КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 424373 томов
Объем библиотеки - 578 Гб.
Всего авторов - 202121
Пользователей - 96213

Впечатления

Александр2020 про Татарин: Тайный смысл весны (Героическая фантастика)

Прочитал книгу, и могу сказать - отлично!!! Прекрасный, незатянутый сюжет, легкочитаемый слог. Книга больше ориентирована на женскую аудиторию. Я бы даже сказал - на подростковую. Мистика, невинная подростковая первая любовь. Все в этой книге. Дочь, которая и дала мне прочесть, - в восторге. Поискала продолжение, но не нашла. Будем ждать.
P.S. Прочитал предыдущий отзыв на "Тайный смысл венсы". Что могу сказать. Автор данного отзыва брызжет ядом. Иначе не сказать. Книга замечательная. Успехов автору. И не обращать внимание на таких рецензентов))))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Федотовская: Ведьма для дракона. Академия Четырех Лун (Фэнтези)

к драконам там обращаются "рион", к остальным "лейт". я прочитал три главы, и так и не понял, что заставляет ни разу не видевшую ни одного лейта, а сразу увидевшую только драконов ггню всё время повторять ихнему королю: "лейт"? тупость афтора, или врождённое тупоумие ггни?
вот я ни разу не дракон, не король, испепелить плевком дур не могу, просто читаю, а прибить кретинку захотелось до невозможности.
в начале четвёртой главы я, наконец, увидел, что дура прикидывается, и чуть не застонал: опять про хамку!
дуры-героини и такие же, по состоянию ума, афторши! имея в иномирье молоко, муку, яйца и вилку (веничек), и испекая торты, пирожные, булочки - не додуматься до пошлых блинов??? вы, кретинки, своими блинами-оладьями, тупые кухонные криворучки, ЗАДРАЛИ!!! но.
имея, битком набитый хамлом-девками реал, вы серьёзно думаете, ЧТО в ИНОМИРЬЕ СВОИХ ХАМОК НЕ ХВАТАЕТ?!! да этого г-на - как у дурака фантиков! ВЕЗДЕ ЕСТЬ!
я мотанул на конец, ну, конечно, дурак-король-дракон влюбился и на этом хамле женился. и, кстати, опус очередной её склокой с мужем и заканчивается. в добрый путь, дурак! жизнь тебе мёдом не покажется.
хорошо, что заблокировано.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Федотовская: Академия магии Трёх Королевств (Любовная фантастика)

вот её сунули в допросную к цепям на стене, а она расспрашивает тюремщика о погоде. я так понимаю, дальше по тексту рояли не в кустах будут сидеть, а все на поляну вылезут. нечитаемо и хорошо, что заблокировано.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
time123 про Абрамов: Почувствуй силу, Люк (СИ) (Космическая фантастика)

Ебаное говно нестоящеее потерянного времени, от автора "РИЧИ".

Не ебу в душе что такой Абрамов, но noslnosl такого говна не писал.

Паходу "негритянская" мода дошла и дусюда.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Shcola про Мушкетик: Белая тень. Жестокое милосердие (Советская классическая проза)

Сама книга не плоха, но как же можно испортить впечатление переводом. Изида Зиновьевна Новосельцева - эта не к ночи будет помянута, "переводчица", после идиша и иврита, которой с большим трудом даётся великий и могучий русский язык. Читать лучше в оригинале.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Петровичева: Дорога по облакам (Любовная фантастика)

да нет, в целом мадам петровичева и её муж (брат?) пишут нормально. то есть есть сюжет, есть интриги, нет тупых затянутостей: произошло событие, и расхлёбывание его не тянется нескончаемо до конца второй, третьей, десятой книги. что так раздражает, например, у звёздной, с её "адепткой" и её девственностью.
но уж очень надоело в пятьсот пятьдесят пятый раз читать о дыбах, на которых опять висят герои. в каждом опусе - про дыбу, щипцы, какие-то растяжки. повторяться-то всё время зачем? устаёшь.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Назимов: Маг-сыскарь. Призвание (Детективная фантастика)

содержание аннотации соответствует

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Подарок для злодея (СИ) (fb2)

- Подарок для злодея (СИ) 451 Кб, 108с. (скачать fb2) - Алена Нехищная

Настройки текста:



Подарок для злодея Алена Нехищная

Счастье жить. Жгучее солнце опаляет листья, каждый стебель напоен светом до краев, свет уже не помещается внутри, остается только рваться вверх, раскрываться новыми стеблями, тянуть с корней потоки ледяной воды. Набухают и взрываются цветами тяжелые бутоны. Налетает ветер, колышет синее море, нас много, нас тысячи, миллионы, мы бежим одной волной, поем, пьем солнце, наш запах поднимается к небу, застилает весь мир!

Гнется от неожиданной тяжести стебель. Белая бабочка щекотно переступает тонкими ножками внутри цветка. Тонкий хоботок вытягивается, впивается в сердцевину... в душу, пьет меня, пьет жизнь!

Юна едва не кричит от мокрого прикосновения безобидной снежинки, упавшей на нос, зарывается лицом в шарф. Проклятый сон ослепительно-ярок в памяти. Уже третий раз за зиму снится. Это он разбудил Юну в такую несусветную рань, погнал в дорогу, в льдисто-розовый зимний рассвет — спасаться от слез и острой боли в сердце. Неужели бабочка прилетит за нею в этом году? Неужели этот Новый Год станет для нее последним? Так рано... Маме хоть в двадцать семь лет прилетела, а к бабушке — в возрасте уже за тридцать... Юна нервно дергает то ногой, то рукой — ей все чудятся игольчато-острые прикосновения хоботка. Спина чешется, будто от чужого взгляда, кажется, оглянись только — и увидишь большую белую бабочку... Юна оглядывается, но вокруг только снег. Зимой даже этот, самый нищий городской квартал выглядит благороднее. Белый покров прячет уродство жмущихся друг к другу бедных хижин, свежевыпавший снег не успел пожелтеть-почернеть — обитатели домов еще крепко спят.

Юна ставит новенькие ботинки у полузанесенной снегом двери, надеясь, что не ошиблась с размером ноги. Роняет в правый золотую монетку, изо всех сил колотит в дверь. Дождавшись тяжелых шагов и недовольного окрика «Кто там?!», бросается бежать, ныряет за угол. Она предпочитает подбрасывать подарки тайно — что это за подарок, за который требуют платы, пусть даже только благодарностью?

Но сегодня ей предстоит подбросить самый необычный подарок в своей жизни. И дай Творец, чтобы его приняли!

2

— Подар-ррочек... — сквозь зубы прошипел Риакрран ар’Мхари Алкадана, адмирал Небесного Флота, последний из василисков, ходячее проклятие мира сего.

Подарочек лежал на кровати, обернутый в ярко-розовую бумагу, перевязанный лиловой лентой с пышным бантом, щедро присыпанный сверху конфетти. Издевка, вне сомнений — даже гостеприимные хозяева этого дома, с ног до головы обросшие рюшами, кружавчиками и бантами, не могли додуматься подольстится к нему с помощью розовой коробки, усыпанной конфетти! Что там может быть? Окровавленная голова его секретаря, магическая ловушка, взрывное устройство?

Внутри коробки, как часовой механизм бомбы, быстро-быстро стучало чье-то сердце.

Адмирал подошел ближе, брезгливо, кончиками пальцев поднял с кровати лежащую рядом открытку. С плотной розовой бумаги жизнерадостно улыбался череп в венке из шишек и еловых веток. «С Новым Годом!» — гласила затейливая каллиграфическая надпись.

Из коробки вырвался тонкий столб синего огня, пропалил бант, ударил в полок. В дырку деловито ввинтилась маленькая изумрудная головка, покрутилась, янтарные глазки с тонкими вертикальными росчерками зрачков отразили застывшего с открытым ртом адмирала и дракончик с удвоенной прытью закарабкался из дыры.

Риакрран ар’Мхари зачарованно шагнул вперед, протянул ладонь — и в палец тут же вцепились игольчато-острые клычки. Дракончик заурчал, жадно слизывая кровь, но адмирал даже не отдернул руку. На потолке расцветал огненный цветок, капал вниз искрами. Чешуйки сверкали, как драгоценные каменья. Откуда он взялся? За последние полсотни лет драконов видели только дважды, одного удалось убить. Считалось — последнего в мире.

Палец адмирала грыз последний враг человечества, которому удалось выжить.

«Как и мне» — подумал адмирал, жестом приканчивая начинающийся пожар. На потолке осталось обугленное черное пятно. Дракон жадно облизывался. Янтарные глазки смотрели на Риакррана недоверчиво, но с надеждой: «Ты ведь меня не обидишь?» Драконы обладают памятью крови. Вспоминает ли этот малыш, глядя на адмирала, беспощадные битвы с похожими двуногими существами, гибель родных и любимых, отчаяние смерти? Или той же наследственной памятью узнал в Риакрране иную, гораздо более дружественную расу?

Адмирал аккуратно погладил когтистой рукой крохотную головку. Темно-зеленая, прозрачная и твердая, как изумруд, чешуя, так непохожая на серые плоские чешуйки его кожи, хоть строение их абсолютно одинаково.

— Ты откуда здесь взялся? — спросил больше самого себя, чем дракона и даже выругался от внезапного озарения.

Лес опять разбуянился. С лета черная игольница зацвела, да никто тревоги не поднял, успели забыть за полвека, что это значит. Осенью стали пропадать люди. Тогда-то и отправили запрос в столицу. Там не спешили — зимой Лес теряет силы, засыпает, до весны дело подождет.

Но ударили морозы, а дубы-великаны выстрелили весенней зеленью, сквозь снег с невиданной скоростью начали пробиваться молодые побеги, Лес медленно, но неостановимо пополз к городу. Жители ударились в панику. Совет Магов предложил съездить Риакррану, как главному знатоку Зеленой Души. Василиск отказываться не стал — в конце-концов, если городок ему не понравится, а местные людишки будут слишком раздражать, всегда можно развести руками — мол, маги не боги, им тоже свойственно ошибаться.

Драконыш. Лес охранял едва вылупившегося драконыша — без материнского тепла яйцо могло спать несколько десятилетий, но когда запас энергии внутри окончательно иссякал, детеныш просыпался и начинал рваться наружу, не доросший, прозрачно-чешуйчатый и очень слабый. Кто-то нашел его, кто-то, кто смог отбиться от Леса. Забрал в город. И... подбросил Риакррану.

Вопрос — зачем?

Обмануть, запутать? Дракон — для отвода глаз, а на самом деле с Лесом происходит нечто другое?

Дракоша тонко, но очень требовательно зарычал. Беспомощная кроха, которую Риакрран мог раздавить одним движением каблука, смотрела на адмирала хоть и опасливо, но так свысока и презрительно, как его гигантские пращуры когда-то созерцали мелких двуногих созданий, вооруженных железными зубочистками.

«Барашка принес? Где моя пища, ничтожный смертный?»

— И что мне с тобой делать? — адмирала пробрало на смешок, когда он представил, как отреагирует король и Совет Магов на известие, что злокозненный ар’Мхари завел комнатную зверушку — дракона!

Поселить в своем столичном особняке, где в последние годы он бывал куда чаще, чем в родовом поместье... Слухи поползут, прежде чем драконыш перестанет помещаться в доме. Придет торжественная делегация с требованием умертвить чудовище, пока оно не стало слишком огромно. Риакрран, разумеется, откажется. Повздыхав, проведя несколько тайных совещаний, Совет Магов сочтет дракона достойным поводом умертвить заодно и василиска. Ведь для чего нужно чудовищу еще одно чудовище, если не для свержения законной власти, или прочих злодеяний?

И начнется война...

Не этого ли он хотел?

Риакрран качнул головой. Новое сражение один на один со всем миром — нет. Устал. Перегорели азарт и ненависть юности. К тому же с годами он понял, что делать больно одним влиятельным людям можно гораздо эффективнее, если заручиться поддержкой других влиятельных людей. До тех, других, очередь позже доберется. И среди относительного затишья можно уделить время другим занятиям, не менее увлекательным, чем месть — науке, например.

А вот из его родового поместья ни у лишних слухов, ни у их излишне пронырливых разносчиков шансов выбраться живыми — ни малейших. К счастью, остались еще в этом мире места, не замаранные людским присутствием. Драконышу будет простор для роста, а тем временем Риакрран успеет слегка изменить общественное мнение относительно крылатых ящеров, заразить молодых магов мечтой о великой и мудрой расе, уничтоженной не иначе, как по недоразумению...

Драконыш недовольно фыркнул, обжегши облачком колючих искр адмиралову руку и Риакрран опомнился. О чем он думает? Выдрессировать дракона? Это как? Сидеть безвылазно в поместье, играя роль любящей мамочки? В процессе дрессуры получить случайно, не со зла, но спаленный к демонам родной замок? Спустить все имущество на прокорм домашнего питомца? Убедить крылатую тварь, одержимую болью прежних поколений, не жрать людей, или хотя бы делать это тайно?

— Нет-нет, — сказал поспешно адмирал, отступая вглубь комнаты. — Иди-ка ты, малыш... откуда пришел. Ну? Я кому говорю?

Дракон захлопал крыльями, перелетая Риакррану на плечо, ткнулся носом в ухо, шумно нюхая, и, видимо, уловив что-то родное, ящериное в запахе, свернулся вокруг адмираловой шеи причудливым ожерельем. У самого горла Риакррана заполошно стучало крохотное сердце.

— Пошел вон, — повторил адмирал неуверенно, оглядываясь в поисках бывшего владельца подкидыша. Спальня, разумеется, была пуста.

Выкинуть просто на улицу?

Не выживет. Найдут — убьют.

В Лес поглубже?

Во-первых, его кто-то оттуда уже стащил, стащит и второй раз. Во-вторых, Лес, конечно, разумен, но так... весьма относительно разумен. Защищать мелкого от людей сообразит, мяса ему на убивать — вряд ли. А сейчас еще и зима, холодно, Зеленая Душа слабеет... В-третьих, даже если драконыш выживет, однажды он сунется в мир за пределами Леса. Погибнут люди, погибнет и он.

А не все равно ли?

Адмирал грубо содрал драконыша с шеи, да так и замер.

Последний в роду, истребленном людьми. Мелкий, беззащитный, ребенок. Враг всему человечеству. Чешуйчатая башка высовывается из захвата чешуйчатого кулака. Испуганный и одновременно отчаянно-дерзкий взгляд.

— А чтоб ты здох!

Адмирал не мог выбросить дракона. Просто не мог. Анонимный даритель, чем бы Риакрран ему не насолил, был воистину подл, хитер и коварен необычайно.

Но жить ему оставалось недолго, поклялся Риакрран, бросаясь тушить тлеющую кровать.

3

— Несчастье пришло в наш город... — сказала госпожа губернаторша и непонятно было, что она подразумевает: то ли наступление Леса, то ли приезд ар’Мхари Алкадана. Но ее серые близорукие глазки смотрели на Юну с таким выражением, будто случившееся — личная Юнина провинность.

Они сидели в бело-розовом будуаре губернаторши, между ними на чайном столике, среди фарфоровых чашечек и серебряного чайничка, как драгоценный предмет сервиза, стояли туфельки. Юна исподволь, краем глаза, любовалась собственной работой. Расшитые шелком — красным, коричневым, желтым, черным, голубым — в мелкий восточный узор, кожаный бант на носке — с тем же узором, в его сердцевине — свернутые из тончайшей золотой фольги розы.

— Вечером прием, — добавила губернаторша требовательно, намекающе. — И вы должны будете с этим что-то сделать!

— С чем?

Укоризненный вздох.

— Сегодня вечером самое важное светское событие в нашем городе — мой прием! И на нем, разумеется, будет присутствовать наш гость, адмирал Алкадана!

— Но что же я могу с этим поделать? — изумилась Юна.

Губернаторша выпрямилась во весь свой небольшой рост:

— Мы не можем ударить в грязь лицом перед столь важным гостем! И... перед другими гостями... то есть, экхм... адмирал известен своим... крутым нравом и непредсказуемостью...

— Мерзким характером и любовью причинять людям боль, вы хотите сказать.

У губернаторши начал дергаться в нервном тике левый глаз.

— Я хочу, чтобы этот прием прошел безупречно! — отрезала она. — И ты за это в ответе!

— Но, позвольте, каким образом?

— Ну-ну, передо мною-то ты можешь не прикидываться. Мы обе знаем, что ты обладаешь необычайными способностями! — заявила губернаторша убежденно и подошла к двери, таким образом ставя на сказанном жирную точку — давая понять, что аудиенция закончена.

— Итак, до вечера!

Юне захотелось грязно выругаться ей вслед, теми словами, за которые отец бил по губам. «Необычайные способности!» Если уж госпожа Васкор вбила что-то себе в голову — переубедить ее невозможно. А относительно Юны губернаторше было угодно решить, что дочь башмачника умеет колдовать.

Хотя в глубине души, несмотря ни на что, Юна хранила искреннюю благодарность этой даме.

Отец всегда мечтал о сыне, чтобы передать ему тайны мастерства, да когда и вторая жена родила дочь, с горя начал учить Юну. Девочке скучно было папино грубое ремесло, отец шил неуклюжие, но добротные башмаки таким же, как и он ремесленникам и мелким купцам, изредка — праздничные туфельки небогатым мещаночкам, сколь ноские, столь же и некрасивые. Из остатков материи Юна пыталась сотворить что-то свое и однажды, спустя несколько месяцев работы гордо показала отцу туфельки — зеленые, как трава, на высоких тонких каблучках, на пряжке одной из них сидел изящный тряпичный кузнечик, на другой — вились деревянные веточки с розовыми бутонами. «Туфельки лесной феи» — назвала их Юна. Отец повздыхал, поцокал языком да и отнес в лавку с дорогими тканями по-соседству, куда порою заглядывали и знатные дамы. Через неделю в мастерскую отца пожаловала сама госпожа губернаторша с просьбой сделать такие же, только на размер меньше. Юна чем-то приглянулась госпоже Васкор — губернаторша говорила очень ласково, заплатила щедро и вскоре прислала еще один заказ.

Жена губернатора в их городке слыла законодательницей мод. Все дамы тут же захотели себе туфельки от того же мастера, к ним с отцом выстроилась очередь. «Такое же точно» Юна никогда не шила, каждая пара ее туфелек была непохожа на все остальные. Она даже придумывала каждой свое название, свою историю... Вот только одна беда — суеверная губернаторша зачем-то пустила слух, что туфельки-то непростые. Удачу приносят, еще что-то... Теперь у Юны хотели купить нечто большее, чем просто обувь. Молодые девушки, заливаясь румянцем, шептали ей на ушко имена кавалеров. Почтенные матроны жаловались на радикулит. Графиня Томана желала всегда выигрывать в карты. Юна много раз пыталась объяснить, что колдовать не умеет, но ей никто не верил. Люди всегда считали мавок ведьмами. Проклятая раса...

Горше всего было, когда к Юне пришла госпожа Далак с просьбой сшить туфельки для ее умирающей дочери. Юна ушла в Лес и бродила там до ночи. Вернулась с пригоршней каких-то ягод, вручила безутешной матери вместе с туфельками красный, неприятно пахнущий отвар. Девочка пошла на поправку. Кто знает, Лес ли спас дитя — Юна разговаривала с ним, просила, пока ее не вывело к кусту, усыпанному спелыми алыми ягодами. Когда варила вонючее зелье — вовсе не была уверена, что это лекарство, а не отрава, которая убьет ребенка еще быстрей и мучительней. Самые страшные несколько дней в жизни, не считая тех, в которые не стало мамы...

С отчаяния Юна скупала у знакомого торговца все книги по магии. К сожалению, настоящие маги хранят секреты волшебства, как драконы когда-то охраняли сокровища, и книги эти, по большей части, пишутся какими-то проходимцами, мошенниками и просто сумасшедшими. Даже Юна с ее малой каплей волшебства — умение разговаривать с Лесом, не более — могла понять, как выдуманы и далеки от настоящего чародейства все описанные ритуалы и заклятия.


4

Выйдя из будуара губернаторши, Юна никак не могла заставить себя покинуть дом. Взбежала на цыпочках на третий этаж, где адмиралу выделили покои, стояла, напряженно прислушиваясь. Она не раз бывала в особняке губернаторской четы, неплохо знала расположение комнат, а горничная Лия охотно разболтала, куда поселили гостя. Интересно, нашел он подкидыша, или нет еще? Даже выйдя на улицу, Юна не могла заставить себя уйти, кружила под домом. Окна адмираловых покоев были плотно завешены темными бархатными шторами, в особняке царила тишина.

Быть может, ей удастся в последний раз увидеть дракона во время бала, выскользнуть из зала незаметно, пока адмирал будет веселиться... Малыш наверняка потрясен первым в жизни предательством. Но что Юне оставалось делать? Она прятала дракончика, которого назвала Изумруд, даже от родных — пока он не научился дышать огнем, это было легко. Но он быстро увеличивался в размерах, начал плеваться огнем, несколько раз Юна чудом успела потушить начинающийся пожар, семья уже насторожилась. Незавидная судьба ждет этого малыша, если общественность узнает о его существовании. Даже спустя сотню лет после окончания войны люди продолжают ненавидеть драконов. Но Алкадана — не человек. Василиски в родстве с драконами и когда-то воевали на их стороне. И возможностей по охране дракона у него несравнимо больше Юниных.

Тревога в душе все не хотела умолкнуть. Даже если адмирал примет решение заботиться о подкидыше, каким он его воспитает? Огромный огнедышащий ящер — подходящий питомец для монстра. В качестве оружия. Юна голову себе сломала с тех пор, как узнала о приезде Алкадана, но другого выхода так и не нашла. И зачем только Лес выбрал ее?

Этой осенью в Лесу творилось странное, ходили слухи о пропаже людей. Отец запрещал Юне гулять там, она не слушалась, конечно. Лес был другом, даже колючки отгибались в сторону, когда Юна протискивалась через заросли, птицы не боялись садиться на руки, стоило зайти слишком вглубь, заблудиться — и верная тропа сама ложилась под ноги, ночами Юне снилось, как текут соки по древесным жилам, как жадно пьют солнце листья, как плетут зяблики гнезда в ее волосах-ветвях и кричат молодые птенцы... Мамина, мавочья кровь давала о себе знать.

Но однажды, последним солнечным днем дождливого ноября на самую опушку забредшая Юна оглянулась — и там, где только что меж деревьев виднелись вдалеке первые дома города, обнаружила плотную, колючую стену кустарника. Испугалась до смерти, бросилась первой подвернувшейся тропою — и поняла, что она исчезает сразу за спиной, стоит сделать шаг — чаща смыкается позади, тычется ветками в спину, будто гонит вперед.

Ее привели на небольшую поляну, в центре которой, в гнезде из вывороченной земли и сплетшихся веток, весенне-зеленых, лежала крохотная крылатая ящерка, абсолютно прозрачная — видно было заполненные пылающей кровью сосуды, бьющееся сердце. Густой изумрудный окрас дракон начал набирать позже. Первые дни его жизни Юна носила малыша за шиворотом, у кожи — он постоянно дрожал от холода. Кусал ее пальцы и жадно слизывал кровь. От молока, презрительно фыркая, отказался, на кусочки мяса набросился с большим аппетитом. Однажды Юна обнаружила его заползшим в камин, прямо в огонь — он по-кошачьи мурчал от наслаждения.

И этот самый лучший подарок, который Юна когда-либо получала на Новый Год, пришлось отдать другому...

                                                          ***

— Ну что?! Она не передумала?! Как там?! — встретили девушку градом вопросов сестры и мачеха. В доме кипели лихорадочные приготовления. Все разбросано — платья, чулки, ленты валяются на стульях, сползают на пол, сестры, служанка и даже заразившаяся общим настроением кошка бегают из комнаты в комнату, причитают, ругаются, вертятся перед зеркалом, мачеха кричит на всех, заламывает руки, отец сбежал куда-то... Ко всем Юниным тревогам добавился еще и бал. Домашние за пол-года начали доставать ее требованиями заполучить для их семейства приглашение на знаменитый новогодний бал губернаторской четы.

— Весь город там будет! — кричала мачеха. — Весь! Не только графья да бароны! Почему мы не можем? Губернаторша тебя любит! Попроси ее! Ты должна позаботиться о своей семье!

Действительно на губернаторский бал приглашалось не только дворянство, но и духовенство, чиновники, богатейшие купцы со всей провинции, известные писатели, музыканты, художники, любимый доктор губернаторши... Отца тоже можно было причислить к купцам — за последние годы они разбогатели, смогли нанять нескольких подмастерьев, которые выполняли самую тяжелую работу, переехали в просторный дом... Но до богатейших торговцев провинции им ох как далеко. Образование и манеры их семейки тоже мало соответствуют требованиям высшего света. Что же за радость выставлять себя на посмешище? Но сестры и мачеха мечтали об этом бале, как о чуде, как о билете в иную, лучшую жизнь. Юна не знала, почему они решили, что одним своим появлением в обществе сестры покорят сердце какого-то влиятельного богача, желательно из графьев, но и просто богач тоже сойдет.

Да дочерей башмачника наверняка даже на танец постесняются пригласить! Будут потом Юне в плечо рыдать, дурищи, о разбитых надеждах.

Или ругать ту же Юну, что не помогла. Вот до чего дошло! Даже в родном доме Юну считают колдуньей.

А виновата во всем ее внешность. Сложно доказать, что ты обычный человек, ничем от других не отличный, когда на твоем лице эти чудовищные, абсолютно нечеловеческие глаза. Круглые, в пол-лица, огромная, почти закрывающая весь белок радужка, ярко-зеленая с прожилками синевы. Некоторые находили Юнино лицо красивым, большинство — просто жутковатым. Мамино наследие...

Их раса почти вымерла, Юна никогда не встречала никого, подобного себе, не слышала о таких. Сотни лет назад, рассказывала мама, мавки действительно обладали магией, никогда не старели, жили в лесах и на берегах морей в мире и гармонии с природой... Но когда разразилась Зеленая Война, они перешли на сторону людей. И тогда Лес проклял своих дочерей, лишил их магии. Где-то далеко-далеко, в глубинах Леса, куда не ступала нога человеческая, стоит огромное, до неба, дерево. В дереве том — дупло, в дупле — гнездо, в гнезде — белые коконы. Каждый год из кокона вылупляется одна бабочка и летит в большой мир за пределами леса — искать дочерей предательниц. Каждый год в королевстве умирает одна мавка, у которой белая бабочка выпивает душу... И скоро вся мавочья раса навек исчезнет с лица земли.

Белая бабочка прилетела к маме, когда Юне было семь лет.

