КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 423283 томов
Объем библиотеки - 574 Гб.
Всего авторов - 201703
Пользователей - 96062

Впечатления

кирилл789 про Вонсович: В паутине чужих заклинаний (Детективная фантастика)

отличный детективчик. влёт прочёл.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Вонсович: Убойная Академия (Фэнтези)

шикарная вещь.) а про кроликов - я плакал.)))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Вонсович: Плата за наивность (Фэнтези)

потрясающе. вещь эта продолжение "платы за одиночество", и начинается она с того, что после трагедии, когда ггня не смогла сказать "нет" к пристававшему к ней мужику в прошлой вещи, спровоцировав два убийства и много-много "нервных" потрясений, в этом опусе она тоже не говорит "нет"! кстати, главпреступник там сбежал. (ну, видать, тут обратно прибежит).
здесь к ней привязывается на улице курсант, прошло 1,5 года после трагедии и ей уже почти 20, и она ОПЯТЬ! не может отделаться! посреди людной улицы в центре города. СТРАЖУ ПОЗОВИ!!!
но дур жизнь ничему не учит. нечитаемо, афтарша.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Любопытная про Сладкая: Четвертая жена синей бороды (Любовная фантастика)


Насторожила фамилия аффторши или псевдоним, в принципе и так было понятно , что ничего хорошего в этом чтиве ждать не нужно. Но любопытство победило.
Аффторша, похоже, любитель секса, раз с таким наслаждение описывает соблазнение 25-летней девственницы, которая перед этим умело занимается оральным сексом. Так что ей легко и нетрудно было согласится на анальный секс, лишь бы не лишится девственной крови , нужной ей для ритуала избавления от проклятия фараона…А потом – любофф. О как! Это если кратенько.
Посмотрела на остальные книги, названия говорят сами за себя- Пленница, родить от дракона, Обитель порока, Два мужа для ведьмы. Трофей драконицы.. .И все заблокированно и можно только купить .И за эту чушь платить деньги??? Ну уж , увольте..
В топку и аффторшу и сие «произведение».

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Чернованова: Замуж за колдуна, или Любовь не предлагать (Любовная фантастика)


Автора не очень люблю, скучно у нее все и нудновато и со штампами. Но попалась книга под руку , прочитала и неожиданно не пожалела.
Хороший язык и слог, Посмеялась в некоторых главах от души. В то же время есть интрига и злодеи.
Скоротать вечер нормально!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Вонсович: Плата за одиночество (Фэнтези)

что безумно раздражает в вонсович, так это неспособность её ггнь сказать "нет". вот клеится к тебе мужик, достаёт так, что даже у меня, с другой стороны экрана, скрипят зубы. он тебе не нужен. он тебе не нравится. он следит за тобой. выслеживает до квартиры. да просто: тебе подозрительно - что ему от тебя надо??? ты - нищая из приюта, а он - вполне обеспечен, обвешан дорогими магическими цацками. и что ты делаешь? соглашаешься идти с ним на ужин? ты - дура, ггня?
все остальные твои проблемы - только собственная твоя заслуга. нет, мне не жалко таких. в 18 лет, даже после монастырского приюта (а особенно после монастырского, уж там точно не учили - под первого встречного), вести себя так? либо ты - дура, либо - дура. вариантов нет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Танари: Приручить время, или Шанс на любовь (Фэнтези)

"Закатила глаза: куда я влипла?", на начале 4-й главы читать бросил. тебе запретили проводить испытания (не-пойми-чего), но ты решила, что умнее всех и пошла проводить опыт. то, что не разнесло полгорода и не убило тысячи - не твоя заслуга. тебя и пошедшую в разнос установку прикрыл щитом ассистент.
потом ты очухиваешься в его доме, результат "эксперимента": вы не можете отдаляться друг от друга, вас скручивает от смертельной боли, тебя ищет безопасность, уже напечатано в прессе, что ты - великая преступница, убийца и воровка. твой ассистент делает всё, чтобы спасти ваши шкуры. и ты ему хамишь. не только словами и поступками, даже - в описываемых мыслях.
и, пока он пытается, ты думаешь: "куда я влипла?". ты, безмозглая дура, влипла, когда пошла на запрещённый эксперимент. в лаборатории, в центре густонаселённого города. потому что - дура. потому что в запрете прямо было указано: возможность катастрофы.
а когда тебя из дерьма, в которое ты влипла потому, что - безмозгла, пытаются вытащить, ты дерьмом, из которого, видимо, состоишь полностью, спасителя поливаешь. чтобы тупо осложнить и спасение и жизнь, не только свою, кретинка.
сюжет "прекрасен", нечитаемо.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Нигредо [СИ] (fb2)

- Нигредо [СИ] (а.с. И возгорится пламя!-1) 802 Кб, 229с. (скачать fb2) - Елена Александровна Ершова

Настройки текста:



Елена Ершова И ВОЗГОРИТСЯ ПЛАМЯ!

Глава 1. Все ночи Авьена

Ты должен сжечь себя в своем собственном пламени. Как иначе хотел бы ты обновиться, не обратившись сперва в пепел?

Фридрих Ницше

Салон фрау Хаузер, Шмерценгассе.


Ночные мотыльки бились о стекло и гибли. Маленькие глупые смертники.

— Закрой окно.

Его слова — нечто среднее между приказом и просьбой. Голос срывался, отблески газовых фонарей резали роговицу, портьеры качались от сквозняка, будто за ними прятался кто-то живой.

— Опасаешься слежки? — зубы Марцеллы остро белели между устричными створками губ. Она вся облита красным, точно вином. — Не нужно, милый. За нами никого.

Глаза по-лисьи юлили. Натренированным за долгие годы нюхом Генрих чувствовал ложь, а три бокала «Блауфранкиша» сделали его отчаянным и злым.

— Иди ко мне, — он сжал ее запястье.

Марцелла фальшиво вскрикнула и упала на покрывало — расшитое огромными цветами, красными, как ее платье или как вино, что вязко подступало к горлу, — но это только часть игры. Шуршали за окном крылья. Шуршал, опадая, шелк. С нижнего этажа доносился залихватский чардаш. Пол дрожал: в гостиной отплясывали пьяные офицеры. Дрожали стены и фонари на ветру. Генрих дрожал вместе с ними, сам не понимая, от возбуждения или нервоза.

— Снова сбежал, мой золотой мальчик?

Игривый тон уступил место строгим ноткам, от этого изнутри подкатывала пьянящая волна. Генрих соскользнул к разведенным коленям любовницы — бесконечное падение в темноту и грязь Авьенских улиц, в душные ночи, на самое дно, где его совершенно точно никто не найдет и не узнает.

— Негодный мальчишка! — переливчато простонала Марцелла. — Не-хорошо-о…

Первый лживый слог потонул в визгливом завывании скрипок, осталось лишь чистое и сладострастное «хорошо-о…»

Генрих поднял лицо — Марцелла, белая-белая на хищно-алой постели, смеялась блудливыми глазами, — и он хрипло попросил:

— Накажи меня.

Тогда она подчинилась, чтобы подчинить его.

Первая пощечина — как ожог.

Генрих задохнулся от остроты ощущений. Голова прояснилась, в ушах разрастался шелест, словно под черепной коробкой в гулкой пустоте порхали и разбивались мотыльки.

Вторая пощечина пробудила пожар в паху. С крыльев осыпалась пыльца, с него — кичливая позолота титулов, условностей и обязательств. Генрих остался голым и уязвимым, как нищий с Авьенских трущоб. Площадная брань и бесстыдные, грубые ласки казались чище, чем золотая клетка, из которой он сбегал каждую ночь.

Когда Марцелла оседлала его верхом, Генрих уже не помнил, кто он и откуда, весь превращаясь в движенье и огонь. Мир расходился зыбью, скрипки визжали наперебой. Кто-то тихо дышал за портьерами, и осознание, что за ним наблюдают, вышибло из горла стон. Жар выплеснулся толчками, словно прорвался нарыв.

Генрих упал на подушки, разбитый и опустевший. Лицо приятно горело, внутри коченела пустота.

— Я сегодня не перестаралась, милый?

Марцелла подползла ближе, игриво куснула в шею. В ее дыхании все та же пряная нотка, в словах — тревога.

— Нет, — хрипло ответил Генрих. — Так нужно.

Жизнь постепенно возвращалась на круги своя.

За стенкой пьяно хохотали, звонко били часы: время перевалило за полночь.

— Я рада услужить нашему Спасителю.

Он очнулся, с трудом повернув голову. Губы Марцеллы улыбчиво-красны, глаза лукавы.

— Я настаиваю… не называть меня так.

Во рту — пустыня. Выпить бы.

— Как скажешь, мой золотой мальчик.

Марцелла покладиста и готова принять его любым: пропахшим дорогими духами или кислым потом, гладко выбритым или едва стоящим на ногах… чаще всего, не стоящим вовсе. Ее любовь примитивна и прагматична, легко измерима в гульденах, и оттого проста.

Генрих высвободился из объятий и потянулся за сигарой.

— Проверь окно, — сказал он, разминая цилиндрик в пальцах, и тоскуя, что не может ощутить ни шероховатости табачного листа, ни сухости — лишь гладкую кожу перчаток. Всегда только ее.

— Там никого нет.

— Это не просьба, Марци.

В голос вклинилась нотка раздражения, и сейчас же неприятно, точно крохотными иголочками, кольнуло подушечки пальцев.

«Спокойно, — сказал себе Генрих. — Успокойся, пожалуйста. Все под контролем».

И это тоже было ложью.

Марцелла обидчиво приподняла бровь и выскользнула из-под одеяла. Желтый свет омыл нагую фигуру — высокую и стройную, уже начинающую рыхлеть. Марцелла старше на целых восемь лет, но все еще соблазнительна. Ирония в том, что сам Генрих никогда не узнает, каково это — стареть.

Провожая ее настороженным взглядом, он отрезал кончик сигары, сунул ее в рот и, почувствовав табачную горечь на языке, осознал, как же иссушены его губы и насколько ему нужно выпить.

— Видишь? — Марцелла откинула тяжелую занавеску.

На миг дыхание перехватило. А потом со свистом вышло из легких.

Никого.

Пусто.

Шелковые обои так же алы, как и постель, как размазанная помада на губах проститутки. Глупые мотыльки мельтешили за стеклами, где наливался искусственной желтизной зеркальный двойник Марцеллы.

Передвинув сигару в другой угол рта, Генрих встретился взглядом с собственным отражением — осунувшимся, посеревшим, с ввалившимися глазами. Рыжеватые пряди мокрыми нитками липли ко лбу. Руки невыносимо зудели.

— Теперь доволен? — голос Марцеллы, земной и ровный, вытряхнул из оцепенения.

— Или мне проверить еще и под кроватью?

Генрих промолчал и принялся медленно, палец за пальцем, стягивать перчатку, открывая голую кожу ладони, изуродованную ожоговыми рубцами.

Ветер толкнул полуоткрытую раму, и отражение разломилось надвое. В разлом, привлеченный светом, впорхнул черно-коричневый бражник.

Только бабочка — и никого кроме.

«У нашего Спасителя слишком живое воображение».

Так говорил учитель Гюнтер, когда в воспитательных целях бросал маленького подопечного одного в Авьенском заказнике, посреди снегов и ночи. Так писали позже в донесениях, которые сначала ложились на стол шефу тайной полиции, потом — епископу, и уже после — его величеству кайзеру.

Генрих прикрыл глаза и щелкнул пальцами.

Искра привычно и остро пронзила ладонь. Пламя вспыхнуло и осталось дрожать на кончике холеного ногтя.

Бражник сорвался с рамы.

— А-а!

Марцелла отскочила, влипая голыми лопатками в стену. Красный рот округлился, испуганные глаза превратились в блестящие пуговицы.

— АсМегопйа АГгороз, — рассеянно произнес Генрих. — Семейство бражников. В народе зовется «Мертвая голова». Не бойся, он прилетел на огонь.

Генрих прикурил, и рот наполнился горьковатым дымом. С кровати он хорошо различал крупное тельце и узор, действительно напоминающий череп.

Бражник бестолково кружил под потолком, издавая взволнованный писк. Люди до сих пор воображали, будто АсМегопйа А1гороз приносят несчастье и насылают эпидемии, вроде той, что несколько веков назад едва не уничтожила Авьен.

— Сгинь!

С визгливым воплем Марцелла сорвала с кресла подушку, расшитую ядовитокрасными цветами, и метко швырнула в бабочку.

— Умри! Умри! Умри! — повторяла, методично лупцуя по стенам и полу. Потом, вся дрожа, уронила подушку и отступила. По шее катились крупные капли пота.

— Надеюсь, в твоей коллекции есть такой экземпляр? — наконец, виновато спросила она.

Полногрудая, бесстыдно голая, встрепанная и раскрасневшаяся, как амазонка, Марцелла была ослепительно хороша. Генрих почувствовал вновь разгорающееся возбуждение и стряхнул с пальца тлеющий огонек.

— Все хорошо, — безжизненно сказал он. — Иди сюда, дорогая. У нас полчаса.

Губы Марцеллы раздвинулись, показав чисто-белые острые зубки. Недвусмысленно качнув бедрами, она медленно приблизилась к любовнику и опустилась перед ним на колени.

— Что пожелает Спаситель теперь? — мурлыкнула она, мягко оглаживая его бедра.

Генрих желал бы дотронуться до ее кожи — податливой, мягкой, прозрачно-белой, как крылья мотыльков. Но касаться ни в коем случае нельзя. Не ему. Никого. Никогда.

«Нельзя, нельзя», — пульсировал в голове далекий отголосок учителя Гюнтера, который стегал розгой каждый раз, когда Генрих пытался стянуть перчатки.

Боже, пожалуйста, еще пару бокалов!

Он выдохнул дым через ноздри — две серые длинные струйки, — процедил:

— Как обычно, Марци.

И завел руки за голову.

1.1

Особняк барона фон Штейгер, Лангерштрассе.


Ночь стыдливо прячет добродетели, но бесстыдно обнажает пороки.

Так любил говаривать старый барон, а уж он знал в этом толк: мезальянс вызвал осуждение в обществе, но оказался выгодным для обеих сторон. Новоиспеченная фрау фон Штейгер, в девичестве Зорева, получила полную оплату долгов ее покойного отца, а барон — невинную красавицу в свою постель.

Там и умер, земля ему пухом.

Теперь снисходительно взирал с закопченного портрета: обвисшие брыли густо засажены бакенбардами, на груди серебрятся два креста — заслуги перед кайзером и Авьеном.

У Марго чесались руки самолично содрать со стены проклятый портрет и вышвырнуть его на свалку, но бывший хозяин особняка умиротворяюще влиял на ее клиентов: одного поля ягоды.

— Значит, герр Шустер, нужны доказательства, — негромко повторила Марго, раскрывая папку. — Что ж, я предоставлю их немедленно.

Порхнули потревоженные сквозняком бумаги, Марго поймала одну и поднесла к оранжевому огоньку масляной лампы.

— Любовное послание вашей жены некоему господину Кольману.

— Позвольте посмотреть, — клиент подался вперед, подслеповато щурясь на лампу.

— Нет-нет, только из моих рук, — листок в ее пальцах затрепетал, оранжево подсвеченный изнутри.

— «…воз-люб-ленный мой, отра-да моих дней, мой сеет в но-чи, — шевелил губами герр Шустер, по складам разбирая прыгающие каракули. — Ког-да я увижу Вас? Я вспо-минаю на-шу ночь и Ваши приз-нания…» — возмущенно вскинул голову. — Черт знает, что такое!

— Прочли? А это — ответное письмо вашей супруге.

Оранжевый свет радостно лизнул новый листок, порхнувший под нос герру Шустеру.

— «Я тружусь ночами, чтобы приехать и побыть с Вами жалкие две недели, — чеканно, почти наизусть зачитала Марго. — По дороге увижу Каранские горы, покрытые снегом, и буду думать о снежной белизне рук моей любимой…»

— Довольно, — прохрипел герр Шустер. Отвалившись на спинку кресла, он вытащил огромный платок и принялся оттирать покатый взмокший лоб. — Что за духота! Уф… Прикажите открыть окно!

— Оно открыто, герр Шустер, — вежливо ответила Марго, убирая записки в папку и любовно оглаживая их ладонями. Бумаги шуршали, за спиной покачивались жаккардовые шторы, сердце пело.

— И все же, я не в силах поверить…

Этап отрицания никогда не длился долго, и Марго в целях экономии времени решила сократить его до минимума.

— Вы верите, герр Шустер, — с нажимом сказала она. — Иначе не обратились бы ко мне. Вы подозревали свою супругу, и только нуждались в доказательствах. Я оказала услугу и предоставила их. К чему сомнения?

— Это не ее письма!

— Вы знаете, что ее. Почерк, манера, даже орфографические ошибки. Ваша супруга не очень-то владеет грамотой, не так ли?

— Она окончила пансион, — тяжело дыша, ответил герр Шустер. Его щеки и лоб обсыпали красные пятна, глаза беспокойно сновали по комнате, ненадолго задерживаясь то на папке с серебряным тиснением, то на масляной лампе — единственном источнике освещения в гостиной, то на портрете барона фон Штейгера. Уголок рта покойного кривился в параличе, из-за этого казалось, что фон Штейгер насмехается над незадачливым супругом.

«Бабу, как хорошую кобылу, надо содержать в строгости, — будто говорил он. — Одной рукой трепать по загривку, другой стегать кнутом».

Марго зябко передернула плечами и продолжила:

— К тому же, письма надушены «Розовой мечтой». Чувствуете аромат? Вы должны его помнить: такими же духами пользуется фрау Шустер.

— Ими пользуется половина женщин Авьена, — зло ответил герр Шустер и сжал толстые пальцы в кулаки. — Как вы вообще достали эти письма?

— У меня хорошие осведомители, — отрезала Марго и хлопнула ладонью по папке. — Вас гложут сомнения? Зря! Сегодня же в четверть первого герр Кольман назначил фрау Шустер свидание. Записывайте адрес: на углу Гролгассе и Леберштрассе, под большими часами. Сходите и убедитесь сами.

Темные глазки клиента на миг блеснули злобой, но быстро погасли, и, схватившись за грудь, он простонал:

— Вы меня убиваете… Воды! Скорее воды! У меня сердечный удар…

— Графин рядом с вами, — любезно подсказала Марго, указывая на журнальный столик. — Налейте сами, и не пытайтесь давить на жалость. Я жду чек.

— А как же аванс?

Руки герра Шустера дрожали, и графин дробно постукивал о край стакана.

— По контракту вы обязались выплатить сумму полностью.

— Четыре сотни гульденов? Бессердечная женщина!

— Профессионал, — поправила Марго. — Но если все еще сомневаетесь, могу предоставить информацию иного рода. Она касается вас.

— Меня!

Герр Шустер дернулся, и вода плеснула на потемневшую лакировку.

— Плюс десять гульденов за порчу имущества, — машинально отметила Марго.

— Вы не только бессердечная, но и алчная!

— Столик достался в наследство как память о муже, — Марго промокнула платком сухие глаза и спрятала в кружево улыбку. — Антикварная вещица, столь дорогая сердцу. А за оскорбление накину еще пять.

Графин со стуком опустился на «антикварный» столик.

— Пожалейте несчастного мануфактурщика! — прохрипел герр Шустер. — Видит Бог, я разорен!

Он молитвенно сложил руки перед мозаичной иконой, с которой взирал Спаситель. Зрачки Спасителя полыхали ржавым янтарем.

— Разорение не помешало вам оплатить счет в некоем заведении на Шмерценгассе, — возразила Марго, ловко выуживая из папки очередную бумажку. Сквозняк лизнул рваный край, словно подчеркнул внушительную сумму прописью в самом конце строки. — Двести гульденов за вечер! Шампанское, лобстеры и почасовая оплата номера… сколько вы там провели? — Марго сверилась со счетом. — Ровно два часа. Недурно!

— Дайте сюда!

С несвойственным толстякам резвостью герр Шустер бросился через стол. Марго откачнулась, высоко вскинула руку с листком, в другой блеснуло лезвие стилета.

— Спокойно, — сказала она, и сама внешне осталась спокойной, хотя внутри дрожала от напряжения. — Бросаться на слабую женщину? Вы не очень-то вежливы.

— Вы не слабая женщина! — задыхаясь, просипел герр Шустер. — Вы шантажистка!

— А вы — развратник.

— Сегодня же… в полицию! — бормотал мануфактурщик, весь дрожа и обливаясь потом. Острие стилета поблескивало в опасной близости от его подбородка.

— Как вовремя, — холодно улыбнулась Марго. — Передавайте поклон шеф-инспектору Веберу, он давно собирается прикрыть этот притон, а ваши показания будут очень кстати. И сядьте, наконец!

Герр Шустер шлепнулся обратно в кресло. Его живот колыхался, пальцы плясали, перебирая цепочку часов.

— Я войду в положение, — процедила Марго, снисходительно посматривая на клиента и покручивая в пальцах стилет с гравировкой «А/// тиНит гетапеЫЬ» — Ничто не остается безнаказанным. — И не предам огласке ни ваши похождения, ни ваши махинации с сырьем, на коих вы неплохо обогатились. — Заметив, как мануфактурщика бросило в краску, Марго предупреждающе подняла ладонь. — Не нужно отрицать и спрашивать, откуда мне это известно. Помните: вы обратились к профессионалу. Мои осведомители следили не только за вашей женой, но и за вами, герр Шустер. И теперь в моих руках полный и очень подробный компромат. Разве проделанная работа не стоит оплаты?

Стилет качнулся, оранжевый блик скользнул по черным крыльям мотылька, украшающего рукоять. Единственная вещь, которая напоминала Марго о прошлой, оставленной вместе с девичеством, жизни, и которой она по-настоящему дорожила.

Пауза тянулась, от лампы расползались тени, в глубине особняка часы размеренно отбивали полночь.

— С… считаю, — наконец, выдохнул герр Шустер.

Черный мотылек порхнул в последний раз и скрылся под манжетой.

— Тогда я с удовольствием приму вашу благодарность, — улыбчиво сказала Марго. — Скажем, в размере шестисот гульденов.

На лице герра Шустера запрыгали желваки, но не сказал ничего, лишь потянулся за чековой книжкой. Марго придвинула лампу и со спокойным удовлетворением следила, как трясется перо в руке мануфактурщика. Убористые буквы разбегались, как клопы. Подпись — округлая закорючка, — закончилась крохотной кляксой.

— Ничего, — легко сказала Марго, выдергивая чек из сведенных судорогой пальцев клиента. — Банк примет и такой.

— Я могу быть… уверенным… что бумаги… то есть бумаги, касающиеся меня… будут уничтожены? — с трудом выдавил герр Шустер и поднял на Марго больные глаза.

— Абсолютно, — солгала она. — И не забудьте: в четверть первого! Угол Гролгассе и Леберштрассе! Под часами!

Последнее она выкрикнула в удаляющуюся спину. Услышал ли ее? Не важно. Марго дождалась, когда хлопнет входная дверь, и завела руки за голову. Барон фон Штейгер, сощурив колкие глаза прожженного интригана, продолжал усмехаться с портрета.

«Если баба обвела тебя вокруг пальца, — слышался его хрустящий старческий голос, — то сопля ты, а не мужчина. Чего же тебя жалеть?»

1.2

Салон фрау Хаузер, Шмерценгассе.


Лестницы — продолжение Авьенских улиц, облиты ярким светом керосиновых ламп и закручиваются винтом.

Марцелла поддерживала его под локоть, и Генрих чувствовал ее напряжение и страх так же хорошо, как вонь керосина, смешанную с запахом духов, перегара и ароматизированных свечей. Щелкни пальцами — и все взлетит на воздух, вместе с гостями, шлюхами, коврами, вазами с живыми цветами и похабными картинами на стенах, среди которых — спасибо, Господи! — не было ни одного его изображения. От подобных мыслей под ложечкой приятно покалывало, в ладонях появлялся возбуждающий зуд, и Генрих стискивал зубы, считая каждую ступеньку и стараясь не коснуться ни сопровождающей его Марцеллы, ни перилл из красного дерева.

Пять… восемь…

Музыка гремела, бились бутылки, визжали облитые игристым вином дамы. Генрих видел мелькание полуголых тел, летящие пеньюары, мужчин, заваливающих женщин на оттоманки.

«Не можете справиться, ваше высочество? — звучал в голове голос учителя Гюнтера. — Считайте до двадцати!»

И Генрих считал.

Десять… двенадцать…

Аккорды ввинчивались в мозг, вызывая тень надвигающейся мигрени — его постоянной спутницы.

Боже, если Ты вложил свое могущество и волю в живую плоть, то дай сил вынести это!

Ведь если он сорвется, если не станет комнаты с хищно-алыми стенами, хохочущих проституток, надежных дверей, обитых войлоком, и преотличного пойла — куда ему останется бежать?

— Не желаете ли вина? — верткая служанка в кружевном фартуке на голое тело услужливо подала поднос. Генрих мертво вцепился в бокал, губами ощутив холод стекла, но руки по-прежнему горели, будто держали раскаленные угли.

Сейчас все пройдет. Глоток, еще один…

Сладость осталась на кончике языка, в горле — прохладно и хорошо.

— Я попробую, милый. Можно?

Генрих позволил забрать бокал и дрогнул, когда их пальцы соприкоснулись. Бедняжка Марцелла! Думает, что так помешает ему напиться вдрызг.

— …и тогда я говорю: извольте! Можем стреляться хоть сейчас! — басил кто-то возбужденно и бойко. — И вот стали на позиции, секунданты готовы, дамы в смятении. Стреляемся!

— Ах! — хором вторили женские голоса.

— Ранил?

— Убил?

— Хуже! — довольно продолжил бас. — Перебил бедняге подтяжки! Остался, так сказать, в полном конфузе и неглиже при всем честном народе.

— Ха-а! — грянул многоголосый хор.

Генрих сморщился от острого приступа мигрени, судорожно вцепился в бокал — как только оказался в его руке? — и выхлебал в три глотка. Должно быть, подала та вертихвостка с приклеенной улыбкой: манерой искусственно улыбаться проститутки походят на придворных дам. Их движения выверены, как у часовых механизмов. Подойти, присесть в поклоне, сказать: «Я счастлива, ваше высочество! Я так вас люблю!», ощупать жадным взглядом его фигуру — от жесткого воротника до лакированных ботинок. За одной — вторая, за той — третья, четвертая, пятая, и снова, и снова! Пока голова не пойдет кругом и не накатит дурнота от этих вечно фальшивых улыбок, от шлейфа духов и шелеста юбок.

— А слышали скандальную историю? — продолжил другой голос, увязая в музыке, как муха в сметане. — Третьего дня, на Бергассе, осквернили похоронную процессию. Пьяные всадники промчались во весь опор и не нашли ничего лучше, как ради забавы перепрыгнуть через гроб.

Генрих застыл, едва дыша между ударами сердца. Визгливые голоса нещадно резали уши:

— О, ужас! Кошмар!

— Изрядное богохульство!

— Еще забавнее, — взахлеб рассказывал первый, — что во главе кавалькады якобы видели самого кронпринца!

— Откуда… сведения? — сощурился Генрих, поднимая лицо. Перед глазами колыхалось огненное марево, силуэты — белые женщин и черные мужчин — рассыпались фрагментами, никак не собрать воедино.

— На заседании парламента поговаривали, — с охотой откликнулся рассказчик, поворачивая меловое лицо, окаймленной траурной бородкой. — Кому знать, как не им?

— Клевета!

Бокал хрустнул и упал на ковер, блеснув надколотым боком.

— Милый! — Марцелла вскинулась следом, обвила руками, точно плющом.

— Оставь! — все смазалось — вазы, свечи, перья, сюртуки, мундиры, лица. — Кто это сказал?

— Да есть ли дело? — пожал плечами рассказчик. — А, впрочем, это был герр Бауэр.

— Бауэр… — повторил Генрих, перекатывая имя на языке. Один из прихвостней Дьюлы, мошенник и казнокрад. — Не тот ли, что недавно вернулся с курорта, где безуспешно лечил сифилис?

Кто-то сдавленно хихикнул. Генриха трясло, к мешанине запахов примешивался новый — запах горелой древесины. Просто очередная иллюзия, вызванная нервозом и гневом. И все вился и вился над ухом встревоженный шепот Марцеллы:

— Забудь, прошу! Вот, обними меня! Целуй!

И сама тянула жадно-гибкие руки, бесстыдно льнула, пьяно дышала в губы.

— Он ответит за клевету, — сказал Генрих. — Они все.

— Да, мой золотой мальчик. Да, — шептала она, целуя его в подбородок, щеки, лоб. — Скажешь — казнишь. Захочешь — подаришь жизнь. Но теперь забудь и веселись! Эта ночь твоя, не так ли обычно говоришь? Вот, хочешь, спою тебе?

— Спой, Марци! — выкрикнул кто-то из мутной пелены.

— Давно не видел тебя, Марцелла! — вторили ему. — Порадуй!

— Спой!

— Одну песню! Эй!

Ее глаза блестели, тревожно заглядывали в темную душу любовника, искали хоть проблеск света и… находили ли?

— Спой, — хрипло повторил и Генрих, проводя ладонью по копне ее волос, оглаживая щеку и чувствуя, как Марцелла деревенеет от его прикосновения. Больше двух лет вместе, а все не привыкнет. Да и можно ли привыкнуть к чудовищу?

Он опустил руку и отступил. Марцелла вскинула подбородок: ее улыбка — жгучая, гордая, блеснула лунным серпом.

Виолончель вступила медленно, тягуче.

— Темные ночи летят,
Город укроют вуалью, 

— затянула Марцелла. Ее глубокий голос потек сквозь залу, следом за дымом свечей и сигар.

Генрих снова принял бокал, уже не считая, какой по счету. Не думая, кто вызовет экипаж и вызовет ли вообще. Аккорды звучали увереннее, плач скрипок сменился удалым напевом:

— Зачем было влюбляться,
Зачем было любить?
Не думал ты жениться,
Не стоило губить!

Марцелла отплясывала, вздымая пену кружевных юбок. Давно скинула туфли и барабанила голыми пятками по гулкой сцене, прихлопывая с каждым словом:

— Высокого роста,
Богатого рода.
Обманул, заговорил,
А сам другую полюбил!

— За любовь! — вскричали гости, перебивая друг друга.

Из бутылок полетели пробки. Игристое хлынуло пенным потоком, обливая визжащих шлюх, сцену, танцующую Марцеллу — она не смотрела ни на кого, только на него, на Генриха. Черные глаза горели как угли.

— Ваше высочество! — кто-то тихонько подкрался и тронул за рукав.

Генрих обернулся.

— Я полагал, — сухо произнес он, — что салон фрау Хаузер одно из немногих мест, где мои приказы хоть что-то значат.

Девица в переднике, глуповато хихикнув, приложила палец к губам.

— Тсс! Вот я глупышка! Не говорите фрау Хаузер, что я опять назвала вас «высочеством», ваше высочество… то есть, герр Спаситель. Ах, я хотела сказать…

— Феликс, — раздраженно оборвал Генрих. — Сегодня только так.

Девица округлила напомаженные губы:

— О-о! Слушаюсь, ваше выс… герр Феликс. Там о вас спрашивают.

И указала алым ноготком на дверь.

Блики огней жемчужными горошинами катились по паркету, от света и дыма щипало глаза, и Генрих сощурился, пытаясь разглядеть темную фигуру в низко надвинутом на лоб картузе. Лица не разглядеть, руки как на шарнирах — то ныряют в карманы пиджака, то прячутся за спину, то безвольно падают вдоль тела и нервно теребят дешевую ткань подвернутых брючек.

Если и шпион, то совсем еще зеленый. Ему ли распутать сложный след, проложенный Генрихом во тьме и грязи Авьенских ночей? От кованых ворот Ротбурга через Карлплац, к ратуше, а оттуда кругом на набережную Данара, и дальше, по Хауптштрассе, меняя экипажи и пальто — прямо в карете, — плутая по закопченным переулкам, заскакивая в каждое питейное заведение, что попадались на пути, и прикладываясь к рюмкам, как к святым мощам, чтобы потом, сделав крюк, выскочить на Шмерценгассе, к маняще-алой двери, где его уже ждали. Как и в прошлую ночь. Как во много ночей до этой.

Но не всегда приходилось таиться, и не всегда стряхивать хвост.

Только если во внутреннем кармане прятались кое-какие бумаги, туго-натуго перемотанные бечевкой.

На миг Генрих перестал дышать, а только слышал раскатистый и дробный перестук босых ног танцовщицы. Потом воркующий голос девицы произнес:

— Говорит, от герра Фехера.

Генрих выдохнул и рассеянно ответил:

— Так что же стоит? Приглашай.

И сам отступил в полумрак приватной кабинки, за алую волну плюшевых портьер.

Полог отрезал его от всего мира, приглушил звуки и цвета. Свечи отбросили на обои дрожащее зарево и подсветили угловатую фигуру незнакомца.

— Вы захватили вина? — спросил Генрих, пытаясь сфокусировать взгляд, но все равно видел лишь прыгающие световые пятна.

— В… вина? — голос молодой, робкий. Вряд ли шпион: люди начальника тайной полиции хорошо обучены, они не станут мяться у дивана, прячась в тени и не зная, куда девать руки.

— Лили, два бокала! — крикнул в темноту Генрих.

Портьера снова качнулась, впорхнула расторопная служанка, будто случайно толкнув незнакомца обнаженным бедром. Незнакомец отпрянул, чем вызвал у Генриха слабую улыбку.

— Садитесь, — он кивком указал на диван и вытряхнул на ладонь сигару. — Чем обязан, герр…

— Зорев, — поспешно представился незнакомец, пытаясь не думать, узнал ли его незнакомец или только подыгрывает, как принято в салоне фрау Хаузер. — Я от Имре Фехера. Вот…

Он перегнулся через стол и разжал кулак: на ладони лежала косичка, сплетенная из зеленых и красных ниток — цветов княжества Турулского.

— Я понял. Уберите, — Генрих косичку не тронул, наклонился к подсвечнику и прикурил от дрожащего огонька. Снимать перчатки в присутствие незнакомца не хотелось, хотя пальцы все еще зудели, и этот зуд было не унять ни вином, ни развратом, ни морфием.

— Я много слышал о вас, герр Эйзен, — продолжил незнакомец, поспешно запихивая косичку в карман.

— Как много? — перебил Генрих, выпуская дымные кольца.

Незнакомец неуютно заерзал.

— То есть, читал ваши статьи, ваши стихи и фельетоны. Можно сказать, я большой поклонник вашего таланта! Я тоже немного пишу, но это сравнение империи с увядающей розой…

— Дурацкое, не так ли? — подхватил Генрих, щурясь на свет и вслушиваясь в музыку за портьерой: Марцелла давно перестала петь, теперь солировали цимбалы. — Как, говорите, ваше имя?

— Родион Зорев, — повторил незнакомец и стащил картуз, выпустив на волю клубок всклокоченных кудрей, черных, как стая воронят. — Я рад знакомству!

Он с готовностью протянул открытую ладонь, но Генрих лишь мазнул по ней равнодушным взглядом и откинулся на спинку дивана.

— Взаимно, друг мой. Но я не пожимаю рук, — и, затянувшись, добавил: — Ради вашей же безопасности.

