала Лаура, был все еще у меня, я могу сделать это беспрепятственно. Открою ангар и буду дожидаться ее прихода. Когда она войдет, я нанесу ей смертельный удар, потом поспешу к бухте, чтобы встретить Беллини.

Я понимал, что с ним придется быть очень осторожным. Лучше нанести ему удар мешком с песком по голове, когда он будет вылезать из лодки. Потом я суну ему в карман жемчуг и сброшу труп в озеро. Опрокинув его лодку, я вернусь в гараж. Если мне повезет, то полиция решит, что Беллини утонул во время бегства.

На первый взгляд этот план выглядел вполне удачным, хотя в нем и имелись некоторые сомнительные моменты.

Предположим, Беллини придет в лодочный ангар раньше Лауры? Или они придут вместе? Необходимо было это предусмотреть, но основная идея меня устраивала.

Я еще долго сидел на солнце, разбирая свой план, стараясь учесть возможные ошибки.

Странно, но я почувствовал, что в убийстве есть какая-то своя притягательная сила. Мысль о том, что я собирался совершить убийство, уже не ужасала меня. Мне даже показалось, что счастье, которое еще сегодня утром было таким далеким, приблизилось ко мне.

 Глава 10

Было около четырех часов, когда я ушел с набережной и направился на вокзал, чтобы с поездом в четыре сорок уехать в Милан. Я смешался с толпой туристов и, взяв билет, вместе с ними прошел на перрон. Мое путешествие в Милан должно было остаться незамеченным.

Я ехал третьим классом и всю дорогу просидел между толстухой в пестром платье и здоровенным мужчиной в черном костюме.

Никто не обращал на меня внимания, и я спокойно продолжал обдумывать свой план.

Единственная трудность, которая могла возникнуть, заключалась в том, что одна из моих жертв может опоздать или обе придут одновременно. Но и то и другое было маловероятным.

Подумав, что голыми руками я могу не справиться с Беллини, я решил позаимствовать у Торчи пистолет. Я знал, что он связан с мафией. Если мне придется застрелить Беллини, я оставлю пистолет рядом с трупом, и полиция быстро узнает, что он принадлежит Торчи.

Возможно, полиция подозревает Беллини в убийстве Луиджи, и ей, наверное, известно о связях Луиджи с мафией. Они могут предположить, что после кражи жемчуга Беллини наткнулся на Торчи (исполнителя решения мафии) и тот застрелил его. Я надеялся, что у Торчи на время преступления будет надежное алиби, и полиция решит, что его оружием воспользовался кто-то другой. Мне не хотелось впутывать Торчи в это дело, ведь он мог доставить мне неприятности и кое-что сообщить полиции.


Около шести часов я был у дома Торчи. Из телефонной будки я позвонил ему. Никто не ответил на звонок. Мне представлялся удобный случай.

Я быстро пересек улицу, поднялся на верхний этаж и постучал в квартиру Торчи. Никто не вышел на стук.

Я открыл почтовый ящик и достал оттуда ключ. Я знал, что Симона вечно теряла свой ключ и поэтому Торчи оставлял запасной ключ в почтовом ящике.

Я вошел в квартиру и стал искать оружие. Вскоре я нашел его в ящике комода под бельем Симоны. Это был пистолет «беретта» крупного калибра. В обойме было четыре патрона.

Никем не замеченный я вышел на улицу. На площади Лоретто я зашел в магазинчик и купил кожаные перчатки, а на Корсо Буэнос-Айрес я заказал в мастерской второй ключ от лодочного ангара. На этом мои первые приготовления кончились. Теперь мне только не хватало мешка с песком, но я мог изготовить его сам. Я быстро направился к вокзалу.

После девяти часов я был уже в своей комнате в Ароло. Мне хотелось избежать встречи с Валерией, поэтому я купил в Милане хлеба и бутылку «Кьянти», чтобы не ужинать на вилле.

Поужинав, я растянулся на кровати и закурил. Я ждал, когда Биччи с женой улягутся спать.

Выждав еще час, я выскользнул из комнаты и осторожно спустился в гараж. Там я быстро приготовил мешок с песком и никем не замеченный вернулся в свою комнату.

Потом, растянувшись на постели, я впервые уснул спокойно.


Утром я отправился на виллу. Поднимаясь по лестнице, я встретил на веранде сестру Флеминг. Она соизволила улыбнуться мне.

— Перенести синьора Фанчини в кресло? — спросил я.

— О, да. Он эту ночь спал хорошо и чувствует себя гораздо лучше. На следующей неделе, после моего возвращения, доктор Пирелли собирается перевезти его в Стреза в «Регина Палас».

— Когда вы едете в Милан, сестра?

— Завтра утром.

Неожиданное улучшение в состоянии Бруно удивило меня. Ведь он знал, что Валерии грозит смертельная опасность. Как же он мог, зная это, чувствовать себя хорошо?

Я нашел только одно объяснение: Лаура, наверно, убедила Бруно, что она просто из злости наговорила все это и он поверил, что Валерии больше ничего не угрожает.

Я вошел в комнату Бруно, он смотрел на меня испытующе, но прежней боязни не было. Когда я переносил его, он, казалось, больше не пытался отпрянуть от меня.

Наверно, все произошло, как я и предполагал: Лаура убедила его.

Пересадив Бруно в кресло, я сказал:

— Я очень рад, что вам лучше, синьор. Надеюсь, что это первый шаг к выздоровлению.

— Ладно, Чизхолм,— вмешалась сестра.— Не нужно вести разговоров. Идите теперь, мне надо умыть синьора Бруно.

Хотя во взгляде Бруно и не было враждебного выражения, но и прежнее дружелюбие отсутствовало. Казалось, он изучает меня.

В саду я встретил Лауру. У нее был очень измученный вид. Напряжение последних дней не прошло для нее бесследно.

— Где ты был вчера вечером? — спросила она.— Я повсюду искала тебя. Почему ты уехал без моего разрешения?

Я посмотрел на Лауру. Теперь она ничего не значила для меня. Глядя на нее, я думал: как я мог влюбиться?

— Ты, кажется, забыла, что я больше не твой слуга? Я здесь задержался на два дня по просьбе доктора Пирелли,— ответил я.

Ее глаза зло блеснули, но она взяла себя в руки.

— Если это так, то верни мне ключ от лодочного ангара.

Я знал, что рано или поздно она потребует его, поэтому я приготовил второй.

— Вот он,— сказал я, вынимая из кармана ключ.

Лаура взяла его.

— Прошу тебя, не забудь, что сегодня сестра Флеминг уезжает, и мне бы хотелось, чтобы в ее отсутствие ты был на вилле.

Мой взгляд блуждал по лицу Лауры. Остановив его на виске, я подумал, что это именно то место, куда следует ударить. Один сильный удар, и она быстро и безболезненно умрет.

— Дэвид!

Ее окрик отвлек меня от моих мыслей.

— Прошу простить, я задумался. Конечно, я останусь.

Она удивленно посмотрела на меня.

— И это все, Дэвид?

Не отвечая на ее вопрос, я повернулся и пошел к гавани.

Около одиннадцати часов я увидел, как Лаура в «альфа-ромео» уехала в сторону Сьесто Календо.

Как только машина скрылась из вида, я вошел в лодочный ангар и поднялся в квартиру. Мне хотелось оглядеться.

Шкаф для одежды был достаточно вместительным, чтобы спрятаться в нем. Я открыл дверцы, проверил, скрипят ли они. Когда я вернулся в гостиную, то увидел на пороге Валерию. Она изумленно смотрела на меня.

— Что ты здесь делаешь, Дэвид?

Ее неожиданное появление привело меня в замешательство. Я не мог вымолвить ни слова.

— В чем дело, Дэвид? Почему у тебя такой вид?

Я с трудом взял себя в руки и попытался изобразить на своем лице улыбку.

— Ты меня испугала до полусмерти,— сказал я.— Я подумал, что это Лаура.

— Прости, Дэвид. Но у тебя такой странный вид. Что-нибудь случилось?

— Нет. Своим появлением ты просто напугала меня.

Валерия подошла ко мне.

— Правда ничего не случилось? Когда ты вышел из той комнаты, я почти не узнала тебя. Если хочешь знать, то это ты напугал меня.

— Я и сам испугался. Лаура запретила мне ходить в лодочный ангар, и я решил, что это она застала меня на месте преступления. Дверь была открыта, и мне стало любопытно, как выглядит все внутри. Здесь довольно красиво, не правда ли?

— Я терпеть не могу эти комнаты,— сказала Валерия.— Здесь неприятная атмосфера. Неужели ты этого не чувствуешь?

— Да, жить мне здесь не захотелось бы. А ты что здесь искала?

— Собственно говоря, тебя. Я была на берегу и, когда не нашла тебя там, поднялась сюда, чтобы поговорить с Лаурой.

— Кажется, она уехала в Милан.

Мы с Валерией подошли к пристани и остановились около каменного парапета.

— Дэвид, по поводу вчерашнего...

— Сядем,— сказал я, и мы оба опустились на парапет.— Я все время думаю о том, что ты сказала мне вчера. Это было серьезно?

— Конечно, Дэвид.— Валерия положила мне руку на плечо.— Каждое слово — правда!

— И насчет работы?

— Конечно.

— Я надеюсь, что тебе известно, что, пока ты несовершеннолетняя, все зависит от твоего отца?

— Я знаю. Кроме того, я ведь ничего не сделаю наперекор ему. Если ты заинтересовался работой, я поговорю с ним. После этого уже будет легче приучить его к мысли, что мы любим друг друга.

— Хорошо, Валерия, я возьмусь за эту работу, если он согласится.

Она бросила на меня быстрый взгляд:

— Дэвид, что-то случилось, не правда ли?

— Почему ты так думаешь?

— Еще вчера ты был категорически против. Ты даже не хотел говорить об этом. Почему же так быстро ты передумал?

— Я размышлял над этим всю ночь и пришел к выводу, что был слишком упрям и горд. Только теперь до меня дошло, насколько для меня важно наше счастье..

— Не считай меня дурочкой, Дэвид! Я ведь чувствую, что-то произошло, и это заставило тебя изменить планы. Да и ты сам как-то изменился.

Я и сам понимал, что изменился с того момента, как решил убить Лауру и Беллини. Мной завладела какая-то страшная сила. Это было похоже на то, как если бы во мне поселился другой человек.

— Чепуха! — сказал я, вставая.— Ты это все придумала. К тому же тебе нельзя на такой долгий срок покидать виллу, иначе об этом узнает сестра Флеминг и доложит доктору Пирелли. Не стоит восстанавливать его против нас. Лучше иди к отцу.

— Ты меня любишь, Дэвид?

Я обнял ее.

— Больше всего на свете. Не беспокойся, Валерия, все будет хорошо. Я сейчас немного взволнован, потому что боюсь потерять тебя. Вот и все.

— Ты уверен, что это все?

— Абсолютно. А теперь иди, пока тебя не хватились. Сейчас не говори с отцом об этой работе. Подожди, пусть он окрепнет.

Она прижалась ко мне и поцеловала.

— Когда мы вместе, я счастлива,— сказала она.

После обеда я собрал для себя небольшую сумку.

Необходимо было все предусмотреть. Если произойдет какая-нибудь неувязка, я предполагал бежать через озеро на моторной лодке в Бристаго, к швейцарской границе. Я решил в этом случае бросить лодку в ста километрах от Бристаго и затем, под защитой гор, перейти границу. После этого я собирался добраться до Локарно, пробыть там пару дней, а затем через озеро Комо вернуться в Милан. В крайнем случае я мог отправиться в Рим, где нашел бы надежное убежище.

К счастью, сейчас я не был стеснен в средствах. В моем распоряжении было почти десять тысяч лир, и я надеялся, что на первое время мне хватит.

Я отнес сумку в лодочный ангар и спрятал ее в лодке. Потом я занялся мотором. Он должен быть в полной исправности, чтобы при необходимости я мог на него положиться.


Около восьми часов я вернулся на виллу. Валерия сидела рядом с отцом. Сестра Флеминг вязала. Лауры не было.

Когда я поднялся на веранду, Валерия улыбнулась мне.

— Может быть, мне перенести синьора Бруно в кровать? — спросил я.

Сестра Флеминг взглянула на часы и отложила вязание.

— Да, ему пора,— сказала она, вставая.

Валерия тоже поднялась. Я заметил, как Бруно окинул внимательным взглядом ее и меня.

Я откатил кресло в спальню и переложил Бруно в кровать.

— Я пойду искупаюсь, папа,— сказала Валерия, наклоняясь над отцом и целуя его.— После ужина я еще раз зайду к тебе.

Бруно опять перевел взгляд с дочери на меня, но на этот раз он был полон беспокойства. Мне показалось, что он знает о нашей любви и не одобряет ее.

Но я не был на него в обиде. Кем был я? Всего лишь простым служащим, а она богатой наследницей. На его месте я переживал бы точно гак же.

— Ты не пойдешь искупаться со мной, Дэвид? — спросила Валерия, когда мы вышли из дома.

-- Лучше не стоит,— сказал я.— Разве ты не заметила, как смотрел на нас твой отец? Думаю, что он обо всем догадывается. Я лучше поработаю в саду. Тогда, по крайней мере, сестра Флеминг может сообщить ему, что мы были врозь.

— Не стоит волноваться из-за этого,— сказала Валерия.— Поверь мне, так будет лучше.

— Я нахожу это ужасным. Почему люди не могут жить, как им хочется?

— Встретимся после ужина в саду?

Я покачал головой.

— Очень жаль, дорогая, но мне сегодня вечером придется съездить в Милан. Я жду одного друга из Рима.

Валерия посмотрела на меня.

— Дэвид, ты что-то задумал. Я очень беспокоюсь за тебя. Не знаю, как сказать, но в тебе появилось что-то чужое, безжалостное.

У тебя тоже был бы такой вид, будь ты на моем месте. Передо мной стоит нелегкая задача — доказать твоему отцу, что я достоин тебя. Это будет трудно сделать, но я постараюсь.

— Я уверена в этом, Дэвид. И все же не это так на тебя подействовало.

Я увидел, что сестра Флеминг вышла на веранду.

— А теперь иди купаться. Сестра Флеминг наблюдает за нами,— сказал я, понизив голос.

Затем я повернулся и пошел в сарай за садовыми инструментами. Я взял там корзину и мотыгу и стал полоть сорняки на большой клумбе с розами. Этим я занимался до темноты.


Только в одиннадцать часов погас свет в последнем окне виллы. Ее темный силуэт выделялся на фоне звездного неба. Я сидел на траве, спиной прислонившись к дереву. Как только погас свет, я поднялся и проскользнул на веранду, откуда хорошо был виден лодочный ангар.

Спустя несколько минут в бухту вошла лодка. Я различил в ней Беллини.

Привязав лодку, он вылез из нее и тут же скрылся из моего поля зрения. Но позже он снова появился на тропинке, ведущей к вилле. Бесшумно я поспешил к гаражу.

Я видел, как он открыл дверь и исчез в гараже.

В окне гаража зажегся свет. Я прокрался туда и заглянул внутрь. Я увидел, что Беллини положил сумку с инструментами на скамью, потом поднял капот «альфа-ромео» и стал возиться с мотором. Он хотел основательно испортить его, чтобы для меня нашлось занятие на весь вечер пятницы. Он проделывал эту работу с удовольствием.

Вдруг он отскочил от машины и прислушался. Потом быстро спрятал инструменты, выключил свет и подошел к двери.

Я услышал шепот Лауры:

— Ты все сделал?

— Да. Завтра ему будет чем заняться.

— Не нужно было зажигать свет, Марио, его видно из дома.

— Что ж, по-твоему, я должен работать в темноте?

— Мог бы взять фонарик.

— Вечно ты придираешься. Сделала бы все сама, раз такая умная.

— О, прекрати! — зло сказала Лаура.— Учти, что, если ты завтра допустишь хоть малейшую ошибку, это будет конец. Можешь ты хоть раз поработать головой?

— Я не сделаю никакой ошибки,— проворчал Беллини.

— Надеюсь. Не опаздывай. Ровно в девять ты должен быть у лодочного ангара. Понятно?

— Да.

— Я включу радиоприемник. Если же он будет молчать, то ты поворачивай обратно. Это будет означать что-то неблагополучное. Ты понял?

— Ладно, не глухой.

— Хорошо. Если радио будет работать, ты пойдешь прямо в дом. Не забудь, все нужно будет сделать тихо, чтобы не всполошить Дэвида до приезда полиции. Ты уверен, что она не закричит?

— Не успеет,— ответил Беллини.— Уж я-то разбираюсь в таких делах.

— Как только ты все закончишь, поспеши к лодке, возвращайся на остров и дожидайся там меня. Возможно, это произойдет не раньше вторника или среды. Все будет зависеть от полиции.

— Но мне очень нужны деньги,— сказал Беллини.

— Во вторник ты получишь шестьдесят тысяч лир. Тебе придется обойтись этой суммой, пока я не продам свой жемчуг.

— Этого мало.

— Пока тебе хватит,— возразила Лаура.— В конце недели, когда ты соберешься в Швейцарию, я привезу тебе остальные деньги. А теперь уезжай.

Я наблюдал, как Беллини бесшумной тигриной походкой вышел из гаража и исчез в темноте.

Лаура вернулась в дом.

Я был вознагражден за долгое ожидание. Время не пропало даром. Они оба были у меня на крючке.


Я проснулся вскоре после семи часов утра. «Сегодня тот самый день!» — было моей первой мыслью. Снизу до меня доносился шум: звон посуды, шаги и голоса.

Я сел на краю кровати и задумался. Самое большее через тринадцать часов мне придется убить двух людей. Для меня это звучало все равно как: «Через сто лет я умру». Это можно было произнести, но осознать было невозможно.

Я встал и прошел в ванную комнату, где побрился и принял холодный душ. Руки у меня не дрожали, и против обыкновения я даже не порезался. Неторопливо одевшись, я спустился вниз.

Синьора Биччи поставила передо мной тарелку с жареной рыбой и чашку крепкого кофе. Биччи уже обслуживал машины и продавал бензин. Через окно было видно, как он качал насос у бензоколонки и болтал с шоферами.

Около восьми часов я направился на виллу. Сестра Флеминг без накрахмаленного чепца, в сером платье и небольшой соломенной шляпке выглядела на удивление элегантной. Она ждала меня на веранде.

— А я уже подумала, что вы сегодня опоздаете,— нетерпеливо сказала она.

— Я никогда не опаздываю.

Я последовал за ней в комнату Бруно. Тот был уже умыт и побрит. При виде меня его глаза блеснули.

— Доброе утро, синьор,— сказал я.— Надеюсь, что сегодня вы еще лучше чувствуете себя?

— О, у нас определенно наметился некоторый прогресс,— сказала сестра Флеминг.— Но он все же провел неспокойно ночь.

Она подкатила кресло, я поднял Бруно и перенес его, после чего выкатил кресло на веранду.

Возле перил сидела Лаура. Бросив на меня мимолетный взгляд, она отвернулась, но я успел заметить, что она очень бледна. Она холодно ответила на мое приветствие.

— Дэвид, отнесите сумку сестры Флеминг в машину,— сказала она холодно.

«Сегодня я тебя убью,— подумал я, наблюдая за ней.— Ты живешь последние часы на земле. Так наслаждайся же ими, будь мягче, нежнее, отбрось свою холодность. Через тринадцать часов ты умрешь. Ты могла бы жить дольше, если бы не так жаждала денег и не вынашивала смертоубийственные планы. Если бы ты знала о том, что тебя ожидает, то ты наслаждалась бы каждой оставшейся минутой».

— Дэвид, вы меня слышите? — спросила Лаура.

— Да, прошу прощения, синьора.

Сестра Флеминг с удивлением посмотрела на меня. Я поднял ее сумку и понес к машине, ощущая на своей спине взгляд Лауры. Но теперь мне было это совершенно безразлично. Она уже ничего не могла изменить. Она была в западне.

Я поднес сумку к ожидающей сестру машине и положил ее на сиденье.

— Будьте очень осторожны с синьором Бруно в мое отсутствие,— сказала она из окна машины.

— Не беспокойтесь,— ответил я и некоторое время еще смотрел вслед отъезжающей машине.


В послеобеденную жару я находился неподалеку от виллы. С двух до четырех часов я лежал на постели в своей комнате и, стараясь отвлечься от одолевавших меня мыслей, пересчитывал мух.

Затем я спустился в гараж Биччи.

Биччи вставлял новый комплект свечей в мотор грузовика. Я стал следить за его работой и завел с ним ничего не значащий разговор. Потом мне это надоело, и я пошел на берег озера, где стал швырять камешки в воду. Время от времени я поглядывал на часы.

Казалось, время остановилось. Мне необходимо было хоть чем-нибудь занять себя, чтобы дотянуть оставшееся время до вечера.

Я спустил на воду лодку Биччи, запустил мотор и поплыл в сторону Стреза.

На полпути мне попался пароход из Палаццы. Пассажиры стояли у перил и глазели на меня, как будто никогда не видели человека в лодке.

Я немного изменил курс, чтобы проплыть мимо Изола Пескатори. Вдруг на берегу, на перевернутой лодке, я увидел Беллини, который жарился на солнце. Во рту его дымилась сигара.

Я заметил, как он взглянул на часы. Лаура, вероятно, тоже поглядывала на них. Три человека с нетерпением дожидались девяти часов вечера. Три человека, лелеявшие планы убийства.

Было шесть тридцать, когда я причалил к берегу.

Я услышал быстрый стук каблучков по деревянному настилу. Повернувшись, я увидел Валерию.

— Где ты пропадал весь день? — спросила она.— Я тебя повсюду разыскивала.

— Я был в Стреза,— ответил я,— покупал запчасти по просьбе Биччи.

— Пойдем в тень, Дэвид. Мне нужно с тобой поговорить.

— Лаура сейчас с твоим отцом?

— Да. Я буду дежурить вечером.

— Это она так распорядилась?

Валерия удивленно посмотрела на меня:

— Не совсем, но это было ее предложение.

Мы прошли по песку под тень деревьев.

— У меня есть для тебя новости, Дэвид,— сказала она.

Я взглянул на нее:

— Приятные?

-- Да, дорогой.

Она уселась на камень и заставила меня сделать то же.

— Я говорила с отцом.

— Надеюсь, не о нас?

— Не совсем. Я говорила о работе, и он не возражает, чтобы ты принялся за нее.

Я почувствовал торжество. Все складывалось очень удачно.

— Ты уверена в этом, Валерия?

— Да, я поняла это по его глазам. Он очень обрадовался.

— Но, надеюсь, не о нас все же был разговор. Ты о нас ему ничего не сказала? — спросил я, слегка испугавшись.

— Нет, об этом позже. Ты рад, Дэвид?

— Рад? О, это совсем не то слово. Я просто счастлив! Это ведь так чудесно!

Валерия улыбнулась.

— Но мне еще нужно поговорить с доктором Пирелли,— сказала она,— У него находятся все деловые бумаги отца. Но раз отец согласился, то доктор не будет возражать.

— Значит, мне не нужно уезжать в понедельник?

— Конечно, нет. У тебя будет комната в доме, а у Биччи поселится твой преемник. Завтра утром я сама приготовлю тебе комнату. Тебе понадобится еще один стол. Мы подберем что-нибудь в Милане.

— Я не понимаю, почему бы мне и дальше не оказывать помощь твоему отцу? Какой смысл приглашать постороннего человека, если под рукой буду я? Скажи доктору Пирелли, чтобы он никого не искал.

Я обнял ее.

— А что скажет Лаура? — спросил я.

Но тут же подумал, что с завтрашнего утра это ее уже не будет касаться. Я привлек к себе Валерию и начал страстно целовать.


Около семи тридцати мы с Валерией вернулись на виллу. Лаура сидела на веранде и читала. Бруно полулежал в кресле и смотрел на отдаленную вершину Монтекомо.

— Уже так поздно? — спросила Лаура и захлопнула книгу, потом посмотрела на часы.— Да, тебе пора, Бруно. Сегодня вечером с тобой останется Валерия. Я пойду после ужина в лодочный ангар. Мне хочется послушать танцевальную музыку, а ведь ты ее не любишь.

Когда Лаура ушла, я перекатил кресло Бруно в спальню.

— Не знаю, как мне и благодарить вас, синьор, за то, что вы хотите доверить мне эту работу,— сказал я Бруно.— Я постараюсь сделать все, что будет в моих силах, чтобы работа и дальше шла в соответствии с вашими желаниями.

Глаза Бруно улыбнулись мне. Он перевел взгляд на Валерию, потом опять на меня.

— Мы все обсудим завтра утром, отец,— сказала Валерия, нежно погладив его по щеке.— У тебя был долгий день, и теперь тебе необходимо отдохнуть.

Уложив Бруно в кровать, мы вместе с Валерией вышли на веранду.

— Что ты будешь делать сегодня вечером, Дэвид?

Я был рад, что стоял спиной к свету и мог избежать взгляда Валерии.

— Мне хотелось поехать на озеро и поудить немного, если я не нужен в доме.

— Сейчас ты пойди поешь, Дэвид. А ко мне зайди примерно в десять тридцать, прежде чем я лягу в постель. Отец в это время будет уже спать.

— Он знает, как я благодарен ему?

— Ты не должен чувствовать себя особенно благодарным. Ведь ты поможешь ему. Он так беспокоился о своих записях.

Неожиданно до меня дошло, что, когда эта встреча состоится, все уже будет позади. Я взял ее за руку.

— Я люблю тебя, Валерия.

— Я рада. Я тоже люблю тебя, Дэвид.

Я простился с Валерией и пошел по саду, как вдруг навстречу выскочила Лаура.

— Дэвид, в моей машине что-то испортилось. Стартер не работает. Ты не сможешь ею заняться после ужина? Завтра утром мне нужно ехать в Милан.

Я посмотрел на Лауру. Ее лицо казалось застывшим. Оно было как будто высечено из мрамора. Глаза блестели.

«И никуда больше ты не поедешь»,— подумал я, но вслух сказал:

— Хорошо, я займусь ею.

— Ты можешь починить стартер?

— Конечно.

Посмотрев на меня немигающими глазами, она резко повернулась и пошла к себе в комнату.


Было восемь тридцать пять, когда из гаража я увидел, что Мария идет по дорожке к воротам. Тяжело ступая, она скрылась из вида. Скоро должен наступить черед и моим действиям. У меня все уже было готово. Пистолет лежал в кармане брюк, мешок с песком был спрятан под рубашкой. Я чувствовал себя удивительно спокойно, и только в области желудка была какая-то тяжесть.

Я посмотрел на виллу, когда Лаура выходила из своей комнаты. Взяв гаечный ключ, я продолжил работу. Когда Лаура вошла в гараж, у меня был вполне занятой вид.

— Ты выяснил, что в ней испортилось?

Я обернулся и посмотрел на нее. Она стояла спиной к свету. На шее у нее был жемчуг. Меня вдруг охватило торжество. Я подумал, что сама судьба исправляла мои ошибки. Я ведь совсем забыл о жемчуге и пошел бы к лодочному ангару без него. А тогда пропал бы мотив убийства для Беллини. Мне повезло, что моя ошибка была исправлена самой Лаурой.

— Кто-то подложил тебе свинью,— сказал я.— Испорчено зажигание. Мне понадобится полночи, чтобы исправить его.

— Прошу тебя, сделай все что можно, я буду благодарна тебе.

— Ладно, начинаю.

Склонившись над мотором, я услышал, как она ушла.

Выждав еще несколько секунд, я выпрямился, вытер тряпкой замасленные руки, натянул на них заранее купленные перчатки и направился следом за Лаурой. Было восемь сорок пять.

Быстро стемнело. Солнце уже опустилось за хоры, и закат окрасил багровым светом озеро и далекие снежные вершины.

Я надел на ноги спортивные туфли и бесшумно спустился к лодочному ангару.

У входа в ангар я остановился и посмотрел на озеро. Но было слишком темно, чтобы различить небольшую лодку Беллини.

Я взглянул на часы, было восемь пятьдесят одна.

Осторожно поднявшись по лестнице, я повернул ручку двери. Она оказалась запертой. Я достал второй ключ, он легко подошел к замку. Можно было не опасаться, что Лаура услышит щелчок, так как радиоприемник был включен на полную мощность. Крик Лауры тоже никем не будет услышан.

Я повернул ключ в замке и открыл дверь. Лаура стояла у окна и смотрела на озеро. Закрыв дверь, я окликнул ее.

— Лаура!

Она вздрогнула и резко обернулась. Ее лицо было белее снега, а в широко открытых глазах застыли страх и бессильная ярость.

— Что тебе здесь нужно? — хрипло спросила она, сделав в направлении меня неуверенный шаг.

— Я только хотел тебе сказать, что не могу починить твою машину.

Она бросила быстрый взгляд на каминные часы, и на ее лице отразилась паника.

— Уходи! — крикнула она.— Попытайся еще! Почему ты вообще пришел сюда? Займись своей работой!

Я подошел к камину. Мой взгляд упал на тяжелый бюст Данте, стоявший на каминной полке. Пожалуй, он подойдет еще лучше, чем мешок с песком.

— Но я не могу сделать невозможное.

— Сейчас же вернись к работе!

— Не хочется. Я сейчас поеду в Стреза, у меня там свидание с другом. Тебе придется завтра взять машину у Биччи, если это так важно для тебя.

Лаура как завороженная смотрела на меня широко открытыми глазами. Я читал ее мысли. Через три минуты сюда должен прийти Беллини, и мы столкнемся с ним нос к носу. Его нужно задержать.

Она быстро повернулась к радиоприемнику. Я знал, что, если она его выключит, Беллини повернет назад.

Однако она не успела дотянуться до него, потому что я схватил ее за плечи и оттолкнул.

— Не думай, что тебе удастся убить Валерию,— сказал я.— В тот вечер ты выболтала свой страшный план не только несчастному Бруно, но и мне. Тогда я не ездил в Милан, я был на веранде. Мне все известно.

С лицом, искаженным от ярости, Лаура смотрела на меня. Вдруг она обратила внимание, что я в перчатках, а в руках у меня бюст Данте. Наши глаза встретились. В последние секунды она поняла, что ее ждет.

Ее алый рот открылся для крика о помощи, глаза злобно блестели. Как тигрица, попавшая в ловушку, она бросилась на меня.

Я со всей силой ударил ее в висок. Она пошатнулась и судорожно вцепилась в мою рубашку, чтобы не упасть. Я отбросил ее от себя. Она упала навзничь и затихла.

Я стоял над ней, переводя дух. По лицу у меня струился пот и слепил мне глаза. Я понял, что Лаура мертва. В такой позе могут лежать только мертвые.

Еще несколько секунд я постоял, потом, собравшись с силами, нагнулся и снял с ее шеи жемчуг, стараясь не смотреть на струившуюся из виска кровь.

Спотыкаясь, я спустился вниз.


Над горами взошла луна, и нежный свет разлился над гладью озера.

Прислонившись к двери лодочного ангара, я смотрел на воду. В отдалении, метрах в четырех, я увидел небольшую лодку, направляющуюся к берегу. Беллини опаздывал, несмотря на обещание.

Мне было плохо. Ноги у меня дрожали, а сердце билось как молот. Я предпочел бы поскорее удрать. Мысль, что мне еще предстоит встреча с Беллини, наводила на меня ужас.

— Чизхолм?

Этот тихий окрик, раздавшийся совсем рядом со мной, испугал меня до полусмерти. Я медленно повернулся, ожидая встречи с привидением.

Из тени деревьев ко мне двигалась худая, высокая фигура доктора Пирелли.

— Чизхолм?

— Да.

— Подойдите-ка сюда. Что вы здесь делаете?

Из окна лодочного ангара по-прежнему доносился громкий джазовый ритм. Из-за этого шума я и не услышал приближения доктора. Страх сковал меня. Пирел-ли взял меня за руку.

— Скоро приедет этот Беллини,— озабоченно сказал он.— Идите в тень, чтобы он не заметил нас.

Я повиновался ему, как послушный ребенок.

— Зачем вы пришли сюда, Чизхолм? — снова спросил он.

Как было глупо с моей стороны считать, что все будет развиваться согласно моим желаниям.

— Синьора Фанчини просила меня починить машину. Я хотел сказать ей, что не могу этого сделать,— хрипло сказал я.

— Вы ее видели?

— Нет, дверь заперта. Она, очевидно, не слышала моего стука.

— Это хорошо. А то я уже было испугался, что вы насторожили ее. Вам известно, что она замышляет преступление?

— Замышляет преступление? — повторил я.— Что вы имеете в виду?

— Лаура и Беллини хотели сегодня ночью убить Валерию. Он уже на пути сюда,— сказал Пирелли.— Но я расставил им ловушку. За ними сейчас наблюдает полиция.

Я промолчал, но сердце мое оборвалось.

— Эта чертова баба просто сумасшедшая,— продолжал Пирелли.— Я никогда не доверял ей. Трудно поверить, но именно она устроила катастрофу. Она испортила тормоза машины Бруно. Она, разумеется, рассчитывала на его деньги. Ей удалось уговорить Беллини, чтобы он сегодня убил Валерию. Позже она собиралась убить и Бруно. Она задумала все так ловко, что подозрение в убийстве должно было пасть на вас. Это просто чудовищно!

— Откуда же это все стало вам известно? — с трудом выдавил я.

— Она не могла противиться искушению и весь свой план раскрыла Бруно. Она чувствовала себя вполне уверенно, потому что он не мог говорить. Но пережитый шок и страх за Валерию вернули ему речь. Я, помните, говорил вам, что в определенных обстоятельствах к нему может вернуться речь. Так оно и произошло. Он рассказал мне все, и нам удалось принять необходимые меры.

Я подумал об окровавленной Лауре, лежавшей наверху.

— Почему вы меня не предупредили? — запинаясь, спросил я.

— Я боялся, что вы выдадите себя неосторожным словом и нам не удастся поймать Лауру. Кроме того, вначале и вас мы считали соучастником. Только вчера я узнал всю правду о вас, Чизхолм.

— Что вы хотите этим сказать?

— Лаура сказала Бруно, что во время войны вы убили во Флоренции какую-то девушку. Я обратился по этому вопросу в американское посольство.— Он вдруг тихо позвал:— Капитан Босс, прошу вас, подойдите сюда.

Из тени деревьев выступил мужчина.

— Хэлло, Чизхолм,— сказал он.— Я Джон Босс из американской военной полиции. Мы везде разыскиваем вас. Неужели вы не читали нашего объявления в газетах? Я уже решил, что мы вас никогда не найдем. Все разъяснилось. Год назад мы арестовали генерала Костейна после его очередного экстаза. Он сознался, что ранее свалил на вас вину за убийство во Флоренции. Так что вам больше не о чем беспокоиться.

Я стоял как оглушенный, не в силах двинуться и произнести звука.

— Беллини подплывает,— прошептал Пирелли.

Лодка была на расстоянии ста метров от берега, но в ней был не Беллини. Это был маленький полицейский в форменной фуражке.

— Что-то там, по-видимому, не получилось,— пробормотал Босс.

Лодка причалила, человек вышел на берег.

— Беллини найден в своем номере заколотым,— сказал полицейский капитану Боссу.— Он мертв. Это, вероятно, мафия.

— Черт возьми,— сказал Босс.— Это ведь нарушает все наши планы, доктор. Что вы теперь собираетесь делать?

— Поднимусь наверх и поговорю с ней,— мрачно сказал Пирелли.— Теперь ее игра все равно проиграна. Но я хотел, чтобы вы поднялись туда вместе со мной,— обратился он к полицейскому. И они вместе пошли к лодочному ангару.

— Хоть теперь прекратится эта чертова музыка,— сказал Босс, глядя на освещенные окна второго этажа, откуда неслись громкие звуки. Он положил мне руку на плечо.