5

— Юна, помоги мне затянуть корсет! Юна, где мои шпильки? Юна, почему ты еще не одета?! — кричала мачеха, то и дело забегая в мастерскую.

— Стойте! Где вы взяли этот кулон?

На толстой шее мачехи поблескивал рубин в виде сердца.

— Это же подарок госпожи губернаторши! Вы копались в моих вещах?

Нинель уперла руки в бока, подбоченилась.

— Да. Я взяла его на время бала, — не терпящим возражений тоном.

— Извините, но ее милость подарила этот кулон мне, а не вам, и она будет очень огорчена, если не увидит его на мне. Я не могу ее так оскорбить.

— Скажешь, что подарила его мне!

— Подарки нельзя передаривать. Это неуважение.

Мачеха заколебалась. Со злостью сорвала цепочку с шеи, швырнула Юне в лицо:

— На, подавись! — и выбежала из мастерской со слезами на глазах.

Юне стало и неловко, и противно. Не то, чтоб ей было жалко безделушки, но губернаторша действительно может обидеться. А во-вторых, это дело принципа. Мачеха претендовала на абсолютное право распоряжаться всем домашним имуществом, Юна считала, что раз уж благосостояние их семьи — во многом личная Юнина заслуга, то половина заработанных денег принадлежит только ей, ей и решать, как их тратить. Мачеха — транжира, дай ей волю — все спустит на наряды и какие-то безделушки, а Юна понимает, что надобно расширять их дело, нанимать новых подмастерьев, закупать качественные материалы... К тому же у Юны есть мечта — накопить денег, чтобы поступить в Королевскую Академию Естественных Наук, а там, глядишь, и в ученицы какому-то магу удастся пристроиться... А еще Нинель ненавидит, когда Юна дарит ботинки нищим, считает это сумасшедшей расточительностью... Каждый день в доме кипят войны. Сестры становятся на сторону мачехи, отец предпочитает сбегать от скандалов, а когда нечаянно попадает в эпицентр — мямлит что-то невнятное вроде «Юна, не обижай маму...» С каждым годом он выглядит все более жалко, все реже бывает в мастерской, все чаще — в кабаках с приятелями и возвращается домой, шатаясь, благоухая перегаром...

И будучи этому домашнему кошмару очевидцами, люди продолжают считать Юну колдуньей!

«Сбежать бы отсюда далеко-далеко...» — в который раз мечтает Юна. — «От отца, от мачехи, от проклятой мавочьей судьбы...»

Часы подбираются к восьми. Пора одеваться на бал. В гостиной мачеха, все еще в слезах, натягивает сшитые Юной туфельки. Темно-бордовые, из добротной лакированной кожи, украшенные пышными бантами... уродливые. Такие уж получились, Юна не нашла в себе сил сделать для этой женщины красивые. Даже для сестер, с которыми тоже часто ссорилась и враждовала, расстаралась: для старшей серебристые, с голубыми васильками в хрустальных каплях росы, для младшей нежно-розовые с лентами и золотой вышивкой, обе пары — загляденье!

И даже не сказать, чтобы Нинель была как-то особенно зла. Конечно, к родной дочери она всегда относилась ласковей, но домашние хлопоты между дочкой и падчерицей распределяла примерно поровну, а сама убегала сплетничать с кумушками-соседками, либо дрыхла дни напролет, не прикасаясь к хозяйству и пальцем. В детстве Юна не пыталась с ней спорить, просто держалась поодаль и почти не разговаривала — ни с кем, ощущая себя лазутчиком во вражеском стане. В день, когда эта толстая женщина переступила порог их дома, он перестал быть родным, все вещи поменяли места, названная сестра отняла любимые игрушки и карандаши, и даже отец стал чужим... Запах, интонации голоса, тяжелую походку — все возненавидела Юна в мачехе в тот же миг, когда ее увидела, и спустя года не смогла простить отца. Как он мог, после изящной и легконогой, как сверчок, мамы, выбрать вот это, тем самым сравняв огромноглазую мавку и жирный, глупый кисель?

Шли годы, Юна, гордая принесенными в дом деньгами, начала громко заявлять о своих правах и отвоевывать власть. Скандалы вспыхивали каждый день.

6

— Ты думаешь, это прилично? — спросила старшая сестра, кивая на отражение Юны.

Девушка, пожав плечами, крутнулась перед зеркалом так, чтобы многослойные юбки из серого газа красиво разлетелись, показав ножки, обвитые шипастыми ветвями черной игольницы вместо ремешков. На шипы Юна додумалась насадить красные ягодки арги, будто капельки крови, алый сок попятнал ступни.

— Я знаю, что выглядит странно. Но это самые мои любимые туфельки, а их никто не купит. Они тоже заслуживают постучать по бальному паркету...

— А какая в них магия?

— Не знаю. Наверное, какая-то темная...

«Я не человек» — то ли с горечью, то ли с радостью в который раз подумала Юна, рассматриватия себя. Треугольное лицо с огромными застывшими глазами, почти карикатурно длинная шея, похожая на белый стебель, согнувшийся под тяжестью цветка-головы. Волосы тонкие, как паутина, каштановые с медным отливом, сниспадают по спине густой вьющейся гривой. Неправдопдобно-хрупкие пальцы, в мозолях и ранках от занятий недевичьим ремеслом. Корсет почти болтается на ребрах, слишком широкий для Юниной талии. Утопить бы его в кружевный оборках, сменить серый цвет на более яркий... Но Юна будто нарочно выбрала наряд, каждой деталью подчеркивающий ее нечеловеность и теперь молча ужасалась.

Нинель била отца полотенцем:

— Ты пил? Я слышу — пил, пил, скотина! Вот я тебе! Вот, получай! Как теперь в таком виде перед такими господами... У-ууу!

— Из-за папы не поедем на бал? — спросила младшенькая, быстро-быстро моргая, будто готовясь зареветь. Вообще-то тринадцать лет — слишком рано для появления девушки в свете, но все прекрасно понимали, что, возможно, это их единственный в жизни выезд в высшее общество, поэтому никто не стал лишать Лиру такого удовольствия. Белокурая, пухленькая, вся в бледно-розовом, она казалась сбежавшим с новогодней открытки ангелочком.

— Поедем даже без папы! — свирепо сказала старшая. Голубой корсет, украшенный шелковыми бантами, грозит треснуть на груди, мощные кулаки в кружевных тоненьких перчатках угрожающе рассекают воздух, ярко-алые губы поджаты. Юна вовремя отняла у нее свеклу, которой сестра собиралась щедро измазать уста и щеки, взамен торжественно подарив коробочку карминной помады. Нила умудрилась за один раз вымазать всю коробочку, измазюкав и щеки, и шею, и уши по принципу «чем больше, тем лучше». Юне так и не удалось убедить ее хоть немного стереть румянец, Нила осталась в убеждении, что бледнокожий задохлик Юна ей завидует.

Наконец за ними приехал извозчик, старый папин приятель, тут же начал громко изумляться, что вот когда-то жили по-соседству, курили трубку вечерком на крылечке, а теперь он везет их, как настоящих господ, на бал у самого губернатора... Не замолвите ли там, среди знатных, словечко за бедного соседа? Мачеха с Нилой смешно важничали, говорили нарочно неохотно, жеманно, подчернуто не глядя даже на старого знакомого: «Да-а, личное приглашение госпожи губернаторши... Она очень ценит наше общество, знаете ли...»

— Эти люди должны знать свое место. Видали, как я с ним? Ишь, ты словечко! Приятель он нам, ишь ты, с кем себя сравнивает! — ворчала Нинель негромко, когда все уже уселись.

— Он хороший мужик, не трогай! — возмутился отец. — Всегда поможет, а из твоих этих знатных кто выручит, когда беда придет?

— На чарку когда не хватает, выручит! Хороший мужик! Лапоть необтесанный! Это он тебя подпоил?! — завопила новоявленная приятельница губернаторши и едва не вцепилась отцу в физиономию.

— Вы носы-то не задирайте, — не утерпела Юна. — Извозчики — это как раз ваш круг, а на балу вы будете посмещищем, готовьтесь. Хотя бы тихо себя ведите, незаметно.

— Ха! Чего это я должна тихо? Это над тобой они смеются, а что — ты им не ровня! Посмотри на свои руки! Прислуга, башмачница, ха-ха! А мы с Нилочкой госпожи, наши ручки белые, чистые, ремеслом не запятнаны, на коленях не корячимся, ноги всяким покупателям измеряя!

Да мне, если уж по-правде говорить, стыдно появляться перед губернаторшей в твоем обществе... Это же дочек скомпрометирует, сестры башмачницы...

— И дочери башмачника! — рыкнул отец. Он редко злился, но сейчас аж покраснел от гнева. — Я горжусь своим ремеслом, и дочкой горжусь!

— Не забывайте, что это роскошное платье куплено для вас на мои деньги, а вы пришли в дом отца с одной ржавой сковородкой, нахлебница и бездельница, — добавила Юна.

— Прекрати. Она все-таки твоя мать, — велел отец.

— Эта хрю-хрю мне не мать. И сегодняшняя ночь покажет ей, кто она в глазах господ... Впрочем, она так тупа, что, когда над ней будут смеяться, ей, чего доброго, покажется, что ей аплодируют...

— Ты слышишь, что она говорит?! Ты слышишь, как она меня оскорбляет?! Заткни рот своей уродине! — взвыла Нинель.

— Не обижай маму! — Нила больно ущипнула Юну за руку.

— Юна, не смей! Извинись немедленно!

— Извиняюсь, отец, за свою глупость! И зачем я только выпросила у губернаторши это приглашение? Больше никогда!

— Эй, не ссорьтесь там! Мы прибыли! — крикнул извозчик.


***


От крыльца к пятачку, на котором останавливались экипажи, была протянута ковровая дорожка, чтобы нежные туфельки дам не касались снега. Вокруг особняка светло, как днем — блеск множества зажженных люстр щедро выплескивался сквозь все окна. Младшая сестра зачарованно открыла рот, старшая от волнения едва не упала и даже мачеха заметно нервничала. Отец то и дело поправлял воротничок. Они поднялись на крыльцо, где лакеи в красно-зеленых ливреях встречали гостей поклонами, и дальше Юна уверенно повела свое семейство по парадной лестнице к широко распахнутым дверям бальной залы. Очередной лакей громко обьявил их имена. Губернаторская чета лично встречала каждого гостя. Губернатор, кряжистый седовласый мужчина в военной форме был намного старше своей маленькой суетливой супруги. Юна с удовлетворением заметила выглядывающие из приподнятого лилового подола платья губернаторши свои туфельки. Подчеркнуто-миниатюрная ножка стоит на скользком паркете одновременно и изящно, и твердо, золотым кокетством роскоши поблескивают розочки.

На лицах обоих супругов застыла растерянность, когда они приветствовали новоприбывших. Юна понимала, как неуместно семья выглядит: отец, вжавший голову в плечи, опасливо оглядывавшийся, Нила, накрашенная, как клоун, Лира в розовом, ребенок на взрослом приеме, Юна — нечеловек и, наконец, мачеха, отвесившая до того неуклюжий поклон, что губернаторша даже отскочила в сторону, опасаясь, что на нее сейчас упадут. Губернатор смотрел на супругу с выражением лица «Что этот сброд тут делает? Какая неслыханная наглость!»

— Это я их пригласила... — пролепетала губернаторша виновато и Юна поняла, что этим днем потеряла и большую часть ее благосклонности, и, по-видимому, заказов. По залу бежал шепоток и смешки.

— Для нас очень большая честь... Мы очень рады... — лепетала мачеха, вконец растерявшись.

— Ма, глянь какое красивое платье... Как блестит! — громко сказала Лира, тыкая пальцем в графиню Томану, облаченную в золотую парчу. Юна схватила ее за руку.

Залившаяся от неловкости румянцем губернаторша жестом подозвала лакея:

— Отведи наших гостей в... эм... в синюю гостиную, они наверняка проголодались... принеси им что-нибудь... Прошу проследуйте за Хлоем...

Юна, тоже покрасневшая, взяв Лиру за руку, первой направилась за лакеем. Разумеется, она предполагала, что появление их семейки вызовет смешки и недоумение общества, но чтобы настолько... Чтобы их сослали подальше от глаз в задние комнаты, как слуг каких-то, даже не дозволив присутствовать на торжестве... Впрочем, кто они для этих людей, если не прислуга?

Если бы не каждодневные истерики мачехи и сестер, сделавшие жизнь в доме совсем невозможной, Юна никогда, никогда не стала бы выпрашивать у губернаторши приглашение на бал... Что ж, теперь придется испить горькую чашу позора до дна.

В маленькую синюю гостинную, запрятанную вглубь дома, шум бала доносился неразборчивым рокотом прибоя. Отец тут же беспокойно стал ходить по комнате, Нинель, до которой еще не дошло, как вежливо губернаторша их унизила, пожирала принесенные лакеем пирожные, с набитым ртом давая последние наставления старшей дочери:

— Держи спину ровно! Как ты жрешь, мизинец оттопыривай, у господ так принято! И улыбайся, мужчинам нравятся улыбчивые девушки!

Юна устало закрыла лицо руками. Когда они сообразят, что в зал к господам их больше и не пустят...

Соображали родственники медленно, только отец, судя по его сжатым губам и угрюмому взгляду, все понял. Ходил-ходил по комнате, потом стукнул кулаком по креслу:

— Уезжаем!

— Что? — изумилась Нинель. — С ума спятил?

— Скажем, что тебе плохо стало. Или Ниле. Юна извинится перед губернаторшей...

— Тю! С какой это стати?

— Ты все очень правильно придумал, папа... — сказала Юна и сжала руку отца. — Но добровольно они не уедут. Только если губернаторша прикажет лакеям нас выбросить, быть может, поймут...

— Что?! Что ты задумала, уродка?! — крикнула мачеха.

— Ее милость просит вас немедленно вернуться! — вбежал запыхавшийся пожилой слуга.

— Меня?

— Только вас.

7

Губернаторша сама уже спешила навстречу Юне, заламывая руки:

— Скорее! Вы должны прекратить это безобразие!

— Какое?

— Кажется, он вызвал демона. В моем доме. Весь день в его комнатах какой-то шум, и ужасный запах... Сера... Слуги видели отблеск огня. Я в ужасе. А сейчас... Джанми чуть не вызвал его на дуэль... Нет, я его не виню. Понятное дело, это самоубийство, но... Это же оскорбление... Надо же что-то делать!

— Да что случилось?!

— Он, то есть, я хочу сказать, адмирал, пригласил Сафину на танец... то есть, он прогнал Джанми... Очень грубо... Тот хотел вызвать его на дуэль, но... В общем... И он ее уже второй танец не отпускает... И он так неприлично вальсирует... То есть, вы понимаете, демонстративно-неприлично, он... Это же позор... Скандал в свете... Все смотрят, как голодные псы на зрелище, хоть бы Джанми вмешался... Еще немного и придется мужу... — губернаторша чуть не плакала. Сафиной звали ее старшую дочь, Джанми, вероятно, граф Нартский, с которым она была помолвлена.

— Вы должны все уладить. Вы обязаны. Я вас познакомлю сейчас... Займите его на весь вечер. Чтобы ни одного скандала, вы меня понимаете?— твердила губернаторша. Юна с трудом удержалась от горького смеха. Этого типа не смогли укротить лучшие маги королевства, а губернаторша хочет, чтобы с сильнейшим чародеем мира, живым василиском, управилась башмачница? Ну-ну...

Его называли когда-то величайшим врагом человечества. За ним тянулись реки крови, его имя было проклято. Потом грянула Орратская революция, и вот уже ар’Мхари Алкадана — приближенный нового короля, уважаемый член Совета Магов. И по-другому стали говорить о последнем из василисков: потомок истребленного злыми магами рода, на которого много лет охотились и совершенно несправедливо навешивали страшные обвинения, в то время, как сами эти злодеяния и совершали... А он спасал простых людей от беспредела чародеев, укротил Лес, помог нынешнему королю взойти на престол, и вообще, ученый, исследователь, храбрый военный...

Вот только до сих пор слова «Риакрран ар’Мхари Алкадана огорчен» означали для человека смертный приговор. И в высшем обществе все об этом знали. А простолюдины, натерпевшиеся от магов, предпочитали наслаждаться историями, как этим поганым тварям утерли нос.

Музыканты доигрывали последние аккорды вальса. Губернаторша бросилась в самый центр зала, волоча за собою Юну:

— Адмирал, я хочу представить вам свою гостью... Она — самая настоящая мавка, я думаю, вам будет любопытно познакомиться... — извиняющимся тоном, будто просит дорогого гостя уделить внимание экзотической диковинке.


Риакрран ар’Мхари Алкадана был среднего роста, одет не по этикету — куда-то дел пиджак и жилет, оставшись в одной сорочке. Худощав, костист. Темные волосы гладко зачесаны назад, открывая узкое лицо с крючковатым носом, выпирающими острыми скулами, на смуглой коже щек серебрились отдельные прозрачные чешуйки. Черные узкие губы, под нависшими надбровными дугами безресничные щели янтарных глаз с вертикальными полосками зрачков.

«Драконьи глаза» — подумала Юна зачарованно. Он не был красив. Возможно, по человеческим меркам он скорее был уродом. Но когда мы видим пикирующего с неба ястреба, мы не пытаемся судить его профиль по воспетым живописцами человеческим идеальным пропорциям. Мы восхищаемся мощью его крыльев, зоркостью глаз и остротой загнутых когтей — нам кажется красивым все то, в чем есть свобода и сила, пусть даже это безжалостная сила хищника.

Риакрран ар’Мхари Алкадана был идеальным хищником.

— Мавка? — спросил кратко губернаторшу. Голос отрывист, сипловат.

— В жилах Юны действительно течет кровь этой древней расы. Прошу прощения, вынуждена оставить вас наедине... — и губернаторша торопливо ускользнула в толпу, увлекая за руку свою белокурую дочь.

Юна и адмирал остались лицом к лицу.

— Вам нравится наш тихий северный городок? — перепуганно заговорила девушка. — Конечно, не сравнить со столицей, но он довольно уютный, не находите?

Адмирал, подумав, предложил Юне руку. Не отвечая на вопрос:

— Не думал, что представители вашего народа еще где-то живы.

— О вашем народе тоже все долго так думали.

Толпа послушно расступалась перед ними, за спиной воцарялось гробовое молчание. Ну, всяко лучше, чем смешки, как совсем недавно. Юна все поглядывала искоса на спутника. Худой до хрупкости, в вызывающе-простой, по сравнению с пышностью и блеском других гостей, одежде, адмирал казался хищной кошкой, леопардом, забредшим в раскормленное овечье стадо. В душном бальном воздухе отчетливо сгущалось напряжение.

— Почему у вас такие руки?

— Что?

— Расцарапанные, и в ожогах.

У Юны возникло острое желание отнять руку у адмирала и спрятать безобразие за спину.

— Я много занимаюсь рукоделием. А вы и вправду вызвали в наший тихий городок демона? Слуги говорят, из вашей комнаты запах гари...

Василиск остановился, остро глянул Юне в глаза. Черные губы дрогнули в улыбке.

— Я... играл. Мне подарили чрезвычайно забавную игрушку... очень живучую...

— В каком смысле — живучую? — пробормотала Юна ошеломленно.

— В смысле — до моей лаборатории в столице доживет. Такую редкость мне еще не доводилось препарировать, — мечтательно. — А его кровь... Бесценный ингредиент, просто моя мечта...

— Как... препарировать? — Юне вдруг стало нечем дышать.

— Ну как вам обьяснить... Вы никогда не были в анатомическом театре? В общем, изучить строение тела живого существа, так сказать, изнутри. Впрочем, о чем я, вам этот разговор наверняка скучен и непонятен.

— Да-да... — торопливо сказала Юна. — Я прошу прощения, что вынуждена вас покинуть...

— Куда же вы так быстро убегаете, прекрасное дитя?

— Извините...

Пробежав сквозь длинную анфиладу комнат, Юна очутилась на черной лестнице. Бдительно замерла, прислушиваясь, но никто не последовал за нею следом. Уже на цыпочках стала подниматься на третий этаж. На глаза наворачивались слезы.

Живучий! Это что адмирал с ним сделал, после чего решил, что он «живучий»?

Почему она вообще решила, что эта мерзота, пролившая реки крови, будет защищать драконенка? Дальние родственные связи? Древняя война, в которой его род встал на сторону драконов? Похожая история жизни? Ха! Что за аргументы для знаменитого убийцы и палача?

Лес доверил ей драконыша. Изумруд и сам ей доверился, хоть и чуял в ней человечью кровь, а людей он ненавидел и боялся. Но — доверился, любил, изо всех сил своим маленьким мозгом пытался понять ее речь, отвечать, как мог...

А Юна своими руками отдала его во власть палача.

Покои, выделенные адмиралу, состояли из двух небольших комнат. Стукнувшись в темноте плечом о косяк, Юна ногой распахнула дверь в спальню. Поток огня на миг осветил прикроватный столик и тут же погас, будто разбился о невидимый купол над головой драконенка.

Он лежал, обернув вокруг себя хвост, зло посверкивал на Юну горящими в темноте желтым глазками. Видимых ран, оторванных крыльев и прочих следов изуверства Юна не разглядела — возможно, виновата темнота. На полу стояла большая тарелка с мясом, о которую девушка едва не споткнулась.

— Что он с тобой сделал? Иди ко мне...

Руки натолкнулись на невидимую преграду. Изумруд вскочил, ткнулся носом в Юнину руку — но она не ощутила прикосновения. Драконыш будто обезумел — забегал по кругу, забил крыльями, рычал, пыхал огнем — над столом зависла невидимая полусфера, неумолимо разделявшая их с Юной. Изумруд визжал, рвал невидимое когтями, клыками, Юна молотила кулаками — ушибла костяшки. В тарелке с мясом лежал короткий кинжал — но и он полусферу не преодолел. Юна перевернула столик, трясла его за ножки, пыталась доковыряться до дракона через столешницу, уже понимая, что и это бесполезно — дракон не раз заливал ее огнем, видимо, и дерево тоже прикрыто этой невидимой стеной!

— И что же вы делаете в моей спальне, милое дитя?

8

На пороге стоял василиск, держа в руке канделябр. Юна не слышала, как он вошел. Не найдясь, что ответить, цепенея от ужаса, смотрела, как он медленно подходит, укоризненно покачивая головой, прицокивая языком, неторопливо наклоняется, переворачивая стол обратно на ножки, подцепляет когтем ее подбородок... Говорят, василиски умеют превращать людей в камень. Юна в полной мере ощущала себе парализованной, даже дышать не могла. Но это была не магия, а ужас.

И дракона не спасла, и себе подписала приговор. Выхода нет.

Растянуть губы в улыбке:

— Простите мне мою дерзость... Слуги говорят, вы демона вызвали... Я никогда их не видела, не смогла совладать с любопытством... Простите...

Он послушно отвел руку от ее лица, Юна сделала несколько шагов... колючая сеть оплела ноги, десятки острых игл впились в лодыжки, от боли выступили слезы, она бы упала, если бы адмирал вовремя не подхватил, прислонил к стене.

— Не торопитесь так. Для начала вы расскажете, кто надоумил вас подкинуть мне дракона.

Боль в порезанных ступнях отрезвила не хуже кувшина ледяной воды в лицо. Если сражаться бесполезно, нужно договариваться.

— Лес. Его величество Лес повелел мне.

— Вот как?

Все-таки страшное у него лицо. Под черными губами — самые настоящие клыки. Чешуя поблескивает и на лбу между бровями. Поверить в близость своей гибели, глядя в такое лицо, очень просто.

— Я нашла его на полянке в лесу, совсем крохотного... То есть, не я нашла, Лес сам меня привел. Я прятала его дома, а потом узнала, что в наш город приезжаете вы...

Какие слова заставят хищника отпустить жертву?

— Вы одной крови с ним... Как можно пустить на это самое ваше препарирование родственника, пусть даже и дальнего?

— Кто. Надоумил. Вас. Подбросить. Мне. Дракона.

— Никто, я сама. Ведь Новый Год. Каждый должен получить подарок. Разве вам кто-нибудь в этом городе, кроме меня, хоть что-то подарил? Изумруд будет вашим самым верным другом и охранником... Разве вы не рады?

Адмирал сжал кулаки и зарычал, как настоящий дракон. Юна вжалась в стену.

Он совсем по-змеиному вытянул шею, зашипел на ухо:

— Милое дитя, постарайтесь тщательнее подбирать слова, прошу вас... Или я могу сделать вам больно... — мокрый язык вдруг лизнул Юнино ухо, коснулся шеи и это было неожиданее, неприятнее, чем если б горлу прижалось острие кинжала.

— Так почему вы решили подкинуть мне ящерицу, дитя?!

— Я подумала, вы будете более достойным воспитателем дракона, чем я... Я думала, вы обрадуетесь...

— И-иииу!

— Зараза! — дракону каким-то образом удалось вырваться! Риакрран и Юна рванулись к малышу одновременно, в спутанные ноги девушки впились еще десятки колючек, с визгом Юна рухнула на колени.

— Ко мне!

Изумруд в головокружительном кульбите избежав адмираловой когтистой клешни, заполз Юне на шею. Девушка накрыла его руками. Колючая башка тыкалась в подбородок, щекотно шевелились крылья под ладонями.

Адмирал опустился на пол рядом с ними. Дракон немедленно высунулся из убежища, широко открыл пасть, выдохнул...

— Не смей!

Изумруд заглотнул уже вырвавшийся огонь, захлебнулся, закашлялся.

— Он не злой! — заторопилась уверить Юна. — Это он от испуга... Вы не знаете, как он умеет любить. Как он хочет научиться понимать вас... Поверьте, живого его вам будет гораздо интереснее изучать, чем мертвого...

— Он повинуется вашим приказам?! — оборвал адмирал Юнин прыгающий голос. Узкие щелочки его глаз слегка оквадратились.

— Он очень умный...

— Он проглотил огонь!

— И добрый. Видите, он совсем не хочет на вас нападать...

В доказательство Изумруд немедленно выдохнул адмиралу в лицо облако едкого дыма. Тот оскалился:

— Грр... он сжег на мне пиджак, за то, что я медленно нес ему мясо... гр-р... играл когтями по стеклу... гр-рр... порвал мне щеку!

— Не надо было его обижать!

— Заправил мясо моей кровью вместо соуса! Почему он вас слушается? У вас есть Сфера Пяти Стихий?

— А что это?

— В глаза мне смотри! Как ты им управляешь?! — адмирал вплотную приблизил лицо, узкие вертикальные зрачки обернулись пропастью, Юна уже почти упала в их тьму... когда вдруг, совершенно неожиданно для себя укусила василиска за нос.