— Да… понимаю, — промямлил Родион, и его верхняя губа, покрытая юношеским пушком, обидчиво задрожала. К чести мальчика, он быстро взял себя в руки и заметил: — Вас нелегко было найти. Герр Фехер уверял, что встреча пройдет в уютном ресторанчике в центре города…

— Здесь достаточно уютно, — Генрих широким жестом обвел кабинку. — И Шмерценгассе проходит параллельно набережной, так что из верхних номеров можно видеть Данарские волны. Если, конечно, вы предпочитаете созерцание разврату. Вы тут впервые?

— В этом борделе? — Родион вскинул подбородок, и его глаза вспыхнули отвращением. — О, да! То есть, — быстро поправился он, — я хотел сказать, в салоне…

— В борделе, — отрезал Генрих. — Называйте вещи своими именами. Возможно, были в каком-то другом?

— Нет, никогда!

— Не повезло. Или повезло, как посмотреть. Вам ведь уже есть шестнадцать?

— Будет в июле…

— Я был на два года младше, когда с позволения отца меня привели на Шмерцгассе, — заметил Генрих, задумчиво покручивая в пальцах бокал. Рубиновая жидкость мягко переливалась, на дне плясали искры. — В то время я увлекался естествознанием, и учитель решил мне показать, как размножаются не только зверушки. Вы ведь студент?

— Первый курс, — испуганно ответил Родион. — И тоже естествознание.

— Тогда вы должны понять меня, как ученый ученого. И как поэт поэта, — Генрих поднял бокал в тосте. — Будем веселиться и пить, пока мы молоды!

Вино плеснуло через край и капнуло на скатерть.

— Я не пью, — Родион боязливо отодвинулся на край. — Простите, герр Эйзен, но я здесь по делу.

— Дело, — повторил Генрих, завороженно наблюдая, как алая клякса, выпуская тонкие ложноножки, расплывается по белизне. — Ко мне приходят всегда и исключительно по делу.

Со стуком поставил бокал обратно, так и не пригубив. По лицу Родиона сновали тени, зрачки испуганно поблескивали — глаза дикого олененка. О чем думал Имре, посылая вместо себя этакого щегла? Чудо, если за ним не следили все шпики Авьена.

Генрих молчал, перекатывая на языке сигару. И Родион по-своему истолковал его молчание.

— Не беспокойтесь, герр Эйзен! — приглушенно, но пылко заговорил он. — Вы можете полностью довериться мне! Не смотрите, что я молод! Помимо естествознания я изучаю историю Авьена, и совершенно согласен с вами: империи необходимы перемены! Я читал вашу программу. И не только читал, но и переписал от руки на весь наш курс! Поверьте, мы, студенты, встанем плечом к плечу рядом с вами! Только дайте знак!

Генрих думал, дым уплывал к потолку, в гостиной по-прежнему хохотали проститутки и рвались струны цыганских гитар.

Надо уходить. Передать бумаги и уходить, пока не нагрянула полиция. Фрау Хаузер, конечно, задержит шпиков, а Генрих знает тайные ходы. Да его и не посмеют тронуть. По крайней мере, если не найдут при нем ничего компрометирующего.

— Я доверяю вам, Родион, — наконец, проговорил он. — Вы знаете, что делать с бумагами?

Юнец просветлел лицом.

— Конечно, мне рассказывал герр Фехер! — и, заведя глаза к потолку, принялся заученно повторять: — Забрать бумаги. Выйти через черный ход на Плумфгассе, оттуда свернуть к церкви, где будет ждать человек с опознавательным знаком, — похлопал по карману, — такой же плетенкой, как у меня. Я передам бумаги, а он уже доставит в редакцию.

— Похвально, мой друг, — сказал Генрих и протянул Родиону свернутый рулон.

Мальчишка схватил его обеими руками и принялся лихорадочно запихивать его за пазуху. Генрих улыбался, наблюдая из-под полуприкрытых век. Хотя голову и окутывал алкогольный дурман, он помнил дословно и статью, и стихи, которые — он надеялся! — уже завтра к вечеру будут декламировать на каждом углу, начиная от Авьенских трущоб и заканчивая Карлплацем.

Генрих представлял, что будет с его величеством кайзером, а еще лучше — с епископом Дьюлой, когда они услышат эти декламации.

Зуд в руках постепенно успокаивался. На душе стало почти легко.

— Поспешите же теперь! — сказал он, поднимаясь и так и не притронувшись к вину. — И буду рад встретить вас снова в этом гостеприимном месте!

— Благодарю, лучше в каком-нибудь ином, — осторожно отозвался Родион, нацепляя картуз обратно и опасливо выглядывая за портьеры. Порхнувшая убрать со стола девица игриво подмигнула обоим, и щеки мальчишки залил румянец. Пожалуй, еще свалится в обморок, пока будет протискиваться к выходу мимо полуголых шлюх.

Все еще улыбаясь, Генрих рывком раздвинул портьеры.

И тогда прогремел выстрел.

Генрих не успел испугаться, но ухватил Родиона за плечо, вдохнув полной грудью душный пороховой воздух. Женский визг взлетел и оборвался на икающей ноте. Только был слышен топот каблуков и бряцанье оружия. Хмель схлынул, оставив непроходящий жар.

Не покушение… Никакое это не покушение! Ищейки начальника тайной полиции Штреймайра!

Опомнившись, Генрих убрал руку, намертво вцепившуюся в плечо Родиона, мальчик безвольно обмяк, а рослый полицейский в дверях опустил револьвер.

— Теперь, дамы и господа, — прогрохотал он от порога, — когда я привлек ваше внимание, прошу всех соблюдать спокойствие и оставаться на местах!

По лестнице, волоча зеленый плюшевый шлейф, поспешно спускалась сама фрау Хаузер.

1.3

Особняк барона фон Штейгер, Лангерштрассе.


Не прошло и пяти минут, как служанка доложила:

— Клиент изволили удалиться.

— Благодарю, Фрида, — ответила Марго и заперла сейф на ключик, а ключик повесила на шею. — Теперь отдыхай.

Девушка присела в книксене и выпорхнула в коридор.

Марго осторожно взяла лампу — дрогнувший огонек болезненно выжелтил ее руку, — и крадучись прошла к портрету покойного мужа. Хитринка из нарисованных глаз — хищно-янтарных, как у Спасителя, — никуда не исчезла: барон фон Штейгер знал все тайны молодой вдовы. Хотел бы рассказать о них, да нарисованные губы, искривленные в параличе, не размыкались.

Пусть молчит и дальше.

Марго тихонько стукнула в раму — три коротких стука, два длинных, — сказала:

— Выходите, фрау. Можно.

Раздался негромкий щелчок. Рама сдвинулась, обнажив черную рану между стеной и портретом, из тьмы зашуршали, порхнули крылья сатиновой юбки. Марго отпрянула, и лампа в ее руке тревожно замигала, обливая стену ядовитой желтизной. От лампы шел непрекращающийся жар. Марго стало жутко и душно, и она задышала глубоко через нос, стараясь не смотреть на огонь и не думать об огне.

Женщина, выбравшись из тайника, как бабочка из кокона, настороженно оглядела кабинет.

— Он ушел? — с придыханием спросила она.

— Ушел, — подтвердила Марго. — Все слышали?

— Все! — выдохнула фрау Шустер и бросилась целовать ей руку. — Спасительница! Благодетельница!

— Ну-ну! — Марго отступила на шаг, держа лампу в отставленной руке. — Я только выполняю контрактные обязательства.

— Не спорьте! — глаза фрау Шустер упрямо блеснули из-под темной вуали. — Вы ангел для всех несчастных женщин, баронесса! Пусть Спаситель будет милостив к вам!

— Скорее, низвергнет в ад за наши грехи, — мрачно усмехнулась Марго.

— Ах, баронесса! — воскликнула фрау Шустер. — Я уже побывала в аду, он назывался «замужество»!

— Надеюсь, вы не совершите повторных ошибок, — заметила Марго.

— О, нет! Дон Энрикес такой галантный! Верю, что милостью Пресвятой Мадонны обрету в Костальерском королевстве лучшую долю!

Фрау Шустер мечтательно завела глаза, и Марго не сдержала улыбки.

— Тогда поспешите, — сказала она и вытряхнула из кошелька две мятые банкноты. — Герр Шустер будет искать вас на углу Гролгассе и Леберштрассе, потому держитесь от него подальше. У вас фора в пару часов. Вот двести гульденов на дорожные расходы. И не спорьте! — сдвинула брови Марго, видя, что фрау Шустер собралась отнекиваться. — Все эти галантные доны в большинстве случаев приличные голодранцы. Так пусть будет хотя бы немного наличности, если в пути вас постигнет разочарование. Ваш муж все оплатил.

С этим она вложила бумажки в ладонь клиентки и подмигнула. Фрау Шустер нелепо хихикнула и сжала кулак.

— Ангел! — с придыханием повторила она. — Я буду молиться о вашем здравии и расскажу всем несчастным женам, которых тиранят мужья. Всем безответно влюбленным. Всем обманутым. Покинутым. Скорбящим! — с каждым словом она отступала к дверям, и юбка шуршала по паркету, и тень ползла, вслепую ощупывая путь. — Будьте счастливы!

Она остановилась в дверях, прижав ладони к груди.

— Идите, — устало сказала Марго. — Будьте счастливы тоже.

Сатин и органза прошуршали в последний раз и растворились в полумраке коридора. Марго слушала, как скрипнули двери, как лязгнул засов, запирая особняк на ночь, и сонная Фрида поплелась в комнату, зевая и шаркая стоптанными туфлями.

Бедная девушка ведет в особняке ночной образ жизни, под стать его обитателям. Марго решила, что хорошо бы увеличить ей жалованье, вот только львиную долю заработка отнимала оплата семестра в Авьенском университете. На эти жертвы Марго шла осознанно: если однажды ей самой поломали судьбу, то пусть хотя бы у брата будет возможность выбиться в люди.

Марго вспомнила, как Родион, лохматый и сосредоточенный, накануне корпел над книгами. Лампы вокруг горели в полную силу, освещая его сгорбленную спину — ну сколько можно просить не сутулиться? — и шевелящиеся губы, вокруг которых пробивался темный пушок, еще не познавший бритвы. В такие моменты Марго никогда не подходила близко: то ли не желая мешать, то ли страшась ступить в ярко освещенный круг — не смотреть на огонь, не думать об огне, не вспоминать то страшное, случившееся в далеком детстве, — и молча наблюдала из тени.

Время давно перевалило за полночь. Наверное, Родион уже спит. Хотя с него станется увлечься какой-нибудь книгой, и если не проконтролировать лишний раз, то так и просидит до рассвета, а утром Фрида снова его не добудится. За что тогда платить ежемесячный взнос?

Приподняв юбку и держа лампу на вытянутой, уже затекшей руке, Марго поднялась по лестнице. Старые ступеньки неодобрительно поскрипывали — в особняке родилось, жило и умерло не одно поколение фон Штейгеров, и все они — чистокровные бароны, не то, что пришлая чужачка черт-разберет-какого рода. Иногда Марго казалось, что особняк ненавидит ее, как ненавидел и барон. А, может, в нем осталась душа старого барона. Недаром Марго то спотыкалась на ровном месте, то проливала на себя горячий чай, то билась лбом о низкие притолоки. И на всякий случай жгла как можно меньше огня. Впрочем, втайне она верила, что особняк не был самоубийцей, и никогда бы не повторил судьбы прежнего дома семьи Зоревых.

За дверью тишина. Ни шороха, ни скрипа.

Марго прислушивалась, затаив дыхание. Постучать или нет? Решила, что не стоит будить мальчика и, толкнув дверь, на цыпочках перешагнула порог.

Потянуло сквозняком. Свет мигнул, прыгнул на бежевые обои.

Письменный стол, как обычно, завален всяким барахлом. Тут и книги, и карты, и тетради в матерчатом переплете. На сундуке, заботливо отодвинутым в дальний угол, пылились прежние игрушки Родиона — оловянные солдатики, медведь с оторванным ухом, над ними торчала облупившаяся морда лошадки-качалки. Родион давно порывался выбросить весь хлам, но Марго не позволяла. Ей почему-то были дороги все эти детские вещи. Наверное, потому, что сама она лишилась детства очень рано. В огне тогда сгорели все ее куклы, а новых игрушек не появилось. Зато появился приют, а потом — замужество. И Марго сама превратилась в куклу для старого фон Штейгера: живую куклу, которую можно насиловать и выводить в свет, наряжая в кружева и бантики.

Она прошла по комнате и тронула раму, приоткрытую на ладонь. Родион совершенно не помнил — или делал вид, что не помнит, — о случившейся трагедии, но, как и Марго, не выносил духоты и жары, а потому часто держал окно открытым.

Ни ветерка.

Тихо.

Марго остановилась у кровати. Родион лежал, укрывшись с головой. Округлый холмик нечетко повторял контуры человеческого тела — он приобрел эту привычку в приюте, ведь только под одеялом можно чувствовать себя защищенным.

Ей остро захотелось поцеловать брата, прошептать ему, что теперь все позади. Что они теперь — семья, у них есть крыша над головой и наследство, оставшееся от умершего барона. Что призраки минувшего никогда, никогда не воскреснут и не доберутся до них.

Поставив лампу на прикроватный столик, Марго погладила холмик.

Родион не шевельнулся.

Она наклонилась, но не уловила ни малейшего дыхания.

Сердце тревожно стукнуло и провалилось в пламя. Трясущимися руками, уже ожидая худшего, она откинула одеяло.

И выдохнула злое и шипящее: сс-ссс…

На подушке лежал свернутый рулоном плед.

— С-скотина, — просипела Марго и, метнувшись к окну, распахнула раму.

Уличный фонарь плеснул в лицо тусклым отсветом, осинки трепетали, выворачивая изнанку листьев, уже начинающих краснеть.

— Сбежал! — горестно воскликнула Марго и, зажмурившись, сжала пальцами переносицу. — Да что б тебя разорвало, щучий ты сын!

В это время внизу, в кабинете, долго и пронзительно зазвенел телефон.

Подхватив лампу, Марго скатилась по лестнице быстрее, чем из комнаты высунулась сонная Фрида, повела острым носиком и промычала глухое:

— Мм… я слышала телефон, фрау…

— Сама отвечу! — крикнула Марго, срывая тяжелую трубку. Пульс оглушающе бабахнул в уши — раз, другой. Почему-то вспомнилась одна из приютских девчонок, которая в особо опасных ситуациях — вроде кражи сахара из кухни, — любила тянуть глубокомысленное: «Беда-а будет, за-адницей чую…», за что воспитательницы регулярно мыли ей рот с мылом.

Марго могла поклясться, что в этот момент и ее задница почуяла беду. Раньше, чем она услышала голос телефонистки:

— Полицейский участок номер два. Соединяю.

А спустя короткий щелчок донесся подавленный голос:

— Рита…

Так, на славийский манер, называл ее только один человек на свете.

— Родион!

Марго с силой стиснула трубку, пальцы едва не свело судорогой.

— Приезжай, Рита! — срываясь, продолжал говорить голос. — Я в полиции. У меня проблемы… Большие проблемы!

Послышался сдавленный всхлип. Марго хотела ответить, но горло некстати пересохло, слова застряли и не шли.

— Мне разрешил позвонить… инспектор Вебер, он… — всхлип, — хочет, чтобы ты приехала, — всхлип. — Приезжай, пожалуйста! Слышишь?

Марго стояла соляным столбом, одной рукой продолжая сжимать трубку, другой царапая одеревеневшее горло.

— Приезжай! — теперь Родион кричал. — Приедешь?

— Да, — Господь смилостивился и дал ей немного воздуха. Марго закашлялась, сипя и жадно глотая ночную сырость. — Я приеду.

С размаху бросила трубку на рычаги, выдавив в полумрак:

— Стервец!

Проснувшаяся Фрида выбежала в одной сорочке и ночном чепце. Подпрыгивая по-воробьиному, ахала:

— Да куда же вы, фрау? Ночь на дворе!

— Подай-ка мне лучше перчатки, милочка, — отрезала Марго, набрасывая на плечи шаль. Фрида, поднявшись на носочки, кое-как закрепила в волосах шляпку, обмахнула подол прогулочного платья.

— Когда же вас ждать, фрау?

— Сегодня, — ответила Марго и вышагнула в ночь.

Бисерные нити фонарей терялись за поворотом. Мотыльки бестолково трепыхаясь возле своих искусственных солнц, бились о горячее стекло.

Глупые. Под стать Родиону.

Марго остановила экипаж и выпалила заученный адрес:

— Буднесштрассе, пятнадцать!

Сама откинулась на диванчик, наблюдая, как мимо рывками проносятся дома, проулки, вывески — все сливалось в серообразную кашу. В мозгу пульсировали злые вопросы: «Куда тебя понесло, паршивец? С кем связался?»


Полицейский участок, Бундесштрассе.


Окна участка освещены круглые сутки, не ошибешься. Марго кинула кучеру монету и спрыгнула с подножки. Каблуки цокнули о мостовую, до двери — три ступеньки. Марго толкнула ее от себя и окунулась в яркость газовых ламп, в запах папирос, в далекий гомон голосов из допросных.

— Шеф-инспектор на месте? — с порога осведомилась она, обращаясь к незнакомому молодому полицейскому, по-видимому, стажеру. — Передайте, пришла баронесса фон Штейгер.

Произнося фамилию покойного мужа, Марго ежилась, словно каждый слог крохотной иглой прокалывал язык. Круглые часы над стендом с вырезками последних новостей, портретами разыскиваемых преступников и указами шефа полиции, показывали без четверти два. Стрелки ползли невыносимо медленно, будто вязли в сиропе.

Дымно, душно. Марго расстегнула булавки на шали и стянула перчатки. Не время думать о приличиях. Это будет долгая ночь.

— Фрау, как рад, что вы приехали столь быстро!

Марго обернулась, и ее руки тотчас сжали другие — сильные руки мужчины. Инспектор склонился, слегка коснувшись ее пальцев, кожу царапнули жесткие волоски усов.

— Отто, — выдохнула она. — Скажите, это шутка?

— К сожалению, нет, — ответил инспектор Вебер, распрямляя спину. Его темные брови сдвинулись к переносице, в глазах — расплавленный свинец. — Хорошо, я услышал обрывок допроса и знакомую фамилию. Иначе вы до сих пор гадали бы, куда пропал ваш брат. А вы ведь гадали, не так ли?

— Я думала, Родион спит в своей постели, — призналась Марго. — Где он сейчас?

— В камере.

— Арестовали? За что? — она пожала плечами и улыбнулась, все еще не веря в происходящее. — Драка? Хулиганство?

— Гораздо хуже. Государственная измена.

— Из… мена? — слово камнем упало с высохших губ. Марго застыла, отчаянно ища ответ на свой вопрос в свинцовых глазах инспектора. Искала — и не находила. Вебер взял ее под локоть.

— Идемте, — сказал он. — Поговорим по пути.

Толкнул дверь, и острые запахи — дыма, духов, пота, перегара — на миг затруднили дыхание. Марго закашлялась, прикрывшись рукавом, и попыталась дышать через рот.

— Не нравится, милочка? — впереди выросла по-овечьи кудрявая девица, одетая в одни чулки и панталоны. На голой груди болталась жемчужная петля. — Это лучшие эллийские духи! Понюхай! — девица задрала руку, демонстрируя выщипанную подмышку, и закатила глаза. — Мм! Истинное наслаждение!

— Может, будешь наслаждаться меньше, если я разобью тебе нос? — сквозь рукав буркнула Марго, и Вебер тотчас оттащил ее в сторону, распихивая локтями нетрезвых мужчин и галдящих девиц, хохочущих и визжащих, как стая дьяволят. Щелкали клавиши пишущих машинок, трещали каретки. Полицейский в сдвинутой на затылок фуражке, утомленно и с нескрываемым раздражением допрашивал немолодую особу в легкомысленном пеньюаре.

— Имя? Возраст? Место проживания?

— Знойная Софи, — томно отвечала женщина, вольно опираясь на стол и щуря пьяненькие глаза. — Угостите даму огоньком, красавец?

— Инспектор подразделения! — зло поправлял полицейский, грызя сигарету. — Па-апрашу!

У соседнего стола, заложив руки за спину, пошатывался молодой господин: газовые лампы ярко светили ему в спину, и оттого казалось, что волосы господина отливают в медь.

— Какое из имен вас устроит? У меня их четыре.

— Отставить шутки! — злился полицейский, выдергивая из машинки испорченный лист. — Называйте по порядку!

— Пусть будет Генрих.

— Фамилию!

— Допустим, Эттинг…

Окончание потонуло в визге нетрезвой дамы.

— Сволочь! Паскуда! — визжала она, лупцуя по спине совсем молоденького полицейского, пришедшего в явный ужас от такого напора. — Куда руки распускаешь? Я тебе не дозволяла руки распускать!

— Нужно проверить, нет ли чего запрещенного! — огрызался несчастный.

— Я тебе проверю! Заплати сначала — потом лапай!

— Не обращайте внимания, Маргарита, — сквозь зубы сцедил Вебер, протискиваясь к противоположным дверям. — Сегодня наши ребята нагрянули в салон на Шмерценгассе. Давно собирались проверить лицензию, а тут и случай подвернулся.

Марго сцепила зубы и пообещала себе, что поговорит с Родионом с глазу на глаз. Хорошенько поговорит, отобьет у мальца охоту просаживать заработанные сестрой гульдены на шлюх. Повзрослел или нет, но сидеть после разговора долго не сможет!

«Только бы выбрался живым», — вздохнулось и сразу же злость куда-то улетучилась.

Что же искали на Шмерцгассе?

Они, наконец, продрались сквозь толпу и вынырнули в коридор. Освещение тут было более приглушенным, дышалось легче. Марго распрямилась и поправила съехавшую набекрень шляпку.

— Что вы искали? — вслух повторила она.

Вебер оглянулся через плечо, аккуратно приглаженные усы дрогнули, но гвалт и суета остались позади, а дальше — лишь тусклые лампы и пустые клетки, в одной из которых — Марго чуяла взволнованным сердцем, — ждал ее маленький Родион.

— Судите сами, — тихо проговорил шеф-инспектор и вытащил сложенные вчетверо листок. — Образчик революционного творчества. Ознакомьтесь.

Марго развернула листок. Ее брови прыгнули, едва она прочла первые строки:

«Никаких забот не зная,
открестившись от проблем,
трон Ротбурга занимает
старый кайзер Эттинген…»

Стихи отпечатаны на хорошей пишущей машинке. Бумага плотная, не из дешевых. Слог — ядовитый, но легкий. Взгляд сам скользил по строчкам:

«Спуску не давал ни разу,
нрав крутой и грозный вид,
только издает указы
так, как Дьюла говорит!
У императрицы вовсе
поважнее есть дела:
неимущим выдать просит то,
что собрала казна.
В милосердие играя,
от реальности бежит,
потому и знать не знает,
что там Дьюла говорит!
На кронпринца рад бы
ныне понадеяться народ:
он бы Дьюлу взял за вымя,
только папа не дает.
Так без трона, без короны
в рюмку полную глядит,
только пишет фельетоны:
„Дьюла глупость говорит“
Это, братцы, вам задача,
 нерешенная пока:
как бы жизнь переиначить,
 и прогнать бы дурака?
В жилах старого
Авьена революция кипит,
скоро грянут перемены.
И народ заговорит!»

У Марго пересохло во рту. Листок затрясся, и буквы — черные букашки, — посыпались под ноги. Или только тени играли со зрением злую шутку?

Она глубоко вздохнула и подняла глаза. В свете ламп лицо шеф-инспектора Вебера отливало в зелень.

— Вижу, вам понравилось, — сухо произнес он. — Это нашли в кармане вашего младшего брата.

— Не… — слабо простонала она, необдуманно комкая листок.

— Верните, это улика, — Вебер аккуратно выдернул бумагу из ослабевших пальцев, Марго не сопротивлялась. В ушах нарастал шумящий звон, и за плечом шеф-инспектора — где-то в глубине коридора, выныривая из полумрака, — подмигивал покойный барон фон Штейгер.

«От осинки не родятся апельсинки, — глубокомысленно изрекал он. — В семье чужестранца и вольнодумца немудрено вырасти изменником!»

— Нет-нет, — сказала Марго и качнула головой, так что шляпка снова съехала на бок и повисла на шпильках. — Этого не может быть! Родион не способен…

Она замолчала, некстати вспомнив похвальбу брата:

«Рита, удивись! Меня приняли в редакцию студенческой газеты! Теперь я смогу публиковать не только лирические стишки!»

Она закрыла глаза. Гул в ушах нарастал, в них пульсировал отголосок издевательского смеха фон Штейгера и повторялись последние строки: «… революция… кипит революция!»

— Стихи — не единственное, что конфисковали у Родиона, — послышался голос Вебера. — Но те либеральные статейки, по крайней мере, не оскорбляют облик монарха, его семьи и приближенных. Не говоря уже о едком высмеивании Спасителя.

— Это писал не он, — простонала Марго, комкая перчатки. — Родион не мог! Он послушный домашний мальчик…

— Который, однако, арестован в компании шлюх, — Вебер остановился. — Мы пришли.

Домашний мальчик сидел на топчане, уронив голову на руки. Решетчатая тень косо падала на его взмокший лоб. Костюм помят, рукав порван. На щеке — свежая ссадина.

— Родион…

Негромко, шепотом, почти не разлепляя губ. Мальчишка услышал: подскочил, точно его кольнули иглой, затравленный взгляд заметался по камере, остановился на решетке.

— Ты пришла!

Марго приникла к решетке, стиснула железные прутья, как, наверное, хотела стиснуть худенькие плечи Родиона. Он стоял, не смея подойти, и весь трясся не то от озноба, не то от волнения.

— Я понимаю, вам нужно поговорить, — произнес за плечом шеф-инспектор. — Вы друг мне, Маргарита, и потому я не буду мешать. Только скажите: вас нужно обыскивать?

— Нет, — хрипло выдавила она, в тоске оглядываясь на Вебера. — Отто, добрый мой, хороший, верьте! Я грешница и порой веду себя не так, как подобает дворянке и приличной фрау! Но перед вами и Богом я честна!

Вебер накрыл ее ладонь своею, погладил холодные пальцы, отпустил.

— Не будем поминать всуе, — поморщился он. — У вас пять минут.

И отступил в тень.

Марго выдохнула. Сердце колотилось болезненно и гулко. Родион подошел на негнущихся ногах, сказал по-славийски:

— Прости…

— Это правда? — спросила она на родном языке, заглядывая в его белое лицо. — То, в чем тебя обвиняют?

Родион упрямо молчал. Челка свисала на глаза — давно следовало постричь, только мальчишка не давался и все откладывал на потом, теперь-то обреют наголо, закроют до суда, сошлют на рудники или в шахты, и хорошо — не казнят.

Что же ты наделал, Родион?!

Наверное, сказала это вслух: мальчишка засопел, раздувая ноздри, но не плакал.

— Меня осудят, Рита?

— Если ты признаешь вину. Но ты ведь не признаешь?

Он снова промолчал. Упрямец, весь в отца. Да и Марго — того же поля ягода.

— Мне показали эти скверные стишки, — продолжила она, заглядывая в лицо брата и отчаянно пытаясь отыскать там зацепку. — Написано, соглашусь, талантливо. Но это писал не ты.

Молчание. Кадык подскакивал в худом горле, нижняя губа дрожала. Давай же, скажи правду!

— Отпечатано на машинке, а она — заперта в моем кабинете. Ключ всегда со мной.

— Я подобрал отмычку, — прошептал Родион, еще ниже опуская голову.

— На моей западают буквы А и В. Но слова здесь пропечатаны четко, без ошибок.

— Перепечатал в университете.

Марго захотелось схватить брата за плечи и потрясти.

— А бумага? — с нажимом спросила она. — Слишком дорогая для нас!

— Взял на кафедре.

— Неправда! В твоих тетрадях листы шероховатые и желтые!

— Эти я стащил у профессора, — голос Родиона упал до едва различимого шепота, лица теперь не разглядеть — лишь взмокшую черную макушку.

— Ты врешь! — закричала Марго, и мальчишка отпрянул, округлил глаза. — Признайся, что врешь!

Из испуганных глаза Родиона сделались колючими и злыми.

— Кого ты покрываешь?

Молчание.

— Кого?!

Марго наотмашь ударила по решетке, а хотелось — по этому бледному и молчаливому лицу. Глухой звон заложил уши, отдаваясь в теле легкой вибрацией. Родион вскинул голову и резко ответил:

— Какая разница, кто писал! Бумаги нашли у меня!

— Призывы к свержению власти?!

— И пусть! — теперь Родион тоже кричал, отступая обратно к топчану, к решетчатой тени, уже лизнувшей его ботинки. — Авьену нужны перемены! И все это знают!

— Дурак! Ты представляешь, что тебя ждет?

— Все равно! Дай мне возможность ответить за свои поступки!

Марго ударила по решетке снова. И снова! Только чтобы заглушить эти безумные слова, которыми глупый мальчишка собственноручно подписывал себе приговор!

Ее обняли за плечи.

— Идемте, Маргарита! Прошу вас!

— Он врет! — кричала она на славийском, не думая, понимает ли ее Вебер и выворачиваясь из стального кольца рук. — Разве вы не видите, Отто?! Он покрывает кого-то!

Ее тащили прочь, под тусклыми шариками газовых рожков. Марго стонала, гнев и горе сжигали ее изнутри. У двери она обмякла и покорилась судьбе, позволив усадить себя на скамейку.

Мимо проходили проститутки, покачивая нагими бедрами. Господа трезвели на глазах, забирали документы и, стыдливо нахлобучив котелки, рысью неслись к выходу.

— Я ведь говорила оберлейтенанту, что лицензия в порядке, — слышала Марго прокуренный женский голос. — Мои девочки не работают без разрешения и постоянно наблюдаются у врача. Мы исправно платим налоги!

— Конечно, фрау Хаузер, — цедил мужской баритон. — Но мы обязаны были проверить…

Слова, не задерживаясь, текли через голову. Марго смотрела в толпу — и не видела лиц, только хаотичные световые пятна. Легкие горели, будто в них снова вползал удушливый дым, дыхание вырывалось со свистом.

Что делать… что делать? Обвинение серьезное. Но если внести залог… Снять немного денег со счета барона. Или для начала обналичить чек мануфактурщика. Где же он? Был тут.

Марго вытащила кошелек, дрожащими пальцами отщелкнула застежку.

— … и, настоятельно попрошу — чеканно звучал уравновешенный мужской голос, — в последующий раз тщательнее выбирайте объект для облавы. Салон фрау Хаузер — приличное место отдыха для приличных господ.

— Не извольте беспокоиться! — отвечал другой, почему-то испуганный и даже заискивающий. — Ошибочка вышла, хе-хе… Однако же, поймали опасного преступника, подрывающего устои монархии! Благословите?..

Марго стряхнула оцепенение и сфокусировала взгляд: военный в чине лейтенанта угодливо расталкивал толпу локтями, прокладывая дорогу собеседнику — высокому молодому господину с гладко причесанными волосами. Его строгий профиль с породистым носом и слегка выступающим подбородком отчего-то казался до странного знакомым.

— Преступников ловите, — сурово произнес господин. — А приличных людей не беспокойте.

— Так точно, ваше высочество! — отрапортовал полицейский и подхватил того под локоть. — Сюда, пожалуйста. Я велел вызвать экипаж…

— А вот этого делать не стоило, — сухо ответил молодой господин, резко убирая руку и нечаянно толкая Марго в плечо.

Кошелек подпрыгнул, под ноги звонко выкатился серебряный кругляш.

— Простите, фрау, — вежливая улыбка блеснула белизной, но молодой господин тотчас отвернулся, а вскоре и вовсе смешался с толпой.

Марго нагнулась, машинально поднимая серебряную сотню — задаток герра Шустера. Может, хватит в качестве аванса?

Она застыла, так и не опустив монету в кошелек. Жар схлынул, оставив после себя щемящий озноб. Марго вспомнила, где видела молодого господина с породистым лицом: на этой самой сотне! Юбилейной, выпущенной к грядущему двадцатипятилетию Спасителя. С его чеканным профилем на обороте.

Глава 2. Играя с огнем

Ротбург, зимняя резиденция кайзера.


Рассвет занимался болезненно-быстро, нахально вторгаясь в полумрак просторных покоев и оголяя вычурную мебель светлого дерева, низкие кресла с бархатными подушками, гобелены в тяжелых рамах, самого Генриха — взмокшего и безуспешно пытающегося застегнуть рубашку.

— В остальном распорядок не изменился, — продолжал Томаш, ставя на поднос заново наполненный графин и обтирая его полотенцем. — В десять прием посетителей. После обеда вас ожидает портретист…

— Его величество не передал, зачем хочет меня видеть? — перебил Генрих. Ему стоило усилий, чтобы разлепить губы, в горле — выжженная пустошь.

Мог бы и не спрашивать. Конечно, не передал: донос о вчерашнем аресте едва ли заставил себя ждать.

Мальчишка привел на хвосте полицию, полицией руководил барон Штреймайр, а им — ведь это очевидно! — всезнающий и вездесущий епископ Дьюла. Должно быть, сидит теперь в массивном кресле, положив на острые колени бордовую папку, на папку — руки с длинными, унизанными перстнями, пальцами, и говорит, говорит… прилежно и без эмоций: в котором часу кронпринц появился в салоне на Шмерценгассе, сколько времени провел наедине со шлюхой и как долго беседовал со студентом, у которого впоследствии нашли скандальные статейки для очередного издания «Эт-Уйшаг».

«Вы слишком долго терпели, ваше величество, — как наяву слышал Генрих пришептывающий турульский акцент, — но любое терпение не безгранично…»

Пуговица в очередной раз выскользнула из пальцев — Генрих не почувствовал ее, как не чувствовал ничего, что попадало в его руки.

— Позвольте, ваше высочество.

Томаш опустился на одно колено и потянул рубашку на себя.

Подумать только, как быстро можно привыкнуть к собственной беспомощности, к тому, что с десятилетнего возраста тебя одевают и умывают по утрам — особенно в первые годы после появления стигматов, когда одежда вспыхивала от любого, даже мимолетного касания, а вода в ладонях вскипала, оставляя на коже мелкие волдыри. К тому, что большая часть мебели промаслена и обработана воском. К изматывающим головным болям. К теням за спиной. К страху, отчуждению, перчаткам, морфию…

Прикрыв глаза, Генрих шумно хлебал воду, и край стакана выбивал на зубах дробь.

Паршиво! Надо собраться, унять унизительную дрожь. Мысли должны быть ясными, а слова — отточено острыми, как пики стрелок, что неумолимо двигались к восьми.

— Таклучше, ваше высочество. Теперь, пожалуйста, китель.

Камердинер поднялся, хрустнув суставами. Ему шестьдесят, а все движения, пусть и неспешны, но выверены, и руки никогда не дают осечки, не важно, разливает он вино, чистит мундир или бреет своего господина.

— Благодарю, Томаш, — Генрих поднялся, мысленно поздравив себя с тем, что даже не покачнулся. — Я сегодня неловок.

— Вы мало отдыхаете, ваше высочество.

В голосе камердинера — сдержанное сожаление, глаза печальны. Его любовь — послушная и кроткая, как любовь домашней собаки.

Расправив серо-голубой китель, Томаш терпеливо ждал, пока Генрих справится с рукавами. Нет разницы, пять лет его высочеству или двадцать пять, для старого слуги кронпринц — вечный ребенок, даже если от него несет перегаром и дешевыми женскими духами.

— Я отдохну позже, — Генрих одернул обшлага и поморщился, когда острое жало надвигающейся мигрени пронзило затылок. — Если в мое отсутствие прибудет доктор Ланге, пусть ожидает.