— Я рад за вас, Чизхолм. На вашу долю выпали такие испытания, но теперь все уже позади. Вы поедете со мной в Милан, и там вам оформят паспорт. Если вы решите вернуться на родину, мы оплатим все расходы.

Я был слишком потрясен, чтобы здраво рассуждать. Через несколько минут они найдут Лауру. Если бежать, то только сейчас. Однако я не двигался с места. Оказалось, что мне совсем не надо было убивать Лауру!

— Вы тоже идете с нами, капитан Босс? — донесся до нас голос Пирелли.

— Нет, я считаю, что мне лучше остаться здесь. Я подожду вас внизу вместе с Чизхолмом.

Доктор Пирелли и полицейский скрылись в лодочном ангаре. Босс вытащил из кармана сигарету и осветил темноту пламенем зажигалки. Я увидел, как он вдруг отпрянул от меня.

— В чем дело? Вы ранены, Чизхолм?

Я ничего не ответил.

— Вы же весь в крови,— сказал он, пристально вглядываясь в меня.

Я продолжал стоять неподвижно. Ни звука не сорвалось с моих губ.

— Что вы сделали?

— Почему вы меня своевременно не предупредили? — с горечью сказал я.— Надо было хотя бы вчера сказать мне, как обстоят дела.

Босс схватил меня за руку. Я не противился.

— Вы что, убили ее, Чизхолм?

— Да, убил! Я подслушал ее разговор с Бруно и узнал весь план убийства. Я не мог вынести этого. Я решил, что убить ее — это единственный выход для Бруно, Валерии и меня. Я... я убил ее потому, что не мог открыть рот и рассказать все полиции, я ведь сам был вне закона. Если бы я обратился в полицию, то поставил бы под удар себя. Я собирался также убить и Беллини.

Босс задумался.

— Да, дело дрянь,— наконец сказал он.— Вот вам мой совет, Чизхолм: поскорее берите моторную лодку и бегите. Вас никто не успеет остановить. Я поднимусь наверх и задержу там остальных. Исчезайте как можно скорее. Судя по тому, что я слышал о ней, эта женщина полностью заслужила свою судьбу. Но, к сожалению, по итальянским законам вас это не может освободить от наказания.

Наверху вдруг резко оборвалась музыка.

— А ну, быстрее бегите! — приказал мне Босс.

Передо мной вдруг встало все мое прошлое. Сколько лет мне пришлось скрываться от полиции! И вот, когда, наконец, выяснилось, что я невиновен и не причастен к тому убийству, я успел влипнуть в другую историю. Неужели мне придется прятаться всю оставшуюся жизнь?

— Куда мне бежать? Для чего мне жить? — упавшим голосом спросил я Босса.— Я уже много лет бегал от полиции и больше не хочу, чтобы за мной охотились всю жизнь!

— Спешите! — сказал Босс.

— Не вижу смысла,—- ответил я.— Я останусь и сознаюсь в убийстве.

Из окна высунулся доктор Пирелли.

— Капитан Босс, задержите Чизхолма! Не позволяйте ему бежать!

Босс недоумевающе пожал плечами.

— Да он совсем и не собирается делать этого,— ответил он и направился к лодочному ангару. 

Агата Кристи Зеркальной игра 

 Часть первая Убийство

Миссис Ван Рейдок отстранилась от зеркала и вздохнула:

— Да, если бы все шло так, как идет сейчас. Что ты об этом думаешь, Джейн?

Мисс Марпл оглядела произведение Лава-нелли с критическим видом, перед тем как ответить:

— На мой взгляд, это очень красивое платье.

— О, платье ни в чем упрекнуть нельзя,— сказала миссис Ван Рейдок, снова вздыхая.— Стефания, помогите мне его снять.

Горничная, безвозрастная девушка с серыми волосами, ловко стянула платье через вытянутые руки миссис Ван Рейдок.

Последняя осталась перед зеркалом в гарнитуре из атласа персикового цвета. Она была великолепно затянута; паутинообразный нейлон облегал все еще стройные ноги. С некоторого расстояния ее лицо, поддерживаемое постоянными массажами, под слоем крема и румян, казалось почти что юным. Ее волосы, великолепно причесанные, отливали скорее голубым, чем серым. Глядя на миссис Ван Рейдок, было невозможно предположить, как она выглядит в своем естественном виде. Все, что давали деньги, было к ее услугам и дополнялось еще режимом, массажами и упражнениями, которые она выполняла неустанно.

— Не кажется ли тебе, Джейн, что не много людей могло бы угадать, что мы с тобой одного возраста?

Рут Ван Рейдок посмотрела на свою приятельницу с некоторым лукавством. Мисс Марпл казалась совершенно искренней:

— У меня нет этой иллюзии! Видишь ли, я думаю, что выгляжу старше, чем есть на самом деле.

С абсолютно белыми волосами, с нежным лицом, покрытым морщинами, с розовыми щеками и невинными глазами, мисс Марпл была очаровательной старой дамой. Никогда никто не подумал бы сказать о миссис Ван Рейдок как об очаровательной старой даме.

— Это правда, моя бедная Джейн! — сказала миссис Ван Рейдок и прибавила с неожиданным взрывом смеха: — Между прочим, я тоже, но иначе. Говоря обо мне, люди произносят: «Это удивительно, что она сохранила свои линии, эта старая ведьма!» Они очень хорошо знают, что я и есть старая ведьма, и, боже мой, я тоже это слишком хорошо знаю!

Она упала в атласное кресло.

— Благодарю вас, Стефания, вы мне больше не нужны.

Горничная вышла, унося бережно сложенное платье. Миссис Ван Рейдок сказала:

— Моя мужественная Стефания, больше тридцати лет она со мной. Это единственное существо в мире, которое знает, на кого я в самом деле похожа.

Затем, меняя тон, она сказала:

— Послушай, Джейн, мне надо с тобой поговорить.

Мисс Марпл повернулась к своей приятельнице, ее лицо стало внимательным. В этой роскошной дворцовой комнате она казалась немножко не на месте в своем бесформенном черном платье, с большой сумкой.

— Я волнуюсь из-за Керри-Луизы.

— Керри-Луизы?

Мисс Марпл произнесла это имя с мечтательным оттенком. Оно напомнило ей далекое прошлое.

Пансионат во Флоренции... Она сама, молодая англичанка, вся бело-розовая, родившаяся под сенью собора, и две маленькие Мартин — американки, которые были так забавны со своей манерой смешно говорить, с резкими жестами и живостью: Рут — стройная и пылкая, «всегда стремящаяся к славе», Каролина-Луиза— маленькая, изысканная, мечтательная...

— Когда ты видела ее в последний раз, Джейн?

— О, очень давно. Возможно, лет двадцать пять тому назад. Разумеется, мы переписываемся на Рождество.

Такая любопытная вещь дружба! Эта Джейн Марпл, совсем еще тогда молоденькая, и эти две американки... Их дороги почти тут же разошлись, но между тем сохранилась привязанность. Время от времени письма и подарки на Рождество. И именно Рут, которая жила в Америке, Джейн видела чаще, чем Керри-Луизу, жившую в Англии.

— Почему ты волнуешься о сестре, Рут? — спросила мисс Марпл.

— Из нас двоих, когда мы были молодые, именно Керри-Луиза имела большую склонность к идеальному,— сказала Рут Ван Рейдок вместо ответа на вопрос своей подруги.— В то время было модно жить для идеала. Каждая девушка имела его. Это считалось «хорошим тоном». Ты хотела ухаживать за прокаженными, я хотела стать монахиней. От этого приходят в себя, от всех этих химер. Но Керри-Луиза... видишь ли...— ее лицо потемнело,— я думаю, что именно это меня и волнует в ней... Она была последовательно замужем за тремя феноменами.

— Но, дорогая моя,— начала мисс Марпл.

— Я знаю, знаю,— сказала Рут с нетерпением,— Гульдбрандсен, ее первый муж, напрасно старался стать феноменом, в нем было слишком много здравого смысла. Когда он женился на ней, ему было пятьдесят лет, его сыновья были уже взрослыми и у него было колоссальное состояние...

Мисс Марпл с задумчивым видом кивнула головой. Имя Гульдбрандсена было известно во всем мире. Этот уважаемый предприниматель необычайной честности нажил такое колоссальное состояние, что только филантропия помогла ему истратить часть его: богадельня Гульдбрандсена, ассигнования на научные изыскания Гульдбрандсена, больница Гульдбрандсена и вершина всего — колоссальный колледж, построенный для детей рабочих, навсегда сохранили за этим именем всю его значительность.

— Поверь мне, я была гак довольна за сестру, когда она вышла замуж за Джонни Рестарика после смерти Гульдбрандсена. Это не значит, что я когда-нибудь все-

рьез принимала его театральные декорации или постановки. Он женился на ней из-за денег... О, возможно, не только из-за денег, но, во всяком случае, он бы не женился, если бы у нее их не было. Затем эта отвратительная женщина, эта югославка заграбастала его. Она его буквально украла. Если бы у Керри-Луизы было хотя бы на унцию здравого смысла и она бы терпеливо ждала, он вернулся бы.

— Она от этого сильно страдала? — спросила мисс Марпл.

— Самое смешное, представь себе, я этого не думаю. Она была абсолютно очаровательна во всем этом деле... Надо сказать правду, что для нее это обычное состояние. Она прелестна! Она думала только о том, как бы им развестись, чтобы он мог жениться на этом ужасном создании. Она предложила взять к себе мальчиков, его сыновей от первого брака, так как тогда у них была бы более нормальная жизнь. Таким образом, бедному Джонни ничего не оставалось, как жениться на своей новой жене. Она ему устраивала адскую жизнь в течение шести месяцев. Потом в припадке ярости она свалилась в пропасть вместе с машиной. Говорят, что это несчастный случай, но я уверена, что это неспроста.

Миссис Ван Рейдок замолчала, взяла зеркало и стала рассматривать малейшие детали на своем лице. Пинцетом она вырвала из одной брови волосок, который был длиннее других.

— А потом Керри-Луиза поторопилась выйти замуж за следующего — Левиса Серокольда, Еще одно явление! Еще один идеалист! О! Я не говорю, что он не любит Керри-Луизу, я думаю, что он ее любит, но у него та же мания, он стремится сделать весь мир счастливым. Как будто это возможно!

— В самом деле, это очень трудно,— сказала мисс Марпл.

— Он стал разбрасывать ее состояние налево и направо, осуществляя эту идею. Теперь их дом — это воспитательный дом для молодых преступников. Там есть все: психиатры, психоаналитики, психологи... Левис и Керри-Луиза окружены там этими мальчиками, из которых не все нормальны; дом наполнен специалистами всех видов, врачами, профессорами, каждый из них энтузиаст больше другого. Часть из них совершенно сумасшедшие, а вся эта клика совершенно оторвана от жизни. И моя маленькая Керри-Луиза живет среди всего этого...

Рут снова замолчала и подняла печальные глаза на мисс Марпл. Последняя, казалось, замерла.

— Ты мне еще не объяснила, Рут, почему ты боишься за свою сестру?

— Я тебе сказала, что я ничего не знаю, и именно это мучает меня больше всего. Я недавно приехала из Стонегата, я там была недолго, но все это время у меня было ощущение чего-то ненормального... В атмосфере, в доме... И я знаю, что это не только мое воображение. Я очень тонко чувствую окружающее. Я всегда была такой. Джейн,— сказала она быстро,— я хочу, чтобы ты поехала туда сейчас же и чтобы ты составила себе представление о том, что там происходит.

— Я? — воскликнула мисс Марпл.— Почему я?

— Потому что у тебя несравненный нюх на такие вещи, и это у тебя тоже было всегда! Ты очень мила, у тебя безобидный вид, и, несмотря на это, ты умеешь не удивляться ничему и ты всегда готова стать лицом к лицу с самым плохим.

— Но, дорогая Рут, как же я могу поехать просто вот так к Керри-Луизе? — спросила мисс Марпл спокойным тоном.

— Я все устроила. Не сердись на меня, я уже подготовила почву. Я уже написала Керри-Луизе о тебе. Как я и ожидала, она тебя приглашает. Ее письмо ждет тебя дома.

Прежде чем вернуться к себе в Мери Мид, мисс Марпл захотела получить еще кое-какие сведения. Она расспрашивала обо всем обстоятельно.

— Я хочу узнать, моя маленькая Рут, факты и иметь некоторое представление о людях, которых встречу в Стонегате.

— Согласна. Тебе уже известна история замужества Керри-Луизы с Гульдбрандсеном. У них не было детей, и она была очень этим угнетена. Гульдбрандсен был вдовцом и отцом трех сыновей. В конце концов они усыновили маленькую девочку. Они прозвали ее Пиппа... Очаровательная малышка! Когда они ее взяли, ей было ровно два года.

— Откуда она родом? Знали ли они ее семью?

— По чести говоря, я ничего об этом не знаю и, кажется, никогда не знала. Была ли она ребенком нежеланным в своей семье, про что прослышал Гульдбрандсен?.. Но, как бы там ни было, как только они взяли девочку, Керри-Луиза заметила, что она, наконец, скоро тоже будет матерью. Некоторые врачи говорят, что подобные совпадения бывают довольно часто. Она сошла бы с ума от радости, узнав это перед удочерением, но, безумно любя Пиппу, она почувствовала теперь, так сказать, свою вину перед ней. Больше того, Мильдрид, когда родилась, была малосимпатична. Она была похожа на Гульдбрандсена. Это был ребенок крепкий, здоровый и добрый, но очень некрасивый. Керри-Луиза до такой степени боялась сделать различие между своей приемной дочерью и родной, что она, я думаю, избаловала Пиппу, держась сурово с Мильдрид. У меня даже было впечатление, что временами Мильдрид испытывала обиду. Но, по правде сказать, я их не часто видела. Дети росли. Пиппа стала очаровательной, а Мильдрид осталась очень некрасивой. Когда умер Эрик Гульдбрандсен, Мильдрид было пятнадцать лет, а Пиппе восемнадцать. Он оставил по равной сумме обеим дочерям. Потом Пиппа вышла замуж за итальянского маркиза, а Мильдрид остановилась на некоем канонике Стрите, очень добром человеке, у которого без конца болела голова. Он был на десять или двенадцать лет старше ее. Мне кажется, они были очень счастливы. Он умер в прошлом году, и Мильдрид вернулась в Стонегат, к матери. Но я очень спешу, я пропустила одно или два замужества. Вернемся назад. Значит, Пиппа вышла замуж за итальянца, через год она умерла, произведя на свет свою дочь Джину. Настоящая драма. Все были этим потрясены. Керри-Луиза все время сновала как челнок из Англии в Италию и из Италии в Англию. И в Риме она встретила Джонни Рестарика, за которого вышла замуж. Маркиз снова женился и дал понять, что он готов оставить свою маленькую дочь в Англии, чтобы ее воспитывала богатая бабушка. Таким образом, они стали жить все в Стонегате: Джонни Рестарик и Керри-Луиза, два сына Джонни — Алексис и Стефан, маленькая Джина и Мильдрид, которая очень скоро вышла замуж за своего каноника. После этого была вся история с югославкой, развод, оба мальчика продолжали посещать Стонегат во время каникул, и, мне кажется, в 1918 году моя сестра вышла замуж за Левиса.

Миссис Ван Рейдок остановилась, чтобы передохнуть, затем спросила:

— Ты никогда не встречала Левиса?

— Нет, последний раз я видела Керри-Луизу в 1928 году. Она очень мило приглашала меня в Ковент-Гарден.

— Ну, так Левис был со всех сторон тем мужем, который ей подходил. Он был экспертом-финансистом, его очень ценили, он был богат и почти что одного возраста с ней. И вместе с тем блестящая репутация. Только он был настоящим феноменом. Он был буквально помешан на задаче спасения молодых преступников.

Рут Ван Рейдок вздохнула, видя, что мисс Марпл смотрит на часы.

— Пора на поезд? А я дошла только до середины! Ну, в конце концов ты сама все увидишь.

— Я тоже так думаю,— сказала мисс Марпл.


* * *

Открытый всем ветрам вокзал Маркет-Кембл был просторным и пустым. С трудом можно было там заметить одного-двух путешественников и нескольких служащих. Он славился, однако, своими шестью перронами и навесом, под которым, когда прибыла мисс Марпл, маленький поезд с одним лишь вагоном важно выплевывал облака дыма.

Мисс Марпл с некоторой неуверенностью огляделась; в это время к ней подошел молодой человек.

— Мисс Марпл? — учтиво спросил он.

Его голос имел неожиданные драматические интонации. Можно было подумать, что имя, которое он произнес, было первым словом из его роли в любительской комедии.

— Я приехал за вами из Стонегата.

Мисс Марпл поблагодарила его признательной улыбкой. Это была только очаровательная и беспомощная старая дама, но ее глаза, если бы он заметил, показались бы ее собеседнику странно проницательными. Внешность молодого человека плохо соответствовала его голосу. Он был менее поражающим. Его можно было назвать почти что незначительным. Нервный тик без конца дергал его веко.

— Благодарю вас,— сказала мисс Марпл.— У меня только вот этот чемодан.

Она заметила, что молодой человек не взял ее чемодан. Он щелкнул пальцами, чтобы позвать носильщика, который проходил мимо, толкая перед собой тележку, нагруженную багажом.

— Возьмите этот чемодан, пожалуйста,— сказал он и прибавил: — Это в Стонегат.

— Идет! — крикнул весело носильщик.— Я быстро!’

Мисс Марпл почувствовала, что молодой человек не очень удовлетворен. Это было почти что так, как если бы Букингемской площади придали не больше значения, чем музыкальному киоску.

— О, эти бродяги становятся все более невыносимыми!

Сопровождая мисс Марпл к выходу, он представился:

— Меня зовут Эдгар Лаусон. Миссис Серокольд просила меня встретить вас. Я ассистент мистера Се-рокольда.

Мисс Марпл усмотрела в этих словах тонкий намек: человек важный, занятой любезно оставил свои серьезные дела для жены своего хозяина.

Было в его манере объясняться что-то театральное и фальшивое. Мисс Марпл спрашивала себя: «Кто такой Эдгар Лаусон?»

Они вышли из вокзала, и Лаусон подвел старую мадемуазель к «форду» немного устаревшей модели.

— Желаете сесть рядом со мной, впереди, или вы предпочитаете заднее сиденье?

Но в этот момент блестящий «роллс» выехал во двор вокзала и остановился перед «фордом». Из него вышла очень хорошенькая женщина и приблизилась к ним. То, что она была в очень грязных велюровых брюках и в простой кофточке с расстегнутым воротничком, оттеняло не только ее красоту, но и роскошь.

— А, вот вы где, Эдгар! Я все время боялась опоздать! Я вижу, что вы нашли мисс Марпл. Я приехала за ней.

Ослепительная улыбка, с которой она обратилась к мисс Марпл, открыла белые как жемчуг зубы на сильно загорелом лице.

— Я Джина, внучка Керри-Луизы! — объяснила она.— Как прошло ваше путешествие? Я думаю, отвратительно! У вас очень маленький сак, я обожаю саки на веревочке! Дайте мне его вместе с пальто, я все понесу, а вам будет легче сесть в машину.

Эдгар покраснел и запротестовал:

— Послушайте, Джина, я приехал встретить мисс Марпл... Обо всем было договорено.

Джина повернулась к нему со своей беззаботной и прекрасной улыбкой:

— Я очень это хорошо знаю, Эдгар! Но вдруг я решила, что это будет более мило, если я тоже приеду. Я возьму, мисс Марпл в свою машину. А вы можете привезти ее багаж.

Она со стуком захлопнула дверцу, которая находилась со стороны мисс Марпл, подбежала к другой, прыгнула за руль и поехала.

Повернувшись, мисс Марпл заметила недовольное выражение лица Лаусона.

— Дорогое мое дитя,— сказала она,— я не думаю, что вы доставили большое удовольствие мистеру Лаусону.

Джина разразилась смехом.

— Он очень глуп со своими напыщенными манерами. Можно подумать, что он в самом деле очень важный.

— На самом деле нет? — спросила мисс Марпл.

— Эдгар?

Была в смехе Джины нотка бессознательной жестокости. Она прибавила:

— Во всяком случае, он тронутый.

— Тронутый?

— В Стонегате только тронутые! Я не говорю о бабушке, о Левисе, о себе, о мальчиках, о мисс Беллевер, разумеется. Но все остальные! Временами я себя спрашиваю, не стану ли я немного сумасшедшей, живя с ними?

Они покинули пределы вокзала, и машина стала набирать скорость на гладкой ленте пустынной дороги. Джина украдкой посмотрела на свою соседку.

— Вы были уже в Стонегате? — спросила она.

— Нет, никогда. Но вы должны догадываться, что я слышала много разговоров о нем.

— Дом отвратителен,— объявила она, смеясь.— Чудовище в готическом стиле! Стефан это называет «лучшая эпоха банно-душевой королевы Виктории». Только там все ужасно серьезны. На каждом шагу попадаешь на психиатра. Левис по уши в делах. На следующей неделе он должен ехать в Эбердин по делу, которое проходит в исправительной тюрьме. Дело касается мальчика, который имел пять судимостей.

— Этот молодой человек, который приехал за мной на вокзал, мистер Лаусон, помогает мистеру Серокольду? Как он мне сказал, он его секретарь?

— Эдгар? Он не способен ничего делать! На самом деле он просто больной. Он устраивался в отелях и рассказывал клиентам, что он герой войны, летчик-истребитель, поскольку больше он этих людей никогда не встречал. По-моему, он просто мошенник. Но Левис пробует на нем, так же как и на других, некоторые свои методы. У них создается видимость, что они члены семьи, им поручают для выполнения всякие дела, чтобы развить у них чувство ответственности. Я думаю, что в один из дней кто-нибудь из них убьет нас.

Джина кончила свою фразу раскатом смеха, к которому мисс Марпл не присоединилась.


* * *

Как Джина и сказала, Стонегат был готическим зданием Викторианской эпохи. Что-то вроде плутократического храма. Благодаря филантропии к нему были прибавлены крылья и постройки всякого рода, которые не подходили к ансамблю, нарушали его и лишали дом всякой значительности.

— Довольно отвратительно? — с оттенком нежности спросила Джина, показывая на дом, в котором она выросла.— Бабушка на террасе. Я остановлю здесь, вы скорее дойдете до нее отсюда.

Мисс Марпл пересекла террасу, чтобы встретиться со своей старой приятельницей. Издалека эта женщина, маленькая и тонкая, казалась странно молодой, если не считать трость, на которую она опиралась, и ее медленную и натруженную походку. Можно было подумать, что вы видите молодую девушку, подражающую с некоторым преувеличением походке старого человека.

— Джейн! — воскликнула миссис Серокольд.

— Дорогая Керри-Луиза!

В самом деле, это была Керри-Луиза, до странности похожая на ту, какой была раньше. Странно молодая. А между тем она не пользовалась никакими искусственными средствами, которые употребляла ее сестра. Ее седые волосы, раньше пепельные, едва изменили свой оттенок. Цвет лица сохранял розоватую свежесть, как у чуть-чуть привядшей розы. Взгляд сохранил живость и невинность молодости, и голова ее, как и раньше, была немного склонена набок, как у внимательной птицы.

— Я зла на себя,— сказала Керри-Луиза своим нежным голосом,— что столько лет не виделась с тобой. Дорогая Джейн, мы не виделись целый век.

Обе дамы под руку направились к дому. Пожилая женщина ждала их на пороге боковой двери. У нее был вызывающий нос, коротко подстриженные волосы, одета она была в твидовый костюм, добротный и хорошо сшитый.

— Это безумие, Кара, так долго быть на воздухе,— сказала она агрессивным тоном.— Вы никогда не станете благоразумной!

— Не браните меня, Джули,— умоляющим тоном сказала Керри-Луиза. Она представила мисс Беллевер мисс Марпл.

— Мисс Беллевер все для меня: сиделка, дракон, сторожевая собака, секретарь, интендант и верный друг.

Джульетта Беллевер фыркнула, кончик ее носа порозовел, что было у нее признаком волнения.

— Я делаю что могу,— сказала она обиженным тоном,— но это сумасшедший док. Нет никакой возможности организовать в нем что бы то ни было!..

— Конечно, нет, моя маленькая Джули. Я спрашиваю себя, почему вы все еще пытаетесь это делать? Где вы устроите мисс Марпл?

— В голубой комнате. Вы хотите, чтобы я ее проводила?

— Да, Джули, пожалуйста. Потом вы ее приведете к чаю. Мне кажется, что его сегодня подадут в библиотеку.

Когда мисс Марпл спустилась, она нашла Керри-Луизу около одного из окон в библиотеке,

— Какое импозантное жилище! — сказала мисс Марпл.— Я чувствую себя в нем совершенно потерянной. Вы были вынуждены произвести в нем большие переделки для устройства института?

— О да, колоссальные! В результате только центральная часть осталась в прежнем виде: большой зал, прилегающие к нему комнаты и верхние. Но оба крыла и восточная часть совершенно переделаны. Сняли перегородки, чтобы устроить бюро, комнаты для преподавателей и все прочее. Мальчики живут в школьном здании. Оно видно отсюда.

Сквозь занавес из листвы деревьев мисс Марпл заметила большие постройки из кирпича; затем ее взгляд остановился на парочке, и она сказала, улыбаясь:

— Какая Джина хорошенькая!

Лицо Керри-Луизы засияло.

— Не правда ли? — пробормотала она.— И это так хорошо, что она снова здесь! Я отсылала ее в начале войны в Америку, к Рут. Эта малышка вообразила, что ее интересует работа для армии. А потом она встретила этого молодого человека. Через неделю они поженились...

Мисс Марпл посмотрела на обоих молодых людей, которые стояли на берегу озера.

— Они составляют прекрасную пару,— сказала она.—. Ничего удивительного, что она влюбилась в него.

Внезапно миссис Серокольд смутилась:

— То есть... Это не ее муж... Это Стефан, самый младший сын Джонни Рестарика. Он руководит нашей драматической секцией. Так как у нас есть театр, мы даем представления, чтобы развивать актерские способности. Стефан такой энтузиаст! Ты не можешь представить, как он оживил это дело.

— Я вижу,— медленно сказала мисс Марпл.

У нее было прекрасное зрение, и даже издалека она очень хорошо видела красивое лицо Стефана Рестарика. Он смотрел на Джину и что-то оживленно говорил. Она не видела лица Джины, но ошибиться было невозможно, глядя на молодого человека.

— Это меня не касается, дорогая,— сказала мисс Марпл,— но я думаю, ты понимаешь, что они влюблены друг в друга.

Керри-Луиза казалась потрясенной.

— О нет!.. О нет!.. Я очень надеюсь, что нет!

— Керри-Луиза, ты всегда витала в облаках! Ни тени сомнения!..

Миссис Серокольд не успела ответить. Из холла вышел Левис. Он держал в руках распечатанные письма. Муж Керри-Луизы был невысок, в нем не было ничего импозантного, но личность его сразу поражала. Однажды Рут сказала, что он больше похож на «динамо», чем на человеческое существо. Занятия до такой степени поглощали его, что он не обращал внимания ни на предметы, ни на людей, которые его окружали.

— Тяжелый удар, дорогая моя. Этот мальчик, Джек Флинт, опять напроказил. Ты знаешь, что мы открыли у него пристрастие к поездам. Мы с Мавериком думали, что если устроить его работать на железную дорогу, то он гам удержится и будет хорошим работником. Но все та же история. Он снова стал совершать мелкие кражи в экспедиции. Дело даже не в том, что он мог использовать сам или продавать эти вещи. Это еще раз подтверждает, что такова психология.

— Левис, вот моя старая приятельница — Джейн Марпл.

— О! Я счастлив!.. Как поживаете? — пробормотал мистер Серокольд с отсутствующим видом.— Его, конечно, будут преследовать. Такой хороший мальчик... Не очень много в голове, но мальчик милый. Вы бы посмотрели, в какой невероятной лачуге он жил. Я...

Внезапно он замолчал и «динамо» обратилось на гостью:

— Мисс Марпл! Я так рад, что вы приехали к нам погостить. Присутствие старинной приятельницы преобразит жизнь Каролины. У вас будут тысячи воспоминаний. Жизнь, которую она ведет здесь, сурова со многих точек зрения... Так много грустного в истории несчастных детей... Я надеюсь, что вы останетесь у нас надолго.

Мисс Марпл почувствовала очарование этого человека и поняла, как обаятелен он для ее приятельницы. Для Серокольда дело было, по-видимому, важнее людей. Некоторых женщин это раздражало бы, но Керри-Луиза была не такой.

Когда Левис просмотрел другие свои письма, то сказал рассеянным тоном жене:

— Чай готов, моя дорогая.

— Я думала, что сегодня мы будем пить его здесь.

— Нет, его подали в холле. Все нас ждут.

Керри-Луиза взяла под руку мисс Марпл, и они направились в холл. Полноватая женщина в возрасте восседала за чайным столом.

— Джейн, вот Мильдрид, моя дочь Мильдрид. Ты ее видела только маленькой девочкой!

Из всех людей, которых мисс Марпл встретила здесь до сих пор, Мильдрид Стрит меньше всего подходила к этому дому. У нее был респектабельный и немного скучный вид, который шел вдове каноника. Обычная женщина с грубым и невыразительным лицом и тусклыми глазами. Мисс Марпл вспомнила, что она была непривлекательной девочкой.

— А вот Вилли Худ, муж Джины!

Вилли был молодым колоссом с гладко зачесанными волосами. У него был насупленный вид. Он неловко поклонился, продолжая ковыряться в куске торта. Вскоре пришла Джина со Стефаном Рестариком и другими людьми. Мисс Марпл была немного оглушена и после чая с удовольствием поднялась в свою комнату, чтобы отдохнуть.

За обедом народу было еще больше, чем за чаем. Прежде всего был молодой врач Маверик, психиатр и психолог (мисс Марпл не очень понимала разницу), который объяснялся только специальными терминами, и беседа его была практически совершенно непонятна старой мисс. Затем двое молодых людей в очках, более или менее профессорского вида. Потом месье Бомгартен, терапевт, работающий в институте. И наконец, три подростка, ужасно смущенные, три воспитанника, чья очередь подошла быть «гостями дома».

После обеда Левис Серокольд ушел в контору доктора Маверика, чтобы обсудить с ним деловые вопросы. Терапевт и воспитатели ушли к себе. Трое приглашенных вернулись в заведение. Джина и Стефан пошли в театр, чтобы убедиться, что они могут использовать одну идею для постановки скетча. Мильдрид стала вязать какую-то нескончаемую вещь, а мисс Беллевер — чинить носки. Вилли, сидя неподвижно в кресле, смотрел прямо перед собой. Керри-Луиза и мисс Марпл болтали о прошлом, и их беседа казалась странно нереальной. Только Эдгар Лаусон не мог найти себе подходящий уголок. Он садился и тут же вставал. В конце концов он довольно громко сказал:

— Не нужно ли мне пойти к мистеру Серокольду? Может быть, он во мне нуждается?

Керри-Луиза успокоила его:

— Не думаю. Сегодня он должен обсудить какие-то вопросы с мистером Мавериком.

— Тогда я, конечно, не пойду. Мне не придет в голову навязываться тому, кто во мне не нуждается. Сегодня я уже потерял много времени из-за поездки на вокзал. Я не знал, что миссис Худ собиралась ехать туда.

— Она должна была вас предупредить,— сказала Керри-Луиза.— Но я думаю, что она решила поехать туда в последнюю минуту.

— Вы не понимаете, миссис Серокольд, что она поехала туда только для того, чтобы я остался в дураках.,. Да, да, в дураках!

— Да нет же,— сказала улыбаясь Керри-Луиза.— Не надо так думать. Джина импульсивна, она принимает решения всегда в последний момент. Она, разумеется, не хотела доставить вам неприятности.

— Нет, хотела! Она сделала это нарочно... Чтобы унизить меня...

— Но, Эдгар...

— Вы не знаете и половины того, что происходит, миссис Серокольд. Но сейчас я не скажу ничего, кроме как «добрый вечер»!

Эдгар вышел, хлопнув дверью. Мисс Беллевер вздернула нос:

— Хорошенькие манеры!

— Он так чувствителен! — сказала Керри-Луиза.

Мильдрид Стрит положила свои спицы и кислым тоном сказала:

— Отвратительный парень! Вы неправильно поступаете, что терпите такое поведение.

Вилли Худ открыл рот впервые за этот вечер:

— Он тронутый, этот тип. Другого объяснения нет. Он просто совершенно ненормальный!

На следующее утро мисс Марпл постаралась избежать встречи с хозяйкой дома и направилась в сад. Она по опыту знала, что люди, которых мучают какие-либо сомнения и заботы, находят облегчение, доверившись незнакомцу, и даже иногда стараются найти такой случай. Она направилась на аллею, находящуюся на виду. Результат таких стратегических маневров не замедлил сказаться: не прошло и пяти минут, как появился сильно взволнованный Эдгар Лаусон. Она весело встретила его:

— Здравствуйте, мистер Лаусон. Представьте себе, я люблю сады. Садоводство — это почти единственное, что еще доступно такой старой бесполезной женщине, как я, не правда ли? А вы любите это? Конечно, вы об этом даже и не думаете, настолько вы заняты делами мистера Серокольда. У вас столько работы! И работы действительно важной! Впрочем, это должно быть очень интересно!

— О! Да, да!.. Это очень интересно!

— Вы, должно быть, сильно помогаете мистеру Се-рокольду?

Лицо молодого человека потемнело.

— Ничего не знаю. У меня нет никакого способа в этом убедиться. Надо было бы...

Мисс Марпл размышляла, глядя на него. Перед ней был жалкий и нескладный молодой человек, одетый в спортивную куртку; один из тех молодых людей, которых не замечаешь и быстро забываешь... Они стояли рядом со скамейкой, мисс Марпл села. Эдгар остался стоять перед ней с нахмуренными бровями.

— Я уверена, что мистер Серокольд полагается на вас во множестве вещей,— добродушно сказала мисс Марпл.

— Я ничего не знаю,— повторил Эдгар чистосердечно,— я ничего не знаю...— Он наморщил лоб и сел рядом с ней.— Я нахожусь в очень щекотливом положении.

— Правда?

Эдгар пристально смотрел перед собой.

— Все, что я вам рассказываю, строго конфиденциально.

— Само собой разумеется.

— Если бы я пользовался своими правами...

— Ну?

— Наконец-то, я могу это сказать... Дальше ведь это не пойдет, не правда ли?..

— Разумеется, не пойдет!

Она заметила, что он продолжает свой рассказ, даже не услышав ответа.

— Мой отец... На самом деле — мой отец важная персона...

На этот раз не надо было ничего говорить. Достаточно было только слушать.

— Это знает только один мистер Серокольд. Вы понимаете, если бы выплыла эта история, это могло бы повредить репутации моего отца.— Он повернулся к ней с улыбкой, очень грустной и гордой улыбкой.— Видите ли... Я сын Уинстона Черчилля.

— О, я понимаю! — сказала мисс Марпл.

Эдгар продолжал говорить, и все, что он произносил, можно было принять за реплики из какой-нибудь комедии.

— Были серьезные причины. Моя мать не была свободна. Ее муж был в сумасшедшем доме. Не могло быть и речи о разводе и о замужестве... По правде говоря, я их не порицаю,.. По крайней мере, мне так кажется... Мой отец всегда делал что мог, разумеется, тайно. И вот откуда трудности,— у него есть враги, которые также и против меня. Им удалось нас разлучить. Они следят за мной, они шпионят за мной, куда бы я ни пошел. Даже здесь я не чувствую себя в безопасности. Они и здесь действуют против меня, добиваясь того, чтобы все меня ненавидели. Мистер Серокольд говорит, что это неправда... Но он не знает... Иногда мне кажется...— Он замолчал и встал.— Вы, конечно, понимаете, что все это конфиденциально? Но если вы заметите, что за мной кто-то следит или, скорее, шпионит, вы сможете, возможно, сказать мне, кто это.