Такое случалось. Например, когда Изумруд хотел есть, Юна вдруг тоже начинала подвывать от голода, кусать собственные руки и не сразу догадывалась, что голод-то не ее собственный...

Щеку обожгла пощечина.

— Простите... Я не хотела... Сама не знаю, что на меня нашло... — разжала зубы, забормотала перепуганно. — Он немножко слова понимает, и немножко мысли... слышит, но только если очень громко думать... Я научу вас... Он очень умный, он будет вас слушать... Пожалуйста...

Ар’Мхари взял обеми руками ее голову, погладил когтистым пальцем ушибленную щеку. Бывают вещи, которые пугают пленника сильнее, чем злость палача. Например, ласковость палача. Юна зажмурилась, крепче прижимая к себе драконыша.

— Вам сделали подарок на Новый Год, а вы хотите его препарировать! И бьете дарителя за подарок! Какой вы злой! — попыталась перейти на шутливый тон.

— Ненавижу праздники... — обронил адмирал.

— Это потому, что вы никогда не пытались создать праздник самостоятельно. Если бы вы что-то сделали, например что-то доброе для нищих... или красивое для бала... вы бы сразу начали ценить этот праздник и переживать, чтобы он удался... — Юна осеклась, осознав, что нравоучительный тон тут неуместен.

Ар’Мхари молчал.

— Оставьте дракона жить... Или верните его мне... — попросила она тихо.

— Подарки не возвращают.

«Если приказать дракону вышибить стекло и лететь в Лес?» — размышляла Юна. — «Удастся ли задержать адмирала, отвлечь хоть минут на пять?»

— Это самый ценный зверь в мире. И самый редкий. Я думала, что у вас хороший вкус... в отличии от представителей человеческой расы. Что вы единственный, кто оценит... Я ошиблась, простите... — все еще пытаясь найти нужные слова, задеть.

— Все имеет свою цену... — уронил ар'Мхари, поднимаясь.

— Какую цену?

— Раз вы так хорошо справляетесь с драконом, будете его нянькой. Воспитание тут нужно строгое, а я — человек занятой. Поселитесь в моем родовом замке... место очень живописное, между прочим. Безлюдное, правда, но в одиночестве вам скучать не придется. Любите ящериц, полюбите и змей... Когда выдрессируете эту тварь в достаточной мере, чтобы его можно было показать в приличном обществе, сможете быть свободны... Лет эдак через двадцать...

— Вы это серьезно?

— А вы бы согласились? — присел на корточки, заглянул в глаза.

— Если это сохранит ему жизнь, то да... — пробормотала Юна, думая про себя, что из замка вполне можно сбежать вместе с драконышем, не дожидаясь условленных двадцати лет.

— Удивительно. Как же, должно быть, дешева и скучна ваша собственная жизнь, если вы, не раздумывая, готовы поменять ее на жизнь какого-то брошенного щенка...

— Он не щенок, он очень умный. Умнее, чем любой человеческий детеныш в его возрасте, — угрюмо сказала Юна.

— Что ж, тогда договорились?

— Вы это серьезно? — повторила испуганно.

— Ну вы уж сами решайте, насколько для вас серьезно сохранить этой твари жизнь, — последнее слово вырвалось, как рык. — Я сам его все-таки убью, отдай мой палец!

— Изумруд!

— Ур-ррр... — драконыш невозмутимо облизнулся. Адмиралова кровь была ему весьма по вкусу.

— Я понимаю, чтобы принять такое важное решение, необходимо время. Даю вам срок... э-ээ... завтра до вечера.

— А завтра вечером — Новый Год... — прошептала Юна.

— Вот как раз и проститесь с семьей, порыдаете на груди у возлюбленного, соберете вещи...

— Тогда я заберу его с собой? Завтра до вечера?

— Э-ээ, нет. Дракон останется со мной. Невежливо будет поздравить ваших родных с праздником сожжением дома, вы не находите? Не благодарите.

9

Юна барахталась на полу, пытясь подняться. Ощущения такие, будто колючки содрали с ног всю кожу.

— Подождите, ветки нужно снять осторожно. Сядьте.

Черная игольница разрослась, раззеленелась, оплела ноги до колен, разодрала чулки в лохмотья. Повинуясь жесту василиска, хищные ветви раздвинулись, выдернули колючки из Юниной плоти, девушка не удержалась от вскрика.

— Вы позволите?

— Нет!

Но василиск уже сдирал с Юны чулок.

— Прекратите немедленно!

— Вы намерены в таком виде явиться перед гостями?

— Уберите руки!

Черная игольница схлестнулась над головой, припеленала руки к туловищу, на сей раз бережно, отгибая колючки. Вырвавшийся дракон опять забился в невидимой сфере.

— Что вы делаете?

— Если бы вы, прежде чем дарить, спросили, какой подарок я хочу... — василиск медленно провел когтем вверх по Юниной ноге, совсем уж неприлично задирая юбки.

— Не трогайте меня!

— То я бы предпочел кусачей твари настоящую живую мавку с такими вот точеными ножками...

— Выпустите меня, пожалуйста! — Юна пыталась отползти. Коварная игольница покачивала перед лицом шипастыми лапами, обнимала плечи — страшно было даже шевельнуться. А василиск... Язык у него был фиолетовый, узкий, слегка раздвоенный на кончике. Словно в каком-то кошмарном сновидении, не в силах пошевелиться, Юна наблюдала, как это змеиное жало слизывает капельки крови с ее колена.

«Я сейчас с ума сойду»

Струйка белого свечения бежала под кожей, дырочки проколов стремительно затягивались, боль уходила. Когтистые пальцы гладили выскользнувшую из туфельки ступню.

— Первой мужской религией была женщина. Культ женственности царил, еще когда человек был первобытен и дик. Но с развитием человечества искусство создало идеал, до которого ни одной смертной женщине уже не под силу дотянуться, — неторопливо, напевно говорил василиск, — А потом появились вы. Мавки, феи, нимфы... называли по-разному. То самое живое воплощение.

Скажите, о чем вы думали, когда пришли в спальню к мужчине?

— Не об этом!

— И часто вы допускаете подобные неосторожности?

— Выпустите меня, пожалуйста!

— Я задал вопрос.

— Обычно я ношу с собой нож! — вырвалось у Юны. — Не думала, что он может понадобиться мне здесь!

— А раньше пригождался?

Юна неопределенно пожала плечами. С пьяным Нинелиным братом справилась любимая Нинелина ваза, об его голову и погибшая. От других чрезмерно навязчивых кавалеров обычно удавалось отделаться устно. Ее считали колдуньей и побаивались.

Юна редко плакала, никогда не жаловалась и почти никогда не впадала в уныние. Жизнь была, как туфелька в руках — даже из обрезков и некачественной кожи можно соорудить что-то красивое и ноское. Только сейчас, скованная шипастыми путами, ощутила весь ужас беспомощности. Правда, все еще надеялась отболтаться.

— А это правда, что василиски в родстве с драконами? Я слышала легенды, но не знаю, насколько они правдивы. А у вас чешуя на лице, так красиво блестит... как у дракона... — Юна решилась пройти по тонкому льду. Василиск явно не любил людей, но вот гордился ли он своей нечеловечностью, или терзался?


— Это единственный вопрос, который вас сейчас тревожит?

— Простите, если я вас обидела этим вопросом. Ничего не могу поделать со своим глупым любопытством... Я вас обидела?

— Да, — заявил василиск. — Как вы собираетесь заглаживать вину?

— Для начала развяжите меня, пожалуйста. Я ведь слабая девушка, не нападу на вас и не сбегу.

Неогжиданно для Юны ар’Мхари повиновался. Игольница слетела с плеч на пол, притворившись безобидной грудой веток. Он протянул девушке руку. Юна, помедлив, ее приняла, встала, отряхнула безнадежно измятые, кое-где даже порванные юбки, не зная, как вести себя дальше. Обычно она неплохо разбиралась в людях, но ар’Мхари был, как стена. Даже его гнев и язвительность казались притворными, будто он с ленцой разыгрывал ожидаемую Юной роль злодея, но под этой игрой таилась настоящая угроза. Изумруда он, кажется, накормил, и вряд ли пытался на досуге оторвать крылья-лапы — дракон его не боялся, хоть и был очень зол.

— Давайте поговорим честно. Я очень хочу, чтобы драконенок жил...

— Почему?

— Я его люблю... — просто ответила Юна. — Я думала, что вы будете гораздо лучшим воспитателем для него, чем я, но вы сказали, что он для вас — только предмет исследований. Для препарирования. Вы правда хотите его убить?

— Правда. За сегодня раз десять еле удержался.

— Что его ждет рядом с вами?

— Я не знаю.

— Как?

— Госпожа губернаторша даже не озаботилась сообщить мне ваше имя. Кто вы?

— Меня зовут Юна.

— И чьих же вы?

— Дочь башмачника Амвосия. — она произносила «башмачница» с княжеской гордостью даже перед баронами и графьями. Впервые в жизни ее голос дрогнул на этом слове.

Он слегка удивился:

— Башмачника? Надо же... Послушайте, Юна, если уж вы намерены говорить серьезно... Я вовсе не против, чтобы эта тварь жила, но в своем доме в столице поселить его не могу. И ухаживать за ним времени не имею. Если вы захотите стать его нянькой...

— Да, если это необходимо.

— Вы будете жить в моем поместье в сердце Леса. Да, этого самого Леса, окруженные им со всех сторон. Вас это не пугает?

— Лес? Конечно, нет.

— А как же проклятие вашей расы? Ваш век и так недолог, и вы готовы целиком посвятить его дракону?

Юна вздрогнула, как от удара. Она ни с кем, никогда не говорила о неизбежном, ненавидела намеки, жалость... Ненавидела еще и потому, что все принимали это как должное, никто и предположить не мог, что нужно же как-то бороться, даже против неизбежности... Даже этот, великий маг, сказал так, будто все уже решено. И Юна не удержалась, выговорила свою самую тайную, самую болезненную надежду:

— Не ваше дело, это моя жизнь! А Лес, мы с ним друзья! Он меня слышит, в последние годы я научилась с ним разговаривать... Чувствую биение его сердца, как текут соки по его жилам, как он расцветает и засыпает... Он меня принял, распахивает тропы, привел к дракону, верит мне... Я в его дикой чаще чувствую себя безопасней и уютней, чем среди людей! Я чувствую, как он наполняет меня силой... Меня даже птицы не боятся, садятся на руки, он повинуется моему голосу, отдает мне травы и грибы... Он меня любит, я чувствую. Если я с Лесом смогла договориться, то с бабочкой...

— Дура! — оборвал ее адмирал.

Юна, опомнившись, умолкла. Все-таки нельзя рассказывать настолько сокровенные мечты.

— И как давно вы так близки с Лесом?

— Года два... Раньше отец не разрешал мне туда ходить.

— Ваш отец, хоть и башмачник, но умнее вас. Вы хотя бы осознаете, что собственными руками отрезали кучу лет от своей из без того недолгой жизни?

— Почему?

Адмирал наклонился к Юне:

— А сны вам, зеленые такие, лесные, часто приходят? — прошипел.

— Сны, что я —тысячи деревьев и трав? Каждую ночь.

— А раньше — реже?

— Почти никогда. Так часто — последние несколько месяцев... — пожала плечами Юна. С перепугу, наверное, она отвечала правдиво и четко.

— Ну что ж, позвольте вас поздравить... — он отвернулся, прошелся по комнате.

— С чем?

— Проживите ваши последние дн... месяцы так, чтобы не пришлось потом жалеть.

— Спасибо, постараюсь.

— Что такое, по-вашему, Лес?

— Зеленая рябиновая сказка. Чудо. Жизнь... — не задумываясь, ответила Юна.

Василиск усмехнулся:

— Сказка... Из тех, которые любят сочинять прекраснодушные барды о временах, когда наш мир был юн, на всем материке царствовал прекрасный Лес, растения, звери и люди жили в мире и гармонии? О расе мавок, жившей на берегах рек и морей, не знавшей ни боли, ни грусти, ни старости? Так?

Наш мир — очень страшная сказка, милое дитя. Где-то там глубоко-глубоко в недрах земли спит гигантский паразит... сеть корней, в которую тянется вплестись каждая травинка, каждое деревце. Насекомые, птицы, звери

— рано или поздно все живое стало частью Леса, каждый обитатель материка нес дань — солнечным светом, кровью, радостью жизни... Когда-то все живое на материке было симбиотом Леса, потом пришли люди. Нет — прежде были драконы, дети бурь, вулканов и прочих стихийных бедствий, которых Лес инстинктивно боялся. А люди — гораздо-гораздо слабее, но они не желали становиться рабами Леса, наделенные проклятой свободной волей. Двуногих существ, которых удалось поймать, Лес подвергал страшнейшим пыткам. Экспериментировал. Только спустя пару столетий ему наконец удалось создать идеальный симбиоз человека с собой. Мавки... Вы действительно стали его любимейшими игрушками, самыми сообразительными, самыми сложными... И самыми малочисленными, увы. Рождались только девочки, для размножения требовались человеческие мужчины. Во времена Эгмерской Империи владыки династии Агмертанез щедро платили златом за добытые в Лесу диковинки, особенно же ценились мавки. Идеальные наложницы — нечеловечески красивые, покорные, тупые. Но странное дело — рожденные и выросшие среди людей девочки по умственному развитию ничем не отличались от сверстниц человеческой расы, а иногда и превосходили их.



Лес не простил своих созданий за то, что они смогли обрести свободную волю и не подчиняться ему. Он отнимает у вас не жизнь — волю к жизни. А так он вас, Юна, любит. Вот только бы отнять вашу свободную волю и человеческий разум, и вы снова станете любимейшей из его созданий.

— Нет... — сказала Юна. — Это какой-то... бред? Я никогда такого не слышала... Это вы придумали?

Ее начало знобить. Все тело вдруг зачесалось, будто от прикосновения хоботка бабочки.

— К сожалению, это правда. Простите, что надругался над вашей детской наивностью, наверное, зря... Жизнь — очень страшная сказка...

— Я не наивная! — крикнула ему Юна. К глазам внезапно подступили слезы. — Я не наивная! Наивность — это не добродетель, это когда эгоистично хочешь, чтобы весь мир был таковым, каким тебе нужен, и боишься замечать обратное... А я все понимаю, все... Но мы же люди со свободной волей, неужели мы не можем хоть немного сделать эту жизнь добрее? Своими руками? Неужели не можем?

— Мне не удалось, — просто сказал василиск.

— А вы когда-нибудь пытались? — удивилась Юна.

Он неопределенно качнул головой:

— Возможно... Скажите, какой подарок хотите вы?

— На Новый Год?

— Именно.

Юна не сразу решилась признаться, потому что это звучало нытьем:

— Устала бояться. Предчувствий, бабочки... и за драконенка последний месяц. Хочу немного беззаботности. Василиск вздохнул:

— А еще? Мечты какие-нибудь?

Юна задумалась.

— Книгу. В детстве я думала, есть такая книга, в которой все-все тайны нашего мира... И магии, и других миров... И откуда мы появились, ведь все говорят, что родина человечества — не в этом мире, что мы пришлые... Я очень любопытная.

— А я нет, — признался василиск неожиданно. — Устал от знания. Люблю города... и миры, о которых ничего не известно. Даже не пытаюсь что-то узнать, понять. Просто брожу, наслаждаясь неизвестностью...

— Вы так много знаете?

— Память крови. Драконье наследие. Я ношу в себе двадцать поколений предков. И у каждого был какой-то страх, какое-то неприятное воспоминание, настолько яркое, что впечаталось в кровь... Постоянно слышу в голове их вопли и переругивания. Иногда теряюсь, кто из них я...

— Двадцать поколений? — прошептала Юна.

— Почти два тысячелетия, — скорбно подтвердил василиск.

— И вы помните все? Каждый день?

— Не совсем так, — он поморщился. — Только самые яркие дни. Брезарскую битву. День, когда моему восьмому предку выжгли глаза...

— Ужасно...

— Да нет. Когда на весы памяти легло мое собственное первое столетие, стало легче. А до этого да, терялся, не мог понять, существую пи я вообще...

Юна смотрела на него новым взглядом. Две тысячи лет... Это существо помнит две тысячи лет...

— Ничего особенного. Ваш дракон помнит два миллиона, или немного больше. Я тоже, но смутно —какие-то ощущения, не испытанный никогда мною полет, непонятно откуда выныривающие привычки и знания... Но ни одного драконьего предка даже по-имени не назову.

— Потрясающе... — прошептала Юна.

Он засмеялся:

— Не смотрите на меня так, или я подумаю, что вы влюбились... Идите сюда, — потянул ее за руку к большому трюмо напротив кровати. — Вы не можете показаться в таком наряде внизу. Закройте глаза.

Юна послушно зажмурилась. Перед закрытыми веками что-то вспыхнуло.

— Ну вот. Теперь открывайте. Ну? Вам нравится?

— Я... У меня слов нет...

Дыры на юбке затянулись — сплавились в тонкие жесткие рубчики, незаметные для постороннего взгляда. По серому атласу корсета, по газу и шелку юбок струились, перемигивались, меняли цвет тысячи и тысячи крохотных огоньков, они же диадемой легли на медные Юнины кудри, выскользнувшие из прически и свободно разбросанные по плечам.

— Спасибо...

Василиск улыбнулся ей в зеркале. Он стоял за ее спиной, когтистые пальцы, поблескивающие чешуей, лежали на Юниных худых плечах. «Два нелюдя» — подумалось радостно.

Зеркало вдруг притянуло к себе не хуже василискового гипноза. В отражении собственных глаз, в глубине радужки Юна отчетливо увидела что-то белое, движущееся. Оно выныривало из синевы, как из небесных глубин, махало крыльями, увеличивалось в размерах...

Белая бабочка.

Адмирал силой повернул ее голову к себе, оборвав видение, но застывшая Юна еще минуту не могла дышать.

— Не надо на меня так испугано смотреть. Я не ем детей вроде вас, предпочитаю добычу более крупную, честное слово.

Юна медленно моргнула, сделала осторожный вдох.

Белая бабочка приближается. То, что должно произойти, произойдет.

— Что с вами?

«Я умру!» — хотелось закричать. — «Я уже смертельно больна, я это чувствую! Вы можете мне помочь, вы же великий маг? Вы должны знать лечение!»

Но вместо этого Юна заставила себя улыбнуться.

— Ничего. Просто задумалась.

10

Нинель кусала губы. Все стайки дам, с которыми она пыталаь заговорить, вежливо кивали, и тут же удалялись. Они с дочерьми бродили по залу, как неприкаянные души. Вслед уже отчетливо летели смешки. Она толкала Нилу:

— Чего топчешься? Иди к мужчинам! Улыбнулась бы кому-нибудь, заговорила приветливо, глядишь, и на танец бы пригласили... Видишь, эти крысы сами нас со своими сыновьями не познакомят, надо самим! И где эта уродка Юна? Ой, и пропадешь ты без меня...

И, набравшиь решимости, Нинель пошла в бой. Выбрала жертву пощуплее, да отбившуюся от стада — молоденького меланхоличного офицера с тонкой полоской светлых реденьких усиков над пухлыми детскими губами.

— Здравствуйте. Приятно познакомится. Я — Нинель Амвосий, а это — моя дочь Нила.

— Я могу вам чем-то помочь? — вежливо оведомился юноша.

— Разумеется. Видите ли, моя дочь впервые на подобном приеме, она никого не знает и очень смущена, но ей тоже хочется танцевать. Не могли бы вы пригласить ее?

Офицер приподнял брови в изумлении. Оглянулся. Гости, оказавшиеся свидетелями этого разговора, замерли в предвкушении.

После секунды замешательства юноша выхватил веер у ближайшей дамы и начал им обмахиваться.

— Ах, простите, я несколько утомлен и не танцую... — протянул томно.

Грянул хохот. Дамы никогда не приглашали кавалеров на танец, пусть даже и для своей дочери — это считалось грубейшим нарушением этикета. Нинель этого не знала, но уловила общее презрение и залилась румянцем. Нила чуть не плакала, затравленно оглядывалась, хотя бы на одном лице пытаясь прочесть сочувствие. Лира недоумевающе открыла рот.

Юна, только что спустившаяся в зал и протискивавшаяся к родне, увидела эту сцену целиком, и, как ни велика была ее неприязнь к мачехе, не смогла не вмешаться. Она подкралась к офицеру сзади и обняла за плечи.

— Не сметь приставать к моей даме! Я вызываю вас на дуэль!

— Что? — изумилась мачеха.

— Пожалуй, мне стоит упасть в обморок... — хмыкнул офицер.

— Болезный, что ли? — Юна убрала руку с его плеча. — Нинель, вы как обычно близоруки, вы приняли за мужчину переодетую даму. Присмотритесь — выглядит хило, усы приклеены, и, наконец, ведет себя совсем не по-мужски. Пойдемте отсюда.

— Юна! — тут девушку настигла губернаторша. — Идите за мной.

Она вывела Юну из залы в небольшую комнатку рядом.

— Это просто неприлично! Я, разумеется, весьма признательна, что вы заняли нашего непростого гостя... но явиться в таком виде перед гостями...

— Вам не нравятся мои украшения? — Юна качнула головой, увенчанной светящейся диадемой.

— Слишком ярко, — отрезала губернаторша. — Будьте так добры, во-первых, угомоните свою родню... Выпроводите ее отсюда! Я пошла вам на встречу, послала приглашение, но это уже слишком, если бы я знала, что ваши родственники такие... такие... Это просто невозможно... А во-вторых, немедленно приведите в порядок свой внешний вид. Этот блеск, свечение... к чему это? — она кипела от возмущения, на щеках под румянами выступила настоящая краснота.

— Мы уже уезжаем... — бросила Юна отрывисто. — Доброго вечера.

— Очень жаль. Я надеялся пригласить вас на танец... — на пороге, опираясь о косяк двери, стоял василиск.

— Так приглашайте... — сказала Юна.

Василиск взял ее за руку, но уходить не спешил.

— У вашей милости весьма грубая манера разговаривать с гостями.

Губернаторша нервозно заулыбалась:

— Неужели? Уверяю вас, мы с мужем очень любим гостей...

— В таком случае не хотите извиниться перед девушкой?

Госпожа Васкор едва не ответила что-то резкое, но сдержалась.

— Разумеется. Юна, я прошу у вас прощения за излишнюю резкость, эти хлопоты, право же, так утомляют и выводят из себя...

— Я понимаю ваши чувства, гопожа Васкор... — Юна присела в книксене и потянула василиска за руку.

Когда они вышли в круг танцующих, на них смотрел, казалось, весь зал. Юну это смущало. За неделю до бала они наняли учителя танцев, бедолага был в ужасе от их семейки, уходил, каждый раз хромая, на оттоптаных ногах. Соответственно, полученные умения были весьма скудны и неустойчивы. Василиск, правда, оказался настолько ловок, что ему на ногу не удалось наступить ни разу. Он улыбался Юне, сказал, что у нее красивая шея, и что все мужчины в зале смотрят только на нее.

— Женщины тоже. На мое платье благодаря вам сложно не смотреть... — пройдя один круг по залу, Юна решительно уволокла василиска из групы танцующих, открыла какую-то дверь, как оказалось, на лестницу. Это был первый в ее жизни настоящий танец, но потом она даже не сможет вспомнить, вальс это был, или менуэт. Сердце царапал озноб и желание жить. Не там, под сотнями любопытно-равнодушных глаз, ей было искать утешения.

Из-под двери, и из зажженных светильников откуда-то с верхнего этажа на лестницу падал слабый свет. Василиск молча ждал обьяснений. В полутьме его узкое лицо казалось еще более зловещим. Кто он? И вправду монстр?

Впрочем, это важно, когда ищешь чувство на всю жизнь. Если на пять минут — какая разница? Из всех мужчин, встреченных в жизни и на последнем балу, сердце дрогнуло рядом с этим — значит, так тому и быть, и глупо запрещать ему стучать быстрей, если времени ему биться может, и суток не осталось. Белая бабочка совсем рядом, поэтому Юне так холодно...

Привстав на цыпочки, она робко коснулась узких черных губ. Сухие, слегка солоноватые на вкус. Он не отстранил, но и не шевельнулся навстречу.

— Вы сказали, что я красивая...

Вздохнул, наконец-то сжал руки на ее талии. Юна приоткрыла губы ему навстречу. Чужой язык вторгся в рот, острые клыки царапали ее нижнюю губу. Голова почему-то закружилась, желанное забытье пришло волной дрожи по телу. Юна первая отстранилась, отскочила.

— Так странно... Простите...

Шагнул навстречу, обнял, Юна уткнулась носом ему в грудь. От василиска пахло, как от дракона, ураганным ветром и горечью пепла. Руки горячие, изгоняют внутренний холод, и такие сильные, что хочется крикнуть: «Помогите мне! Как изгнать эту проклятую бабочку? Разве вы не можете?», но Юна только плотней сжимает губы. Еще пять минут погреться в его объятии... и, наверное, все. К глазам подступают слезы.

— Я так хочу верить, что вы не причините драконышу вреда...

— Так вы поэтому пытаетесь меня соблазнить?

— Нет. Нет! — возмутилась Юна, но он уже разжал руки, разрушил зачарованное кольцо защищенности.

За дверью играла возмутительно-веселая музыка. Пора было забирать своих и уезжать домой, пока они еще во что-то не вляпались. Юна поймала себя на мысли, что хочет расстегнуть на ар'Мхари рубашку, и посмотреть, есть ли у него на груди чешуя. А на ногах?

Распахивая дверь, она сказала себе, что не будет противится, если он захочет ее задержать. Но он остался молча стоять на лестнице, а Юна отправилась искать мачеху.

11

— Это ты виновата! — наконец решила Нинель. Половину дороги все просидели молча, чему Юна была несказанно рада. Отец похрапывал, пьяный. Он так и просидел все события в маленькой комнатке, гоняя лакея за выпивкой. Нинель рвала носовой платок, Нила тихо плакала, Лира, переполненная впечатлениями, пыталась щебетать, но мачеха грубо велела заткнуться.