— Да, ваше высочество, — Томаш склонил голую макушку с тщательно приглаженными седыми прядками. Пуговицы кителя под его пальцами — одна за другой, — латунно подмигивали. Жесткий воротник сдавил шею, и Генрих на миг перестал дышать.

Из зеркала на него глянул двойник: утомленный, но тщательно выбритый, с волосами, отливающими в ржавчину, с больными и такими же ржавыми глазами. И с отчетливым кровоподтеком на шее, чуть выше воротника — память о жаркой ночи.

— Позвольте, — подступивший Томаш быстро промокнул отметину пудрой.

Длинная стрелка заканчивала очередной круг, неумолимо отмеряя минуты и часы, приближая Генриха к смерти, а Авьен — к спасению.

Он поторопился покинуть комнату до того, как часы пробили восемь.

Лето дряхлело, в резиденции гуляли сквозняки. Скоро начнут топить фаянсовые печи, и мотыльки, впорхнувшие на свет, будут сонно ползать вдоль оконных рам. Сейчас гвардейцы, такие же неподвижные и будто полусонные, посверкивали иглами штыков — в детстве они казались Генриху игрушечными солдатиками, которые оживали только при его приближении, касались пальцами козырька, а потом снова костенели. Со временем он научился обращать на них не больше внимания, чем на тяжелую мебель, украшенную золотой отделкой; на люстры, похожие на гигантские, но не живые цветы; на испускаемый ими искусственный свет; на витражи, с которых фальшиво улыбался кто-то, похожий на Генриха, но в то же время незнакомый и ненастоящий.

В глубине дворца гулко и звонко били часы, с каждым ударом все глубже вколачивая раскаленную иглу мигрени в затылок. Зуд вернулся, и Генрих заложил руки за спину, за кожей перчаток ощущая, как горят его стигматы.

— Вас ожидают, ваше высочество, — согнувшись в поклоне, секретарь распахнул двустворчатые двери. Белизна разломилась, обнажая благородную пурпурную изнанку и приглашая Генриха войти.

В кабинете его величества господствовала холодная правильность. Книжные стеллажи занимали дальнюю стену идеально квадратного кабинета, где не было ничего лишнего, лишь письменный стол, конторка, да пара кресел. Оба занятых, к тому же.

В одном восседал сам кайзер — основательно-квадратный в повседневном сером кителе, с квадратным же лицом, обрамленном седеющими бакенбардами. За креслом в классической квадратной раме висел его собственный портрет, написанный еще до рождения Генриха: морщин чуть меньше и волосы темнее, а взгляд все тот же — бескомпромиссный и властный.

— Я увидел достаточно, — говорил он густым и ровным голосом, даже не взглянув на вошедшего, — но не увидел необходимости сокращать количество больниц. Тем более, в последние годы участились случаи заболеваний чахоткой, а я не желаю вспышек эпидемий.

— Эпидемия вспыхнет так или иначе, — осторожно возражал собеседник.

— У нас еще семь лет, — отрезал кайзер, постучав короткими пальцами по столу. — Я предпочитаю отсрочить неизбежное, а не приблизить его.

— Все в руках Бога! — епископ Дьюла поднял сухие ладони, и перстни на его длинных, как узловатые палочки, пальцах рубиново сверкнули. — Бога, — повторил он, — моего кайзера и Спасителя.

Тут он слегка поклонился сначала его величеству, потом — Генриху, но так и не соизволил подняться. Его глаза, водянисто-серые и как будто полые, скрадывали любые эмоции. Смотреть в них, все равно как смотреть в револьверное дуло.

— Советую вам полагаться не на Бога, а на современную медицину, — с нажимом произнес Генрих, вытягиваясь в струну и пряча за спиной горящие руки.

— Я не давал вам слова, сударь мой, — заметил его величество, поворачивая, наконец, тяжелую голову. Бакенбарды мазнули по высокому и тугому воротнику. Душит ли его золотой ошейник? Жаловался ли он в детстве на неудобство формы? Просил ли убрать из воротника иголку, воткнутую острием вверх, до тех пор, пока не научился держать подбородок гордо поднятым, как подобает престолонаследнику? Если да, то никогда и никому не признается в этом.

— Вы правы, — ответил Генрих, выдерживая каменный взгляд. — Но если мы не создадим условий для улучшения жизни малоимущих, то риск развития инфекционных болезней станет гораздо выше.

— Кажется, вы поддерживаете политику нашей императрицы, — заметил епископ, по-прежнему не меняя позы, даже не шевелясь. И в том, что сам Генрих стоит, когда епископ продолжает сидеть, было нечто вызывающее и обидное.

— Моей матери, — поправил Генрих. — Вам не кажется.

— Санатории для бедняков? Супные кухни? Не говоря уже о престранных исследованиях, которые вы называете «научными», — тонкогубая улыбка Дьюлы походила на серп. Генрих ранился о нее до крови, но в болезненно-мучительном возбуждении не отводил взгляда.

— От этих исследований зависит будущее Авьена.

— Оно зависит только от вас, ваше высочество.

— Предпочитаете сложить руки и ждать моей смерти вместо того, чтобы решать проблемы уже сейчас?

— Довольно! — прервал кайзер.

Он никогда не повышал голос, но между тем и слуги, и придворные, и члены императорской семьи безошибочно улавливали в нем стальные нотки, как сигнал о надвигающейся буре.

— Я вынесу обсуждение вопроса на заседание кабинета министров, — продолжил его величество, обращаясь к Дьюле, и Генриху казалось, что он даже слышит скрип, с которым поворачивается массивная шея отца. — Не смею больше задерживать, ваше преосвященство.

Епископ, наконец, поднялся. Высокий и тощий, затянутый в строгую черноту. Белел только воротник да крест на длинной цепочке: консерваторы от церкви не изменили старому Богу, но после эпидемии внесли коррективы в символику. Теперь вместо гвоздей ладони и стопы Спасителя калечило пламя.

«Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся…»

Генрих быстро облизал сухие губы и сцепил пальцы. Руки от запястья до локтя пронизало болезненной иглой, послышался короткий и сухой треск, словно рядом надвое переломили ветку.

Дьюла остановился напротив, держа под мышкой бордовую папку. Крылья носа шевелились, точно епископ принюхивался.

— Благословите, ваше высочество, — проговорил он, глядя на кронпринца и сквозь него. Пустота в глазах казалась бездонной и влажной. Дрожа от омерзения, Генрих быстро перекрестил воздух.

— Благодарю, — кротко ответил епископ и, уже взявшись за бронзовую ручку, заметил: — У вас сильно трясутся руки. Будет лучше, если вы станете вести более подобающий Спасителю образ жизни.

Затем выскользнул в искусственную белизну.

Генрих снова лизнул иссушенные губы. Противная слабость накатила внезапно, и он, боясь показаться дрожащим и жалким, тяжело опустился — почти упал, — в освободившееся кресло.

— Я не предлагал вам сесть, — сквозь мигренозную пульсацию послышался голос отца.

— Разумеется, — ответил Генрих, выправляя осанку. — Вы предложили его преосвященству.

— У нас был долгий и содержательный разговор, касающийся вас в том числе.

— Нисколько не сомневаюсь. И предпочел бы, чтобы разговор велся в моем присутствии, а не за моей спиной.

Их взгляды, наконец, скрестились.

У кайзера серые пронзительные глаза под тяжелыми веками, зачастую флегматично прикрытые, совсем не похожие на беспокойно живые глаза Генриха, унаследованные им от матери. Порой казалось, отец мстит за эту непохожесть: единственный сын и преемник Авьенского престола перенял не коренастую основательность гиперстеника, а тонкокостное телосложение императрицы. Портрет Марии Стефании Эттингенской — единственно овальный предмет в этом правильно-квадратном мирке — висел на противоположной стене, куда почти не падали солнечные лучи, и оттого сама императрица — загадочно-улыбчивая, воздушная, вся в блестках и атласе, — казалась волшебным видением из чужого и недостижимого мира.

Под сердцем заскреблась сосущая тоска, и Генрих отвел взгляд. Разлуки с матерью давались тяжелее, чем встречи с отцом. Еще одна изощренная пытка, к которой никак не привыкнуть.

— Я настаивал, — заговорил Генрих, глядя мимо его величества, на бронзовое пресс-папье в виде задремавшего льва, — и продолжаю настаивать, что закрытие больниц и школ для бедняков недопустимо. Просвещение — вот, что спасет Авьен. Нужно поощрять изобретателей и рабочих, вкладываться в науку и медицину, а не в изжившие себя дедовские суеверия.

— Которые, однако, избавили страну от эпидемии, — напомнил кайзер, сцепляя квадратные пальцы в замок. — И продолжают избавлять вот уже третий век. В отличие от вашей «науки», которая не принесла ничего, кроме пустых расходов.

— Авьен построился не за один год, — процитировал Генрих известную поговорку. — Дайте мне время.

— Как много?

Вопрос остался без ответа: Генрих и сам не знал. Сколько бы сил и средств он не вкладывал в алхимические эксперименты, в теоретическое естествознание и медицину, время играло против него и чем дальше, тем больше представлялось агрессивной и темной силой, несущейся навстречу с неотвратимостью потока. Однажды этот поток подомнет Генриха под себя, и он вспыхнет изнутри, как факел.

— Поймите же наконец, — снова заговорил его величество, — если бы существовала возможность, я с радостью ухватился бы за нее. Но человек не в силах повлиять на законы бытия. Я только император, не Бог.

— Бог — я, — вымученно улыбнулся Генрих. — Но меня не спрашивали, хочу ли быть им.

— И, тем не менее, в этом ваше предназначение, — отозвался кайзер. — Но вы ведете жизнь, неподобающую статусу.

— Я только хочу познать ее во всех проявлениях. Узнать народ, ради которого мне предстоит погибнуть.

— Оборванцев и анархистов? Пьяниц и проституток?

— Они тоже мои подданные, — парировал Генрих. — Но, кроме них, ученых и художников, изобретателей и журналистов. Тех, кто трудится на благо Авьена и сопредельных земель, кто делает этот мир лучше, как бы ни хотелось Дьюле выставить их в невыгодном свете.

— Но почему-то арестовали вас не в компании художников, — кайзер дотронулся пальцем до собственного воротника, намекая на отлично видимый даже сквозь пудру кровоподтек на шее кронпринца, и горячая волна стыда поднялась и схлынула, оставив в пальцах противную дрожь.

«Это похмелье, — лихорадочно подумал Генрих. — Простое похмелье, а вовсе не нервы. Успокойся, золотой мальчик, и считай…»

Вдох. Выдох.

— Ваши шпионы прекрасно справляются, — вслух заметил он. — Они в курсе каждого моего шага.

— Еще раз повторяю, — с нажимом произнес кайзер, — все мои действия продиктованы беспокойством. Ваше рассеянное поведение тревожит не меньше, чем ваши… гмм… особенности.

— Это только следствие и ее причина. Мои «особенности» сделали из меня изгоя.

— Вы сами сделали из себя изгоя, Генрих. Я мечтал о достойном преемнике и опоре в старости, а получил…

— Кого? Чудовище?

— Заметьте, не я это сказал, — устало ответил его величество, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза. — Мне каждый день докладывают о ваших перемещениях. Сходки анархистов. Кабаки. Дома терпимости. Курильни в портовых доках. Вы собираетесь взрослеть?

— Не раньше, чем вы признаете во мне взрослого, — сквозь зубы процедил Генрих и продолжил, все более распаляясь: — Говорите, я должен соответствовать статусу. Но когда в последний раз меня допускали до заседания кабинета министров? Или до военного смотра? Меня называют Спасителем, но жизненно важные вопросы решаются за моей спиной! Рабочие повально болеют чахоткой, которую уже прозвали «авьенской болезнью», но никто не собирается создавать условия для улучшения жизни малоимущих. Почему мои предложения не рассматриваются всерьез?

— Вы несправедливы, сударь, — голос кайзера стал на тон холоднее. — И желаете всего и сразу, но так не бывает. Доверие нужно заслужить. И я не допущу вас до власти, пока вы не поймете всю полноту ответственности, которую она налагает.

— Власти у меня нет, — усмехнулся Генрих, поглаживая зудящие руки. — И, как понимаю, никогда не будет.

— Все зависит только от вас. Ваше вольнодумие не просто тревожит, мой дорогой. Оно пугает. Взять хотя бы эти гнусные стишки, — его величество слегка поморщился, однозначно демонстрируя свою осведомленность и отношение к происшедшему. — Ваш приятель редактор оказался куда мудрее. Если бы он напечатал их, то «Эт-Уйшагу» грозило бы закрытие, а ему самому — арест. Я же со своей стороны, как кайзер и отец, пока еще смотрю на ваше ребячество сквозь пальцы, но не желаю, чтобы мой сын вместо того, чтобы поддерживать традиции рода, высмеивал семью и правительство.

— Традиции слишком закоснели. До ритуала еще долгие семь лет, а вспышки недовольств в Туруле и Равии происходят уже сегодня.

— Вспышки успешно подавлены.

— Но это не значит, что они не повторятся.

— Именно поэтому прошу вас оставить глупости и попойки с вашими друзьями-революционерами. Пора бы уже остепениться.

— О! Вижу, вы оседлали любимого конька! — Генрих закатил глаза.

— Да, я снова о женитьбе, — его величество грузно наклонился над столом, ловя ускользающий взгляд сына. — Не позорьте древний род Эттингенов. Ваша матушка поддерживает меня в желании увидеть вас женатым, обремененным семьей и детьми.

— Скорее, вам нужен наследник, не отмеченный Богом, — нервно усмехнулся Генрих и провел рукой по волосам: темным от рождения, но порыжевшим после того, как Господь коснулся их огненным перстом. Под пальцами рассыпались потрескивающие искры, и Генрих быстро сложил руки на груди. — Хотите пересадить меня из одной клетки в другую?

— Я и без того предоставил вам достаточно свободы и времени, — сдержанно возразил кайзер. — Но вы использовали его нерационально. Теперь я настаиваю на женитьбе в ближайшие дни. В идеале — помолвка должна состояться на ваше двадцатипятилетие.

— Десять дней? — Генрих болезненно приподнял брови, зуд становился невыносим.

— Вы даете мне десять дней на то, чтобы выбрать супругу?

— Я даю вам возможность самому выбрать супругу, — его величество акцентировал на слове «самому». — И если через неделю вы все еще не определитесь с выбором, сделаю это за вас.

— Польщен доверием, ваше величество, — Генрих склонил голову в ироническом поклоне. — И понимаю желание обзавестись здоровым потомством.

— Ни я, ни ваша матушка не просили Бога о такой судьбе для вас.

— Поэтому держите меня в золотой теплице, как чудодейственную травку, которую однажды срежут и перетрут в порошок?

— Не дерзите, мой мальчик! — кайзер выпрямился, глаза блеснули холодной сталью.

— Я все еще могу наказать вас!

— Так сделайте это! — Генрих рывком поднялся с кресла, оно заскрипело ножками по натертому паркету. — Закройте меня в сумасшедшем доме! Оглушите морфием! Посадите на цепь! Вы доверяете кому угодно: шпикам, министрам, Дьюле — но только не мне! — теперь Генрих почти кричал. — Не собственному сыну!

— Сядьте!

Его величество тоже поднялся: монументальный, пожилой, но все еще крепкий, на голову ниже и Дьюлы, и сына — но всегда глядящий свысока.

— Нет, ваше величество! — Генрих отступил к дверям, весь дрожа от яростного возбуждения. — И давайте закончим этот разговор.

Кайзер остановился, словно раздумывая. Его голова с тяжелыми бакенбардами тряслась.

— Я только хотел спросить, — подбирая слова, медленно произнес он, — почему мы никогда не говорим, как нормальные люди, сын?

Лицо Генриха покривилось. Его стигматы горели, пылали внутренности и глаза. Мигрень вспарывала мозг хирургическим ножом, и Генрих подумал, что если он задержится здесь еще на пару минут, если не найдет способа успокоиться, то вспыхнет прямо сейчас.

— Не знаю, отец, — ответил он. — Вы — император Авьена, а я — сосуд для воли Господа. Разве кто-то из нас нормален?

2.2

Особняк графа фон Остхофф, Кройцштрассе.


— Мне нужно увидеть Спасителя.

Графиня Амалия фон Остхофф приоткрыла аккуратный ротик и убористо перекрестилась. Аристократически бледная, анемичная, в пеньюаре из полупрозрачного муслина, она олицетворяла идеал авьенских модниц: до сих пор пила уксус и толченый мел, чтобы сохранять идеально-белый цвет лица, смеялась негромко и рассыпчато, и в высшей степени овладела искусством падать в обмороки. Над чем Марго, обладая природной грубоватостью, приправленной цинизмом покойного мужа, отчасти посмеивалась, но и отчасти завидовала.

— Устройте мне аудиенцию, — продолжала Марго, роняя слова, как медяки. — Чем скорее, тем лучше. В идеале этим же утром.

— Ах, дорогая баронесса! — графиня всплеснула руками, округло распахивая оленьи глаза. — Это так внезапно и странно! Вы без приглашения, среди ночи…

Она украдкой глянула в зеркало: не встрепаны ли волосы, не запачкана ли белизна пеньюара? Марго проследила за ее взглядом, с досадой отмечая разительный контраст между этой великолепной холеной женщиной и самой собой — усталой, измученной бессонницей, пропахшей чужим табаком и пылью авьенских улиц. Что сказал бы фон Штейгер, если бы увидел ее такой?

«Если маленькую грязную свинку забрать из хлева и одевать в шелка, она все равно найдет возможность вываляться в грязи».

Марго посмурнела и сцепила пальцы в замок, под манжетой отчетливо прощупывался стилет — острота и близость клинка дарили иллюзию контроля.

— Вы тоже явились ко мне без приглашения и среди ночи, графиня фон Остхофф, — заговорила она. — И я приняла вас, как родную сестру.

Амалия вздрогнула: качнулась перьевая оторочка, тонкие пальцы смяли муслиновый подол.

— Ох, Маргарита! — вполголоса, нервно подергивая щекой, заговорила графиня. — Как можно такое забыть? Моя душа полна благодарности, а сердце — любви и к вам, и к моему дорогому Никко, — тут она пугливо обернулась через плечо, пламя свечей качнулось, выжелтило щеку, и Марго на всякий случай отодвинулась чуть дальше в тень. — Но, ради Пресвятой Мадонны и Спасителя, — голос упал до шепота, — не упоминайте об этом так громко!

Она заломила руки и с мольбой глянула на Марго — испуганная, пусть привлекательная, но уже немолодая и нервическая женщина. Ее тайна — невысказанная, грязная, запертая под ключ, — хранилась у баронессы на сердце. Покойный старик был прав: после его смерти Марго превратилась в подобие выгребной ямы для многих авьенских аристократов, вот только сливали в нее отходы души, не тела. Стыдясь бесчестия, не смея довериться духовнику, к ней приходили под покровом ночи, и баронесса фон Штейгер охотно раздавала индульгенции за приемлемую плату. Преимущественно, женщинам.

Графине фон Остхофф было, что скрывать: тайная беременность, не менее тайные роды, больной сын, которого Марго устроила в тот самый славийский приют, из которого когда-то ее выкупил барон, и откуда она сама впоследствии забрала Родиона. Раз в полгода Амалия высылала приюту чеки, с них малый процент ложился на банковский счет баронессы, но сейчас Марго волновали не деньги.

— Обеспечьте мне аудиенцию у его высочества, — повторила она. — Завтра утром. И будем квиты.

Амалия сжала пальцами виски, словно усмиряя разыгравшуюся мигрень.

— Завтра? — простонала она. — Невозможно! Дайте мне время!

— Его нет, — отрезала Марго. — От вас зависит моя судьба и судьба дорогого мне человека.

— Вы режете меня на куски! — глаза Амалии закатились, и отблеск свечей выжелтил кожу, обозначив мелкие морщинки возле век. Как ни молодись, как ни ухаживай за телом, но бег времени скоротечен: сегодня добавляешь себе пару лет, а завтра, стыдясь, пудришь старческие пятна. Впрочем, для авьенцев увядание наступало довольно поздно и никогда не служило препятствием для безумств и разврата. Вспомнить хотя бы фон Штейгера, вот уж кто был настоящим живчиком в свои семьдесят три.

За те невероятно долгие, отвратительно скотские ночи, когда барон по-звериному насыщался ею, Марго успела и удивиться выносливости авьенцев, и понять ее причину.

— Рубедо, — произнесла она вслух.

Слово выплеснулось, как жидкий огонь. Амалия отшатнулась и быстро перекрестилась на витраж, с которого взирал Спаситель — губы улыбчивы, но глаза невыносимо серьезны.

— Ваш муж, граф фон Остхофф, — продолжила Марго, не сводя взгляда с витража и вся подрагивая от внутреннего напряжения. — Он вхож в ложу «Рубедо», не так ли?

— Да, — слабо откликнулась Амалия, нервно выкручивая подол. — Как и барон фон Штейгер, земля ему пухом. Как герцог Бадени, граф Вимпфен и его преосвященство…

Она замолчала, в глубине зрачков плясали искры, а за спиной Спасителя полыхал огонь — очищающее пламя, когда-то уничтожившее одного человека, чтобы спасти тысячи.

Он умер за твои грехи и воскрес для твоего оправдания…

У себя на родине Марго лишь слышала о великом акте самопожертвования, который совершил император Авьенского престола. В те давние времена чума едва коснулась Славии гниющем ногтем, но уже пожрала Турулу, Равию и Костальерское королевство. Великий Авьен — соединение торговых путей и очаг заражения — агонизировал и распадался. Люди молили Бога об избавлении, но он оставался глух к мольбам. Тогда-то Генрих Первый Эттингенский взошел на костер.

И сам стал Богом.

— О-о! — протянула Амалия, прижимая ладони к груди. — Дорогая, я поняла, куда вы клоните!

Пламя свечей отражалось в стеклянных глазах Спасителя.

Однажды его привязали к кресту и обложили хворостом. Принесли в жертву, чтобы остановить эпидемию. Сожгли заживо на глазах у измученных людей.

Огонь — место, где была разрушена власть болезни.

Огонь — место, где была разрушена власть греха.

Огонь — это расплата за долги.

— Конечно, мой муж хорошо знаком с его преосвященством, — продолжала ворковать Амалия. — Недавно он получил степень Мастера из рук самого епископа! Маргарита, я достану вам лучшую протекцию! Сегодня же!

Барон фон Штейгер любезно рассказал, что случилось потом.

«Они взяли его прах, Маргарита, — слышался его безмятежный голос. — Смешали с кислым виноградным спиртом и выпарили на песчаной бане. Когда тени покрыли реторту своим тусклым покрывалом, эликсир возгорелся и, приняв лимонный цвет, воспроизвел зеленого льва. Они сделали так, чтобы лев пожрал свой хвост, а потом дистиллировали продукт. И вскоре увидели появление горючей воды и Божественной крови.[1] Кто ее вкусит — обретет бессмертие…»

Барон назвал этот ритуал «Рубедо».

— Уже утром вы увидите Спасителя! — возбужденно закончила Амалия. — Разве это не прекрасно?

Ее круглые глаза восторженно блестели.

Марго увидела в них незамутненную, искреннюю любовь: с такой шагают в огонь, с ней идут на войну. Во имя такой любви ревностно хранят традиции под покровительством ложи «Рубедо» и каждое столетие поклоняются новому Спасителю, чтобы потом принести его в жертву, замолить грехи и предупредить эпидемии.

За эту слепую любовь погибнет и Родион…

Марго стряхнула оцепенение. Тени скользнули по витражу, вычернив глазницы Спасителя.

«Не человек, — напомнила себе Марго. — Только орудие Господа».

А еще единственная надежда для Родиона.

— Благодарю, графиня, — ответила она, быстро приседая в поклоне. — Сегодня вы спасли одну невинную жизнь.

[1] Цитата из «Книги двенадцати врат» английского алхимика Джордж Рипли (XV век)

2.3

Ротбург, зимняя резиденция кайзера.


Ночь прошла в тревожном ожидании. За это время Марго выпила не менее пяти чашек кофе, и теперь ее сердце колотилось, как оголтелое. Она прижимала ладонь к груди, через шелка и кружево чувствуя, как похрустывает сложенное вчетверо письмо от графа фон Остхоффа с убористой закорючкой-подписью епископа Дьюлы и резолюцией: «Прошу принять к рассмотрению».

В этот момент Марго могла бы гордиться собой, но думала только о Родионе — маленьком Родионе, проведшем ночь в тюремной камере, где пахнет гнилью и табаком, где из соседних камер доносится пьяное мычание бездомных и рассвет едва-едва просачивается сквозь узкую щель под потолком. Место, куда более отвратительное, чем славийский приют.

«На что ты пойдешь, чтобы вызволить брата? — вкрадчиво спрашивал покойный барон. — Ляжешь под очередного престарелого аристократа? Под самого Спасителя, или, может, кайзера? А, маленькая шлюшка?»

Марго больно и зло ущипнула себя за мочку уха. Призрачный голос пропал, оставив на языке кисловатый привкус желчи.

Авьен просыпался: по-собачьи порыкивал фабричными гудками, выдыхал керосин и копоть, распахивал тусклые ото сна глаза-окна. Мальчишки-газетчики, позевывая и подтягивая почтовые сумки, тащились через перекрестки. Один за другим гасли фонари, отступая перед напором августовского солнца, вползающего на шпиль кафедрального собора Святого Иеронима.

Накатывала тошнота: не то от тревоги, не то от выпитого кофе, не то от бессонной ночи. В глаза будто насыпали толченого стекла, и Марго болезненно щурилась на позолоченный герб, где огненная Холь-птица разворачивала алые с черной изнанкой крылья, чтобы сгореть дотла и снова восстать из пепла.

Адъютант принял ее письмо, пробежал глазами и повел за собой через анфиладу комнат, отделанных белыми с позолотой резными панелями. Тяжелые люстры на медных цепях отбрасывали на паркет причудливые тени. Страха почти не было, как и понимания, что говорить Спасителю. Марго раз за разом мысленно проигрывала грядущую встречу, но слова путались, и образ кронпринца — трогательный и возвышенный, тот, что традиционно изображали на витражах, — смазывался под натиском воспоминаний о полицейском участке, где воздух насыщался стойкими алкогольными парами и визгливым смехом проституток.

В приемной не оказалось свободных мест: посетители расположились в креслах, пролистывая свежие газеты или просто переговариваясь друг с другом. Иные бродили вдоль полок из красного дерева, глазея на книги в сафьяновых переплетах, но за прошедшую ночь Марго порядком утомили суета и многолюдность, поэтому она облокотилась о стену и прикрыла глаза, но все равно слышала монотонный гул голосов — так майские жуки кружатся у фонарей, и жужжат, жужжат…

…слышали о помолвке герцога Н.?

.. а из какого рода невеста?

…не советую ходить в мясную лавку на Хольцгассе, мясник дерет втридорога… говорят, война будет.

…дурак, кто так говорит! Спаситель на что?

…вчера на Шмерценгассе обыск был.

…от войны не спасешься.

…мне рассказывала бабуля — царствие ей небесное! — что прошлый Спаситель до ритуала еще целых десять лет на троне просидел.

…так прошлое императорское величество — небесного царствия и ему! — преставился рано, а нынешнее здравствует, дай Бог ему здоровья!

…говорят, его высочество выдвинул закон, чтобы и наши детки, простых работяг и бедняков, могли в школы ходить и в университеты поступать.

…чепуха! А работать кто будет?

…фон Штейгер, прошу пройти. Фрау?..

Марго встрепенулась, точно ее выдернули из вязкой и убаюкивающей трясины. Голоса еще отдавались эхом под черепной коробкой, комната расплывалась разноцветными кругами, которые наплывали друг на друга и разламывались, обнажая черноту дверного проема.

Боже, она едва не заснула в приемной его высочества! Марго в тревоге оглядела собравшихся — нет ли среди просителей общих знакомых? Не то, чтобы ее слишком заботили вопросы репутации, но лучше не давать лишних поводов для сплетен, тем более, когда твой брат находится в тюрьме по обвинению в государственной измене.

— Баронесса?

— Это я! — поспешно ответила она, отлипая от стены и взволнованно одергивая перчатки. — Я баронесса фон Штейгер. Прошу меня простить.

— Его высочество ожидает, — голос адъютанта ровный, но во взгляде неодобрение. Марго снова ущипнула себя за мочку, вздохнула и быстро пересекла приемную, провожаемая завистливыми взглядами тех, кому предстояло прождать дольше. У самого порога замедлила шаг: волнение зародилось в животе, потом взмокли и задрожали руки.

«Не обманывайся, — шепнул в голове барон. — Мальчишка закончит виселицей, и никакой Спаситель не поможет!»

«Идите к черту!» — мысленно ответила Марго и, окончательно стряхнув оцепенение, пересекла порог кабинета.

И тут же встретилась со взглядом императрицы Марии Стефании Эттингенской.

Она взирала с огромного — от пола до потолка, — портрета и улыбалась блуждающей улыбкой Джоконды. Свет серебрил рассыпанные по пышному кринолину звезды, само же лицо находилось в тающей дымке. Видимо, художник вдохновлялся образом Пресвятой Девы Марии, потому изобразил императрицу возвышенно-неземной.

Более никаких портретов или икон, ни одного изображения Спасителя.

Марго остановилась в замешательстве.

Комната снова распалась на цветовые пятна — алые, как обитые штофом стены, и белые, как сводчатый потолок. Потом моргнула и разглядела самого Спасителя: тот сидел за круглым письменным столом спиной к портрету, в рыжих волосах гуляло августовское солнце.

— Ваше высочество, — Марго присела в реверансе, опуская взгляд и приглушая ресницами агрессивную сочность огня и белизны. — Я счастлива…

Слова увязли во рту, по шее сползла щекочущая капля. Боже, как тут жарко! Неужто сейчас, на изломе лета, во дворце уже затопили камины и печи? Снять хотя бы перчатки, вот только и его высочество был в них — темно-красных, обтягивающих пальцы, как вторая кожа. Медленно, будто нерешительно кронпринц взял с подноса бокал, куда слуга — пожилой, но все еще представительный и статный, — выжал добрую половину лимона, и осведомился:

— Воды, баронесса? Или, может, кофе?

У Спасителя оказался приятный и немного усталый голос. Слуга подал поднос, и Марго машинально стиснула холодный хрусталь бокала. Кофе на сегодня достаточно.

— Благодарю, ваше высочество.

Вот сейчас предложит присесть.

Не предложил. Отпил воды и поднял на просительницу нездорово поблескивающие глаза — не такие пронзительно-янтарные, как на портретах, но все же отливающие в ржавчину. Или в том виновато освещение?

— Переходите к делу, баронесса.

— Конечно, ваше высочество, — голос сорвался. Как сухо и душно здесь! Казалось, сам воздух потрескивает, насыщенный грозовым электричеством. Марго хотелось воды, но рука, сжимающая стакан, одеревенела. — Мой муж, барон фон Штейгер… — имя далось с трудом, но с чего начинать разговор, как не с перечисления мужниных заслуг? — Он всю жизнь верно служил во благо Авьенской империи. Дважды награжден Железным Крестом первого класса, из рук самого кайзера.

— Похвально, — заметил кронпринц, отпив из бокала снова. Похоже, его высочество тоже маялся от жары: лоб поблескивал от пота, пальцы то и дело касались жесткого воротника. И что за отметина темнеет на шее? Не след ли засоса? Какая прелесть! — Уверен, — продолжил Спаситель, — ваш муж верный подданный Империи и прекрасный человек.

— Он умер, ваше высочество.

— Мои соболезнования, баронесса.

Ответил машинально, не потрудившись вложить в сказанное и тени сожаления. Не то, чтобы это покоробило Марго, но от Спасителя ожидалось большей чуткости. Она вздохнула и попробовала снова:

— Я пришла, чтобы просить вашей помощи…

Кронпринц отставил бокал. Уголки рта дернулись, над переносицей обозначилась вертикальная складка.

— Мои возможности сильно преувеличены, баронесса, — заговорил он, ощупывая Марго внимательным взглядом, словно одну за другой втыкал в ее лицо раскаленные булавки. — Я Спаситель, но не Христос, и вы должны четко понимать разницу, — а дальше продолжил, как по писаному: — Он — Бог-сын, зачатый непорочно, погибший на распятии и воскресший. Я же смертен и рожден от смертной женщины, только орудие для исполнения воли Господа. И я не умею превращать воду в вино, — тут он снова поморщился, покрутив в пальцах бокал, — ни тем более воскрешать мертвых.

— О, нет, нет! — Марго, наконец, поняла, к чему клонит кронпринц. — Я пришла просить вовсе не о воскрешении! Ваше высочество, — она собралась с духом, подыскивая слова, чтобы перейти к непосредственному делу, — у меня так же есть младший брат. Его имя Родион Зорев, очень умный, богобоязненный и воспитанный мальчик, — Марго говорила все быстрее, боясь, что ее перебьют или остановят. — Студент. Никогда не был замечен ни в чем противозаконном. И, клянусь, он никогда бы… никогда! Не подумал бы выступить против монархии, его императорского величества и вас! Однако, — Марго вздохнула и быстро облизала губы, бокал в ее пальцах сидел, как влитой, — во время вчерашнего обыска публичного дома на Шмерценгассе его арестовали по обвинению в государственной измене.

Сказала и замерла, переводя дух. Кровь горячо билась в висках, сердце грохотало в корсетном панцире, но внешне — Марго осмеливалась надеяться — она оставалась спокойной. Взгляд кронпринца скользнул мимо, и Марго тоже глянула вбок — там висели большие часы, секундная стрелка ползла по циферблату, отщелкивая черные деления — одно за другим.

— Мой брат невиновен, — сказала Марго, почти чувствуя, как нагревается в ее руке бокал. — У него нашли скандальные статейки, но я совершенно уверена, что он не писал их.

— Почему? — в голосе Спасителя ощущалась скука. Взгляд, прикованный к часам, скользил вслед за секундной стрелкой.

— У него не хватило бы ни смелости, ни таланта, — сказала Марго. — К тому же, бумага, на которой эти статьи напечатаны, слишком дорогая, чтобы мы могли позволить ее купить. Ваше высочество, мой брат такой доверчивый! Пылкий! Уверена, настоящему злоумышленнику не стоило труда обвести его вокруг пальца!

— Как, говорите, его имя?

Кронпринц отставил руку с уже опустевшим бокалом, и слуга поспешно, заученным и натренированным движением, наполнил его снова.

— Родион Зорев, — повторила Марго.

— Славийское? — кронпринц отпил из бокала и, вздохнув с явным облегчением, пожал плечами. — Никогда не слышал.

— Возможно, вы вспомните его визуально, ваше высочество. Худощавый, темные волосы, курносый нос, и еще…

— Каким образом я должен вспомнить его, баронесса, — перебил Спаситель, — если ни разу не встречался ни с вами, ни с ним?

Теперь он снова глядел на Марго, и она подметила покрасневшие веки и темные круги под глазами — от стресса? Недосыпа? Ночных гуляний?

«Салон фрау Хаузер — приличное место отдыха для приличных господ», — так сказал он тогда. Марго хорошо запомнила чеканный профиль с породистым, слегка вытянутым эттингенским подбородком, не раз виденный ею на монетах и иконах.

— Мы встречались, — сказала она. — Этой ночью в полицейском участке на Бундесштрассе. И вы могли бы вспомнить Родиона, когда были в салоне фрау Хаузер.

— Был где?