И он удалился. Корректный, трагичный, незначительный. Удивленная мисс Марпл провожала его глазами. Кто-то рядом заговорил и вывел ее из задумчивости.

— Ненормальный, совершенно ненормальный!

Руки в карманах, брови нахмурены. Вилли Худ смотрел на удалявшегося молодого человека.

— Во всяком случае,— сказал он,— мы находимся в смешном положении. Они все тронутые, все, сколько их здесь находится.

Мисс Марпл молчала, Вилли продолжал:

— Этот тип... Эдгар. Что вы о нем думаете? Он говорит, что его отец лорд Монтгомери. Это мне не кажется вероятным. Монти! После того, что я о нем знаю, меня бы это крайне удивило.

— Нет,— сказала мисс Марпл.— Это не кажется очень вероятным.

— Джине он рассказывал совсем другую историю, ерунду, вроде того что он наследник русского трона, сын одного из великих князей! Но, черт возьми! Этот тип не знает, значит, кто был его отец?

— Я думаю, что нет. И я думаю, что в этом-то и все дело,— спокойно сказала мисс Марпл.

Вилли опустился на скамейку рядом с ней и повторил то, что он сказал несколько мгновений назад:

— Они все тронутые.

— Вам не очень хороню в Стонегате?

— Мне? Хорошо? Я молод и силен, я хочу только работать. У меня немного денег, у Джины, как она мне говорила, то же самое. Мы собирались там, у меня, основать бензоколонку. Джина была согласна. Мы жили, как пара счастливых детей, без ума один от другого. Джина хотела поехать в Англию, чтобы увидеть свою бабушку, это казалось естественным, это ее страна, и я тоже хотел увидеть Англию, про которую она мне уши прожужжала. Тогда мы приехали погостить, по крайней мере, мне так казалось. Но все обернулось по-другому. Мы влипли в это глупое дело. Почему бы нам здесь не остаться? Почему бы нам не устроиться здесь насовсем? Нам повторяли это целыми днями. У меня будет здесь интересная работа, надо только выбрать! Хорошенькая работа! Я не хочу ее!.. Мне не нравится раздавать конфеты этим мальчишкам, которые все по сути своей гангстеры, и заставлять играть их в детские игры. Это не имеет смысла. У меня такое ощущение, что я в этом доме попал в паутину колоссального паука... А Джина... Я не понимаю, что с ней происходит... Это уже не та женщина, на которой я женился в Америке. Я не могу... Я уже больше не могу сказать ей ни слова, черт возьми!

— Я абсолютно с вами согласна,— ласково сказала мисс Марпл.

Вилли посмотрел на нее и быстро поднялся, извиняясь:

— Я смущен тем, что рассказал вам.

Мисс Марпл впервые увидела его улыбку. Улыбка была обворожительна и совершенно преображала неловкого и мрачного Вилли Худа в молодого человека и красивого, и трогательного.

— Мне нужно было высказаться. К несчастью, я попал на вас.

— Совсем нет, бедный мой мальчик!

— Вот кто-то идет, чтобы составить вам компанию,— сказал Вилли.— Эта дама не любит меня, и я ухожу. До скорого; свидания. Спасибо, что выслушали меня.

Он удалился крупными шагами, и мисс Марпл увидела Мильдрид, которая пересекала поляну, направляясь к ней-

— Я вижу, что этот отвратительный человек выбрал вас своей жертвой,— сказала миссис Стрит, немного задыхаясь и тяжело опускаясь на скамейку.— Какая трагедия — замужество Джины. И все из-за того, что она поехала в Америку. Я говорила тогда матери, что это смешно! Но она не могла быть благоразумной, когда дело касалось Джины. Этот ребенок всегда был страшно избалован, со всех точек зрения. Прежде всего, не было никакой необходимости заставлять ее покинуть Италию...

Казалось, она старалась найти нить для продолжения разговора. Мисс Марпл сказала ласково:

— Джина обворожительна.

— Только не по поведению! Только моя мать не замечает, как она держит себя со Стефаном Рестариком. Я нахожу это неблагодарным. Я понимаю, что замужество ее плачевно, но замужество есть замужество, и, уж коли ты на него согласилась, надо выполнять все требования. Наконец, она сама выбрала этого отвратительного парня!

— Так ли он отвратителен?

— О, дорогая тетя Джейн! Мне он кажется гангстером! И такой злобный, так плохо воспитан! Он еле открывает рот. Он груб, всегда кажется грязным...

— Я думаю, что в основном он несчастен,— просто сказала мисс Марпл.

— Я не вижу причин... Разумеется, не принимая во внимание поведение Джины. Все, что можно сделать приятного, ему делают все время! Левис предлагал ему не знаю сколько способов, которые позволили бы ему быть полезным, но он предпочитает влачить свое существование, не работая. Впрочем, жизнь здесь невыносимая... Да, другого слова нет. Левис думает только о своих правонарушителях, об этих противных мальчишках. Мать думает только о Левисе. Все, что делает Левис,— прекрасно. Видите, в каком состоянии этот сад? Ничего не подстрижено, не ухожено, везде сорняки! А дом?.. Прислуга небрежна. Я знаю, что в наши дни трудно иметь хорошую прислугу, но все-таки можно этого добиться. Это не значит, что нет денег. Просто никто об этом не заботится. Если бы это был мой дом...

Она больше ничего не сказала.

— Я боюсь,— произнесла мисс Марпл,— что вы все вынуждены признать, что обстоятельства изменились. Эти большие дома ставят неразрешимые задачи. С одной стороны, грустно, что все изменилось. А вы предпочитаете жить здесь, чем... в другом месте, где вы были бы хозяйкой?

Мильдрид Стрит покраснела.

— Но здесь я дома. Это мой настоящий дом. Это был дом моего отца. Здесь нельзя ничего изменить. Я имею право здесь находиться, если это мне нравится. А это мне нравится. Если бы только мать не была так равнодушна! Она не хочет купить мне приличную одежду. Это очень трудно для Джули.

— Я как раз хотела поговорить с вами о мисс Беллевер.

— Ее присутствие нас выручает. Она обожает мать. Уже в течение нескольких лет она около нее... Она стала работать у мамы еще во времена Джонни Рестарика, и я знаю, что она показала себя очень хорошо во время всей этой плачевной истории. Я не знаю, что мать делала бы без нее.

Миссис Стрит долго бы еще говорила об этом, если бы не появился Левис Серокольд, и она удовлетворилась тем, что добавила:

— Вот Левис. Как это странно! Он почти никогда не заходит в сад!

Мисс Марпл, которая начала радоваться успеху своей тактики, подумала, что как раз наоборот — ничего в этом нет странного.

Мистер Серокольд приближался к ней с таким видом, как будто он преследует единственную цель, что было для него характерно. Его мысли занимала только мисс Марпл, а Мильдрид он уже не видел.

— Я в отчаянии,— сказал он.— Я хотел бы провести вас по всему нашему строению и все вам показать. Каролина просила меня об этом, но, к сожалению, я вынужден поехать в Ливерпуль по делу того мальчика, который украл вещи на вокзале, где он работал. Я вернусь только послезавтра. Будет замечательно, если мы добьемся, чтобы его не преследовали.

Мильдрид встала, качая головой, закусив губу, и удалилась. Серокольд даже не заметил ее ухода. Он смотрел на мисс Марпл через толстые стекла очков.

— Видите ли, судьи почти всегда ошибаются. Арест совсем не соответствует данному случаю. Исправление путем обучения ремеслу — вот что надо. Но обучение конструктивное, какое они получают здесь.

— Мистер Серокольд,— решительно сказала мисс Марпл,— вы в самом деле спокойны насчет молодого Лаусона? Он совершенно нормален?

Выражение волнения появилось на лице Серокольда.

— Я не думаю, чтобы у него все повторилось. Что он вам сказал?

— Он сказал, что он сын Уинстона Черчилля...

— Конечно, конечно... Обычная история. Он незаконнорожденный ребенок, как вы, без сомнения, угадали. Бедняга! Он из очень скромной среды. Он напал на улице на человека, которого подозревал в шпионаже. Это типично. Доктор Маверик вам расскажет об этом. Его история мне известна с самого начала. Его мать принадлежала к бедной, но уважаемой семье из Плимута. Что касается отца, это был какой-то моряк, она даже не знала его имени... Ребенок вырос в трудных условиях. Он выдумал роман сначала о своем отце, потом о себе. Некоторое время тому назад он прогуливался в форме, украшенной орденами, на которые он не имел никакого права. Все это очень типично. Но Маверик надеется, что все может пройти, если мы будем оказывать ему доверие. Я поручил ему в доме некоторые ответственные дела, я старался дать ему понять, что успех человека зависит не от его рождения, а от его личных качеств. Он сделал заметные успехи. Он был так доволен! А теперь вы мне говорите!..— Он покачал головой.

— Но, мистер Серокольд, не может ли он стать опасным?

— Опасным? Я не думаю, что у него могут установить тенденцию к самоубийству.

— Я думаю не о самоубийстве. Он мне говорил о врагах, о преследованиях. Простите меня, но не кажется ли вам, что это очень опасный симптом?

— Я не думаю, что он дошел до точки, но я поговорю с Мавериком... Он нас очень обнадеживал... Очень обнадеживал...

Серокольд посмотрел на часы.

— Мне надо уйти, но прежде я представлю вам доктора Маверика, который проведет вас по всему заведению.

Они пересекли сад, прошли в боковую дверь и очутились перед оградой, ведущей в дом. Здание было из красных кирпичей — массивное и уродливое.

Доктор Маверик шел им навстречу. Серокольд оставил мисс Марпл с ним, и у нее создалось впечатление, что у доктора совсем ненормальный вид.

— Мисс... Э... О! Пардон!.. Марпл, мисс Марпл, я убежден, что все, что вы увидите, будет для вас невероятно интересно... Точнее сказать, основной принцип, при помощи которого мы разрешаем проблему... Мистер Серокольд человек глубочайшей интуиции, видящий очень далеко вперед. Мы имеем дело с медицинской проблемой. Это то, что мы должны довести до сведения людей, занимающихся законом.

После некоторого молчания он начал снова:

— Я хотел бы сначала познакомить вас с тем, как мы начинаем разрешение этой проблемы, с самого начала. Посмотрите!

Мисс Марпл подняла глаза туда, куда он указывал, и прочитала слова, которые были выгравированы камнями над входом: «Все, кто входит сюда, обретите надежду».

— Не правда ли, величественно? Не правда ли, и именно то, что требуется? Речь идет совсем не о том, чтобы наказывать этих бедных мальчишек, и не о том, чтобы их бранить! Возмездие!.. В основном думают только об этом. Мы как раз наоборот, мы хотим привить им чувство собственного достоинства.

— Таким парням, как Эдгар Лаусон? — спросила мисс Марпл.

— Очень интересный случай. Вы говорили с ним?

— Он говорил со мной,— сказала мисс Марпл и прибавила со смущенным видом:— Я спрашиваю себя, возможно... он немного сумасшедший?..

Доктор Маверик разразился смехом.

— Но, дорогая мадемуазель, мы все немного сумасшедшие,— сказал он, пропуская ее вперед.— Именно в этом секрет существования. Мы все немного сумасшедшие.

В общем, этот день был очень утомителен для мисс Марпл. От него у нее осталось такое впечатление, что энтузиазм может быть слишком утомителен. Она испытывала смутное недовольство собой. Ей не удалось составить себе представление о том, что происходит в Стонегате. Картины пережитого смешивались в ее воображении. Она была взволнована. И именно вокруг жалкой и печальной особы Эдгара Лаусона концентрировалось ее волнение. Но она напрасно старалась найти и не находила, что могло бы угрожать с этой стороны ее подруге.

Она видела, что в жизни Стонегата сталкиваются несчастья и надежды каждого, но еще раз убеждала себя, что это не опасно для Керри-Луизы.

На другое утро миссис Серокольд, с трудом передвигаясь, подошла к ней, села на скамейку рядом и спросила, о чем она думает. Мисс Марпл ответила без колебаний:

— О тебе, Керри-Луиза!

— Ну и что?

— Ответь мне чистосердечно... Занимает ли тебя здесь что-нибудь особенно?

Миссис Серокольд казалась удивленной. Она подняла на свою приятельницу голубые глаза, полные искренности.

— Меня? Но, Джейн, что же меня может занимать?

— Я не знаю, дорогая, но у тебя, как и у всех, должны быть собственные заботы. Ты хорошо понимаешь, что я хочу сказать.

Керри-Луиза колебалась один момент.

— Да нет, Джейн, у меня нет забот, это в основном относится все к Джули, она принимает все заботы обо мне на себя, как о ребенке, не способном ни к чему. Для меня она сделает все что угодно. Временами мне бывает даже стыдно. В самом деле, Джейн, иногда я думаю, что Джули не поколебалась бы убить кого-нибудь ради меня. Говорить так отвратительно, не правда ли?

— Она, безусловно, очень преданна,— сказала мире Марпл.

Миссис Серокольд рассмеялась серебристым смехом.

— И как она возмущается! Она считает, что все наши мальчики преступники, не стоящие того, чтобы ими занимались. Она убеждена, что имение плохое и сырое для моих ревматизмов и что я должна поехать в Египет или в какой-нибудь другой жаркий климат.

— Твой ревматизм заставляет тебя очень страдать?

— Это особенно осложнилось с некоторого времени. Я с трудом хожу. У меня отвратительная ломота в ногах... Да что ты хочешь? В конце концов, с возрастом приходят неприятности,— заключила она, глядя на свою приятельницу с улыбкой.

Мисс Беллевер появилась в одной из дверей и бегом направилась к скамейке, на которой устроились дамы.

— Телеграмма, Кара! Только что передали ее по телефону: «Приеду после обеда. Христиан Гульдбрандсен».

— Христиан? Я не подозревала, что он в Англии!

— Вы, конечно, хотите приготовить ему комнату, выходящую в дубовую рощу?

— Да, конечно, Джули! Ему не надо будет подниматься по лестнице, и он очень любит комнаты, выходящие на террасы.

Мисс Беллевер кивнула головой и повернулась к дому.

— Христиан — мой пасынок. Старший сын Эрика. На самом деле он только на два года старше меня. Он живет в Америке. Он был одним из главных основателей нашего заведения. Как обидно, что Левиса не будет! Христиан редко проводит здесь больше ночи. Он очень занят!


* * *

Христиан Гульдбрандсен прибыл днем перед чаем. Это был высокого роста человек, с тяжелыми чертами лица, говорил он методично и медленно. Встретившись с миссис Серокольд, он обнаружил горячую к ней привязанность.

— Как поживает моя маленькая Керри-Луиза? — спросил он, улыбаясь.— Вы не постарели ни на один день, дорогой друг! Ни на один!

Кто-то потянул его за рукав.

— Христиан!

Он обернулся.

— А, Мильдрид! Как поживаешь?

— С некоторых пор совсем неважно.

— Это очень досадно... Очень досадно!

Христиан Гульдбрандсен и его сводная сестра были очень похожи друг на друга. Между ними была разница около тридцати лет, их легко можно было принять за отца и дочь. Мильдрид, казалось, была счастлива оттого, что он приехал. Она порозовела и весело болтала. Много раз в течение дня она повторяла: «мой брат», «мой брат Христиан», «мой брат мистер Гульдбрандсен».

— А как поживает маленькая Джина? — спросил Гульдбрандсен, повернувшись к молодой женщине.— Так ты со своим мужем еще здесь?

— Да, мы совершенно устроились. Правда, Вилли?

— Это так кажется,— объявил Вилли. Как всегда, у него был обиженный вид.

Быстрого взгляда маленьких глаз было достаточно для того, чтобы Гульдбрандсен мог оценить молодого человека.

— Ну, вот и я снова вместе со своей семьей.— Он говорил веселым тоном, но у мисс Марпл было впечатление, что его хорошее настроение деланное и совершенно не соответствует его состоянию. Он покусывал губы, и было видно, что он очень озабочен. Когда его представили мисс Марпл, он очень внимательно ее осмотрел, сак будто хотел понять цену этого нового человека.

— Мы не подозревали, что вы в Англии, Христиан,— жазала миссис Серокольд.

— Естественно. Я приехал неожиданно.

— Я очень огорчена, что нет Левиса. Сколько времени вы можете побыть у нас?

— Я собирался уехать завтра. Когда должен приехать ваш муж?

— Завтра после обеда или вечером.

— Значит, мне придется провести две ночи в Сто-негате.

— Если бы нас предупредили...

— Моя маленькая Керри-Луиза, я решился в последний момент.

— Вы дождетесь Левиса?

— Да, необходимо, чтобы я с ним увиделся.

Мисс Беллевер сказала мисс Марпл:

— Мистер Гульдбрандсен и мистер Серокольд оба являются администраторами заведения. Два других администратора — епископ Крамер и мистер Жильфуа.

Было такое впечатление, что Христиан Гульдбрандсен приехал в Стонегат по вопросу, касающемуся заведения. Мисс Беллевер и другие были в этом убеждены. Однако мисс Марпл сомневалась.

Несколько раз она заметила, что Христиан смотрел внимательно и с тоской на Керри-Луизу, и это очень интриговало подругу. Когда его взгляд переходил на других, казалось, что он рассматривает всех странно критическим взглядом. После чая мисс Марпл тактично удалилась и пошла со своим вязанием в библиотеку. Каково же было ее удивление, когда Христиан Гульдбрандсен вошел туда и сел рядом с ней.

— Мне кажется, что вы очень старый друг нашей Керри-Луизы? — спросил он.

— Мы были вместе в монастыре, в пансионе, в Италии. С тех пор прошло много лет, мистер Гульдбрандсен.

— В самом деле? И вы очень к ней привязаны?

— Да, очень,— сказала горячо мисс Марпл.

— Мне кажется, что ее любят все. Да я даже в этом убежден. И это естественно, потому что это очаровательная женщина. Когда она была замужем за моим отцом, братья и я, мы ее очень нежно любили. Она была нам дорогой сестрой, а отцу великолепной супругой. Она абсолютно прониклась идеями отца и всегда благополучие другого ставила выше своего.

— Идеалистка,— сказала мисс Марпл,— она всегда была такой.

— Идеалистка? Да, да, именно. И поэтому, возможно, она не отдает себе отчет в том, что в мире существует много зла.

Лицо Гульдбрандсена было очень серьезно, мисс Марпл смотрела на него с удивлением.

— А ее здоровье? Скажите мне о ее здоровье.

Это была новая неожиданность для мисс Марпл.

— Мне кажется, что оно в порядке... Кроме ревматизма... или полиартрита.

— Ревматизм? А! Да. А сердце? Сердце у нее здоровое?

— Да. По крайней мере, насколько мне это известно,— отвечала мисс Марпл, все больше и больше удивляясь.— Но я ее увидела только вчера, после многих лет перерыва. Если вы хотите точно знать о состоянии ее здоровья, вам лучше поговорить с кем-нибудь из семьи, например, с мисс Беллевер.

— С мисс Беллевер?.. Да. С мисс Беллевер или с Мильдрид.

— Или с Мильдрид, в самом деле.

Мисс Марпл была смущена. Христиан пристально смотрел на нее.

— Вам кажется, что между матерью и дочерью нет особой симпатии?

— Да, я так думаю.

— Я тоже. Это досадно... Единственный ребенок. В конце концов это так. А вы верите, что мисс Беллевер к ней в самом деле привязана?

— Я так думаю.

Христиан нахмурил брови. И сказал скорее себе, чем мисс Марпл:

— Есть еще Джина... Она очень молода. Я не знаю, что делать.

Он замолчал, затем сказал:

— Иногда очень трудно решить, как лучше поступить. Я хотел бы это знать. Я хотел бы отодвинуть от Керри-Луизы, от женщины, которая мне очень дорога, всяческие страдания и огорчения. Но это не просто... Совсем не просто.

В этот момент вошла миссис Стрит.

— А, вот ты где, Христиан! Мы все думали, куда ты делся? Доктор Маверик спрашивает, не желаешь ли ты с ним что-нибудь осмотреть?

— Маверик? Это тот молодой доктор, который недавно прибыл? Нет-нет, я подожду возвращения Левиса.

— Он в рабочем кабинете Левиса. Мне передать ему твой ответ?

— Нет. Я сам скажу ему одно слово.

Гульдбрандсен быстро вышел. Мильдрид удивленно посмотрела ему вслед и повернулась к мисс Марпл:

— Что-то не так. Христиан не такой, как всегда. Он вам ничего не сказал?

— Он только беспокоился о здоровье вашей матери.

— О здоровье? Почему, черт возьми, он с вами говорил об этом?

Тон, которым говорила Мильдрид, был очень неприятен, и ее жирное лицо стало красным.

— Я не знаю.

— Здоровье моей матери превосходно. Даже лучше, чем у всех женщин ее возраста... Во всяком случае, лучше, чем мое.

Она секунду помолчала и добавила:

— Я надеюсь, что вы это ему сказали?

— Я не могла этого сделать. Он спрашивал, в каком состоянии у нее сердце..,

— Сердце?

— Да.

— Но у мамы с сердцем все в порядке.

— Я счастлива это слышать от вас, мой дорогой друг.

— Почему это у Христиана такие необычайные мысли?

— Я ничего об этом не знаю,— ответила мисс Марпл.

Следующий день прошел без происшествий, но у мисс Марпл было такое ощущение, что атмосфера сгущается. Христиан Гульдбрандсен утром с доктором Мавериком посетил заведение и проверил результаты применяемого метода. В начале полудня Джина увезла его в автомобиле на прогулку, и мисс Марпл заметила, что по возвращении он упросил мисс Беллевер показать ему что-то в саду. Мисс Марпл казалось, что ее захватило воображение. Единственное происшествие, нарушившее течение дня, произошло к четырем часам. Она сложила свое вязание и пошла в сад, чтобы немного погулять перед чаем. Огибая куст рододендрона, она очутилась нос к носу с Эдгаром Лаусоном, который чуть ее не сшиб. Он быстро ходил по аллее и разговаривал сам с собой.

— Прошу прощения.— быстро сказал он.

Мисс Марпл была поражена его остановившимся взглядом.

— Вы себя плохо чувствуете, мистер Лаусон?

— А как я могу чувствовать себя хорошо? Мне нанесли удар, ужасный удар...

— Удар? Каким образом?

Молодой человек огляделся с таким странным видом, что мисс Марпл почувствовала некоторую неловкость. Он посмотрел на нее.

— Говорил ли я вам?.. Я спрашиваю себя... Да, я спрашиваю себя... За мной только что шпионили...

Мисс Марпл больше не колебалась. Она решительно взяла его под руку и сказала:

— Поговорим в этой аллее. Вы видите, что здесь нет ни деревьев, ни кустов, никто нас не услышит.

— Да, вы правы.— Он вздохнул, опустил голову и почти шепотом сказал: — Я сделал открытие... Отвратительное открытие.

— Какое открытие?

Молодой человек начал дрожать с головы до ног. Он почти плакал.

— Кому доверять... В кого верить!.. И все это ложь! Только ложь! Ложь, придуманная для того, чтобы помешать открыть правду. Я не могу вынести этой мысли. Это слишком жестоко. Видите ли, этот человек... Я верил только в него... А теперь я заметил, что именно он причина всего! Это он мой враг, он заставляет за мной шпионить! Но это ему не сойдет с рук. Я ему все скажу. Я ему скажу, что я в курсе всех его махинаций.

— О ком вы говорите? — спросила мисс Марпл.

Эдгар Лаусон выпрямился во весь рост. Он мог бы показаться важным, но он был только смешным.

— Я говорю о моем отце.

— Лорде Монтгомери или лорде Уинстоне Черчилле?

Эдгар Лаусон бросил на нее пронзительный взгляд.

— Меня заставляли в это верить, чтобы помешать мне угадать правду. Но теперь я знаю ее. У меня есть друг, настоящий друг, который меня не обманывает. Он дал мне понять, до какой степени меня запутали. Мой отец будет вынужден считаться со мной. Я ему покажу, что я знаю правду. Его ложь я брошу ему в лицо! Вы увидите, что он ответит!

Вдруг Эдгар бросился бежать со всех ног и исчез в парке. Мисс Марпл медленно отправилась к дому. У нее стало серьезное выражение лица. «Мы все немного сумасшедшие, дорогая мадемуазель»,— сказал доктор Маверик. Ей казалось, что этого утверждения в случае с Эдгаром недостаточно.


* * *

Левис Серокольд вернулся в 6 часов 30 минут. Он остановил свою машину перед оградой и пешком пошел домой через парк. Мисс Марпл видела из своего окна, как Христиан Гульдбрандсен пошел ему навстречу и оба мужчины, пожав друг другу руки, стали ходить взад и вперед по террасе.

Мисс Марпл привезла в Стонегат свой бинокль, чтобы наблюдать за птицами. Она пошла за ним... Ей показалось, что пара каких-то красивых птиц порхала вокруг деревьев вдали. Как только она поднесла к глазам бинокль, далекие детали вошли в поле зрения. И прежде всего оба мужчины. Она заметила, что они оба казались взволнованными. Она немножко наклонилась вперед и поймала нить их разговора. Если бы кто-нибудь из них обернулся, он решил бы, что внимание этой страстной любительницы птиц обращено на предмет, не имеющий к ним никакого отношения.

— ...Как скрыть от Керри-Луизы это открытие? — говорил Гульдбрандсен, когда они проходили под окном. Серокольд сказал:

— Если бы можно было от нее это утаить. Прежде всего надо думать о ней.

Некоторые обрывки фраз доходили до слушательницы:

— ...Очень серьезно...

— ...Несправедливо...

— ...Очень большая ответственность...

— ...Может быть, нам надо узнать еще чье-нибудь мнение?

Наконец она услышала, как Христиан Гульдбрандсен сказал:

— Становится свежо, вернемся.

Мисс Марпл отошла от окна очень разочарованная. То, что она услышала, было слишком отрывочно и не давало ей возможности восстановить все целиком, но это подтверждало неясные предчувствия, которые в ней росли и о которых ей говорила Рут Ван Рейдок. Что бы ни угрожало Стонегату, это было направлено на Керри-Луизу.

Некоторая неловкость царила в этот вечер за обедом. Гульдбрандсен так же, как и Левис, был погружен в свои мысли. Вилли Худ был больше, чем всегда, мрачен, даже Джина и Стефан не разговаривали между собой. Только доктор Маверик поддерживал разговор, продолжая бесконечную техническую беседу с Бомгартеном. После обеда все пошли в холл. Гульбрандсен извинился, сказав, что ему срочно надо написать очень важное письмо.

— В вашей комнате есть все, что вам необходимо? — спросила Керри-Луиза.

— Да, да, абсолютно все. У меня не было пишущей машинки, но сейчас мне ее принесли. Мисс Беллевер так внимательна и предупредительна, как только можно желать!

Он вышел в левую дверь, которая выходила в маленький вестибюль, оттуда начиналась главная лестница. Вестибюль продолжался коридором, переходящим в его апартаменты — в комнату и ванную.

— Что, Джина сегодня не идет в театр? — спросила Керри-Луиза, когда Христиан вышел. Молодая женщина отрицательно покачала головой и села у окна, выходяще-го на подъезд и на дорогу. Стефан направился к пианино. Он сел и начал играть под сурдинку маленькую странную и меланхолическую арию. Оба терапевта и доктор Маверик ушли. Вилли повернул выключатель настольной лампы, послышался треск, и почти весь свет в холле погас. Вилли заворчал:

— Этот проклятый выключатель! Я пойду сменю пробку.

Видя, что он удаляется, Керри-Луиза пробормотала:

— Вилли так неловко обращается со всеми электрическими приборами... Вы помните, как он починил тосi ер?

— Это все, на что он способен,— объявила Мильдрид Стрит и прибавила: — Мама, вы пили лекарство?

Мисс Беллевер казалась недовольной.

— Признаюсь, что я совсем об этом забыла,— сказала она и бросилась в столовую, откуда сейчас же вынесла стаканчик, содержащий розовую жидкость. Керри-Луиза улыбнулась и покорно протянула руку.

— Отвратительный наркотик! Мне никогда не дадут о нем забыть! — сказала она с гримасой.

— Ты не должна его пить сегодня вечером, дорогая,— вмешался неожиданно Левис.— Я не уверен, что оно тебе помогает.

Со спокойствием и значительностью, которая всегда в нем чувствовалась, он взял стакан из рук Беллевер и поставил его на небольшой галльский столик из инкрустированного дуба. Мисс Беллевер воскликнула:

— Мистер Серокольд, я не согласна с вами! Миссис Серокольд намного лучше с тех пор, как...

Она замолчала и отвернулась с недовольным видом.

Входная дверь с шумом распахнулась. С видом кинозвезды, с триумфом появляющейся на сцене, вошел Эдгар Лаусон. Он остановился посреди холла и принял драматическую позу. Это было смешно... но не очень. Он продекламировал театральным тоном:

— Я вас открыл, о мои враги!

Он обращался к Левису Серокольду, у которого был немного удивленный вид.

— Но, Эдгар, что происходит, мой друг?

— Бесполезно! Вы меня не обманете! Маска с вас сорвана! Вы мне солгали, вы за мной шпионили, вы объединились с моими врагами против меня...

— Ну-ну, дитя, спокойствие. Вы все это расскажете в моем кабинете.

Левис взял его за руку, провел через холл, и они вышли в правую дверь. Серокольд закрыл ее за собой. Потом все услышали звук ключа, запирающего дверь.

Мисс Беллевер и мисс Марпл переглянулись, у них мелькнула одна и та же мысль: дверь запер не мистер Серокольд.

— По-моему, этот молодой человек сходит с ума. Это опасно,— мрачно сказала мисс Беллевер.

— У него в кармане что-то было, он его все время ощупывал,— сказала Джина.

Стефан перестал играть и сказал:

— В кинофильме это был бы, конечно, револьвер.

— Но, знаете ли... Это был действительно револьвер,— как бы извиняясь, произнесла мисс Марпл.

Через запертую дверь рабочего кабинета Левиса сначала послышались голоса, потом слова стали неразборчивыми. Вдруг Эдгар начал орать:

— Ложь!.. Ложь! Все это ложь! Вы мой отец, а я ваш сын! Вы меня обокрали! Это мне должен принадлежать этот дом! Вы меня предаете! Вы мечтаете избавиться от меня, я знаю!

Послышался успокаивающий голос Левиса, затем снова голос сумасшедшего, который становился все громче и громче... Эдгар выкрикивал оскорбительные слова, он, по-видимому, больше не владел собой. Иногда можно было различить несколько слов, произнесенных Левисом:

— Спокойно... Успокойтесь... Вы же знаете, что это неправда...

Но слова не успокаивали безумного, а приводили в еще большее отчаяние...

В холле все замолчали, боясь шевельнуться, и слушали то, что происходило за закрытой дверью.

— Я заставлю вас слушать меня! — визжал Эдгар.— Я заставлю вас потерять свой невозмутимый вид! Я получу удовлетворение! Вы мне заплатите за все мои страдания!

— Положите револьвер! — голос Левиса потерял свое обычное спокойствие.

— Эдгар убьет Левиса! -- закричала Джина.— Разве ничего нельзя сделать? Позвать полицию или еще кого-нибудь?

Керри-Луиза, которую, казалось, эта сцена не волновала, мягко сказала:

— Не волнуйся, Джина. Эдгар обожает Левиса. Он играет драму для себя самого. Вот и все!

За дверью послышался смех Эдгара, и мисс Марпл показалось, что это смех сумасшедшего.

— Да, у меня есть револьвер, и он заряжен! Ни слова! Ни движения! Выслушайте меня до конца! Это вы организовали заговор против меня, и вы мне за это заплатите!

Он продолжал кричать еще несколько минут пронзительным голосом. Вдруг какой-то звук заставил всех вздрогнуть. Можно было подумать, что это выстрел, но Керри-Луиза сказала:

— Это ничего... Это снаружи... В парке, не знаю уж где...

За дверью продолжал говорить Эдгар:

— Вы сидите там и смотрите на меня... Смотрите на меня с таким видом, как будто вам все безразлично... Почему вы не выпрашиваете на коленях милости?

Я предупреждаю, что выстрелю! Я убью вас! Я ваш сын, презираемый сын, которого вы не хотите признать! Вы хотели, чтобы я спрятался подальше! Может быть, умер! Вы заставляли следить за мной шпионов! Вы составили заговор против меня... Вы мой отец!.. Я только незаконнорожденный, не правда ли? Только подкидыш! Вы меня опутали ложью! Вы притворились добрым со мной, а в то же время... Вы не должны жить! Я не оставлю вас в живых!..

Поток непристойностей последовал за этой тирадой. Мисс Беллевер внезапно вышла из оцепенения и бросилась к двери. Она начала громко стучать в дверь, но дверь была массивной, и, видя, что она не в состоянии ее поколебать, она повернулась и поспешно вышла из холла.

Эдгар после короткой паузы снова начал визжать:

— Ты умрешь! Умрешь сейчас же! На, дьявол! Получай это... и это!..

Два выстрела прозвучали друг за другом, на этот раз не в парке, а совершенно ясно — за дверью. Кто-то крикнул, мисс Марпл показалось, что это Мильдрид:

— Боже мой! Что же нам делать!

В кабинете Левиса за глухим звуком падения послышались отчаянные рыдания.

Кто-то прошел мимо мисс Марпл и стал выламывать дверь. Это был Стефан Рестарик.

— Откройте! — крикнул он.— Откройте немедленно!

Мисс Беллевер вернулась в холл, она держала в руках

большую связку ключей.

— Попробуйте открыть вот этим,— сказала она.

В это время зажглись лампы, и холл, находившийся раньше в сумерках, приобрел свой обычный вид.

Из-за дверей продолжали раздаваться сумасшедшие, отчаянные рыдания. Вилли Худ, который вошел в холл, замер на месте.

— В чем дело? Что здесь происходит? — спросил он.

Мильдрид плача ответила:

— Этот несчастный убил мистера Серокольда!

— О, прошу тебя, Мильдрид!..

Это сказала Керри-Луиза. Она встала, подошла к двери и ласково отстранила Стефана.

— Дайте я с ним поговорю,— сказала она и ласково позвала: — Эдгар... Эдгар... Откройте мне, пожалуйста!

Ключ повернулся в скважине. Кто-то медленно открыл дверь. Это был не Эдгар, а Левис Серокольд. Он дышал тяжело, как после долгого бега. Больше ничто не выдавало его волнения.

— Все хорошо, моя дорогая,— сказал он.— Все идет великолепно!

— Мы думали, что вы мертвы,— сказала мисс Бел-левер обиженным тоном.

Левис Серокольд нахмурил брови.

— Нет, я не мертв,— сказал он резко.

В кабинете можно было видеть Эдгара Лаусона, рухнувшего около бюро. Он задыхался и рыдал. Револьвер валялся около него на полу.

— Но мы слышали выстрел,— сказала Мильдрид.

— Ну так что?! Он два раза стрелял.

— И он не попал в вас?

— Конечно, не попал,— добродушно сказал Левис.

Мисс Марпл это показалось странным, выстрелы были произведены в упор.

— Где Маверик? — спросил Серокольд, видимо немного раздраженный.— Сейчас нам нужен именно Маверик!

— Я пойду поищу его,— сказала мисс Беллевер.— Может быть, позвать полицию?

— Полицию? Конечно, нет!

— Ну, разумеется, надо! — воскликнула Мильдрид Стрит.— Надо немедленно позвать полицию! Этот человек опасен!

— Какая глупость, посмотрите на него! Несчастный малый! Разве у него опасный вид?!

Действительно, у Эдгара Лаусона был совсем не опасный вид. Жалкий, он вызывал только легкое отвращение.

— Я не хотел этого делать! — стонал он.— В его голосе не было больше ни малейшей аффектации.—  Я просто не знаю, не понимаю, что со мной случилось... Я должен был потерять голову, чтобы говорить такие страшные вещи!.. Простите меня, мистер Серокольд! У меня никогда не было такого намерения!..