— Выставила нас на посмешище... Слышь, старый! Проснись, болван! Знаешь, чего твоя дочка-уродка вытворила? Она пригласила меня на дуэль! Мальчик, знатный, офицер, уже собрался пригласить мою Нилу на танец, как тут твоя Юна подскакивает: «Я вызываю вас на дуэль, он мой!», — это она мне так, представляешь? И ну все смеяться, ну и, конечно, уже никакого танца... Опозорила на весь свет! А чего все, ты думаешь, чего? Уродка она, вот чего! Моя Нилочка красавица, а ее это ест, ей же замуж с такой рожей вовек не выйти! Хоть в какое платье не вырядись, ты глянь, какое платье себе купила! Надо ж сделать все, чтоб помешать сестре! Ишь, хорошей притворялась, ту-ууфельки подарила... По-оорча! По-оорчу на туфельки бальные сотворила. От такая доченька! От такая сестра! У-уууу! — тут Нинель содрала со своей ступни туфлю и начала ее жмакать, пытаясь сломать.

— Ненавижу! Ненавижу!

Юна молчала, обнимая себя за плечи. Сил скандалить не было. Озноб внутри нарастал. Глаза почему-то слезились, окружающее виделось смутно, будто сквозь пелену.

Потом была ослепительная вспышка и невыносимо-острая боль в левом глазу. Юна захлебнулась криком. Пришла в себя от того, что ее кто-то тряс за ворот.

— Чего орешь, ненормальная? — мачеха.

— А? Что случилось? — отец.

— Кого убивают? — извозчик.

Из глаз рекой текли слезы, но боль понемногу отступала.

— Все в порядке. Поехали дальше... — удалось выговорить.

Мачеха продолжила выкрикивать обвинения в Юнин адрес. Отец все спрашивал, что происходит, и отчего все кричат. Юна больше не проронила ни звука. Когда доехали, молча поднялась в свою маленькую комнату, заперлась на щеколду, уселась на кровать прямо в бальном платье, все еще сверкающем разноцветными огнями. Долго ли так сидела, минуты прошли или часы? Даже время умерло для нее.

Она не знала, что душевная боль может быть такой сильной. Когда мама умерла, было тяжко — но не настолько. Каждый вздох давался с трудом, сердце пыталось остановиться. Не смогла даже напиться воды. Любой предмет, которого касался ее взгляд, любое воспоминание вызывало тошноту. Что она раньше находила уютного в кровати, пыльной и душной? Что вкусного в воде, холодной и жесткой? Жизнь уродлива, отвратительна. Глаза норовили закрыться, Юна удерживала тяжелые веки, заставляла себя смотреть на мерзкую действительность. Чувствовала, что если уснет, потом вряд ли сможет заставить себя проснуться. Одно воспоминание приносило утешение, стало соломинкой утопающего — Лес. Но не те, дневные ее прогулки — журчащий холод ручьев, затаившееся под листом грибное семейство, прихорашивающиеся прямо в ладонях снегири — все это тоже утратило былую радость, и тоже вызывало отвращение. Только сны, те самые, Лесные, где Юна была травой, деревом, частью чего-то огромного и непостижимого — только в них она инстинктивно чувствовала свое спасение...

Мама дважды пыталась уйти в лес. Отец ее поймал, запер в комнате, и тогда она просто уснула. Никто не смог ее разбудить — ни отец, ни маленькая Юна, ни доктора и местная знахарка.

Разум еще был жив. Он изумлялся, насколко прав оказался василиск, он кричал, что надо спасаться... Но воля исчезла, душа умерла и разум стучался в двери, за которыми никого не было.

На рассвете Юна тихо выскользнула из дома.

                                                                                          ***

— Госпожа Амвосий! Госпожа Амвосий!

Юна не собиралась останавливаться, но ее дернули за руку. Первое побуждение — вырваться, отбиваться, бежать. Она помнила, что маму поймали, не дали уйти в Лес — ее тоже могут! Потом решила, что выгоднее притвориться «нормальной», соврать на вопрос «Куда идешь?» Она даже заставила себя улыбнуться:

— Доброе утро.

— Госпожа Амвосий... Ботиночки... Вы обещали... — вдова Лапив, высокая, худая женщина, кутающаяся в какие-то не самые чистые тряпки, порванную шаль, тоже улыбнулась, заискивающе. Она давно выпрашивала у Юны ботинки для своего сына, надеялась, что это поможет ему бросить пить. Юна пообещала к Новому Году, но последний месяц выдался слишком тяжелым — обилие заказов, тревога о драконенке, дурные предчувствия — подарок, увы, до сих пор даже не был начат.

— Обязательно, сегодня позже, вечером.

— Когда? А можно сейчас? Я хотела ему, как раз в праздничный вечер, ботиночки вручить, чтобы одел, Новый Год — новая жизнь, вы же понимаете...

Юне, как и всякому измученному болью человеку, которого еще и пытаются донимать обязательствами, невыносимо хотелось завизжать, наброситься с кулаками даже, или броситься бежать прочь. С трудом от всего этого удержалась, гаркнула только:

— Сказано вам — вечером! До свидания!

— Вы обещали! Я вечерком хотела... Как в детстве, подарочек под елку...

— До свидания! — крикнула Юна, удирая.

Проклятый разум не хотел умолкнуть. «Только что ты не могла даже встать с кровати, а теперь разговариваешь, бежишь... Есть же силы, значит?»

«Я спасаюсь! Я бегу к спасению!»

«Но это спасение — твой проигрыш и выигрыш Леса» — издевалась логика.

"Ну и что?"

«Ты не больна. У тебя есть силы бежать. Тогда почему тебе плохо? Что мешает тебе жить прежней жизнью?»

«Незачем. Плохо. Больно. Ничего не люблю, ничего не нужно, все отвратительно, тошнит. Нет смысла даже подняться с кровати. Мне бо-оольно!»

Любовь была кровью и воздухом души, и Юна корчилась, задыхаясь. А воздух остался только там, под лесными кронами...

— Ненавижу этот мир... Ненавижу эту вдову Лапив!

«А что ты сделала, чтобы любить? Зерно любви нужно прорастить. Ты бежишь, чтобы избавиться от боли. Значит, хватит сил, чтобы посадить зерно и тоже избавиться от боли... Ты обещала себе сотни раз, ты клялась, что не сдашься! Так борись!»

Тьма его знает, что заставило Юну повернуть обратно. Инстинкты говорили, что спасение в Лесу, но было и другое знание, за Юнину жизнь крепко впечатавшееся в кровь, знание, ставшее не менее сильным, чем инстинкты.

Она вернулась в дом и заперлась в мастерской. Нашла размеры сына вдовы Лапив. Никогда в жизни она так не ненавидела свое ремесло башмачницы. Руки дрожали, Юна десятки раз втыкала иголки себе в пальцы. Испортила несколько свертков кожи, прежде чем удалось выкроить нужные лоскуты. Боль уже стала физической, раскалывалась голова, ныла шея, казалось, каждый нерв в теле дергался, как нарывающий зуб.

Юна упорно шила ботинок.

12



Все должно быть идеально. Ни одного неровного стежка. Кожа мягкая, теплая от Юниных рук, матово блестит в свете масляной лампы, пахнет воском.

— Юна, прекрати обнимать ботинок! Нила, посмотри, посмотри! Она его нюхает! — тычет пальцем Лира.

— Зачем ты приперлась за праздничный стол с ботинком? — возмущается мачеха.

Юна сжимается от их воплей, пережидая накатывающую волну дурноты. Она боится любого напряжения, как выздоравливающий от смертельной раны боится нечаянно задеть тонкий рубец. Запах ботинка успокаивает. Сестры и мачеха бегают, уставляя стол едой, скоро должны придти родственники — Нинелин брат с семейкой. Кошка Муля, белая с черным пятном на морде, ходит кругами вокруг елки, нюхает завернутые в бумагу подарки. Кажется, у нее тоже есть мечта — найти под елкой упакованного в подарок драконенка. Она скучает — кто бы знал, что кошки так любят драконов! Она согревала его, когда Юна уходила, вылизывала его жесткую чешую, жалобно чихала от дыма — поджечь кошку, Изумруд, к счастью, не пытался, только шторы, умный же, память крови!

Кошку гладить приятно, но ботинок на ощупь все-равно приятней.

Лира не может удержаться — проходя мимо елки, то и дело поправляет украшения — пряники, орехи, покрытые золотой краской шишки. Нюхает ветки, отколупывает смолу. Нинель ее бранит:

— Не трогай! Что творишь?! Платье все в смоле сейчас будет!

Нила уже совсем взрослая — ни шишки, ни смола ей не интересны. Она успела стащить один елочный пряник, когда думала, что никто не видит.

Блюд на столе прибывает. Нинель хочет показать родне весь блеск роскошной жизни. Она намерена потрясти их всех рассказом о губернаторском бале. Горечь разочарования все еще сильна, но никто об этом не узнает, и стерва-сноха будет грызть пальцы от злости. Пусть все увидят, как Нинель поднялась! С какими господами дружбу водит! Пусть содрогнется от зависти их маленькая улочка на окраине!

Пока мачеха ушла на кухню, Юна набрала ложку малинового варенья, посмотрела, как переливается на свету, меняя оттенок, густая алая масса с зеленоватыми точками семечек, слизнула языком. Ничего так. Можно даже сказать, что вкусно. Но ботинок все-равно лучше, даже на вкус.

Со стороны входа раздался стук.

— Юна, открой! Все-равно сидишь, за целый день и пальцем не шевельнула, хоть бы помогла! — буркнула Нила зло. Когда Юна начала работать наравне с отцом в мастерской, было условлено, что она освобождается от хлопот по домашнему хозяйству. В Ниле это вызывало зависть, в мачехе злость, и обе любили кричать «Ты ничего не делаешь, только жрешь!» Обыкновенно Юна подобного не терпела, но сейчас спорить боялась — чего доброго, опять от жизни тошнить начнет. Покорно поплелась открывать.

За дверью оказалась вдова Лапив.

— Ботиночки...

— Сейчас...

В мастерской прижала оба ботинка к сердцу. Эта безжалостная женщина в рваной шали пришла, чтобы отнять у утопающего его соломинку.

В последний раз рассмотрела каждый шовчик. Погрузила руки в тепло овечьего меха внутри. Понюхала, покусала. Неохотно уронила внутрь по монетке.

— Берегите их! — сказала торжественно госпоже Лапив, вручая. Нинель уже успела прогнать вдову с порога, и та, нетерпеливо прохаживаясь, выглядывала на Юну из-за угла.

— Бессовестная! В такой день так ругаться... Был бы мой жив, разве ж я бы стала так... в такой день попрошайничать... Эх...

В Юне проснулось что-то от прежней, вчерашней.

— Подождите...

Она стащила с елки еще один пряник, со стола — яблоко и два пирожка:

— Ну, с наступающим!

Дом без ботиночек пуст и опасен. В качестве заменителя ботиночек Юна схватила кошку и спряталась в своей комнате.

На улице давно стемнело, но горели огни в соседских окнах, светилось розовое небо и белый покров крыш. Падал крупный, пушистый снег.

Жизнь стремительно возвращала краски. Впервые за день Юна почувствовала голод. Ныли исколотые пальцы, недовольно мяукала кошка.

И впервые за последние несколько дней Юна с уверенностью могла сказать:

— Я буду жить!

Будто надгробная плита свалилась с плеч. Даже если белая бабочка прилетит вновь, Юна больше не отступит, не поддастся безволию. Она теперь точно знает, что у этого яда есть противоядие. Дамоклов меч всей ее жизни утратил кошмарные зазубрины неотвратимости, превратившись просто в очередную досадную помеху, и радость нежданной, но блистательной победы кружила голову.

13

Юна не любила мачехину родню. Нинелин брат-мясник, огромный и толстый, как она сама, напивался, отпускал грубые шутки, задирал отца и однажды даже начал приставать к Юне. Единственная дочь мясника походила на Нилу, как сестра-близнец. Его жена, тихая худая женщина, боялась мужа и всегда ему поддакивала. Она нашла способ укротить домашнего тирана — как только он начинал нападать на жену, хитрая женщина тут же отпускала какое-то замечание, рассказывала сплетню или даже сама выдумывала клевету, только бы науськать мужа на кого-то другого. Таким образом Нинелиного брата в любом обществе окружали враги, а жена была единственным союзником. На прошлом семейном застолье здоровяк хотел побить Юниного отца, но сам был жестоко поколочен родной сестрой и племянницей.

Сегодня Юна даже боялась садиться с ними за один стол. Чувствовала, как хрупко все-таки ее душевное равновесие, что она еще только выздоравливающий человек — даже руки дрожали от слабости, громкие звуки пугали, голова ныла и кружилась. Вспоминания о пережитых после визита бабочки ощущений бросали в панику, возвращали тоску. Не вспоминать — новое правило ее жизни.

Но если она откажется обедать со всеми — скандал неизбежен. Юна переоделась в белое шерстяное платье, гладко зачесала назад и скрутила в ракушку волосы, влезла в бежевые летние туфельки на каблучке. Покрутилась перед зеркалом, почему-то думая о василиске. Если они никогда в жизни больше не встретятся — это, наверное, хорошо. После случившегося Юна вдруг начала очень ценить свою жизнь.

Да и о ценности чужой девушка никогда не забывала. Отдать любовь человеку, на чьих руках сотни, а может, тысячи смертей — преступление перед теми, погибшими.

Бальное платье висело в шкафу, по нему еще ползали разноцветные огоньги, но уже тусклые, призрачные. Юна погладила шелк. Красота всегда мимолетна... Но о грустном ей думать сейчас нельзя. Душевное здоровье хрупко.

Внизу, в столовой, она же гостиная, Нинель торжественно водрузила в центр стола фаршированного яблоками гуся, щедро расставила между блюдами свечи, украсила стол еловым букетом. Поверх темно-красного платья, видевшего губернаторский прием, на мачехе красовался свежий, густо накрахмаленный передник, туфельки были те самые Юниного авторства, вчера едва не разломанные. Лира и Нила тоже вырядились во вчерашние платья, Нила размазала остатки карминовой помады по лицу.

— Хоть бы одну тарелку принести помогла! Целый день и пальцем не шевельнула!— зарычала Нинель на падчерицу, едва та вошла.

Юна ушла на кухню и вернулась с тарелкой:

— Вы довольны?

Мачеха аж зашипела от злости, как кошка, которой наступили на хвост, и уже готовилась разразиться долгой гневной тирадой, как тут под окнами раздались вопли Нинелиного брата:

— Эй, вы там, открывайте, родичи дорогие!

Первые минуты семейных встреч всегда очень милы. Все обнимаются, целуются, даже Юну в суматохе два раза обняли. Нинелин брат торжественно вручал подарки: колбасу Нинель на шею, как ожерелье, свиной окорок Ниле вместо букета. Лире достался невинноубиенный цыпленок, Юне — кукиш. Злопамятный мясник не забыл разбитую о его голову вазу и громадную шишку на лбу, которую он потом не знал, как обьяснить родичам, краснел и мялся.

— А где хозяин? — спросил задиристо.

— А, — махнула Нинель рукой безнадежно. — С обеда в доме не видела. Небось пьянствует с дружками, с поганью подзаборной... Ох, горе мне, братец, в этом доме...

— Ты смотри! Ты смотри, сестра! Одно слово мне скажи, и я твоему Амвосию! Я этого твоего муженька одним ударом по цыплячьей шее!

— Да что он... Другое у меня горе... Как дочку ее растила, как свою, видит Творец, ничего не жалела, да чтоб я ей когда куска хлеба не додала... Как своим, так и ей, все поровну... И что толку? Где благодарность?

— Юна? — глянул злобно искоса на девушку.

— А кто ж... Ужасно, сил моих уже нет... Такое баламутит, житья из-за нее никакого и дома нет, и с самой губернаторшей меня чуть не поссорила... Ой, доведет она меня до могилы...

Но тут вернулся отец и мачеха временно отложила сетования в адрес Юны, переключившись на новую жертву:

— Ах ты пьянь бессовестная подзаборная!

— Я трезв! Не позорь меня перед родичами! — возмутился отец. Юна наметаным глазом определила, что он все-таки рюмашку опрокинул, но не больше одной и давно.

— Я Дед Мороз и я подарки вам принес!

— Кстати! — спохватилась Нинель. — Забыли у порога подарки Морозу оставить! Нила, Лира. выносите!

Сестры побежали за пряниками, яблоками, Нинель вынесла блюдечко с медом, разложили все у порога, Лира еще самодельной мишурой улыбку вокруг угощений сложила. Дедушку Мороза в их краях издавна уважали. Веками зима спасала людей от наступления Леса, замораживала его злые чары. С первым снегом выходили в бой дровосеки, рубили, жгли, выкорчевывали с корнем. Весной на освобожденных землях распахивали поля, окапывались от Леса водоемами. Летом зеленый монстр шел в наступление. И так было до Зеленой войны, когда укрощенный, изорванный смертными магами Лес признал поражение и отступил на восток материка, отдав большую его часть в безраздельное людское владение.

Возле угощения, обложив со всех сторон землей, зажгли свечу. К утру, скорей всего, снедь исчезнет — подберут нищие, но принято говорить, что Дед Мороз. А ежели Дедушка побрезгует угощеньем — жди несчастий целый год!

— Я принес вам подарки! — провозглашал отец гордо. — Где моя разумница-красавица, первая моя помощница?

— Тут я, папа!

С необыкновенной торжественностью отец вытащил из кармана маленькую, желтым атласом обитую коробочку, распахнул:

— Сережки! Да не простые, золотые, с самоцветами!

Серьги сияли на атласе, крупные, грубоватые, но все-равно красивые благодаря маленьким желтым камушкам. На золотых цепочках покачивались пятилепестковые цветы, часть лепестков была золотой, часть — каплевидными, крохотными, но прозрачно-прекрасными топазами. Все ахнули. Юна поспешила вдеть в мочки, побежала к зеркалу. Тем временем отец восклицал:

— А где же, где же моя маленькая пташечка?

Лира получила большую куклу с золотыми волосами и набор крохотной кукольной посуды. Нила и кузина тут же начали над нею смеяться — мол, такая большая девица, ездит на балы, и надо же, еще куклами играется! — но Лира показала им язык и убежала, счастливая, знакомить новую куклу с остальными.

— А где же королева бала, заботливая хозяюшка...

Нила разочарованно покрутила в руках маленькое зеркальце в серебряной оправе, зыркнула на Юну и отошла вглубь комнаты чуть ли не со слезами на глазах. Она тоже рассчитывала на серьги.

— А это — для моей прекрасной женушки...

Сцепив зубы, Нинель развернула белую, кружевами отороченную ночную сорочку, и молча, изо всей силы хлестанула ею отца по лицу.

— Ты чего... Ты чего делаешь! — закричал он.

— Рубашку! Значит, ей, паршивке, уродке, девке, серьги, золотые, с самоцветами, а мне... Мне... Хозяйке! Жене! Рубашку! Рубашку! Ау-ууу... — Нинель уронила подарок, закрыла лицо руками, завыла.

— Соплячке! Выплодку нелюдскому! — выдыхала она между всхлипами. — Вот кто в доме хозяйка! Вот кто всеми деньгами распоряжается... А я... Уйду я с этого проклятого дома... Уйду-уу... Бра-аатец, приютишь меня? Пойдем отсюда! Пойдем! — вцепилась в руку брата, стала его трясти.

— Нет, постой, — отстранил ее мясник. — Чего это ты из своего дома должна уходить из-за какой-то девки? Пусть она уходит!

Ты слышала, тварь?! Вон пошла отсюда, вон!

— Она моя дочь! Не смей! — возмутился отец.

— А моя сестра тебе не жена?! Что ты ей дрянь даришь! Госпоже своей, жене — тряпку вонючую, а уродке нелюдской — драгоценности! Да я тебя! — занес над головой отца пудовый кулак. Башмачник отскочил, пригнулся. Он всегда боялся шурина, даже занятые в долг деньги не решался обратно попросить.

— А я теперь заступаться не буду! Я заступаться не буду! — заверещала Нинель. — Ударь его, ударь! Так ему и надо! И эту паршивку давно пора выпороть! Ишь, сучка, серьги ей! Моей дочке зеркало поганое, а ей серьги!

— С ней позже разберемся, — мясник сграбастал забившегося в угол отца за шиворот.

— Стойте! — закричала Юна.

Все головы тут же повернулись к ней.

— Я думаю, что вы правы, — Юна вынула серьги из ушей. — Поскольку вы действительно хозяйка этого дома, эти серьги должны принадлежать вам. Возьмите их.

Нинель помедлила, злобно щурясь, но все-таки выхватила из Юниной руки драгоценные цветочки. Отец молчал, до лба залившись румянцем. Он хотел возразить, но не смел. Юна ему не сочувствовала.

— Я не хозяйка этого дома, — сказала ему, разводя руками. — Все, что принесено в дом, принадлежит хозяйке.

Горечь презрения царапала горло. Ах, если бы они с отцом были хотя бы союзниками — можно понять, что он боится побоев от шурина, можно простить! Но спустя несколько часов застолья отец напьется, будет смеяться тупым шуткам мясника и обнимать киселеобразные плечи Нинель. И забудет, напрочь забудет нанесенную его дочери обиду, как забыл уже десятки похожих.

На глаза наворачивались слезы, и не из-за серег даже — как тяжело осознавать, что вокруг так много людей... они называют себя твоей семьей, что-то требуют, что-то рассказывают, желают спокойной ночи и едят за одним столом... и им всем на тебя наплевать. Ты только что совершила почти подвиг, ты должна была умереть, но выжила вопреки всему... и не с кем даже поделиться радостью, что ты жива. Они завидуют твоим сережкам, вот и все...

«Я не могу здесь больше оставаться... Я должна уехать из этого города. Я хочу жить в своем доме, пусть и бедном, пусть убогом, но где никто не сможет на меня кричать, угрожать побить, обзывать уродкой, отнимать мои вещи!»

За годы она успела скопить небольшую суму, часть хранила в Лесу в тайном дупле, часть — зашитой в зимнем пальто. На первое время прожить хватит.

Подумалось, что в доме губернаторши к ней, башмачнице, относились с большим уважением, чем в собственной семье. И она все разрушила ради этого бала, ради того, чтобы один раз дать сестрам возможность погулять на настоящем бале... Какая глупость...

Юна сидела в своей комнате и ревела, стараясь делать это беззвучно. В дверь, закрытую на щеколду, затарабанили.

14

— Юна, почему все должны тебя ждать! Из-за тебя мы не можем сесть за стол! — голос Нилы.

Девушка тщательно вытерла глаза, поплескала на них водой, пригладила волосы и пошла к родственникам, стараясь держать лицо приветливым. Улыбаться помогало осознание, что в этом доме — чужом и ненавидящем, — она надолго не задержится.

Нинель, гордо посверкивающая отвоеванными серьгами, в ее вислых мочках кажущимися совсем крохотными, разливала по бокалам вино. Мясник повернулся к вошедшей Юне:

— А с тобой я еще поговорю! Будешь знать, как обижать мою сестру!

Отец предпочел сделать вид, что не услышал. Зато мачеха громко фыркнула:

— Ты бы видел, как она при губернаторше меня позорила! Думаешь, она раскаялась, что мне серьги отдала? Ага, как бы не так! Тебя испугалась! Если б тебя в доме не было, что, ты думаешь, тут было бы? Доченьке любимой серьги принес!

Она мне знаешь что сделала? Губернаторша мне в подарок кулон прислала, с рубином, огромным, красным, как сердце, ну, в знак привязанности, значит, говорит, чтоб я на балу с ним появилась, так что ты думаешь, эта сучка у меня его отняла и на свою костлявую шею повесила! Вот так-то мне тут живется, братец, а ты говоришь...


Этого Юна стерпеть уже не смогла. Побежала к себе, надела пальто, ботинки, на шею повесила тот самый кулон, предмет мачехиного вожделения, спрятала в карман серебрянную цепочку и сережки в виде золотых листьев, подаренные отцом на прошлый день рождения, тихо спустилась по лестнице, осторожно, чтоб не скрипнула, приоткрыла входную дверь.

В окнах соседних домов горел свет, доносились веселые крики, песни. Никто не был одинок. Снежинки падали на нос, холодили щеки, серебрились в свете луны. Сквозь прорехи розовых снежных туч празднующей земле подмигивали звезды.

У порога все еще лежало угощение для Деда Мороза. Даже свеча еще не погасла. Юна схватила с расстеленного платочка пряник, сунула в карман яблоко — есть хотелось немилосердно. Мыском ботинка опрокинула в снег свечу, загасила, ногами до мелких крошек растоптала остальные пряники, вылила на землю мед. У нее не хватило душевных сил желать обитателям этого дома удачи.

Вот так добрые феи превращаются в злобных колдуний. Злорадно Юна подумала, что без нее дело отца развалится. Она общалась со знатными дамами и предвосхищала их капризы, она придумывала самые необычные туфельки, за что их мастерская и славилась, наконец, она следила за покупкой материалов, работой подмастерьев, заставляла отца тратить деньги на расширение мастерской, а не на прихоти мачехи... Отец безволен и пьет, мачеха ничего не понимает в их ремесле, но обожает транжирить — они разорятся скоро, ну так им и надобно! Разве что Лиру жаль, пожалуй, единственное существо в этом доме, которое будет за Юной искренне скучать. Сестренка была рукодельница, вечно вертелась у Юны под ногами, выпрашивала ткань и кусочки кожи, спрашивала советов и лезла обниматься чаще, чем к родной матери и сестре, хотя те и старались всячески очернить Юну в девочкиных глазах.

Обидно, конечно, стоять в новогоднюю ночь на морозе, у двери дома, на который ты собственноручно заработала, и слышать, как внутри веселятся и пируют твои враги. Юна не побоялась бы скандалить с мачехой, даже подраться, если той вздумалось бы полезть в драку, но сегодня силы слишком неравны, мясник закален в уличных драках, а Юна слаба, как после болезни.

Вдалеке заржали кони. Чея-то упряжка ночным праздничным часом неслась по их окраинной тесной улочке. Прямо к ним. Юна любопытно вытянула шею.

Темная громада кареты остановилась у их дома, закупорила переулок. Нетерпеливо пофыркивали кони, гнедой и серый, мотали длинными гривами, кучер бормотал им что-то успокоительное. Дверь кареты отворилась, худой угловатый человек спрыгнул на землю. В лунном свете Юна узнала узкое, зловещее лицо ар’Мхари.

15

— Вы меня ждете?

— Нет, откуда мне было знать, что вы приедете? — удивилась Юна. — С наступающим вас, кстати.

— Как, разве вы забыли наш договор? — нахмурился василиск.

— Какой договор?

Ар’Мхари взял ее за подбородок.

— Обещания, данные мне, нельзя не сдержать. Вы обещали мне стать нянькой для дракона. Его жизнь вам уже не столь дорога?

— Изумруд. Его зовут Изумруд, — сообщила Юна зачем-то.