Его рука замерла на весу, так и не поднеся бокал к губам. Бросило в жар, и Марго заторопилась, сыпля словами, как горохом:

— О, не волнуйтесь, ваше высочество! Я ни в коей мере не пытаюсь уличить вас в чем-то порочном! В конце концов, вы взрослый мужчина, и нет ничего дурного в том, чтобы время от времени отвлечься от государственных дел! Но речь идет о свободе и добром имени моего брата, а вы, как свидетель, могли бы дать показания, и поэтому…

— Баронесса! — звук его голоса заставил Марго вздрогнуть. Взгляд Спасителя теперь прожигал насквозь, из-под убранных под шляпку волос покатились крупные градины пота, а под ребра толкнулась первая паническая волна. — Вы понимаете, кому и что говорите?

«Проболталась, безродная свинка, — голос барона фон Штейгера поднялся из глубин головы, как ядовитый туман. — Твой грязный язык отправит тебя на виселицу».

Паника скрутила живот, и Марго сипло выдохнула сквозь плотно стиснутые зубы. Комната дрогнула, распадаясь мозаичными пятнами, и не было стилета — его Марго оставила в особняке, — чтобы бросить якорь в ускользающую реальность.

— Хочу напомнить, — донесся звенящий от нервного напряжения голос его высочества, — что я — наследник Авьенского престола, Спаситель Империи и носитель воли Бога на земле. А вы обвиняете меня в посещении сомнительных заведений вроде публичного дома? С вашей стороны это или дерзость, или глупость!

— Я видела вас этой ночью в полицейском участке на Бундесштрассе, — слабо ответила Марго и не узнала собственного голоса. Алые и белые пятна вращались, как в зоотропе, и из них выплывало только одно — нервно подергивающееся лицо Спасителя.

— Я не был в полицейском участке на Бундерштрассе. Ни этой ночью, ни когда-либо еще.

— Но…

— Вздор! — кронпринц поднялся из-за стола.

Марго вдруг подумала, что и она сама, и все просители там, за дверью — только ничего не значащие деления на циферблате его часов. Секунда пройдет за секундой, кто-то получит удовлетворение своего прошения, кто-то отсрочку, а кто-то — отказ, у кого-то прервется жизнь, но в ровном и выверенном течении жизни его высочества не изменится ничего. И будет новый день, и новые просители, и так же, нетерпеливо поглядывая на часы, Спаситель будет казнить и миловать, а потом удалится на обед, болтая о грядущей помолвке герцога Н.

— Прошу, ваше высочество, позвольте мне объяснить! — она еще пыталась, цепляясь за острые осколки распадающегося мира. — Клянусь, это останется между нами! Но если вы были в участке… если были в салоне на Шмерценгассе… вы могли видеть там моего брата! Вспомните его! Возможно, вы видели, как кто-то передавал ему бумаги! Ваши показания будут очень ценными! Я видела эти гнусные стишки, и уверяю, что…

— Откуда?

Марго запнулась. Сердце теперь стучало где-то у горла, стесненная корсетом грудь вздымалась и опадала, щеки горели огнем.

— Кто показал вам эти скандальные статьи? — повторил кронпринц. — Договаривайте, баронесса! Я должен знать все!

Марго внутренне застонала. Будь проклят ее длинный язык! Отхватить бы его стилетом, чтобы не выбалтывать лишнее! Бедный, бедный шеф-инспектор Вебер… Жаль, если его разжалуют.

Но еще жальче маленького Родиона.

Не будет больше лошадки-качалки, ни книг по естествознанию, ни любовных стишков, которые он прятал в столе, наивно полагая, что Марго не найдет их и не прочитает. Все это поглотит темная и злая сила, из смертельных объятий которой Марго однажды вырвала брата — воспоминания о пожаре нет-нет, да и вторгались в кошмары, а детский страх мешал Марго жечь лампы и подолгу сидеть у камина, — но все же не уберегла.

Сможет ли спасти снова?

— У меня есть связи в полиции, — наконец, сквозь силу проговорила она.

— Чудесно, — без радости ответил кронпринц. Напряжение ходило в нем волнами, рот подергивался, пальцы выстукивали по столу дробь. — Эти связи помогли вам пробиться на аудиенцию ко мне этим же утром?

— Я получила протекцию от его преосвященства.

Глаза Спасителя полыхнули, словно кто-то внутри его головы зажег маленькую лампу. Послышался тихий треск — так потрескивает молния прежде, чем ударить в громоотвод, так трещит, занимаясь, пламя, — но над Авьеном ни облачка.

— Значит, вас послал епископ Дьюла, — подытожил кронпринц. Он говорил ровно, но Марго уловила в голосе нотки приближающейся истерики. — Мало того, что дворец напичкан шпионами, — продолжил он, кривя в отвращении рот, точно каждое слово давалось через боль. — Подглядывают. Подслушивают. Вынюхивают. Докладывают о каждом шаге. А теперь проникли в мой собственный кабинет!

— Ваше высочество, вы должны помочь!

Марго подалась вперед. Рука дрогнула, и бокал выпал из разжавшихся пальцев. Под ногой хрупнули осколки.

— Подите прочь, — дрожа, ответил кронпринц, откидывая голову и становясь разительно похожим на императрицу — ее глаза, полные огня и жизни, взирали на Марго с портрета. Не дева и не святая, но тоже Мария, и тоже мать Спасителя. В истории все повторяется бессчетное количество раз. И снова, и снова, и снова…

— Я не шпион, — сбивчиво заговорила Марго. — Совсем не шпион, лишь несчастная и отчаявшаяся женщина! Умоляю! Вы ведь были там! К чему отрицания?!

— Томаш, проводите баронессу! — повысил голос кронпринц. — Она уже уходит!

Черный силуэт слуги качнулся, солнечный свет померк. Сзади распахнулась дверь, и кто-то за спиной Марго доложил:

— Ваше высочество, лейб-медик прибыл и ожидает.

— Признайте, вы были там! — простонала она и рухнула на колени. — Дайте показания! Спасите моего Родиона!

Слова катились, как пустые желуди — все мимо, мимо… Спаситель столь же недосягаем, как солнце: лишь только поманил надеждой, и тут же скрылся в тучах.

— Томаш! Передайте просителям, что приема сегодня не будет!

Ее подхватили под руки, поволокли к дверям.

— Какой же вы Спаситель! — кричала Марго. — Какой Спаситель, если не можете спасти даже одну жизнь?!

Алые и белые пятна, наконец, слились в грязевую кашу. Ужасно проигрывать. Ужасно осознавать, как все в этом мире несется по кругу: не отвести беду, не обмануть смерть — они все равно взыщут долги, и запросят вдесятеро больше.

2.4

Ротбург, зимняя резиденция кайзера.


— Вы слишком много работаете, ваше высочество. Отсюда неврастения.

Взгляд лейб-медика плавал за стеклами пенсне: овальными, в коричневой оправе, походившими на крылья стеклянной бабочки (Зге1а о!о. Четыреста двадцать пятой в коллекции.

Они хорошо видны с кушетки: аккуратно нанизанные на булавки, помещенные под стекло, рассортированные по семействам — под каждым экземпляром — бумажка, подписанная от руки, — и неподвижно-мертвые.

— Много работаю? Вздор! — Генрих дернул плечом. — Я изнываю от безделья, герр доктор!

— У вас очень плотный график, — лейб-медик говорил негромко и доверительно. Так, наверное, разговаривают с детьми или умалишенными. — Приемы, званые ужины, верховая езда, охота, а впереди театральный сезон…

— Где я снова буду красоваться в императорской ложе как разряженная кукла, — раздраженно отозвался Генрих. Боль пульсировала в затылке, сдавливала, точно тяжелым шлемом, и не шли из головы слова с отчетливым славийским акцентом: «Какой же вы Спаситель, если не можете спасти даже одну жизнь?!»

Мальчишка сам виноват: попался так легко и глупо! А, может, и сам работал на тайную полицию Штреймайра, не зря настырная баронесса — слишком юная для вдовы и слишком смазливая дли шпикессы, — так настаивала на знакомстве с ним. Играла на жалости, на совести, Бог знает, на чем еще! Все ради того, чтобы вытряхнуть из Генриха признание, поймать на слове, на обмолвке или неверном жесте, запротоколировать, направить донос в канцелярию или самому епископу — хватило же наглости признать, что от него! — и, наконец, пришпилить обвинением, как булавкой.

Не будет этого!

Генрих зло сдернул перчатку и по ладони оранжево рассыпались искры.

— Ваше высочество! — голос лейб-медика звеняще тревожен. — Я должен осмотреть ваши ручки, прошу вас быть аккуратными.

Прикосновения лейб-медика порхающие, совершенно неуловимые. Он — единственный, кому дозволено касаться огненных рук Спасителя, но, кажется, это радовало доктора не больше, чем самого Генриха.

— С возрастом заживление проходит быстрее, — продолжил лейб-медик, ощупывая зарубцевавшиеся стигмы. — Но вы должны предотвращать произвольные возгорания…

Должен!

Ненавистное слово, неизменно вызывающие в Генрихе тихую ярость. Вся его жизнь — череда долженствований и обязательств.

Будь хорошим сыном.

Соответствуй ожиданиям.

Спаси преступника.

Сдохни сам, но всех облагодетельствуй!

— Необходимо уменьшить нагрузку и соблюдать правильный распорядок дня…

Это на руку его отцу.

Его величеству на руку запереть сына в золотой клетке, дозволять ему слишком многое, чтобы сохранять иллюзию свободы, но держать подальше от государственных дел.

— Пойдут на пользу пешие прогулки перед сном, свежий воздух, витаминизированное питание…

Конечно, никакого вина.

— И никакого вина, — будто соглашаясь, добавил лейб-медик. — Беспорядочные связи тоже прекратить.

— Лишаете меня всех радостей жизни, доктор?

Генриха трясло. Жар накапливался за грудной костью и ядом растекался по венам. За правым плечом лейб-медика чернела большая бархатная А1горПапеига[1], алые пятна рассыпались по нижнему краю крыльев, как тлеющие угли.

— Это для вашего блага, ваше высочество, — возразил лейб-медик. — Я назначу вам бром и…

— К чертям бром! — отчетливо ответил Генрих, и доктор замолчал, приоткрыв рот, аккуратно окаймленный темными усиками. — Вы знаете, сколько мне осталось?

— На все воля Господа, — ответил лейб-медик, выпрямляя спину. Глаза, заключенные в овальные рамки пенсне, поблескивали тревогой.

— Вы говорите как его преосвященство, — с отвращением произнес Генрих.

— Я говорю как христианин. Мы все смертны…

— Подумайте, как человеку легче прожить, — перебил Генрих, нервно заламывая брови и косясь на пресс-папье, сделанное из настоящего человеческого черепа, — в полном неведении или считая дни до смертного часа? Здоровые люди вроде вас порой обращаются к шарлатанам, только бы приподнять завесу над собственным будущим. Но спросите любого, кто неизлечимо болен — будь то прокаженный или сифилитик, — каково ему жить с осознанием скорой смерти?

— Но вы не больны, ваше высочество, — возразил лейб-медик. — Ваша мигрень есть результат напряженного труда…

— До этого вы пеняли на беспорядочный образ жизни, — усмехнулся Генрих, почесывая ладонь. Зуд становился нестерпимым: точно крохотные огненные черви сновали под кожей, прогрызая в его плоти невидимые ходы. — Но я хорошо помню причину ее появления.

То было лето, богатое на грозы.

К вечеру небо налилось сливовым соком, и огненные нити молний то и дело вспыхивали над охотничьим вольерным заказником.

— Смотрите, ваше высочество! — сказал маленькому Генриху учителю Гюнтер, поднимая его лицо за подбородок и указывая вверх, где в трещине облаков мерцал и переливался пурпуром живой небесный огонь. — Это Господь объезжает владения на огненной колеснице. В правой руке у него меч, в левой весы. Вот умрете — рассечет он вашу грудь пламенным мечом и достанет сердце. Если творили в жизни добрые дела, слушались батюшку-кайзера и почитали Бога — то будет оно легким как перышко лебединое, тогда откроются вам райские врата. А если творили зло и были непослушны — будет сердце тяжелым, как камень, и тогда повергнет Господь вашу душу в геенну огненную, где гореть вам тысячи лет в вечных муках!

— Я буду послушным! — сказал Генрих и заплакал. — Пожалуйста, учитель! Не отдавайте меня злому Богу!

Учитель рассмеялся и, потрепав мальчика по взмокшим волосам, зашагал вперед. А Генрих замешкался. Тогда и услышал сухое потрескивание, как если бы над его головой ломали веточки хвороста или чьи-то иссушенные кости. Запрокинув лицо, он увидел огненное колесо: оно вращалось с невероятной скоростью, и было раскалено-белым, но совсем не горячим, зато Генрих чувствовал, как поднимаются волоски на его теле — все вместе и каждый в отдельности. Мальчик прирос к месту, не в силах ни побежать, ни позвать на помощь, а только следил за бешеным вращением огня, в последний момент успев заслониться руками.

Взрыв был такой силы, что мальчика отбросило на землю. Трава вокруг была сожжена, и одежда на Генрихе висела черными лохмотьями. Контуженного и обморочного, его доставили во дворец. Тогда и обнаружили, что, кроме обожженных ладоней, Генрих никак не пострадал.

Небесный огонь вошел в его руки и остался тлеть под кожей.

Отмеченный Богом.

Спаситель.

Смертник.

— И все же, — продолжил лейб-медик, вытряхивая Генриха из воспоминаний, и с каждом словом все глубже вколачивая мигренозную спицу в его затылок, — я советую прислушаться к рекомендациям. В противном случае… — он поджал губы и скорбно глянул на Генриха поверх пенсне, — буду вынужден доложить его величеству.

— Донести? — дыхание перехватило. Огонь рвался наружу, глодал суставы и жилы, и Генрих сжал кулаки, ощущая, как скапливается и потрескивает в мышцах напряжение.

— Ваше высочество, это не…

— Я понял! — перебил Генрих, отшатываясь. — Снова контроль! Доносы! Жалобы! — его речь стала отрывистой и быстрой, слова выкатывались с языка крохотными шаровыми молниями. — С детства я словно в тюрьме! Не могу заниматься тем, что мне нравится! Ходить без сопровождения шпионов и гвардейцев! Всюду слежка! Обязательства! Интриги! Довольно!

Кулак с глухим стуком опустился на подлокотник кушетки.

Генрих не услышал треска и не почувствовал боли, как не почувствовал ее пятнадцать лет назад, только сощурил глаза от нереально яркой вспышки и инстинктивно отклонил голову. Пламя жарким языком коснулось уха, и Генрих услышал крик лейб-медика:

— Стража! Скорее, стража!

Огонь полыхал, пожирая его руку и подбираясь к плечу, сворачивая ткань рукава в хрусткую черную бересту.

— Живей, живей!

Захлопали двери. Эхо шагов отзывалось в голове болезненным гулом. В густом оранжевом зареве неясно, кто перед ним, лишь слышен сдавленный крик:

— Разойдись!

Миг — и холодный вал окатил его с головой.

Генрих упал на подушку и закашлялся, отплевываясь от пресной воды. Его тут же подмяли под себя, скрутили, не давая ни вывернуться, ни пошевелиться.

— Нет, нет! — сбивчиво хрипел Генрих. — Не надо…

Горелая ткань расползалась под пальцами доктора. За его спиной — фигуры гвардейцев и Томаш с опустевшим ведром. И волосы, и бакенбарды Томаша мокры, словно камердинер окатил водой сначала самого себя, а уж потом — господина.

— Не дергайтесь, ваше высочество! Сейчас вам станет легче…

— Не надо, — все еще пытался дозваться Генрих, затравленно глядя в лоснящееся лицо доктора и мимо него — на бабочек, развешанных по стенам, на стопку книг по естествознанию, на человеческий череп. — Вы убиваете меня… Вы все убиваете меня!

Никто не отозвался.

Укол острый, как укус осы. И столь же ядовитый.

— Вот так, — лейб-медик выпрямился, ловко выдернув из предплечья Генриха длинную иглу, и тут же закрыл место прокола салфеткой. — Отдыхайте, ваше высочество.

И закричал, оборачиваясь к Томашу:

— Мазь и бинты живее!

Знакомая волна зародилась под ложечкой и начала расширяться, смывая тревогу и страх, выглаживая издерганные нервы Генриха, таща за собой на мягкое илистое дно. Там, в полумраке и тишине, зрели куколки будущих бабочек, неповоротливые и словно оцепеневшие — и этим похожие на Генриха. Сквозь толщу воды, подсвеченную теплым золотом, он видел Томаша: мокрый не от воды, а от пота, и пахнущий столь же неприлично-остро, камердинер ловко заматывал вспухающие волдырями руки кронпринца, точно повторяя на Генрихе стадии усложненного метаморфоза, превращая его из личинки в куколку, а потом…

Генрих не знал, каким он станет потом, в конце жизни, когда рассыплется на искры и пепел. Сейчас, покачиваясь на ласковых волнах эйфории, какой-то частью он даже желал этого. Наверное, так чувствует себя мотылек, упрямо летящий в огонь.

— Огонь… — повторил он вслух, катая во рту ватный язык. — Вы знаете… почему бабочки летят на огонь? — и, не дожидаясь ответа, продолжал, запинаясь и время от времени проваливаясь в беспамятство: — Они принимают лампы… за небесные светила… и используют их как… навигационную константу. Но внутренний компас сбивается… и они кружатся… кружатся часами… пока не подлетят ближе и не… опалят крылья. Разве… не прекрасная смерть?

— Вы правы, ваше высочество, — лейб-медик поклонился, словно переломился надвое, и поднял с пола чемоданчик. — Запас брома и морфия оставляю, как обычно, у Томаша. Соблюдайте рекомендации, набирайтесь сил и поменьше думайте о смерти, меланхолия вам не к лицу.

Генрих не ответил и отвернулся. Стало не больно, совсем легко. С письменного стола беспечно улыбался череп, в его глазницах зияла манящая пустота.

2.5

Ротбург, зимняя резиденция кайзера.


Раскат грома вытряхнул из забытья.

Свежо, зябко. Гроза будет. В грозу сам Господь бродит по миру и кого тронет огненным пальцем — тот обратится в пепел.

— Томаш, закрой окно!

Генриху бояться нечего. На сердце — безмятежная тишина. Течение мыслей ровное, свежее, лишь изредка нарушаемое далекой суетностью голосов. А еще шепотом: «…спасти… даже одну жизнь…»

Что-то важное, насущное. Вспомнить бы…

— Томаш, подойди!

Камердинер аккуратно прикрыл рамы и отвернулся от окна: свет золотил пушок на лысине и уложенные — волосок к волоску, — кончики бакенбард.

— Да, ваше высочество?

Снова гром. Так странно: гроза и солнце!

Генрих приподнялся с подушек и обнаружил себя лежащим на кушетке, заботливо накрытым шерстяным пледом. На бархатной обивке — черные проплешины.

— Я сорвался, Томаш?

— Перенервничали, ваше высочество. С кем не бывает.

В голосе камердинера выученная вежливость, но глаза тревожны. Такие же были у женщины…. баронесса-как-ее-там?

Генрих рассеянно пробежался взглядом по влажно поблескивающему паркету, новому — с иголочки, взамен прожженного — кителю на спинке стула, собственной забинтованной руке. Сморщившись, потянул за край бинта.

— О, нет, нет! — камердинер в два шага очутился возле кушетки. — Доктор не велел…

— Плевал я на доктора!

Бинт поддался и, извиваясь белым червем, сполз с обожженного плеча. Не страшно, вполне терпимо. Волдыри сойдут, оставив после себя оспенные отметины.

— Ты помнишь ее имя?

— Чье, ваше высочество?

Вот — снова раскат! И суета за дверями.

— Баронессы со славийским акцентом…

— Фон Штейгер, ваше высочество.

«Мой брат такой доверчивый… Вспомните его… дайте показания… какой же вы Спаситель!»

— Именно, — Генрих сел, опираясь на кушетку, и поморщился от короткой прострелившей плечо боли, но все-таки окончательно сорвал бинты и швырнул под ноги. — Она получила протекцию Дьюлы. Узнайте, что их связывает. И работает ли баронесса на тайную полицию.

— Да, ваше высочество. Может, перевязку?

— Пустяк! — отмахнулся Генрих, и Томаш поклонился, умудряясь одновременно поднять бинты и протянуть перчатки. — Запомните еще одно имя: Родион Зорев. Выясните, существует ли такой человек и действительно ли его арестовали вчера ночью после облавы на Шмерценгассе.

В памяти — угловатая фигура, беспокойные руки и ломкий юношеский голос: «Мы, студенты, встанем плечом к плечу рядом с вами! Только дайте знак!»

— Вот и проверим, — пробормотал Генрих, медленно натягивая перчатки. — Такой человек может быть или наивным дурачьем, или талантливым актером. Ставлю на второе: с начальника тайной полиции станется сперва подсаживать шпиков к моему столу, а после и подкладывать в мою постель…

Он не договорил: за окном снова раздался грохот, только теперь Генрих понял, что это никакой не гром.

— Который час, Томаш? — спохватился он. — Никак полдень?

— Четверть второго пополудни, ваше высочество.

— Как? — Генрих обратил встревоженный взгляд к окну: там голубело чистое августовское небо. — Отчего же палят пушки? И, кажется, меня ожидает портретист…

— Я взял на себя смелость отменить его. Ваша матушка…

— Что…?

Генрих замер, и сердце тоже замерло, а потом оглушительно и радостно стукнулось в грудную клетку, вторя последнему пушечному залпу.

— Ее величество прибыли в Авьен полчаса назад, — закончил Томаш, снимая со стула китель. — И уже спрашивали о вас.

Генрих рывком поднялся с кушетки.

— Так что же медлишь?

Пуговицы снова заскользили по лайковой коже перчаток, но на этот раз Генри нетерпеливо отвел руки камердинера, вскричав:

— Сам! Я сам! Открой пока окна, тут невыносимо дышать, и ужасно тянет гарью! Радостное возбуждение покалывало изнутри, к щекам приливал жар.

— Отмени на сегодня все дела. Кучера вели отпустить, сегодня останусь дома. Мебель заменить и срочно! Нельзя, чтобы матушка увидела и растревожилась! Она отдыхает теперь?

— Направилась в императорские конюшни, ваше высочество.

Томаш раздвинул портьеры, и ворвавшийся ветер принес запах акаций: Генрих с наслаждением вдохнул его полной грудью и заулыбался.

— Узнаю ее величество. Должно быть, соскучилась по своей сноровистой липизанке[2] Зизи.

Последняя пуговица — у воротника, — послушно и бойко скользнула в петличку. Вот, чего не хватало утром: укола морфия и радостной новости. И не было бы ни мигрени, ни мучительно тяжелого разговора с отцом, ни встречи с наглой баронессой, ни срыва…

Солнце, перевалив через полдень, горело над крышами, облизывая их теплым золотистым языком. Небо синее-синее, глубокое, как крылья МогрИо сНсНиз[3], как прогулочное платье ее величества, выделяющееся на фоне белых конюшен и бледно-желтого песка тренировочной площадки.

— Не тяни! Не тяни! Отдай поводья!

Покрикивания старого Йоганна хорошо слышны в прозрачном воздухе. Сам старик, учивший еще маленького Генриха, грозил хлыстом и щурил слезящиеся глаза сквозь белую пыль, поднимаемую копытами лошади — не менее старой, чем конюх, нагловатой, но подходящей для обучения. Сейчас в дамском седле напряженно восседала малышка Эржбет, а ее величество, облокотившись о перила загона, смеялась так звонко, беспечно и хорошо, что Генрих замер, не в силах сделать и шага.

Он видел лишь ее спину — гибкий и стройный стан, обтянутый ярко-синим атласом. Темные локоны, убранные в высокую прическу и крупными завитками падающие на плечи: в волосах то вспыхивали, то гасли жемчужные искры.

Генрих страстно желал, чтобы она обернулась, но в то же время робел.

Они расстались на прошлое рождество, и с тех пор императрица странствовала беспрерывно: весну провела в Туруле, потом держала путь в Балию, к старшей дочери Ингрид, потом — в Костальерское королевство, к средней Софье, оттуда — на острова. В редких письмах, пахнущих морской солью и магнолиями, рассказывала о собственном самочувствии и погоде, в конце сухо интересовалась делами семьи, и никогда — империи.

Для Марии Стефании Эттингенской помпезный и шумный Авьен тоже казался золотой клеткой, из которой, однако, она находила возможность сбегать, а Генрих — нет.

— Хлыстом по крупу, ваше высочество! Не бойтесь! — продолжал надрываться старик Йоганн. Кобыла упрямилась. Малышка Эржбет боязливо похлопывала кнутом по лоснящимся бокам.

— Смелее, милая! — императрица помахала дочери.

Игла ревности кольнула сердце. Генрих сжал зубы, чувствуя, как вслед за щеками загорелись уши. Наверное, со стороны он выглядел совершенно комично, когда стоял тут — растерянный, неловкий, пылающий, как рождественская свечка. Эржбет повернулась в его сторону и засмеялась.

— Генрих! — радостно крикнула она, нетерпеливо подпрыгивая в седле. — Смотри, как я могу!

И выпустила поводья.

Почуяв свободу, кобылка потащила. Эржбет пискнула и взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, ухватиться за ускользающие поводья, но успела лишь вцепиться лошади в шею. Кобылка дернула шкурой и перешла на рысь.

Оцепенение отпустило мгновенно. Генрих сорвался с места, хотя слишком хорошо понимал, что не успеет. Видел, как подол платья скользнул по мышастому боку, как старый Йоганн негромко крикнул:

— В седло, ваше высочество! Держитесь! Скажите: ти-хо шаг…!

Не договорил. Пискнув, Эржбет соскользнула в пыль. Шляпка закувыркалась, подхваченная ветром.

К калитке они с матушкой успели одновременно.

Генрих дернул сухие доски, раздался треск, а потом истеричный крик Марии Стефании:

— Не трогай! Ради Бога!

Толкнув его плечом, императрица выбежала на площадку, подметая подолом песчаную муку. Генрих остановился, обидчиво раздувая ноздри, и только следил, как сестру с одной стороны поднимает Йоганн, с другой — Мария Стефания.

— Эржбет, милая! Ты ушиблась?

Девочка подняла чистые, залитые слезами глаза.

— Немного…

И тут же спрятала лицо на груди матери, вздрагивая от тихого плача.

— Прошу прощения, ваше величество! — заговорил, оправдываясь, Йоганн. — Шарлотта послушная кобылка, но порой бывает своенравной. Ее высочество достаточно уверенно держалась в седле, и я решил…

— Отныне решать буду я! — нервно перебила Мария Стефания и поцеловала дочь в спутанную макушку. — Не плачь, мое сердце… Пусть у меня отобрали сына, но тебя я никому не отдам!

Ее беспокойный взгляд скользнул над плечом малышки Эржбет, на миг задержался на Генрихе… по спине тотчас разлился зябкий холодок, и он небрежно оперся о загон и заметил:

— Девочке необязательно учиться ездить верхом.

— Вздор! — ответила императрица. — В семь лет я уже отлично держалась в седле, и очень рассчитываю, что Эржбет переймет мою страсть к верховой езде!

Она поднялась, опираясь на учтиво подставленную руку Йоганна и помогая подняться дочери, оттерла ей мокрые щечки.

— Вот так, моя хорошая. Ты ведь продолжишь завтра, да?

— Да, мамочка, — отозвалась Эржбет, совсем не по-королевски шмыгнув носом. — А ты не уедешь?

— Нет, милая. Я останусь надолго, — снова мягкий поцелуй в щеку, ласкающее прикосновение к волосам. Девочка потянулась, обняла императрицу за шею, и Генрих задержал дыхание.

С тех пор, как его отметил Господь, Генриху не позволялись объятия. О, это было настоящей пыткой, ведь матушка была красива, так красива и недоступна, что он — даже отчаянно того желая, — не мог дотронуться до ее лица.

Подкожный огонь, подогретый ревностью и обидой, злобно куснул изнутри. Генрих прикрыл глаза, выравнивая дыхание.

Считай, золотой мальчик.

Один… два… четыре…

Как в детстве велел учитель Гюнтер.

Эржбет окончательно повеселела и, опередив матушку, подбежала к брату.

— Генрих, ты видел? Я ехала верхом! И махала тебе, а потом упала! Так здорово!

Девочка захлебывалась эмоциями, ее глаза восторженно сверкали, улыбка — до ушей. И ни следа слез.

Внутреннее пламя поворчало и улеглось.

— Да ты настоящая всадница, и вся в матушку, — улыбнулся Генрих, неосознанно протягивая руку, чтобы потрепать сестренку по волосам.

— Генрих! — испуганный окрик возвратил в реальность. Он уже и сам испугался неосторожности и спрятал руки за спину.

— Я не причиню ей вреда, — ответил, будто оправдываясь. — Скажи, я разве когда-нибудь обижал тебя?

— Не-а! — протянула Эржбет. — А покажи, как огоньки пляшут?

— Только не здесь! — Мария Стефания мягко отстранила Эржбет. — Ступай с Йоганном, милая. Увидимся за ужином.

— А ты не бросишь нас больше? — встревоженно спросила малышка.

— Нет, — вымученно улыбнулась императрица. — Обещаю.

Эржбет поверила. Как верил и Генрих, и его старшие сестры — давно замужние и разъехавшиеся одна в Костальерское королевство, другая — в Балию, — верили и всегда обманывались в ожиданиях.

— Вы ведь не продержитесь более двух недель, — с тоской заметил Генрих, наблюдая, как Йоганн уводит принцессу, а конюхи загоняют кобылку, явно повеселевшую после маленькой победы над всадницей.

— Разве ты не рад меня видеть?

Приблизившись, матушка дотронулась до его лица. Генрих глубоко вздохнул, ощущая, как по телу прокатывается теплая дрожь.

— Я рад, — ответил он. — Конечно, рад. Я слышал, как в честь вашего возвращения палили пушки…

— Тебя знобит?

— От волнения.

Она заглянула в его глаза — улыбчивая, все еще красивая высокомерной, зрелой красотой. Щеки подсвечены фарфоровым румянцем, нос тонкий, правильный, в глазах отражено атласно-синее Авьенское небо.

— Тогда, может, поцелуешь мать?

Генрих шагнул вперед, ткнулся губами в матушкины губы — сладкие, хранящие вкус свежесобранной вишни, — она засмеялась и ответно поцеловала в щеку. Голова поплыла от запаха ее волос, цветочных духов, пыли чужих дорог, морской соли, детства, нагретого луга…

— Нет, нет! Не обнимай, — сказала она, отстраняясь, и Генрих стыдливо отвел руки.

— Ты знаешь, я этого не люблю, — а сама дотронулась до его виска. — Ты как будто еще повзрослел с нашей последней встречи.

— А вот вы нисколько не изменились, — улыбаясь, ответил он.

— Не льсти мне, дорогой. Имея четверых детей нельзя не измениться. Но я прощаю, — ее рука порхающе прошлась по волосам. — Кто причесывает тебя? Томаш? Ведь знает, что я люблю, когда у тебя волосы зачесаны слегка на правую сторону, а не назад. Это ужасно старомодно!

— Я доверяю вашему вкусу, матушка.

Хотелось поймать ее ладонь, почувствовать пальцами бархатистость кожи, приникнуть к плечу, как в детстве…

— И вот, скоро оторвется петличка, — расстроенно заметила императрица, поправляя Генриху воротник. — Сегодня же велю пришить покрепче. Вообрази! Балиийская королева сама штопает мужу и детям белье! — она засмеялась, но сразу же посерьезнела. — Пропадете без меня. И что тут, Генрих? — Мария Стефания дотронулась до его шеи, и Генриха бросило в краску. — Боже, какой конфуз! Пора бы остепениться.

— Вы говорите, как его величество, — смущенно ответил он.

— Я знаю о вашем разговоре, — императрица осуждающе качнула головой. — Ты был не очень-то сдержан.

— Вот как! Похоже, у вас есть собственные шпионы! Кто они? Мои адъютанты? Томаш?

Императрица рассмеялась и погладила Генриха по плечу.

— Томаш любит тебя, дорогой. И его величество тоже. Возможно, по-своему. А тебе не мешало бы извиниться за дерзость.

— Вы правы, — нехотя согласился Генрих, кривя рот. — Я принесу отцу извинения, но исключительно ради вас.

— Ты все такой же упрямец, — вздохнула императрица, подхватывая Генриха под локоть и увлекая прочь от загонов по вымощенной дорожке. — И так же вспыльчив. Меня это тревожит. Надеюсь, выполняешь предписания лейб-медика?

— Не хочу лгать вам, матушка. Но и расстраивать тоже.

— Не хотел, а расстроил. Генрих, ты знаешь, как я тебя люблю и как тревожусь за тебя, даже находясь вдали от Авьена.

— Тогда, возможно, вам стоит бывать тут чаще?

— Мне душно здесь, дорогой.

— Мне тоже.

— Я ищу свободы.

— Все мы.

— Но у Спасителя есть определенные обязательства перед империей.

— Как и у ее величества императрицы.

Мария Стефания рассмеялась, показывая ровные, выложенные в жемчужный ряд зубы.

— С тобой невозможно спорить, мой мальчик.

— Я ищу поддержки, а не спора, — вздохнул, снова почувствовав волнующий аромат цветов и моря. — Но обещаю сделать все, что в моих силах, если это порадует вас.

— Даже жениться?

Они остановились. Беленые конюшни остались позади, по левую руку — постриженные шарами кустарники. Острое желание взять матушку за руку нахлынуло вновь, заставив Генриха до хруста сжать челюсти.

— Отец поставил условие, — выцедил он, глядя исподлобья. — Приурочил помолвку ко дню моего рождения.

— О! — императрица вскинула тонкие брови. — Карл Фридрих и в молодости был крутого нрава.

И отвела лукавые глаза, улыбаясь.

— Я думал, вы не готовы становиться бабушкой, — заметил Генрих.

Императрица сдвинула брови.

— Не говори так, дорогой! Конечно, я не хочу стареть, но Авьену необходим наследник. Ах, — Мария Стефания завела глаза, — как покойная императрица, моя дражайшая свекровь, сетовала, что у меня рождаются только девочки! И как радовалась, когда родился ты.

И снова заулыбалась, нежно глядя на Генриха. Он покривил губы в подобии ответной улыбки.

— Радость не была долгой, не так ли?

— Мое сердце рвется на части, — вздохнула матушка, заламывая брови. — Я многое отдала, чтобы оградить тебя от бед, мой мальчик. Сначала забрала от свекрови, потом — от этого солдафона Гюнтера. Но все равно не уберегла…

Она умолкла. Свет струился по атласу платья. Небо — безоблачное, спокойное. Интересно, в день его смерти будет такое же ясное небо?

Генрих вздрогнул и поежился. Захотелось прижаться к матушке, совсем как в детстве. Спрятать лицо у нее на груди и забыть обо всех печалях и страхах.

— И после меня вы попробовали снова, — сказал он, глядя мимо матери, на ярко-зеленую листву, на желтые дорожки, на пестрых 1пасЫ$[4], порхающих над клумбами. — И родилась Элизабет…

— У императрицы есть определенные обязательства перед империей, — мягко произнесла Мария Стефания, и в ее голосе послышалась грустинка.

— Как и у Спасителя, — в тон ей ответил Генрих. Моргнул и поднял на императрицу серьезные глаза. — Вы хотите наследника, на которого можно оставить Авьен?

— Так заведено, — откликнулась она. — И не нам менять законы бытия, мой милый.