Левис потрепал его по плечу.

— Все в порядке, бедный мой мальчик. Ничего не произошло.

— Но я мог бы вас убить!..

Вилли Худ пересек комнату, чтобы осмотреть стену позади стола.

— Пули попали сюда,— сказал он. Потом посмотрел, как стоит кресло, и добавил: — Немного странно!..

Вдруг он заметил на полу револьвер.

— Черт возьми, где вы достали этот револьвер? — спросил он у Эдгара Лаусона.

— Револьвер? — Эдгар рассеянно посмотрел на него.

— Это мой револьвер! — сказал Вилли, поднимая оружие.— Гадюка! Вы взяли его у меня в комнате, отвечайте!

Видя жалкое состояние Эдгара и угрожающее — американца, Левис Серокольд вмешался:

— У вас будет еще время это выяснить... А вот и Маверик!.. Доктор, осмотрите Эдгара, прошу вас!..

Маверик приблизился к Эдгару с видом специалиста, столкнувшегося с интересным случаем.

— Довольно, Эдгар! Достаточно! — авторитетно сказал он.

— Это опасный сумасшедший! — воскликнула Мильдрид.— Он только что стрелял из револьвера! Он чуть было не убил моего отчима!

Эдгар застонал, а Маверик бросил на Мильдрид взгляд, полный упрека.

— Осторожнее, миссис Стрит. Идите за мной, Эдгар. Постель, снотворное... Мы поговорим об этом завтра.

Эдгар, дрожа, поднялся, кинул неуверенный взгляд на врача и на Мильдрид.

В это время с перекошенным лицом и сжатыми губами в холл вошла мисс Беллевер.

— Полиция будет здесь через несколько минут, я только что позвонила...— объявила она.

Эдгар снова застонал.

— О! Джули! — воскликнула миссис Серокольд.

— Джули! Я же вам говорил, что не надо вызывать полицию! Это патологический случай! — Левис был взбешен.

— Я должна была вызвать полицию. Мистер Гульдбрандсен мертв. Он убит выстрелом из револьвера! — ответила мисс Беллевер.

 Часть вторая Полиция появляется на сцене

Прошло несколько секунд, прежде чем кто-нибудь понял, что сказала мисс Беллевер. .

— Христиан убит?! Что вы говорите?! Это невозможно!!!

— Пойдите и посмотрите сами! — мисс Беллевер обращалась не к миссис Серокольд, а ко всей группе, собравшейся в холле. Керри-Луиза сделала шаг к двери. Левис удержал ее, положив на плечо руку.

— Нет, моя дорогая, я пойду сам.

Он вышел из комнаты. Доктор Маверик посмотрел на Эдгара и пошел за Левисом. Мисс Беллевер пошла туда же. Мисс Марпл осторожно усадила свою приятельницу в кресло. Лицо Керри-Луизы выражало страдание.

— Убит Христиан! — повторила она голосом оглушенного, несчастного ребенка.

Вилли Худ, все еще взбешенйый, стоял около Лаусона, не выпуская из рук револьвера, который поднял с пола.

—- Кто мог желать смерти Христиана? — пробормотала подавленная миссис Серокольд.

Никто не ответил.

Банда сумасшедших, проворчал Вилли.

Стефан подошел к Джине, как бы желая защитить ее. Лицо Джины, выражавшее ужас, было в этой комнате единственным живым и светлым пятном.

Вдруг входная дверь открылась, в комнату ворвался холодный воздух, и человек, одетый в теплое пальто, появился на пороге.

— Всем привет!.. Что тут делается?.. На улице такой туман!.. Я ехал со скоростью черепахи! — весело обратился он ко всем присутствующим.

Мисс Марпл обернулась, и ей показалось, что вошел Стефан. Но Стефан стоял рядом с Джиной. Она быстро сообразила, что дело просто в сходстве, и, если посмотреть внимательно, не таком уж большом, хотя фамильные черты были явно выражены. Стефан Рестарик был высокий и худой, а вновь пришедший — хрупкий. Это был очаровательный молодой человек с изящной фигурой. Он излучал радость и благодушие. Мисс Марпл заметила, что, войдя в холл, он стал искать глазами Джину.

— Вы меня ждали? Вы получили мою телеграмму? — спросил он, обращаясь к Керри-Луизе.

Он подошел к ней. Почти машинально Керри-Луиза протянула ему руку, молодой человек с почтением поцеловал ее.

— Ну, разумеется, дорогой Алекс. Разумеется, только... произошло столько событий,— пробормотала Керри-Луиза.

— Событий?

— Христиан Гульдбрандсен... Мой брат, Христиан Гульдбрандсен... Его нашли в комнате... убитым... из револьвера.

В криках Мильдрид Стрит Алекс почувствовал преувеличенное отчаяние.

— Боже мой! Это самоубийство?

— О нет! — тут же ответила Керри-Луиза.— Это, безусловно, не самоубийство. Со стороны Христиана... О нет!

— Я уверена, что дядя Христиан никогда бы не кончил жизнь самоубийством,— сказала Джина.

Алекс переводил вопросительный взгляд с одного лица на другое. Его брат, Стефан, ответил утвердительным кивком головы. Вилли Худ — несколько сердитым взглядом. Алекса заинтересовала мисс Марпл, но никто из присутствующих не потрудился объяснить, кто эта старая дама.

— Когда это случилось? — спросил Алекс.

— - Не больше трех-четырех минут тому назад,— ответила Джина.— Ну да, конечно, мы слышали выстрел... Но мы не придали этому значения.

— Не придали значения? Как же так?

— Видите ли... В это время... Другие события...— ответила Джина, подыскивая слова.

— Скорее всего...— начал Вилли, но в это время Джульетта Беллевер вошла в холл.

— Мистер Серокольд сказал, что мы все должны пойти в библиотеку, кроме миссис Серокольд. Это будет удобнее для полиции... Это ужасное потрясение для вас, Кара. Я велела положить вам в постель грелку, я поднимусь с вами...

Керри-Луиза поднялась, кивнула головой.

— Только прежде я хочу посмотреть на Христиана,— сказала она.

— О нет, дорогая, не следует себя волновать!

Керри-Луиза ласково ее отстранила.

— Джули, вы не понимаете...

Миссис Серокольд посмотрела вокруг себя и сказала:

— Джейн, пойдемте со мной.

Мисс Марпл не ожидала, что Керри-Луиза позовет ее. Они вместе направились к двери, откуда выходил доктор Маверик, который чуть было не сшиб их с ног.

— Доктор, удержите ее! — воскликнула мисс Беллевер.— Это так неразумно.

Керри-Луиза окинула молодого доктора спокойным взглядом и даже слегка улыбнулась.

— Вы хотите его увидеть? — спросил Маверик.

— Это необходимо.

— Я понимаю вас, миссис Серокольд,— сказал он, давая дорогу.— Идите туда, если вы считаете, что это ваш долг. Но после этого разрешите мисс Беллевер позаботиться о вас. Сейчас вы еще не ощущаете результатов потрясения, но они не замедлят сказаться, уверяю вас.

— Знаю, доктор, я буду благоразумна. Пойдемте, Джейн.

Комната Христиана Гульдбрандсена была похожа на салон. Кровать стояла в алькове. Одна дверь вела в ванную.

Керри-Луиза остановилась на пороге. Христиан сидел перед большим письменным столом из красного дерева, на котором стояла портативная пишущая машинка. Он сидел, склонившись на одну сторону кресла. Высокие подлокотники мешали ему упасть на пол.

Левис Серокольд стоял у окна и смотрел наружу, в ночь, слегка приподняв занавеску. Он обернулся и нахмурил брови.

— Дорогая, тебе не надо было приходить.

Левис быстро подошел к жене, она протянула ему руку. Мисс Марпл отошла на несколько шагов.

— Нет, надо, Левис, надо, чтобы я его видела... Я не должна отступать перед тем, что произошло.

Керри-Луиза медленно приблизилась к бюро.

— Ничего не трогай, дорогая, полиции необходимо найти все в таком виде, как мы это застали сами.

— Разумеется. Так его кто-то убил?..

Левис удивился, что она задала этот вопрос.

— Да... Я думал, что это тебе известно.

— Я знаю, Христиан никогда бы не кончил жизнь самоубийством. Разумеется, это не несчастный случай... Следовательно, убийство...

Она немного поколебалась перед тем, как произнести эти слова. Потом, обойдя стол, долго смотрела на покойника. В глазах ее было нежное, страдальческое выражение.

— Дорогой Христиан,— прошептала она,— он был всегда так добр ко мне! — И, положив ему на лоб пальцы, она добавила: — Дорогой Христиан, я вас благодарю и благословляю.


* * *

Когда инспектор Кэрри со своими людьми прибыл в Стонегат, в большом холле была только мисс Беллевер. Она с достоинством подошла к ним.

— Я — Джульетта Беллевер, компаньонка и секретарь миссис Серокольд.

— Это вы обнаружили труп и позвонили нам?

— Да. Почти все обитатели дома в библиотеке, вот дверь. Вы хотите, чтобы я проводила вас в комнату господина Гульдбрандсена?

— Пожалуйста,— сказал Кэрри и последовал за ней по коридору.

Следующие двадцать минут были посвящены формальностям: фотограф сделал необходимые снимки, приехал полицейский врач, и санитарная карета увезла труп Христиана Гульдбрандсена.

Инспектор Кэрри начал следствие.

Левис Серокольд провел его в библиотеку. Инспектор в уме классифицировал присутствующих: старая дама с седыми волосами; хорошенькая молодая женщина, которую он встречал за рулем автомобиля в окрестностях; немного странный американец, за которого она вышла замуж; двое молодых людей и мисс Беллевер — умная женщина, которая позвонила и пригласила его сюда. Затем он произнес маленькую, заранее приготовленную речь:

— Я знаю, что все вы очень взволнованы. Надеюсь, что сегодня не задержу вас долго. Мисс Беллевер обнаружила труп мистера Гульдбрандсена, и ее первую я прошу изложить события. Мистер Серокольд, если вы хотите пойти к миссис Серокольд, прошу вас. Как только я кончу беседу с миссис Беллевер, я встречусь с вами. Все ясно, не правда ли? Вероятно, есть комната поменьше, где бы я мог...

— Мой кабинет, Джули,— сказал Левис.

— Я и хотела его предложить.— Она прошла через холл, за ней следовали инспектор и сержант.

Мисс Беллевер устроила их и удобно устроилась сама. Казалось, что это ей поручили следствие, а не инспектору Кэрри. Однако он взял инициативу в свои руки. Голос и манеры его были приятны, серьезный и спокойный человек, вежливость которого могла ввести в заблуждение.

— Мне известны основные факты,— сказал он,—

Христиан Гульдбрандсен был сыном мистера Эрика Гульдбрандсена, который основал дело Гульдбрандсена, стипендии его имени и многое другое. Он был администратором этого заведения и вчера приехал сюда неожиданно. Это так?

— Да.

Инспектор оценил ответ и продолжал:

— Мистер Серокольд, который был в Ливерпуле, вернулся сегодня вечером, поездом, в 6 часов 30 минут?

— Да.

— После обеда мистер Гульдбрандсен сказал, что ему надо поработать в своей комнате, и, как только подали кофе, ушел, оставив всех в холле. Так?

-- Да.

— Теперь, мисс Беллевер, скажите, пожалуйста, при каких обстоятельствах вы обнаружили труп?

Мисс Беллевер шумно откашлялась.

Сегодня вечером произошел неприятный инцидент,— сказала она.— У одного молодого человека, очень нервного, его здесь лечат, был приступ. Он угрожал мистеру Серокольду револьвером. Они заперлись как раз в этой комнате. В конце концов молодой человек выстрелил... Вы можете посмотреть дыры от пуль там, в стене... К счастью, он не попал в мистера Серокольда. Выстрелив, молодой человек буквально рухнул. Мистер Серокольд послал меня за доктором Мавериком, врачом заведения. Я хотела вызвать его по внутреннему телефону, но его у себя не было. Наконец я нашла его у одного из его коллег и передала просьбу мистера Серокольда. Возвращаясь, я постучала в комнату мистера Гульдбрандсена, чтобы спросить его, не хочет ли он чего-нибудь перед сном: горячего молока, виски... Не услышав ответа, я открыла дверь и увидела, что мистер Гульдбрандсен мертв. Тогда я позвонила вам.

— Как входят в этот дом? Как из него выходят? Как запираются двери? Если бы вошел кто-нибудь снаружи, могло случиться так, чтобы никто этого не видел и не слышал?

— Кто угодно мог войти в боковую дверь, которая выходит на террасу. Эта дверь ведет в заведение и запирается на ключ тогда, когда все идут спать.

— Насколько я понял, в заведении около двухсот пятидесяти воспитанников?

— Да. Но двери заведения хорошо запираются и охраняются. Я считаю, что совершенно невозможно выйти оттуда, не будучи замеченным.

— Это надо проверить. Мистер Гульдбрандсен не вызывал враждебности или недовольства своими дисциплинарными мероприятиями?

— О нет! Мистер Гульдбрандсен не вмешивался в дела заведения.

— Зачем он приезжал?

— Не имею представления.

— Отсутствие мистера Серокольда его расстроило, и он решил ждать его возвращения?

— Да.

— Значит, он приехал, чтобы повидаться с мистером Серокольдом?

Без сомнения. И вероятно, по вопросам, касающимся заведения.

— Вполне вероятно. Имел ли он разговор с мистером Серокольдом?

— Нет. Не успел. Мистер Серокольд вернулся сегодня вечером, как раз перед обедом.

— А после обеда Гульдбрандсен удалился, сказав, что ему нужно написать важные письма. Он стремился повидаться с Серокольдом наедине?

Поколебавшись, мисс Беллевер ответила:

— Нет.

— Это любопытно. Ему было неудобно, но он ждал возвращения Серокольда.

— Да, это любопытно.

Казалось, что странность этого факта впервые поразила мисс Беллевер.

— Мистер Серокольд не провожал его в комнату?

— Нет, он был в холле.

— Когда был убит Г ульдбрандсен? У вас есть какие-нибудь предположения?

— Возможно, тогда, когда мы услышали выстрел. Значит, это произошло в 9 часов 23 минуты.

— Вы слышали выстрел, и это вас не взволновало?

— Мы находились при странных обстоятельствах...

И она подробно рассказала, что происходило в этот момент между Эдгаром Лаусоном и мистером Серокольдом.

— Значит, никто не мог предположить, что выстрел произведен в доме?

— Нет. Мне, в самом деле, не кажется. Мы даже испытали облегчение от того, что это произошло не в комнате. Потом мне показалось, что звук произведен машиной мистера Рестарика, но сейчас...

— Машина Рестарика?

— Да, Алекс Рестарик, он прибыл в машине... Как раз после всего случившегося.

— Понятно. Когда вы обнаружили труп, вы что-нибудь трогали в комнате?

Казалось, что вопрос оскорбил мисс Беллевер.

— Разумеется, нет. Мне известно, что ничего нельзя трогать в таких случаях.

— Теперь, когда мы пришли в комнату, здесь ничего не изменилось после того, как вы обнаружили труп?

Откинувшись в кресле и полузакрыв глаза, мисс Беллевер думала. Инспектор решил, что у нее хорошая зрительная память.

— Изменилась одна вещь. Пишущая машинка.— пустая.

— Вы помните, что, когда вы в первый раз вошли в эту комнату, в машинке было письмо, которое писал мистер Гульдбрандсен, и оно пропало?

— Да, я почти уверена, что в машинке был листок бумаги.

— Спасибо. Кто еще входил в комнату до нашего прибытия?

— Мистер и миссис Серокольд и мисс Марпл.

— Кто такая мисс Марпл?

— Это старая дама с седыми волосами. Подруга миссис Серокольд по пансиону. Она здесь уже три-четыре дня.

— Благодарю вас, мисс Беллевер. Все, что вы сообщили, чрезвычайно важно. Сейчас я хочу поговорить с мистером Серокольдом. Но, может быть... Вы сказали, что мисс Марпл пожилой человек? Я сначала поговорю с ней. И она сможет пойти лечь спать. Было бы жестоко заставлять бодрствовать старую женщину после всех пережитых волнений,— сказал инспектор.

Мисс Беллевер вышла. Кэрри посмотрел на потолок и сказал:

— Гульдбрандсен... Почему Гульдбрандсен?.. В заведении две сотни свихнувшихся парней... Нет никаких оснований, чтобы не считать, что кто-нибудь из них убил его. Но почему Гульдбрандсен? Посторонний в доме.

— Мы еще не знаем всего,— сказал сержант Лайк.

— Мы не знаем еще ничего,— заметил Кэрри.

Он галантно поднялся навстречу мисс Марпл, которая казалась немного взволнованной. Он постарался ее успокоить:

— Не волнуйтесь, мадам!.

Он был уверен, что старые девы любят, когда их называют «мадам». Для них полицейские офицеры принадлежат к низшим классам общества и должны быть почтительны к тем, кто выше их.

— Я понимаю, как это мучительно, но нам необходимо все выяснить.

— Да, я знаю,— сказала мисс Марпл.— Очень трудно выяснить все до конца, не правда ли? Нельзя смотреть сразу на два предмета. Часто тот предмет, на который мы смотрим, не представляет никакого интереса. Наше внимание направляют на одно, чтобы отвлечь от другого. Фокусники называют это «фальшивым направлением». Они такие ловкие, эти люди! Вы не находите? Я никогда не могла понять, что они делают с бокалом, в котором находятся красные рыбки... В самом деле, невозможно отгадать.

Инспектор опустил веки и сказал утешительным тоном:

— Действительно, мадам. Мисс Беллевер рассказала мне о событиях сегодняшнего дня. Все это было очень тяжело для всех вас, я уверен.

— Да... Это было очень драматично.

— Во-первых, сцена между мистером Серокольдом и... — он посмотрел в свои записи,— Эдгаром Лаусоном.

— Очень странный молодой человек,— сказала мисс Марпл.— Мне все время казалось, что он тронутый.

— Я в этом не сомневаюсь. Только прошло волнение по этому поводу, обнаружилась смерть мистера Гульд-брандсена. Я понял так, что вы вместе с миссис Серокольд пошли смотреть на труп?

— Это точно. Она попросила, чтобы я ее сопровождала. Мы очень старые подруги.

— Так. Значит, вы вместе с ней были в комнате Гульдбрандсена. Вы не заметили случайно, было ли какое-нибудь письмо или лист бумаги в пишущей машинке?

— Не было,— не колеблясь сказала мисс Марпл.— Я сразу это заметила, и мне показалось странным. Гульдбрандсен сидел перед пишущей машинкой, следовательно, он должен был печатать. Да... Мне это показалось очень странным.

Инспектор внимательно на нее посмотрел.

— Вы много разговаривали с мистером Гульд-брандсеном?

— Очень мало.

— Он не говорил вам ничего особенного?

На мгновение мисс Марпл задумалась.

— Он меня спрашивал о здоровье миссис Серокольд и особенно о состоянии ее сердца.

— Сердца? У нее что-нибудь не в порядке с этой стороны?

— Ничего, насколько мне известно.

После минутного молчания инспектор продолжал:

— Вы слышали выстрел сегодня вечером во время ссоры мистера Серокольда с Лаусоном?

— Сама я не слышала. Я должна признаться, что немного туга на ухо, но миссис Серокольд слышала и сказала, что это снаружи, в парке.

Правильно ли я понял, что Гульдбрандсен покинул холл сразу же после обеда?

— Да. Ему надо было написать письма.

— Он не говорил, что хочет поговорить по делу с мистером Серокольдом?

— Нет. Но, знаете ли, они уже беседовали.

— В самом деле? Когда же? Я думал, что Серокольд вернулся как раз перед обедом.

— Верно, но он возвращался через парк пешком, Гульдбрандсен пошел ему навстречу, и они вместе прогуливались по террасе.

— Кому, кроме вас, это известно?

— Думаю, что никому,— сказала мисс Марпл.— По крайней мере, Серокольд не сказал об этом своей жене. Я как раз была у окна и наблюдала за птицами...

— За птицами?

— За птицами,— повторила мисс Марпл.

Инспектора птицы не интересовали.

— А случайно из их разговора до вас ничего не дошло? — спросил он дипломатически.

Чистосердечный взгляд был ему ответом.

— Какие-то отрывки,— ласково сказала мисс Марпл.

— И эти отрывки?..

Некоторое время мисс Марпл помолчала и сказала:

— Не знаю точно, что было темой их разговора, но их главной заботой было сохранить тайну от миссис Серокольд. «Устранить»,— это сказал мистер Гульдбрандсен, а мистер Серокольд говорил: «Я держусь того же мнения, что прежде всего надо подумать о ней». Он говорил о большой ответственности, и они согласились, что, возможно, им придется принять другое решение.—

Она помолчала и добавила: — Думаю, что вы должны поговорить с самим Серокольдом.

— Мы это сделаем, мадам. Больше ничего не поразило вас в тот вечер? Что-нибудь неожиданное?

Мисс Марпл подумала.

— Все было так необычайно... Вы понимаете, что я хочу сказать?..

— Очень хорошо.

— Произошел еще один довольно странный инцидент: мистер Серокольд помешал своей жене выпить лекарство... Но это незначительная деталь...

— По-видимому. Благодарю вас, мисс Марпл.

Как только дверь за мисс Марпл закрылась, сержант Лайк объявил:

— Она стара, но хитра!

Вошел Левис Серокольд, и сразу все изменилось. Он повернулся, чтобы закрыть за собой дверь, и этот жест подчеркнул, что беседа должна быть тайной. Он пересек кабинет и сел не в то кресло, в котором сидела мисс Марпл, а в свое кресло, за бюро. Мисс Беллевер приготовила кресло для инспектора сбоку бюро, как будто бы подсознательно сохраняя кресло Серокольда только для него самого. Серокольд сел и посмотрел на обоих полицейских отсутствующим взглядом. У него было усталое лицо, лицо человека, который прошел через тяжкое испытание. Инспектор был этим немного удивлен. Смерть Гульдбрандсена могла взволновать Серокольда, но между ними не было родства, дружбы. Христиан был только пасынком его жены. Роли переменились довольно любопытно. Можно было подумать, что Левис Серокольд председательствует в какой-то следственной комиссии, а не должен отвечать на вопросы полиции. Это раздражало Кэрри. Он сказал сухим тоном:

— Ну, мистер Серокольд...

— Как трудно узнать, что нужно делать!..

— Мне кажется, что это должны решать мы, мистер Серокольд. Поговорим о мистере Гульдбрандсене. Если я правильно понял, его приезд был неожиданным?

— Совершенно неожиданным!

— Вы не знали, что он должен приехать?

— Даже не подозревал!

— Вы не знали причины, из-за которой он приехал?

— Знаю,— сказал спокойно Левис Серокольд.— Очень хорошо знаю. Он мне сказал.

— Когда?

— Сегодня вечером. Я возвращался с вокзала пешком. Он ждал меня у дома, пошел мне навстречу и объяснил мне причину своего приезда.

— Дело касалось заведения Гульдбрандсена?

— О нет! Это не имело никакого отношения к заведению.

— Но мисс Беллевер думала, что имеет.

— Это понятно, это нормальное объяснение, и ни я, ни Гульдбрандсен не старались рассеять это убеждение.

— Почему, мистер Серокольд?

Левис ответил взвешивая слова:

— Потому что нам обоим казалось необходимым, чтобы никтр не понял настоящую причину его приезда.

— Какова же была настоящая причина?

В течение некоторого времени Левис Серокольд молчал, затем серьезно сказал:

— Я очень хорошо понимаю, что ввиду смерти... убийства Гульдбрандсена, так как это, без сомнения, убийство, я должен открыть вам все. Я не могу давать вам советы, инспектор, но, если вы найдете это возможным, не сообщайте некоторые факты моей жене. Я буду вам за это чрезвычайно признателен. Христиан срочно прибыл к нам, чтобы предупредить, что кто-то пытается ее отравить.

Инспектор даже подпрыгнул в кресле.

— Что?! — воскликнул он.

— Да. Вы понимаете, каким ударом было это открытие для меня. У меня не было подозрений, но, слушая Христиана, я подумал о некоторых симптомах, которые с недавнего времени появляются у моей жены. Они подтверждают это подозрение. То, что она принимала за ревматизм — судороги в ногах, боли, проходящие недомогания,— это похоже на отравление мышьяком.

— Мисс Марпл сказала нам, что мистер Гульдбранд-сен спрашивал ее о здоровье миссис Серокольд и, в частности, о состоянии ее сердца.

— В самом деле? Это интересно. Предполагается, что применялся яд, который медленно действует на сердце, и, в случае неожиданной смерти, это не вызывает подозрений. Думаю, что скорее всего употребляется мышьяк.

— Вы считаете, что опасения мистера Гульдбрандсена имели основания?

— Да. Прежде всего, мистер Гульдбрандсен не приехал бы, чтобы поделиться со мной своими подозрениями, если бы не был в них уверен. Это был очень осторожный, упрямый, трудно убеждаемый, но очень проницательный человек.

— Какие у него были доказательства?

— Мы не успели поговорить об этом. Не понимаю одного, как он, находясь в Америке, мог это узнать. Наша беседа была очень короткой, он только объяснил мне, почему он приехал, и мы решили, что это надо скрыть от моей жены до тех пор, пока сами в этом не убедимся.

— Кто, по его мнению, давал ей яд?

— Он мне этого не сказал. Да я уверен, что он этого не знал. Возможно, у него просто было подозрение... Иначе почему же его убили?

— Он не называл никакого имени?

— Нет. Мы решили посоветоваться с доктором Галб-райтом. Доктор Г албрайт — очень старый друг Г ульдбрандсена и один из администраторов заведения. Он очень опытен. Это знающий человек, и он мог бы помочь и оказать поддержку, если бы мы рассказали о наших опасениях. Мы рассчитывали, что он скажет нам, когда позвать полицию.

— Это необыкновенно! — сказал Кэрри.

— Гульдбрандсен покинул нас после обеда, чтобы написать доктору Галбрайту. Он был убит в то время, когда писал это письмо.

— Откуда вам это известно?

— Я вынул это письмо из машинки. Оно со мной.

Из внутреннего кармана он вынул свернутый вчетверо листок бумаги и протянул его инспектору, который сухо сказал:

— Вы не должны были брать это письмо. Нельзя было ничего трогать в комнате.

— Я больше ни до чего не дотрагивался. Я знаю, по-вашему, я совершил непростительную ошибку, взяв это письмо, но я был убежден, что жена захочет войти в комнату, и боялся, что она его прочитает. Признаю свою вину, но при подобной ситуации я сделал бы то же самое, чтобы оградить миссис Серокольд от неприятностей...

Инспектор не стал настаивать на своем обвинении и начал читать письмо:

— «Дорогой доктор Галбрайт! Могу ли я просить вас приехать в Стонегат по получении этого письма, если для вас это возможно? Я нахожусь в очень серьезных обстоятельствах и не знаю, как мне поступить. Зная вашу привязанность к нашей дорогой Керри-Луизе, я хочу посоветоваться с вами: что должно быть ей известно, что должно быть от нее скрыто? Мне трудно ответить на эти вопросы. Чтобы вам стало ясно, должен сказать, что кто-то медленно отравляет эту прекрасную и добрую женщину. Первые подозрения появились у меня тогда, когда...» Христиан дошел до этого места, и в это время его убили,— сказал Кэрри.— Но почему же, черт возьми, оставили письмо в машинке?

— По-моему, по двум причинам: или убийца не знал содержания письма, или не успел вытащить его. Возможно, он услышал чьи-то шаги и поспешил убежать.

— А Гульдбрандсен даже не намекал, кого он подозревает?

Левис минуту подумал.

— Нет.— И прибавил несколько туманно: — Христиан был очень правильный человек...

— Каким образом, по-вашему, миссис Серокольд давали или дают мышьяк или какой-нибудь другой яд?

— Я думал об этом, когда одевался к обеду. Самый вероятный способ — подмешивать его к укрепляющему лекарству, которое принимает моя жена. Это же просто — подлить яд в бутылочку, в которой лекарство.

— Мы возьмем бутылочку для анализа.

— Перед обедом я взял анализ,— спокойно сказал Серокольд и вынул из одного из ящиков бюро маленькую бутылочку, полную красной жидкости.

Инспектор странно посмотрел на него и сказал:

— Вы обо всем подумали, мистер Серокольд.

— Я считал, что надо быстрее действовать. Сегодня я помешал жене принять лекарство. Стакан еще находится на сундуке в холле. Бутылочка в столовой.

Кэрри положил локти на бюро и конфиденциальным, почти фамильярным тоном сказал:

— Простите, мистер Серокольд, но почему вы так стараетесь скрыть все эго от миссис Серокольд? Вы боитесь ее испугать? Но ее нужно предупредить для ее же блага.

— Да, да... Возможно. Но вы не понимаете... Вы не знаете мою жену, она — само доверие. Она не видит, не слышит и никогда не говорит ничего плохого. Для нее непостижимо, что кто-то хочет ее убить. И дело касается не просто «кого-то». Возможно, дело идет о ком-то, кто ей близок и дорог...

— Вы так думаете?

— Мы обязаны считаться с фактами. В двух шагах от нас живет около двухсот мальчиков — испорченных, малоразвитых, которые часто совершали насилие, бессмысленное насилие. Но в данном случае обстоятельства говорят о том, что никто из них не может быть подозреваем. Тот, кто может употреблять медленно действующий яд, должен жить в семье. Подумайте о тех, кто живет в этом доме с моей женой,— муж, дочка, внучка, зять, которого она считает своим сыном, мисс Беллевер, ее доверенная компаньонка и очень давний друг. Все очень близкие и дорогие ей лида. Напрашивается вопрос: неужели это кто-нибудь из них?

— Есть и посторонние,— медленно сказал Кэрри.

— Да... Доктор Маверик, несколько человек из руководящего персонала часто бывают с нами. Слуги. Но какие у них могут быт ь причины, чт обы так действовать?

— А еще этот молодой человек... Как его зовут? Эдгар Лаусон?

— Да. Но он бывает в доме мало. Он только недавно приехал. Зачем ему это делать? Больше того, он глубоко привязан к Каролине... Впрочем, как и все.

— Но он очень неуравновешен. Что это был за приступ?

Серокольд сделал нетерпеливый жест.

— Ребячество! У него не было никаких намерений причинить мне зло!

— Но он стрелял в вас? Дыры в стене свидетельствуют об этом.

— Он не пытался попасть в меня, он разыгрывал комедию.

— Это довольно опасный способ разыгрывать комедию, мистер Серокольд.

Левис вздохнул.

— Боюсь, инспектор, что вы не поймете, в чем дело. Вам необходимо поговорить с нашим психиатром, доктором Мавериком. Эдгар незаконный ребенок... Чтобы меньше страдать от этого, он убедил себя в том, что он сын известного человека. Это частое явление. Он уже начал поправляться, делал успехи и вдруг крушение, причины которого мне неизвестны. Он вообразил, что я его отец, и устроил мелодраматическую демонстрацию: угрозы, нападение с револьвером... Это меня совсем не взволновало. Выстрелив, он рухнул на пол и начал рыдать... Доктор Маверик увел его и дал ему лекарство. Завтра утром он будет абсолютно здоров.

— Вы не хотите подать на него жалобу?

— Это самое худшее, что можно сделать для него...

— Откровенно говоря, мистер Серокольд, его надо изолировать, он стреляет направо и налево... Надо подумать и об обществе.

— Поговорите об этом с доктором Мавериком. Он изложит вам медицинскую точку зрения. Во всяком случае, не этот несчастный убил Гульдбрандсена. Он был заперт в кабинете и угрожал убить меня.

— Вот, наконец, мы пришли к тому, с чего я хотел начать. Мы осмотрели дом снаружи. Кто угодно мог войти и убить мистера Гульдбрандсена, так как дверь, выходящая на террасу, не была заперта. В самом деле, есть над чем подумать. Рассмотрим вопрос внимательно. Кто из обитателей дома мог убить мистера Гульдбрандсена?

— Я в затруднении. Есть прислуга,, члены семьи и гости‘ С вашей точки зрения, можно подозревать каждого их них. Скажу только одно: насколько я знаю, все, кроме прислуги, были в холле в то время, как ушел Христиан, и, пока я находился в кабинете, никто оттуда не выходил.

— Никто?

Левис нахмурил брови, силясь вспомнить, что происходило.

— А, да! Перегорела пробка, и Вилли Худ вышел, чтобы сменить ее.

— Вилли Худ, это молодой американец?

— Да. Я не знаю, что произошло в то время, пока мы были в кабинете, Эдгар и я.

После минутного размышления инспектор Кэрри «дохнул:

— Скажите им всем, что они могут идти спать. Я поговорю с ними завтра.

Как только Серокольд вышел, инспектор повернулся с Лайку:

— Что вы об этом скажете?

— Он знает или думает, что знает... кто стрелял.

— Я тоже так думаю... И это не доставляет ему удовольствия.


* * *

На следующее утро, когда мисс Марпл спустилась к завтраку, Джина поспешила ей навстречу.

— Полицейские еще тут,— сказала она.— Теперь они расположатся в библиотеке. Вилли буквально очарован ими. Он не понимает, как можно быть такими спокойными, такими далекими. Мне кажется, что он находит все это увлекательным. Я потрясена этим, быть может, потому, что я наполовину итальянка.

— Возможно,— сказала мисс Марпл с милой улыбкой.— Во всяком случае, вам безразлично, что могут заметить ваши чувства.

Джина взяла ее под руку и увела в столовую, продолжая разговор:

— У Джули было собачье настроение. Это, конечно, оттого, что полицейские взяли дело в свои руки и не она должна вести их под барабанный бой, как она делала со всеми нами в доме. Только Алекс и Стефан не обращали на это внимания...

Последние слова она произнесла, входя в столовую, где завтракали два брата.

— Джина, сердце мое! — воскликнул Алекс.— Здравствуйте, мисс Марпл. События не оставили меня равнодушным. Я едва знал вашего дядю, но я — подозреваемый номер один. Я надеюсь, что вы отдаете себе в этом отчет?

— Подозреваемый? Почему?

— Потому что мой приезд совпал с критическим моментом. Проверили время, которое я потратил на то, чтобы подъехать к дому, и сказали, что я потратил его слишком много... Предполагается, что я вполне бы успел добежать до террасы, войти в боковую дверь, убить Христиана и галопом вернуться в машину.

— А в самом деле, что вы делали?

— Я был в машине, наблюдал эффект от света фар в тумане и думал, как можно воспроизвести этот эффект на сцене.

— Я совершенно спокоен,— сказал Стефан со своей немного жесткой улыбкой.— Весь вечер я был в холле.

Джина пристально посмотрела на него, ее черные глаза выражали испуг.

— Они не могут думать, что виноват кто-нибудь из нас! Это невозможно!

— Не говорите только, что это преступление совершил какой-нибудь бродяга,— сказал Алекс, накладывая себе апельсиновое варенье,— это слишком банально.

Мисс Беллевер приоткрыла дверь:

— Мисс Марпл, когда вы кончите завтрак, пройдите, пожалуйста, в библиотеку.

— Опять вы?! Раньше всех нас? — воскликнула Джина с досадой.

— Что это значит? — спросил Алекс.— Можно сказать, что выстрел...

— Они осматривают комнату, в которой был убит дядя Христиан, даже снаружи, не понимаю почему,— сказала Джина.

Снова открылась дверь, и вошла Мильдрид Стрит. На ней было черное платье и ожерелье из оникса. Ни на кого не глядя, она сказала «здравствуйте» и села.

— Пожалуйста, чаю, Джина,— сказала она вполголоса.— Я съем только немного поджаренного хлеба.

Она поднесла платок к глазам и посмотрела в упор на братьев, как будто до этого она их не видела. Стефану и Алексу стало даже не по себе. Они стали говорить шепотом и через несколько минут вышли из комнаты.