Жизнь определенно вступила в черную полосу. Новая напасть оказалась пострашнее прочих, а Юна слишком устала, чтобы сражаться.

— Так вы едете со мной?

— Что, прямо сейчас?

— Отказа я не приму, — обронил василиск так сухо и равнодушно, что Юна сразу ему поверила.

— Покажите дракона, — потребовала.

Ар’Мхари вытянул руку в сторону кареты. Дверца со щелчком отворилась, из темного нутра вырвался мутный шар, бликующий отраженным светом, прилип к руке василиска.

— Жив, — предьявил он добычу.

— Вы весь день его держите внутри шара? — ужаснулась Юна, протягивая руки к мечущемуся внутри Изумруду.

— На редкость тупое животное. За целый день общения со мной он так и не понял, что мои приказы надо выполнять беспрекословно.

— Выпустите его!

— И потом ловить по всему городу? Увольте.

— Я за ним присмотрю! Выпустите!

— Нет. Где ваши вещи? Вы уже попрощались с родными?

— Нет, — буркнула Юна обреченно. Она старалась не поддаваться панике. Когда буря бушует, сражаться с ней бесполезно, надо прижаться к земле и ждать. Юна будет вести себя смиренно, не спорить, не выпускать дракона из рук, и удобный момент сбежать обязательно настанет. Может, и неплохо, что василиск приехал: Юне нужна крыша над головой, и дракону тоже. В глуши подальше от людей — прекрасно. Василиск упомянул, что предпочитает жить в столице, где дракона поселить не может — значит, они будут редко видеться, а там дракоша подрастет, Юна придумает план...

— Вы подождете здесь несколько минут? Я должна собрать необходимые вещи, это быстро.

— Здесь ждать мне? Вы что, даже на порог меня не пустите?

Он никогда не повышал голос, говорил ровным, даже невыразительным тоном, никак не выдавал недовольства лицом, но почему-то от его сухих, мимолетно брошенных замечаний по спине пробегал холодок неподдельного страха ит хотелось немедленно, по-лакейски броситься извиняться и расшаркиваться. Юна поспешила отворить дверь:

— Если у вас есть желание поздороваться с моей уже не совсем трезвой родней, то заходите, конечно...

Опомнилась, вытянула ладошку перед носом у поднявшегося уже на крыльцо василиска:

— Нет, постойте! Если они вас увидят, мне не удастся проскользнуть незаметно, а мне не хотелось бы долгих, душераздирающих сцен прощания. Прошу вас. Я очень быстро, пять минут! — и захлопнула дверь на замок. Юна много гадостей мысленно желала дорогим родственникам в наступающем году, но василиск — это даже для них, при всей ее неприязни, было слишком.

В своей спальне заметалась, не зная, что хватать. За всю жизнь ей ни разу не довелось путешествовать, единственный случай, когда пришлось упаковывать вещи — переселение в новый дом. Сборы затягивались. Юна вспомнила, что в комнате отца стоял недорогой, очень легкий дорожный сундук. Побежала туда, безжалостно вывалила на пол все его вещи, постаралась набить как можно больше своей одежды. Будь ее воля, она был пол-мастерской захватила в новое место обитания. Наверняка там будет одиноко и скучно, и надо же как-то сшить новый ботиночек, если вдруг бабочка прилетит снова... Но пришлось ограничиться иголкой, нитками и ножницами. Задумалась над книгами. Жаль бросать и уже некуда впихнуть. Любопытно, если ар’Мхари привезет ее в свое родовое поместье, возможно, там будет библиотека? С настоящими магическими книгами? Эта мысль внезапно заставила улыбнуться, несмотря ни на что. Вдруг все не так уж и плохо? Она уже представляла новую жизнь в огромном древнем замке, отданном целиком в ее распоряжение, в обществе дракона и тысяч захватывающих книг...

Она надеялась беззвучно спуститься по лестнице и тихо выскользнуть из дома незамеченной, но тяжеленный сундук грохотал по ступеням, рвался из рук. Кошка Муся выскочила из-за угла и даже не замяукала — заорала жалобно, начала тереться об ноги, будто почуяла что-то.

— Уйди. Умоляю. Тихо. Брысь! — шипела Юна. Но было поздно. Из столовый вынырнула мачеха, монументально сложила руки на груди. Юна не собиралась с ней разговаривать, молча потянула сундук к выходу, но мачеха вдруг заорала отчаянно:

— Она бежит! Она сбежать хочет! — и кинулась наперерез. Широко расставила руки, загораживая вход. Юна сжала губы, готовая прорываться с боем, но тут из столовой вышел василиск:

— Вы заставили себя ждать.

— Простите... — пролепетала Юна. Она же закрыла дверь! На замок! Какого лешего?!

— Мы не будем за тебя платить, так и знай! Бессовестная! — закричала мачеха.

— Что платить? — Юна растерянно переводила взгляд с родственников на василиска и обратно. Вся семья сгрудилась у двери в столовую, отец и сестры перепуганны, семья мясника смотрит с людоедской любознательностью.

— Чего вы кричите?

— Чего я кричу? — взвыла Нинель. — Уродка! Да как ты могла!

— Тихо! — крикнул внезапно отец высоким срывающимся голосом. — Юна! Сколько ты задолжала господину ар’Мхари?

16

Повисла тишина. Все напряженно смотрели на Юну, а она от изумления не могла найти слов. Один василиск оставался невозмутим, но наблюдал за разворачивающейся сценой абсурда с интересом.


— Какой бред! — наконец проговорила Юна. — Вы все с ума посходили, какие долги? Господин ар’Мхари, что вы наговорили моей семье?

— Как? Вы возьмете на себя смелость утверждать, что ничего мне не должны? — с преувеличенным изумлением вскинул брови василиск.

— Бессовестная! — завопила Нинель с удвоенной громкостью. — Бессовестная! Господин ар’Мхари, мы бедные люди! У нас нет денег! Мы не отвечаем за нее, она взрослая девица! С нее, с нее требуйте, хоть в рабство ее заберите!

— Замолчи! — крикнул отец, как-то совсем по-женски заламывая руки.

— Да не брала я у вас никаких денег! Да как вы смеете так врать?! — Юна была готова или зарыдать, или броситься на василиска с кулаками.

Отчетливо и невозмутимо прозвучал голос василиска:

— Разве я что-то сказал о деньгах? Юна задолжала мне обещание.

— Какое? — выдохнул отец после минутной заминки.

Юна подошла к василиску вплотную.

— Зачем вам угодно было устроить этот балаган? Вас это забавляет?

Она чувствовала себя человеком на склоне осыпающейся лавиной горы. Все худшее, что могло случиться, случалось, даже выйти из дому незаметно не получилось.

Ар’Мхари наклонился к ее уху:

—Ваши родные отзывались о вас в таких выражениях, что я теперь, право же, опасаюсь доверять вам воспитание юного дракона. Ваше влияние может пагубно сказаться на его нравственности... И насколько часто вы занимаете деньги у незнакомцев?

— Значит, я уволена? — осведомилась Юна.

— Милая моя, нет.

— К слову, мы не обговорили мой гонорар. Сколько в столице зарабатывают гувернантки очень вредных детей, от которых все другие воспитатели сбежали? И надбавку за очень вредного родителя!

— Милая моя, изначально я намеревался негодяя, подбросившего мне дракона, живьем сварить на костре, зажженым лично этой ящерицей. Мой отказ от этого удовольствия — достаточный для вас гонорар? — он говорил мягко, ласково, поглаживая тыльной стороной пальцев Юнину щеку.

— Такому большому и сильному мужчине просто неприлично угрожать маленькой слабой девушке, — Юна отвела его руку от своего лица, подошла к отцу.

— Какое обещание? Какой долг? — все время громко вопрошал башмачник.

— Да, нам очень интересно! — поддерживала его Нинель.

Юна обняла отца, приблизила губы к его уху:

— Видишь ли, пап, у господина ар’Мхари есть внебрачный сын, очень сложный ребенок... Я случайно с ним встретилась, и он дважды назвал меня «мамой». Адмирал тут же решил, что я должна стать его нянькой. Ничего не поделаешь, придется смириться. Я потом напишу тебе письмо. Защити мою мастерскую от Нинель, пожалуйста.

— Как, кто решил? Я, как отец, тебе запрещаю! Вы слышите? Я никуда не отпущу с вами мою дочь! Я ей запрещаю!

— Чтобы быть отцом и иметь власть запрещать, надо вначале уметь защитить, прости, пап. — Юна шагнула к Нинель. Широко распахнула обьятия:

— Я уезжаю из этого дома. Навсегда. Разрешите обняться с вами на прощание?

Мачеха шагнула навстречу. Юна поднялась на цыпочки, чтобы достать до ее уха:

— Уезжаю учиться черной магии. Ждите меня — когда вернусь, собираюсь испытать полученные знания на вас.

Оставив ошеломленную толстуху переваривать услышанное, прижала к себе Лиру:

— Ты у меня умница, ты у меня рукодельница... Постарайся начиться хоть немножко у отца ремеслу, хорошо? У тебя все получится, ты сможешь делать туфельки не хуже меня!

Оторвала от василиска кошку — та все время терлась о сапоги ар’Мхари, просилась на руки, видимо, учуяв любимый драконий запах — поцеловала в нос, схватилась за сундук, поволокла к выходу:

— Всем до встречи, всем хорошего настроения в наступающем году!

— Постой! Я не согласен! Почему со мной не обсудили? Как... — отец побежал следом.

— Пап, да с тобой даже родственники жены не обсуждают, когда считают нужным оскорбить и выгнать из твоего дома твою собственную дочь, — не смогла сдержаться Юна. — А ты хочешь, чтобы господин ар’Мхари с тобой советовался?

Василиск отнял у нее сундук, повернулся к Юниному отцу:

— Она мавка. Когда-то за таких, как она, платили золотом по весу, а теперь из ее расы осталось, может, несколько женщин во всем мире. Башмачник вроде вас не может владеть такой ценностью.

— Она моя дочь!

— Пап, я уже взрослая! И я уезжаю! До свидания!

— Хорошо... — вздохнул василиск, сунув руку в карман кожаной куртки. — Действительно, как отец, вы вправе требовать некоторой компенсации...

И он сунул в руку башмачника увесистый кошель.

Отец потрогал толстые, выпирающие монетами бока, растерянно открыл рот. Василиск, обойдя его, уже вышагнул за порог входной двери, легко, будто дамскую сумочку, неся в руке сундук, когда башмачник бросился следом, схватился за плечо Риакррана:

— Постойте... Вы что... Предлагаете мне, чтобы я продал вам за деньги собственную дочь?

— Нет, — повернулся к нему василиск. — Я не предлагаю. И даже не настаиваю. Я просто забираю вашу дочь с собой, и ваше к этому отношение мне безразлично. Вы понимаете?

— Нет! Как это? Как вы...

Но тут опомнилась Юна, выхватила у отца кошель, швырнула его в голову василиска. Он увернулся, кошель врезался в стену, со звоном разлетелись монеты:

— Да как вы посмели?

Ар'Мхари скользнул по ней взглядом, исполненным такого незамутненного удивления: «Как? Это существо на меня напало, что ли?», что Юна поняла — возмущаться бесполезно. Подняла кошель, собрала монеты, втиснулась между отцом и василиском:

— Простите господа, рабовладельческая сделка отменяется. Мало того, что я наконец освобождаю этот дом от своего присутствия, так они еще и деньги за это получат — слишком много счастья за один день. Идите, идите,

— подтолкнула василиска в плечо. Он не шелохнулся, пришлось упереться ногами в пол и толкнуть изо всех сил. Правда, за порогом он опять остановился, Юна схватила за руку, поволокла к карете. Отец бежал следом:

— Стойте! Стойте!

— Да пап, я знаю, что ты хочешь сказать. Я штопаю рубашки, башмаки и еще хорошо готовлю. Но денег ты все равно не получишь, прости. Все, пока-пока!

Но отец и василиск почему-то рвались пообщаться дольше. Риакрран отпихнул Юну себе за спину, оскалился, радужка глаз в темноте ночи налилась светящейся желтизной, пугающе обозначив вертикальные черточки зрачков.

— Я не отпущу с вами дочь! Я запрещаю!

— Можешь попррробовать ее у меня отобрррать, — низкий, рычащий, уже не совсем человеческий голос.

Отец, поколебавшись, рухнул на колени, театрально разрывая на груди рубашку:

— Я прошу вас, не отнимайте у меня дочь! Я прошу вас! Я готов заплатить...

Юна взвыла. Набрала двумя руками снега, кинулась запихивать его в раскрытый рот отца:

— Торговцы проклятые! Ты с ума сошел! Встань немедленно, пьяный болван! Чего вы смотрите? Чего ждете? Быстро в карету! Поехали, я сказала!

Хмыкнув, василиск наконец-то изволил распахнуть дверь экипажа, любезно пропустил Юну внутрь первой. Отец ошеломленно отплевывался, и, кажется, плакал. Нинелин брат, сплюнув на снег, громко сказал:

— Бедный мужик... Намучается с девкой еще!

— Это не я ее так воспитала! Это не я! — крикнула Нинель.

Карета мчалась по родной упочке, Юна, сжимая кулаки, смотрела, как пролетают мимо празднично светящиеся окна. Откуда-то неслось пение, уже не совсем трезвое.

— Зачем вы все это устроили? — наконец спросила Юна, не глядя на василиска. — Я же попросила вас просто подождать... Зачем вам нужно было непременно меня унизить? Меня, отца... Вам это было приятно?

— Много лет назад, когда я был молод... — голос адмирала еще не избавился от рычащих интонаций. — Много лет назад... Один маг точно так же стоял передо мной на коленях, умоляя не убивать его детей... Их было трое

— сын и двое дочерей. Я предложил ему выбрать одного из трех, чтобы остальные жили. Девушка, самая старшая, вызвалась добровольно...

Он замолчал, глядя куда-то в окно. Пауза затягивалась.

— И? И что вы сделали? — наконец шепотом осведомилась Юна.

— Я хотел, чтобы он видел, как она страдает. Начал срезать кожу с плеча... Она даже не кричала, чтобы они не слышали... А мне вдруг привиделось... сестру вспомнил. И убил одним ударом, в горло. А потом тех, младших... Их почему-то было легче...

— За что? — решилась спросить Юна. В горле отчего-то пересохло, по спине побежал морозец.

— За что? Я видел, как они убивали сестру... У нас, василисков, есть... была... особая мысленная связь. Я помню каждую секунду смерти родителей и сестры. Меня тогда не было в замке. Я хотел возвращаться, но отец приказывал, умолял бежать как можно дальше, прятаться... И я повиновался. Он, когда понял, что им живыми не выбраться, отдал последние силы в заклинание, чтобы защитить меня от поисковиков.

Ар'Мхари опять надолго замолчал, и на сей раз Юна не решилась больше спрашивать. Карета выехала за пределы города и мчалась к темнеющему вдалеке Лесу. Наконец василиск вынырнул из задумчивости, положил ладонь на сжатые в замок на коленях руки Юны.

— Это одна из страниц.

— Каких страниц?

— Книги о нашем мире. Помните, вы сказали мне, что хотели бы книгу с тайнами нашего мира в подарок?

Юна сжала его руку в знак сочувствия.

— Это очень печальная страница.

— Другие я постарался выбрать посветлее. Хотя это было довольно сложно.

Позабытый драконенок в очередной раз самостоятельно «лопнул» невидимый шар. Потыкался Юне в подбородок, и, когда обрадованная девушка уже хотела запихнуть его к себе за шиворот, чтобы согреть, перелетел к адмиралу. Рыча, укусил ребро ладони и деловитой удавкой свернулся на василисковой костлявой шее.

Ар'Мхари сунул прокушенную руку в рот. Усмехнувшись, пояснил обиженно-недоумевающей Юне:

— Это он не потому, что предпочитает мое общество вашему. Просто у меня температура тепа выше человеческой, и на моей шее ему теплее, а он пока мерзляк. Маленькая эгоистичная тварь!

— Он вам все-таки нравится, — сказала Юна обрадованно.

Адмирал неопределенно качнул головой, не спеша признаваться в теплых чувствах к крылатой ящерице, но и не отрицая их.

Карета внезапно остановилась.

— Вот и все, дальше пешком.

— Как приехали? Куда? Мы же на опушке Леса!

— Увидите. Выходите.

Он первым спрыгнул в снег, протянул руку Юне. Следом вытащил ее сундук. Махнул рукой кучеру, тот поклонился и развернул экипаж обратно к городу. Двое остались в одиночестве на занесенной снегом опушке.

— Лес — пожалуй, величайшая из тайн нашего мира. Даже я не полностью его разгадал, хотя мои предки решали его загадки две тысячи пет. Например, я и доныне не могу понять, как это возможно с точки зрения физики и прочих наук, но Лес каким-то образом научился, как бы это сказать, искривлять пространство и даже время... Даже когда все заметено, эта дорога выглядит ухоженной и истоптанной — готов поспорить, вы не раз ходили ею вглубь Леса. Не желаете пройтись по ней со мною?

17

Юна послушно вложила ладонь в его руку. Идти приходилось, высоко поднимая ноги, по колено в снегу, платье мгновенно намокло. Они действительно шли хорошо знакомой Юне тропою, но через минут пять девушка заметила, что снег куда-то исчез, под ногами раскисшая, вязкая земля, на следующем шаге лицо хлестнула ветка с молодыи, ярко-зелеными листочками, а потом они вышли на усеянную желтыми цветами поляну.

Юна изумленно оглянулась. Позади смыкался ветками густо-зеленый, летний лес. Ни намека на зиму. Открывшаяся глазам поляна была огромна, поле, скорее. В центре, смутно освещенное луной, гигантским куполом возвышалось что-то непонятное, кое-где блестящее, где-то заросшее мхом.

Василиск вел ее к куполу. Дракон размотался с его шеи, полетел вперед. Юна расстегивала пальто — было жарко. Они остановились у покрытого мхом ребра купола. Неведомое сооружение высотою макушки могло посоперничать с самыми высокими деревьями Леса.

— Огонь! — крикнул ар’Мхари.

Изумруд неожиданно повиновался, выдохнул. Мох осыпался пеплом, открылся блестящий металл.

— Видите, — сказал василиск, кивая под ноги. — На этой земле ничего, кроме мха не растет. Цветы только на самой опушке. Лес настолько ненавидит это место, что даже брезгует приближаться.

Это колыбель человечества.

— Это? — изумилась Юна, пальчиком оттирая мох. Ноготь заскрипел по железу.

— Когда они прилетели, то с орбиты выжгли для себя огромное поле. С таким рассчетом, чтобы ничто живое не уцелело на несколько метров вглубь. Этот купол, то, что вы видите, большая часть его скрыта под землей — это дом, самый удивительный, совершенный дом. Он вмещал в себя тысячи людей на протяжении нескольких лет. Вырабатывал воздух, воду, еду, тепло. Перенес своих хозяев сквозь невообразимо-огромные пространства, защитил от излучения чужих солнц, от огня и холода... от нашего мира первые несколько лет, в конце-концов. Он сохранил принесенные с Прародины знания, историю человечества лучше самих людей, которые забыли... все забыли...

— Магаль... — прошептала Юна. — «Мама» в переводе с древнего всеобщего. Нет, мы помним. Магаль, затонувший материк, откуда мы приплыли. Там было великое королевство. Дворцы вздымались до небес. Люди умели летать. Не знали ни голода, ни болезней, ни смерти... Мы помним и каждого третьего дня весны зажигаем поминальные свечи в знак скорби о погибшей родине.

— Да, Магаль. Только это был не материк, а целый затонувший мир.

— Но... Я слышала такую версию... Так это правда? Мы прилетели со звезд?

— Да. Мы не дети этого мира.

Юна запрокинула голову. На безоблачном ночном небе перемигивались тысячи звезд. Которая из них — та самая? Болезненно сжалось сердце. Она вдруг будто вспомнила, как первые двуногие, шагнувшие на эту землю, точно так же, запрокидывая голову, искали в космосе ту самую, неповторимую.

— Какой была наша Прародина?

— Похожей на этот мир, я думаю. — удивил василиск.

— Почему?

— Похожий химический состав воздуха, много воды, комфортная температура, растения, которые можно употреблять в пищу... Райское место, если разобраться. Большинство миров настолько опасны, что человек не смог бы просуществовать в них и двух минут. Сварился бы, замерз, задохнулся и так далее. Не хотите заглянуть внутрь этого купола?

— Конечно! — воскликнула Юна.

Василиск пошел вдоль стены. Что-то скрипнуло, щелкнуло и со ржавым скрежетом зелено-мохнатая плита поехала в сторону, открывая черную дыру прохода. Ар’Мхари стиснул руку в кулак, а когда распахнул, с ладони выпорхнул сгусток огня, завис на входе.

— Прошу. Как видите, механизмы все еще в рабочем состоянии — мои предки постарались. Мы в самом сердце Леса. Ни один из человеческих магов не смог бы сюда пройти.

Юна шагнула внутрь, огляделась. У нее было ощущение какой-то нереальности происходящего, сна, поэтоу она шла вперед без малейшего страха или сомнения, движимая только любопытством и уверенностью, что за следующей дверью сейчас откроется что-то еще более невероятное. Это было небольшое помещение, стены из серого металла, покрытые какими-то непонятными выемками. Широкая, во всю стену, следующая дверь состояла из четырех частей, по щелчку василисковых пальцев разьехавшихся в разные стороны. Они оказались в начале длинного коридора, все — и потолок, и стены, и пол состояли из переплетающихся полос металла.

— Каждая часть этого гигантского дома может менять свои размеры и местоположение. Это очень, очень сложная конструкция. Тоже одна из главных загадок нашего мира, если хотите, только уже разгаданная. Моим народом. Вернее, даже разгадывать особо не пришлось. У нас были все чертежи, а знания, чтобы в них разобраться, мы сохранили. Вы знаете, как возникла раса василисков?

— Из брака дракона и смертной девушки? — вспомнила Юна старинную легенду.

Он усмехнулся.

— Почти. Как бы это все вам кратко обьяснить... Тело человека состоит из клеток... Эм...

— Я знаю, я читала. У меня есть книги... разные книги. Учебники из Королевской Академии Естественных Наук...

Василиск приподнял брови:

— О! Вы интересуетесь науками?

— Совсем немного... У меня есть знакомый торговец книгами, он иногда давал мне просто почитать очень дорогие издания...

— А что такое гены, вы тоже знаете?

— Ну... Это такое вещество... информация о предках...

— Прекрасно! Как видите, не все знания потомки бесследно проср... эм... утратили. Первые годы для человечества были очень тяжелы. Они выжгли площадку для посадки своего корабля прямо по живому телу Леса, чем сделали ему очень больно. Он позвал на помощь драконов, но ящеры заинтересовались пришельцами и попытались установить с ними мыслеконтакт. Драконы тоже ведь звездные странники... Люди внутри корабля думали, что сходят с ума. С одной стороны — драконы с их громкими мыслеформами, с другой Лес с его ненавистью, навеваимыми видениями, страхами... Знаете, всего за несколько поколений, рожденных в этом мире, люди очень изменились. Прилетевшие повиновались драконам, как рабы, а самым страшным оружием Леса являлась его способность внушать видения. Уже во втором поколении начали рождаться устойчивые к мыслевнушениям. В третьем — первые маги. Отрава Леса стала для людей эликсиром жизни. Мы утратили прежнюю мощь нашей цивилизации, но мы обрели нечто... не меньшее. Если бы хоть один из прилетевших увидел, что может самый слабый столичный маг, он закричал бы «невероятно!» и «ненаучно!». Я уж не говорю о собственных способностях, но я и не совсем человек...

Как вы, возможно, знаете, первые наши столетия в этом мире прошли под знаком дракона. Собственно... вначале это была любовь. Драконы увидели, что эти забавные двуногие существа разумны и обладают некоторыми возможностями, в которых превосходят даже их собственную расу... Читай книги на Книгочей.нет. Подписывайся на страничку в VK. Ящеры были любопытны, никого не боялись и сочли, что в этом мире двум разумным расам вполне найдется место, тем более, что людей на корабле было немного — около пяти тысяч, многие в анабиозе... эм... погруженные в сон. А люди...

Он сдернул с шеи в очередной раз пригревшегося там драконенка, встряхнул за гребень. Изумруд разъярено захлопал крыльями, ощерил клыки, пытаясь цапнуть адмирала.

— Я встретил запись какой-то экзальтированной дамочки, что она встречала только одно существо обаятельней кошки. Дракона... Хотя дело было, конечно, не во внешности, а в огромной ментальной силе драконов. Не думаю, что изначально они планировали заполучить людей в рабство, просто воспринимали их, тоже разумных, таких интересных, как равных если не физически, так хотя бы по разуму. Поэтому не соизмеряли силу. А люди не могли противиться их приказам, желаниям...

Кроме того, Лес. Он ненавидел. Драконы пытались помирить его с людьми, но потом просто вынуждены были защищать пришельцев от хозяина этого мира. И так вышло, что люди стали слишком зависимы от ящеров. Плодородные земли захвачены Лесом, он занимал тогда каждую пядь земли, жил в каждой травинке... Технологий, инструментов, чтобы полностью восстановить техническую, научную мощь их прежней цивилизации, у людей было слишком мало. То есть, кое-какие возможности были, но... драконы не видели в этом смысла, а люди... не могли противиться их приказам. Планы построить прежнюю цивилизацию рухнули, влюбленное человечество бросилось служить владыкам этого мира... первое поколение. Второе поколение родилось просто рабами —драконы уже хорошо осознали, насколько люди им не ровня, но все еще были вынуждены защищать этих глупых, слабых, капризных существ, расчищать для них землю от Леса, и потому требовали соответствующего к себе отношения. Беспрекословного служения, собственно.

Третье поколение уже родило тех, кто мог вполне успешно противостоять ментальной мощи драконов, четвертое... Где-то в то время и родился Владис Алкадана, мой первый предок. Обнимите меня.

— Что? — изумилась Юна. Они стояли над черным квадратным колодцем, уходившим неизвестно на какую глубину вниз.

— Не все механизмы сохранились. Лифты пришлось выломать. — бесцеремонно сгреб отшатнувшуюся девушку в охапку и шагнул в провал. Юна взвизгнула, но они уже стояли на твердой поверхности такого же коридора.