— А если я попробую? — спросил он. — Изменю то, что начато моим предком Генрихом Первым?

И тотчас умолк, сам испугавшись вопроса. Ресницы матушки дрогнули, она сама затрепетала, как бабочка, накрытая сачком. Еще немного — и порхнет на свободу, испуганная, хрупкая, невесомая. И снова растает, как чудесная дымка, как наркотический сон, оставив его в тоске и одиночестве.

Не сознавая, что делает, Генрих поймал ее ладонь.

Мария Стефания не вскрикнула и не отшатнулась, только глубоко вздохнула и подняла на сына прозрачные глаза.

«Ты не сделаешь мне больно, дорогой?» — читалось в них.

— Я люблю вас, матушка, — сказал он, сжимая ее пальцы. — И ради вас готов жениться хоть на ведьме.

Императрица нервно и заливисто рассмеялась.

— Отчего же на ведьме! Балийская принцесса будет хорошей партией.

— Но у нее длинный нос, — возразил Генрих. — И еще она плоская, как доска.

— Ну а принцесса Равии? — не унималась императрица. — Ей шестнадцать, и она не Дурна…

— Зато избалована и с несносным характером.

— Не более твоего, мой Генрих.

— И все-таки, — сказал он, поглаживая ее ладонь, и наслаждаясь прикосновением — запретным, почти интимным. — Если вы так желаете сковать меня кандалами брака, что я получу взамен?

— Взамен, — повторила Мария Стефания, задумчиво глядя на сына. — Что же ты хочешь, мой милый?

В горле сразу пересохло. Генрих провел языком по губам, и сипло выговорил, проглатывая окончания и торопясь высказать наболевшее раньше, чем императрица снова оттолкнет его:

— Останьтесь на мою свадьбу. И позвольте хотя бы иногда обнимать вас…

— И только? — императрица приподняла бровь.

— И только, — эхом ответил Генрих.

Павлиний глаз порхнул над его плечом.

Глупые бабочки тянутся к свету, не понимая, что свет может и убивать.

— Хорошо, — наконец, сказала Мария Стефания. — Обещаю.

Солнечные блики рассыпались по ее диадеме. Генрих счастливо вздохнул и уткнулся носом в материнское плечо.

Наверное, любовь тоже может убивать. Неразделенная, без оглядки, тлеющая в сердце с самого детства и не находящая выхода.

— Ну, хватит, хватит, — заговорила императрица, отстраняясь от Генриха и пряча виляющий взгляд. — Я не люблю этого… Ох, да ты совсем одичал! — она нервно засмеялась и поправила прическу. — Мой милый, ради тебя я вытерплю этот душный и шумный Авьен, с его невыносимой помпезностью и фабричным дымом. Ты доволен?

— Да, матушка, — ответил Генрих. Радость пульсировала в височной жилке. — А я ради вас готов вытерпеть еще один ошейник.

Обеими руками он взял ладонь императрицы и, наконец, коснулся губами. Мария Стефания испустила долгий вздох.

— Мне жаль, — с искренним сожалением сказала она. — Я бы хотела для тебя лучшей судьбы, мой Генрих.

— Наши желания ничего не значат, — ответил он. — Мы все в плену у своего рожденья. И убиваем себя во имя других.

Отстранившись от матушки, он вытянул руку ладонью вверх: на нее, точно привлекаемая невидимой силой, опустилась бабочка.

Глава 3. Дешевле, чем булавка

Особняк барона фон Штейгер, затем полицейский участок на Бундесштрассе.


Сначала она плакала от безысходности, потом от злости, а потом слез и вовсе не осталось. Марго словно высохла, съежилась, ночь просидела в комнате брата в обнимку с облупившейся лошадкой-качалкой, а к утру провалилась в беспамятный сон. Там и нашла ее Фрида.

Сперва — горячая ванна, затем — обед, который в Марго заталкивался почти насильно. После стопки бренди она ожила и больше не плакала.

«Слезами горю не поможешь», — так говорил барон, и Марго в очередной раз убедилась в справедливости поговорки.

Снова и снова прокручивая в голове случившийся разговор, она сперва корила себя за навязчивость и бестактность, потом вспоминала скучающий взгляд его высочества, последние нелепые обвинения, и вместо неловкости и досады приходила злость.

Ее грубо выволокли за дверь, на глазах у многих просителей. Наверняка, сейчас по Авьену ходят довольно скандальные сплетни, и нет никого, кто заступился бы за вдовствующую баронессу, заткнул сплетникам грязные рты, кто помог бы вызволить Родиона…

«На что ты пойдешь ради любви к брату?»

В тот же день Марго собралась на Бундесштрассе.

Великий Авьен — столица Священной Империи, город, отмеченный Богом, — со своими бульварами, соборами, доходными домами, эклектикой и барокко, с кричащими газетчиками, пестрой толпой, афишами, зазывающими на открытие театрального сезона, казался Марго напыщенно-пустым, где под внешней позолотой пряталась вековая гниль. Этот запах преследовал Марго всю дорогу до полицейского участка — может, виноваты сточные воды? Или солнце, слишком припекающее для августа? — и она прятала нос в надушенный платок. Хоть бы немного свежести! Но нет, течение Данарских вод лениво и сонно, реку давно приручили и заковали в гранитные берега. Наверное, она завидует своим свободным и бурным славийским сестрицам. Так Марго с тоской и завистью вспоминала оставленную родину: поместье в провинции, чистый воздух и простор. Где это все? Пожрал ненасытный огонь.

Как иронично: однажды сбежав от смертельной стихии, вновь оказаться в огненном гнезде Холь-птицы — владычицы Авьена.

С Родионом ей дозволили видеться каких-то пять минут.

Мальчишка еще более осунулся и побледнел. Рубашка, некогда белая и выглаженная Фридой, изрядно помялась, на плече желтели подпалины.

— Наверное, меня уже отчислили из университета, — первое, что сказал он сестре.

— Скажи, кто передал тебе бумаги, — ответила она.

— Они мои, — упрямо буркнул Родион и прошептал совсем тихо, под нос: — Я не имею права…

— Кого бы ты ни покрывал, — жестко заметила Марго, — это бесчестный человек. Он подставил…

Мальчишка вдруг поднял лицо. Взгляд, всегда мягкий, задумчивый и будто бы погруженный внутрь, заострился и оледенел.

— Не смей! Ты не понимаешь, Рита!

Выпалил и осекся, нахохлился. Подпалины на рубашке выступили отчетливо и ярко — так бывало, когда Фрида, совсем юная и только поступившая в услужение, забывала вовремя убрать с сорочки нагретый утюг.

Марго не успела спросить: время вышло, и ее — взволнованную и злую, — повели назад.

— Он знает, Отто! — цедила она между глотками воды, обеими руками сжимая стакан, и нервно оглядывая кабинет инспектора Вебера, точно выискивала следы пребывания здесь настоящего злоумышленника. — Но боится сказать. А, может, ему окончательно задурили голову.

— Вы были на аудиенции у его высочества, Маргарита, — совершенно неуместно не то спросил, не то заметил Вебер.

— Вы в курсе?

Инспектор подкрутил ус, усмехнулся.

— Мне доложили сегодня утром.

Марго отставила стакан.

— Вы следили за мной, Отто?

— Не за вами.

Она сперва нахмурилась, потом вспомнила:

«Дворец напичкан шпионами. Подсматривают. Вынюхивают. А теперь проникли в мой собственный кабинет!»

— Я видела кронпринца здесь, — проговорила она, давя в груди закипающее волнение. — Той ночью, когда арестовали Родиона. Ведь он тоже был в борделе на Шмерценгассе, так? Скажите мне, Отто!

— Тише! — инспектор сдвинул брови и быстро глянул на запертую дверь, на зарешеченные окна, потом придвинулся к Марго и заговорил, понизив голос и тщательно подбирая слова: — Вы поступили опрометчиво, Маргарита. Похоже, хваленая выдержка оставила вас, раз вы решили в обход меня и моего начальства просить о помощи у августейших особ.

Марго вскочила, порываясь ответить, но жесткая рука инспектора вернула ее на стул.

— Сидите! — нотки, не терпящие возражений, показались ей знакомым — так говорил покойный муж, и Марго привычно застыла, переплетя пальцы и в тревоге глядя в свинцово-серые глаза полицейского. — Пока я мало могу сделать для вас, но перевести вашего брата в более щадящие условия я в состоянии. Был, — поправился Вебер, от этого короткого слова в груди похолодело и сжалось. — Но после вашего прошения, — инспектор скривился, точно высказанное слово причинило ему боль, — к герру Зореву присмотрятся особенно тщательно. Уже спрашивали стенографию его допроса…

— Боже! — простонала Марго.

— Именно, — быстро ответил Вебер. — А скоро начнут копать и под вас, не сомневайтесь. К тому же, вы сами проболтались перед его высочеством о своей связи с полицией.

— Его высочество принял меня за шпика!

— И не без основания. Он находится под наблюдением двадцать четыре часа в сутки.

— И вы знали, что кронпринц был на Шмерценгассе? — выпалила Марго, стискивая резную спинку.

— Кронпринц Эттингенский почетный гость этого заведения.

Марго застонала, прикрыв дрожащими пальцами глаза.

Конечно, он лгал. Все, что было сказано в том жарко натопленном кабинете, было ложью.

— Я не могу поверить, Отто… Наследник империи не может…

— Уж поверьте, — отрезал Вебер. — Ради будущей жертвы можно простить некоторые слабости, поэтому сейчас Спасителю позволено все.

— Даже ломать чужие жизни?

Марго била дрожь. Она глядела на инспектора, но видела не его — только лицо Авьенского наследника, иконописное, выложенное мозаикой, в ладонях — огонь, вместо глаз — два пустых янтаря.

Орудие Господа, в которое вдохнули силу, но забыли вложить душу.

Спаситель, который не пожелал спасти.

— Вы слушаете?

Марго встрепенулась, мозаика рассыпалась на искры, и перед ней снова очутилось сосредоточенное и вспотевшее лицо инспектора.

— Я говорил, что попробую поправить ту плачевную ситуацию, в которой вы оказались по милости вашего брата и вашей собственной неосмотрительности, — повторил Вебер. — Но… в ответ на небольшую услугу.

Она сглотнула, побелела лицом. Где-то на краю сознания гнусно захихикал покойный барон.

Бесчестье или смерть?

Если смерть грозит Родиону, то бесчестье Марго переживет, ее жизнь и так стоит меньше булавки.

— Вы так побледнели! — услышала она голос Вебера. — Позвольте, я не собираюсь предлагать ничего предосудительного и, тем более, противозаконного. Вот, — он выложил на стол два картонных, пестро расписанных прямоугольника, — я, без вашего позволения, рискнул приобрести пару билетов на открытие театрального сезона. Вы не откажете в удовольствии сопроводить меня в ложу?

Марго в оцепенении глядела на билеты.

— Я понимаю, в такой момент, — поспешно продолжил инспектор. — Быть может, неуместный. Но тем важнее вам сейчас отвлечься. Тем более, первая в сезоне постановка, знаменитый «Иеронимо, принц ютландский», соберет немало почетных гостей, я бы мог познакомить вас с некоторыми… Прошу вас, не отказывайтесь.

Вебер вложил картонку в ладонь Марго, и она машинально сжала билет — он пах бумагой и краской, плотный, оттиснутый на хорошей машинке. Вроде той, на которой печатали скандальные статьи.

— Подумайте, Маргарита, — повторил Вебер и накрыл ее пальцы своими. — Обещайте.

— Да, — ответила она, поднимаясь. — Я обещаю подумать, Отто.

Потом инспектор проводил ее до экипажа, учтиво подсадил и заплатил кучеру — Марго не возражала. Ее руки еще чувствовали прикосновение Вебера.

Под кого ты ляжешь, маленькая свинка? Театр — ведь это только предлог. Его высочество спустил тебя с лестницы, инспектор — примет в свою постель.

Марго зло ударила кулаком по сиденью и крикнула кучеру поворачивать к набережной.

Там было немного свежее, просторнее. На противоположном берегу Данара раскинулся парк — оттуда доносился легкомысленный вальс. Над головою — глубокое небо, а в груди так тяжко, точно сердце обратилось в камень. Если перегнуться через перила и спрыгнуть — утянет на дно.

Марго отпрянула, глотая горячий августовский воздух. Мимо, презрительно щурясь и покачивая над головами кружевными зонтиками, прошли чопорные фрау. На тумбах пестрели афиши, исполненные в тех же цветах, что билет в руках Марго, обещая лучшую постановку знаменитой пьесы и присутствие самих коронованных особ.

Марго долго смотрела на них, отгородившись от мира невидимой скорлупой, куда больше не попадали ни посторонние звуки, ни запахи, ни цвета. А были только эти крикливые бумажки, только картонный билет в руках. Да еще огненная Холь-птица взирала с герба, как олицетворение бесконечного цикла смертей и перерождений.

На что ты пойдешь ради любви, Маргарита?

Она уже знала ответ.

Вернувшись домой, Марго запечатала билет в конверте и отправила обратно на адрес: Второй полицейский участок, Бундесштрассе, пятнадцать.

3.1

Авьенекий университет, Штубенфиртель.


Натаниэль Уэнрайт один из немногих, кто не боялся приветствовать Генриха за руку.

Вызывающе загорелый, в бриджах и пробковой шляпе, он оттягивал на себя внимание студенчества и профессуры, позволяя кронпринцу оставаться в тени.

— Судя по экипировке, прямиком из Афары, — заметил Генрих, небрежно облокотившись о перила главной лестницы и нервно посматривая на спешащих студентов из-под полей прогулочного котелка, удачно скрывающего рыжие волосы.

— Или Бхарата?

— Бхарата, — крупнозубая улыбка Натаниэля приподняла кончики усов. — Скажу тебе, Харри, жара стояла, как в тигле, — его речь, летящая, быстрая, с мягким ютландским акцентом, заглушала шум из открытых окон, выходящих на студенческий городок. — Наш проводник подхватил малярию, пришлось извести на него весь запас хинина. Еще и на обратном пути в Каликату едва не обокрал какой-то оборванец! Схватил трофейную сумку, полагая, будто в ней битком набито ютландских фунтов! Пришлось познакомить нахала с моим коронным джебом[5], иначе остался бы ты без подарка.

Натаниэль достал из походной, перекинутой через плечо сумки плоскую коробочку. В ней на белой подложке покоилась крупная бабочка кофейного окраса, ее закругленные крылья пестрели завораживающим сочетанием темных и светлых волнистых линий.

— Брамея?[6] — от волнения накалились ладони, и Генрих поспешно отвел руки, рассматривая бабочку со стороны, но не касаясь ее. — Не видел ничего подобного раньше.

— ВгаЬтаеа Ма'итпдМН, — с гордостью сообщил Натаниэль, и, поймав быстрый взгляд Генриха, продолжил: — Да, да, мой друг, можешь поздравить меня с открытием. Первый в мире экземпляр — и он твой!

— Я весьма польщен, — ответил Генрих, завороженный гипнотическими переливами узоров. — Она прекрасна, Натан. За одно это открытие ты достоин докторского звания.

— Вот и вторая причина, по которой я готов принимать поздравления, — продолжая улыбаться, ответил Натаниэль.

— Шутишь?

— Ничуть! Я защитился в Сарбэнне в мае, оттуда направился в Бхарат, и вот я здесь. Новоиспеченный доктор Уэнрайт.

Смех Натаниэля заразителен. Его живые глаза наполнены энергией и силой, его развитые плечи и смуглая кожа — как вызов бледным и анемичным авьенцам, и эта открытая уверенность отчасти передавалась и Генриху, отодвигая на второй план его вечную нервную настороженность. Рядом с Натаниэлем становилось легче дышать, и Генрих с улыбкой заметил:

— Сегодня же устроим грандиозную пьянку! Сколько ты пробудешь в Авьене?

— До конца семестра. Рождество проведу с семьей, иначе моя бедная Эмма зачахнет с тоски. Но постой! У меня есть и другой сюрприз.

Натаниэль протянул сверток в коричневой бумаге. Генрих принял его осторожно и, сдерживая волнение, развернул.

«Дневные и ночные бабочки Авьена. Иллюстрированная энциклопедия», — вилась надпись большими золочеными буквами. И имя — Рудольф Габихтсберг.

Щеки вспыхнули от радости и смущения.

— Тебе удалось издать рукопись? — пролистал, задержался взглядом на предисловии: «Созерцание и коллекционирование бабочек обостряют понимание прекрасного, а их изучение развивает наблюдательность и мышление. Энциклопедия содержит 450 видов бабочек, ареалом обитания которых является Авьен…»

— Издать и перевести на два языка, — радостно подхватил Натаниэль. — Галларские лепидоптерологи[7] крайне заинтересовались твоей работой и много расспрашивали об этом Габихтсберге. Пришлось извернуться и придумать несуществующую биографию. Но, Харри! Я не понимаю, зачем прятаться под псевдонимом?

— И как ты себе представляешь мое имя на обложке? — Генрих аккуратно закрыл книгу, держа за края переплета и вздрагивая от каждого покалывания в кончиках пальцев. — Генрих Карл Мария Рудольф Эттинген, кронпринц Авьена, эрцгерцог Турулы и Равии?

Мимо проходящий студент заинтересованно покосился на разговаривающих, и Генрих, умолкнув, надвинул шляпу на брови.

— Возможно, не так пышно, но…

— Отец всегда был категорически против моих увлечений, — отрезал Генрих, тревожно поглядывая в пролет лестницы и бездумно поглаживая переплет. — Попытка поступить в университет в свое время жестко пресеклась. Я Спаситель, а, значит, не имею права размениваться на глупости.

— Знаю, друг мой, — сочувственно произнес Натаниэль. — По званью ты себе не господин. «Он ничего не выбирает в жизни, а слушается выбора других и соблюдает пользу государства».

— «Иеронимо». На редкость тоскливая пьеса. Однако, отец считает ее удачной для открытия сезона, матушка не может ему возразить, и мне снова придется весь вечер изображать расфуфыренный манекен и изнывать от скуки. Хотя, это меньшее зло по сравнению с женитьбой.

— Ты женишься? — оживился Натаниэль, его глаза вспыхнули искренней радостью. — Поздравляю, Харри! Давно пора! Ах, друг мой! — он усмехнулся в усы и мечтательно зажмурился, не замечая кислого выражения на лице Генриха. — Вспоминаю время, когда ухаживал за своей Эммой… Ничто так не волнует кровь, не заставляет сердце биться чаще! Как ее зовут?

— Не имею понятия.

Натаниэль удивленно приоткрыл один глаз.

— Как? Когда же свадьба?

— Через неделю.

Натаниэль открыл и другой глаз и с явным изумлением воззрился на друга.

— Я выполняю волю отца, и только, — нервно усмехнулся Генрих. — Сейчас у меня девять предложений от девяти стран, и не сегодня, так завтра я должен на ком-то остановить свой выбор, — он пожал плечами и нарочито беспечно произнес: — Что ж! Я просто выберу наименее противную, — и, подумав, добавил: — А, может, и наиболее. Подпорчу эттингенскую породу.

— Но, Харри! — возразил Натаниэль, вновь оживляясь. — Не будь так беспечен, ведь твой выбор отразится на наследнике!

— Меня тошнит от разговоров про наследование! — оборвал его Генрих. — Отец хочет здоровую кровь? Он ее получит. В конце концов, я не первый, кто вступает в формальный династический брак. Но довольно об этом! Пустые разговоры утомительны и скучны, я жажду дела.

— Кстати, о деле… — понизил голос Натаниэль. — Подожди-ка.

Он мягко забрал книгу из рук Генриха и подозвал первого же студента — кудрявого и тощего, чем-то отдаленно похожего на бедного арестованного мальчика, Родиона Зорева. Имя прочно засело в голове, перед глазами точно наяву замелькали строки полученного утром рапорта, и Генрих потер переносицу.

— Доставьте, юноша, к западному флигелю Ротбурга, — сказал он, старательно пряча лицо в поднятый ворот пиджака. — На имя Томаша Каспара. Скажите, от герра Габихтсберга. Получите двадцать гульденов.

Мальчишка живо перехватил завернутые вместе подарки Натаниэля и без лишних вопросов пустился вниз по лестнице.

— Однако, здесь расторопные студенты, — заметил Генрих. — Мне бы таких слуг.

— Могу одолжить одного, — рассмеялся в ответ Натаниэль. — Увязался в Каликате за мной беспризорник, жил в доках, в бочке из-под рыбы, сносно изъясняется по-ютландски, так и напросился ко мне в прислугу. Он из низшей касты, все равно бы закончил в нищете, а тут хотя бы читать-писать обучится. Назвал его Диогеном, — Натаниэль подмигнул Генриху и закончил: — Может, пристроишь куда-нибудь? Арапчата в Авьене экзотика.

— Покажешь своего Диогена, — рассеянно ответил Генрих. — Я же вот о чем хотел спросить. Имя Родион Зорев тебе о чем-то говорит?

— Пожалуй, нет, — без раздумий ответил Натаниэль. — С какой кафедры?

— Естествознание. Его арестовали на днях за хранение революционных прокламаций.

— Помилуй Бог! — воскликнул Натаниэль, удивленно вскидывая выгоревшие на солнце брови.

— Убеди деканат не отчислять его до окончания разбирательств, — сказал Генрих. — Мальчишка оказался не в то время и не в том месте, отчасти в этом есть моя вина.

И вина редактора Имре Фехера, надо думать. Кто в здравом уме пошлет желторотого щегла в элитный бордель на встречу с его высочеством, которого и без того преследовали шпики? Теперь Фехер сам залег на дно, издание «Эт-Уйшага» приостановлено, и Генриху несподручно выходить с ним на связь, а неудачливый студент ночует в каталажке. Что ж, придется немного потерпеть: в силах Генриха перевести Зорева в щадящие условия, нанять изворотливого адвоката и, если нужно, внести залог. Вот только Зорев, если верить рапорту, упрямится в показаниях и по-прежнему берет всю вину на себя.

Смелый мальчик. Глупый мальчик.

— Я сделаю, — к облегчению Генриха, пообещал Натаниэль. — Но попрошу кое-что взамен.

— Пожертвование?

— Не в гульденах, — уклончиво ответил Натаниэль и подхватил Генриха под локоть.

— Это касается одного открытия… впрочем, пройдем со мной и я объясню по порядку. 

3.2

Авьенский университет — старейший в империи, — раскинул корпуса на краю Штубенфиртеля, старого города. Стеклянная голова-купол лишь немногим уступала Ротбургу, и только немногие знали, что университет строился не только вверх и в ширину, но и вглубь.

Подземные катакомбы, простершиеся под панцирем старого Авьена, давно переоборудованы под лаборатории. Дымоходы и вентиляционные трубы выведены на поверхность, в углу каждой из лабораторных камер — обязательная печь-атанор, которая топится дровами или растительным маслом, потому что настоящие алхимики никогда не использовали уголь. Генрих помнил, как его самого, совсем юного и воодушевленного маячившей впереди надеждой, привели в «учебную камору», где он зачарованно глядел на резервуары и сосуды, тигли и перегонные кубы, приспособления для дистилляции, мехи для раздувания огня, плавильные, финифтяные и обжигательные печи. Было жарко, душно, страшно, зато впервые Генриху разрешили снять перчатки и высечь пламя.

«Нигредо, — слышался чужой и гулкий голос, отдававшийся эхом от сводчатых стен.

— Здесь происходит растворение ртути и коагуляция серы, здесь материя распадается на частицы, смешивается, гниет, как компост. Запомни, золотой мальчик: все начинается с распада, со вкуса горечи и гнили, когда весь мир заражен тоской и тьмой, когда единственным выходом из бесконечно меланхолического круга является смерть. Пройди сквозь нигредо, не задерживаясь, иначе останешься пеплом…»

Тогда, от жара и духоты, от боли в обожженных ладонях, Генрих потерял сознание, и после не помнил, кто говорил эти странные слова. Да и слышал ли он их на самом деле? Епископ Дьюла двое суток сидел подле его постели и говорил о предназначении, о Господе, своею милостью одарившим Генриха, о том, что за исполнением Его воли следит всесильная ложа, и что без позволения греховно пытаться изменить течение трансмутации, о неизбежной и жертвенной смерти — «ибо прах ты и в прах возвратишься»…

Генрих слушал. И ненавидел его.

Сейчас все немного изменилось. Осталась печная топка с чугунной изразцовой дверцей, те же тигли, различные резервуары для приемки использованных веществ, новомодные микроскопы. И страха не было: Генрих давно свыкся со смертью и окружил себя ею — мертвыми бабочками, черепом на письменном столе, охотничьими трофеями, испытывая к смерти болезненную тягу, чем-то сродни тяги к морфию. Но все-таки под коростой привычек и серых будней тлела крохотная надежда на перемены.

— Вы узнали, что вызывает эпидемии? — осведомился Генрих, усаживаясь на табурет и стягивая зубами перчатку. С ногтя сорвалась искра и подпалила масляный фитиль. Желтый свет заплясал по стенам, лег на забронзовевшее лицо Натаниэля.

— Пока лишь то, что известно и авьенцам, — ответил он. — Чумную и туберкулезную палочку, холерный вибрион… только это последствия, а не причина.

— Мне нужна причина, — жестко сказал Генрих. — Я хочу покончить с этим раз и навсегда. Не из-за страха смерти… вернее, не только поэтому. А потому, что через сто лет после моей смерти начнется еще одна эпидемия. И еще одна. И еще. Чума, туберкулез, холера — не важно! Мир заражен. И Спаситель — не панацея, что бы ни проповедовал Дьюла и вся ложа «Рубедо».

— Я слышал, они все еще пытаются создать ламмервайн.

— Мы тоже, — откликнулся Генрих.

Умолк, рассматривая зарубцевавшиеся ладони — со временем кожа стала нечувствительна к огню и восстанавливалась достаточно быстро, вот и от недавней вспышки почти не осталось следа.

— Эликсир бессмертия — миф, — Натаниэль тоже опустился на стул и стащил с головы пробковую шляпу. Его волосы, густые и светлые, переходили в аккуратные бачки. — А я верю в науку и медицину. Сейчас очевидно, что далеко не все из инфекционных заболеваний вызваны известными нам патогенами. Так, например, галларский ученый не смог найти агент, вызывающий бешенство, и предположил, что этот патоген слишком мал, чтобы увидеть его в микроскоп. Об этом я и хотел сказать тебе, Харри.

— Полагаю, не только это.

— Да, — Натаниэль склонил голову. — Другой микробиолог изобрел фильтр, поры которого меньше бактерий. С помощью него можно полностью удалить бактерии из раствора, а прошедший сквозь фильтр материал есть не что иное, как новая форма инфекционных агентов. Его назвали «сотадЮт умит ЯиЮит» — растворимый живой микроб.

— Почему об этом не знают в Авьене? — раздраженно осведомился Генрих. — Пока Галлар и Ютланд развивают науку, мы погрязаем в средневековье!

— Открытие случилось совсем недавно, — развел руками Натаниэль. — И требует тщательной проверки. К тому же, политика его величества…

— К дьяволу политику его величества! — Генрих сжал кулак, сдерживая рвущееся на свободу пламя. — Он считает высшей мудростью поддерживать привычный уклад жизни, даже если эта жизнь летит к чертям быстрее паровоза!

— Так что же, революция?

— Отнюдь, — Генрих поубавил пыл и откинулся на стуле, пытаясь выровнять дыхание, все еще чувствуя нервную дрожь во всем теле. — Кровопролития я не допущу. Но это неизбежно случится, если ничего не сделать сейчас. Пламя сжирает империю. Авьен — такой же смертник, как я сам.

— У нас еще семь лет, — быстро перебил Натаниэль, доставая из внутреннего кармана бархатный чехол. — Помнишь, я говорил, что наш проводник в Бхарате подхватил малярию? Я взял у него кровь, чтобы наблюдать за развитием инфекции. А потом вспомнил про фильтр и пропустил материал через него. И обнаружил что-то еще, кроме возбудителей болезни.

Натаниэль сдвинул брови и положил чехол на колени, разглаживая его темными, как у арапа, руками.

— Этот самый У1Уит Лыбит? — спросил Генрих.

— Возможно. Не знаю. Не спрашивай, Харри. Я должен все сопоставить и все изучить. Потому что, представь себе, я взял кровь и у своих помощников и коллег, чтобы проверить, не заразились ли они.

— И?

— Не заразились, — ответил Натаниэль. — По крайней мере, не малярией. И ничем из известных нам инфекций. На самом деле, они были здоровы, как быки, и сейчас такие. Но то, что я обнаружил в крови больного проводника… этот растворимый живой микроб… он присутствовал и у них, Харри. И еще у двух сотен обследованных мною людей из Бхарата и Галлара, — помолчал и добавил. — И у меня самого.

— Ты болен? — волнение жгуче ущипнуло за грудину. Генрих поспешно натянул перчатку и наклонился вперед, пытливо вглядываясь в скуластое лицо ютландца.

— Я не могу пока утверждать однозначно, — сказал Натаниэль. — Но уже взял анализ крови у трех десятков студентов. Если наличие У1Уит ЛиМит подтвердится и у них, то… — он пожал плечами, точно оправдываясь, — хотя выборка еще не столь велика… но это легко проверить, было бы время и желание. Боюсь, что-то живет в нашем теле, затаилось и ждет своего часа. Боюсь, ты окажешься прав, Харри. Весь мир может быть заражен.

Настала обволакивающая тишина. Такая случается перед грозой. Генрих чувствовал, как волоски на его теле поднимаются, точно под воздействием электричества.

Все начинается с распада.

Вспыхнувшая когда-то эпидемия чумы не закончилась со смертью Генриха Первого, а лишь запустила цепную реакцию, вложила в людей У1Уит ЛиИит, постепенно зреющим в них и пускающим ростки, когда приходило время.

Но как же насчет Спасителя?

— Как насчет меня? — спросил Генрих вслух.

— Это и хочу выяснить, — Натаниэль вынул из чехла стеклянный шприц и вопросительно поднял на Генриха глаза. — Ты позволишь? Я должен, наконец, понять, насколько прав… или насколько ошибаюсь.


Королевский Бургтеатр.


Когда с главной лестницы выкатился алый язык ковровой дорожки, Марго — в простом платье, незаметная, как и подобает слугам, — опасливо отступила в тень.

Мимо, под звуки новомодного вальса, текла беспечная и яркая авьенская жизнь: кавалеры во фраках, дамы в длинных, до полу, вечерних платьях, с брошками в виде изящных колибри, с драгоценными диадемами на головах или в огромных, почти с мельничное колесо, шляпах, украшенных перьями и натюрмортами из фруктов. Марго следила за ними настороженными глазами и представлялась себе той девочкой из приюта, что осталась в далеком прошлом, и о которой — она надеялась, — не вспомнит никогда.

«Ты ничуть не изменилась, маленькая оборванка», — хихикнул покойный барон.

— А кто сказал, что я хочу меняться? — зло процедила Марго и тронула спрятанный в рукаве стилет.

Приютское воспитание так и не сделало из нее леди. Марго всегда держалась особняком, и, хотя довольно легко сходилась с приютскими девочками, дружить не спешила, но и на конфликты не шла. К рукоделию интересов не проявляла, к музицированию талантов не имела, зато отлично управлялась на кухне. Надо было видеть, как Марго с недетской сосредоточенностью — раз, два! — рубила головы цыплятам. При этом ее личико не выражало ни радости, ни сострадания: взгляд обращался внутрь, она будто каменела, превращаясь в какую-то другую, никому не знакомую Маргариту. И только, встречаясь с братом, оттаивала снова.

Родион был ее личной свечой, разгоняющей однообразие будней, и единственным источником тепла и света, о который Марго не боялась обжечься. Он напоминал о потерянной жизни и о том, кем она была когда-то. Взрослея, Родион все больше походил на отца, и Марго мечтала, что однажды передаст ему стилет — вещь, которую она смогла забрать с пепелища и который умудрилась спрятать под половицей, а потом пронести с собой в супружеский дом…

— Эй, с тобой говорю! Не слышишь, что ли?

Марго встрепенулась, метнула испуганный взгляд на смотрителя. Его крепкие ноги, обтянутые белыми гетрами, напоминали кегли, и так же деревянно постукивали каблуками о паркет.

— Почему не работаешь?

Смотрителя недобро сощурился, и Марго быстро присела в книксене, невразумительно мыча под нос.

— Выговорю я Хельге, — ругнулся смотритель. — Знал бы, что ее сестра умалишенная, не согласился бы на подмену. Долго она болеть собралась?

Марго с готовностью затрясла головой.

— Хорошо, если не долго, — ворчливо ответил смотритель. — Будет бездельничать — выгоню. И работу проверю. Хоть соринку увижу — сестру жалованья лишу. Поняла?

Марго закивала: поняла.

— Ступай!

Подобрав щетки, Марго бросилась к уборным.

Ей не составило большого труда втереться в доверие к обслуге Бургтеатра. Разговорчивая и бойкая Хельга, отвечающая за чистоту клозетов, с охотой обменяла один рабочий день на три с половиной сотни новеньких гульденов.

— Не знаю, для чего вам, фрау, — хихикнула она, ловко пряча купюры в лиф, — но коли напала такая блажь, то воля ваша.

— Сошлись приболевшей, — наставляла Марго. — Я подменю тебя в день премьеры. Потом же будь осмотрительна, если по городу поползут какие-либо тревожные новости, не медли — езжай на Лангерштрассе, назови свое имя и горничная вынесет еще две сотни на дорогу. Тогда собирай вещи и уезжай из Авьена.

Хельга странно глянула на баронессу, но вопросов не задала.

Черной работы Марго не боялась. Приютских девочек готовили в горничные, и высшей удачей считалось попасть в дом к богатым или не очень, но обязательно добрым господам. Марго давно перестала верить в сказки и больше всего ненавидела дни, когда их, аккуратно причесанных и наряженных в скромные платья, выстраивали перед будущими хозяевами. Марго чувствовала себя экзотическим насекомым, пойманным в склянку и выставленным в кунсткамере: ее рассматривали с холодной оценкой, не стесняясь обсуждать, насколько миловидно личико, блестящи ногти и зубы. Иногда она ловила на себе странные взгляды мужчин — ощупывающие, скользкие, будто проникающие под платье. И каждый раз молилась: не сегодня! Пожалуйста! Не меня!

Господь милостиво хранил Марго долгие пять лет. А потом молитвы помогать перестали.

В уборной витал аромат гладиолусов. Склянка с туалетной водой стояла тут же, на трюмо, рядом с графином. Марго запалила масляную лампу, и в зеркале отразилось ее лицо — бескровное, с тревожно распахнутыми глазами.

Марго задержала дыхание, справляясь с накатившей слабостью, сложила руки и ощупала кожаный чехол, нашитый под рукав. Чтобы вынуть стилет, достаточно одного движения. Знай это покойный барон, не был бы столь беспечным в первую брачную ночь, когда Марго едва не отхватила новоиспеченному супругу ухо.

«Но убить у тебя не хватило силенок, — шепнул знакомый голос. — А теперь и подавно. Тебя накажут, Марго. Но не побьют, как сделал в свое время я, а будут пытать. Тогда смерть покажется наилучшим выходом…»

— Замолкни! — прошипела Марго и, зажмурившись, царапнула ногтями запястье.

…Жизнь моя дешевле, чем булавка, но что сделают моей душе, когда она бессмертна…?

Голос оборвался хихиканьем, Марго вздохнула и отступила к дверям. Здесь, в незаметной нише, занавешенной пестрой, в цвет обоев, драпировкой, хранились щетки и ведра. Отсюда хорошо просматривалось трюмо, пуфики, журнальный столик со свежей прессой и вазой с живыми, лишь утром срезанными гладиолусами, и пестрая, в манджурском стиле, ширма.