— Даже без черного галстука,— вздохнула Мильдрид Стрит, беря в свидетели мисс Марпл и всю вселенную.

— Они не могли предположить, что будет совершено убийство,— сказала мисс Марпл.

Джина подавила смешок, и Мильдрид, сурово на нее посмотрев, спросила:

— Где сегодня Вилли?

Джина покраснела.

— Не знаю, я его еще не видела.

Она одеревенела на стуле, как ребенок, застигнутый за шалостями. Мисс Марпл поднялась.

— Итак, я иду в библиотеку,— объявила она.

В библиотеке был только Левис Серокольд. Он стоял у окна. Услышав, что кто-то вошел, он обернулся и пошел навстречу мисс Марпл, протянув ей руку.

— Надеюсь, что эти волнения не очень вас обеспокоили. Убийство — это ужасная вещь для того, кто никогда не был вовлечен в такие истории.

Только скромность помешала мисс Марпл сказать ему, что давно уже привыкла к преступлениям. Она только сказала, что в ее маленьком городке Святая Южная Мария безопасность тоже очень относительна.

— В городке происходят ужасные вещи, могу вас уверить. Там можно наблюдать такие человеческие типы, которых не встретишь в большом городе.

Левис слушал ее вполуха, и едва она кончила говорить, он ей сказал совсем просто:

— Мне нужна ваша помощь.

— Я всегда готова, мистер Серокольд.

— Дело касается моей жены... Я верю, что вы искренне к ней привязаны.

— Верно. Впрочем, Каролину любят все.

— Я тоже так думал. Но ошибся. С разрешения инспектора я открою вам то, что еще никому не известно или известно только одному человеку.

Он повторил то, что накануне рассказал инспектору. Мисс Марпл была потрясена.

— Я не могу этому поверить, мистер Серокольд! В самом деле, я не могу этому поверить!

— Именно такое же чувство я испытал, когда все это рассказал мне Христиан.

— Я считала, что у Керри-Луизы нет ни одного врага.

— Непостижимо, что они есть. Но понимаете, что это значит? Яд! Медленно действующий яд! Это наводит на подозрение о членах семьи. Это должен быть кто-то из живущих в доме.

— Вы уверены, что мистер Гульдбрандсен не ошибался?

— Христиан не ошибался. Он был слишком осторожным человеком, чтобы делать заявления такого рода без доказательств. Кроме того, полиция брала для анализа лекарство жены. В пробах был мышьяк, хотя рецепт это не предусматривал. Доза небольшая, но наличие мышьяка доказано.

— Значит, ее ревматизм... затруднения при ходьбе... все это...

— Ну да! Боли в ногах типичны. Уже до вашего приезда несколько раз Каролина ужасно страдала от болей в желудке... До приезда Христиана я не мог этого предположить... Видите, мисс Марпл, в каком положении я нахожусь... Должен я поговорить об этом с Керри-Луизой?

— О нет! — поспешно сказала мисс Марпл. Затем она покраснела и неуверенно посмотрела на Серокольда.

— Значит, вы считаете так же, как я, впрочем, и как Гульдбрандсен. Если бы дело касалось обычной женщины, поступили ли бы мы так же?

— Керри-Луиза не обычная женщина. Вся ее жизнь основана на доверии, на вере в человеческую натуру. О, я плохо говорю! У меня такое впечатление, что до тех пор, пока мы не узнаем...

— Конечно. Но вы понимаете, мисс Марпл, что это опасно хранить в тайне.

— Что вы хотите сказать?.. Я должна охранять ее?

— Вы единственный человек, которому я могу довериться,— сказал просто Левис Серокольд.— Кажется, что все ей преданы, но сейчас все под сомнением, а ваша дружба тянется много лет.

— И больше того, я приехала несколько дней тому назад,— заметила мисс Марпл со значением.

Левис улыбнулся:

— Правильно!

— Позвольте задать вам один бестактный вопрос,— смущенно сказала мисс Марпл.— Кому может быть выгодна смерть нашей дорогой Керри-Луизы?

— Деньги! — мрачно сказал мистер Серокольд.— Вечная причина — деньги.

— Теперь все ясно. Керри-Луиза очаровательная женщина с большим обаянием, и совершенно невозможно представить себе, что кто-то может ее ненавидеть, у нее не может быть врагов. Значит, дело в деньгах. Это известно, что часто люди готовы на что угодно, лишь бы получить деньги.

— Да. Инспектор уже занимается делом с этой точки зрения. Мистер Жильфуа приезжает сегодня из Лондона. Он может осветить некоторые вопросы. Джеймс и Жильфуа очень известные адвокаты. Отец последнего был одним из первых администраторов заведения. Они составляли завещание Каролины и Эрика Гульдбранд-сена. Сейчас я вам все объясню.

— Спасибо, все, что касается права, приводит меня в замешательство.

Левис Серокольд сочувствующе кивнул и сказал:

— Эрик Гульдбрандсен после того, как дал дотацию на наше заведение и еще несколько предприятий, оставил одинаковые суммы своей родной дочери Мильдрид и приемной дочери — Пиппе, матери Джины. Все остальное колоссальное состояние он оставил в пользование Каролины, ее капиталами распоряжаются администраторы заведения.

— А после смерти Каролины?

— После ее смерти состояние должно быть поделено между Пиппой и Мильдрид или их детьми, если дочери умрут раньше матери.

— Короче, все идет Мильдрид и Джине?

--- Кроме того, у Каролины есть собственное значительное состояние. Оно, конечно, меньше состояния Гульдбрандсена. Четыре года тому назад она отказала мне половину своего состояния. Из другой половины десять тысяч ливров —Джульетте Беллевер, а все остальное будет поделено поровну между Алексом и Стефаном Рестариками.

— Боже, как досадно! — воскликнула мисс Марпл.

— Отчего же?

— Нет ни одного человека в доме, который желал бы ее смерти из-за Денег.

— Я не могу поверить, что кто-нибудь из них может желать ее смерти... Не могу поверить. Мильдрид— ее дочь, и она хорошо обеспечена. Джина обожает свою бабушку, она великодушна и не любит деньги. Джули Беллевер страстно предана Каролине. Оба Рестарика любят Каролину, как родную мать. У них нет состояния, но кругленькие суммы процентов с капитала Каролины пошли на их предприятия, в частности в предприятие Алекса. Не верю, что один из них может хладнокровно травить ее, чтобы получить наследство. Мисс Марпл, это абсолютно невозможно.

— Есть еще муж Джины.

— Да, есть муж Джины.

— Вы немного о нем знаете, и нельзя не заметить, что он не очень счастлив.

— Его не устраивает жизнь в Стонегате. Ему неинтересны наши задачи. Но я знаю, что он был хорошим солдатом.

— Это ни о чем не говорит,— заметила мисс Марпл.— Война — это одно, а повседневная жизнь — другое. Вероятно, чтобы совершить преступление, не надо быть храбрым... Достаточно быть тщеславным... Да, тщеславным.

— Трудно предположить, что у Вилли Худа был какой-нибудь серьезный мотив для такого преступления.

— Вы думаете? Но он в ужасе от Стонегата. А деньги?

— Ему необходимо, чтобы Джина получила все прежде, чем она привяжется к кому-нибудь другому.

— Привяжется к кому-нибудь другому? — повторил Серокольд с ошеломленным видом.

Слепота этого страстного реформатора восхитила мисс Марпл.

— Именно так, вы не ослышались. Вы знаете, что оба Рестарика влюблены в нее?

— Я не думаю,— сказал Левис безразличным тоном.— Вы не можете себе представить, как ценен для нас Стефан! Он очень привязал к себе мальчишек, оживил, заинтересовал их! Он устроил прекрасное представление! Все было замечательно — постановка, костюмы. Этим мы доказали доктору Маверику, что отсутствие драматических элементов в их существовании приводило этих детей к преступлениям. Естественный детский инстинкт требует игры, комедии. Маверик считает, что... Ах да... Маверик... Я хочу, чтобы доктор Маверик поговорил с инспектором по поводу Эдгара. Вся эта история так нелепа!

— Мистер Серокольд, что вам известно об Эдгаре Лаусоне?

— Все,— категорически ответил Левис.— То есть то, что необходимо знать... Условия, среда, в которой он вырос... Недоверие к самому себе...

Мисс Марпл прервала его:

— Он не мог отравлять миссис Серокольд?

— Это маловероятно. Он находился здесь всего несколько недель. Нет, это абсурдно. Зачем Эдгару отравлять мою жену? Чего он может этим достичь?

— Ничего ощутимого, я понимаю, но, кто знает, не действует ли он по каким-то невероятным побуждениям? Ведь он очень странный.

— Неуравновешенный?

— Возможно... Не совсем так... Он всегда не в себе...

Она не совсем ясно выражала то, что чувствовала, но

Серокольд воспринял ее слова буквально и повторил, вздохнув:

— Он не в себе! Бедный малыш! А казалось, что он делает успехи! Не могу понять, почему наступило ухудшение...

Мисс Марпл с интересом наклонилась вперед.

— Вот именно об этом я думаю. Если...

Приход инспектора прервал ее.

 Часть третья Идеальный подозреваемый

Инспектор Кэрри сел на стул напротив мисс Марпл и посмотрел на нее с веселой улыбкой.

— Итак, мистер Серокольд просил вас взять на себя роль сторожевой собаки?

— Да,— ответила мисс Марпл.— Я надеюсь, что вам это безразлично,— прибавила она со смущенным видом.

— Наоборот, это очень хорошая мысль. Знает ли мистер Серокольд, что вы вполне квалифицированны для этой должности?

— Не совсем понимаю вас, господин инспектор.

— Я объясню. Он видит в вас только очаровательную пожилую даму, которая училась с его женой. Но мы,— сказал инспектор твердо,— мы знаем о вас кое-что другое, мисс Марпл. Мне вчера рассказал интендант Бле-кер — преступность немножечко ваша специальность. Какова ваша точка зрения на это дело? Кто, по-вашему, систематически отравляет миссис Серокольд?

— Основная гипотеза, когда дело касается отравления,— виноваты муж или жена...

— Согласен с вами.

— Но в данном случае дело обстоит иначе. Мистер Серокольд очень любит свою жену.

— И она уже отдала ему свои деньги. Гульдбрандсена он убить не мог. Несомненно, существует связь между обоими преступлениями. Человек, который травит миссис Серокольд, убил и Гульдбрандсена, чтобы помешать ему открыть это преступление. Нам надо найти этого загадочного икса, который вчера убил Гульдбрандсена. Несомненно, подозреваемый номер 1  — это молодой Вилли Худ. Перегоревшие пробки дали ему возможность выйти из холла, чтобы заменить их. В его отсутствие послышался выстрел. У него были все условия, чтобы совершить преступление.

— Кто подозреваемый номер 2? — спросила мисс Марпл.

— Алекс Рестарик, который был один в машине и потратил слишком много времени, чтобы подъехать к дому.

— А другие? — Мисс Марпл, слегка поклонившись, добавила: — Очень любезно с вашей стороны рассказать мне все...

— Это не просто любезность,— заметил Кэрри.— Мне необходима ваша помощь. Вы попали в точку, спросив: «А другие?» Я могу положиться только на вас. Вы были в холле вчера вечером и можете точно сказать, кто выходил.

— По правде сказать, я не знаю. Мы все были очень перепуганы. Мистер Лаусон казался совершенно сумасшедшим. Он стонал, кричал ужасные вещи, и мы были поглощены только этим. Могла бы погаснуть половина ламп, и я бы этого не заметила.

— Во время этой сцены мог бы кто-нибудь выйти из холла, пройти по коридору до комнаты Гульдбрандсена, убить его и вернуться?

— Думаю, что это было возможно.

— Можете ли вы назвать хоть одного человека, который оставался в холле весь вечер, не сходя с места?

— Могу сказать это о миссис Серокольд, потому что я за ней наблюдала. Она сидела совсем рядом с дверью кабинета и ни разу не покидала своего места. Я была даже удивлена ее спокойствию. Мисс Беллевер выходила. Но... Я почти уверена, что это было после выстрела... Миссис Стрит?.. Я ничего о ней не знаю, она сидела позади меня. Джина была в другом конце комнаты, около окна. Кажется, что она все время оставалась там, но я не уверена. Стефан сидел у пианино. Он перестал играть, когда разразилась ссора.

— Не будем придавать особого значения моменту, когда послышался выстрел. Это известный трюк. Это сигнал, чтобы дать понять, что преступление совершено именно сейчас. Вряд ли мисс Беллевер могла это сделать. Но точно сказать нельзя... Она выходила из холла совершенно открыто?.. Для нас важно время, когда Христиан покинул холл и когда мисс Беллевер нашла его мертвым. Были люди, которые не могли участвовать в этом: Левис Серокольд и Эдгар Лаусон находились в это время в кабинете и миссис Серокольд в холле. Досадно, что Гульдбрандсен был убит именно в тот вечер, когда произошла ссора между Серокольдом и Лаусоном.

— Только досадно?..— пробормотала мисс Марпл.

— Что вы хотите сказать?

— По-моему, это не случайно.

— Так, так, что вы думаете об этом?

— Все удивлены, что у Эдгара Лаусона случился внезапно такой ужасный приступ. Его давно угнетал этот странный комплекс, назовите это как хотите. Уинстон Черчилль, лорд Монтгомери, оба казались ему возможными отцами при его состоянии ума. Предположите, ему кто-то вбил в голову, что на самом деле его отец — Левис Серокольд и он должен быть наследником Стонегата, В том плачевном состоянии рассудка, в котором он находился, он этому поверил. Рано или поздно разразился бы такой скандал. И кто-то позаботился дать ему револьвер.

— Револьвер Вилли Худа.

— Да,— сказала мисс Марпл.— Я об этом думала. Вилли скрытен, неприветлив, малообщителен, но я не думаю, чтобы он был глуп.

— И вы не думаете, что Вилли убийца?

— Для всех это было бы большим облегчением, это жестоко, но он здесь чужой.

— А его жена? Она бы тоже испытала облегчение?

Мисс Марпл не ответила. Перед ее глазами возникли

Джина и Стефан около пруда такими, какими она увидела их в день своего приезда. Она подумала об Алексе Рестарике, который, приехав накануне вечером, прежде всего нашел глазами Джину. Как же к этому относится сама Джина?

Двумя часами позже инспектор Кэрри, вытянувшись в мягком кресле, объявил:

— Плохо дело!

Сержант Лайк согласился с ним.

— Слуги не принимаются во внимание,— сказал он.— Все те, кто ночует в доме, в критический момент были вместе. Прочие уже разошлись по домам.

Кэрри утвердительно кивнул головой. У него устали мозги после допросов психиатров, преподавателей, не считая тех трех молодых людей, которые в тот день обедали в доме. Показания совпадали  и  расходились. Наконец он вызвал доктора Маверика, который, видимо, считал себя самой важной персоной в доме.

— Мы поговорим с ним сейчас,— сказал он Лайку.

Молодой врач вошел с очень занятым видом. Элегантный, со вкусом одетый. Правда, его глаза сквозь пенсне казались странными. Маверик подтвердил показания своего персонала и во всем был согласен с Кэрри.

— А теперь, доктор, расскажите нам, что вы сами делали в то время. Можете отчитаться?

— Конечно. Предвидя ваши намерения, я записал все, что делал в эти часы.

Доктор Маверик покинул холл в 21 час 15 минут вместе с Ларси и доктором Бомгартеном. Они пошли к последнему и были там все время, пока мисс Беллевер не прибежала и не попросила доктора Маверика вернуться в холл. Было приблизительно 21 час 30 минут. Он тут же пошел туда и нашел Эдгара Лаусона в состоянии полной прострации.

— Минутку, доктор. Этот молодой человек действительно душевнобольной?

Доктор Маверик снисходительно улыбнулся:

— Мы все немножко душевнобольные, инспектор.

«Глупый ответ»,— подумал инспектор. Он великолепно знал, что здоров, что бы ни говорил доктор Маверик.

— Может он отвечать за свои поступки?

— Полностью.

— Он совершил попытку убить мистера Серокольда.

— Нет, дело до этого не дошло. Лаусон не собирался причинить ему ни малейшего зла. Он любит мистера Серокольда.

— Странная манера доказывать свою любовь.

Маверик снова улыбнулся. Улыбка эта раздражала Кэрри.

— Я хотел бы поговорить с этим молодым человеком,— сказал он.

— Пожалуйста. Вчерашняя вспышка была временной. Сегодня ему лучше. Мистер Серокольд будет доволен.

Кэрри посмотрел на доктора Маверика, тот был невозмутимо серьезен.

— У вас есть мышьяк? - внезапно спросил инспектор.

Вопрос застал Маверика врасплох.

— Мышьяк? Почему мышьяк?

— Ответьте мне.

— Нет. У меня нет его ни в каких формах.

— Но есть у вас лекарства?

— Конечно. Успокаивающие, снотворные, морфий...

— Вы лечите миссис Серокольд?

— Нет. Я — доктор медицины, но практикую только как психиатр. Миссис Серокольд лечит домашний врач, доктор Гунтер из Маркет-Кемпбла,

— Понятно. Благодарю вас, доктор.

Маверик закрыл за собой дверь, и Кэрри тут же сказал Лайку, что психиатры вызывают у него ревматическую боль.

— Теперь перейдем к семье! — воскликнул он.— Прежде всего я хочу видеть Вилли Худа.

Вилли Худ был насторожен. Он с недоверием смотрел на полицейского офицера, но отвечал с готовностью. Он объяснил, что электрическая проводка в Стонегате очень старая, провода в ужасном состоянии и что этого никогда бы не допустили в Соединенных Штатах. Пробка, от которой зависели почти все лампы в холле, сгорела, и он пошел посмотреть, что произошло. Заменив пробку, он вернулся в холл.

— Сколько времени у вас это заняло?

— Не могу сказать точно. Пробки лежат в очень неудобном месте. Надо было найти лестницу, свечу... Я был занят, возможно, десять минут, возможно, и четверть часа.

— Вы слышали выстрел?

— Нет, не слышал ничего похожего. Дверь, которая выходит в коридор, двойная, и одна из сторон обита.

— Когда вы вернулись в холл, что там происходило?

— Они все собрались около кабинета мистера Серокольда. Миссис Стрит кричала, что мистер Серокольд мертв. Но она ошиблась.

— Вы узнали револьвер?

— Мне кажется,.это мой!

— Когда вы видели его в последний раз?

— Два или три дня тому назад.

— Где вы его обычно держите?

— В своей комнате, в одном из ящиков.

— Кто знал, что он там? — спросил Кэрри.

— Никогда нельзя угадать, что в этом доме знают и чего не знают.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Худ?

— Они все ненормальные!

— Допустим. Кто, по-вашему, мог убить Гульд-брандсена?

— Я бы на вашем месте подозревал Алекса Рестарика!

— Что заставляет вас так думать?

— У него была такая возможность. Он был в парке совсем один в своей машине.

— Почему он мог убить Гульдбрандсена?

Вилли пожал плечами.

— Я иностранец. Я не знаю всех фамильных историй. Возможно, старик узнал об Алексе что-нибудь, что мог рассказать Серокольду.

— К чему бы это привело?

— Возможно, он отказал бы ему в деньгах. В отношении же того, чтобы научить танцевать мальчишек, они великолепно договариваются.

— Вы считаете, что все это из-за театральных постановок?

— Это так называют!

— Вы хотите сказать, что это из-за чего-то другого?

Вилли снова пожал плечами.

— Я ничего об этом не знаю.


* * *

Алекс Рестарик оказался разговорчивым. Он говорил, сильно жестикулируя.

— Я знаю, знаю! Я идеальный подозреваемый! Я приезжаю сюда один в машине, по аллее, пересекающей парк, и у меня вдруг возникает творческое видение. Я не могу требовать, чтобы вы это поняли. Это невозможно.

— Возможно, мне это удастся,— сухо сказал Кэрри.

Алекс продолжал:

— Иногда случается такое. Нельзя сказать ни «почему», ни «как»... Эффект, мысль... На следующей неделе я ставлю на сцене «Ночи Лименхузы». И вдруг вчера вечером мне представилась прекрасная декорация, освещение, о котором я мечтал! Свет фар, проходя через туман, отбрасывался и падал на строения. Все было здесь: полосы света, торопливые шаги, шум мотора, выстрелы...

Это также могло быть буксиром на Темзе.

Инспектор прервал его:

— Вы слышали выстрелы? Где?

Алекс сделал жест обеими руками, белыми и холеными.

— В тумане, инспектор! Это и было чудесным!

— А вам не пришла мысль, что происходит что-то серьезное?

— Серьезное? Почему?

—Разве выстрелы так часто бывают?

— Я знал, что вы не поймете. Выстрелы! Они как раз и вписывались в сцену, которую я создавал. Мне нужны были выстрелы... опасность, история с опиумом... Мне было наплевать на то, что происходило в действительности!

— Сколько выстрелов вы слышали?

— Не знаю! — воскликнул Алекс, которого раздражало, что его прерывают.— Два, три!.. Два очень близких, это я помню.

Инспектор Кэрри кивнул головой.

— А торопливые шаги, о которых вы говорили, с какой стороны они доносились?

— Я слышал их в тумане. Где-то со стороны дома.

— Это заставляет предположить, что убийца Христиана Гульдбрандсена пришел снаружи,— сказал Кэрри.

— Конечно. А что вас заставляет колебаться? Вы не думаете все-таки, что выстрелы слышались в доме?

— Вас интересуют яды, мистер Рестарик?

— Яды? Но, дорогой мой, Гульдбрандсена, конечно, не отравили перед тем, как его застрелить! Это бы слишком походило на полицейский роман!

— Его не отравили, но вы не ответили на вопрос.

— В яде есть что-то соблазнительное. Это не так глупо, как пуля, и изящнее, чем нож. У меня нет никаких специальных знаний о яде. Вы это хотели знать?

— У вас когда-нибудь был мышьяк?

— Откровенно говоря,— сказал Алекс,— я никогда не думал о мышьяке. Его получают, если не ошибаюсь, из наркотиков, которые убивают мух и сорняки.

— Вы часто приезжаете в Стонегат, мистер Рестарик?

— Когда как, инспектор. Иногда я не приезжаю сюда в течение многих недель. Но когда имею возможность, я провожу каникулы здесь. Я всегда считал Стонегат своим настоящим домом.

— А миссис Серокольд вас в этом поддерживала?

— Я никогда не смогу заплатить миссис Серокольд за все, чем я ей обязан. Симпатию, сочувствие, привязанность...

— И кругленькие суммы?

Алекс сказал с некоторым отвращением:

— Миссис Серокольд смотрит на меня, как на сына, и воспринимает мое искусство серьезно!

— Когда-нибудь она говорила с вами о своем завещании?

— Конечно! Но могу ли я спросить, инспектор, почему вы задаете мне эти вопросы? Нет оснований тревожиться за миссис Серокольд?

— Надеюсь, что нет,— серьезно сказал Кэрри.

— Что вы хотите сказать, черт возьми?!

— Если вам это неизвестно, тем лучше для вас, а... если вам известно, то вы предупреждены.

Когда Алекс вышел, Лайк повернулся к инспектору:

— Вот так вздор!

Кэрри отрицательно качнул головой:

— Трудно сказать. Возможно, у него настоящий талант. Может быть, он любит легкую жизнь и громкие слова. Неизвестно! Он слышал, как кто-то бежал, правда ли это? Держу пари, что он это выдумал!

— С определенной целью?

— С очень определенной. Мы не можем пока ее отгадать, но отгадаем.

— В конце концов, один из этих хорошеньких гусей мог убежать из заведения. В этой куче есть, конечно, один или два летуна, и значит...

— Нас хотят заставить поверить в это. Это очень удобно. Но знаете, я проглочу свою новую шляпу, если это так.

После брата вошел Стефан Рестарик и объявил:

— Я сидел за фортепиано и играл под сурдинку, когда разразилась ссора между Левисом и Эдгаром.

— Что вы об этом подумали?

— Если быть искренним, должен сказать, мне это не показалось серьезным. Эдгар подвержен таким приступам. Несчастный, но не сумасшедший. Все эти глупости служат для того, чтобы спустить пары. Мы все просто действуем ему на нервы... И больше всех, конечно, Джина.

— Джина? Вы хотите сказать, миссис Худ? Но почему она?

— Потому что эго очень хорошенькая женщина... И она считает это гротескной фигурой. Вы знаете, что отец Джины итальянец, а итальянцы бессознательно жестоки. Они не сочувствуют старым, некрасивым или ненормальным. Насмехаясь, они показывают на них пальцем. Так поступала Джина с Эдгаром. Он важничал, хотел произвести на нее впечатление, но выглядел просто глупо и страдал от этого, а ей было наплевать на все это!

— Не хотите ли вы сказать, что Эдгар Лаусон влюблен В миссис Худ?

— Разумеется, добродушно сказал Стефан. - Мы все немножко влюблены в нее. И это ей нравится.

— А мужу это гоже нравится?

Он едва ли понимает, но, конечно, страдает, несчастный старик! Эта семья скоро лопнет. Это одна из тех историй, каких было много во время войны.

Инспектор прервал его:

— Все это очень интересно, но мы отошли от основной темы, от убийства Христиана Гульдбрандсена.

— Это верно. Только я ничего не могу вам об этом сказать. Я сидел за фортепьяно и не вставал до тех нор, пока не притащилась эта милая Джули со связкой ключей, чтобы попробовать открыть одним из них дверь кабинета.

— Вы остались за фортепьяно? Вы продолжали играть?

— Нет. Я остановился, когда голоса стали громче. Но я не волновался за исход ссоры. У Левиса «динамический» глаз. Я не могу найти другого выражения. Ему было достаточно посмотреть на Эдгара, чтобы вернуть его на землю.

— Не можете ли вы мне сказать, кто выходил из холла в го время, как вы... В то время, которое нас интересует?

— Вилли, чтобы сменить пробку... Джульетта Бел-левер, чтобы найти ключи... Насколько я знаю, это все...

— Если бы еще кто-нибудь вышел, вы бы заметили?

Стефан подумал.

— Возможно, и нет. Если бы кто-нибудь вышел и вернулся на цыпочках, я бы, конечно, не заметил... В холле было так темно! А все наше внимание было поглощено ссорой.

— Кто, по-вашему, наверняка не выходил из холла весь вечер?

— Миссис Серокольд... Да, и Джина. В этом я бы поклялся.

--- Спасибо, мистер Рестарик.

Стефан пошел к двери. Поколебался и вернулся.

— Что это за история с мышьяком? — спросил он.

— Кто вам сказал о мышьяке?

— Брат.

— А...

Стефан спросил:

— Миссис Серокольд хотели отравить мышьяком?

— Почему вы думаете, что миссис Серокольд?

— Я читал, не помню где, статью, в которой говорилось о симптомах отравления мышьяком. Это называется «периферическим неврозом». И это более или менее совпадает о болями, которые она испытывает в течение некоторого времени. С другой стороны, вчера вечером Левис отобрал у нее лекарство, которое она собиралась принять...

-- Кто, по-вашему, мог давать мышьяк миссис Серокольд?

Странная улыбка мелькнула на красивом лице Стефана Рестарика.

— Не тот, на кого вы можете подумать. Вы можете подозревать ее мужа. Левис Серокольд от этого ничего не выиграл бы. Кроме того, он обожает свою жену. Для него невыносимо, если у нее болит даже мизинец.

— Тогда кто? У вас есть предположения?

— О да! Я даже могу сказать с уверенностью.

— Пожалуйста, скажите.

— Это интуиция. У меня нет доказательств, и, возможно, вы не согласитесь со мной.

И с равнодушным видом Стефан Рестарик вышел из комнаты. Инспектор рисовал кошек на листе бумаги, лежавшем перед ним. Три мысли вертелись у него в голове:

а) Стефан Рестарик много о себе понимает;

б) братья представляют единый фронт;

в) Стефан очень красив, а Вилли некрасивый.

Два других обстоятельства смущали инспектора: что имел в виду Стефан под «интуицией»? И еще, сидя за пианино, мог ли он видеть Джину? Кэрри не верил в это.

В полутьму библиотеки Джина внесла экзотический свет. Инспектор даже отвел глаза от этой жизнерадостной молодой женщины. Она села, положила оба локтя на стол и сказала не без любопытства:

— Ну так что?

Она была в красной кофте и брюках бутылочного цвета.

— Я вижу, вы не в трауре, миссис Худ,— сказал Кэрри суховато.

— У меня нет траурной одежды. И потом мне отвратителен черный цвет. Только кассирши и домохозяйки должны носить черное. Потом между мной и Христианом не было никакого родства, он только пасынок моей бабушки.

— Видимо, вы очень мало его знали?

— Да... Он приезжал сюда три или четыре раза, когда я была маленькой. Во время войны я была в Америке и только шесть месяцев назад вернулась сюда.

— Вы приехали в Стонегат, чтобы жить здесь? Или вы приехали просто в гости?

— Я еще об этом не думала.

— Эта сцена вчера вечером, миссис Худ... Кто был в холле в это время?

— Мы все были там... Кроме дяди Христиана, разумеется.

— Не все, миссис Худ. Входили... Выходили...

— Вы думаете? — спросила Джина туманно.

— Например, ваш муж выходил, чтобы сменить пробки.

— В самом деле. Вилли любит возиться с этим оборудованием.

— Выстрел раздался, кажется, в его отсутствие. Все подумали, что это в парке.

— Я не помню... Ах да!.. Лампы снова загорелись, и Вилли вернулся.

— Кто-нибудь еще выходил из холла?

— Я этого не помню.

— Где вы сидели?

— В конце холла, у окна.

— Сбоку от двери в библиотеку?

— Да.

— Сами вы выходили из холла?

— Я?.. Во время таких событий?.. Конечно, нет!

Казалось, даже мысль об этом возмущала Джину.

— Где сидели другие?

— Большинство вокруг камина. Тетя Мильдрид вязала, и тетя Джейн, то есть мисс Марпл, тоже. Бабушка сидела без работы.

— А Стефан Рестарик?

— Вначале он играл на фортепьяно. А после — я не знаю.

— А мисс Беллевер?

— Она крутилась, как обычно. Она ведь никогда не присядет. Она искала ключи и еще что-то, не знаю... Что это за история с бабушкиным лекарством? — неожиданно спросила Джина.— Ошибся фармацевт, приготовляя его, или еще что-нибудь?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Исчезла бутылочка. Джули прямо заболела от этого, она все перерыла, чтобы ее найти. Я думала, что она сойдет с ума. Алекс сказал, что ее забрала полиция. Это правда?

Не отвечая на вопрос, инспектор спросил:

— Вы сказали, что мисс Беллевер была потрясена?

— Джули всегда паникует,— беззаботно сказала Джина.— Это в ее вкусе. Я иногда думаю, как это выносит бабушка?!

— Последний вопрос, миссис Худ. Кто мог убить Христиана Гульдбрандсена? У вас нет никаких предположений?

— Мне кажется, что это кто-нибудь из этих полоумных. У нормальных здравый смысл. Они убивают только тогда, когда нужно ограбить кассу, достать деньги или драгоценности, но не ради удовольствия. А полоумные, «умственно отсталые», они способны убить только ради удовольствия. Я не вижу причин, из-за которых они могли убить дядю Христиана, если не для удовольствия. Я не могу сказать точно... но...

— Вы хотите сказать — без всяких причин?

— Да, именно. Ничего не украли, не правда ли?

— Но, знаете, миссис Худ, в это время заведения заперты, никто не может выйти без пропуска.

— Вы верите в это? — засмеялась Джина.— Эти ребята выйдут откуда хотите! Они выучили меня некоторым трюкам...

— Она забавна! — сказал Лайк, когда Джина вышла из библиотеки.— В первый раз я видел ее близко... Она великолепно сложена! Силуэт иностранки!.. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Кэрри бросил на него суровый взгляд. Лайк поспешил добавить, что миссис Худ не вызывает меланхолии.

— Можно сказать, что, несмотря на эту историю, она не скучает ни минуты.

— Не знаю, прав ли Стефан, когда говорит о разводе,— сказал инспектор.— Но она позаботилась сказать, что Вилли Худ вернулся в холл, когда услышали выстрел.

— А по мнению других, это ложь.

— Ну да!

— Она также не сказала, что мисс Беллевер выходила из холла, чтобы найти ключи.

— Но это правда,— сказал, подумав, инспектор.

Миссис Стрит занимала больше места в библиотеке, чем Джина. Черное платье, ожерелье из оникса, ленточка, которой были завязаны гладко причесанные волосы, не казались уже экзотичными. Инспектор Кэрри сказал себе, что она имеет такой вид, какой должна иметь' вдова проповедника. Это было необычно: так мало людей имеют вид, соответствующий тому, что они есть на самом деле. Даже прямая линия ее сжатых губ имела что-то аскетическое и клерикальное. Кэрри думал, что миссис Стрит воплощение христианской суровости, возможно, сильной христианской души, но не христианского милосердия. Ему казалось, что миссис Стрит чем-то обижена.

— Я думала, что вы мне скажете, в котором часу я вам понадоблюсь, инспектор. Я должна была все утро ждать, когда вы меня позовете.

Кэрри понял, что она уязвлена, и постарался не подливать масла в огонь.

— Извините меня, миссис Стрит, но вам не знаком метод ведения дел. Мы начинаем с того, что собираем свидетельства, имеющие меньшую значимость, так сказать, развязываемся с этим. И в последнюю очередь для нас важно поговорить с человеком, который умеет наблюдать, и к показаниям которого мы испытываем полное доверие. Это позволяет нам проверить все, что говорилось до сих пор.

Миссис Стрит смягчилась.

— О! Я вижу, что не подумала об этом.

— Миссис Стрит, вы знаете жизнь, здесь вы дома, вы

дочь миссис Серокольд и, следовательно, можете меня информировать об ее окружении.

— Конечно,— ответила миссис Стрит.— Но вы должны знать, кто убил моего брата. Это бросается в глаза!

Инспектор облокотился на спинку стула и провел пальцем по своим маленьким, аккуратно подстриженным усам.

— Спокойнее,— сказал он.— Так что бросается в глаза?

—..Этот ужасный американец, муж бедной Джины! Он единственный не член нашей семьи. Мы абсолютно ничего о нем не знаем. Это, без сомнения, один из гангстеров, какие встречаются в Америке!

Разве этого достаточно, чтобы объяснить убийство мистера Гульдбравдеена? Из-за чего бы он мог убить его?

— Христиан мог что-то узнать про него. Я считаю, что брат поэтому так скоро приехал к нам снова.

Вы в этом уверены?

— Это очевидно. Он уверял, что приехал по делам заведения... Но он приезжал для этого в прошлом месяце, и с тех пор не произошло ничего важного. Безусловно, он вернулся по личным причинам. Он видел Вилли в прошлый раз. Возможно, он навел справки о нем в США! Не так легко обмануть моего брата! Я уверена, что он вернулся, чтобы навести порядок... Чтобы сорвать маску с Вилли! И, естественно, Вилли его убивает!

— Возможно!..— ответил инспектор, подрисовывая усы одному из котов.

— А вы не считаете, что все могло произойти таким образом?..

— Возможно...— ответил инспектор.— Но до тех пор, пока мы не установили мотив, из-за которого он убил Гульдбрандсена, это не подвинет нас вперед.

— По-моему, Вилли Худ думает только о деньгах. Вот почему он приехал из Америки, живет здесь за счет Серокольда. Он не может много получить, пока жива моя мать. После ее смерти Джина наследует колоссальное состояние...

— И вы тоже, миссис Стрит?

— Да, я тоже. Мы с мужем вели скромную жизнь. Он почти ничего не тратил, только на книги... Он был очень культурным и образованным человеком. Мое собственное состояние удвоилось. Этого более чем достаточно на мои нужды, но всегда можно употребить деньги на

пользу других. Если я когда-нибудь получу наследство, я буду рассматривать его как священный вклад.