— Так вот, на чем мы остановились? Ах, да. Пойдемте, я покажу вам Хранилище, в котором люди привезли с Прародины свои главные сокровища... Гены — вы сказали, что знаете, что это. Да. Так вот, из третьего поколения, поколения бунтовщиков, пришел однажды на этот корабль один парень. Долго изучал оставленные на корабле материалы, учился... Вернулся в родное селение на редкость покорным, тихим, послушным драконьей воле, поднялся по службе до личного слуги какого-то дракона, но вскоре опять ушел на корабль. На сей раз уже с группой молодых людей... Очень молодых, подростков, я бы сказал, обладающих даром сопротивляться ментальному внушению. Первых человеческих магов... Итак, гены. Да, первый василиск был рожден от дракона и человеческой женщины, вот только драконьи гены... чешую дракона содрали, извлекли из нее гены, изучили, смешали с генами человеческой девушки, согласившейся на эксперимент, оплодотворили ее... И она выносила первого василиска. То есть, я так это рассказываю... Но вначале было много неудач. Выкидыши... Несколько женщин, которые чуть не умерли. Больше десяти лет они пробовали, изучали... Изначально создали две расы василисков, потом они смешались. Главное, что эти необычные свойства, полученные от драконов, они никуда не исчезали даже у детей василисков при браках с человеческими женщинами и мужчинами. Очень сложный эксперимент, в двух словах не объяснишь, но, в общем, одними привезенными с Прародины технологиями дело не обошлось. Пришлось вмешиваться и магией... И тот факт, что драконьи клетки необычайно живучи... До сих пор выносить и родить василиска обычной женщине не под силу. Только магу...

Они шли бесконечными однообразными коридорами, распахивались тяжелые четырехстворчатые ворота, которые и дверьми-то в привычном понимании назвать было нельзя. Воздух стоял такой затхлый и тяжелый, что им и дышалось-то с трудом.

— В конце-концов драконы узнали о создании василиска. Они были очень разгневаны этой «пародией на себя», но уничтожить не смогли. Как я, например, не могу решиться причинить вред драконышу. На редкость противная, въедливая раса, к слову, получилась, соединившая в себе человеческую обидчивость и драконье злопамятство. Нас ужасно раздражал тот факт, что мы вынуждены подчиняться каким-то там драконам, которые, кстати, год от года становились все требовательнее к людям и злее. Кроме того, мы нашли способ подружиться с Лесом. И мы изобрели один артефакт — Сферу Пяти Стихий, которая давала нам власть над драконами. Мы создали Эгмерскую Империю... А потом все рухнуло. Война династий, к власти пришли обычные маги, захватили Сферу... Мы использовали ее, чтобы защититься от драконов и удержать перемирие, они — чтобы убивать... В той войне мы перешли на сторону драконов. Потом была вторая Зеленая Война... Уже после того, как драконы погибли. Мою семью тоже убили, Лес спас меня, укрывал много лет, но знаете что? Благодарности я не испытываю. Он дважды нас подставил — в войне династий, а потом... это из-за него драконы погибли, все, но я потом как-нибудь расскажу. Вот. Вот сокровищница.

Они вошли в полукруглое помещение с куполообразным потолком. Стены были из какого-то белого гладкого материала, покрытые выемками. Василиск надавил на одну, что-то щелкнуло и в его руке очутилась продолговатая коробочка серого металла.

— Это контейнер. Видите? Он обычной температуры. А должен быть холодным. Все механизмы давно отказали. Вот, все эти стеллажи, и внутри этого контейнера — гены. Человеческие. Летело около пяти тысяч человек на корабле, но, чтобы заселить новый мир, они везли с собою все народы их родного мира. В контейнерах. Эта комната когда-то была самым защищенным местом на корабле. Предки все предусмотрели. Генные материалы сохранились до династии Агмертанез, а потом большинство из них было извлечено. Людям требовалась свежая кровь — и они ее получили. Во времена Эгмерской империи рождались очень красивые люди...

А вот эти контейнеры, с той стороны — животные. А там — растения. У окраинных поселений до сих пор есть традиция по весне преподносить Лесу в дар молодые, едва поднявшиеся с земли побеги пшеницы. Знаете, откуда эта традиция? В давние временя людям удавалось слегка умилостивить Лес, когда они приносили в дар привезенные с Прародины растения. И животных. Это был такой подарок... Лесу очень нравилось. Он конструировал на основе привезенных генов что-то свое... или просто выращивал подаренное. Изучал, любовался. Он слегка тоскует по тем временам. Иногда даже просит меня привезти что-то эдакое, необычное. Новое.

Василиск говорил уже устало, отрывисто. Юна повертела в руках коробку, но так и не поняла, как ее открыть. Попросила:

— А где-то здесь есть изображение нашей Прародины? Картины какие-нибудь... Какой он был, наш мир? Почему мы улетели? И почему только один корабль?

— Кораблей было много, но все они отправились в разные уголки Вселенной. Невозможно было угадать заранее, который из выбранных миров окажется более пригодным для жизни, который менее. На Прародине случилась какая-то катастрофа. Не все улетели, часть пыталась выжить, оставшись на планете. Из этого корабля мои предки вынесли и растащили по свету все, что только можно было вынести. В моем замке есть несколько прекрасных статуй и изображения ночного города. И кое-какие механизмы. Я вам покажу. Здесь тяжело дышать даже мне, а вы, кажется, вот-вот упадете в обморок. Система вентиляции не приводилась в порядок вот уже несколько столетий. Идемте.

Когда они выбрались на поверхность, у Юны действительно кружилась голова и подкашивались ноги. Она прислонилась к покрытой мхом стене, жадно вдыхая свежий ночной воздух. Василиск пытался увести ее к Лесу, но Юна вырвалась:

— Нет, подождите. Я хочу тут побыть еще немножко. Еще несколько минут...

Ей требовалось время, чтобы осознать и уложить в голове услышанное. В невообразимой высоте сияла звездная пыль. Щербато усмехалась луна. Вдалеке под теплым летним ветром пошелестывал Лес, так мирно и беззаботно, будто и не жуткий монстр этого мира, а обычная взращенная людьми рощица.

Когда-то именно на этот клочок земли впервые ступила нога человека. Безымянный Юнин предок вышел из корабля, опасливо глядя на неизвестный новый мир. Мир тоже глядел на него, пристально и неприязненно. Из-за горизонта, купаясь в лунном сиянии, вынырнули крылатые ящеры, огромные, но удивительно изящные, и человек зачарованно замер, прежде чем орать: «Тревога! Неведома зверюшка!»

Юна подняла руку, внимательно вгляделась в тонкое запястье с ярко выделяющимися под кожей реками вен, пошевелила паучьи-тонкими пальцами.

Две тысячи лет. Две тысячи пет, чтобы тот первый человек, увидь он случайно сквозь толщу веков двоих своих потомков, нереально-большеглазую девушку и мужчину с чешуей на лице, мог с уверенностью сказать:

— Нелюди!

Крохотный крылатый ящер, последний потомок некогда царствующей расы, носился над куполом корабля, радуясь простору. Блестела в лунном свете изумрудная чешуя. Юна почувствовала вдруг, как тяжелая длань двух тысячелетий легла на плечо.

«Я всегда буду тебя защищать» — мысленно сказала драконенку. — «Ты вырастешь большой и могущественный, как твои предки, и ты не будешь последним из них — я найду твоих сородичей, или спящие драконьи яйца, не может быть, чтобы их не больше не было... Я исправлю несправедливость, допущенную людьми»

Изумруд залетел в ее ладонь, взглянул в лицо янтарными бусинками глаз:

«Вы так много всегда обещаете, люди...» — не то с усмешкой, не то с горечью.

18


Ар’Мхари вел Юну по тропинке куда-то в Лес, а она все оглядывалась, даже когда позади уже сомкнулась непроницаемая зеленая стена. На сей раз девушка не удивилась, когда они так же внезапно вышлина открытое пространство, только торопливо закуталась в пальто — здесь тоже царила зима, хотя почти бесснежная — мелкие снежинки таяли, не долетая до земли. Они стояли на скалистом берегу, Лес карабкался на него корявыми соснами, впереди простиралось темное зимнее море, вздыхало в ночи, с шелестом накатывая на прибережные камни. На фоне луны ярко выделялась темная громада замка. Юна пригляделась. Часть замка — ближайшая стена и две башни — лежали в развалинах.

— Здесь было сражение?

— Да, больше сотни лет назад. Я восстановил часть зданий. Отец был бы недоволен, он так любил это место, но я... Не знаю, в моем сердце это место всегда разрушено.

Юна, я рад приветствовать вас в последнем родовом гнезде Алкадана.

— Спасибо... — пробормотала девушка. Адмирал с улыбкой протянул ей руку, Юна охотно на нее оперлась. Идти оказалось довольно далеко, да еще по скалистой, размокшей дороге. Ноги увязали в грязи, подол белого шерстяного платья весь выпачкался, Юна ощущала нарастающую усталость. Непростой выдался денек...

Когда они уже подходили к разрушенной стене, откуда-то раздалось шипение и прямо перед ними в лунном свете заструился серебрянно-красный толстый шнур змеи, закачалась и сделала несколько выпадов в их сторону узкая голова с высунутым жалом, Юна не удержалась от вопля.

— Не бойтесь, при мне они вас не тронут, а потом я навешу на вас защитное заклинание. Во времена моего детства этот замок был раем на земле. Цвели сады, струились ручьи, порхали бабочки... но рай нас не спас. Тогда я решил, что здесь будет ад и никто из шагнувших сюда без моего разрешения обратно живым не выберется.

Юна огляделась. Место, конечно, не так, чтоб радостное, довольно мрачный, унылый пейзаж, но на ад все же не тянет. Просто развалины. Со змеями, правда.

— И что же здесь такого угрожающего?

— Я вам позже покажу. Поверьте, вы бы вряд ли добрались до этого места живой, если бы шли не в моем сопровождении.

Внутренний дворик был вымощен широкими плитами темного камня, между которыми в широких щелях хлюпала вода. Две странные фигуры, отдаленно напоминающие людей, многосуставчатые, свитые из металлических жил, стояли у ворот. Юна вначале приняла их за статуи и не смогла не отшатнуться, когда они внезапно задвигались, абсолютно синхронными движениями распахивая створки ворот.

— Добро пожаловать в мой дом!

Юна ахнула. После ирреальности межзведного корабля с Прародины; после долгой дороги по мокрому скалистому берегу под хлесткими ударами обжигающе-ледяного ветра; в самом сердце этого молчаливого, дышащего каким-то безысходным отчаянием замка, словно вынырнувшего из призрачного мира по ту сторону жизни — в глубине черномраморной залы пылал камин! Добрый домашний камин, украшенный еловыми венками, а рядом покачивала усыпанными золотой пылью пышными ветками огромная ель, пестро увешанная бантами, стеклянными шарами, серебрянными орешками, пряниками в форме забавных лесных зверюшек... А под елкой — груды подарков в разноцветной оберточной бумаге. А посреди залы — длинный стол, ломящийся от яств, но особенное внимание Юны привлекли торты — их было десяток, не меньше, они служили главным украшением стола: пряничный корабль в кремовой пене волн, раскинувшая многоцветные крылья неведомая тропическая птица, пирамида белых и бежевых роз и даже — даже поблескивающий чешуйками-мармеладинками дракон размерами побольше Изумруда! Юна никогда не видела таких красивых, она даже не сразу поняла, что это торты!

— Вам нравится? — осведомился адмирал.

Юна не сразу нашла слова.

— Я думала... Я думала, что этот замок — такое мрачное, аскетическое место, что вы не любите Новый Год...

— Не люблю, — подтвердил ар’Мхари. — Но, если помните, вы сказали, чтобы полюбить праздник, надо поучаствовать в его создании. Вот, я попытался. Вам нравится?

— Это просто потрясающе! — Юна вертела головой. Мрачность темных сводов скрашивали спускающиеся по стенам ковры из живых зеленых веток. Стол украсили букетиками маленьких, нежных полевых цветов, что, несомненно, свидетельствовало о хорошем вкусе адмирала — те же розы смотрелись в этом огромном, пафосном помещении похоронно. Изумруд разрывался между яркогорящим камином — столько огня, живого, щедрого, он видел впервые в жизни, дома очаг был не в пример меньше, да и дрова они расходовали очень экономно — и между столом, столько еды он тоже еще ни разу не видел.

— Вы полностью вымокли, я думаю, вы захотите переодеться и привести себя в порядок, прежде чем приступить к ужину. Пойдемте, я покажу вам приготовленные для вас комнаты.

— Как, вы уже успели приготовить для меня комнаты?

— Ну разумеется, а чем я по вашему, занимался весь день, если необустройством этого замка для вас?! — Юна подумала бы, что адмирал шутит, если бы тон его не был столь убийственно-серьезен.

Идти опять пришлось долго, по бесконечным коридорам и лестницами, а Юнины ноги ужасно устали. Она горячо поблагодарила адмирала за чудесные покои — ее родная спаленка показалась бы в сравнении нищей и неуютной. Здесь был собственный небольшой камин, на котором стоял букет еловых веток; у окна стоял изящный, покрытый искуснейшей резьбою секретер с дорогими письменными принадлежностями, серебрянной с позолотой чернильницей, фарфоровой статуэткой танцующей девушки; на полу вместо ковров лежали меха, они же — вместо одеяла на шелке простныней огромной кровати, спрятавшейся в алькове за прозрачными шелковыми занавесями. Потрескивало тихое пламя в камине, мягко освещала комнату масляная лампа, было очень тепло. Отодвинув тяжелые бархатные шторы, Юна увидела, как далеко-далеко внизу бесится океан, сияет лунная дорожка... Рычал, завывал ветер, расшибаясь о каменные стены замка и девушка поспешила задвинуть штору. Машинально села на кровать, мягкую, теплую... и ощутила такое блаженство, что поняла — больше она отсюда ни за что не встанет! Слипались глаза, ныли ноги, каждое случайное моргание грозило провалом в сон...

— Я могу попросить вас об одолжении? — адмирал наблюдал за нею с порога.

— Разумеется, — невероятным усилием воли Юна заставила себя встать с кровати. Обижать такого человека, как ар'Мхари, ни в коем случае нельзя, тем более, оказавшись в настолько зависимом от него положении. Он и так необычайно любезен, провел для нее экскурсию по кораблю, подготовил этот роскошный ужин — Юна должна изобразить крайнюю степень восторга и благодарности во что бы то ни стало! Она даже и впрямь была бы благодарна — если бы не чувствовала такую усталость!

— Мне бы хотелось, чтобы вы вышли к ужину в этом, — адмирал подошел к кровати, откинул меховое одеяло. Под ним обнаружилось ярко-красное, расшитое мелкими черными каменьями платье.

— Как скажете... — пожала плечами Юна.

— А здесь вы можете привести себя в порядок, — ар'Мхари распахнул тяжелую деревянную дверь в углу комнаты и Юна в очередной раз ахнула. Это была настоящая пещера из грубо обработанных кусков мрамора, аметиста, малахита и горного хрусталя. Неизвестно каким путем поднятые наверх, струи воды текли по сверкающим граням камней и падали в золотые раковины, в небольшой бассейн, вымощенный по дну мозаикой

— неведомое крылатое существо, похожее больше на дракона, чем на василиска, сжимало в когтях золотую рыбку. За покрытой медными пластинами ширмой обнаружилась уборная, тоже с собственным водопадом. Рядом на золотых крючках висели вышитые цветами полотенца. Одна из стен целиком из стекла, можно видеть, как далеко внизу вздыбивается пенными волнами море. А потолок был чем-то вроде стеклянной линзы, сейчас вмещавшей в себя все ночное небо: тучи, искры звезд и щербатую луну, маленькую, но необычайно яркую, прыгавшую золотыми лучиками по изгибам драгоценных камней.

Путем проб и ошибок Юна обнаружила, что из трех водопадов для купания подходит только средний: левый был ледяным, правый до того горяч, что исходил паром. Согревшаяся и слегка спугнувшая усталость девушка вышла из купальни почти счастливой. Новое место обитания нравилось ей все больше и больше.

Так не бывает. Работа мечты — нянчить дракона. Покои, в которых не побрезговал бы ночевать и сам король. Роскошный ужин на троих, считая дракона. Путешествие в место, о котором если и были наслышаны, то вряд ли посещали знатнейшие чародея страны. Необычайное добродушие и галантность от мага, скверный нрав которого давно вошел в легенды и поговорки.

Несомненно, во всем этом был какой-то подвох. Пресловутая ложка дегтя в бочке меда.

Юна подняла с кровати платье. Под ним обнаружилось тонкое черное кружево. Прозрачная сорочка, совсем коротенькая, непонятно что призванная прикрывать. Крохотные панталончики, тоже кружевные. И чулки.

Возможно, хозяин этого дома хочет видеть ее не только в качестве гувернантки для дальнего родича? До сих пор Юна ни о чем таком не думала, возможно, потому что уж очень неприятными казались такие мысли. Она еще в детстве поняла, что людям лучше не доверять. Даже если это родные и важные люди. Мама вдруг может решить сбежать из дома, а когда ее поймают и вернут — смотреть на тебя так, будто видит в первый раз и отбиваться, когда ты пытаешься ее обнять. Закрыть глаза, отвернуться к стене и не слышать твоих отчаянных криков. А потом отец, единственный островок надежности в мире, приводит домой Нинель... Людям нельзя доверять. Уехать леший знает куда с человеком, которого знаешь один день лично и всю жизнь — по страшным сказкам... В это безлюдье, которое неизвестно даже, в какой стороне карты мира находится и как отсюда сбежать в случае чего... В день, когда Юна подкинула дракона адмиралу, она несколько раз рыдала, представляя Изумрада мечущимся в клетке на потеху публике, или чучелком, прибитым к стене над камином. Но теперь она вполне убедилась, что драконышу ничего не угрожало — он не боялся совершенно, грелся у василиска на шее и немилосердно грыз его пальцы, а Риакрран даже не орал на него за это — Юна, например, за прокушенные пальцы трясла Изумруда за шкирку и рычала. Кроме того, она услышала, с какой неподдельной горечью адмирал говорил об уничтожении драконьей расы... Не убьет он Изумруда, даже если Юны не будет рядом. А вот что ждет саму Юну в этом доме...

Она все-таки натянула на себя предложенные адмиралом одежки, решив пока не злить гостеприимного хозяина. Долго провозилась с платьем — на спине вместо шнуровки были застежки в виде крохотных крючочков, которые почти невозможно застегнуть самостоятельно.

Расчесалась перед зеркалом в тяжелой серебряной оправе. Платье полностью обнажало плечи, плотно обнимало талию, подчеркивая ее широкой баской, юбка из жесткой темно-красной материи, расшитая черными каменьями, заканчивалась в сантиметре от носочков туфелек. Туфли, тоже заботливо оставленные ар’Мхари, послужили для Юны еще одним поводом огорчиться. Темно-красная тонкая лакированная кожа, очень высокий острый каблук, никаких украшений - простота и изящество. Юна долго вертела их в руках, после чего с горестным вздохом вынуждена была признать, что неизвестный мастер ничем не уступает ей в искусности, а то и превосходит.

Опасаясь разгневать василиска слишком долгим отсутствием, Юна все же не удержалась повертеться перед зеркалом. Ей часто оборачивались вслед - мужчины, женщины и даже дети. Нинель называла уродкой, отец - красавицей, а губернаторша уронила как-то, жаль, мол, что на таких, как Юна, приличные мужчины не женятся, и дело тут вовсе не в ее происхождении. "Женщина не для брака" - вот как в порыве откровенности сказала губернаторша, и добавила, что, подайся Юна в артистки, цены б ей не было и отбоя от богатых покровителей, хорошо, что девушка нашла другой способ зарабатывать на жизнь... Юна не обиделась и не огорчилась — о браке она и не думала. Бывало, кто-то из встреченных молодых людей волновал ее воображение, но ни один не задел сердце, а ум и вовсе занимали другие заботы. Выжить бы после визита бабочки, а для этого стоит научиться магии... Да и вообще — мир огромен, интересен, не хотелось всю жизнь провести в их маленьком городишке, пусть даже и в «уютном семейном гнездышке». Напившись, отец часто рассказывал повзрослевшей Юне историю их с мамой знакомства — о том, как мавку, начинающую артистку, дочь знаменитой певицы, обесчестил и бросил какой-то дворянчик, а он, отец, утешил, обогрел, уговорил уйти из труппы столичного театра, приехавшей к ним на гастроли — все это с нескрываемой гордостью за свое благородство, и за то, что вот женщина, за которой ухаживали такие знатные господа, выбрала его... А Юна, слушая, глядя на его морщинистое, обрюзглое лицо, думала, что на месте матери она бы никогда не выбрала такого мужчину, как ее отец. Доброго, но слабого. Не грубого, не глупого — но и не умного, она с детства уже начала чувствовать, что в чем-то сообразительнее отца, в чем-то понимает больше... Красивого, правда, когда-то в молодости — синие глаза, льняные кудри — может, красота и покорила мать? Леший его знает, что ей довелось пережить в той труппе, но отец рассказывал, что мавку в театре ценили, отпускать не хотели, да и от матери-певицы кое-какие деньги и связи остались... Каково ей было в тесном бедном домике, где родилась Юна, в обществе ремесленников и слуг, наверняка далеких от того общества, к которому она привыкла? Отец рассказывал, что поначалу мать даже по дому ничего делать не умела, пришлось учить...

«Короток был ее век» — думала Юна. — «Лучше бы уж она провела его, порхая по городам, блистая на сцене, разбивая сердца вельмож — есть же среди них симпатичные? Чего ей было терять?»

Она слегка стыдилась таких мыслей, не подобающих добродетельной девушке. Но когда отец начинал твердить, что главное в жизни девушки — найти хорошего, доброго парня, дабы родить с ним внуков папе — не выдерживала, хлопала дверью, или кричала «алкаши поганые твои хорошие парни, не для того себя растила, чтобы с пьяных ничтожеств сапоги стягивать да спать укладывать!», потому что отец порою таки находил «хорошего парня» где-то в кабаке и приводил домой знакомиться.

Ар'Мхари... Что скрывать от себя правду, нравился. Но Юна пока видела его «светлую» сторону, даже его попытки запугивания и демонстративный клыкастый оскал теперь казались забавными. Заботливый, подготовил для Юниного визита замок. Умный, знает все тайны мира, помнит две тысячи лет... И тяжесть мудрости туманит его взгляд вуалью грусти... Одинок и несчастен — последний в мире василиск, видевший гибель своей семьи... Добрый — дракона на груди пригрел. Но Юна прекрасно осознавала, что темная сторона тоже существует и на совести этого человека реки пролитой крови.

19

— Новый Год уже давно наступил... — сказала Юна. Настенные часы в ее комнате пробили второй час ночи. Изумруд свернулся клубочком прямо в огне камина и с трудом, сонно приподнял головку навстречу Юне.

— Я запретил ему есть, прежде чем вы спуститесь, — сказал ар’Мхари. — Так он от нетерпения едва не перевернул елку, погрыз ветки, а потом уснул...

— Простите, я не хотела вас так задерживать...

— Вы тоже выглядите очень сонной. Боюсь, я плохо рассчитал время для нашего маленького ужина, но выпить за Новый Год все же необходимо. Надеюсь, вы не откажетесь?

— Ну разумеется, нет! — Юна села за любезно отодвинутый адмиралом стул.

— Эй, ящерица! Доступ к столу открыт! Жри!

Изумруд от души зевнул. Разогретый костром, он попрозрачнел, сквозь чешую проглядывали кости. Юна знала, что если он сейчас подлетит, сядет на ладонь — на коже останется ожог. И драконыш полетел к адмиралу, коварно приземлился на плечо — мгновенно прожигая своим телом дыру в его фраке. Риакрран зарычал, сбросил ящера наземь. Он вышел на ужин при полном параде: светлый фрак с розой в петлице, элегантные золотые карманные часики на тонкой цепочке, черная бабочка на шее — на даже на губернаторском балу выглядел куда небрежнее. А теперь на его изысканном пиджаке красовалась безобразная обугленная дыра.

— Маленький вредитель! Однажды он прожег мне на кровати одеяло, простынь и матрас, и я потом не знала, как спрятать это от Нинель... — сказала Юна торопливо, стараясь загладить неловкость.

Василиск глянул на свое плечо, как-то криво усмехнулся, махнул рукой, будто каким-то неозвученным мыслям и начал разливать вино по бокалам:

— Ну, с наступившим!

— За то, чтобы все было хорошо! — провозгласила Юна.

— Кажется, на Новый Год принято загадывать желания. Загадывайте!

— Это надо делать ровно в полночь.

— Почему?

— Полночь — особенное время... — попыталась обьяснить Юна. — Конец и начало... Считается, что Вселенная лучше слышит...

— Вселенная в моем лице вас внимательно слушает.

— Что, вам все говорить? Вслух?

— Я не дракон, мысли читать почти не умею, так что да. Вслух.

— Ну нет, — возмутилась Юна. — Мечты — это слишком личное. Я их кому попало не выбалтываю.

— Кому попало? — он нахмурился. Черная губа поползла вверх, обнажая острые клыки. Желтые глаза зажглись недобрым огнем. Когти с ужасным скрипом скользнули по стеклу бокала.

— Простите... — сказала Юна. — Никому не выбалтываю, вообще. Примета такая — не сбудется. А вы, конечно, не кто попало. Вы василиск, великий маг, адмирал Небесного Флота... Могу я попросить приоткрыть завесу над еще одной тайной? Вы и вправду столь вспыльчивы, или немножко все-таки играете, показывая этот оскал и бросаясь угрозами?

Ар’Мхари, кажется, был застигнут врасплох ее вопросом, замер с приподнятым бокалом в руке. Потом встряхнул головой, усмехнулся:

— Какая разница, злюсь я всерьез или понарошку, если высказанные угрозы все же осуществляю?

«Дракона же вы не тронули» — хотела сказать Юна, но предпочла прикусить язык. Молча глотнула вино.

Дракон тем временем уселся на вафельный корабль и деловито отгрызал мачту. На тонких сверкающих крыльях расплывались жирные капли крема. Мордочка украсилась шоколадными усами. Юна и раньше знала, что дракон — сладкоежка, однако боялась перекармливать его конфетами, чтобы малышу не стало плохо. Все-таки шоколад — не самая природная еда для едва вылупившихся драконят.

— Фу! Нельзя!

— Р-рррр...

— Ты уже пол-торта сожрал, а он больше тебя в три раза!

— Люди! — торжественно сказал адмирал. — Вы лишили его дома; семьи; свободы и будущего; не лишайте хотя бы сладкого!

— Ему завтра плохо будет!

— Будет плохо — запомнит и больше никогда не будет обжираться.

Но Юна, как заботливая мать, уже схватилась за ложку, жертвуя собой, только бы дракону меньше досталось.

Оставив полусожранный корабль, Изумруд перелетел на своего мармеладного двойника, Юна последовала за ним:

— Друг мой, это уже каннибализм!