Приятное место для отправления естественных надобностей.

Губы дрогнули, но так и не сложились в усмешку: снаружи торжественно грянул оркестр.

Марго замерла, борясь с желанием броситься к парадному входу, в толпу поджидающих гостей, увидеть, как в окружении гвардейцев на алую дорожку ступает императорская чета…

Не торопись, Маргарита. Однажды ты уже поспешила и лишь усугубила ситуацию. Хорошо, если еще не взяли под постоянный и неусыпный контроль полиции, как грозил инспектор Вебер.

Сосущая тревога скрутила желудок. Стиснув зубы, Марго ждала, пока снаружи не стихнет музыка, восторженные голоса, торопливый топот, пока не захлопают двери партера, и первый звонок не возвестит о готовности начать премьеру.

Только тогда Марго выскользнула из уборной и опасливо, ступая по краю ковровой дорожки, просеменила к дверям.

В приоткрытую щель хорошо виднелся битком забитый партер и бенуар, край сцены и пустая ложа, драпированная все тем же алым бархатом. Пустовали массивные кресла, украшенные золотыми вензелями, и тяжелые портьеры не колыхнулись даже после второго звонка.

«Они не приехали», — обожгло догадкой.

Ладони взмокли, кровь бросилась к лицу, и Марго отклонилась, боясь, что кто-то из партера — инспектор Вебер? Пошел ли он на премьеру один? А, может, не один, а с более сговорчивой дамой? — увидит ее заалевшие щеки.

Тогда к дьяволу подготовку, полные мучительных сомнений ночи, риск оказаться раньше времени узнанной и пойманной…

«К дьяволу, — повторил покойный муж. — Для шлюх и отступников в аду приготовлен отдельный котел. Мы встретимся там, грязная свинка. Мы будем оба гореть!»

Застонав, Марго коснулась пальцами груди, но так и не осенила себя крестным знамением, молитвы не вспоминались.

Сегодня она окончательно отступилась от Бога. Сегодня она совершит великий грех!

Гимн грянул, заставив Марго подпрыгнуть. И вслед за ней партер захлестнула шелестящая волна — кринолинов и фраков, атласа и бархата, шляпок и вееров, — зрители вставали со своих мест, торопясь приветствовать его величество кайзера.

— Боже! Храни императора! — многоголосье хора эхом отразилось от купола и стен. — Нашего доброго Карла Фридриха! Живи долго, наш император, в ярчайшем блеске счастья!

А вон и он сам — осанистый и степенный, в белоснежном кителе, опоясанном шелковой лентой. Золото искрится на эполетах и Ордене Золотого Руна, круглые щеки окаймлены бакенбардами, усы приподняты сдержанной полуулыбкой. Отсюда он — далекий и блистающий, — как сахарная фигурка на свадебном торте.

— Счастье и слава нашей милой императрице! Пусть благодать прольется с небес на всю династию Эттингенов!

Но кресло по левую руку от императора — то, которое должна занять императрица, — пустует, зато по правую стоит наследник — такой же сахарно-белый, как и кайзер, с алой лентой через плечо, с той же дежурной полуулыбкой, но совершенно не похожий на его величество. Кронпринц стройнее, выше, щеки и подбородок выбриты совсем не по авьенской моде, и волосы — как отголосок пожара.

— Благодать Божья в руках Спасителя! Даруй любовь и благословение, пусть твой божественный свет озаряет империю! Авьен будет стоять вечно!

— Слава Спасителю! — покатился по рядам робкий шепоток, а потом все смелее, громче. — Благослови, Боже!

Спаситель поднял руку. Улыбка, как приклеенная, не сходила с его лица. Глаза янтарно блеснули и обратились прямо в пылающее лицо Марго. Она поспешно закрыла дверь и привалилась к ней спиной, заглушая аплодисменты. Сердце отчаянно колотилось, в горле комом стояла злость.

Ничто не остается безнаказанным.

Ни подлость, ни лжесвидетельство, ни человеческая жестокость, ни равнодушие. За каждый поступок надо отвечать, и если Бог не призывает к ответу, то призовет она, Марго. И свершит суд по своему разумению и справедливости.

Гимн смолк. Раздался третий звонок, и узкая полоска света, пробивающаяся сквозь щель, померкла.

— Кто здесь?

Приглушенный вопрос заставил Марго вздрогнуть. Она огляделась, но не увидела никого, и поняла: голос донесся со сцены.

«Иеронимо». Акт первый, сцена первая. Площадка перед замком и двое в карауле…

Марго помнила пьесу наизусть, и сразу же услышала ответ:

— Нет, сам ты кто. Сначала отвечай!

— Да здравствует король!

Облизнув сухие губы, Марго повторила:

— Да здравствует король. И вся семья его…

Отошла от дверей и уверенно зашагала по коридору, время от времени прислушиваясь к бубнящим голосам и тихому сопровождению оркестра.

Решительность вызрела и сформировалась, подогреваемая злостью.

В перерывах между актами будут разносить шампанское и сладкую воду, в антракте дамы хлынут в буфет, господа — в курительную комнату, кто-то обязательно посетит уборные, гвардейцы останутся возле императорской ложи, и Марго — она надеялась, — не помешает никто.

А если не получится? Если Марго скрутят гвардейцы? Если в вонючей от сигаретного дыма допросной ее, измученную и избитую, закованную в наручники, спросят: зачем она на это пошла? Что ответит тогда?

— Отвечу, что ничто не остается безнаказанным, — одними губами прошептала Марго и сжала стилет.

Мучительное ожидание прервали торопливые шаги. Звонка, возвещающего о начале антракта, еще не было, но Марго все равно затаилась в нише, оставив между стеной и занавеской узкую щелку, сквозь которую хорошо просматривалась часть уборной.

Может, смотритель проверяет, готово ли все к антракту? Сейчас пройдет мимо…

Дверь хлопнула, и на паркет упала тень.

Затаив дыхание, Марго глядела на лаковые туфли — от них брызгами расходились отблески масляных ламп.

— Пять дней! — услышала она раздраженный голос. — Подите к черту!

Вошедший пересек уборную, и теперь Марго видела его целиком: прическу — волосок к волоску, спину, затянутую в белый китель, желтые кисти пояса, при каждом шаге хлопающие по бедру.

Она застыла, боясь пошелохнуться, взмокшая ладонь скользнула по рукояти стилета. Сможет ли? Должна…

Выругавшись — да так сочно, как не ругались и авьенские люмпены, — вошедший рывком отодвинул ширму и завозился с пуговицами красных, с лампасами, брюк.

— Я выберу, — под нос пробормотал он. — Такую, что не обрадуетесь!

Затем умолк, прерванный известным звуком, с каким струя ударяет о фаянс.

В голове надсадно засмеялся барон.

«Ну и грязная же ты девка! А я говорил, что силенок не хватит! Говорил, что не сможешь!»

«Смогу!» — стиснула зубы Марго.

Не ради себя. Ради тех, кого оклеветали. У кого отобрали даже надежду. Ради маленького Родиона.

Выскользнув из-за занавески, щелкнула замком.

Он услышал, а, может, уловил движение позади себя, но сделать ничего не успел.

Стилет выскользнул из рукава, блеснул остро и холодно, кольнул шею над тугим, расшитым золотом воротником.

— Осторожнее, ваше высочество, — хрипло сказала Марго, вдавливая лезвие в оголенную кожу. — Не оборачивайтесь и не кричите, иначе… я убью вас.

Он не повернулся и даже не вздрогнул, только осведомился:

— Кто вы такая? Что нужно?

Спросил спокойно и буднично, словно находился на званом вечере, а не с расстегнутыми штанами в уборной.

— Не узнали…

Конечно, откуда ему узнать? Она — лишь мотылек, отчаянно бьющийся в чужое окно. Не услышат, не впустят.

— Я хочу восстановить справедливость. Вы отказали мне.

— Я отказывал многим женщинам.

В голосе его высочества — явная насмешка. Не принимает всерьез? Ему придется, потому что не все мотыльки погибают, разбиваясь о стекло. Иногда они превращаются в ос.

— Я ваша просительница, а не любовница.

Короткая пауза, затем ответ:

— Что ж, это все меняет, — и через паузу снова: — Разрешите хотя бы застегнуть брюки? Весьма неловко стоять перед фрау в столь неподобающем виде.

Шевельнулся, но тотчас застыл, почувствовав короткий укол под нижнюю челюсть.

— Меня этим не смутить, — холодно ответила Марго, крепче сжимая стилет. — И советую не двигаться, иначе…

— Убьете? — перебил кронпринц. — В таком случае, потрудитесь переместить руку немного правее, там находится яремная вена. Смерть наступит через двенадцать секунд интенсивной кровопотери.

— Вы столь осведомлены…

— Все оттого, что мужчины из рода Эттингенов славятся страстью к охоте. Но отчего вы медлите?

— Потому что вы — моя последняя надежда! — выпалила Марго. — Но не пожелали ни выслушать меня, ни помочь! И не оставили мне выбора!

— Поэтому вы пошли на измену?

Он резко откачнулся влево. Лезвие скользнуло по воротнику, царапнув эполет. Вскрикнув, Марго взмахнула стилетом, но кронпринц перехватил его в воздухе и, задыхаясь, произнес:

— Как жаль… что вы не были на премьере «Иеронимо»… — он дернул стилет на себя, и Марго покачнулась, прикусив губу и встретившись с разъяренным взглядом Спасителя — в его зрачках полыхал чистый огонь. — Смириться под ударами судьбы? Иль оказать сопротивленье? Умереть? Забыться, и знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений? — Красивый рот дернулся в неровной усмешке. — Так просто сводит все концы удар кинжала!

Кронпринц вывернул руку. Острая боль пронзила запястье, Марго взвизгнула и выпустила стилет. Он звякнул о паркет и, закрутившись, скользнул под трюмо.

— Я вас узнал, — сказал Спаситель, быстро застегнув брюки, и только после этого окончательно повернулся к Марго лицом. На его лбу поблескивал пот, грудь взволнованно вздымалась. — Вы — баронесса фон Штейгер.

Марго отступила, тяжело дыша и отчаянно оглядывая уборную. Успеет ли добраться до щеколды прежде, чем сюда прибегут гвардейцы?

— Я знал, что вы будете шпионить за мной, — тем временем, продолжил кронпринц. — Поэтому сам велел проследить за вами. И узнал, что вы уроженка Славии, в девичестве Мар-га-ри-та Зорева, — собственное имя, произнесенное с явным авьенским акцентом, вызвало у Марго противную дрожь. — Вам было шестнадцать, когда барон фон Штейгер выкупил вас из приюта под Питерсбургом и сделал своей женой. Через четыре с половиной года вы овдовели, и, поверьте мне, только вопрос времени узнать, своей ли смертью умер барон, или в том посодействовали вы.

— Я не… — вытолкнула Марго, но кронпринц нетерпеливо взмахнул рукой, и крохотные темные капли брызнули на недавно натертый паркет. Порезался? Так и есть: вон, на ладони разошлась перчатка.

— Наследство досталось не столь большое, — вновь заговорил он, — зато вы умело распорядились им, вложив в собственное маленькое предприятие, — он усмехнулся, оглядывая Марго сверху вниз — так смотрят знатные господа на тех, кто ниже их богатством и родословной. Так смотрел и старый барон: Марго затрясло от омерзения, и она отступила еще на шаг. — Частная сыскная деятельность. Сбор сведений, биографии и характеристик на ненадежных супругов. А по факту — чистой воды шантаж. Любопытно, знают ли ваши покровители из полиции, какими именно методами вы добываете деньги?

— Я делаю это, потому что…

Голос надломился и потонул в трезвоне, возвещающем о начале антракта. Марго метнулась к дверям. Язычок щеколды скользил между взмокшими пальцами, из горла рвались хрипы.

Давай же! Скорее!

«Попалась!» — торжествующе засмеялся барон.

К плечу будто приложили горячую головню. Марго не успела вскрикнуть, ее развернули, швырнули к противоположной стене. Она ударилась боком и ухватилась за занавеску. Ткань треснула, но не оборвалась.

— Вы не только шпионка и шантажистка, — услышала она звенящий от ярости голос Спасителя. — Вы еще и террористка! Понимаете, что это измена? Покушение на Спасителя и наследника престола? Вас казнят! И никто уже не поможет вашему брату!

— Моему… — Марго всхлипнула, во все глаза глядя на приближающегося кронпринца. Разрез на его перчатке едва тлел, будто его высочество поднес руку к горящей свече. — Мой Родион…

В ушах нарастал шум. Быть может, это слышался отголосок шагов — зрители покидали места, торопились первыми схватить бесплатный бокал игристого, любезно раздаваемого в честь премьеры, обменяться первыми впечатлениями, посудачить о последних новостях.

Возможно, очень скоро у них появится новый повод для сплетен. Возможно, в завтрашних газетах напишут о покушении на Спасителя. И фотография ее, Маргариты фон Штейгер, будет украшать все первые полосы.

Какая дикая, дурная слава!

— Да, я угрожала вашей жизни, — произнесла Марго, глядя в пожелтевшее — от волнения или злости? — лицо кронпринца. — Но покушалась не на вас, а на себя! — Дернула подбородком, и голос ее окреп: — Я знаю, чем грозит такая безрассудность! Но я просила у вас о помощи… справедливой помощи! По вашей милости мой брат в тюрьме! О, не отрицайте! Я знаю! — Марго тряхнула волосами, прядь выскользнула из прически и прилипла к щеке. — Мне все равно, что будет с моей жизнью теперь! Ваш отказ влечет за собою смерть! Двойную смерть: и несчастного Родиона, и мою… Если я не могу спасти брата, то какой смысл жить и мне? Какая разница, когда и как умирать? От собственной руки или рук палача? — она передернула плечом и, нервно усмехнувшись, закончила тихо: — Вы просто не знаете, как это — всем сердцем любить кого-то…

Она сглотнула и вытерла дрожащей ладонью рот.

Ну, вот и все. Прощай, мой мальчик…

— Я знаю.

Ответ прозвучал неожиданно и глухо. Марго вскинула глаза, но не успела ни удивиться, ни ответить. За дверью раздались громкие шаги.

— Быстро! Прячьтесь! — прошептал наследник, толкнув Марго плечом, и сам бросился к двери.

Лязгнул шпингалет. Кронпринц метнулся обратно и, оттеснив Марго в глубину ниши, нырнул за нею следом, едва успев закрыться занавеской, как ручка дернулась и дверь открылась.

Марго застыла, боясь шелохнуться и даже дышать.

Если это смотритель, то почему вошел без стука? А если стража — то зачем наследнику прятаться? Почему он — взбешенный нападением и откровением Марго, — не спешит с арестом? Она чувствовала его горячий бок, но пошевелиться — значит, выдать себя.

Неспешные шаги сопровождало сухое стариковское покашливание. Никакая это не стража. Но кто тогда?

Ладонь его высочества зависла перед лицом Марго, как если бы он хотел зажать ей рот, но так и не прикоснулся. В нишу проникало достаточно света, чтобы разглядеть черную бахрому на ткани перчатки, в разрезе белела голая кожа. Почему-то от нее шел невыносимый жар, будто к лицу поднесли не руку, а раскаленную печную заслонку. Дыхание наследника обжигало ухо, его подбородок почти касался ее волос, и в этом было нечто интимное, будоражащее, опасное.

Зажурчала вода. Слив рыкнул, заставив Марго вздрогнуть и отступить. Тут же звякнуло задетое ногой ведро.

Марго захлестнуло страхом.

Сейчас сорвут занавеску! Сейчас крикнут: Убийца! Арестуйте ее!

Она ждала, задыхаясь от невыносимого жара и духоты. Воздух перед глазами раскалился и задрожал.

Приоткрыв рот, Марго царапнула пальцами занавеску. Она слегка отошла, обнажив угол уборной с трюмо, в котором отразился белый китель и пышные бакенбарды. Марго внутренне застонала.

Конечно! Кто еще посетит императорскую уборную кроме самого императора и его семьи?

Его величество кайзер — боже, храни императора! Нашего доброго Карла Фридриха! — неторопливо мыл руки. Свет ламп отражался от аккуратной лысины, от эполет и орденов, от рукояти стилета…

Стилета?!

Марго задержала дыхание, подавляя рвущийся из горла стон.

Если его величество сейчас опустит взгляд, он обязательно увидит выглядывающую из-под трюмо рукоять с выгравированным …bit.

Кайзер шумно прочистил горло и наклонился к трюмо. Носок его левого ботинка почти касался стилета. Сердце Марго билось где-то у горла, от духоты плыла голова.

Щеткой распушив бакенбарды, кайзер повернулся и направился к выходу.

Марго поспешно отклонила голову, едва не стукнувшись затылком о стену.

Шаги прогрохотали мимо — так близко, что занавеска колыхнулась. Дверь открылась и закрылась. Видимо, в этот момент у наследника сдали нервы, и его ладонь опустилась на плечо Марго.

Прикосновение — как удар раскаленным прутом.

Она не сдержала вскрик, оступилась, уронила-таки ведро, и оно загромыхало, выкатываясь из-за занавески и сверкая блестящим боком. Марго вынырнула следом, метнулась к трюмо, но его высочество снова опередил.

— Простите, — сказал он, наклоняясь и подхватывая стилет. — Я не должен был трогать вас, но слишком переволновался. Видите ли, запертая дверь могла показаться подозрительной. А если бы отец застал меня с вами… — кронпринц качнул головой, — вам это грозило бы арестом, а мне — скандалом, для этого вполне хватает шлюх, а вот уборщица клозетов — уже перебор. — Он нервно дернул уголком рта и сощурился, разглядывая гравировку и украшение в виде мотылька. — Бражник Мертвая голова… весьма символично! И этот девиз: «Ничто не останется безнаказанным». Чей он? Дома фон Штейгер?

— Нет, — выдохнула Марго. — Моей семьи.

— Звучит весьма благородно, — откликнулся его высочество. — Вы знаете девиз семьи Эттингенов?

Марго качнула головой, еще не понимая, куда клонит кронпринц.

— Aliis inserviendo consumor. Светя другим, сгораю сам, — он засмеялся и протянул стилет рукоятью вперед. — Возьмите свою игрушку. И доводите начатое до конца.

— Вы играете со мной? — бледнея, осведомилась Марго.

— Ничуть! Вы говорили, что я не оставил выбора. И вот — я даю его, — он подступил ближе, почти насильно вкладывая стилет в ладонь баронессы. — Убейте меня сейчас, и ни у вас, ни у Родиона, ни у Империи не останется никаких шансов.

— Шансов..?

Их пальцы соприкоснулись. Марго пугливо отдернула руку, боясь обжечься снова. Плечо горело, перед глазами расходились круги. Не хватало еще свалиться в обморок прямо тут, в уборной, после покушения на Спасителя! Куда ты полезла, глупая маленькая Марго? Как бы посмеялся над тобой барон!

— Шансов на жизнь, — ответил кронпринц. — Вы знаете, почему я терпеть не могу «Трагедию Иеронимо»? Этот бедняга нелепо жил и напрасно умер. Я же хочу умереть не напрасно. Дайте мне время, баронесса, и я найду лекарство и, быть может, смогу помочь…

— Родиону? — Марго подняла лихорадочные глаза.

— И Родиону тоже, — он отступил, расправляя плечи. — Я не могу обещать слишком многого, моя власть ограничена волей кайзера, но я могу перевести вашего брата в лучшие условия и постараюсь доказать его невиновность.

— Ваше высочество! — Марго бросилась к нему, потянулась, намереваясь схватить его за ладонь, но наследник ловко убрал руки за спину.

— Однако! — с улыбкой добавил он. — От вас я тоже попросил бы помощи.

— Все, что угодно! — сбивчиво заговорила Марго, глядя на Спасителя снизу вверх — его лицо, улыбающееся и чистое, теперь так похожее на многочисленные изображения с икон, — казалось озаренным каким-то неземным сиянием. — Что угодно, ваше высочество! О, я знала, что зря сомневалась в вас!

— В таком случае, я хотел бы завербовать вас на службу, — сказал кронпринц. — Мне нужны верные и смелые люди. Тем более, их так мало вокруг меня, и этот постоянный надсмотр, — он поморщился, — вызывает лишь раздражение и мигрень. Мне нужен человек, который мог бы передавать послания моим друзьям. Быстро. Надежно. Тайно…

— Ни слова больше, ваше высочество! — встрепенулась Марго. — Я поняла, вы можете положиться на меня!

Он глубоко вздохнул, словно сбросил копившееся напряжение, и ответил:

— Тогда сегодня-завтра ожидайте, с вами свяжутся. А теперь позвольте раскланяться, меня ждут в ложе.

Учтиво склонив голову, его высочество двинулся к выходу. Там задержался и, обернувшись через плечо, небрежно бросил:

— Не беспокойтесь, баронесса. Вас никто не задержит.

После вышел, оставив Марго в одиночестве и смятении.

Дрожа, она спрятала стилет в рукав. Мысли прыгали, барон почему-то молчал. В зеркале трюмо отразилось ее лицо — возбужденный взгляд, пылающие щеки, волосы как спутанное гнездо. И на правом плече — там, куда легла ладонь Спасителя, — ржавело ожоговое пятно.

Такое же, как на рубашке Родиона.

Марго вздрогнула и коснулась его пальцами. Но ненависти больше не было, вместо нее в сердце затеплилась надежда.

Глава 4. Без права на выбор

Салон фрау Хаузер, Шмерценгассе.


— Меня собирались убить, Марци. Убить!

Генрих — как порох, пророни искру — и вспыхнет.

Марцелла ласково приникла к плечу, потерлась щекой.

— Успокойся, милый. Сейчас ты в безопасности.

— Я чувствовал нож прямо у горла, — Генрих не слушал ее, не слышал. Под кожей катилось пламя, пальцы подрагивали, закрепляя в шприце иглу. — Смерть стояла за моей спиной. Так близко, Марци! Одно движенье — и…!

Он закусил губу, сосредоточившись на движении поршня, медленно ползущего вверх. Доктор велел быть аккуратнее в порциях. Он гений, этот доктор, и пусть Натаниэль сколько угодно сердится и нудит, будто Morphium Hidrochloricum опасен, но это единственное, что способно потушить внутреннее пламя… или, хотя бы, отсрочить пожар.

— Почему ты не позвал стражу?

— В ее глазах было столько отчаяния и злости… — Генрих отложил шприц на салфетку и, расстегнув манжету, принялся рывками закатывать рукав. — Однажды, в детстве, я видел лисицу, попавшую в капкан. Она была похожа на клубок из крови и шерсти, с оскаленной морды хлопьями летела слюна. Наверное, провела в плену слишком долго… но недостаточно, чтобы ослабеть. Думаю, она собиралась отгрызть себе лапу, чтобы освободиться. Ты знаешь, звери способны на это… в отличие от людей, — он усмехнулся и перехлестнул бицепс жгутом. — Я подошел слишком близко, хотя учитель Гюнтер говорил мне не делать этого. И тогда лиса бросилась на меня.

Он облизал губы и некоторое время в задумчивости глядел на вены. Почему говорят, будто у благородных голубая кровь? Нет, кровь у Генриха горячая и алая, в ней плавают крохотные тельца, похожие на пилюли — он своими глазами наблюдал в микроскоп, — и, конечно, там не было никаких искр. Но, несомненно, было что-то еще…

— Я выстрелил, Марци! — продолжил Генрих, с каждым словом восходя на пик нервного возбуждения: кожа горела, жилы натягивались, как струны. — Лисица взвилась и упала прямо у моих ног! Ее слюна стала розовой от крови, а я смотрел в ее глаза, пока они не остекленели, а тело не перестали бить судороги. Я спросил учителя Гюнтера, почему она поступила так глупо? Почему прыгнула, зная, что ее держит капкан? — дернув щекой, он поднял с салфетки шприц. — Баронесса была похожа на раненую лисицу: даже зная, что все равно проиграет, она хотела отомстить тому, кто причинил ей боль.

— Она просто безумна, милый, — донесся, точно издалека, голос Марцеллы. — И очень опасна.

— Да, — отозвался Генрих, нацеливая иглу. — Возбуждающе опасна.

И вонзил острие под кожу.

Волна опалила нутро, ударила в голову, потащила на глубину. Генрих откинулся на подушки, прикрывая ладонью глаза, ставшие очень чувствительными к свету. Комната раскрылась раковиной, вывернув алую изнанку и впуская загустевшие чернила сумерек, запах ночных улиц и тихий шелест мотыльков. Из головы выдуло все сомнения, все напряжение и страх, и она стала пустой и легкой, как елочный шар. Мысли выкристаллизовались до прозрачности, и оттого слова текли с языка ровно и гладко:

— Нам присущ инстинкт самосохранения, Марци. Он так же естественен… как дыхание или прием пищи… и неразрывно связан с болью и страхом. Но иногда… что-то перекрывает страх смерти. Что-то оказывается сильнее! Отчаяние, безумие или… любовь…

Генрих не заметил, когда рядом оказалась Марцелла, зато обнаружил, что целует ее шею, а она расстегивает ему брюки.

— Она не боялась смерти, — продолжил Генрих, прерываясь на поцелуй и жадно глотая растекающуюся во рту сладость. — Когда стояла там… со стилетом у моего горла… она была готова не просто убить, но и… погибнуть сама. Как там, в «Иеронимо»? Это ли не цель желанная: умереть, уснуть… Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?

— Тебя это заводит, не так ли? — шептала Марцелла, гибко обвивая его и прижимаясь упругим телом. — Близость опасности…

— Да.

— Ты хочешь…

— Да, Марци.

Он быстро накрыл ее ладонь своею, прежде чем она успела испугаться и отпрянуть. Сквозь тонкую лайковую кожу Генрих ощущал тепло ее руки, крепкие пальцы с красиво подпиленными ногтями. Марцеллу колотила мелкая дрожь, но она уступчиво — вслед за Генрихом, — задела кобуру и, выдохнув, сжала пальцы вокруг рукояти револьвера.

— Миром правят не императоры, — произнес Генрих, наслаждаясь растерянностью любовницы, ее страхом, таким острым и чистым, что возбуждение становилось болезненно нестерпимым. — Миром правят Эрос и Танатос. Любовь и смерть. Вся жизнь — поле битвы между ними. Однако! — Он прижал револьвер к губам, пьянея от холодящего прикосновения и запаха железа и смазочного масла. — Таковы законы природы, что побеждает всегда смерть.

Прежде, чем Марцелла успела опомниться, он приложил дуло к подбородку и нажал на спуск.

Марцелла завизжала, перекрывая сухой щелчок, толкнулась в его грудь ладонями. Ее лицо, побелевшее, как известь, осунулось и постарело. Генрих трескуче рассмеялся.

— Не заряжен, глупая. Я же Спаситель, а не убийца.

Крутанув на пальце, протянул рукоятью вперед.

— Держи.

— Нет…

Голос Марцеллы дал осечку, зрачки превратились в дрожащее желе. Генрих смотрел на нее, но видел другую — растрепанную и злую славийку, похожую на раненую лису. Увидел совершенно отчетливо, словно это отпечаталось на сетчатке, а потому произнес холодно и строго:

— Я. Так. Хочу.

И вложил револьвер в размякшую ладонь любовницы.

Марцелла покорилась, отвечая на его поцелуи и катая на языке терпкий привкус «Блауфранкиша» и железа. Ее разведенные колени гладкими рифами выступали из алой пены покрывал, и Генрих двигался между ними сначала размеренно, продлевая наслаждение и с каждым толчком выбивая из горла женщины стоны, потом ускоряя ритм. Пока агрессивно алый мир не сузился до красного рта любовницы, округленного и пустого, как револьверное дуло. Пока настоящее дуло не уткнулось ему в висок, и Генрих, содрогаясь от сладости и пустея, не рухнул, обессиленный, на подушки.

Пульс выравнивался, мышцы размягчала приятная нега. Незаметно подкрадывалась дремота, и Генрих долго лежал, заведя руки за голову и бездумно глядя в потолок. Под окнами останавливались экипажи, открывались и закрывались двери, в гостиной опять заиграли чардаш: салон фрау Хаузер возвращался к привычной жизни.

Марцелла завозилась, щекоча его шею встрепанными волосами, вздохнула и погладила Генриха по груди.

— Ты был сегодня… очень горяч!

— А ты была умницей, — рассеянно отозвался он. — Впрочем, как и всегда. Ты одна из немногих, кто терпит мои выходки, Марци.

— Вот новости! — возмутилась Марцелла. — Разве я не лучше прочих?

Она приподнялась на локте, театрально хмуря брови и заглядывая в его лицо. Генрих рассмеялся, едва подавляя желание потрепать любовницу по щеке.

— На самом деле, — продолжила она, обводя ноготком контур его лица, — я слишком хорошо изучила тебя, мой золотой мальчик. Ты так искренне радуешься, когда получаешь то, чего так не хватает в твоей роскошной и скучной жизни.

— Поэтому мне хотелось бы видеть тебя чаще.

— Здесь ты желанный гость…

— Не здесь, Марци. А впрочем, поищи сама в левом кармане?

— Что за секреты, милый? — ворчливо откликнулась та, но уже соскользнула с постели и, вздрагивая от холода и любопытства, просеменила к стулу и зашарила в карманах кителя, вытащив сначала длинную золотую цепочку с целой россыпью нанизанных на нее медальонов, а потом и конверт.

— Цепочку сюда, — Генрих похлопал ладонью по подушке. — А конверт открывай.

Бумага хрустнула, Марцелла развернула вдвое сложенный листок с гербовой печатью, и на ее лице отразилось сперва непонимание, потом удивление.

— Это какая-то шутка, милый? — осведомилась она, снова и снова пробегая взглядом чернильные строчки. — Право частной собственности… дом восемь на Леберштрассе… принадлежит фройлен Марцелле Турн… оплата произведена в полном объеме…

Вскинув брови, она смотрела на Генриха, и удивление постепенно сменялось пониманием и радостью.

— О, ваше высочество! — наконец, прошептала она. — О!

— Я же просил, без титулов, — поморщился Генрих, приподнимаясь на подушках и небрежно поигрывая цепочкой. — Собственный особняк — лишь малая плата за услуги.

Она прижала бумагу к груди и вспыхнула румянцем.

— О, милый! Нет слов, чтобы выразить, как дорог мне этот подарок! Я бедная женщина, и никогда не имела своего…

— Теперь у тебя будет все, — перебил Генрих. — И собственный дом, и слуги, и роскошь. С одним только условием: я буду твоим единственным клиентом.

— Ты мой единственный клиент последнюю пару лет, — бойко ответила Марцелла и, скользнув обратно под покрывало, обвила Генриха за плечи. — Фрау Хаузер сердится, что теряет такую элитную девочку, но терпит, пока ты щедро покрываешь расходы.

— А теперь она будет в ярости, — Генрих поцеловал любовницу в шею, и она заурчала, как сытая кошка. — Совсем как его величество, когда узнает о моем выборе.

— Каком выборе? — откликнулась Марцелла, прижимаясь бедрами и лаская его живот.

— Выборе жены, — ухмыльнулся Генрих. — Очередной долг, который я должен выполнить перед империей, моим народом и семьей. Будто они сами задумываются о долге и собственных обещаниях! — он дернул плечом, перебирая в пальцах цепочку: овальные медальоны посверкивали золотыми краями. — Отцу просто нужен здоровый наследник, а матушку я уговорил остаться на свадьбу… Впрочем, не слишком верится в ее убеждения, точно так же она обещала посетить открытие театрального сезона, но в последний момент сказалась больной и укатила в парк вместе с малышкой Эржбет. Мне же пришлось томиться скукой на этой отвратительной пьесе, и если бы не покушение…

Он выдохнул, когда рука Марцеллы легла на его пах.

— Мне несказанно повезло, что баронесса не отхватила самое дорогое, — шепнула она, легонько сжимая кулак. — И твоей будущей жене тоже. Кто она?

— Еще не выбрал, — процедил Генрих, жмурясь на лампы и отзываясь на ласки Марцеллы.

— А когда выберешь? — она придвинулась ближе.

— Почему бы не сейчас? — Генрих растянул цепочку между пальцами. — Назови цифру от одного до девяти?

— Пять, — мурлыкнула Марцелла, совершая ладонью скользящие движения.

Отсчитав медальоны, Генрих щелкнул крышечкой и тут же разочарованно сморщился, разглядывая лунообразное и глуповатое лицо не первой молодости, покатый лоб, увенчанный жидким пучком волос.

— Ревекка, принцесса Равийская, — выплюнул он имя, как мокроту, и покривился от недовольства. — Худшей партии и представить невозможно.

Марцелла вытянула шею, внимательно разглядывая портрет. Ее дыхание обжигало ключицу, в зрачках сновали чертенята.

— Зато глаза добрые, — наконец, произнесла она. — Бери ее.

И, потянувшись, поцеловала Генриха глубоко и жадно, снова распаляя в нем пожар и делая все прочее пустым и неважным. Он выронил цепочку, прижимая ее к себе, но все же стараясь не касаться разгоряченной кожи.

Все будет потом… когда-нибудь… не теперь…

Теперь — алая постель, и темная Авьенская ночь, и женщина, готовая дарить любовь и не просить взамен ничего сверх того, чем Генрих мог отплатить.

— Когда ты встретишься с ней? — шепнула Марцелла на ухо.

— С принцессой? — спросил Генрих, ловя ртом ее мягкие губы.

— С баронессой, милый, — засмеялась она. — Ты встретишься с ней, я знаю.

— Возможно…

— Когда? — качнув бедрами, Марцелла оседлала его и, погружая Генриха в огонь и негу, хрипло выдохнула: — Зав… тра. Ты встре… тишься с нею… завтра. Я… так… хочу.

4.1

Особняк барона фон Штейгер, Лангерштрассе.


Горячая ванна с пеной и благовониями — замечательное окончание замечательного вечера. Даже если ты выглядишь хуже собственной служанки и не перестаешь глупо улыбаться под ее воркования:

— Ах, и что за платье? Помилуйте, фрау! Я брезговала таким, даже когда впервые пришла наниматься к покойному барону, мир праху его! А волосы? Нет-нет, одним бальзамом тут не отделаться, придется мыть. И где это вы так обожглись?

Очнувшись, Марго скосила глаза: на матово белой коже отчетливо выделялось красноватое пятно. Тронула и тут же отдернула пальцы, поморщившись.

— Болит?

— Немного…

Она не замечала боли всю дорогу, пока летела, окрыленная, от самого Бургтеатра до Лангерштрассе, не обращая внимания на подгулявших студентов, на улюлюканье нищих из подворотен, на окрики кучеров. В висках колотилась радость: Родион будет освобожден! Совсем скоро он снова вернется в особняк! Тогда Марго повиснет у брата на шее и заревет, как глупая девчонка, как много лет назад, когда вытаскивала его из полыхающего дома. Потом, наверное, рассердится на свою же слабость и его беспечность, отвесит подзатыльник и велит не выходить из дома неделю. Потом, конечно, растает, закажет лучшего авьенского мороженого, и они проболтают полночи, уплетая лакомство как в детстве — не заботясь о манерах и салфетках, облизывая липкие пальцы и хохоча над дурацкими шутками.

Ах, только бы все получилось! Марго простит и ложь кронпринца при их первой встрече, только бы выполнил обещание!

Нарисованная улыбка Спасителя казалась теперь ободряющей, огонь в его руках неугасимо горел отраженным светом ламп.