Кэрри сделал вид, что не понял:

— Но это не будет вкладом, я думаю? Это состояние будет вашим?

— Да... В некотором смысле. Да, моим!

Удивленный тоном, каким были произнесены последние слова, инспектор быстро поднял голову,— миссис Стрит на него не смотрела, торжествующая улыбка играла на ее тонких губах. Инспектор сказал с уважением:

— Так, значит, по-вашему, я должен признать, что у вас было достаточно оснований, чтобы выработать свое мнение... Мистер Вилли Худ хотел наложить руку на состояние, которое должна получить его жена после смерти миссис Ссрокольд. Кстати, не заметили ли вы каких-либо изменений в состоянии здоровья вашей матери за последнее время?

— Она страдает от ревматизма,'-'но, в старости- есть всегда какая-нибудь болезнь. Люди, которые носятся со своими болезнями, не вызывают у меня симпатии!

— А что, разве миссис Серокольд носится с болезнями?

Одно мгновение миссис Стрит хранила молчание.

— Нет, но она привыкла, что другие этим занимаются. Заботы моего отчима исключительны. Что касается мисс Беллерер, то она просто смешна! Ее преданность моей матери восхитительна, но она сделалась каким-то бедствием. Она положительно тиранит бедную женщину... Она управляет всем в доме и считает, что ей все позволено.

Кэрри медленно кивнул головой.

— Понимаю, понимаю,— сказал он и прибавил, внимательно наблюдая за миссис Стрит: — Есть одна черточка, которую я никак не схватываю. Что делают здесь оба брата Рестарики?

— Опять же губительная сентиментальность! Их отец женился на моей матери из-за денег и через два года сбежал от нее с югославской певичкой, плачевно аморальной. Моя мать была достаточно слабой и пожалела мальчиков, так как они не могли проводить каникулы с такой женщиной; она их как бы усыновила. С тех пор они и существуют здесь паразитами. Конечно, тарелок у нас хватает!

— У Алекса Рестарика была возможность убить Христиана Гульдбрандсена. Он был один в машине, в парке... А Стефан?

— Стефан был с нами в холле. Мне не нравится, как держится Алекс. Он все больше и больше становится вульгарным, и я предполагаю, что ведет он вульгарную жизнь. По правде сказать, я не представляю его убийцей. Почему бы ему понадобилось убивать моего брата?

— Мы все время приходим к одному и тому же. Что мог знать Гульдбрандсен об X... такое, что X... решил его убить?

— Точно! — воскликнула с внезапной живостью миссис Стрит.— Разумеется, убийца — Вилли Худ. Какой ужас! Я одна страдаю от этого! Никто из живущих здесь не находится в родстве с Христианом. Для матери он был только пасынком! Для меня он был братом!

— Сводным братом,— подсказал инспектор.

— Да, сводным. братом, и он был намного старше меня, но мы оба были Гульдбрандсены!

— Да, да... Я понимаю, что вы испытываете.

Мильдрид Стрит вышла из комнаты. У нее на глазах были слезы. Кэрри посмотрел на Лайка.

— Она убеждена, что убийца — Вилли Худ, и ни на секунду не может предположить, что это кто-то другой!

— Кто знает, права ли она?!

— Все указывает на Вилли. Случай благоприятный... Мотив... Если ему нужны деньги, то смерть бабушки необходима. Тогда Вилли стряпает лекарство, а Христиан Гульдбрандсен видит это.. Или узнает, уж не знаю как. Да... Это подходит.— Он замолчал и через секунду добавил: — Между прочим, Мильдрид Стрит любит деньги, она скупа. Но совершит ли она преступление, чтобы завладеть деньгами?

— Это сложно, не правда ли? — сказал сержант Лайк, почесывая затылок.

— Сложно, но интересно. А Джина Худ, Лайк! Она интригует меня больше всех. Или у нее плохая память, или она лжет так же просто, как дышит.

— И то, и другое,— сказал сержант Лайк.

— Несомненно,— согласился Кэрри с задумчивым видом.

 Часть четвертая Кэрри находит оружие

«Как трудно составить представление о человеке по тому, что о нем говорят»,— думал инспектор Кэрри. Он смотрел на Эдгара Лаусона, о котором в то утро ему говорило столько людей. Его впечатление было до смешного отличным от впечатлений других. Эдгар не казался ему ни «странным», ни «вызывающим», ни «ненормальным». Перед инспектором стоял самый обычный парень, очень угнетенный и жалкий. Он желал говорить с инспектором и рассыпался в извинениях.

— Я понимаю, что действовал ужасно. Я в самом деле не понимаю, что произошло со мной. Как я мог устроить такую сцену и поднять весь этот гвалт? А этот выстрел? Я стрелял в мистера Серокольда, который был так добр и терпелив со мной!

Он нервно ломал руки, и на эти руки, с их тощими запястьями, было жалко смотреть.

— Если меня должны судить, то я готов следовать за вами. Я это заслужил, я полностью признаю, что виновен!

— Никто не подал на вас жалобу,— сказал сухо инспектор.— По мнению мистера Серокольда, этот выстрел был случайным, мы не обязаны в это вмешиваться.

— Я очень хорошо знаю, что никогда не было такого доброго человека, как мистер Серокольд! Я ему обязан всем, и вот как я плачу за все его благодеяния!

— Что вас на это толкнуло?

Эдгар казался смущенным.

— Я вел себя как дурак!

— Мне тоже так кажется,— сухо сказал инспектор.— Вы при свидетелях сказали мистеру Серокольду, что вам удалось открыть, что он ваш отец? Это правда?

— Нет.

— Откуда вам пришла в голову эта мысль? Кто-нибудь вам ее внушил?

Эдгар смутился и явно заволновался.

— Это трудно объяснить... Я просто не знаю, с чего начать...

Инспектор ободрил его взглядом.

— Попробуйте, мы не сделаем вам никаких неприятностей, не бойтесь!

— Видите ли, детство мое не было счастливым. Другие мальчишки смеялись надо мной, так как у меня не было отца. Они смотрели на меня, как на подкидыша... Я и был им. Мать моя была всегда пьяна, и к ней все время приходили мужчины. Думаю, что моим отцом был иностранный моряк. Дом наш всегда был отвратительным. Какой-то ад! И я начал воображать, что мой отец был не простой моряк, а вот кто-то из известных людей и что я законный наследник большого состояния. И тогда я стал ходить в другую школу и два или три раза в туманных выражениях хвастался этим. Я говорил, что мой отец адмирал. И кончил тем, что сам поверил в это, и от этого я был менее несчастным.— На секунду он остановился передохнуть, а затем продолжал: — Тогда, позже, я представил себе другое. Я жил в отелях и там рассказывал массу глупостей. Я говорил, что был пилотом на истребителе или что я служил в армии в разведке. Я лгал и не мог остановиться. Я не хотел быть несчастным, но не мог ничего сделать. Мистер Серокольд и доктор Маверик скажут вам, в чем дело. У них есть документы! В конце концов мистер Серокольд вытащил меня и привез сюда. Он сказал, что ему нужен секретарь, который бы ему помогал... И я не могу сказать, что я ему действительно не помогал! Я помогал ему! Но все смеялись надо мной, они все время смеялись надо мной!

— Миссис Серокольд тоже смеялась?

— Нет. Миссис Серокольд настоящая дама... Она всегда любезна и добра. Но Джина всегда смотрела на меня, как на последнего из последних, и Стефан Рестарик. И миссис Стрит меня презирала за то, что я не светский человек, мисс Беллевер тоже... А что она собой представляет? Компаньонка? Прачка? Не правда ли?

Кэрри заметил в молодом человеке признаки нарастающего возбуждения.

— В общем, они не симпатизировали вам?

— Потому что я подкидыш! — воскликнул запальчиво Эдгар,— Если бы у меня был отец, они не вели бы себя таким образом.

— Ну так для того, чтобы себя успокоить, вы присвоили себе некоторое количество знаменитых отцов?

Эдгар покраснел и сказал сквозь зубы:

— Я всегда лгал.

— И в конце концов вы заявили, что мистер Серокольд ваш отец. Почему?

— Потому что я надеялся заставить их замолчать раз и навсегда! Если бы он был моим отцом, они бы не могли ничего сделать против меня.

— Да. Но вы обвинили его в том, что он ваш враг, что он вас преследует.

Эдгар потер лоб.

— Все перемешалось у меня в голове. Это со мной иногда бывает.

— Вы взяли револьвер в комнате мистера Худа?

Эдгар смутился.

— Вы думаете, я взял его там?

— Вы не помните?

— Я хотел запугать мистера Серокольда.

— Каким образом вы достали револьвер? — спросил инспектор, не теряя терпения.

— Вы сейчас только сказали это... Я взял его в комнате Вилли. Где бы я еще мог его достать?

— Не знаю. Кто-нибудь мог его вам дать...

Эдгар выразительно посмотрел на него.

— Мне дать? Я не помню. Я был так потрясен! Я пошел, чтобы прогуляться в парке, стараясь успокоиться. Мне казалось, что за мной наблюдают, шпионят, все преследуют меня, даже эта старая дама с седыми волосами... Мисс Марпл... Должно быть, у меня был приступ безумия. Я не помню ни места, в котором я находился, ни что я делал в это время!

— Кто вам сказал, что мистер Серокольд ваш отец? Это вы, конечно, помните?

Эдгар снова бросил бесцветный взгляд на инспектора и мрачно сказал:

— Никто мне этого не говорил. Эта мысль пришла мне самому в голову.

Кэрри вздохнул. Такие ответы его не удовлетворяли, но он понимал, что больше уже ничего не добьется.

— Хорошо,— сказал он,— старайтесь в будущем быть серьезнее!

— Хорошо, я вам это обещаю.

Эдгар вышел, и Кэрри медленно наклонил голову.

— Черт возьми, это патологический случай!

— Вы думаете, что он сумасшедший, шеф? — спросил сержант Лайк.

— Он сумасшедший меньше, чем я думал. Он не умен, хвастун и лжец... Но есть в нем какое-то чистосердечие, не лишенное очарования. Он, должно быть, ужасно поддается влияниям.

— Вы думаете, что его кто-то научил сделать то, что он сделал?

— Разумеется. И мисс Марпл права в этом. Эта старая мадемуазель тонкая штучка. Я бы очень хотел узнать, кто влияет на этого парня. Он не хочет этого сказать. Если бы мы только это знали... Идите сюда, Лайк. Мы сейчас займемся восстановлением всей сцены, которая произошла в холле.


* * *

Инспектор Кэрри сидел за пианино, а сержант Лайк у окна, выходящего на пруд.

— Ну вот мы и на местах,— сказал инспектор.— Когда я сижу на этом месте и наполовину поворачиваюсь, как делаю это сейчас, стараясь не терять из виду дверь кабинета, я не могу вас видеть.

Сержант Лайк бесшумно поднялся и проскользнул в библиотеку.

— Вся эта часть комнаты была в темноте. И только лампа, находящаяся у двери кабинета, оставалась зажженной. Нет, Лайк, я не заметил, что вы вышли.

А раз вы попали в библиотеку, совершенно просто для вас пройти в коридор через другую дверь. Двух минут вам достаточно, чтобы добежать до комнаты Гульдбрандсена, убить его, вернуться через библиотеку и сесть в холле около окна.— Одну минуту Кэрри размышлял, затем снова заговорил: — Женщины, находящиеся около камина, сидят к вам спиной. Миссис Серокольд сидела там, с правой стороны у камина, около двери в кабинет. Все говорят, что она не двигалась, а только она одна могла видеть всех. Мисс Марпл была там, она расположилась позади миссис Серокольд. Миссис Стрит находилась слева от камина, рядом с дверью, выходящей в вестибюль; этот угол был в темноте. Она могла выйти и вернуться обратно.— Вдруг Кэрри захохотал: — Я могу тоже так сделать.

Он поднялся со своего табурета и скользнул вдоль стены.

— Только Джина Худ могла заметить, что меня больше нет у пианино. А помните, что она сказала? «Вначале он играл на пианино, после я не знаю, куда он пошел».

— Так вы думаете, что Стефан убийца?

— Пока не знаю. Это не Эдгар Лаусон^не Левис Серокольд, не миссис Серокольд, не мисс Джейн Марпл. Что касается других...— он глубоко вздохнул,— возможно, это американец. Эти перегоревшие пробки! Удобное совпадение. Но мне симпатичен этот тип... Конечно, это ничего не доказывает.— Он внимательно посмотрел на ноты, лежащие на пианино.— Хиндемит? Кто это такой? Я никогда не слышал о нем. Шостакович... Господи, какие имена!

Он посмотрел на старый табурет, стоящий перед пианино.

— Не модная музыка здесь. Ларго Генделя, экзерсисы Черни, «Я знаю один хорошенький садик»... Жена пастора пела это, когда я еще был мальчишкой...

Он замолк, с пожелтевшими страницами романса в руках. Он только что заметил, что на прелюдах Шопена лежал маленький автоматический пистолет.

— Стефан Рестарик! — радостно воскликнул сержант Лайк.

— Не делайте поспешных заключений. Спорю, что хотят заставить так думать.


* * *

Мисс Марпл взобралась по лестнице и постучалась в дверь комнаты миссис Серокольд.

Можно мне войти, Керри-Луиза?

— Разумеется, дорогая Джейн.

Сидя перед зеркалом, Керри-Луиза причесывала свои серебряные волосы. Она посмотрела через плечо.

Меня спрашивает полиция? Я буду готова через несколько минут.

~~ Как ты себя чувствуешь?

— Очень хорошо. Джули настояла, чтобы я позавтракала в постели, и Джина принесла мне завтрак на цыпочках, как будто я тяжело больная! Люди не понимают, что чем ты старше, тем легче переносишь такие трагические моменты, как смерть Христиана. У меня было время, чтобы узнать, что все возможно... и что все происшедшее здесь имеет мало значения.

-- Да,-- сказала нерешительно мисс Марпл.

-- Ты не разделяешь моего мнения, Джейн? Это удивительно!

— Христиан был убит,— мягко сказала мисс Марпл.

— Да... Я понимаю, что ты хочешь сказать. Ты думаешь, что это очень важно?

— А ты нет?

— Это не имеет никакого значения для Христиана,— просто сказала Керри-Луиза.— Это важнее для того, кто его убил.

— Кто это мог быть, по-твоему?

— На этот счет у меня нет ни малейшего подозрения. Я не могу даже придумать причину. Разумеется, что существует связь между этим преступлением и причиной, которая привела сюда Христиана в прошлом месяце. Я не думаю, что он приехал бы без серьезной причины. Какой бы ни была эта причина, она уже существовала в тот момент; но я напрасно ищу, я не могу найти ничего особенного.

— Кто был тогда в доме?

— Все те же, кто находится здесь и сейчас... Да, приехал Алекс из Лондона. И... А да... Рут была здесь.

— Рут?

— Да, дорогая моя сестра Рут. Она провела с нами несколько дней.

— Рут? — повторила мисс Марпл.

Ум ее работал. Она думала о беседе, которая была у нее с миссис Ван Рейдок перед отъездом в Стонегат. Рут была очень опечалена и взволнована. Во время пребывания у сестры у нее было постоянное чувство тревоги. Почему? Она ничего не понимала. Что-то было плохое, это все, что она могла сказать. Христиан Гульдбрандсен гоже был опечален, но он знал или подозревал что-то.

— Что от меня скрывают? — спросила миссис Серокольд.— У вас у всех очень загадочный вид.

Мисс Марпл вздрогнула:

— Почему ты так говоришь?

— Потому что я это вижу. Я не говорю о Джули, но и все прочие, включая Левиса... Он приходил ко мне в начале завтрака, и я нашла его очень странным. Он выпил немного кофе и даже съел кусочек поджаренного хлеба с апельсиновым вареньем. Для него это необычно. Он всегда пьет чай и никогда не ест апельсиновое варенье. Должно быть, он думал о чем-то другом... И я предполагаю, что он забыл позавтракать. Это часто с ним случается. И он казался таким озабоченным, таким занятым!

Воцарилось неловкое молчание. Но было видно, что миссис Серокольд его не замечала.

— О чем ты думаешь, Керри-Луиза?

Казалось, что Керри-Луиза вернулась издалека.

— Я думала о Джине. Ты мне сказала, что Стефан Рестарик влюблен в нее. Джина очаровательный ребенок. И она обожает Вилли. Я в этом уверена.

Мисс Марпл ничего не сказала, и миссис Серокольд начала тоном, которым, казалось, хотела оправдать свою внучку:

— Такие молодые женщины стараются эмансипироваться, почувствовать, что они имеют власть над мужчиной! Это естественно! Совершенно очевидно, что Вилли не такой муж, какого бы мы хотели для Джины. Конечно, она не должна была его встретить, но она его встретила и влюбилась в него. Я думаю, что она лучше всех знает, что ей нужно.

— Возможно,— сказала мисс Марпл.

— Необходимо, чтобы Джина была счастлива.

Мисс Марпл посмотрела с удивлением на свою под-РУгу.

— Я думаю, что счастье всем необходимо.

— Но случай с Джиной особенный. Когда мы удочерили ее мать... Когда мы удочерили Пиппу, мы сказали себе, что совершенно необходимо, чтобы опыт увенчался успехом. — Видишь ли, мать Пиппы...— Керри-Луиза замолчала.

— Кто была мать Пиппы? — спросила мисс Марпл.

Казалось, что Керри-Луиза не решается говорить.

— Мы с Эриком решили никому не говорить об этом. Пиппа сама этого не знала.

— А я бы очень хотела это узнать,— объявила мисс Марпл.

Миссис Серокольд колебалась.

—- Эго не из любопытства,— тихо сказала мисс Марпл. Мне в самом деле необходимо знать. Ты можешь мне довериться.

— Ты всегда умела хранить секреты, Джейн,— сказала Керри-Луиза, и, говоря это, она как бы улыбнулась прошлому.— Доктор Галбрайт — теперь он аббат в Кромере — он один знает это. Матерью Пиппы была Катрин Эльсворт!

Эльсворт? Женщина, которая отравила мышьяком своего мужа?

— Да.

— Она была повешена?

— Да. Но не было абсолютной уверенности, что это она отравила своего мужа. У него была мания принимать мышьяк. Это было патологично. А в то время этого не понимали.

— Она мочила бумагу для мух.

— Мы всегда думали, что показания бонны были продиктованы злостью.

— Пиппа была ее дочерью?

— Да. Мы с Эриком решили, что малышка будет 1 ульдбрандсен, что мы ей дадим в некотором смысле новую жизнь... Мы хотели окружить ее нежностью, заботой и всем тем, что необходимо ребенку. Нам это удалось. Трудно представить себе существо более милое и счастливое, чем Пиппа!

Мисс Марпл молчала целую минуту.

— Вот я и готова,— сказала Керри-Луиза.

— Не будешь ли так любезна спросить у инспектора... Не знаю, так ли его называют... Что, если он перейдет в маленький салон? Я не думаю, что это будет ему неприятно.

Инспектор Кэрри был счастлив представившимся ему случаем увидеть миссис Серокольд в ее личных апартаментах. Он воспользовался этим и, пока ждал ее, все с любопытством осмотрел. Он заметил старую фотографию двух девочек. Одна была темноволосая, улыбающаяся, другая, довольно некрасивая, смотрела на веселую обиженным взглядом. Утром его уже поразило подобное выражение глаз. На фотографии была надпись: «Пиппа и Мильдрид». Он все еще смотрел на фотографию, когда вошла миссис Серокольд. Она была в черном платье из легкой материи. Ее бело-розовое лицо под короной сере-, бряных волос казалось крайне беззащитным. Хрупкость этой женщины даже растрогала инспектора. Он понял, почему все, кто ее знал, старались скрыть от нее все, что было возможно.

Она поздоровалась с ним, попросила его сесть и устроилась в кресле рядом с ним. Кэрри начал ее осторожно спрашивать. Она охотно и без колебании отвечала на его вопросы: и о погасшем в холле свете, и .о ссоре между Эдгаром и мужем, об услышанном выстреле...

— Не показалось ли вам, что звук шел из дома/

— Нет, напротив, я думала, что это в парке.

— Во время сцены, происходившей между вашим мужем и Эдгаром Лаусоном, кто-нибудь выходил из холла?

— Вилли уже вышел, чтобы сменить пробки, несколько позже вышла мисс Беллевер, чтобы что-то найти, но не знаю, что и куда...

— А еще кто?

— Насколько мне известно, никто.

— Вы могли бы это заметить, миссис Серокольд.

— Нет, не думаю,— сказала она после минутного молчания.

— Вы были слишком заняты тем, что происходило в кабинете мистера Серокольда?

— Да.

— Вы беспокоились?

— Нет, нет... Не могу этого сказать. Я не думала, что может в самом деле что-нибудь случиться.

— Но у Лаусона был револьвер?

— Да.

— И он угрожал вашему мужу?

— Да. Но у него не было намерений причинить ему зло.

Инспектор Кэрри сделал над собой усилие, чтобы подавить отчаяние.

— Вы не можете быть уверенной в этом, миссис Серокольд.

— Но я это знала. Эдгар только дитя. Он валял дурака. Он разыгрывал мелодраму, в которой хотел казаться себе дерзким и решительным персонажем. Я была совершенно уверена, что он не воспользуется револьвером.

— Но он им воспользовался, миссис Серокольд!

— Выстрел был произведен случайно.

Кэрри почувствовал себя раздраженным.

— В этом не было ничего случайного. Лаусон выстрелил два раза. Он целился в вашего мужа. Он промахнулся очень ненамного.

Керри-Луиза казалась пораженной, лицо ее стало серьезным.

— Я все-таки не могу в это поверить,— начала она и живо продолжала, чтобы опередить протесты инспектора: — Я обязана поверить в это, раз вы мне об этом говорите. Но у меня впечатление, что есть этому какое-то простое объяснение. Возможно, доктор Маверик даст мне его.

— О, в этом я не сомневаюсь. Конечно, доктор Маверик вам его даст. Доктор Маверик способен все объяснить.

— Я знаю, что все, что мы здесь делаем, заставляет вас думать, что мы глупы и лишены всякого здравого смысла,— сказала неожиданно миссис Серокольд.— Я знаю, что психиатры иногда очень раздражают. Но, видите ли, инспектор, у нас есть успехи. И вы, конечно, не верите, что Эдгар очень предан мужу. Если он устраивает смешные истории и претендует на отцовство Левиса, так это только потому, что очень бы хотел иметь такого отца, как Левис. Не могу понять только одного, почему он стал таким буйным. Ему ведь было гораздо лучше, он был почти нормальным. По правде говоря, он мне всегда казался нормальным.

Последнее инспектор постарался не обсуждать.

— Револьвер, которым воспользовался Эдгар Лаусон, принадлежит мужу вашей внучки. Лаусон мог его взять и. комнате мистера Худа. А вот этот револьвер вы видели?

Инспектор протянул ей на ладони маленький автоматический револьвер. Керри-Луиза внимательно его осмотрела.

—- Нет, не думаю.

— Я нашел его на табурете около пианино. Видно, что им недавно воспользовались. У нас еще не было времени, чтобы проверить его характеристику, но я уверен, что это именно то оружие, которым был убит мистер

Гульдбрандсен.

Керри-Луиза нахмурила брови.

— Вы нашли его на табурете возле пианино?

— Да, под старыми нотами, которые не трогали, должно быть, уже несколько лет.

— Значит, его там спрятали?

— Да. Но вы помните, кто сидел за пианино вчера вечером?

— Стефан Рестарик.

— Он играл?

— Да, под сурдинку... Какую-то песенку, немного грустную...

— Когда он кончил играть?

— Когда кончил?.. Не знаю...

— Но он кончил?.. Может быть, он играл все время, пока длилась эта сцена?

— Нет. Я и не заметила, что музыка смолкла.

— Он встал с табурета?

— Не знаю... Мне абсолютно неизвестно, что он делал до того момента, когда подошел к двери кабинета, чтобы попробовать, подойдет ли ключ.

— Как вы думаете, у Стефана Рестарика была причина для убийства мистера Гульдбрандсена?

— Абсолютно никакой! — миссис Серокольд подумала и сказала: — Я просто уверена, что никакой.

— Мистеру Гульдбрандсену могли быть известны про него какие-нибудь неприятные факты?

— Маловероятно.

У инспектора было желание ответить: «Даже если поросенок летает, все равно он не птица!» Это была любимая поговорка его бабушки, и он был уверен, что мисс Марпл она известна.

Керри-Луиза спустилась по главной лестнице, и со всех сторон к ней бросились: Джина из коридора, мисс Марпл из библиотеки, а мисс Беллевер из холла.

— Дорогая моя! — воскликнула Джина.— Как вы себя чувствуете? Они вас измучили? Они вам доставили кучу неприятностей?!

— Нет, нет! Какое у тебя воображение, Джина! Инспектор был очарователен и любезен!

— Это не имеет значения,— сказала мисс Беллевер.— Да, Кара, для вас письма и один пакет.

— Принесите мне все в библиотеку.

Четыре женщины прошли в библиотеку, и Керри-Луиза села, чтобы просмотреть почту. Было около двадцати писем. По мере того как она их просматривала, она передавала их мисс Беллевер, которая раскладывала их на кучки.

— Мы делим почту на три части,— объяснила мисс Беллевер мисс Марпл.— Письма родителей наших воспитанников, которые я передаю доктору Маверику. Просьбы о помощи, которыми я занимаюсь сама, и, наконец, личные письма. Кара говорит мне, что на них надо отвечать.

Просмотрев почту, миссис Серокольд занялась пакетом. Она разрезала веревку ножницами и вытащила из бумаги коробку шоколада, обвязанную золотой лентой. В коробке была визитная карточка, которая ее несколько удивила: «От Алекса с симпатией!»

Смешно посылать в день Своего приезда коробку шоколада по почте!

Мисс Марпл вздрогнула.

— Минутку, Керри-Луиза, не пробуй их!

Миссис Серокольд онемела.

— Почему не пробовать, дорогая? У них очень аппетитный вид!

— Это верно. Но я прежде спрошу... Джина, вы знаете, Алекс в доме?

— Мне кажется, что я его только что видела в холле,— она подбежала к двери и крикнула Алекса.

Он тотчас появился:

— Мадонна! Вы встали? Вам не хуже? — он приблизился к миссис Серокольд и нежно расцеловал ее в обе щеки.

— Керри-Луиза хотела поблагодарить вас за шоколад,— сказала мисс Марпл.

— Какой шоколад? — Алекс казался удивленным.

— Вот этот,— сказала Керри-Луиза, указывая на коробку.

— В коробке была ваша визитная карточка,— сказала мисс Беллевер.

— В самом деле,— Алекс посмотрел на карточку,— по чудно... Это очень чудно! Я не посылал вам этого.

— На вид они вкусные,— заявила Джина,— рассматривая коробку.— Посмотрите, бабушка, ваш любимый шоколад с вишневым ликером! Вот он, в середине!

Мисс Марпл решительно взяла коробку и вышла с ней, не сказав никому ни слова. Она пошла искать Левиса Серокольда. Некоторое время она не могла его найти, так как он был в заведении у доктора Маверика.

Она положила коробку на стол перед ним и все ему рассказала. Пока он ее слушал, лицо его становилось все бледнее и суровее. Мужчины осторожно вынули конфеты из коробки и осмотрели каждую из них.

— Я почти уверен,— сказал доктор Маверик,— что те конфеты, которые я вынул и отложил, выдержали какие-то манипуляции. Посмотрите на них сверху: слой шоколада не совсем гладкий. Их надо немедленно отдать на анализ!

— Это невероятно! — воскликнула мисс Марпл.— Вся семья могла отравиться!

Левис кивнул головой. Он был очень бледен, лицо его перекосилось.

— Какая жестокость! Какое презрение к жизни других!.. Я думаю, что все конфеты, которые мы отложили, с вишневым ликером. Именно эти конфеты предпочитает Каролина. Это свидетельствует о том, что кому-то известны малейшие подробности...

— Если вы не ошибаетесь и в этих конфетах есть яд, я боюсь,— сказала мисс Марпл, не повышая голоса,— что необходимо предупредить Керри-Луизу о том, что происходит. Надо, чтобы она была настороже.

— Необходимо, чтобы она знала, что кто-то желает ее смерти,— грустно сказал Серокольд.— Она никогда в это не поверит.


* * *

Джина выпрямилась и отбросила со лба волосы. На ее лице и на брюках была краска. С выбранными помощниками она расписывала полотно задника «Нил при заходе солнца» для ближайшего представления.

— Мадам! Это правда, что они говорят?.. Есть какой-то негодяй, который готовит яд? — прошептал позади них хриплый голос.

Это был голос ее молодого ассистента Эрни Грэга, того, кто преподал ей урок по открыванию замков. Эрни был универсал: великолепный машинист, при случае — актер, он оказался прекрасным помощником во всем, что касалось театра, и теперь мысль о странной истории заставила его круглые глаза блестеть.

— Откуда вы узнали, черт возьми? — спросила возмущенная Джина.

— Об этом говорят во всех дортуарах,— Эрни подмигнул.— Что в этом такого? Вчера отправили на тот свет Гульдбрандсена, а сегодня втихаря кого-то отравляют! Они говорят, что это тот же клиент прислал конфеты, который тюкнул старика. Что вы скажете, мадам, если я знаю, кто это?!

— Вы не можете ничего знать!

— Не могу знать? Предположите, что вчера вечером я был в парке и видел кое-что!

— Как могли вы быть в парке, когда двери заведения закрываются в семь часов, после отбоя?

— Я могу выходить, когда мне нравится. Замки для меня не препятствие. Выйти, поболтаться по парку... Обычная история. Я делаю это часто.

— Эрни, хватит лгать!

Лгать? Кто это говорит?

-- Вы все время хвастаетесь вещами, которых вы никогда не делаете.

— Что вы говорите?! Подождите только, когда уйдут полицейские, потом спросите меня, что я видел вчера в парке.

— Что же вы видели?

— Вам очень хочется это узнать?

Джина с угрожающим видом двинулась на Эрни, который быстро ретировался. Стефан, который работал в другом конце театра, через несколько минут подошел к Джине. Обсудив несколько технических деталей, они вместе вошли в дом.

— Мальчики в курсе истории с бабушкиным шоколадом,— сказала она.— Как они об этом узнали?

— Они все знают, поверьте мне.

— Больше всего меня поражает визитная карточка Алекса. Идиотизм — положить его карточку! Вы не находите? А он в тот же день прибыл сюда!

— Да, но никто не знал, что он приедет. Он за две минуты до отъезда послал телеграмму. А в это время коробку уже отправили. Если бы он не приехал, идея была бы великолепна. Он и раньше присылал Каролине шоколад.— Мгновение помолчав, он продолжал: — Но меня поражает...

Джина прервала его:

— Кто-то хочет отравить бабушку? Я знаю. Это невероятно! Она такая милая!.. Ее абсолютно все любят! —  она быстро взглянула на Стефана, он молчал.— О чем вы думаете, Стив? Я знаю.

— Вам так кажется?

--- Вы думаете, что... Вилли не любит ее? Но Вилли никогда никого не отравит. Это абсурдная мысль.

— Какая лояльная супруга!

— Не говорите об этом с насмешкой!

— Я не намерен смеяться над этим. Я знаю, что вы лояльны, и восхищаюсь этим. Но, маленькая моя Джина, это не может продолжаться!

— Что вы хотите сказать?

— Вы отлично знаете. Вы и Вилли мало подходите друг другу. Дело не пойдет, и он это знает. Когда вы расстанетесь, то оба будете от этого счастливее.

— Как вы глупы,— сказала Джина.

— Ну-ну! Не будете же вы мне рассказывать, что вы созданы друг для друга... что Вилли счастлив здесь!

— Я не знаю, что с ним. Он все время упрямится. А когда говорит, то едва разжимает зубы. Я не знаю, что я должна сделать для него. Почему он здесь не понравился? Одно время мы были так счастливы! Все доставляло нам радость... А теперь он другой человек! Почему люди так меняются?

— Разве я меняюсь?

— Нет, старина. Вы всегда одинаковы... Раньше во время каникул я не расставалась с вами ни на минуту, вы помните?

— Как вы можете отбрить, Джина! Теперь все по-другому! Вы пришли к финишу, не так ли Джина?

— Идиот! — быстро сказала молодая женщина и поспешила перейти к другой теме.— Как, по-вашему, Эрни лгал? Он говорит, что вчера вечером в тумане он прогуливался по парку и много знает о преступлении. Вы верите ему?

— Конечно, нет! Вы же знаете, какой он лживый! Чтобы доказать свою значительность, он может наплести невесть что.

— Знаю. Я только думаю...

Остальной путь они прошли молча.


* * *

Заходившее солнце освещало дом. Инспектор Кэрри рассматривал его с освещенной стороны.

— Именно здесь вы вчера вечером оставили вашу машину?

Алекс Рестарик сделал шаг назад и, минуту подумав, ответил:

— Приблизительно. Мне трудно сказать точно, поскольку был туман. Да, я думаю, что именно здесь.

— Доджет! — позвал инспектор.— Начинайте!

Полицейский агент Доджет, который ожидал вызова в любой момент, прилетел как стрела. Он кинулся к дому, пересек по диагонали лужайку, которую разделял дом, вошел на террасу через боковую дверь. Через несколько секунд невидимая рука с силой заколебала шторы одного из окон. Затем агент Доджет появился в районе двери, которая выходила в сад, и подбежал к группе ожидавших его людей. Он очень тяжело дышал.

— Две минуты сорок две секунды,— сказал инспектор, глядя на часы, при помощи которых он хронометрировал этот цикл действий.— Эти вещи не занимают много времени,— добавил он любезным, светским тоном.

— Вы хотели составить себе представление о том, сколько времени мне понадобилось, чтобы сбегать туда и вернуться обратно? — спросил Алекс.

— Я только констатировал, что вы могли совершить преступление. Только и всего, мистер Рестарик. В данное время я никого не обвиняю.

В первый раз Алекс казался выведенным из себя.

— Послушайте, инспектор! Не можете же вы на самом деле думать, что я убийца или что это я послал отравленный шоколад миссис Серокольд со своей визитной карточкой?

— Возможно, нас хотят заставить так думать, мистер Рестарик!

— А, понимаю. Вы очень хитры!

Очень спокойно инспектор искоса посмотрел на молодого человека. Он отметил слегка заостренные уши, лицо 'монгольского типа, так мало похожее на английское, и хитрые глаза. Не очень просто было узнать, что думает этот молодой человек.

Агент Доджет, отдышавшись, сказал:

— Я шевелил занавеской и считал до тридцати, как им мне сказали. Оторвалось одно из колец наверху. Нельзя полностью закрыть окно. И когда комната освещена, это снаружи должно быть видно.

— Вы не видели вчера вечером, что свет проникал сквозь занавес?

— Я вам уже говорил, что был туман и невозможно было видеть даже дом.

— Плотность тумана бывает различной. Временами он на несколько минут рассеивается.

— Вчера вечером он не рассеивался. Я не мог увидеть дома, даже главного фасада. Слегка вырисовывалось только здание гимназии, которое было около меня. В этом было что-то необычайное, и это меня очаровало. Это походило на корабль у пристани. Иллюзия была великолепной. Я уже говорил, что я ставлю балет, у которого декорацией является река Лименхуза...

— Да, вы мне говорили об этом,— сказал Кэрри.

— Знаете,-появляется привычка смотреть на все, как на декорацию, забывая о реальности.

— Возможно. Но декорации — это тоже что-то реальное, не правда ли, мистер Рестарик?

— Я не очень хорошо понимаю, что вы хотите сказать, инспектор.

— Их делают из материала, который вполне реален... Из ткани, дерева, бумаги, картона, красок. Иллюзия в глазах зрителя, а не в самой декорации. Вот что я хотел сказать. Декорация — это что-то реальное, когда на нее смотрят из зала или из-за кулис.