— Р-ррр! — он взлетел. С разлету врезался в пирамиду кремовых роз. Во все стороны полетели брызги. Изумруд собирался гордо воспарить над поверженными, заляпанными людишками, но сделал всего несколько взмахов и под тяжестью налипшего на крылья крема рухнул прямо в цветочный букет. Ваза опрокинулась, на скатерть полилась вода.

Юна испуганно бросилась поднимать, вытирать. Случайно глянув на адмирала, она увидела его забрызганный рукав, розовый крем на щеке... Стало по-настоящему страшно. Он так тщательно готовил этот ужин, так красиво все... а они мгновенно все разрушили, не успев даже сесть за стол, еще и обрызгали с ног до головы, это же какое оскорбление!

— Простите... Сейчас я все вытру...

— У вас крем на лбу.

— Что?

Василиск взял ее за подбородок и облизал висок.

— Ай! Что вы делаете?

Он улыбался.

— Не хотите распечатать подарки?

— Подарки?

Василиск кивнул на елку:

— Вы видите других госей, которым они могли бы предназначаться?

— Ну и ну... — только и пробормотала Юна.

В первой подарочной коробке обнаружились веера, целая груда: расписные, кружевные, перьевые, в серебре и позолоте. Во второй — хрустальные флаконы с причудливыми крышечками: в виде золотой розы, женской головы из опала, камеи с танцующей девушкой, туфельки — Юна их всех перенюхала, брызнула на запястье каплю из третьего, самого маленького флакончика и разорвала ленты на следующей.

Тем временем василиск подсунул дракону самую крохотную, в зеленой бумаге, коробку. Изумруд яростно порвал ее клыками и крохотными лапками прижал к груди большой прямоугольный кристалл изумруда-камня.

— Драконы обожают драгоценности. Вы знали?

— Тогда это ему тоже должно понравиться, — Юна покачала в руке серьги. Тонкое золотое кружево, присыпанное бриллиантовой пылью, обрамляло два огромных огненных опала.

— Нет-нет, это для вас, — ар’Мхари отобрал, потянулся к Юниному уху. Девушка поспешила отвести в сторону его руку:

— Боюсь, эти серьги слишком нескромны для меня.

— Вы просто не знаете своей истинной ценности.

— Вы ошибаетесь — знаю!

— Вот как? —ар'Мхари приподнял брови.

— Она достаточно высока, чтобы не брать вещи, мне не принадлежащие. Простите... Вы и так слишком потратились на этот ужин и...

Гулко загрохотали по мрамору железные ноги. Двое свитых из металлических прутьев существ вошли в зал, держа в руках корзину.

— Кто это?! — Юна схватила ар'Мхари за руку.

— Големы. Вы испугались?

Железные существа поставили корзину на пол, синхронно развернулись и пошли к выходу. Эхо отдавалось от каждого их шага.

Изумруд проявил к корзине необычайный интерес. Приковылял, сунул внутрь морду. Высунувшаяся на мгновение белая лапа отвесила морде щедрую оплеуху, а спустя секунду обитательница корзины выбралась оттуда целиком.

— Кошка?!

— Он попросил у меня в подарок кошку. Драконы их почему-то любят, — василиск воспользовался Юниным замешательством, чтобы вдеть ей серьгу.

— Ай! Я же сказала, что не буду это носить!

— Вы в моем доме. Уважайте желания хозяина.

— Вообще-то желания гостей тоже принято уважать!

— Ну так давайте примем, как факт, что я не слишком хороший хозяин, а вы должны быть очень милы, чтобы не вызвать моего недовольства, — он улыбался. Юна закусила губу. Почему-то его улыбки и ласковый тон пугали куда больше рычания и оскала.

— Надеюсь, вы разрешите пригласить вас на танец?

— Как вам будет угодно.

20

Василиск ушел к большому железному сундуку в углу залы, подманил Юну пальцем, долго возился с замками.

— Мои предки вынесли из корабля очень много интересных механизмов и почти все они неплохо сохранились, но пользоваться мы ими не можем. Они требуют использования совершенно особенной энергии, не магической. Отец пытался воссоздать ее источник, но не успел. Однако кое-какие механизмы мы перенастроили... Вы хотите услышать музыку, которую сыграли больше двух тысячелетий назад, под небом Прародины?

— А такое возможно?

— Как видите, для меня невозможного мало. — он сказал это с неподдельной, задиристой мальчишеской гордостью, Юна даже улыбнулась. Определенно, ему нравилось показывать свои сокровища. Он вытащил из сундука деревянную шкатулочку, с нежностью погладил ее по всем ребрам, неторопливо, смакуя момент, откинул крышку, поднял лежащий в обьятиях шелка и бархата непонятный прямоугольник — размером с Юнин мизинец, серый, со множеством кружков и квадратов. Юна не знала, что это, но послушно рассмотрела прямоугольник со всех сторон. В адмираловых повадках было что-то настолько драконье... Изумруд за целый день умудрялся наворовать под кровать кучу всякого мусора: капустные листы, нитки, конфетный фантик, и особенно он любил потерявшиеся бисеринки, а вечером тащил Юну показывать, и так гордился, что у девушки не хватало духу весь этот хлам выбросить. Возможно, не стоит все время напряженно ждать от василиска подвоха, а просто с благодарностью принять этот самый необычный в жизни праздник?

— Нажми сюда, — адмиралов коготь показывал на кружок. Юна послушно вдавила палец. Кружок поддался вниз. Что-то щелкнуло. Черный квадратик вспыхнул светом.

— А теперь сюда, — указал на кружок рядом, поменьше.

Юна нажала. Раздался какой-то тихий, дрожащий звук. Василиск бережно вынял прямоугольник из ее руки, положил на сундук, потянул Юну за руку.

— Вы обещали мне танец.

Вслед за музыкой зазвучал чей-то голос. Мужской, негромкий, хрипловатый, с непонятной тоской в интонациях. Язык, на котором он пел, был незнаком. Мелодия — непривычна, отличалась от любой музыки, которую Юна слышала раньше — хоть уличной, хоть в домах знатных господ, хоть в опере, где была всего однажды.

Василиск небрежно сбросил заляпанный пиджак на пол, под елку и обнял Юну за талию. Она положила руку ему на плечо, ладонь сквозь прожженную драконенком дыру на рубашке коснулась голой кожи его плеча. Теплая и твердая. Что-то, похожее на чешуйки, под пальцами.

Огонь в камине притих, зарылся в угольки, некоторые свечи успели погаснуть — они вальсировали почти что в темноте. Неизвестный музыкант пел так тихо, что Юна боялась громко стукнуть о пол каблуком, лишь бы не упустить ни звука. Только где-то в противоположном углу залы время от времени пофыркивала кошка — Изумруд дрых в ее шерсти, сжимая в когтях изумрудный кристалл. От василиска остро пахло бурей и пеплом погасшего костра.

Бывают такие минуты — вне времени и пространства, вне прошлого и будущего, вне обьяснимости словами, капли вечности, отпечатавшиеся на хрупком воске человеческой памяти. Юна забывала дышать, вслушиваясь в тихий голос, вглядываясь в желтый огонь адмираловых глаз, с бережностью человека, стоящего на краю обвала переставляя острые каблуки по гулкому мрамору.

И когда пришла тишина, долго не хотела ни говорить, ни шевелиться, удерживая василиска за плечо. Он наклонил голову совсем близко, полоски зрачков то расширялись, становясь почти круглыми, то сжимались в тонкие иглы и наконец он впился в ее губы поцелуем. Чем окончательно лишил способности мыслить. Юна судорожно вцепилась пальцами в его плечо, ткань рубашки затрещала. Позвонки у него были колюче-острыми на ощупь, как гребень.


Продолжая целовать, поднял на руки, потащил к выходу из залы, вверх по лестнице. Помрачение сознания проходило медленно. «Куда он меня несет?» — наконец подумала Юна. Попыталась высвободиться:

— Да остановитесь вы!

— Не хочу, — василиск ногой открыл какую-то дверь.

— О чем он пел? Этот, который только что... и две тысячи лет назад?

Удивленный вопросом, ар’Мхари даже выпустил Юну из рук. Он принес девушку в ее спальню.

— О том, что вечер, отьезд, пора расставаться... о разлуке, в общем.

— Какая грустная песня досталась нам от предков.

— Да, нам от них много грустного осталось, но это неважно, — он снова обнял девушку, попытался поцеловать, но Юна уже полностью пришла в себя:

— Не нужно! Господин ар’Мхари!

— Что?

— Отпустите меня!

— Почему?

— Как это — почему?! — возмутилась Юна. — Я же вас едва знаю! Мы едва знакомы, и... Да уберите руки!

— Так что нам мешает познакомиться ближе? Что вы хотите обо мне знать?

— Господин ар’Мхари, если вы думаете, что у дочери башмачника совсем нет понятий о девичьей чести и достоинстве, вы несколько ошибаетесь! Мы с вами договаривались, что я буду нянькой дракона, а не... кем-то еще!

— Мы с вами ни о чем не договаривались, — он удерживал ее за талию вроде бы мягко, но вырваться никак не удавалось.

— Договаривались! Я только поэтому согласилась с вами поехать!

— Только поэтому? А мне показалось, вы рады были сбежать из дому, даже от родных отбивались...

Юна в неожиданной вспышке ярости влепила ему пощечину. Не удержалась, потому что василиск был отчасти прав. Ей хотелось сбежать — и он подвернулся крайне удачно.

— Ну знаете ли, вы последний, с кем я бы уехала добровольно!

— А что, у вас были еще ухажеры? — зашипел. Укусил за плечо. Больно.

Юна взвизгнула, забрыкалась, выдралась наконец из его когтей, забилась в самый дальний угол комнаты. Попыталась найти правильные слова:

— Господин ар'Мхари, я вам доверяла!

— Не помню, чтобы я вас об этом просил.

— Вы сами сказали, что хотите устроить праздник! На настоящем празднике гостям нельзя причинять зло!

— Кто вам сказал, что вы — гость? Вы — мой подарок себе. На праздник... — расплылся в ухмылке.

Юна отвернулась.

— А ведь вы мне даже нравиться начали...

— В ваших же интересах, чтобы я продолжил вам нравиться. Так вам будет приятнее пережить мое близкое присутствие... — опять подошел вплотную, провел большим пальцем по Юниным губам. — Я думаю, вы надолго задержитесь у меня в гостях... Не надо кусать меня за руку. Там чешуя, а вы не дракон, чтобы ее прокусить. Зубки поломаете, будет больно...

Все-таки когда он злой — это совсем не страшно по сравнению с тем, насколько он жуток, когда говорит ласковым тоном. Гнев можно успокоить или направить в другое русло. Радостная уверенность палача в правильности своих действий означает абсолютную безвыходность для жертвы.

— Смертные женщины несовершенны. Ни одна из них не похожа на вас, — шипучие нотки в голосе. Юна попыталась его оттолкнуть, он поймал ее руку, прижал к губам. Девушка всегда верила в свою способность уболтать кого угодно — только Нинель не удавалось, и то, потому что при общении обычно душила злость, хотелось скандала. И сейчас вновь попыталась отвлечь василиска болтовней, хотя почти безнадежно:

— Мавки тоже очень даже смертны. А в чем смертные женщины несовершенны? Василиски, что ли, совершенны?

Удалось вырваться, Юна потихоньку отступала. Василиск наблюдал, щурясь, как кот за голубем.

— А женщины расы василисков? Какими они были?

— Я покажу вам портреты, если захотите. Позже, — он вдруг сделал резкое движение рукой, раздался треск ткани, Юна опустила взгляд и с ужасом увидела, как прямо на глазах, разрезаемая невидимым лезвием, рвется ткань ее юбки, расползается длинным разрезом до самого бедра... Взвизгнула, бросилась к двери — щелкнул замок.

— Как видите, от меня не убежать.

— Пожалуйста, не надо... — Юна судорожна сжала разрез, но рядом тут же пролегла новая прореха.

— Господин ар'Мхари, выслушайте меня! Я не готова... сейчас... Прошу вас, дайте мне время... Привыкнуть к вам... Хотя бы не сейчас... Я очень устала... Давайте отложим этот разговор до завтра...

— Вы думаете, завтра вам сбежать будет легче?

— Я очень устала. Пожалуйста...

Новая прореха прошла по корсажу, не поддерживаемый ничем, кроме плотно сжимавших ткань застежек, верх платья стремительно начал сползать. Поддерживая его рукой, Юна бросилась к двери в купальню. Захлопнула ее за собой, закрыла на задвижку, судорожно огляделась в поисках выхода:

«Кажется, я в тупике»

Закрыла лицо руками. «Так вот она, ваша темная сторона, господин ар'Мхари. Не замедлила проявиться...»

Она и впрямь уже была влюблена. В того, грустного и задумчивого, показывавшего ей корабль с Прародины. Нет ничего ужасней, чем когда лик монстра прорезывается сквозь ставшее дорогим, красивым лицо. Юна ждала этого момента, но все равно оказалась не готова.

«Кто вам сказал, что вы — гость? Вы — мой подарок себе.»

«В ваших же интересах, чтобы я продолжил вам нравиться.»

Романтический дурман вечера эти фразы развеяли очень быстро.

С той стороны двери — тишина. Что же дальше? Нужно бежать из этого замка. Но как? Эта купальня — тупик. Сейчас он найдет способ открыть дверь... и не хочется думать, что будет дальше. Как и все девушки ее возраста, Юна порою мечтала о вычитанном в книгах образе благородного рыцаря, серенадах под окном, первом трепетном поцелуе, романтическом признании в любви, и в глубине души верила, что однажды так оно и будет...



И даже в страшном сне не являлось к ней, что будут скользкие от воды ступени купальни, ненадежная задвижка на двери, насмешливое «Разве я просил вас о доверии», и... взбесившееся платье, которое продолжало рваться! И шпильки, которые внезапно самостоятельно вылетели из прически, повисели стайкой перед Юниным носом и дружно осыпались вниз, звонко бряцая о камень! Юна отбросила упавшие на лицо волосы, отбежала от двери, заметалась по купальне — куда бежать? По наитию нырнула в какую-то нишу, там раздался щелчок, открылся узкий темный ход, ступени, по которым бежала вода, вели куда-то вниз. Сбросив туфли и придерживаясь за стены, Юна поспешила спуститься и оказалась в комнате, очень похожей на купальню, только гораздо больше по размерам, почти все пространство которой занимал бассейн, а потолок был такой же стеклянной линзой, собиравшей в себя звездный свет.

Отсюда точно должен вести какой-то выход.

21

Позади захлюпали шаги. Юна бросилась в темноту. Босые ноги ступали по шершавым, необработанным камням, стены под руками — неровные, колючие. Замок построен на скале, видимо, часть помещений когда-то была настоящими пещерами. Нырнула в какую-то темную нишу, думала — коридор, оказалось — тупик. Шаги раздались совсем близко, Юна затаилась.

— Неужели сбежала? — фальшиво изумлялся в темноте василиск.

Затаивая дыхание, Юна проклинала тот миг, когда села с василиском в карету. Она ведь уже тогда понимала, что ничем хорошим это не закончится, хоть и пыталась себя успокоить. Но как она могла бросить драконенка? Хотя, если рассуждать здраво — а как она могла защитить его, если василиску вдруг вздумалось бы украсить гостиную необычным чучелком? Разве что погибнуть вместе...

— Но как она могла сбежать из моего замка, если вокруг так много опасностей? Ядовитые змеи, например? — продолжал василиск размышлять вслух.

Что-то подозрительно зашуршало внизу.

— Змей здесь много, несколько сотен гнезд. Разные: есть маленькие ядовитые, есть огромные удавы...

Ноги коснулось что-то ледяное, скользкое. Юна попыталась убедить себя «показалось!», но оно поползло выше, обхватило шиколотку, вверх по ноге... Змея!

— Маленькая девочка, такая вкусная, так хорошо пахнет... Разве может она выйти живой из моего замка?

Змея переползла на талию. Юниной руки коснулось что-то мокрое. Жало?

— Но, возможно, она все же предпочтет мое общество змеиному и позовет меня на помощь?

Юна и рада была бы закричать, но не могла издать ни звука, или даже шелохнуться. Холодная, слизкая, невероятно сильная, змея охватывала ее тело кольцами, коснулась уже груди, доползла до плеч...

Вспыхнул свет. Три огненных шара закружились под потолком-линзой. Громко зашипела черная змея, перед самым Юниным лицом быстро высунулся и тут же втянулся раздвоенный язык. Ар’Мхари стоял перед ними, сосредоточенный, прищуренный. Взмах руки — и змея, как по команде, отшатнулась от Юниного лица, зато хвостом подцепила одну ее руку, головой поддернула вторую, взвилась в мощном рывке вверх — и Юна сама не поняла, как ее руки оказались вздернуты вверх. Мощное змеиное тело спутывало их вместе, подтягивало к себе, держась за выступ над аркой.

Ар’Мхари неторопливо приблизился. Долго смотрел Юне в глаза, прежде чем высунуть язык, лизнуть Юнин нос. Язык был по-змеиному раздвоен на кончике, слизкий, как у змеи. Облизал ее губы, подбородок, шею прикусил клыками. Отодвинул полузползшее платье вниз, руки, а потом раздвоенный язык прошлись по маленьким грудкам, еще не знавшим прикосновения мужчины. Юна зажмурилась. Ей казалось, она вот-вот сойдет с ума, каждый миг удивлялась, как она еще в рассудке, в сознании... Слизкое кольцо на запястьях ослабло, девушка на подогнувшихся коленках рухнула вниз. Василиск подхватил, мягко опустил на пол, встал на колени рядом. Впился в губы, раздвоенный язык зашарил по Юниному рту, сумасшествие накрыло эхом чужого голода, она даже застонала тихонько. Когти с треском дорывали платье — от прорехи на декольте к разрезу на бедре, сквознячный холод большой нетопленной залы коснулся живота, пробежал по телу толпой мурашек. Язык прошелся от ложбинки меж грудей к низу живота, когтистые пальцы сдвинули вниз кружево панталон. Юна даже не могла отбиваться. Говорят, что василиски умеют превращать людей в камень, но камни хотя бы ничего не чувствуют, не трясутся мелкой дрожью под прикосновениями змеиного языка, не захлебываются в потоке чужих мыслеформ, давящей, жестокой и голодной воли, жаждущей власти, крови, крика... Кролики перед сьедением удавом, наверное, чувствуют то же самое.

— Господин ар’Мхари... Вы можете сделать со мной все... Но завтра я умру. Убью себя... — сумела выговорить Юна.

Она не думала, что ее обещание его остановит. Не обратит внимание или бросит очередную насмешку. Зажмурилась крепко-крепко — единственный сейчас способ убежать.

Но он замер, тяжело дыша. Убрал руки. Поднялся.

Юна осмелилась открыть глаза. Запахнулась в разорванное платье, как в халат, села, сжимаясь в клубочек, обнимая себя за колени.

— Вы и так скоро умрете.

Опять зажмурилась.

— Идемте. Мы должны поговорить. — отрывисто бросил адмирал.

— О чем?

Вместо ответа он схватил ее за руку, потянул за собой — по той самой узенькой леснице, через купальню, в спальню, толкнул на кровать. Присел на корточки, посмотрел две секунды Юне в глаза, вскочил, накинул ей на плечи меховое одеяло. Ушел в противоположную сторону комнаты, вернулся с бокалом вина:

— Пей!

— Не хочу.

— А я хочу. Мы должны поговорить. Я хочу предложить сделку. Это будет серьезный разговор. Пей!

Юна покорно замочила губы и отставила бокал на прикроватный столик.


— Я готова к серьезному разговору.

— Действительно?

— Да.

Он когтем заставил Юну приподнять подбородок, посмотреть ему в глаза.

— Вы мавка и вы быстро умрете. Когда за вами прилетит белая бабочка.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— У меня есть способ защитить вас. Я придумал заклинание. Защитный амулет. Сейчас покажу...

Амулет был кругляшом из полупрозрачного, молочного цвета камня с маслянистым беском. На камне отпечатался обоженный крылатый след бабочки — с чернотой на кончиках крыльев, с желтоватыми прожилками.

— И что, он действительно сможет защитить?

Ар’Мхари забрал кругляш из Юниной руки.

— Безусловно. Останьтесь — и я защищу вас от Леса.

— Остаться?

— Здесь, со мной. В моей постели.

— А если нет? Если я откажусь?

Он поднялся с корточек, прошелся по комнате, остановился у окна.

— Вы можете вернуться отсюда... В свой городишко. Если захотите... — бросил наконец.

— Я могу вернуться в свой город?

Промолчал.

— Я хочу.

Резко обернулся.

— Но вы обречены. Лес вас не пощадит, не надейтесь. Вы сказали, вам снятся сны, что вы — часть Леса. Это верный признак, что он уже тянет коряги к вашей душе. Вам осталось жить... месяц, возможно.

— И что? Ваш амулет сможет меня защитить? — хмыкнула Юна.

— Да, сможет.

— А я не маг, я не знаю, есть ли магия в этом вашем камушке, или просто вы меня обманываете. Месяц жизни — вполне достаточный срок, чтобы мною наиграться, так лучше я проживу этот месяц свободно. А не чьей-то игрушкой. Верните меня домой.

— Я всегда держу данное слово. Амулет — настоящий! — с рычанием. — Никто из магов не знает Лес лучше меня! Я единственный, кто может сплести это заклинание. Без меня — никто!

— Лучше месяц жизни, но не с вами. Верните меня домой. Я выбрала. Верните меня домой, если уж держите слово.

Промолчал.

— Я не могу жить здесь, с вами... на ваших условиях. Я понимаю, для вас не будет большой драмой, если завтра игрушка сломается... Но если уж вы предложили мне выбор, я выбираю уйти. Отпустите меня, пожалуйста.

Остановился напротив, когтем приподнял Юнин подбородок.

— Я настолько вам неприятен?

— Ненавижу змей. Отвратительны. У вас раздвоенный язык. Я умру, если вы еще раз ко мне прикоснетесь.

— Собирайте вещи. Жду вас в зале, — бросил сквозь зубы и хлопнул дверью.

22

Кошка и дракон спали у камина в обнимку. Юна подумала, что видит Изумруда в последний раз, но не стала будить. Тихонько прошлась следом за ар’Мхари к дальней двери и оказалась на широком балконе, примостившемся на краю скалы. Внизу бушевало море. Лес маленькими, скрюченными деревцами тянул по скалам узкое щупальце к замку. Василиск отворил калитку, ведущую на отвесный, скользкий склон, по которому карабкались редкие деревца.

— Идите.

Юна неуверенно оглянулась. Узкая тропинка вниз вся обледенела, девушка была уверенна, что не удержится на ногах, поскользнется, скатится куда-нибудь в обрыв...

Желтоглазый адмирал внимательно смотрел на нее. Девушка не удержалась, показала ему язык, зашипела, подражая змее. Отступать было некуда. Юна вцепилась в ручку сундука и осторожно сделала первый шаг. Ботинки тут же заскользили по льду, сундук потянул вниз. На втором шаге ей еще удалось удержаться на ногах, на третьем она куда-то провалилась, закричала, замахала руками, пытаясь удержать равновесие. Больно ушибла ладони об острый, колючий снег.

Обрыва больше не было. Юна стояла по колени в снегу. Светало. Где-то далеко-далеко на горизонте розовели рассветным блеском золотые купола храма Творца. Позади темнела знакомая до последней ветки опушка Леса. Юна была возле своего города.

Умылась снегом, потрясла головой. Родные до боли очертания города вдали убаюкивали душу. Что это было, все случившееся?

Подумалось вдруг — сон. Просто сон, видение. Она приехала сюда в карете, с адмиралом, а потом — это странное видение. Потому что этого всего просто не могло быть на саом деле. Приснилось. Лесом навеяно. Бред

«Самый странный Новый Год в моей жизни» — подумала Юна. — «Но, кажется, все хорошо закончилось. И это хорошо»

Надо было идти к городу. Домой возвращаться не хотелось, но можно будет пожить несколько дней у Лизветы, сестры отца. С отцом тетка давно разругалась из-за Нинель, но Юну всегда была рада привечать в гостях, жалела, когда та рассказывал о своих бедах с мачехой...

А потом Юна придумает, что делать. Немного денег у нее есть. Можно было бы договориться с отцом, снимать себе отдельное жилье, а работать по прежнему вместе и вытребовать увеличение своей доли заработка... Но ведь Нинель обязательно будет вмешиваться, скандалить, разносить про Юну грязные сплетни, безвольный отец встанет на ее сторону, будет кричать «Как это, незамужняя девушка хочет жить отдельно от родителей, позор на мою седую голову!» Гораздо лучшим выходом кажется уехать в столицу, как Юна давно мечтала. В Королевской Академии Естественных Наук немалая часть студентов — девушки. В том числе наследные магички... Любопытно, все маги такие, как ар’Мхари? Если да, то это страшно...

Что-то зашуршало позади, Юна резко обернулась.

Когтистая чешуйчатая рука, высунувшаяся из ниоткуда, сжимала шнурок с покачивающимся на ветру амулетом молочно-белого камня. Юна схватилась за шнурок и рука тут же исчезла. Амулет остался лежать в Юниной ладони. Защита от бабочки. Прощальный подарок?

Девушка повертела кругляш так и этак, даже на зуб попробовала. Что он хочет этим сказать? Чтобы Юна все-таки жила? Трогательно. Правда, Юна, как оказалось, вообще живучая, бабочка и без амулета потравилась, Юна — нет, но он-то об этом не знает...

Да и, по сути, ничего плохого он Юне не сделал. Выпустил же из замка, хоть и не сразу? От бабочки защитить — попытался. Корабль предков — показал. Драконыша — приютил...

Юна потрясла головой, надеясь вытрясти оттуда глупые мысли, но на месте вывалившихся тут же рождались новые, не менее абсурдные. У него в чешуе все тело, или только частично? Целоваться с ним было приятно — до того, как змеи приползли. Если Юну отпустил — значит, не совсем сволочь? А ведь радовался, притащив их с драконом в свой замок, приготовился, подарков под елку набросал, с улыбкой смотрел, как они с драконом громят роскошный ужин...

«А если я его никогда в жизни больше не увижу — я действительно буду рада?»

Что себе врать — нет. Леший схвати, эта его чуть ироничная и грустная улыбка тонких черных губ... Кто он? «Двое их, и кого-то из двоих я точно придумала. Или одинокого и печального странника по времени, или монстра...»