Марго сглотнула и снова коснулась плеча.

— Фрида, — окликнула служанку, — а правду говорят, будто Спаситель огонь высекает?

Девушка дугой изогнула брови.

— А вы не знаете? Он ведь посланник Божий, рука благословляющая и карающая.

— Я думала, сказки…

— Какие же сказки, фрау! — всплеснула руками Фрида. — Вот и видно, не в обиду будет сказано, что вы не авьенского происхождения! С тех пор, как его императорское величество Генрих Первый себя в жертву принес, в роду кто-то, да рождается с Божьей отметиной.

— Я слышала эту легенду.

— Вот и наш кронпринц, — точно не слушая госпожу, продолжила Фрида, — родился под счастливой звездой. Или под несчастной, как посмотреть. Недаром слушок ходил — мне рассказала Гертруда, а ей — Эльза, а той — ее мать, что путалась с императорским конюхом, а тому — кто-то из лакеев, что будто в день рождения наследника в гостиной с потолка люстра оборвалась, паркет пробила и сама на мелкие стекла рассыпалась! Чем не дурной знак? Теперь об этом не говорят, но все знают. И жалко, так жалко его высочество! Такой молодой, красивый… ах! — служанка мечтательно завела глаза. — Да будь я благородных кровей, вздыхала бы о нем с вечера до утра. Хоть бы одним глазком взглянуть!

— Не на что глядеть, — усмехнулась Марго, окончательно выскальзывая из сорочки и, обжигая босые ступни о пол, просеменила к ванне. — Тощий и рыжий.

— Ах, фрау! — с жаром отозвалась Фрида. — Что бы вы понимали! Рыжий он потому, что Господь его в темечко поцеловал!

Марго не сдержала хохот и плюхнулась в воду, плеснув брызгами через край. Фрида состроила обидчивую мордочку и заметила:

— Вот вы смеетесь, фрау, и после смерти барона совсем о кавалерах не думаете. А между тем они о вас думают, — и протянула вдвое сложенную бумагу. — Письмо вам, за несколько минут до вашего возвращения доставили.

— От кого? — машинально спросила Марго, разворачивая листок, и поняла, что ответа не требуется.

«Дорогая Маргарита! — плясали перед глазами четкие и убористые буквы, какие она довольно часто видела в протоколах. — Прискорбно, что вы отвергли мое приглашение. Но я уважаю ваше решение и понимаю вашу печаль. Поэтому, зная, сколь вы тревожитесь за судьбу своего брата, спешу сообщить, что он переведен в лучшую камеру с постелью и трехразовым питанием, дело его будет вести известный адвокат герр Николас Нойманн, и завтра вы можете встретиться с братом в любое удобное вам время. Однако, не спешите благодарить меня: у вашей семьи появился ангел-хранитель, а я лишь присоединяюсь к вашей радости и выступлю на первом слушании, как того требует моя совесть и честь. За сим, заверяю вас в своей искренности, ваш друг навеки, Отто Вебер».

Лишь дочитав до последней буквы, Марго осознала, что все это время с ее лица не сходила улыбка. Фрида тоже улыбалась, всем видом выражая живое участие.

— А ну-ка, брысь отсюда! — прикрикнула на служанку Марго.

Участие на лице Фриды тут же сменилось обидой.

— Растереть бы вас бальзамом, фрау, — заметила она. — Косы вымыть и высушить, переплести по-модному, вон все поистрепались.

— Иди вон, — четко повторила Марго, привставая из пены, и тяжелые косы, убранные вокруг головы, действительно расплелись и шлепнули о воду. — Понадобишься — позову.

Не разжимая губ, Фрида подпрыгнула в книксене и покинула комнату с такой горделивой осанкой, что позавидовали бы авьенские аристократки. Марго убрала пряди за уши и, вздохнув, расслабленно улеглась в пахнущую фиалками пену.

Милый, милый Отто! Прости, что столь жестоко обошлась, отправив обратно билет без пояснений и извинений. Но не было бы тогда безумного решения служанкой пробраться в театр, и не было бы встречи со Спасителем.

Продолжая улыбаться, Марго прикрыла глаза.

«А не такой уж он и рыжий…»

Листок выпал из расслабленных пальцев.

Тепло.

Спокойно.

Лежать бы так, качаясь на фиалковых волнах и верить, что все плохое позади. Что завтра она увидится с братом, а, может, даже сегодня, ведь пройдоха-адвокат уже внес залог и вот экипаж, покачиваясь на рессорах, останавливается на Лангерштрассе. И Родион — смущенный, в замызганной рубашке с ожогом на правом плече, испуганно озираясь, как бы не увидели его соседи, — проскальзывает в дом мимо остолбеневшей Фриды. Каблуки дробно постукивают о паркет, когда он пересекает холл. Фрида, конечно, кричит ему во след, что сестра принимает ванну, но так велико желание увидеть Марго! Он торопится, запутавшийся и глупый мальчик. Вот скрипнула дверь…

— Родик, — вполголоса произнесла Марго.

Ресницы дрогнули и приподнялись.

Он и вправду стоял напротив ванны — неясный силуэт, отбрасывающий в свете масляной лампы узкую тень, пересекающую комнату, как росчерк пера.

Марго ухватилась за края ванны, сердце подскочило и забилось почти у горла, рождая неверие и страх.

«Это не он, дура!»

Барон, молчавший весь путь от Бургтеатра до особняка, проснулся и выглянул в мир через глаза Марго — тяжелым внимательным взглядом, оглядывая вошедшего от черных прилизанных волос до туфель, чьи щедро натертые ваксой носы походили на спинки дохлых тараканов.

В руке незнакомец сжимал стилет.

Вскрикнув, Марго взвилась из ванной. Расплетенные косы тяжело шлепнули ее по спине, и тут же кто-то тяжелый, сильный, грубый навалился на нее сзади.

— Тихо, баронесса! — захрипели на ухо. — Тихо, тихо! Вас никто не услышит. А если услышат — на помощь не придут.

Ногти беспомощно оцарапали костяшки чужих рук — сухие, мосластые, явно пережившие не одну драку. Страх запечатал дыхание, наполнив легкие жгучим паром — еще немного, и лопнут.

— Ведите себя осмотрительно, — сквозь грохот пульса донесся все тот же хриплый шепот, — я не повторяю дважды.

Встряхнув за плечи, Марго отпустили.

Она боком осела в воду: из пены постыдно вынырнула грудь, и белые хлопья собрались вокруг соска, как облако вокруг горного пика.

— Что вам… нужно? — сипло вытолкнула Марго, щурясь на долговязую фигуру незнакомца. — Я сейчас закричу!

Его глаза — две черные пуговицы на смуглом лице, — скользнули по ее обнаженному телу. Марго сразу же почувствовала себя грязной и, вздохнув, погрузилась в пену так, что остались торчать только острые колени, плечи и голова.

— Не кричите, — голос незнакомца был гулким и пустым, как далекое эхо церковного колокола. Плавно взмахнув стилетом — Марго сжалась, узнав мотылька и витую гравировку на рукояти, — он срезал с яблока тонкую кожуру и бросил ее под ноги. — И не думайте звать служанку, ею сейчас занимается Эмиль, — и, точно предугадав последующий вопрос, добавил: — С ней все будет в порядке, если вы проявите благоразумие.

— Кто… вы? — вместо ответа снова спросила Марго.

Она все еще не видела, кто стоит за ее спиной, но слышала его дыхание — тяжелое дыхание зверя, готового наброситься и растерзать по первому зову хозяина. Тем временем, незнакомец отделил от яблока кусочек и протянул Марго: кроваво блеснули рубины на длинных пальцах.

— Хотите? — и, помедлив, но так и не дождавшись ответа, заметил: — Впрочем, Господь сказал: Не вкушай плода от древа познания добра и зла, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь.

Положив кусочек яблока в рот, он приблизился к ванне — при каждом шаге подпрыгивало распятие на золотой цепочке.

— Я тот, чьей протекцией вы, баронесса, так неосмотрительно воспользовались, — ткнул в губы Марго сухой и узкой, пахнущей яблоками рукой. — Обращайтесь ко мне «ваше преосвященство».

Она рефлекторно дернула головой, но только взбила косами мыльную пену.

«Не сопротивляйся, дура! — строго прикрикнул фон Штейгер. — Хватило глупости заварить кашу, найди мужество расхлебывать!»

От бессилия и злости хотелось взвыть, но оправа перстня царапнула губы, и Марго промолчала. Епископ отнял руку и тщательно вытер ее о пиджак.

— Понимаю ваше смятение, — заметил он. — Вы не ждали гостей.

— Нет, — наконец, выдавила Марго. — Не каждый день ко мне вламывается духовенство со своими…

Шпионами? Гвардейцами? Марго покосилась, но все равно не увидела того, кто стоял за спиной.

— Мальчиками из церковного хора, — любезно подсказал епископ.

Марго подавилась смехом. Из хора? Скорее, со скотобойни: такими ручищами только головы телятам сворачивать.

— Я знал вашего мужа, баронесса, — снова заговорил его преосвященство, продолжая очищать яблоко. — Но с вами не имел чести познакомиться лично. Мне весьма приятно восполнить пробел.

— Мне тоже было бы приятно, — не менее любезно ответила Марго, лихорадочно соображая, что делать дальше: звать на помощь? В доме только она и Фрида. Бежать? Оставив служанку на растерзание «мальчикам из хора»?

«Не знаешь, что делать — тяни время», — подсказал барон.

Марго согласилась с ним и закончила:

— Будь я одета.

Под жгучим взглядом епископа она чувствовала себя совсем беззащитной. Остывала фиалковая вода, хлопья коростой стягивали кожу. Нестерпимо ритмично тикали часы.

— Хорошо, — сказал епископ, проглотив очередной кусок, и темный взгляд скользнул над ее плечом. — Миклош, подай фрау халат!

Массивная фигура шагнула из-за спины на свет, перечеркнув и без того тусклое пятно лампы. Схватив пеньюар — невесомый и тонкий, покорно повисший в массивной ручище, — Миклош повернулся к Марго, и его детское лицо с узким лбом и маленькими, глубоко посаженными глазами, озарилось глуповатой улыбкой.

— Дай сюда! — епископ выдернул халатик из рук помощника. — Напугаешь фрау! — и учтиво поклонился, проговорив: — Смелее, баронесса, и оставьте стыд. Вы видите перед собой не мужчину, а слугу Господа. Я давно укротил плоть и очищен от греха, потому нагота не должна смущать вас.

Дрожа, Марго поднялась. Косы расплелись окончательно, и волосы темным каскадом упали на плечи и спину. Епископ подал полотенце, а после укутал Марго пеньюаром заботливо, как отец. При этом, ловя завязки, прошелся ладонями по бокам и бедрам Марго. Стилет, все еще зажатый в его руке, опасно покалывал кожу.

«Тебя ощупывают, как кобылку на продажу», — прокомментировал барон.

Мышцы снова свело ознобом: так же фон Штейгер хватал ее шершавыми ладонями, прекрасно понимая, что вызывает у юной жены лишь отвращение, но от этого распаляясь сильнее. Тело еще помнило болезненные щипки, и Марго поспешно отступила, под пяткой хрустнуло оброненное письмо.

— Подай сюда.

Миклош выхватил листок с удивительным проворством. Епископ небрежно мазнул по нему взглядом и покривился в усмешке.

— Вижу, дело разрешается, баронесса. Знает ли герр инспектор, что ангел-хранитель носит фамилию Эттинген? Должно быть, это и было предметом вашего разговора с его высочеством?

Марго ухватилась за края ванны: отрицать бессмысленно, за кронпринцем велась слежка, и разговор в клозете Бургтеатра не мог остаться незамеченным.

«Не знаешь, что говорить — говори правду. Хотя бы ее часть».

— Мой брат арестован, — проговорила Марго, в напряжении наблюдая, как епископ вычищает сердцевину от семечек. — Я действительно просила его высочество об аудиенции. Он выслушал меня и согласился пересмотреть обвинения по делу Родиона.

— При этом, — подхватил епископ, — покушение оказалось куда более убедительным доводом, нежели моя протекция.

— Вы пришли арестовать меня? — бледнея, осведомилась Марго.

— Разве я похож на полицейского? — голос у его преосвященства безмятежный и вкрадчивый, глаза такие темные, что не разглядеть зрачков. — Оставьте разговоры об аресте вашим друзьям из участка. Меня заботят преступления не тела, а духа. Гордыня и бесчестие, ересь и хула, нечистоплотность и вольнодумство. Как заботливый пастырь, я ищу заблудших овец и возвращаю их в стадо. Поэтому здесь.

— Я не нуждаюсь в проповедях.

— И совершенно напрасно. После смерти вашего мужа за вами приглядывали…

Марго замерла, справляясь с накатившим ознобом. Епископ заметил, и по его губам скользнула усмешка:

— Да, да, баронесса, приглядывали. И знаем, чем вы зарабатываете на жизнь: шантажом и бесстыдными сделками. Но сейчас речь идет не о шантаже, а о покушении на Божественное предназначение, на Спасителя, благодаря которому Авьенцы живут и процветают. Мне невыносимо думать, что я общаюсь с убийцей, столь миловидной, сколь и жестокосердной. Откуда у вас этот стилет? — епископ сощурился, разглядывая гравировку. — Ничто не остается безнаказанным… Это не девиз дома фон Штейгер.

— Нет, — прошептала Марго. — Это девиз моего отца…

— Он был славийцем, не так ли? Как его звали?

— Александр Зорев. Но зачем…

— Не в вашем положении сыпать вопросами, — прервал его преосвященство. — Вы должны быть благодарны, что барон фон Штейгер оплатил долги вашего отца. Да, да, я знаю и это. И знаю также, что ваш покойный муж сам задолжал имущество и дом.

— Кому? — Марго тревожно вскинула подбородок.

— Вы слышали о ложе «Рубедо»?

Дыхание перехватило. Огонь в масляной лампе опасливо дрогнул и замельтешил, бросая на лицо епископа змеистые тени.

— Вижу, что слышали, — с приклеенной улыбкой подытожил его преосвященство. — Ваш муж был казначеем, но, как выяснилось впоследствии, еще и казнокрадом.

— Не может быть! Я видела ценные бумаги, договоренности по сделкам — они чисты! Банковские счета в порядке, и в завещании говорится, что я единственная наследница…

— У великого мастера имеются и другие документы.

В тоне епископа прежняя вкрадчивая мягкость, но для Марго слова прозвучали страшнее угроз. Она застыла, не в силах пошевелиться и даже вздохнуть. Барон предательски молчал.

— Но что же вы заволновались? — рот его преосвященства покривился в отвратительной усмешке. — Вам нечего опасаться, пока вы действуете в рамках закона — не столько человеческого, сколько Божественного. Вы жили вполне беспечно эти два года, хотя, признаю, я был излишне мягок, назвав вас заблудшей овцой. Вы блоха, моя дорогая. Паразит на теле Авьена. Пока вы были малы и безобидны, никто не принимал вас всерьез. Но после смерти хозяина вы осмелели, стали слишком резво прыгать и слишком больно кусаться. Вы знаете, что делают с назойливыми блохами, баронесса? — располовинив яблоко, епископ небрежно закинул кусочки в рот и захрустел, жмурясь от удовольствия. — Их давят ногтем.

Марго молчала. Мокрые волосы отвратительно липли к спине, фиалковый запах вызывал тошноту, и в глубине дома часы размеренно пробили полночь.

— Однако, время позднее, — заметил епископ, тщательно вытирая стилет о поданное Миклошем полотенце. — Нам следует поторопиться. Теперь это в ваших же интересах, баронесса. Я знаю, что между вами и Спасителем произошел разговор, но не знаю, о чем. Поступим так: вы вводите меня в курс дела, а я закрываю глаза на ваше преступление и долги вашего мужа. На мой взгляд, справедливая сделка. Что скажете?

— Боюсь, ничего нового, — через силу выдавила Марго. — Я говорила о брате. Просила пересмотреть обвинение, и, как видите, преуспела.

— Действительно, — согласился епископ. — Но не подумали, что ваш импульсивный поступок бросит тень на того, кого вы так смело защищаете. Брат — революционер, сестра — убийца. Доказательств более чем достаточно, и вас обоих казнили бы очень скоро… если бы его высочество не решил, что вы можете быть полезны. Что он попросил взамен?

А его преосвященство хорошо осведомлен о привычках наследника. Марго заломила брови, вспоминая:

«Мне нужны верные и смелые люди. Их так мало вокруг меня…»

— Смелее, баронесса! — подбодрил епископ. — Чувствуйте себя, как на исповеди, наш разговор не покинет этих стен, — он обвел рукой комнату. — Зато вы очистите душу и спасете брата. А, может, предотвратите государственный переворот.

— Переворот? — эхом повторила Марго.

— Или даже убийство императора, — голос епископа превратился в доверительный шепот. — Признайтесь, вас пытались завербовать?

«Мне нужен человек, который мог бы передавать послания моим друзьям. Быстро. Надежно. Тайно…»

Марго знобило, неверие подтачивало изнутри. Как бы ни была сильна злость на Спасителя, она не шла ни в какое сравнение со страхом перед его преосвященством. Его угрозы обладали магнетической силой, и взгляд, нацеленный на Марго, походил на ружейное дуло — в нем таились опасность и смерть.

— Его высочество просил, — наконец, решилась сказать она полуправду, — встретиться с ним вскоре… он… заинтересовался мной… как женщиной…

— Уверены?

— Да, — выдохнула Марго. — Да, ваше преосвященство. Он велел ждать условного знака, и я, грешная, согласилась.

Жадный блеск в глазах епископа померк.

— Что ж… — ответил он. — Наследник известный сластолюбец. Допустим, я поверю вам баронесса. Допустим, я даже закрою глаза на ваши грязные дела и прощу долг покойного барона. При условии, если вы согласитесь сотрудничать с ложей «Рубедо» и своевременно докладывать о его передвижениях.

— Шпионить?

— Скорее, присматривать, — аккуратно поправил епископ. — Его высочество крайне нестабилен в последнее время и вызывает большие опасения. Попробуйте втереться в доверие, если понадобиться — стать его фавориткой. Не нужно морщиться, — добавил, глядя на дернувшиеся в протесте брови Марго, — вам не впервой ложиться с нелюбимым мужчиной. А на этот грех я дам вам индульгенцию.

Все время молчащий Миклош оживленно высунулся из тени и осклабился, блеснув крупными желтыми зубами. Марго затрясло от омерзения.

— А если я откажусь?

— Вы должны согласиться, — с нажимом ответил епископ. — Во имя собственной выгоды и пользы страны. Если, конечно, вы хотите приносить пользу. Иначе…

Он вдруг выбросил руку вперед — быстрым и почти неуловимым движением. Вскрикнув, Марго поджала босую ногу: в паре шагов от нее, пригвоздив к паркету крохотного мышонка, покачивался стилет.

— Иначе, баронесса, — донесся холодный голос его преосвященства, — вы станете бесполезны. А я не терплю бесполезных людей, для меня они не важнее мышонка.

4.2

Ротбург, затем особняк на Леберштрассе.


Разговор получился некрасивым.

Не сказать, что Генрих рассчитывал на что-то иное, нежели открытое неприятие, наоборот — ожидал его с болезненным возбуждением, снова и снова прокручивая в голове подготовленную речь. И все же, поднимая бокал красного «Квалитетсвайна» за ужином — первым семейным ужином после возвращения ее величества императрицы, — запнулся, растерял тщательно подобранные слова и оповестил о помолвке обрывисто и путанно.

— Принцесса Равийская? — переспросил его величество кайзер, не поднимая головы и тщательно пережевывая нежнейшее седло косули, поданное с брусникой и клецками. — Однако! Почему не Валерия Костальерская?

— Потому что вы предоставили мне возможность самому выбрать жену, — ответил Генрих, выравнивая тон.

Матушка — изящно-тонкая, всегда держащая осанку, — вдруг побелела и уронила вилку.

— Дорогой, — сказала она, подавляя ломающую голос тревогу, — но почему такой выбор?

— Она знатного рода, — быстро ответил Генрих. — К тому же, с хорошим приданым и землями.

— Землями? — его величество, наконец, поднял темнеющее гневом лицо, кустистые брови медленно сползались к переносице. — Что нам с них! Равия и без того сельскохозяйственный придаток Авьена!

— Короли Турулы и Равии должны быть уверены, что Эттингены видят в них не рабов, — перебил Генрих, покачивая в пальцах бокал, — а равных себе правителей. К тому же, национальное движение в Туруле обретает такую силу, что во избежание вооруженных восстаний необходимо пойти на компромисс и первыми протянуть руку…

— Во избежание вооруженных восстаний, — кайзер повысил тон и теперь глядел раздраженно и сумрачно, — нужно как можно меньше раскачивать революционный настрой национальных меньшинств, в частности, глупыми стишками и либеральными статейками.

— Их могло не быть, если бы вы приняли к рассмотрению мою программу.

— В ней не больше смысла, чем в вашем нелепом выборе, сударь.

— Карл! — не выдержала императрица, запунцовев под взглядом супруга. — Я бы попросила…

— Не удивлен, что вы не в восторге, — пылко произнес Генрих. Бокал в его руке качнулся, плеснув рубиновыми каплями на белую накрахмаленную скатерть. — Вы пресекаете все, что я когда-либо делал, к чему стремился или о чем просил вас. Но, видимо, это семейное. Бабушка тоже не одобряла вашу женитьбу на собственной кузине.

Бокал качнулся в сторону Марии Стефании. Та вскинула голову, воскликнув:

— Генрих! Мы с Карлом с детства любили друг друга, и получили благословение на брак от Святого Престола! Но ты… ах, Господи! — она заломила руки. — С какой бы симпатией я ни относилась к Равийскому народу, но Ревекка — совершенный верблюд!

— Вы говорите о моей невесте, матушка, — досадливо осадил ее Генрих, уворачиваясь взглядом от ее ищущих глаз и слегка повышая голос, но все еще оставаясь в рамках дозволенного. — Решение принято. Сегодня же утром я сделал письменное предложение принцессе, и она его приняла. Хочу справить свадьбу по-быстрому, без лишних приготовлений и торжеств.

— Нелепое и глупое ребячество, — рот кайзера покривился, на краешке губ выступил соус, и он промокнул каплю салфеткой.

— Вы можете думать, как считаете нужным, — холодно отозвался Генрих. — Но обязаны принять мой выбор, каким бы он ни оказался. Вы дали слово императора.

— И я сдержу его, — через силу выдавил кайзер. Голос треснул, морщины на лысеющем лбу собрались в глубокие борозды: он выглядел старым, намного старше императрицы, но все еще бескомпромиссным, несокрушимым и властным. Все брошенные Генрихом колкости, все просьбы и попытки достучаться рассыпались об этот гранитный утес, возникший на краю пропасти, у которой стоял сейчас Генрих, страшась заглянуть в бездонную тьму и мучительно желая этого.

— В таком случае, — сказал он, вновь качая бокалом и глядя, как темные капли стекают по хрусталю, — предлагаю выпить за помолвку!

И опрокинул вино в глотку — словно шагнул за край. Горло обложило приятным теплом, Генрих обвел императорскую чету повеселевшим взглядом и осведомился:

— Но что же никто не пьет?

— Нет, я больше не могу! — не то всхлипнула, не то простонала императрица. — Простите, мне стало дурно…

Качнувшись, поднялась из-за стола: лакеи подхватили ее под руки, и она обмякла в них — пожелтевшая и хрупкая, как раненый мотылек.

Веселая злость сейчас же сменилась острой жалостью. Генрих бросился было к ней, но матушка отстранилась и, сказавшись больной, поспешно удалилась в покои, где тут же заперлась на ключ.

— Мне жаль, мама, — тихо произнес Генрих, понимая, что она стоит по ту сторону двери, дыша тяжело, как испуганная косуля, и нервно вслушиваясь в его торопливые шаги, в скрежет дверной ручки, в надрывный шепот за стеной. — Пожалуйста, не уезжайте… потерпите немного… и у вас родится, наконец, наследник, которого вы не будете бояться…

Он замолчал, вздрагивая от напряжения и пытаясь уловить если не ответ, то хоть какое-то движение.

Ничего.

Тишина.

Генрих прислонился к стене горячим лбом и прикрыл глаза, дрожа от нарастающего напряжения и зуда.

Через пятнадцать минут, покинув золоченые ворота Ротбурга, он запрыгнул в экипаж и направился в недавно купленный особняк на Леберштрассе.

Чего у Марцеллы не отнять — так это способности превращать проблемы в недоразумения. С ней было легко на каком-то примитивном уровне, и Генрих оживал и чувствовал себя почти свободным — неважно, занимался он любовью, распевал скабрезные песенки под аккомпанемент гитары, пил, ловко отбивая горлышки бутылок, любил Марцеллу снова, и снова пил…

…пока голова не превращалась в обернутый войлоком колокол, и Генрих не падал, обессиленный, проваливаясь в беспамятный сон.

Проснулся он раньше Марцеллы — скорее, по привычке, привитой еще учителем Гюнтером, — и долго, жадно хлебал теплую воду из графина, который еще больше нагревался в его ладонях. Вчерашний разговор напоминал о себе ноющей болью в левом виске, но на душе стало гораздо спокойнее. В окне голубел краешек августовского неба.

Марцелла тихо подошла сзади, ткнулась теплым носом в шею.

— Уже уходишь, золотой мальчик?

— Пора, — ответил Генрих, не оборачиваясь. — Меня ждет одно неотложное дело, а потом мы не сможем видеться какое-то время. Все эти предпраздничные хлопоты и суета… Но я выписал чек на твое имя, воспользуйся на свое усмотрение.

— Ты как всегда щедр, — Марцелла поцеловала в краешек губ: — Знай, если тебя не удовлетворит жена, всегда можешь рассчитывать на мои услуги.

4.3

Бундесштрассе, затем Пратер, национальный парк.


Иногда Генрих проникался странным сочувствием к агентам тайной полиции, вынужденным следовать за ним по кабакам и борделям, вынюхивать запутанные следы, дежурить под окнами любовниц в жару и дождь. Его императорское величество поначалу называл это «необходимой профилактической мерой», но после предъявления ему «Меморандума о политической ситуации», в котором Генрих открыто высказался за радикальную земельную реформу и признание гражданских прав национальных меньшинств, притворяться перестал и уже не скрывал, что попросту не доверяет сыну. Теперь надзор — бесконечный и назойливый, — вызывал лишь глухое раздражение.

Едва Генрих свернул с Леберштрассе, как за углом мелькнула черная фигура. Мелькнула и скрылась, оставив в памяти отпечаток — неряшливый, как пролитые чернила.

Вовремя подкатил экипаж.

Накинув пару гульденов сверх оплаты, Генрих велел направляться к набережной.

Авьен пестрел праздничными флагами и красно-золотыми лентами. В пределах Ринга, кольцом опоясывающего территорию Ротбурга, наспех сколачивали навесы: здесь вскоре начнут бесплатно раздавать пунш — по кружке в одни руки, — в честь двадцатипятилетия его императорского высочества и приуроченной к нему помолвки с принцессой Равийской. Перестук молотков отзывался в висках болезненным гулом.

Точно крышку гроба забивают. Своему Спасителю? Себе ли?

На спине высыпал липкий пот, стоило вспомнить о последнем докладе Натаниэля: невидимый даже в микроскоп vivum fluidum пускал корни в крови авьенцев, не щадя ни молодых, ни старых, уравнивая богатых и бедняков, дворян и проституток. И только он — Генрих Эттинген, — был невосприимчивым к заразе, чистым и пустым. И совершенно бесполезным.

«Я пробовал смешать образцы, — писал Натаниэль по-ютландски, — но совершенно безрезультатно. Зловещий vivum fluidum, чем бы он ни был на самом деле, не развивается в твоих образцах, но и при добавлении твоего образца в чужой не исчезает, как я напрасно надеялся. Прошу, однако, не терять надежды, мой добрый друг! Я слишком верю в науку, чтобы отступиться на полпути. Панацея, которую мы так жаждем создать, будет найдена!»

Генрих крикнул поворачивать на Римергассе.

Здесь запах конского пота мешался с ароматами открывающихся кофеен и цветочных магазинов. Поравнявшись с лавкой, заставленной букетами, корзинам и горшками столь густо, что за ними не просматривались даже полки, Генрих на ходу выскочил из экипажа и юркнул в плотный сумрак.

Дородная цветочница испуганно привстала из-за прилавка. Генрих бросил ей гульден и подхватил первый попавшийся букет астр.

— Мое почтение, фрау! — приподняв котелок, он одарил цветочницу дежурной улыбкой и выскользнул с противоположной стороны.

И встретился лицом к лицу с собственным портретом — отпечатанным на холсте, с гербом и вензелем самого кайзера. И строками из гимна: Даруй любовь и благословение, пусть твой божественный свет озаряет империю!

— Нянюшка! Смотрите!

Малышка в нарядном капоре дернула за рукав чопорную фрау. Глаза — две синие пуговки, — блеснули удивлением и восторгом.

Сколько пройдет времени, прежде чем эти глаза подернутся смертной пеленой? Может, отпущенные семь лет. А может, семь месяцев, пока вспыхивающие на окраинах и в рабочих кварталах очаги чахотки не поразят самое сердце Авьена.

— Это вам, прелестная фройлен, — Генрих галантно передал букет девочке, стараясь не коснуться ее руки, и, натянув котелок на уши, свистнул экипаж.

Хотелось верить, что шпик проследовал за пустой каретой, а значит, у Генриха появилось немного времени, чтобы побывать на Бундесштрассе.

Она придет туда, в этом Генрих ни капли не сомневался. Как мотыльков манили зажженные фонари, так баронессу влекла надежда.

Остановив экипаж на противоположной стороне улицы, но так, чтобы просматривалось крыльцо полицейского участка, Генрих принялся ждать. Зуд испытывал нервы на прочность, проклятые молотки забивали невидимые гвозди в его затылок — тук! Тук! Стучали копыта по брусчатке, дробно постукивали каблуки прогуливающихся дам — над их головами покачивались ажурные соцветия зонтов, — и где-то в отдалении струилось двухтемное рондо.

Они вышли втроем: баронесса и два господина. Одного Генрих сразу узнал: герр Нойманн считался лучшим адвокатом в Авьене — маленький, округлый, с круглыми щеками и очками в круглой оправе, сам точно составленный из нулей, он питал к трехзначным нулям природную слабость, а потому с охотой принял чек за подписью его высочества с сопроводительной припиской «благотворительный взнос на процветание юриспруденции». Он что-то беззвучно лопотал, заглядывая под шляпку баронессы — ее лицо оказалось скрыто в тени, виднелся лишь мягкая линия подбородка и краешек губ, изогнутый в полуулыбке, — и явно был доволен собой. Второго господина — высокого полицейского с отличительными знаками шеф-инспектора, — Генрих не знал, хотя его лицо с аккуратными усами и высокими скулами казалось знакомым.

Баронесса что-то ответила. Адвокат поймал ее руку и долго мял, раздуваясь от самодовольства. Видимо, все шло по плану: изменить статью, добиться перевода обвиняемого в более комфортные условия. Между тем, рука баронессы перекочевала в руку полицейского инспектора — всего лишь проявления галантности, и только! — но поцелуй показался Генриху чуть более откровенным, чем положено по этикету, и это вызвало в нем саднящее чувство ревности.

Поглаживая зудящие ладони, он ждал, когда баронесса останется одна, но проклятый полицейский все никак не отпускал ее и взялся проводить до угла Бундесштрассе, придерживая под локоть так, как позволяют себе или друзья, или любовники.

— Разворачивайся, милейший! — сердито прикрикнул Генрих на кучера. — И за той фрау!

Карета качнулась, пружиня на рессорах, и подкатила к баронессе чуть раньше другой, показавшейся из-за угла. Спрятав лицо в поднятый воротник, Генрих затаился в глубине, почти не дыша и чутко прислушиваясь к разговору.

— Позаботьтесь о нем, Отто. Вы обещаете?

— Вы можете рассчитывать на меня, Маргарита. Сегодня и всегда.

Баронесса впорхнула в экипаж, и вместе с ней вплыл запах фиалок и тонкий шлейф сигаретного дыма. Из-под изящной вуали блеснули испуганные глаза. Она приоткрыла рот, вжимаясь в спинку сиденья, тогда Генрих сдвинул шляпу на затылок и четко произнес:

— Не пугайтесь, баронесса. Вы узнали меня?

Крылья ее тонкого носа затрепетали, подчеркнутая грудь приподнялась и опустилась в глубоком выдохе. Экипаж тронулся, покачиваясь и подпрыгивая на мостовой.

— Да, — тихо произнесла баронесса. — Еще бы не узнать, когда ваши портреты сегодня вывешены по всему Авьену, — и, колко стрельнув глазами, учтиво добавила: — ваше высочество…

— Тогда, вы помните уговор? — осведомился Генрих, ловя ее настороженный взгляд. — Я обещал, что с вами скоро свяжутся мои люди, но вместо этого решил встретиться с вами лично.

— Весьма польщена, — пробормотала баронесса, и Генрих приподнял бровь.

— Вы как будто иронизируете?

— Я? — голос преломился удивлением, но сразу же выровнялся: — О, нет-нет! Не думайте так! Просто от растерянности не подберу слова… — она дернула ртом в беспокойной усмешке. — Конечно, эта встреча столь неожиданна!

— Я напугал вас? — ответно улыбнулся Генрих. — Не все же вам одной заставать людей врасплох, — и, заметив, как окаменели ее скулы, добавил: — Я только хотел узнать, как продвигается дело вашего брата.

— О! — расслабленно выдохнула баронесса, вновь расцветая улыбкой. — Я не ждала, что вы исполните обещание столь быстро… — и, испуганно дрогнув, тут же добавила: — Вернее, я верила в вас, ваше высочество, вне сомнений! Но все случилось так внезапно… Я пришла навестить Родиона, и обнаружила его не в той ужасной камере, куда его закрыли после ареста, а в чистой комнатке на верхнем этаже. Правда, дверь и окна забраны решетками, но зато нет ни клопов, ни крыс, и у него чистая постель и хорошая пища, — она говорила все быстрей и уверенней, славийский акцент добавлял тембру пикантность, под вуалью пунцовели щеки — тронь и обожжешься. На всякий случай Генрих сцепил пальцы в замок. — Как же он обрадовался, ваше высочество! У меня разрывалось сердце при виде моего бедного Родиона, ведь это все, что у меня осталось… ах, если бы вы знали! А после мы говорили с герром Нойманном… — она перевела дыхание и осторожно подняла круглые глаза. — Я вас не утомила?

— Нисколько, — откликнулся Генрих и, мельком глянув в окно — они пересекали Эдлитгассе, — крикнул кучеру: — Давай-ка к Пратеру, милейший! — а после обратился к баронессе: — Вы не против небольшой прогулки? Если, конечно, вас не ждут более важные дела.

— Ах, нет! — быстро ответила баронесса. И, видимо, испугавшись, что ее снова не так поймут, поправилась: — Конечно, я не против и полностью в вашем распоряжении. В конце концов, вы делаете для меня так много…

Царапнула совесть — ведь из-за тебя арестовали мальчишку, да, Генрих? — и он, маскируя неловкость живым участием, заметил:

— Это мой долг как наследника и Спасителя. Однако продолжайте. Как вам показался герр Нойманн?

— Изрядным пройдохой! — весело откликнулась баронесса. — Простите, если говорю это столь прямо, ваше высочество. Мне показалось забавным, что его нисколько не смутило обвинение, и даже, казалось, обрадовался этому.