Алекс смотрел на Кэрри расширившимися глазами.

— Инспектор, это очень глубокое замечание! Это меня наводит на мысль...

— О другом балете?

— Нет. Дело касается совершенно другого. Я думаю, не явили ли мы доказательство своей слепоты?

 Часть пятая Алекс делает предположение

Алекс Рестарик медленно поднимался по аллее, размышляя, что может ему дать новая идея, но на дорожке около пруда он заметил Джину и прервал свои размышления. Дом находился на небольшом возвышении, и земля полого спускалась от песчаных ступенек террасы до пруда, который был окружен рододендронами и другими кустами. Алекс побежал, чтобы присоединиться к Джине.

— Если бы можно было убрать это викторианское уродство,— презрительно сказал он, указывая на дом,— можно было бы подумать, что мы на берегу Лебединого озера. А вы, Джина, будете «девушка с лебедиными крыльями»... Но нет... Когда я думаю о вас, вы мне больше кажетесь похожей на королеву снегов... Бесчувственная, решившая все делать только по своему желанию. Вы даже не подозреваете, что такое доброта, жалость или самая элементарная милость. Вы очень, очень женственны, Джина!

— А вы очень злы, дорогой Алекс.

— Потому что я отказываюсь, чтобы вы меня топтали? Вы очень довольны собой, не правда ли, Джина? Вы сделали из нас то, что вам хотелось. Из меня, Стефана и вашего мужа.

— Это просто идиотизм — то, что вы говорите!

— Нет, это не идиотизм. Стефан влюблен в вас, я влюблен в вас, а Вилли в отчаянии. Чего же большего может желать женщина?

Джина посмотрела на него и рассмеялась, а Алекс быстро наклонил голову.

— С удовольствием констатирую, что вам присуща честность. В вас говорит латинская кровь. Вы бессознательно притягиваете к себе мужчин и не приходите в отчаяние от того, что они страдают. Вы довольны, что окружающие вас мужчины влюблены в вас, даже когда дело касается этого несчастного Эдгара Лаусона.

Джина посмотрела ему прямо в глаза и сказала спокойным и серьезным тоном:

— Это недолго длится. Женщина несчастнее мужчины. Когда у нее дети, она безумно о них беспокоится, когда исчезает ее красота, то любивший ее человек ее больше не любит. Ее обманывают, покидают, устраняют. Я не порицаю мужчин, я сделала бы так же, как они. Я не люблю старых или больных -людей, или некрасивых, или ноющих оттого, что у них неприятности, или смешных, как Эдгар. Вы говорите, что я жестока? Мир жесток! Когда-нибудь меня тоже будут жестоко третировать. Сейчас я молодая и хорошенькая, меня находят соблазнительной,— в улыбке она обнажила ослепительные зубы.— Да, я нахожу это очень приятным, Алекс. Почему же нет?

— Почему нет? Я задаю себе такой вопрос,— ответил

Алекс.-— Но я хочу знать, что вы собираетесь делать. Вы выйдете замуж за Стефана или за меня?

— Но я уже замужем за Вилли!

— Временно. Если женщина ошибается в замужестве один раз, то это нормально... но ничто не заставляет ее продолжать его. После провинциального дебюта наступает время для игры в вест-энд.

— И вест-энд это вы?

— Без всякого сомнения.

— Вам в самом деле хочется жениться на мне? Я не могу представить вас женатым.— Джина весело рассмеялась.— Вы меня забавляете, Алекс!

— Это лучшее «ату»! Стефан гораздо лучше меня. Он красив и очень серьезен. Женщины любят это. Но слишком серьезный муж при долгом общении может утомить. А со мной, Джина, жизнь у вас будет забавной.

— Не будете же вы говорить, что безумно любите меня?

— Но если даже это правда, я, конечно, этого не скажу. Нет. Все, что я могу сказать, это прозаически предложить вам выйти за меня замуж.

— Об этом надо подумать,-— сказала Джина.

— Разумеется. Но прежде всего вам надо заняться Вилли. Несчастный парень! Его жизнь должна быть настоящим адом с тех пор, как он женился на вас и вы волочете его привязанным к своей колеснице в этой атмосфере семейной филантропии, в которой невозможно продохнуть.

— Алекс, вы настоящее животное!

— Ясновидящее животное!

— Временами,— сказала Джина,— у меня такое впечатление, что Вилли не держится за меня. Он не замечает даже, что я существую.

— Вы пытались расшевелить его с помощью палки, но он не двинулся, очень досадно.

Джина быстро подняла руку и запечатлела звонкую пощечину на щеке Алекса.

— Я тронут! — воскликнул молодой человек.

В одно мгновение, быстро и крепко, он схватил ее в объятия, и прежде чем она успела что-то сделать, его губы прильнули к ее губам в длительном и пламенном поцелуе. Она попыталась вырваться, но потом прекратила сопротивление.

— Джина!

Они отскочили друг от друга. Мильдрид Стрит — красная, с дрожащими губами, испепеляла их взглядом. Она была в таком состоянии, что едва могла говорить.

— Какой ужас!.. Погибшая девица!.. Бесчестное создание!.. Ты действительно дочь своей матери!.. Развратница!.. И кроме того, преступница! Да, это правда, я знаю то, что я знаю!

— А что вы знаете? Не будьте смешной, тетя Мильдрид.

— Слава богу, я тебе не тетя! В наших жилах течет разная кровь! Ты не знаешь, кем была твоя мать! Ты не знаешь, из какой среды она происходила! Но ты знаешь, кем был мой отец, и ты знаешь мою мать. Какого ребенка они могли усыновить? Разумеется, ребенка проститутки или преступницы. Они должны были вспомнить о том, что пороки наследуются. Я не сомневаюсь, что твоя итальянская кровь сделала тебя отравительницей!

— Как вы смеете так говорить?

— Я буду говорить все, что мне нравится! Кто-то пытался отравить мою мать, и ты не можешь ничего сказать против этого. А кто был способен это сделать? Кто унаследует огромное состояние после смерти моей матери? Ты, Джина! Я тебе гарантирую, что полиция это учтет!

Мильдрид быстро удалилась, вся дрожа.

— Это патология,— сказал Алекс.— Настоящая патология! Интересно, кем мог быть каноник Стрит?.. Или фанатично верующий, или импотент.

— Алекс, вы отвратительны!.. О!.. Я ее ненавижу! — Джина тряслась от ярости.

— Хорошо, что у вас нет кинжала, спрятанного в чулке. Тогда бы эта милая миссис Стрит была бы жертвой преступления.

— Как она смела говорить, что я стараюсь отравить бабушку?

— Подумайте, дорогая, если смотреть на это с точки зрения мобильности, мне кажется, что это как раз ваше качество.

Подавленная, Джина смотрела на него остановившимся взглядом.

— О! Алекс... Неужели это мнение и полиции?

— Трудно узнать, что думают люди из полиции. Они не дураки и хорошо хранят свои секреты. Это мне напомнило, что...

— Куда вы идете?

— Проверить идею, которая пришла мне в голову.


* * *

Пораженная и скептически настроенная, Керри-Луиза смотрела на своего мужа. В конце концов она сказала:

— Ты считаешь, что кто-то старался меня отравить? Я не могу... Невозможно этому поверить!

— Я так хотел уберечь тебя от этого, моя дорогая,— ласково сказал Левис.

Мисс Марпл, которая сидела рядом с Левисом, качала головой с сочувствием.

— Это правда, Джейн?

— Боюсь, мой бедный друг, что это так.

— Значит, все...— миссис Серокольд остановилась, но тут же начала снова: — Мне всегда казалось, что я умею отличать правду от лжи. Значит, я ошибаюсь?.. Но кто мог мне желать такой ужасной смерти? Никто не мог в этом доме желать моей смерти...— она почти шептала.

— Я тоже так думал, но ошибался...

— И Христиан это знал, это многое объясняет.

— Что это объясняет?

— Его поведение. Я его нашла странным, совсем не таким, каким он бывал всегда. Он был потрясен, и я чувствовала, что это из-за меня... У меня было такое впечатление, что он хочет поговорить со мной, но он так ничего и не сказал. Он меня спросил, здорово ли мое сердце и как я себя чувствую последнее время. Возможно, он хотел меня предупредить. Но почему же он не поговорил со мной прямо?

— Он не хотел доставлять тебе неприятности.

Глаза у Керри-Луизы сделались большими.

— Неприятности? Но почему?.. О, я понимаю... Значит, ты об этом думаешь!.. Но ты ошибаешься, Левис. Я уверена, что ты ошибаешься!

Левис избегал взгляда жены.

— Извините, но я не могу поверить, что все то, что произошло за эти дни, правда,— сказала миссис Серокольд после короткого молчания.— Что Эдгар стрелял в тебя... Что Джина и Стефан... И эта смешная история с шоколадом! Все это неправда!

Никто ей не ответил. Керри-Луиза вздохнула.

— Я долго жила вне реальности. Извините меня, но я хочу побыть одна. Я попытаюсь все понять.

Мисс Марпл спустилась в холл. Около большой центральной двери, которая выходила в парк, она нашла Алекса Рестарика. Он стоял с протянутыми руками, в несколько театральной позе.

— Войдите, войдите,— сказал он радостным голосом и с таким видом, будто бы он был хозяином дома.— Я думал о том, что произошло вчера вечером.

Левис Серокольд, который шел за мисс Марпл, прошел через холл в свой кабинет, дверь которого он закрыл за собой сейчас же.

— Вы пытаетесь восстановить преступление? — спросила мисс Марпл, стараясь показать, что это ее не очень интересует.

— Не совсем гак. Я смотрел на все с другой точки зрения. Этот дом я представил себе театром. Я перенес реальную жизнь в искусство. Идите сюда. Представьте, что все то, что нас окружает, - декорация. Здесь есть все: освещение, входы, выходы, персонажи, шорох кулис. Это очень интересно. Впрочем, это не моя идея. Мне ее подсказал инспектор. Он мне сделал простое замечание, что сценические эффекты — иллюзия только для зрителей... Мне кажется, что он немного жесток. Сегодня утром он сделал все, чтобы испугать меня.

-- Ему это-удалось?

Я в этом не уверен.

Алекс рассказал мисс М арпл об опыте Кэрри и хронометраже, который произвел сержант Доджет.

~~ Время так обманчиво! — сказал он.— Иногда думаешь, что надо очень много времени, чтобы что-то сделать, а это совсем неправильно.

— Да, это неправильно,— повторила мисс Марпл.

Чтобы представить себе публику, она перешла на другое место. Высокая стена, покрытая ковром, являла собой глубину сцены. Налево пианино, направо окно и диван в нише, совсем рядом с дверью в библиотеку. Табурет у пианино в двух с половиной метрах от двери в прихожую, которая вела прямо в коридор. Два очень удобных выхода. Публика их видела оба одинаково хорошо. Но накануне вечером публики не было. То есть никто не сидел лицом к декорации, на которую смотрела мисс Марпл. Накануне вечером публика сидела к декорации спиной. Мисс Марпл спрашивала себя, сколько времени потребуется для того, чтобы выскользнуть из комнаты, пробежать весь коридор, убить Гульдбрандсена и вернуться. Намного меньше, чем думают. Без сомнения, очень небольшое количество минут и секунд.


* * *

«О чем могла думать Керри-Луиза, когда она сказала своему мужу: «Ты, значит, так думаешь? Но ты ошибаешься, Левис!»?»

Голос Алекса вывел мисс Марпл из размышлений.

— Это замечание инспектора по поводу реальности театральных декораций было в самом деле очень глубоким. Сделанная из дерева и картона, она так же реальна с нарисованной стороны, как и с ненарисованной. «Иллюзия в глазах зрителей!» — сказал он.

— Это как у фокусника,— пробормотала мисс Марпл.— Иллюзия достигнута «зеркальной игрой». Думаю, что это точный термин.

Внезапно вошел Стефан Рестарик.

— Алекс, ты помнишь Эрни Грэга, эту маленькую гадюку?

— Тот, который играл в спектакле «Ночь королей»? Кажется, что он обнаружил некоторый талант.

— Да. Талант у него есть, и он очень ловок. Как машинист — он великолепен. Он хвалился Джине, что выходил ночью, чтобы поболтаться в парке. Если его послушать, так он был вчера вечером в парке и что-то видел.

Алекс повернулся на каблуках.

— Что он видел?

— Он не хочет этого сказать. Я почти уверен, что он хочет заинтересовать всех собой. Это лжец первого сорта! Но, может быть, надо, чтобы его допросили?

— Сейчас лучше, чтобы им не занимались,— быстро сказал Алекс.— Не надо показывать, что все, что он рассказывает, нас интересует.

— Может быть... Да, ты прав... Вечером будет видно.

Стефан прошел в библиотеку. Мисс Марпл, поглощенная своей ролью публики, столкнулась с Алексом, который внезапно сделал шаг назад.

— Простите меня,— сказала она.

— Извините... А, это вы,— прибавил он ошеломленно, увидев ее.

Это восклицание человека, с которым она только что разговаривала, показалось мисс Марпл странным.

— Я думал о другом,— сказал Алекс.— Этот парень, Эрни...

Вдруг все в нем изменилось. Он сделал неопределенный жест рукой и пошел в библиотеку к Стефану. Звук голосов доносился из-за закрытой двери, но мисс Марпл едва их слышала. Замечание инспектора, о котором сказал Алекс, зародило в ее уме какую-то неясную мысль, полностью завладевшую ее вниманием. Это замечание, которое уже дало идею Алексу, возможно, дало идею и ей. Одну и ту же? Или другую? Она встала на то место, где стоял Алекс Рестарик. «Это не настоящий холл,— сказала она себе.-— Это только дерево, картон, ткань... Это сцена театра». Обрывки фраз мелькали в ее уме: «Иллюзия в глазах публики... Это зеркальная игра»... Она думала об аквариумах с золотыми рыбками, о женщинах, которые исчезают, обо всех трюках, которые фокусник делает для отвода глаз. В ее воображении возникла картина, вызванная словами Алекса, описание которой он сделал: агент Доджет, задыхающийся после бега... Прозрение осенило ее, и она все увидела.

— Ну конечно же,— сказала она вполголоса.— Это могло быть только так...


* * *

— О, Вилли, как ты меня испугал!

Вилли внезапно вышел из тени, и Джина, возвращавшаяся из театра, вздрогнула. Еще было не совсем темно, еще господствовал загадочный сумрак, и вещи теряли свой реальный вид и принимали фантастические формы, как бывает иногда в кошмарах.

— Что ты там делаешь? Обычно ты не ходишь в театр?

— Может быть, я искал тебя, Джина. Это как раз то место, где тебя легче всего найти.

Ласковый, слегка дрожащий голос Вилли не давал возможности подумать о какой-либо задней мысли. Однако, слушая его, Джина испытала легкое беспокойство.

— Эта работа мне очень нравится,— сказала она.— Я люблю запах красок, холста, атмосферу кулис.

— Да. Я понял, что ты к этому привязана... Скажи мне, Джина, как ты думаешь, сколько времени понадобится, чтобы выяснить все дело?

— Расследование судья будет производить завтра, но ничего не решится раньше двух недель. Во всяком случае, инспектор дал нам это понять!

— Две недели,— повторил Вилли задумчиво.— Скажем, три. А после мы будем свободны... И я вернусь в Америку...

— О!.. Но я не могу уехать таким образом. Я не могу покинуть бабушку... И будут еще два представления, постановку которых мы сейчас готовим...

— Я не сказал «мы». Я сказал — «я» уеду.

Джина остановилась и посмотрела на своего мужа. В сумерках он ей показался колоссальным. Он был спокойным гигантом и... возможно, это ей показалось, немножко угрожающим... Чем он мог ей угрожать?

— Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Почему? Нет, я этого не сказал.

— Тебе наплевать, поеду я или нет, так? — спросила она с внезапным гневом.

— Послушай, Джина, нам надо объясниться. Когда мы поженились, мы не много знали о наших семьях и среде, из которой мы вышли. Мы думали, что это не имеет никакого значения. Мы думали, что самое важное — вести прекрасную жизнь вдвоем. Теперь первый акт окончен. Твоя семья никогда не делала и теперь не делает вид, что я ей дорог. Возможно, они правы. Я немножко другого рода. Но если ты думаешь, что я останусь здесь для того, чтобы делать мелкие работы в том деле, которое я рассматриваю как организацию сумасшедших, то ты ошибаешься. Я хочу жить в своей стране. Хочу делать дело, которое мне нравится и на которое я способен. Ты не «моя жена», образ которой я создал. Мы слишком поспешно женились, я этого хотел. Ты будешь права, если захочешь освободиться и начать жизнь сначала. Ты должна это решить. Если ты предпочтешь одного из этих артистов, дело твое, ты должна выбирать. А я возвращаюсь к себе.

— Ты последний осел! Я здесь развлекаюсь!

— В самом деле? Ну а я — нет! Тебя здесь развлекает даже убийство?

Джина остановилась.

— Это несправедливо и жестоко — так говорить! Я очень любила дядю Христиана!.. Понимаешь ли ты, что кто-то в течение нескольких месяцев пытается отравить бабушку. Это ужасно!

— Я тебе уже сказал, что не люблю это место. Мне не может нравиться то, что здесь происходит. Я уезжаю!

— Если тебе разрешат. Ты, конечно, не понимаешь, что тебя должны арестовать. Думают, что ты убил дядю Христиана. Ты не видишь, как на тебя смотрит инспектор Кэрри. Он напоминает кошку, которая стережет мышь. Я уверена, что они обвинят тебя, потому что ты выходил из холла, чтобы сменить пробку, и потому что ты не англичанин!

— Для обвинения надо иметь доказательства.

— Я боюсь, Вилли, я боялась за тебя с самого начала.

— Страх ничего не доказывает. Я тебе говорю, что у них против меня нет никаких доказательств.

Молча направились они к дому. Вдруг Джина сказала:

— Мне кажется, что у тебя нет никакого желания, чтобы я вернулась с тобой в Америку.

Вилли не ответил. Джина повернулась к нему, топнув ногой.

— Я тебя ненавижу, ненавижу! Ты животное! Отвратительное, бессердечное животное! Тебе наплевать на то, что ты больше меня не увидишь! Так мне тоже наплевать, увижу я тебя еще или нет. Я должна была быть круглой дурой, чтобы выйти за тебя замуж! Я разведусь с тобой так быстро, как сумею. Потом я выйду замуж за Алекса или Стефана и буду намного счастливее, чем с тобой.

— Браво! — воскликнул Вилли.— Теперь мы хоть знаем, что с нами происходит!


* * *

Мисс Марпл увидела, что Джина вместе с Вилли вошла в дом. Она находилась в том месте, где несколько часов назад инспектор Кэрри с агентом Доджетом проводил свои эксперименты.

Мисс Беллевер заставила ее вздрогнуть:

— Мисс Марпл, вы простудитесь, если будете оставаться на улице без движения после захода солнца.

Мисс Марпл покорно присоединилась к ней, и они быстрым шагом пошли к дому.

— Я думала,— сказала мисс Марпл,— о трюках фокусника, которые так трудно понять, когда на них смотришь, и которые кажутся такими легкими, когда вам их объясняют. Вы когда-нибудь видели женщину, распиленную надвое? Это потрясло меня, когда мне было 11 лет. Я до сих пор об этом помню. Я никак не могла понять, как они это делают. И однажды я прочла в газете статью, где это объясняли. Оказывается, в этом фокусе участвует не одна, а две женщины. Видна голова одной, а ноги другой. Все знают, что женщина одна, а на самом деле их две... И в других случаях это тоже можно было с успехом применить.

Мисс Беллевер с тоской смотрела на нее. Мисс Марпл редко говорила так бессвязно. Все эти события в самом деле слишком тяжелы для такой старой женщины, как она.

— Когда рассматривают события только с одной стороны, видят только эту сторону,— продолжала мисс Марпл,— но если удается отделить реальность от иллюзии, все становится ясным.— Затем она внезапно прибавила: — А Керри-Луиза?.. Как она себя чувствует?

— Она чувствует себя очень хорошо,— ответила мисс Беллевер.— Но это страшный удар — узнать, что кто-то желал ее смерти. Именно ей, которая не понимает, что такое насилие.

— Керри-Луиза очень хорошо понимает вещи, которые ускользают от нас,— сказала мисс Марпл - задумчиво.— И она всегда была такой.

— Я знаю, что вы хотите сказать. Но она живет вне реальности.

— Вы думаете?

Мисс Беллевер с удивлением посмотрела на старую женщину.

— Я не знаю никого, кто бы до такой степени был вне жизни, как Кара.

— Вы думаете, что, может быть...

Услышав, что кто-то приближается, мисс Марпл умолкла. Это был Эдгар Лаусон. Он смущенно их поприветствовал и отвернулся, проходя мимо них.

— Нашла! — сказала мисс Марпл.— Это пришло внезапно. Этот молодой человек напоминает мне некоего Леонарда Вили. Его отец был дантистом. Старея, он терял зрение, руки его начинали дрожать, и пациенты охотнее лечились у сына. Старик был несчастен, он ныл и жаловался, что он ни на что не годен. Леонард, у которого было нежное сердце и который был глуп, начал пить. От него всегда пахло виски, и клиентам казалось, что у них под носом стакан. Он был убежден, что они перейдут к его отцу под предлогом, что сын не на высоте.

— Они так и сделали?

— Конечно, нет. Они перешли к мистеру Рейли, их конкуренту. Больше того, Леонард Вили не знал дела, он не представлял себе, что такое пьяница. Он преувеличивал... Он обливал виски даже свою одежду, это казалось уж совсем неправдоподобным.

Они вошли в дом через боковую дверь и нашли всю семью в библиотеке. Левис шагал по комнате, атмосфера была чрезвычайно натянутой.

— Что происходит? — спросила мисс Беллевер.

— Эрни Грэга не было утром на перекличке,— сухо ответил Левис.

— Он сбежал?

— Мы этого не знаем. Маверик с частью служащих обыскивает имение. Если его не найдут, надо предупредить полицию.

— Бабушка, у вас такой вид, как будто вы больны! — Джина, испуганная бледностью Керри-Луизы, подбежала к ней.

— Нет... Но я огорчена. Бедный мальчик!

— Я рассчитывал спросить его, не видел ли он чего-нибудь необычного вчера вечером. Мне предложили для него хорошее место, и я думал,, что, поговорив с ним об этом, легко перейду к другой теме. Теперь...

Левис больше ничего не сказал.

— Маленький глупец! Несчастный маленький глупец! — ласково прошептала мисс Марпл, покачивая головой.

Я не застал вас в театре, Джина! — воскликнул, входя, Стефан.— Мне показалось, что вы сказали... Э?.. Что такое?..

Левис снова объяснил, и прежде чем Стефан успел сказать хоть слово, в вестибюле послышались голоса. Резко открылась дверь, и, покачиваясь, вошел доктор Маверик. Он был бледен как мертвец.

— Мы нашли его... Мы нашли их... Это ужасно!..— он рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

— Что вы хотите сказать?.. Вы «их» нашли, кого «их»? — живо спросила Мильдрид Стрит.

Маверик дрожал с головы до ног.

— Там... В театре...— сказал он.— Головы разбиты у обоих... Большой противовес упал на них... Алекс Рестарик и малыш Эрни Грэг... Они оба мертвы!


* * *

— Керри-Луиза, я принесла тебе бульон, который тебя подкрепит.— Сделай мне удовольствие, выпей его.

Миссис Серокольд сидела в своей большой кровати. Она была так мала, что казалась ребенком. Ее щеки потеряли свой цвет, и по глазам было видно, что мысли ее далеко. Она покорно взяла чашку, которую ей приготовила мисс Марпл. В то время как она маленькими глотками пила бульон, ее старая подруга сидела в кресле около кровати.

— Сначала Христиан,— сказала Керри-Луиза,— а теперь Алекс... И этот несчастный малыш Эрни, который был глуп, но хитер!.. Разве он в самом деле мог что-нибудь знать?

— Я не думаю,— ответила мисс Марпл.— Он солгал, вот и все... Чтобы придать себе важности, он намекал, что что-то знает... К несчастью, кто-то в это поверил.

Керри-Луиза вздрогнула, взгляд ее снова стал отсутствующим.

— Мы столько хотели сделать для этих мальчиков! Мы получили кое-какие результаты. Некоторые из них теперь имеют хорошие должности. Другие занимают места, требующие определенных знаний. Некоторые снова опустились. Но это неизбежно... В условиях современной цивилизации все стало так сложно для простых натур, если им не помогать развиваться. Ты знаешь о больших планах Левиса? Он всегда был убежден, что в прошлом трансплантация спасла многих индивидуумов, которые, казалось, должны были стать преступниками. Их увозили в далекие страны, и они начинали жизнь сначала в менее сложных условиях. Именно на этой идее, применительно к нашему времени, основывался план Левиса. Он хотел купить обширные земли или даже архипелаг, чтобы основать там, принимая на себя все расходы в течение нескольких лет, кооперативное общество, которое бы окупало себя, а доходы делились бы между членами. Эта колония была бы достаточно изолирована, и все попытки, вначале совершенно естественные, вернуться в город и снова взяться за свои плохие привычки были бы нейтрализованы. Это было его мечтой. Нужны были деньги, чтобы это реализовать, а в наши дни совсем нет филантропов, которые смотрят далеко в будущее...

Мисс Марпл взяла со стола маленькие ножницы и с любопытством их осмотрела.

— Какие смешные ножницы,— сказала она.— С одной стороны два кольца, а с другой — одно.

Казалось, что Керри-Луиза вернулась издалека.

— Сегодня утром мне их дал Алекс,— сказала она.— Третье кольцо, кажется, позволяет срезать ногти на правой руке. Дорогой Алекс, такой увлекающийся! Он заставил меня все-таки ими воспользоваться.

— И я думаю, что, собрав остриженные ногти, он унес их, чтобы не было беспорядка.

— Да. Он...— она внезапно замолчала, а затем сказала: — Почему ты это говоришь?

— Я думала об Алексе. Он был умен, очень умен.

— Ты думаешь, что он поэтому умер?

— Да.

— Эрни и он... Я не могу об этом думать!

— Как, по-твоему, когда это случилось?

— К концу дня. Возможно, между шестью и семью часами.

— После работы?

— Да...

— В это время Джина была в театре... Вилли Худ тоже, а Стефан пошел посмотреть, там ли Джина... Вообще, кто угодно мог...

Размышления мисс Марпл были прерваны Керри-Луизой, которая спокойно задала ей неожиданный вопрос:

— Что тебе известно, Джейн?

Мисс Марпл быстро подняла голову. Глаза их встретились, и мисс Марпл медленно сказала:

— Если бы я была в этом абсолютно уверена...

— Мне кажется, что ты уверена, Джейн.

Мисс Марпл сказала тем же тоном:

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Керри-Луиза опустилась на подушку.

— Я доверяю тебе, мой друг. Делай то, что ты находишь нужным.— Она закрыла глаза.

Завтра, сказала мисс Марпл. Мгновение она колебалась.— Завтра я постараюсь поговорить с инспектором Кэрри, если он согласится меня выслушать.

 Заключение Мисс Марпл все объясняет

— Ну что, мисс Марпл? — сказал инспектор Кэрри с некоторым нетерпением.

— Может быть, мы пройдем в большой холл, если это вам удобно,— ответила мисс Марпл.

Казалось, что инспектор немного удивлен.

— Вы думаете, что там мы избежим любопытных ушей? Этот кабинет мне кажется очень удобным,— сказал он, осматриваясь вокруг себя.

— Я не о любопытных ушах думаю. Я хотела бы вам кое-что показать, что я сама заметила только благодаря Алексу Рестарику.

Инспектор подавил вздох, поднялся и последовал за мисс Марпл.

— С вами кто-нибудь говорил? — спросил он, надеясь на положительный ответ.

— Нет,— сказала мисс Марпл.— Дело не в том, что могут рассказать люди. Дело в способах, употребляемых фокусниками... «зеркальной игре»... Вы понимаете, что я хочу сказать?

Инспектор Кэрри ничего не понимал. Он таращил глаза и спрашивал себя, в уме ли мисс Марпл? Она остановилась и сделала ему знак, чтобы он встал рядом.

— Постарайтесь представить себе, инспектор, что этот холл — театральная декорация. Посмотрите на вещи и постарайтесь увидеть их такими, какими они были в вечер убийства Христиана Гульдбрандсена. Вы находитесь среди публики, которая смотрит на актеров на сцене. Я нахожусь там, и миссис Серокольд, миссис Стрит, Джина и Стефан, и, как в настоящем театре, персонажи входят и выходят. Они идут в разные места, но вы, являясь публикой, не задумываетесь, куда они идут на самом деле. По пьесе они идут го на кухню, то в вестибюль, и когда двери открываются, вы замечаете кусочек разрисованного холста. Но в реальности, и это само собой разумеется, они уходят за кулисы, где присоединяются к столярам, электрикам и другим персонажам, которые ждут своей очереди. Они входят в мир, который не имеет никакого отношения к тому, который они только что покинули.

— Я не очень хорошо представляю себе это, мисс Марпл.

— Я знаю, что все это должно казаться глупым. Но если вы представите себе, что вы в театре и что сцена представляет собой «большой холл в Стонегате», что же будет за декорацией? Или, скорее, то, что является кулисами? Терраса, не правда ли? И окна, выходящие на террасу. И таким образом, фокус удался. Это именно «женщина, распиленная надвое» заставила меня об этом подумать.

— Женщина, распиленная надвое? — На этот раз инспектор решил, что мисс Марпл действительно сошла с ума.

— Это сенсационный номер. Вы его, конечно, видели... Только на самом деле там две женщины. Видят ноги одной, а голову другой. Нельзя сказать, что там два человека, но на самом деле —- их двое. Сообразите, можно так же хорошо сделать и обратное. Будут видеть двух человек, а на самом деле это будет только один!

— Будут видеть двух, а на самом деле только один? — Инспектор ничего не понимал.

— Да. Недолго. Ваш агент потратил две минуты сорок две секунды, не правда ли? Чтобы добежать до парка и вернуться обратно в дом. Я уверена, что понадобилось бы менее двух минут, чтобы это сделать.

— Чтобы это сделать?

— Фокус. Фокус, в котором не два человека, а один. Там... в кабинете. В данный момент мы только смотрим на видимую часть, на сцену. За декорацией есть терраса и ряд окон. Если двое находятся в кабинете, то одному очень просто вылезти в окно, выбежать на террасу... Помните, Алекс слышал поспешные шаги... Войти в боковую дверь, убить Гульдбрандсена и вернуться обратно. В это время человек, оставшийся в кабинете, говорит за себя и имитирует голос другого, чтобы все были уверены, что в кабинете их двое. И они в самом деле были вдвоем, с интервалом в две минуты.

Кэрри вздохнул свободнее. Он снова обрел дар речи.

— Так вы думаете, что это Эдгар Лаусон пробежал через террасу и убил Гульдбрандсена? И вы думаете, что это он старался отравить миссис Серокольд?

— Видите ли, инспектор, никто не хотел отравить миссис Серокольд. Это все неправда. Кто-то не очень ловко хотел воспользоваться этими ревматическими болями, которыми страдает миссис Серокольд. Эти боли имеют нечто общее с симптомами отравления мышьяком. Это старый фокус, который заставляет вас брать определенную карту... Очень просто налить несколько капель яду в бутылочку с лекарством и прибавить несколько строк к письму, напечатанному на машинке. И самая невероятная причина, по которой приехал мистер Гульдбрандсен,— это заняться делами заведения. Денежный вопрос. Предположите, что дело идет об обороте средств... Об обороте очень важном. Вы видите, куда это нас ведет? Мы должны думать только об одном человеке...

— Левис Серокольд?

— Левис Серокольд.


* * *

Фрагмент из письма Джины Худ к ее' тетке Рут Ван Рейдок: «...Понимаете, дорогая тетя, это был настоящий кошмар, особенно к концу. Я уже писала об этом смешном человеке Эдгаре Лаусоне. Он всегда напоминал мне зайца... Когда инспектор начал задавать ему стеснительные вопросы, он потерял хладнокровие и бежал как заяц. Именно так: потерял хладнокровие и бежал, как я вам говорю. Он выпрыгнул в окно и побежал вокруг дома. П аллее его хотел задержать один полицейский агент, но он его обошел и направился к озеру. Он прыгнул на плот, который совсем прогнил и готов был развалиться на куски, и, гребя веслами, отошел от берега. Это было безумие, но, как я вам уже говорила, он был всего лишь перепуганным зайцем. Тогда Левис закричал: «Плот гнилой!» — и со всех ног бросился к озеру. Плот развалился, Эдгар барахтался в воде, он не умел плавать. Левис бросился в воду и поплыл к нему. Он бы мог доплыть до него, но оба были в большой опасности в глубокой воде из-за камышей. Один из полицейских вошел в камыши и хотел подтащить их к берегу на веревке. Тетя Мильдрид начала глупо кричать: «Они утонут! Они оба утонут!..» А бабушка просто сказала: «Да». Я не могу вам передать, каким тоном было произнесено это единственное слово. Казалось, что шпага пронзила мое сердце. Потом их вытащили и пытались привести в чувство. Но искусственное дыхание не помогло. Тогда подошел инспектор и сказал бабушке: «Я боюсь, миссис Серокольд, что больше нет надежды». Бабушка очень спокойно сказала: «Спасибо, инспектор». И посмотрела на всех нас. Я очень хотела быть чем-нибудь полезной, но не знала, что делать. Джули, серьезная, как всегда, готова была позаботиться о бабушке. Стефан протянул ей руку. Старая мисс Марпл была грустна, было видно, что она устала. Вилли казался потрясенным. Мы все очень любим бабушку, и все хотели ей помочь. Но бабушка только сказала: «Мильдрид!», а тетя Мильдрид ответила: «Мать!» И они вместе вернулись в дом. Бабушка казалась такой маленькой и хрупкой! Тетя Мильдрид держала ее под руку. До этого я не понимала, что они нежно друг друга любят. Это не слишком было заметно».

Джина остановилась, покусала ручку и снова стала писать:

«Вилли собирается вернуться в Соединенные Штаты возможно скорее...»


* * *

Мисс Марпл с задумчивым видом смотрела на двух людей, находящихся с ней в комнате: Керри-Луизу, более худую и хрупкую, чем обычно, поражающе равнодушную, и на старого доктора Галбрайта, епископа из Крамера, седые волосы которого обрамляли ласковое и приятное лицо. Епископ взял в свою руку руку Керри-Луизы.

— Это большое горе для вас, дорогое дитя, вы им потрясены, я понимаю.

— Это большое горе, но я не потрясена,— она повернулась к мисс Марпл.— Что тебе помогло разгадать правду, Джейн?

— По правде говоря, ты — Керри-Луиза,— ответила мисс Марпл, и казалось, что она просит прощения у своей подруги.— С тех пор как я поняла, что все ошибаются, считая, что ты живешь не в реальном мире, я стала подозревать правду. У тебя никогда не было иллюзий, как у большинства из нас. Как только я это поняла, я подумала, что твои чувства должны вести меня за собой. Ты была уверена, что никто не пытается тебя отравить, ты не могла в это поверить, и ты была права — это было неправдой. Ты никогда не верила, что Эдгар может причинить зло Левису... И в этом ты опять была права: он никогда бы не причинил ему зла. Ты была уверена, что Джина любит только своего мужа, и это было абсолютной правдой. Если я должна была следовать твоим взглядам, то все, что казалось правдой, было только иллюзией. И все эти иллюзии были созданы очень тщательно... Именно так действуют фокусники, чтобы обмануть публику. Мы были публикой. Алекс Рестарик почувствовал правду прежде меня, потому что у него был случай увидеть вещи под другим углом. Он увидел их снаружи. Он был в парке с инспектором и смотрел на дом. Он понял значение окон и вспомнил, что кто-то бежал в тумане. Затем хронометраж пробега полицейского агента подтвердил, что надо намного меньше времени, чем представлялось, для того чтобы выполнить некоторые вещи. Агент был очень запыхавшийся, а позже, думая об этой детали, я вспомнила, что Левис Серокольд очень тяжело дышал, когда открыл дверь своего кабинета в тот вечер. Ему только что пришлось очень быстро бежать. Но во всем этом главное — Эдгар Лаусон. Все, что он говорил или делал, соответствовало тому, каким он хотел показаться нам. Но было в нем что-то подозрительное. Этот парень, совершенно нормальный, играющий роль полусумасшедшего, все время переигрывал. Слишком это было театральным. По-видимому, все это было подготовлено очень тщательно. Левис понимал, что у Гульдбрандсена возникли какие-то подозрения, когда он приезжал сюда в прошлом месяце. И он достаточно знал Христиана Гульдбрандсена, чтобы быть уверенным, что тот будет копаться в деле до тех пор, пока не убедится, прав ли он в подозрениях.