Проклятие, если б не эта его последняя забота, Юна уже была бы на полпути к городу и теплой кроватке в доме тети! Она решительно схватилась за сундук, но поволокла его почему-то в сторону Леса. Все-равно дверца уже захлопнулась. Чем стоять посреди снежного поля, раздираемой мучительными сомнениями, проще побиться лбом в закрытую дверь и, успокоенной, уйти.

— Господин ар’Мхари! Лес! Эй, портал, или как там тебя, откройся!

Продралась в чащу, поздоровалась лицом с густо переплетенными обледеневшими ветками, уверилась, что кричать и требовать бесполезно, собиралась уже повернуть назад, когда подошвы скользнули по льду, мир стремительно ушел из-под ног, кто-то ухватил за локоть, поволок вверх, Юна, пошатываясь, схватилась за оградку балкона. Ар’Мхари выпустил ее руку, отступил.

— Что? — спросил отрывисто.

— Господин ар’Мхари... — Юна ошеломленно оглядывалась. Здесь еще царила ночь. Темной громадой нависал замок. Завывал ветер, играючи продираясь сквозь ткань пальто. Василиск смотрел злобно. — Господин ар’Мхари, я хотела вернуть... Я не привыкла брать то, что мне не принадлжит, — протянула ему амулет.

— Это все?

— Нет. Еще сережка... — Юна только сейчас обратила внимание на непривычную тяжесть в левой мочке. Правая серьга в суматохе где-то потерялась. Девушка сняла сережку, сунула в руку василиска вместе с амулетом.

— Вы поэтому меня опять заставили открыть проход? — верхняя губа дергалась, показывая клыки, голос стал тих и шипуч.

Решившись, Юна шагнула вперед, неловко обняла его за плечи. Василиск остался неподвижен:

— Что это значит? — холодно.

— Я решила остаться...

— Вот как?

— Если вы не рады, я не настаиваю... Могу уйти... — опустила руки, отстранилась.

— Вы передумали умирать от моих объятий?

Юна промолчала.

— Я больше не змея?

— Гадюка... — пробормотала девушка, нашаривая ручку калитки.

— Вы можете уйти, но только в лес. Опять путь я вам открывать не буду. Надоело.

— И не надо... — Юне удалось открыть калитку, но ладонь василиска легла поверх ее, сжала, с хлопком притянула дверцу обратно.

— Вы должны были понимать, что второй раз отсюда не уйдете.

— Сожрете с косточками?

— И это тоже, — оскалился ей в лицо. — Но сначала помучаю.

— Только без змей, — сказала Юна почти просяще.

Он втянул ее в замок, захлопнул дверь. Камин почти погас, свечи догорели, зал был погружен во тьму. Свистяще похрапывал драконенок. Адмирал вел Юну вверх по лестнице в спальню. Вторая дверь захлопнулась ловушкой, в которую девушка загнала себя сама. То ли отходя в теплой комнате от мороза, то ли приходя в понимание, что она натворила, Юна начала дрожать. Девичья честь прощалась, помахивая ручкой, вслед за нею уходил светлый рыцарь из неслучившегося будущего, с горечью бросая напоследок, что с падшей женщиной ему, увы, не по пути. Василиск разворашивал угли камина, приподымая пламя.

— Раздевайтесь.

Юна послушно сбросила с плеч пальто, отставила в угол комнаты мокрые ботинки, чтобы не пачкать ими меховые ковры. Уселась на кровать. Голова слегка кружилась от усталости.

— Снимайте платье.

Юна обняла себя за плечи.

— Мне холодно.

— В комнате очень тепло.

— Мне холодно и я хочу спать. Давайте отложим все до завтра? Пожалуйста.

Василиск нагнулся к ней, хищно усмехнулся:

— Э-ээ, нет, милое дитя. Больше никаких просьб.

Юна отодвинулась от него, бочком легла на одеяло:

— А то что? Накажете меня? — борясь со слипающимися глазами.

— А вы сомневаетесь?

— Вы и так собираетесь сделать со мной худшее, чего мне бояться? — зевая и подкладывая руки под голову.

— Р-РРРР!

Василиск вышел из комнаты. Успокоенная, Юна укуталась в одеяло и почти сразу же провалилась в сон.

23

Она ощущала чье-то присутствие рядом, кто-то ходил мимо, пофыркивал, укладывался рядом. Шевелил одеяло, а ведь Юне было очень холодно. Потом ей приснилась огромная змея, нависшая над головой, уже коснувшаяся лица, мавка закричала, начала отбиваться:

— Уйди! Гадюка! А-ааа!

— Так значит, я — гадюка? — вопросил знакомый голос над ухом. Юна распахнула глаза. Василиск слез с кровати, и Юну тоже сбросил на пол.

— Я — гадюка? В моем доме? После всего? — зашипел.

— Удав? Полоз? Кобра? — предположила не до конца проснувшаяся Юна.

— А ведь я вас даже пожалеть хотел, — вышел, хлопнув дверью. Юна забралась обратно в кровать, плотнее закуталась в одеяло и перевернулась на другой бок. В полудреме не обратила внимания на шипение, пока оно не стало слишком громким. Открыла глаза. Прямо над лицом, свесив длинный язык, покачивалась раздувавшая коричневый в черную крапинку капюшон кобра. Как и в прошлый раз, пришло оцепенение, губы онемели, Юна хотела заорать и не могла.

— Вставайте, — голос василиска.

— Пожалуста... — прошептала девушка. — Уберите ее. Пожалуста.

Треугольная морда отодвинулась, но не слишком далеко.

— Встань, — повторил василиск. Он стоял у двери, перед ним на полу извивались, изгибали кольца шипучие узорчатые тела, со сна Юне показалось — очень много, не меньше десятка, целая адская армия! Девушка послушно приподнялась на кровати.

— На пол.

Тело от ужаса закаменело, будто парализованное. Юна очень медленно сползла на пол, попятилась от кобры. Она покачивалась совсем рядом, злобно мигала бусинками глаз.

— Снимай платье.

— Нет.

Молниеносно кобра взвилась, легла черным телом на Юнино плечо, раздвоенный язык задел щеку, ядовитые клыки совсем близко к коже.

— Терпеть не могу слово «нет».

— Пожалуйста... — прошептала Юна, кося глазом на черное слизкое тело у щеки.

Кобра неохотно упала на пол, оставшись чутко лежать у ног. Юна негнущимися пальцами, будто в каком-то кошмаре, начала расстегивать ворот серого зимнего платья. Высвободилась из рукавов, стянула вниз. Ткань с шелестом упала к ногам, кобра отдернула голову.

— Теперь рубашку. — приказал шипучий голос из темноты комнаты.

Холодный скользкий хвост змеи лежал на Юниной босой ступне. Она от этого ощущала настоящую физическую боль, как будто кусочек ноги уже откусили и жрут. И собираются откусывать другие части тела, шипят, волнуются где-то там в темноте, сотни их, тысячи, целое море и Юна спустя мгновение окажется погребена под их мерзкой, слизкой волной...

— Сними рубашку.

Неловко стянула через голову, уронила вниз, скрестила руки, прикрывая грудь.

— Опусти руки.

— Пожалуста, уберите змею.

— Опусти руки.

— Я все сделаю, только отзовите змею. Пожалуйста.

Повинуясь жесту василиска, кобра отползла, но всего на шаг.

— Повернись ко мне спиной. И снимай панталоны.

Юна подумала, что ядовитая змея — это всего лишь один укус, пусть и болезненный. Зато другим змеям ничего не останется. Дверь купальни была в двух шагах, но чтобы до нее добраться, требовалось переступить через кобру. Ступила пальцами босой ноги в ползучее кольцо черного тела, ожидая рывка и боли укуса, но благополучно дотянулсь до ручки двери, нырнула внутрь, закрыла задвижку. Сорвала полотенце с крючка, закуталась. Куда теперь? Внизу, в пещерах, тоже змеи. Все повторялось с точностью, как и в первый раз. Нет, это уже просто смешно. Ни один лесной зверек не полез бы второй раз в один и тот же капкан. Юна оказалась глупей. Даже засмеялась, изумляясь собственной глупости.

Скрипнула задвижка. Василиск не замедлил с появлением. Сощуренные глаза. Худое жилистое лицо, еще более зловещее в темноте. Кажется, Юна еще недавно находила в нем что-то красивое?

— Зачем вы это делаете?! — выпалила прыгающим голосом. — Я ведь сама к вам вернулась. Зачем? Вам нравится надо мною издеваться?

— Да. — признался он.

Ответить на это простое и честное признание Юне оказалось нечего.

Ар’Мхари провел пальцем по ее плечу.

— Мне нравится, как ты дрожишь... И твои огромные испуганные глаза. И твои смешные попытки сбежать. Инстинкты. Ничего не могу с собою поделать. У драконов и кошек есть много общего, ты не находишь? Любим играть с мышками...

Потянул за полотенце, вырвал из Юниных рук.

— У меня другой вопрос — зачем ты вернулась?

— Дура.

— Э? А за глупость всегда приходится расплачиваться.

Юна вжималась в неровную, колючую каменную стену, прикрывая грудь скрещенными руками. Василиск осторожно, едва касаясь когтями, проводил по ее вздрагивающему животу, сжатым рукам.

— Вы надеялись на что-то другое, оставаясь ночевать в доме одинокого холостого мужчины? Вы так наивны? Удивляюсь, как вас еще не прибрал к рукам какой-то местный вельможа. У этих провинциалов абсолютно отсутствует хороший вкус.

— А у вас — честь и совесть!

— Вы даже не представляете, насколько...

Он улыбался, и, к ужасу Юны, даже по-зверинному урчал, пробуя ее на вкус с неторопливостью хищника, уверенного, что добыча точно никуда не убежит. Гладил, прикусывал кожу, терся щекой. Резкий драконий запах бил в нос, тяжесть чужой воли давила на плечи, сковывала.

— Сокр-рровище в моем замке...

Юна слышала, как колотится, расшибая засовы, в ставни ее разума чужое желание, голод с трудом сдерживающегося зверя, сжималась, пытаясь удержать ускользающую ясность сознания, точно зная, что там, за ставнями — безумие.

— Стойте... Стойте. — Юна обхватила его голову ладонями, заглянула в глаза. — Я хочу спросить... Вы можете ответить честно?

— Все, что хочешь...

— Я хочу знать, кто вы. Вы убивали? То есть... Кто вы? Вам нравится причинять людям боль?

Он даже отступил.

— Не самые подходящие вопросы сейчас.

— Я хочу знать, кто вы.

— Что это изменит?

Юна пыталась сказать еще что-то, но ее заткнули поцелуем. Она тонула в его запахе и драконьей ауре, как в море, уже точно зная, что на берег не выбраться. Изумлялась, до чего же все-таки красиво его лицо, спадающие на лоб темные волосы, выбившиеся из короткого хвоста на затылке, а позвонки на шее такие острые, будто там, под кожей, и впрямь растет гребень.

— Снимай свое кружево.

На сей раз Юна покорно наклонилась, стягивая панталоны. Василиск одобрительно погладил ее выгнувшуюся спину и опустил поглаживающую руку ниже, сжал ягодицу. Какая-то часть ее разума заорала от ужаса, та, в которой хранились понятия о приличиях, гордости и планы на свободное победительное будущее. Острый коготь коснулся нежной плоти между ног, прошелся, слегка царапая, защекотал внутреннюю часть бедра. Юна попыталась схватить его руку, оттолкнуть.

— Я сейчас сойду с ума...

— А я чего добиваюсь... — наклонился, улыбаясь, желтый огонь глаз ослеплял, завораживал. Его ласки становились грубее, когти больно царапали кожу, в спину впивалась неровная стена, Юна озлобленно кусала его подбородок и плечи, хотела почувствовать на губах его кровь. Она уже не могла ни о чем думать, вспоминать — весь мир сжался до этого мужчины, и мавка сама не знала, любовь или ненависть заставляла крепче сжимать зубы и ногти на его горячей коже. Его рубашка мешала, пыталась содрать. Василиск расстегивал ремень на брюках. Он уже не урчал, а рычал. Внезапная боль накрыла, как волна, Юна кричала, захлебываясь, василиск вдавливал ее в шершавую стену, впивался когтями. Сознание стремительно уплывало.

24

Вода, теплая. Она падала на плечи, на спину.

— Открой глаза, — требовал кто-то.

Юна увидела перед собой физиономию василиска, зашевелилась, усаживаясь поудобнее. Она сидела в маленьком бассейне, сверху лил водопад. Намокшие темные волосы почти полностью закрывали лицо василиска, его рубашка целиком промокла. Он гладил горячей рукой Юнину спину.

— Все хорошо?

— Не знаю... — хрипло сказала. — Почему вы в рубашке?

— А что?

— Отдайте мне.

— Зачем?

— Отдай.

— Зачем?

— Вы одеты, я нет. Это несправедливо. Я, может, затем и вернулась, чтобы узнать, в каких местах у вас чешуя растет, а вы в рубашке.

— Ты в порядке. — константировал василиск, вытягивая Юну из бассейна. Мавка вяло отбивалась:

— Не трогайте меня! Тут тепло! Отдай рубашку!

Он накинул Юне на голову полотенце, начал вытирать. Девушка вырвалась, но тут же была поймана на руки.

— Пойдем в кроватку. В кроватке тепло, в кроватке хорошо...

Откинул меха, уложил Юну на простыни. Скинул на пол мокрую рубашку, но в темноте Юна не смогла различить месторасположение и количество чешуи на туловище. Улегся рядом, обнял.

— Ты меня уже не боишься? Нет?

— Вы чудовище. Завтра я буду страдать, — сказала Юна пророчески и провалилась в сон.

                                                                                    ***


За окном наступал новый вечер, когда Юна проснулась. Адмирал, к облегчению девушки, куда-то ушел. Тихонько горел камин. Юна мрачно рассмотрела себя в зеркале. По всему телу были раскиданы царапины, синяки, ссадины, все ныло. Долго стояла под теплым водопадом, потом одела самое закрытое, дорожное серое платье. Хотелось есть, но она не решалась спуститься вниз. Расхаживала по комнате. Необходимо было тщательно обдумать положение, в котором она оказалась. Мимолетно поймала себя на мысли «надеюсь, он не зол сегодня» и ужаснулась. Отчий дом казался ей клеткой, но там у нее была и нужная всем работа, и кое-какая власть, и возможность сбежать, в конце концов... Насколько же страшнее этот замок! Настоящая темница, в которой все зависит от благорасположения тюремщика. Вспомнила вчерашнее чувство свободы, когда стояла на опушке Леса, выбравшись из замка, все будущее впереди, путешествие, столица... Какого лешего было стучаться назад?! Определенно, двое суток не спавший человек — хуже, чем пьяный. Творит несусветные глупости.

Сначала в дверь негромко царапались, потом начали биться всем телом. Открыла, Изумруд влетел, привычно начал тыкаться в подбородок. В василиске чувствовалась родственная кровь, но родным он, в отличии от Юны, стать не успел. Изумруд очень испугался, когда Юна его оставила в коробке, да еще и приказала слушаться какое-то чужое существо, а сама исчезла. А сегодня он целый день пытался прорваться в комнату, откуда шел ее запах, и тщетно.

— Глупый мой малыш... Я в таком дурацком положении... И тебя бросить — все-таки свинство. Как ребенка приемного... Василиск тебя не обижает? В каком он настроении?

После того, что случилось вчера в купальне, отчего-то стыдно было даже драконенку в глаза смотреть.

«Бегает! Громыхает!» — Изумруд захлопал крыльями, закрутился по комнате, чтобы показать, как василиск бегает.

Юна наконец решилась спуститься вниз. Ар’Мхари вынырнул неожиданно, из-за поворота лестницы.

— Добрый вечер... госпожа Амвросий.

Официальность приветствия больно уколола.

— Добрый вечер, господин ар’Мхари. Прошу прощения, что заставила вас так долго ждать своего пробуждения. Надеюсь, вы извините мне эту задержку.

— Безусловно, — сказал он столь же торжественно.

— Мой сундук уже собран, я одета... Дабы не злоупотреблять вашим расположением дальше, я готова к дороге прямо сейчас. Если вы, конечно, откроете для меня портал, или что вы там вчера открывали...

— Что?

Этот краткий изумленный вопрос, как ни странно, Юну слегка обрадовал. Значит, он не собирался выставить ее за дверь сразу после проведенной вместе ночи. Это утешает самолюбие.

— Вы сможете сегодня открыть для меня путь? Домой, в городок?

— Нет.

— Почему?

Василиск подошел к Юне вплотную.

— Я вам что, личный кучер, возить вас в город и обратно, когда вам будет угодно?

— Нет. Но без вашей помощи мне домой не попасть. Мне неприятно просить вас об одолжении, но у меня нет другого выбора. Прошу вас.

— Ах, вам неприятно...

— Да, я терпеть не могу обременять кого-либо просьбами, но сейчас, к сожалению, вынуждена.

— Как мы с вами совпадаем! Я тоже не терплю выполнять чужие просьбы. Поэтому за проход вам придется заплатить.

— Как?

— Собой, — усмехнулся ей в лицо.

Юна отшатнулась, бросилась вверх по лестнице. Вбежала в свою комнату, закрыла лицо руками, пытаясь остановить слезы. Она не доверяла василиску и убеждала себя, что не стоит ждать от него ничего хорошего, но, как оказалось, в глубине души все же ждала. Ну хотя бы какой-то галантности с его стороны, ласковости после всего случившегося ночью... Его влюбленности, радости при ее появлении, леший схвати, если уж говорить правду!

А натолкнулась на хуже, чем даже просто равнодушие. Вот и все, что ты значишь. Игрушка, да еще и потрепанная. Использованная уже, не так интересно.

— Вы плачете?

Он подошел неслышно. Силой отвел ее ладони от лица. Дракон шмыгал рядом, встревоженно заглядывал Юне в лицо. Ради Изумруда Юна попыталась спрятать слезы, держать лицо.

— Уберите от меня руки, пожалуйста, господин ар’Мхари.

Вместо этого василиск обнял, Юна отбивалась, упиралась руками в его грудь:

— Не смейте меня трогать! Не смейте!

— Я тебя не выпущу.

— Что, не наигрались вчера?! Игрушка недостаточно сломана?!

Отпустил мгновенно. Юна не удержалась, залепила пощечину. Перехватил запястье, зарычал.

— Потише, милое дитя.

— А то что? Змей позовете? Так я теперь их боюсь меньше вас.

Он смотрел на нее молча, щурясь. Узкие зрачки пульсировали, желтизна радужки горела обжигающе, но Юна от ярости без труда выдерживала взгляд василиска.

— Я больше не буду к вам прикасаться, — сказал наконец. — Я больше тебя не трону. Останься.

И тут же, вопреки обещанию, обнял.

— Зачем?

Кивнул на дракона, внимательно следившего за ними с карниза.

— Неужели в вас хватит духу бросить нас? Его и меня?

— Он вырастет и без меня.

— Он любит вас и будет скучать.

— Это не смертельно. Забудет.

— Уж поверьте мне, драконы, как и василиски, никогда ничего не забывают, — он гладил Юну по волосам.

— Я не могу жить в этом замке, — сказала Юна.

— Сегодня же найду все змеиные гнезда, выкину всех гадов до единого.

— Не поэтому.

— Ты будешь в безопасности в этом доме. Я больше не буду тебя ни к чему принуждать. Не дотронусь без твоего разрешения.

— Тогда прекратите меня целовать.

— Я не открою портал, даже не надейся.

— Господин ар'Мхари, я понимаю, вам плевать на мои просьбы. Прошу прощения, что потревожила. Могу я попросить вас сейчас оставить меня наедине с собой?

— Я сделал тебе больно вчера?

Юна промолчала, чувствуя как заливаются румянцем щеки и уши.

— Я тебе неприятен?

— Господин ар’Мхари...

— Называй меня по имени.

— Господин ар'Мхари, давайте оставим вчера то, что было вчера... Я не могу жить в этом замке, я должна вернуться домой, к родным. Я ведь не причиняла вам зла, и вы, кажется, получили от меня то, что хотели. Зачем вам меня мучить? Я не останусь жить здесь, с вашей помощью или нет, я уйду.

— Подожди, — он сел на кровать, потянул Юну к себе на колени. — Давай отложим чувства в сторону и поговорим разумно. Идти тебе некуда...

— Это почему еще?!

— Я немного увидел твои взаимоотношения с семьей... И твой отъезд со мною, который говорливые соседки- кумушки тебе не простят... Собственно, ты сама это осознаешь, поэтому вернулась...

— Что?! — Юна вырвалась, зарычала. — Что вы сказали? Мне некуда идти? Я вернулась к вам ради крыши над головой и похлебки?!

— Нет?

— Ну вы и... и... — слов даже не нашлось. — Значит, вот я кто в ваших глазах? Нищенка, которая готова отдаться кому угодно за кусок хлеба?! Чудесно!

— Юна...

— Благодетелем себя чувствуете? Приютили, ужином угостили?! Хотите, ручку вам поцелую в благодарность, простите, в ножки забыла поклониться!

— Ну если говорить откровенно, не щадя ничье самолюбие — да, именно так, ради крыши над головой.

Юна убежала к окну, уткнулась носом в стекло. Далеко-далеко на горизонте закат делал серое море алым. Ар'Мхари подошел к ней сзади, заворошил волосы, начал расплетать косу.

— Поверьте, для меня радость приютить вас в своем доме.

— Простите, что порчу вашу радость, но я твердо решила оставить профессию падшей женщины. Не понравилось.

— С первого раза мало кому нравится. Надо попробовать еще.

— Знаете, у меня действительно не самые простые отношения с семьей и работа, при которой мне приходилось общаться с весьма капризными и злобными знатными дамами, привыкшими с большим презрением относиться к людям низших сословий. Но так, как вы, меня еще никто не унижал.

— Я привык называть вещи своими именами.

— У меня есть деньги, даже если отец меня выгонит, а он не выгонит, я заработала их этими руками, шила башмаки! И тетя в городе, и знакомые дамы, хоть горничной, хоть посудомойкой, но на работу примут, если попрошу! И деньги есть, чтобы в столицу уехать!

— В столицу? А что вы там собираетесь делать?

— Да не хочу я вам ничего доказывать, — сказала Юна устало. — Думайте обо мне, как вам угодно. Я сама виновата. Умная добродетельная девушка никогда бы не поступила так, вы правы. Но после того, что вы мне сказали, я не могу оставаться под вашей крышей ни секунды — душно!

Она уже застегивала пуговицы пальто.

— Хорошо. Тогда объясните, почему вы вернулись?

— Вот видите, даже вы не верите, что к вам можно вернуться. Сложный день был. Помрачение сознания от усталости.

— Вы вернулись ко мне?

Юна промолчала.

— Ну хорошо, поверю вам на слово. — усмехнулся.

— У меня есть деньги! — крикнула Юна. Вцепилась ногтями в подкладку плаща, пытаясь разорвать, заметалась по комнате, бросилась к своему сундуку. Ножницы, обернутые в бумагу, оказались на самом дне, Юна яростно вышвырнула все вещи, добыв ножницы, не жалея, откромсала край плаща. Плотно забитые в ткань, обернутые толстым своем ниток, чтобы не звенели, покатились золотые монеты.

— Это плата за постой! Заберите, пожалуйста, ненавижу чувствовать себя должной! Надеюсь, тут также хватит на оплату дороги домой!

Притихший на карнизе Изумруд осмелел, обрадовался, рванулся вниз, хватая в лапы золотой кругляш, деловито взялся обчищать его от ниток.

Василиск отнял у Юны плащ, силой обнял.

— Так, значит, вы вернулись ради меня? Да?

— Нет!

— Тогда почему?!

— Чтоб вы провалились!

— Я не хотел тебя оскорбить. Я не поверил своим ушам... И безумно обрадовался, что ты вернулась. И мне тогда было плевать, почему. Только я не смогу тебя выпустить. Чтобы дракон выпустил из когтей свое сокровище... Изумруд тебя любит, но попробуй теперь выдрать у него монету.

— И что я буду здесь делать? Кем я буду?

— Моей погибелью, — огорошил василиск.

— Что?

— Моей смерти жаждали и жаждут тысячи людей. Я сотню лет ходил по лезвию, и знаешь, почему мне это удавалось? Я ничего не боялся и никого не щадил. Безупречное зло. Порою в моей жизни появлялись люди, которых было неприятно терять... но не настолько, чтобы после потери разонравилось дышать, или чтобы ее угроза остановила мою руку... Своей смерти я тем более не боялся. Не имел ни принципов, ни слабостей. И поэтому был неуязвим. Но у каждого героя рано или поздно должно появиться уязвимое место, а весь мир так давно ждет моей уязвимости...

Вы победили злодея, милое дитя. Он болен привязанностью и гибель его — только вопрос времени...

— Не драматизируйте.

— Отнюдь. Я серьезен, как никогда. Вы разрешите вас поцеловать?

— Нет!

— А придется. Должен же злодей получить хоть какую-то компенсацию...

— До чего ж вы корыстны, это ужасно!



                                   ***

Внизу еще не убран был вчерашний ужин. Размахивая куриной ножкой, василиск признавался Юне, что стар и хотел бы уйти на покой.

— Драконы обожают собирать сокровища, но главное драконье сокровище — память. Старые драконы лежат годами неподвижно, закрыв глаза, и кажется, они давно мертвы... Но зачем им мир снаружи, если у них внутри — огромный мир? Говорят, вторая зрелость дракона, приходит, когда он постигает свою память. Я так много помню, что даже не знаю всего, что помню... Я хотел бы просто лежать на берегу океана, вспоминать... И рядом с вами. И учить дракона...

Юна замялась, но все-таки решилась, выпалила:

— А если я останусь здесь, с вами, вы сможете меня научить... совсем немножко? Магии?

Риакрран приподнял брови:

— Вы хотите научиться колдовать?

Юна сжала под столом кулаки. До боли сложно было, после всего, что он высказал, просить его о каком-то одолжении. Ждала насмешки.

— Хорошо. — сказал василиск. — Только не огорчайтесь, если у вас не все будет получаться. Это сложно и не у всех есть способности.

Девушка молча кивнула. Будущее по прежнему оставалось туманным. «Я уеду» — подумала Юна. — «Как это ужасно — быть целиком в чьей-то власти. Однажды я уеду, чтобы увидеть мир и узнать, на что я способна. Скоро... Но не сейчас.»

Слезла со стула, подошла к василиску, положила голову ему на плечо.

— Вы знаете, — сказала на ухо. — Я открою вам тайну, почему я вернулась. Я ужасно любопытна, а вы очень странный. У вас все, как не у людей, и даже позвоночник похож на гребень, я щупала. Снимите рубашку.


Больше книг Вы можете скачать на сайте — Knigochei.net


Оглавление