Вмешалась Керри-Луиза:

— Да, это для него очень характерно, Христиан был очень мнительным, но добросовестным. Я не знаю, кто возбудил его подозрения, но он дошел до конца 11 раскрыл правду. Надо сказать, что Левису нужны были деньги не для себя... Это была не скупость и не вульгарное чувство. Он хотел только власти, которую дают деньги. Он хотел быть могущественным, чтобы делать добро.

— И... он... растратил капитал заведения? — спросила мисс Марпл.

— Это не все...— епископ колебался.

— Не скрывайте от нее ничего.— сказала Керри-Луиза.— Это моя самая старая подруга.

— В финансовых делах Левис Серокольд был самым настоящим дьяволом,— сказал епископ.— Занимая высокое положение эксперта, он играл почти что без риска. Это были чисто академические опыты. Но когда он подумал, что он мог бы предпринять, если бы у него были деньги, он стал пускать их в оборот. Кроме того, он располагал исключительными возможностями. Из мальчиков, поступающих сюда, он создал группу, тщательно отобранную. Эти парни, которых природное чувство толкало ко злу, любили сильные ощущения, и многие из них были умны. Мы еще не все выяснили, но члены этой тайной организации тщательно обучались и по инструкциям Левиса подделывали книги так, что можно было расхищать значительные суммы, не возбуждая подозрений. Операции их были настолько сложными, что экспертам понадобились бы месяцы, чтобы все распутать. Уже известно, что под разными именами Левис Серокольд во многих банках имел счета и акции в разных предприятиях. Скоро он мог бы получить колоссальную сумму, на которую он мечтал основать колонию в какой-нибудь дальней стране. Он хотел создать все на кооперативных началах, благодаря которым молодые правонарушители в конце концов стали бы совладельцами и администраторами этой территории. Это был фантастический сон...

— Это был сон, который мог бы осуществиться,— сказала Керри-Луиза.

— Возможно. Но средства, которыми пользовался Левис Серокольд, были бесчестными, и Христиан Гульдбрандсен это заметил. И он тем более был этим потрясен, что понимал, что может значить для вас это открытие.

— Вот почему он спрашивал, здорово ли у меня сердце,— сказала миссис Серокольд.— Он был очень озабочен, а я не видела причины.

— Левис вернулся из города,— продолжал епископ,— Христиан встретил его у дома и сказал, что он знает обо всем, что происходит. Я думаю, что Левис принял это спокойно. Они вместе решили сделать все возможное, чтобы скрыть это от вас. Христиан сказал, что напишет мне письмо с просьбой приехать, так как я тоже один из администраторов заведения, чтобы выяснить ситуацию.

— Естественно, Левис это предвидел,— сказала мисс Марпл.— Он все приготовил заранее. Он привез сюда молодого человека, который должен был играть роль Эдгара Лаусона. Само собой разумеется, что существует настоящий Эдгар Лаусон. Это было необходимо на тот случай, если бы полиция стала наводить справки о фальшивом Эдгаре. Этот последний знал, что надо делать... Играть роль неврастеника, который воображает, что его преследуют, и обеспечить Левису Серокольду алиби в течение нескольких жизненно важных минут. И это не все. Левис заранее придумал историю с отравлением. «Кто-то» хотел заставить умереть тебя медленной смертью, Керри-Луиза. И вся эта история была основана только на том, что Христиан якобы сказал это Левису. И на нескольких словах, прибавленных Левисом в то время, когда он ждал полицию, к письму, которое было в пишущей машинке. Мышьяк в лекарство было легко добавить, для тебя это не представляло никакой опасности. Левис был наготове, чтобы помешать тебе его принять. Шоколад дополнил картину. Конфеты, которые находились в коробке, не были отравлены, но перед тем как передать их инспектору Кэрри, Левис заменил их отравленными.

— А Алекс это угадал,— сказала Керри-Луиза.

— Да. Поэтому он дал тебе маленькие ножницы. Если бы ты в течение долгого времени поглощала мышьяк, его нашли бы в твоих ногтях.

— Левис, конечно, рисковал, беря себе в помощники Эдгара, даже если он имел на него большое влияние,— сказал епископ.

— Нет,— ответила Керри-Луиза.— Эдгар на самом деле любил Левиса.

— Да,— пробормотала мисс Марпл,— как Леонард Вили любил своего отца. Я думаю...— деликатность помешала ей говорить дальше.

— Ты обратила внимание на сходство? — прошепталa Керри-Луиза.

— Значит, ты это знала?

— Я догадывалась. Я знала, что перед тем, как мы познакомились, у Левиса было случайное чувство к одной актрисе. Он мне об этом говорил. Я убеждена, что Эдгар был его сыном.

— Это все объясняет,— сказала мисс Марпл.

— Ив конце концов Левис отдал за него свою жизнь.— Керри-Луиза умоляюще посмотрела на епископа и прибавила: — Это в самом деле так.

Воцарилось долгое молчание, затем миссис Серокольд снова сказала:

— Я счастлива, что он кончил свою жизнь в надежде спасти своего ребенка. Очень хороший человек может в одно и то же время быть и очень плохим. Я никогда не забывала, что это относится к Левису.— И очень просто добавила: — Но мы очень любили друг друга.


* * *

— Я думаю, что бабушка очень хорошо будет жить с тетей Мильдрид,— сказала Джина.— Тетя Мильдрид стала гораздо милее и менее странная. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Очень хорошо понимаю,— сказала мисс Марпл.

— Через две недели мы с Вилли уезжаем в Соединенные Штаты,— Джина уголком глаз посмотрела на своего мужа.— Я забуду Сгонегат, Италию — все мое девичье прошлое и стану стопроцентной американкой. Нашего сына мы назовем Юниор. Мне кажется, что лучше я бы не могла сказать. Что ты думаешь об этом, Вилли?

Мисс Марпл смотрела на них обоих, думая, как хорошо смотреть на двух молодых людей, так нежно влюбленных. Вилли Худ преобразился. Из мрачного парня стал молодым, улыбающимся гигантом.

— Вы оба мне напоминаете...— начала она.

Джина подбежала к ней и положила ей руку на губы.

— Нет, дорогая, я не хочу никаких сравнений! Знаете ли вы, что вы старая плутовка! — Взор Джины затуманился, и она ласково сказала: — Когда я думаю о вас, о тете Рут, о бабушке как о молодых девушках, я не могу представить себе, какими вы были, никак не удается...

— Вы не можете себе этого представить,— сказала мисс Марпл.— Это так далеко в прошлом...

Д.Кризи Двое против инспектора Веста 

1. Микель и Дафни

— О, дорогой,— сказала Дафни Моллоу,— ты разве не собираешься ложиться спать?

Микель, ее муж, удобно устроился в кресле, обитом ярко-красной тканью. Белый ковер, белые стены, красное кресло — все это казалось чересчур модным для маленького домика, который они приобрели в рассрочку в деревенской местности в Англии. Но сейчас деньги уже выплачены, и это их дом!

— Дорогой,— повторила Дафни,— ну что же ты?

Микель только усмехнулся.

Она покачала головой с притворным раздражением, хотя таким, каким он бывал перед сном, он ей нравился: лицо спокойное, расслабленное, волосы в живописном беспорядке. Иногда у нее проскальзывала мысль, что он слишком привлекателен.

Он, посмотрев на нее, сложил губы для поцелуя, в его голубых глазах появилось озорное выражение. Таким способом он часто заставлял ее подходить и целовать его. Потом пошевелил губами и, подумав, произнес:

— Нет, я еще не собираюсь спать.

— Ах ты, скотина!

— Напротив, животное во мне подавлено течением времени,— произнес Микель.— Я собираюсь немного еще почитать, но ты, дорогая, чожись спать. Ты выглядишь усталой. Я тебе сейчас приготовлю молоко.

— Я совсем не устала.

— Ты выглядишь изнуренной,— дразнил он,— под 1 лазами синяки, складки возле рта, морщины.

— Не может быть! Неужели правда? — спросила Дафни с внезапной тревогой.— Я имею в виду морщины. О дьявольщина!

Но она смеялась, ей было это приятно. Муж мог дразнить ее, когда ему этого захочется, а Дафни, дурача мужа и дурачась сама, наслаждалась жизнью. Такие шутливые пикировки, как сейчас, происходили между ними постоянно.

Дафни по ночам была счастливее, чем днем, потому что днем Микель был всегда угрюмым и раздражительным, без малейшего намека на шутливость, но по ночам этого не было.

Почему так? Дафни терялась в догадках.

«Скорее всего, деньги»,— решила она. Микель рисковал слишком крупно, много денег он тратил на пустяковые, но дорогие подарки для нее. Дафни знала, что он часто бывает в долгах.

Микель, правда, почти никогда не говорил об этом и не показывал ей своей чековой книжки. Он только регулярно вносил определенные суммы на ее счет и в ведении домашнего хозяйства всецело полагался на нее.

Трижды он вынужден был просить ее как-нибудь обойтись без денег одну-две недели. Всякий раз она справлялась, догадываясь, насколько близок он был к разорению.

А вдруг это не деньги, а женщина?

Она не хотела этому верить. Никогда не было ни малейшего повода, никаких подозрений, ничего, что заставляло бы думать, что он мог иметь когда-либо что-нибудь, кроме легкого флирта.

Чувство тревоги появлялось у нее, когда он часто и подолгу отсутствовал. Она хотела бы, чтобы он занимался любой работой, кроме работы коммивояжера.

Она иногда задумывалась, не чаще ли он отсутствует по ночам, чем это было необходимо?

Она не была уверена. Какой-то внутренний голос часто подсказывал ей то, о чем даже думать не хотелось. И когда его не было с ней рядом, Дафни ощущала странную неопределенность.

А когда он, как сейчас, находился дома, развалившись в этом уютном кресле, сделанном будто бы специально для него, все ее страхи улетучивались. Микель казался таким счастливым, так хорошо выглядел! Это подтверждала его улыбка, блеск глаз, полная расслабленность жилистого сильного тела. Тем не менее ее всегда тревожила одна вещь: она никогда не знала, о чем он думает и какие мысли мелькают в его голубых глазах, когда он улыбается. Одно Дафни знала: она безумно его любит, и одна мысль о том, что она может потерять Микеля, причиняла ей острую боль.

— Сколько времени? — неожиданно спросила она.

— Повернись и посмотри, лентяйка!

— Я хочу смотреть на тебя,— возразила Дафни,— это мне больше нравится.

Он удивленно поднял голову, затем выпрыгнул из. кресла и быстро устремился к ней. Она не успела даже пошевелиться, как он уже крепко обнял ее и его губы прижались к ее губам. Его руки были так нежны, когда он поднимал ее с кресла... Комнату они покинули вместе.

Ветер, прорвавшийся сквозь крохотную щель окна спальни, захлопнул дверь. Они едва ли заметили это. Без слов, без мыслей, только с глухим шумом сердец и пугающей бездыханностью они отдались друг другу.

Полчаса спустя он встал, облачился в халат, скорчил ей гримасу и направился прямо на кухню. А она лежала в живописной расслабленной позе, прислушиваясь к шуму ветра, чувствуя, как разъярилось море, лениво размышляя о том, что творится сейчас в коттедже Тони, который предпочитала своему небольшому домику.

Она наполовину дремала, когда вошел Микель с виски для себя и пузырящимся и пенящимся молоком для нее. Дафни поежилась, и он набросил ей на плечи шаль.

Глядя на него, Дафни снова охватило желание ощутить его ласки, его железные объятия, его обжигающие поцелуи. Она хотела его, как никогда раньше...

— Ты не опоздаешь, дорогой?

— А тебе-то какая разница, ты ведь спишь как бревно,— заметил он, почесывая об нее свой нос.— Что нам нужно, так это две кровати, куколка!

— Нет! Никогда!

Он смеялся.

Она вдруг обнаружила, что тоже смеется, подумала, как он хорош в этом старом шелковом халате, мешком висящем на нем, с длинными ногами, с крепкими мышцами, загорелый до шоколадного цвета. Ей все в нем нравилось: глаза, нос, рот, ноги, руки, жилистое тело и даже затылок. Дафни вспомнила, что было время, когда они беседовали более откровенно.

Он рассказывал ей многое, делился неприятностями. Если б он только знал, как отчаянно она хочет делить с ним все: плохое и хорошее, горе и радость. Но сам он был уверен, что ей это не нужно.

Несколько лет назад, после того как он упал ночью в нескольких футах от обрыва, он долго был в ужасе и после сказал ей, что всегда боялся физической боли. Именно по ночам он иногда говорил об этом. А позже, в связи с другими обстоятельствами, она поняла, что ему вообще не хватало природного мужества.

К ней подкрались мягкие, дурманящие видения, она расслабилась, задремала.

Он встал и взял чашку.

— Проснись, дорогая, я не могу опаздывать.

Микель поцеловал ее и вышел, погасив свет над дверью. Она лежала в темноте с закрытыми глазами, ощущение теплоты не покидало ее. Дафни всегда себя так чувствовала, когда пила на ночь молоко, которое он приносил. А Микеля она сейчас представляла себе так ясно, словно он находился в комнате. Но его уже не было.

Завтра утром она проснется, и он будет рядом с ней с утренним чаем на подносе. Микель, когда бывал дома, не придавал значения тому, что должен вставать раньше. Он оказывал ей любую услугу и всегда был настоящим мужчиной.

Мысли начали путаться, и она заснула.

Она не знала, что это был ее последний спокойный и беззаботный сон.


Микель Моллоу не спеша просмотрел две газеты, выкурил три сигареты. Часы пробили одиннадцать, он и не взглянул на них, бездумно покачиваясь в кресле. Медленно оглядел комнату. Все вокруг было новым, ярким, чистым. Преобладал ярко-красный цвет, цвет крови. Микель поднялся и направился в спальню к жене.

Из холла проникал тусклый свет, и несколько секунд он молча смотрел на Дафни. Потом собрал свою одежду, убедился, что галстук и воротничок на месте, и вышел?

Закурив сигарету, Микель начал одеваться. Одевшись, вышел в холл, вынул из маленького шкафчика дождевик, потом спустился на крыльцо.

Ветер рвал и трепал его волосы, и он несколько раз приглаживал их, но поняв, что это бесполезно, перестал. Ветер продолжал дуть ему в спину, когда он подошел к гаражу, где находилась его машина и велосипед Дафни. Было 11,35, когда Микель Моллоу сел на велосипед и отъехал.

Коттедж, который он собирался посетить, находился всего в двух милях, но дорога на протяжении нескольких сотен ярдов круто поднималась вверх. На этом участке Дафни всегда толкала велосипед руками.

Дорога казалась лентой, протянутой между звездами. Ни заднего, ни переднего света Микель не включил, так как по дороге ночью никто не ездил, а вела она только к коттеджу. В одном месте дорога подходила вплотную к скале. Ветер рычал, как тысяча львов, и дул со страшной силой. Среди скал разносился резкий свист, производящий гипнотическое впечатление.

Переднее колесо велосипеда затряслось, как будто застряло в щели скалы.

Из темно ты вырос большой утес, по форме похожий на скалу дьявола.

Здесь Моллоу сошел с велосипеда, и прошло некоторое время, пока он смог отдышаться. В коттедже светились окна, будто его хозяин, Тони Роусон, ожидал Мике-ля в гости.

Капризный ветер вновь вздыбил его волосы.

Море ревело.

Фонари возле коттеджа, казалось, подмигивали. Вскоре он оказался уже так близко к коттеджу, что смог расслышать приглушенные звуки музыки. Вдруг рядом, как призрак, возник силуэт мужчины, и Микеля охватил безотчетный страх.

 2. Напуганный Микель

Дафни Моллоу проснулась. Все было как обычно: множество звуков, проникавших в спальню, настойчиво будили ее. Сначала она не открывала глаз. Микель, возможно, уже встал и сейчас должен войти с чаем? Она открыла один глаз.

Стоял яркий, солнечный день. Микель находился в комнате, полностью одетый. Он что-то делал у небольшого шкафчика, висевшего у окна. Время от времени он выглядывал из окна, каждый раз резко дергая головой. На нее он не обращал внимания, и она могла спокойно за ним наблюдать.

Он упаковывал чемодан, видимо, собираясь уезжать. Но он никогда не делал этого раньше, не предупредив ее. Кроме того, была суббота, а по субботам Микель не уезжал никогда.

Он очень торопился. Вещи он всегда упаковывал плохо, и она обычно делала это за него. Почему же сейчас он укладывается сам? Почему смотрит в окно, будто чего-то боится? Или ей это показалось?

Микель повернулся, чтобы взять что-то из ящика комода, и увидел ее.

Глаза Дафни были широко открыты. Микель замер и продолжал машинально двигать рукой над открытым ящиком.

Никогда раньше Дафни не видела его в таком состоянии, и ее охватило острое чувство страха. Сразу исчезло очарование утра, и тепло постели, и даже мысль о небольшом продлении отдыха. Она разомкнула непослушные губы и прошептала:

— Ми... Микель!..

— Ты давно проснулась?— спросил он. Г о л ос его звучал хрипло. Он убрал руку от ящика и повернулся к ней лицом, но не подошел; выражение его лица было новым для нее: каким-то пугающим и незнакомым.

Это был не ее Микель!

— Давно ли? — резко повторил он.

Только что... только что...— пролепетала она, вставая.— Микель, что?..

— Не спрашивай! — резко'ответил он.— Никаких...— он внезапно замолк и пристально посмотрел ей в глаза.

Он выглядел совершенно больным.

— Очень жаль,— бормотал он,— я не хотел тебя будить. Мне предписали срочно выехать. Я должен... ехать на Север. Специальная работа... Это совсем не то, что мне поручают обычно, и в другом месте...

Было совершенно ясно, что это ложь, и оставалось только удивляться, как у него хватает совести говорить ей это.

— Я должен быть в Глазго утром в понедельник. Придется ехать два дня, сегодня и завтра.

Она не отвечала.

— В чем дело? Ты оглохла? — закричал он.

— Микель? Что случилось?

— Я сказал тебе уже, что случилось,— хриплым, грубым голосом ответил он.— Меня послали в Шотландию со специальным заданием. Если я его выполню, то...— он замолчал.

— Что произошло? — прошептала Дафни.

Она резким движением отбросила одеяло и соскочила с постели.

— Микель, скажи мне!

— Не вставай! Не подходи ко мне!

Дафни подскочила к нему и схватила его за руки.

— Что случилось, что ты там все высматриваешь?

Руки Микеля были холодны как лед, он дрожал. Дафни никогда не видела его в таком состоянии.

Она поняла, что он страшно чего-то боится. Его глаза обведены темными кругами и налиты кровью, как будто он был пьян. Ей показалось, что от него пахнет виски.

Он не освободил от нее своих рук, но пытался отвести в сторону глаза.

— Пожалуйста, скажи мне, Микель, скажи, в чем же дело!

Он повернулся.

— Нет, я не... не могу.— Резким движением он вырвал руки.— И это будет правильно. Ты не должна беспокоиться. Ты только говори всем, что я отбыл в специальную командировку, понимаешь?

— Микель, я хочу знать, что случилось,— голос ее был взволнованным и дрожащим.

Она поняла, что что-то произошло, и хотела во что бы то ни стало заставить его говорить. Дафни схватила Микеля за руку, но на этот раз он грубо отшвырнул ее. Это было ужасно. Никогда раньше он не позволял себе ничего подобного, и это явилось для нее полной неожиданностью.

Дафни, пошатываясь, отошла к кровати и упала на нее. Она молчала и с изумлением наблюдала за мужем.

— Слушай меня! — резко повторил Микель.— Я уезжаю в специальную командировку. Но вернусь. Ты не беспокойся. Что бы ни случилось, говори, что меня срочно послали в Шотландию. Это все!

Она вновь заговорила дрожащим, прерывающимся голосом:

— Майк, дорогой, я не знаю, что ты сделал. Не имею понятия. Я хочу тебе помочь. Пожалуйста, расскажи мне, что случилось, и я сделаю все. Я найду выход. Не убегай от меня, прошу тебя!

Он продолжал беспорядочно бросать вещи в чемодан, потом остановился, изумленно озираясь по сторонам. По комнате были разбросаны его бритвенные принадлежности, щетки, носки, носовые платки, рубашки. Чемодан выпал у него из рук, перевернулся, вещи оказались на полу.

— О боже! — воскликнул Микель.— О боже!

Он поднял руки к лицу, голова его склонилась; он стоял так довольно долго, а когда она подошла и взяла его за руку, то даже не пошевелился.

Она, не отрывая взгляда от его лица, ждала.

Наконец Микель перестал дрожать, Дафни отпустила его руку и, нагнувшись, принялась укладывать чемодан, наблюдая за ним. Когда он убрал руки от лица, она заметила, что он страшно бледен. Он, видимо, не спал совсем, потому что иначе глаза его не были бы такими страшными.

Она сама страшно перепугалась.

— Я... я ничего не могу сказать тебе сейчас,^— проговорил он медленно и хрипло.— Я не могу, Дафни. Это выше моих сил. Но мне необходимо на несколько дней уехать. Когда это пройдет...— он замолчал.

— Когда что пройдет?

Он не ответил, но в глазах его появилось новое выражение, похожее на проблеск надежды. Губы его искривились в горькой усмешке. Протянув руки, он стиснул ее плечи.

— Даф, я попал в западню. Я надеюсь на тебя. Ты ведь хочешь мне помочь, не так ли? Ты ведь сделаешь все для меня? Ты ведь меня любишь?

— Конечно, люблю.

— Скажи же, что сделаешь все для меня!

— Конечно, сделаю! — почти кричала она.— Но как я могу, если не знаю, о чем идет речь? Что случилось? Я не боюсь, я все сделаю, чтобы тебе помочь, но мне надо же знать, в чем дело! Ты же понимаешь, я должна это знать.

Он продолжал теребить ее руки.

— Слушай, Даф, сегодня я не ночевал дома. И в этом все дело. Я не ночевал дома. Я позвонил тебе и сказал, что уезжаю на уик-энд. Не имеет значения, почему я не ночевал дома и как возникла эта неожиданная поездка.— Он так крепко сжимал ей плечи, что она едва не кричала, но Микель вряд ли это понимал.— Можешь ты так ответить, Даф, если кто-нибудь будет спрашивать?

— Кто будет спрашивать? И о чем? Майк, отпусти меня, мне больно.

Он убрал руки.

Она потерла пальцами места, где ей было больно, но сделала это совершенно машинально.

— Лучше, если ты ничего не будешь знать,— продолжал он.— Меньше будет причин для беспокойства. Я рассчитывал, что ты ничего не будешь знать до понедельника.— В голову ему пришла новая мысль, и он, оживившись, снова схватил ее за руки.— Даф, а ты и сама уезжай! Поезжай проведи уик-энд у матери и скажи ей, что я уехал в командировку.

—- Я должна знать, что случилось, Микель,— произнесла она медленно и четко.

Он отошел в сторону.

Некоторое время длилось тягостное молчание. Они внезапно стали чужими. Дафни показалось, что и Микель это понимает.

Он заговорил, и его голос звучал резко:

— Поезжай и проведи уик-энд у матери. Ты очень подведешь меня, если поступишь иначе. Я дам о себе знать, как только смогу. Скажи, что я зашел домой вчера днем, затем ушел и позвонил только вечером, сообщив тебе, что уик-энд проведу не дома. Скажи, что с тех пор меня не видела. Понимаешь?

— Но тебя могут увидеть, когда ты будешь уезжать!

— Никто меня не увидит! — резко ответил он.— Я скоро свяжусь с тобой и, очевидно, попрошу приехать ко мне. Посмотрим. Все должно наладиться. Если так...

— Что должно наладиться? — бросила она.

Он промямлил невнятным, незнакомым голосом:

— Даф, приготовь мне чашку чая и бутерброд или поджарь что-нибудь. Я в западне. Тебе совсем не нужно знать об этом.

Она поколебалась, потом все же надела халат и пошла вниз.

В кухне было тихо.

Кухня была маленькая, отделанная белым и голубым кафелем, много хрома и нержавеющей стали.

Дафни включила тостер, поставила на газ чайник, нарезала хлеба. Она почувствовала, что погружается в оцепенение. Она не представляла себе, что надо делать: никогда раньше Дафни не видела Микеля в таком состоянии, с тех самых пор, как он упал на утесе. Он тогда был напуган почти как сейчас.

Если бы он сказал Дафни, в чем дело, ей было бы легче. Она знала бы, как поступить. Но он ничего не говорил, и она поняла наконец причину — его лишил языка отвратительный страх!

Когда через десять минут Микель спустился вниз, яичница была уже готова. Он машинально поблагодарил, так же машинально сел за стол и начал есть.

Пробило семь часов, а к десяти он уже был готов к отъезду. Бумажник, который Микель достал из кармана, был плоским и почти пустым. Он страдальчески посмотрел на Дафни.

— У тебя нет немного денег? Я имею в виду наличные.

Она думала, что, если сказать «нет», он не сможет уехать. Но эта мысль быстро исчезла. Она ничего не сказала, прошла в спальню за своим ридикюлем и принесла одиннадцать фунтов - все, что у нее было.

Он взял их, потом надел пальто.

Она перевела дыхание.

— Майк, ты не можешь... остаться?

Он подхватил чемодан, потом бросил его и взял Дафни на руки. Неистовость его поцелуя показала ей, в каком отчаянии он был. Это было похоже на последнее «прости». Она чувствовала, как стучит его сердце, и понимала его состояние.

Он шагнул вперед, все еще держа ее на руках.

— Даф, верь мне. Сделай то, о чем я прошу тебя. Не говори никому, что ночью я был дома, не говори никому.

Он поставил ее на пол, поднял чемодан и поспешно направился через кухню к черному ходу. Было слышно, как со скрипом открылась дверь.

Микель шагнул вперед, ветер рванул его плащ, и он на мгновение пошатнулся. Затем, не глядя по сторонам, он зашагал в гараж.

Дафни слышала, как заработал мотор, потом открылась дверь гаража. Она поймала себя на том, что думает о соседях, чьи дома были расположены неподалеку.

Дафни не вышла: что-то подсказало ей, что этого не следует делать. Вместо этого она прошла в гостиную, где ярко алели в лучах солнца красные стулья, а стены выглядели безукоризненно белыми. Пока Микель отъезжал, она стояла у окна.

Дафни была очень напугана. Она решила не ехать к матери на уик-энд и осталась дома.

В этот день ничего не произошло и не возникло ни малейшего намека на причину отъезда Микеля.

Но в понедельник она не могла больше выдерживать напряжения и поднялась к коттеджу на скале — навестить Тони Роусона, друга их семьи, которому она могла довериться и который мог что-то знать об этой истории.

Двери коттеджа были заперты, и в почтовом ящике торчала газета. Она посмотрела через окно, выходящее на лестницу, и не заметила ничего особенного, разве только то, что комната Тони была в большом беспорядке и выглядела не так, как обычно.

В этом было что-то непонятное, но в то же время она не удивилась и не испугалась.

Состояние ее несколько изменилось. Ей все стало казаться каким-то нереальным. Она жила теперь в каком-то призрачном мире, в котором завтрашний день должен был принести избавление от страха, а сегодняшний угнетал ее и наполнял ужасом.

Когда она от коттеджа Тони добралась обратно, их белый домик показался ей ослепительно ярким на фоне бледно-зеленых деревьев позади. Траву нужно было уже подстригать, а сорняки вплотную окружили клумбы с прекрасной зеленью.

Она видела все это и в то же время как-то не осознавала то, что видит. Горько было сознавать, что Микель, может быть, так никогда и не вернется домой.

Она открыла дверь, вошла и заметила два письма, лежащих на коврике.

Одно было адресовано Микелю, другое — ей. Сначала она подняла письмо, адресованное Микелю, прислонилась к стене, осторожно повертела его в руках и только потом распечатала. Письмо было из Лондонской конторы Милдмэя, фирмы, в которой работал Микель. В письме было всего несколько строк, написанных на машинке буквами голубого цвета, и размашистая подпись в конце. Когда она вникла в содержание, у нее появилось ощущение, что ее ударили ножом.

Вот что там было написано:

«Уважаемый мистер Моллоу!

Вместо того чтобы ехать во вторник в Базинсток, который входит в ваш маршрут на этой неделе, не будете ли Вы так добры прибыть в Лондон и навестить меня? У меня есть безотлагательные материалы, касающиеся Юга и Юго-запада. Их следует обсудить незамедлительно. Я жду вас в 11.30 утра.

Ваш X. Питербай».


Эта паукообразная подпись долго стояла у нее перед глазами. Затем она бросила взгляд на календарь. Понедельник. Она и тогда совершенно не поверила тому, что говорил Микель о Шотландии, а сейчас перед ней было несомненное, ненавистное доказательство его лжи!

Письмо было холодным, как и сам Питербай. Она видела его только однажды и не хотела бы встретиться снова. Микель его недолюбливал. Питербай обладал холодной деловитостью машины, его человеческие струны затронуть было невозможно. Если Микель не приехал по его вызову, соваться с извинениями бесполезно.

Она представила себе Питербая, сидящим в маленьком кабинете перед небольшим бюро. Одну руку он держит под столом, ее не видно, а другая, в плотной кожаной перчатке, покоится на бюро. Может быть, причина холодности Питербая в том и состоит, что он получил в молодости тяжелое увечье, она не знала этого. Не знала также, скрывают ли его черные блестящие перчатки искусственные кисти, обрубки или парализованные пальцы. Она чувствовала, что не может ожидать от Питербая ни понимания, ни помощи.

Его твердокаменность только пугала ее.

Она пыталась и не могла вспомнить, когда за последние месяцы Микеля таким образом вызывали в Лондонскую контору. Контора была очень маленькая, только шеф да три или четыре девушки, но...

Проклятый Питербай! О нем нелегко было забыть. Категоричность письма на нее сильно подействовала. Микель там должен быть во вторник. Она не знала, где он теперь, не была даже уверена, что увидит его хоть когда-нибудь снова.

Она взяла второй конверт и внезапно почувствовала леденящий холод. Адрес был написан карандашом, почерк совсем не похож на почерк Микеля, но разве он не мог его изменить?

Поначалу у нее не хватило сил вскрыть конверт, она могла только смотреть на него. Конверт был очень толстым, значительно толще, чем обычно.

Наконец Дафни решилась, вскрыла конверт и встряхнула, чтобы вынуть содержимое. Небольшая пачка однофунтовых билетов, скрепленных резиновым жгутом, выскользнула ей на ладонь. Она бессмысленным взором уставилась на нее, снова тряхнула конверт, потом снова сжала его так, что то место, где конверт был открыт, расширилось, как пасть, и заглянула внутрь, надеясь найти хоть строчку от Микеля.

Но в конверте ничего больше не было.

Дафни стояла, держа пачку фунтов в руках, устремив взгляд в сторону окна, чувствуя внутри резкую боль.

Майк ли прислал ей это?

Она все еще держала деньги в руке, когда к дому подъехал большой зеленый автомобиль. Дверца его открылась, и оттуда появились двое мужчин весьма представительного вида. Они вместе направились к входной двери. Одного из них она видела раньше, хотя и не имела понятия, кто он такой. Он был крупен, нескладен и несколько похож на быка. Другой, с быстрыми движениями, живой и приятный на вид, привлек ее внимание. Но этого человека она не знала. Проходя мимо окна, он заглянул в комнату, и его пристальный взгляд упал на банкноты.

Раздался звонок. Поскольку человек, который привлек ее внимание, шел впереди, она догадалась, что именно он и позвонил в дверь.

Она продолжала стоять с деньгами в руках, у нее не было сил пошевелиться. Ей, наверное, следовало бы их спрятать.

Она быстро оглянулась, думая, куда бы убрать деньги. Особых оснований для этого, впрочем, не было, кроме мучившего ее жестокого страха. Дафни поспешно выскочила из комнаты, вбежала на кухню и засунула банкноты за мешок с сахаром.

Звонок у парадного входа продолжал звенеть.

Она, наконец, заставила себя подойти к двери и открыла ее, втайне надеясь, что ни один из мужчин не догадается, как лихорадочно стучит ее сердце.

Симпатичный мужчина, который ей понравился, стоял впереди. Он казался живым и непринужденным, и в то же время в его манерах было что-то очень дружелюбное.

Он внимательно посмотрел на нее и приветливо улыбнулся:

— Доброе утро, миссис Моллоу,— произнес он,— простите за беспокойство, но не могли бы вы уделить нам несколько минут? — он сделал жест рукой в сторону человека, пришедшего вместе с ним.— Это мистер Уотлесбери, начальник полиции из Мид-Сессекса, а я — главный инспектор Вест из Скотланд-Ярда.

 3. Главный инспектор Вест

Главный инспектор Роджер Вест мог своим поведением привести в нормальное состояние и обезоружить большинство людей, в каком бы плохом настроении они не были. Один из его принципов гласил: лучше иметь дело с сотней спокойных людей, чем с одним возбужденным человеком. Прошли те времена, когда основной тактикой было устрашение, сейчас в моду вошли приятные, вежливые манеры.

Но это, конечно, далеко не все.

Молодая женщина ему понравилась. Ее гладкие темные волосы, пышное тело, серые глаза, довольно высокий рост — 5,7 или 5,8 футов. Она, казалось, сошла с обложки женского журнала. Дафни выглядела исключительно эффектно в своем полотняном костюме цвета красного вина, юбке со множеством складок и белой' накрахмаленной кофточке:

Она спросила:

— Что... в чем дело?

Страх за Микеля все еще мучил ее. Что с ним? Жив он или уже умер? Или арестован за какое-нибудь преступление? Ужас, а вовсе не здравый смысл не позволил ей задать вопрос о Микеле, хотя его имя вертелось у нее на кончике языка. Но инстинкт внезапно подсказал ей, что правильнее будет помолчать и послушать. Все ее помыслы были направлены на то, чтобы как-то не повредить Микелю.

— Мы по поводу вашего приятеля,— небрежно заметил Вест,— мистера Антони Роусона.

Дафни хотела было произнести что-то, но промолчала и лишь отступила в сторону, чтобы дать им пройти.

Вест с довольно безразличным видом осматривался по сторонам, но почти ничего не упустил.

Он уловил главное, что отягощало ее и делало неповоротливой,— страх. Движения Дафни были неловкими, она даже наткнулась на Уотлесбери, когда тот перешагивал через порог. Неожиданно она очень быстро заговорила:

— О, пожалуйста, проходите сюда, в эту комнату. Я, правда, боюсь, что ничем не смогу вам помочь, я не видела Тони уже неделю или больше. Честно!

«Это «честно»,— произнес про себя Вест,— явный признак ее нервного расстройства».

Однако для нервозности у женщины могло быть множество причин.

Они вошли в великолепно выглядевшую под лучами утреннего солнца красно-кремовую комнату. Французское окне выходило в сад. В окно были видны лужайка и рощица позади, сад с маленькими газонами на клумбах, несколько, правда, запущенных.

— Не будете ли вы... не желаете ли присесть?

— Не