— Слышал, герр Нойманн обожает запутанные дела, — вставил Генрих, украдкой разглядывая точеную шею и красивые скулы собеседницы. Глаза, затененные вуалью, сверкали живым огнем. — Что он предложил?

— Признаться, что Родион был в салоне на Шмерценгассе. В первый раз с непривычки перебрал вина, поэтому и не заметил, как кто-то из собутыльников подкинул ему гнусные памфлеты. Мол, злоумышленник испугался облавы и предпочел скинуть улики. Конечно, Родион сперва возмутился, принялся доказывать, что и не думал кутить в борделе и тем более не пил никакого вина, но герр Нойманн сумел ему доказать, что лучше прослыть повесой, нежели государственным преступником. Тем более, если таким образом удается покрыть настоящего…

Тут баронесса осеклась и посмурнела. Искрящаяся радость во взгляде сменилась тревогой, затем задумчивостью. Генрих снова почувствовал себя неуютно и спрятал руки за спиной.

— Что же вы? — подбодрил он. — Продолжайте, очень интересно, чем закончился разговор.

— Конечно, — баронесса очнулась, встряхнув головой, поправила съехавшую шляпку. — Герр Нойманн запросил характеристику на Родиона, и уже получил заверения от профессуры, что она будет положительной.

«Натаниэль, — подумал Генрих. — Конечно, он в красках расхвалит мальчишку, даже если ни дня ему не преподавал».

— И за все это, — продолжила баронесса, снова светлея лицом, — я обязана вам, ваше высочество! О, как же я была неправа и поспешна! Меня терзает стыд, что я тогда напала на вас в театре… вы были бы трижды правы, если бы отправили меня на эшафот! — голос дал осечку, но тут же выправился: — Однако пожалели несчастную женщину. Ваша доброта и щедрость не знают границ! Я буду молиться за вас перед Богом!

— Пустое, — натянуто улыбнулся Генрих. — Не нужно за меня молиться, баронесса, мне это не помогает.

Экипаж миновал особняки, украшенные угловыми башнями и фахверковыми элементами, и белый камень стен сменился зеленью искусственного оазиса, над которым горбом повисло колесо обозрения.

— Вы знаете, — сказал Генрих, — в отдаленных уголках парка до сих пор разрешено охотиться. Однажды я подстрелил здесь редкого белого оленя. Среди охотников бытует поверье, будто тот, кто его убьет, умрет раньше срока и не своей смертью… Ерунда, конечно!

— Я не люблю охоту, — быстро ответила баронесса. — Бедных зверушек травят собаками и гонят на верную смерть.

— Охота — это спорт, азарт, победа, наконец! — возразил Генрих.

— И побеждает всегда охотник. Вам не кажется, что это нечестно? У зверей нет ни малейшего шанса, тем более, если место их обитания ограничено заповедником вроде этого, — она дернула подбородком, указывая на аллеи, запруженные прогуливающимися толпами. Среди аккуратно постриженных кустарников яркими пятнами выделялись крыши ярмарочных палаток, где можно было купить имбирные пряники и яблоки в карамели.

— Жизнь вообще несправедливая штука, — заметил Генрих, разглядывая прогуливающихся джентльменов, с жаром о чем-то спорящих, крикливых мальчишек, устроивших на аллее игру в догонялки, молоденькую фройлен, покорно семенящую вслед за старой ведьмой — глаза девушки были скромно опущены вниз, но Генрих отметил приятную округлость щечек, белизну кожи и нежный глянец губ. Усмехнулся, потрогал стигматы через перчаточную ткань, и повторил: — Несправедливая и жестокая. Кто-то рождается богачом и всю жизнь купается в роскоши, а кто-то рождается в нищете и, даже будучи одаренным умом и талантом, никогда не достигнет высот, ограниченный собственным социальным статусом, как кандалами. На фоне того, как от голода и болезней ежегодно умирают сотни авьенских граждан, убийство диких зверей кажется меньшим злом.

— Вам откуда знать проблемы бедняков, ваше высочество? — осведомилась баронесса, и Генриху почудилась в ее голосе насмешка. — Вы по праву крови отхватили у жизни ее лучший кусок.

— Который давно встал поперек горла, — ответил Генрих. — Но вы, баронесса, тоже не бедствуете? Ваша семья…

— Моя семья погибла, — резко ответила женщина, черты ее лица по-лисьи заострились. — Я росла сиротой, ваше высочество, поэтому Родион — все, что у меня есть. Вряд ли вы знаете, каково расти без родительской любви. — Высказав это, она вздрогнула, замерла, понимая, что снова сболтнула лишнее, и опалила Генриха испуганным взглядом из-под вуали. Пробормотала: — Простите… Вы затронули столь болезненную для меня тему… Ради Бога, я не хотела упрекать вас ни в чем дурном, и, конечно, не права…

— Конечно, — сдержанно сказал Генрих, волевым усилием подавляя вспыхнувший в нем протестный огонь. — Но иногда можно расти сиротой и при живых родителях. Но откуда бы это знать тем, кто судит о чужой жизни по фотографиям в газетах?

Пожав плечами, он остановил экипаж, и, первым спрыгнув на брусчатку, галантно распахнул дверцу со стороны баронессы:

— Простите, что не подаю руки. Это для вашей же безопасности, не хочу вас испугать.

— Испугать? — удивленно отозвалась она. — Но я совсем не боюсь вас. Разве можно бояться Спасителя?

Она оперлась о его плечо — рука ее оказалась маленькой и теплой, но хваткой, как у обезьянки, — и ловко выпорхнула из кареты.

Конечно, она не боялась. Иначе не угрожала бы его высочеству стилетом в клозете Бургтеатра.

По губам Генриха скользнула улыбка.

— Давайте условимся, — сказал он, — на время прогулки не упоминайте мой титул.

— Вы путешествуете инкогнито?

— По крайней мере, пытаюсь.

— Тогда позвольте совет? — баронесса поправила подол, приподняла вуаль и уставила на Генриха лукавые глаза. — Позаботьтесь о накладных усах и бороде. Сегодня ваши портреты встречаются на каждом шагу, вас сложно не опознать.

И в подтверждение своих слов указала на полотно, раскрашенное в цвета авьенского флага и растянутое над аллеей: справа на нем горела жарким золотом Холь-птица, слева улыбался сам Генрих.

— Я думал об этом, — сказал он и отвернулся. — Но все-таки надеюсь спрятаться.

— Где же? — красивые и ровные брови баронессы чуть изогнулись.

— В толпе. Идемте!

Надвинув котелок на лоб, Генрих уверенно двинулся по одной из аллей, которые рассекали зеленое море деревьев и то и дело прерывались островками, где оркестранты старательно наяривали на валторнах и трубах, ярмарочные зазывалы предлагали выиграть бутылку игристого за выбивание десяти мишеней.

— …кому имбирных пряников?

— Вкуснейший пунш по рецепту императорского шеф-повара!

— Альберт! Несносный мальчишка! Извольте сейчас же перестать мучить кошку!

— …вы видели избранницу? Когда я услышала последние новости, то так и упала без чувств!

— Ах, несчастье!

Поймав тяжелый взгляд Генриха, две модницы умолкли и прикрылись веерами.

И граждане Авьена — господа в шапокляках, дамы с зонтиками, гомонящие студенты, дети, военные, степенно прогуливающиеся старики, — перемешивались в пеструю и шумную живую массу.

Как реактивы в тигле.

Нет, кишащие микробы под микроскопом.

Сontagium vivum fluidum.

Генрих глубоко воздохнул — легкие тотчас опалило запахами духов и пота, выпечки и нагретой солнцем земли, — и двинулся навстречу толпе.

— Вы часто совершаете такие прогулки? — спросила баронесса, вертя головой по сторонам.

— Реже, чем хотелось бы, — ответил Генрих, пряча ладони в карманы пиджака, и заметил: — Мне нравится, что вы обращаетесь ко мне, не спрашивая на то позволения. Обычно по этикету мне приходится первым начинать разговор.

— Простите, — смутилась баронесса, замедляя шаг. — Я так неловка… Не зря мой покойный муж пенял на то, что я никогда не стану ему достойной парой.

— Вы ведь иностранка, — беспечно отозвался Генрих. — Наверное, в Славии иные обычаи. Один мой друг, заядлый путешественник, рассказывал, что в некоторых северных странах здороваются носами, а в Бхарате запрещено заводить третью жену, и поэтому, если приходит такая нужда, мужчины берут в жены дерево.

Баронесса звонко и непринужденно рассмеялась, чем заслужила полный недовольства взгляд от старухи в траурном чепце.

— Не пытайтесь выглядеть кем-то другим, — продолжил Генрих, улыбаясь пожилой фрау обезоруживающе-ярко, отчего та приоткрыла ссохшийся рот и забормотала молитвы. — По крайней мере, не со мной. Я ценю в людях открытость и честность. А вы?

— Доброту, — не задумываясь, ответила баронесса. — И готовность всегда прийти на помощь.

Она вдруг обернулась через плечо и нахмурилась. Генрих проследил за ее взглядом и обнаружил скользнувшее за балаганчик из желтых, красных и белых лоскутков пятно.

— Вы тоже видите его? — тихо осведомился он.

— Да, — шепнула баронесса, ловя его под локоть и косясь за спину. — Этот человек идет за нами от самых ворот.

— Это один из моих соглядатаев. Они крайне назойливы, но безвредны… пока. Делайте вид, что ничего не происходит.

Баронесса испуганно кивнула и заметила:

— Должно быть, неприятно постоянно находиться под наблюдением.

— Вы правы, — согласился Генрих и, уступив дорогу симпатичной фрау в огромной шляпе с пышными перьями, увлек баронессу в сторону. — Я знаю место, где можно поговорить без посторонних глаз и ушей. Смотрите!

Баронесса вскинула голову, щурясь на чисто-синее небо. В нем, расцветая алыми соцветиями, покачивались вагончики колеса обозрения.

Генрих ускорил шаг, аллея раскрылась и ввела к низкому заборчику, за которым медленно вращался гигантский обод.

— Один круг! — Генрих бросил карусельщику двадцать гульденов. — остальное оставь себе! В честь его высочества и во славу его!

И, приоткрыв баронессе дверцу кабинки, осторожно подсадил ее и вспрыгнул следом.

4.4

Под ногами плавно качнулась опора, заскрипел обод, подбрасывая кабинку вверх. Генрих ухватился за витую спинку стула и подвинул его баронессе:

— Присядьте.

Она боком опустилась на самый краешек, придержав турнюр и поправив оборки. Генрих опустился напротив и с удовольствием отметил аккуратную сервировку, обложенный льдом графин с плещущейся рубиновой жидкостью на дне и полное отсутствие посетителей за двумя другими столиками.

— Желаете вина, баронесса? — предложил он, с удовольствием встряхивая графин и наблюдая, как земля за стеклом постепенно уплывает вниз вместе с крикливыми зазывалами, шумными толпами и назойливыми преследователями, отчего в желудке поднималась щемяще-приятная волна, отдаленно напоминающая эффект от укола морфием. И так же, как после укола, отступала тревога, сменяясь ощущением расслабленности и полета.

— Я предпочла бы кофе, ваше высочество, — тем временем ответила баронесса.

— Сожалею, — без сожаления ответил Генрих и плеснул вино в бокалы. — Но сегодня весь Авьен празднует мою грядущую помолвку и желает счастья. Вы ведь желаете мне счастья, не так ли?

— Конечно, — она сжала бокал. — Пусть ваша семейная жизнь будет безоблачной, ваше высочество!

— Amen, — ответил Генрих и сделал глоток.

Вино приятно охлаждало, играло терпкостью на языке, что отчасти гасило его внутренний пожар. Генриху захотелось набрать полные горсти льда и растирать их в пальцах до тех пор, пока по запястьям не потекут щекочущие ручейки.

— Отсюда открывается прекрасный вид, — заметила баронесса. С ее лица пропала прежняя настороженность, в глазах блуждали огоньки.

— Вы здесь впервые?

— О, да.

— Тогда наберитесь терпения. Скоро мы поднимемся над деревьями, и вам откроется поистине захватывающее зрелище.

— Я вижу! — легко отозвалась она, жадно выхватывая убегающую вниз зелень, яркие пятна палаток меж ними и вспыхивающий над крышами шпиль кафедрального собора Святого Петера. — Авьен очень красив!

— Думаете? — спросил Генрих, в свою очередь любуясь мягко очерченным профилем баронессы, задорно вздернутым носиком и живым румянцем щек.

— Со стороны он куда красивее, чем изнутри. Отсюда город похож на игрушку в музыкальной шкатулке. Стоит потянуть ручку, как запускается механизм: городок крутится, в окнах вспыхивают огоньки, а на площадке перед ратушей даже двигаются крохотные фигурки.

— Совсем как эти, не правда ли? — Генрих указал вниз. Шляпки и зонтики — бисерная россыпь в густой зелени аллей. Голоса не слышны, вместо них — задорно летящая музыка. И весь этот город — нагромождение черепичных крыш и дворцовых куполов, эклектики и барокко, соборных шпилей и фабричных труб, — как заводная игрушка на ладони. Наскучит — и остановишь движение жизни одним нажатием пальца.

— Вам не очень-то нравится Авьен? — голос баронессы вытряхнул Генриха из задумчивости.

— А вам? — машинально спросил он.

— Нет, — быстро ответила баронесса. — Не всегда.

— Отчего же?

— Он пытается выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Только поглядите на всю эту позолоту! — ее спина натянулась струной, глаза вспыхнули лихорадкой. — Он ведь пытается обмануть нас! Как нищий, обокравший дворянина и нацепивший его одежды! Он же кричит всем: смотрите! Какой я богатый и знатный! Какая древняя у меня история! Как я велик! А стоит соскоблить позолоту, и под ней окажутся язвенные струпья…

— Vivum fluidum, — пробормотал Генрих. — Как же вы правы…

— Впрочем, — услышал смущенный голос баронессы, — с высоты Авьен и правда впечатляет. И я, конечно, не должна говорить такие вещи о ваших владениях, ваше высочество.

— Не моих, — ответил Генрих, покручивая в пальцах почти опустевший бокал. — В моих руках нет власти, только огонь… и я не знаю, можно ли спасти тех, кто много веков гниет изнутри. Или одним ударом покончить…

Еще глоток. В голове снова разрастался шум — не то отголосок звучащего вдалеке рондо, не то призрак подружки-мигрени.

— Вы говорите, как бедный принц Иеронимо, — заметила баронесса, тоже отпивая из бокала.

— Я бы хотел стать кем-то большим, чем Иеронимо. Кем-то большим, чем очередной Спаситель, Генрих Четвертый, или Пятый, или Шестой… Сколько их еще будет, не знаете? — он поймал внимательный взгляд баронессы, дернул в усмешке угол рта. — Конечно, откуда вам. Неисповедимы пути Господа. Вот только мне неинтересно идти по кем-то проторенной дороге. Вы понимаете?

— Понимаю, — к его удивлению отозвалась баронесса. — Отец говорил мне, что каждый человек волен самостоятельно выковать свое счастье.

— Разве он был кузнецом?

— Нет, дворянином.

— Что ж, он ошибался. В этом мире ни у кого нет права на выбор, баронесса.

Он замолчал, отвернувшись к окну: кабинка медленно ползла к наивысшей точке, и полуденное солнце било в стекло, преломляясь в нем, как в линзе, и рассыпаясь по полу мозаикой.

— Позвольте заметить, ваше высочество? Вы грустны?

— Возможно, — рассеянно согласился Генрих, отставляя бокал. — Вы снова правы, баронесса, но ведь скоро моя свадьба. Их императорские величества счастливы! Все авьенцы счастливы! Вся Священная Империя! И я вместе с ними… скажите, баронесса, имею я право быть счастливым?

— Безусловно, ваше высочество. Вот только, мне кажется, вы пытаетесь казаться счастливее, чем есть на самом деле.

— Вы удивительно прозорливы.

— Это моя работа, ваше высочество.

— Теперь я понимаю, почему люди вверяют свои тайны баронессе фон Штейгер. Вы видите их насквозь, как бы они не скрывали язвы позолотой. Но вы ведь не сильно отличаетесь от них.

— Я? — брови баронессы выгнулись.

— Вы, — повторил Генрих, пристально глядя в ее побледневшее лицо. — Вы скрыли от меня свое знакомство с епископом Дьюлой.

Румянец на щеках баронессы выцвел до меловой белизны, глаза вспыхнули и погасли.

— Да, да, — продолжил Генрих, жадно считывая с ее лица предательское волнение. — Мало того, что вы пришли ко мне по его протекции. Мало того, что ваш покойный муж был знаком с его преосвященством. Так еще его преосвященство посетил вас намедни.

— Откуда вы…

— Не только у Дьюлы есть шпионы, — оборвал Генрих. — Пусть у меня мало власти, зато немало денег. Но что с вами? — осведомился он, наблюдая, как мелкая дрожь сотрясает баронессу, словно бабочку, пришпиленную булавкой. — Вы как будто боитесь? А я полагал, баронессу фон Штейгер ничто не может испугать.

Она молчала, тяжело дыша и глядя на Генриха, как попавшийся в западню зверь. Прекрасно понимая, что она заперта тут, на высоте, вместе с авьенским чудовищем, и что в его власти помиловать ее или спалить дотла.

Генрих потер зудящие стигматы и, сцепив ладони, спросил:

— Он угрожал вам?

— Да, — бесцветно отозвалась баронесса. — Он дал понять, что знает о моей попытке встретиться с вами в Бургтеатре…

— Точнее, о вашей попытке покушения, — поправил Генрих. — Что вы сказали ему?

Молчание.

Показалось, колесо на миг застыло, и весь Авьен — от преддверия гор до самого Данара, — отпечатался в зрачках баронессы, словно дагерротип.

— Что вы сказали? — с нажимом повторил Генрих. — Вы столь вдохновленно вскрываете язвы авьенской аристократии, а сами предпочитаете прятаться за ложью?

— Нет…

— Разве я не просил об откровенности?

— Ваше высочество…

— Разве я не позаботился о вашем брате, баронесса? Разве не заслужил за это хоть немного уважения?

— Я сказала ему…

— Продолжайте! — он наклонился над столом.

— Что вы заинтересовались мной, как женщиной, — выдохнула баронесса.

Обод скрипнул. Солнце в окне качнулось и поползло за спину: кабинка начала медленный путь вниз.

— Очаровательно, — сказал Генрих, откидываясь на спинку стула и расцепляя ладони. — В самом деле, очаровательно! — Давящая тяжесть отпустила, и он заулыбался, с прищуром глядя на запунцовевшую баронессу. — Вы не только проницательная женщина, но и искусная лгунья.

Она в возмущении вскинула голову.

— Я говорю правду, ваше высочество! Клянусь, я не сказала ничего, что могло бы навредить вам!

— Да, славой развратника мою репутацию уже не испортить. Но Дьюла прожженный игрок. Чем он запугал вас? Угрозами оставить брата за решеткой до конца его жизни?

— И долгами покойного мужа, — удрученно ответила баронесса.

Генрих присвистнул.

— Дело принимает интересный оборот. Он пытался завербовать вас?

— Он дал мне время подумать…

— Соглашайтесь.

Взгляд баронессы скользнул по его лицу, в нем снова отразился испуг.

— Вы смеетесь над несчастной женщиной, ваше высочество?

— Вовсе нет, — ответил он. — Я хочу, чтобы вы согласились. Вернее, сделали вид, что соглашаетесь. Видите ли, баронесса, — Генрих позволил себе снисходительную — сверху вниз, — улыбку. — Как вы уже заметили, Авьен похож на огромный искусственный механизм, в котором все подчинено определенным правилам. Шестеренки вращаются, солнце каждый раз поднимается на востоке, богачи богатеют, бедняки становятся еще беднее, и каждое столетие то тут, тот там разгораются эпидемии, которые уносят тысячи жизней. Вы сказали, будто я не люблю Авьен. И правы в том, что я не люблю его в нынешнем виде — игрушка в руках Господа, его величества кайзера и ложи «Рубедо» в лице его преосвященства. Я бы хотел остановить руку, вращающую механизм. Остановить… и после запустить снова, но уже обновленным.

Глаза баронессы — две льдисто-прозрачные пуговицы, — настороженно глядели на Генриха, в них плавало отраженное солнце.

— Вы не понимаете, — сказал он, пряча улыбку. — Но это пока и не нужно. Знайте лишь, что, сколько бы Дьюла ни предложил вам, я дам много больше. Вы сможете не только выплатить долги, но и откупиться от обвинения, а после даже уехать из Авьена. Пожалуй, это будет наилучшим выходом… в ближайшие семь лет здесь будет все жарче, — пожал плечами и продолжил: — В любом случае, ваши способности помогут пролить немного света на ложу «Рубедо».

— Рубедо? — эхом повторила баронесса, и непонимание в ее взгляде сменилось осмысленностью.

— Да, — твердо сказал Генрих. — Все, что вы сможете узнать о «Рубедо». Все, что услышите, чему будете свидетелем, что покажется вам значимым и не очень. «Рубедо» — мозаика, которая мучает меня уже долгое время. Мне хотелось бы собрать все детали до того, как…

«…умру».

Пальцы кольнуло искрами. Он запнулся и длинно выдохнул, до боли впиваясь в опасно зудящие стигмы.

— Я могу попробовать, ваше высочество, — робко ответила баронесса. — Если вы доверяете мне…

— Иногда приходится рисковать, — медленно выговорил Генрих, поглаживая руки. — Но я склонен доверять тем, кто видел меня без штанов… то есть, я хотел сказать, без позолоты.

Баронесса рассмеялась.

— И много ли было таких счастливиц, ваше высочество?

— Немало, если верить сплетням, — ответно заулыбался Генрих.

Колесо меж тем завершало оборот: небо снова стало неизмеримо выше, а земля ближе, окно мягко огладили ветви, мелькнул черно-желтый, похожий на пчелу, конус шатра.

— Возьмите вот это, — продолжил Генрих, вынимая из нагрудного кармана плетеную косичку и кладя ее перед собою на скатерть. — Кто бы ни пришел к вам от моего имени, не начинайте разговор, пока не убедитесь, что у него имеется такой же знак.

— Я поняла, ваше высочество, — баронесса спрятала плетенку в корсаж. — И попытаюсь сделать все, как вы просите.

— Надеюсь… — Генрих не договорил.

С аллеи донесся гам, шум, чей-то мужской голос запел, и слова подхватили десятки глоток:

— Никаких забот не зная,
открестившись от проблем,
трон Ротбурга занимает
старый кайзер Эттинген!

Жар растекся под сорочкой. Генрих застыл на месте, не веря собственным ушам, а баронесса подскочила и приникла к окну: под клены, распугивая почтенную публику, выкатилась толпа голодранцев — замелькали серые пиджаки и кепки, пахнуло дешевым табаком и кислой капустой.

— Эй, а ну-ка, громче! — сдирижировал взъерошенный господин с неопрятными бакенбардами. И, присвистнув, загорланил первым:

— Только издает указы так, как Дьюла говорит!

Кабинка заскрипела, заелозила брюхом по платформе. Очнувшись, Генрих сорвался с места, схватил баронессу за рукав, почти не ощущая, как накалились его перчатки, но услышав, как вскрикнула баронесса.

— Бежим! Живее! — задыхаясь, выдавил он.

Воздух взрезали трели полицейских свистков.

Генрих спрыгнул первым, придерживая дверь и в нетерпении ожидая, пока следом выберется баронесса. К нему подскочил щербатый мальчишка и, кривляясь, протянул грязную ладонь:

— Герр Начищенные Туфли, Толстый Кошелек! Дай сотню гульденов за здравие его высочества, не то отнять придется!

— А ну, попробуй! — звонко гаркнула баронесса и, отпихнув Генриха, зашептала в ухо: — Идемте, идемте! Мало вам шпиков? Так тут сейчас вся полиция будет!

— Эх, подхватывай! — продолжил горланить заводила. — В жилах старого Авьена революция кипит! Скоро грянут перемены!

— Даешь перемены! — подхватили его. — Земельную реформу!

— Налоги с толстосумов!

— Рабочий день сократить!

— Больницы не закрывать! Народ от чахотки мрет, как мухи!

— Да где же Спаситель, когда он так нужен?!

Пихнув одного локтем, другого корпусом, Генрих рванул по аллее. Баронесса, вцепившись в его локоть, трусила рядом.

— Туда! — указала она на узкий проулок. — Выбежим на Хоймаркт к концертхаусу, а там возьмем экипаж и…

Нырнули под арку, оставляя за спиной зелень Пратера, топот бегущих ног, крики и свистки полицейских. Сердце отчаянно колотилось, по артериям тек жидкий огонь — сорвешься и вспыхнешь, как головешка!

— Вы неплохо… знаете потайные ходы Авьена, — заметил Генрих, отдуваясь от быстрого шага.

— А вы… неплохо бегаете… для кронпринца, — парировала баронесса.

Голоса все тише, музыка и вовсе не слышна. Квадратный дворик встретил сыростью лестниц и тенистым сумраком.

— Арест — неважный подарок для будущей супруги, — Генрих остановился, подрагивая от напряжения, близкой опасности и — чего таить? — прижавшейся к нему баронессы. — Что им, чертям, надо? Матушка и без того приказала открыть бесплатные кухни для всех желающих бедняков.

— Вы слышали, — откликнулась баронесса, приваливаясь плечом к каменной кладке. Раскрасневшаяся, в съехавшей на бок шляпке она была возбуждающе притягательна. — Проклятая песенка! С нее-то все и началось! Какой идиот ее придумал?

— Вы правда хотите знать? — он повернул к баронессе взмокшее лицо. Та ответила вызывающим взглядом — колким, как ее стилет. Интересно, он по-прежнему скрывается в рукаве? Маленькое ядовитое жало…

— Правда.

— Я сочинил, — ответил Генрих.

Признание далось на удивление легко. Он замер, выжидая и с интересом считывая изменения мимики: вот на лицо баронессы набежало облачко, вот полыхнули и без того алеющие щеки, вот вспыхнули глаза — две шаровые молнии.

— Вы, — повторила она. Ее грудь, подчеркнутая корсетом, приподнялась и опала. — Вы!

Она задохнулась, в горле закаменели слова.

— Да? Продолжайте, пожалуйста, — Генрих придвинулся ближе, нависая над баронессой и жадно ощупывая взглядом ее мягкие черты, плотно сомкнутые губы, подрагивающие крылья носа.

— Вы понимаете, с чем шутите? — наконец, проговорила баронесса, и зачастила, распаляясь с каждым словом: — Игрушка, говорите? Заводной механизм? Вы сами заводите его, подогреваете изнутри ложной надеждой! А сами кто?! — она тряхнула волосами, шляпка накренилась, выпустив острые ложноножки шпилек. — Сами вы настоящей жизни не знаете! Вы просто бездельник, которому пришла блажь поиграть в революционера! — Генрих застыл, впитывая наотмашь бьющие слова. — Поиграть чужими жизнями! Всех тех, кто верит вам! Моею! Жизнью моего Родиона! Вы! — их взгляды пересеклись, и теперь дрожали оба: Генрих от возбуждения, баронесса — от злости. Так близко друг к другу, что Генрих чувствовал жесткий каркас корсета и ощущал легкий винный аромат. — Вы знаете, кто вы, ваше высочество? — выдохнула баронесса. — Вы не Спаситель! Нет! Вы манипулятор, высокомерный, заносчивый и…

И Генрих поймал ее губы — мягкие, пряные, сладкие от вина.

Голова закружилась, по венам потекло жидкое пламя, и Генрих не осознал, когда его попытались оттолкнуть, а когда покорились с коротким и тихим стоном. Ее дыхание — обрывистое и жаркое, — выжигало его гортань, ее ответные поцелуи были отчаянными, болезненно-жалящими, как удары стилета. Она плавилась в его руках, обращаясь в податливую глину, и Генрих истекал огнем и кровью, желая выжечь ее своим порывом до обнаженных мышц, желая большего…

— Нет…

Не то стон, не то выдох.

Шею оцарапало что-то холодное, острое, злое.

Генрих нехотя отстранился, ловя затравленный взгляд. Между ее приоткрытых губ хищно блестели зубы.

— Нет, ваше высочество… не нужно… я не хочу.

— Вы лжете, — хрипло ответил он. — Зачем?

— Ведь это ни к чему не приведет, — ее голос дрожал и ломался, в груди бродило не высвобожденное пламя. — Вы — Спаситель, и скоро обвенчаетесь с равийской принцессой. Зачем вам я, несчастная баронесса с сомнительным прошлым?

— Сейчас тут нет ни Спасителя, ни баронессы, — возразил Генрих, едва удерживаясь, чтобы не коснуться ее пылающего лица. — А только мужчина и женщина, которые желают друг друга.

— Но, поддавшись порыву, совершат непоправимую ошибку, — с горечью произнесла она и скользнула в сторону, высвобождаясь из его объятий и увеличивая расстояние на длину стилета. — У таких, как мы с вами, нет права на выбор, ваше высочество. Простите меня. И пожалуйста… пожалуйста, не вынуждайте! — в ее глазах задрожала ртутная влага. — И не преследуйте меня.

— Маргарита, — он впервые назвал ее имя и повторил на турульский манер: — Маргит…

— Прошу, — жалобно повторила она. — Если вы хотя бы немного… жалеете меня…

Генрих остановился. Стилет, описав дугу, скрылся в рукаве прогулочного платья. Она отступила еще на пару шагов.

— Послезавтра, — сказал тогда он, глотая оставленный на губах пряный вкус ее поцелуя. — Венчание состоится в соборе Святого Петера. Вы будете единственной, кто искренне пожелает мне счастья…

Ее лицо исказилось, точно от боли. Ничего не ответив, баронесса порхнула в тень, и Генрих мучительно-остро слышал эхо удаляющихся шагов.

Он выполнил обещание и не преследовал ее.

Глава 5. Два процента счастья

Особняк фон Штейгер, затем Петерсплатц, площадь у кафедрального собора.


На двадцать первое августа Фрида выпросила выходной.

— На венчание пойдешь глазеть? — осведомилась Марго, делая вид, что поглощена модной трагедией, в которой дьявол как раз входил в погребок «Ауэрбаха». На деле же ее мысли блуждали далеко от книжного сюжета, бесконечно кружа по отрезку Бундесштрассе — Пратер, а взгляд нет-нет, да и обращался на корзину с дюжиной ярко-алых роз, скромно примостившуюся в уголке кабинета.

— Да, фрау, — потупилась Фрида. — Весь город празднует, вот я и подумала…

— Иди, — меланхолично ответила Марго.

Пусть хоть кто-то пожелает его высочеству счастья…

Сама же сказалась больной, и, прислушиваясь к суетливым сборам Фриды, туда-сюда перелистывала страницу, где чернокнижник Иоганн скакал верхом на винном бочонке.

Ей и самой неприлично хотелось чего покрепче.

Бумажный квадратик, найденный в цветочной корзине и теперь служащий закладкой, перечеркивали аккуратные фразы: «Прошу простить мою дерзость. Рассчитываю на выполнение обещанного. Ваш друг».

Красивый каллиграфический почерк, какой ставится годами.

Полное отсутствие инициалов.

И плотная белая бумага: на подобной были отпечатаны проклятые стихи.

Марго сжала пальцами переносицу. Мысли, шалые и жалящие, сновали в разгоряченном мозгу.

Теперь все окончательно встало на места: и авторство прокламаций, и глупое упрямство Родиона, и даже ожог на его рубашке и на платье Марго, когда его высочество — да, в это было сложно поверить! — коснулся ее руки.

Ладонь благословляющая и карающая, захочет — согреет теплом, захочет — обратит в пепел.

Марго знобило, точно она была причастна интимной тайне, и от осознания, что она была близка — волнующе, до ужаса близка! — к самому Спасителю, мышцы обволакивало слабостью, и карточка выпархивала из ослабевших пальцев, закрывая слова книжной песенки:

Жил-был король когда-то,
Имел блоху-дружка,
Берег блоху, как злато,
Лелеял, как сынка.

К ее удивлению, злости не было, лишь в подреберье бродило неясное смятение.

«Понравилось целоваться в подворотне, маленькая свинка? — спрашивал с портрета барон, кривя губы в однобокой ухмылке. — Готова отдаться распутнику, в постели которого побывала половина города?»

— Вот и хорошо, что побывала, — огрызнулась Марго. — Видать, с его мужской силой все в порядке, в отличие от тебя, старый козел!

Хлопнула дверь: это ушла Фрида. Марго вздрогнула и уронила взгляд на окончание песенки:

Никто не смей чесаться,
Хоть жалит всех наглец!
А мы — посмей кусаться, –
Прищёлкнем — и конец!

Как сказал его преосвященство?

«Вы блоха, моя дорогая. Паразит на теле Авьена».

И она допрыгалась, попав в ловушку, расставленную более опытными игроками. С одной стороны — Спаситель, с другой — епископ Священной империи.

Красная фигура.

Черная фигура.

А между ними — крохотная бесцветная пешка, Марго. И у нее было доказательство причастности кронпринца к революционным прокламациям а, может — если верить епископу, — и дворцовому перевороту.

Так, может, завершить все прямо сейчас?

Бутоны роз алели сгустками крови. С противоположной стены, качая на ладонях пламя, внимательно наблюдал Спаситель.

«Я бы хотел остановить руку, вращающую механизм. А после запустить снова, но уже обновленным…»

Она с силой захлопнула книгу.

— Нет, — сказала в досаде. — Еще покусаемся.

И, бросив томик в кресло, направилась к выходу.

В старый город не пробиться: улицы запружены толпами. Воздух плотен, душен — глотать такой опасно. Вон, юная фройлен, алебастрово-белая до нездоровой прозрачности, со вздохом опустилась на руки подоспевшему господину. Другие дамы, пряча носы в надушенные платки и распространяя цветочный аромат «Розовой мечты», опасливо пробирались вслед за мужьями и кавалерами. Какая-то девица, прижавшись к фонарному столбу, всхлипывала и повторяла:

— О, Хайнрих! Милый Хайнрих! Все кончено, все…

Экипажи остались в стороне: кони тянули ноздрями воздух, прядали ушами, затянутыми войлочной тканью. Мимо, таща кишку брандспойта, промаршировал взвод пожарников.

Вспомнился разговор с Фридой:

«…— А правду говорят, будто Спаситель огонь высекает?

— А вы не знаете? Он ведь посланник Божий…»

Марго неосознанно потерла плечо, где некогда лежала ладонь его высочества.

Прячась от толпы, но все равно оставаясь частью ее раздутого гусеничного тела, баронесса свернула на Богнергассе, затем на Грабен и вынырнула к Чумной колонне, почти не различимой за фигурками святых и мраморными облаками. Золоченый крест вверху опоясывали языки пламени, и Марго нервно опустила взгляд. Так, мелкими шажками, лавируя то между небрежно одетыми работягами, то между зажиточными горожанами, вырывая подол из рук оборванцев — «Фрау! Подайте во имя Спасителя, фрау! Да будет счастлив его высочество и супруга его!» — она продвигалась к Петерсплатцу.

— Маргарита!

Оклик заставил ее обернуться.

Отделившись от оцепления, к ней спешил инспектор Вебер. Его вечную сдержанность смягчала полуулыбка, к груди он прижимал розу.

— Маргарита, — повторил, поравнявшись с баронессой и, подхватив ее расслабленную руку, коснулся губами. — Я ждал вас и рад, что вы пришли!

— Я обещала, — в замешательстве ответила Марго и тут же подумала, что обещала не ему. — Как вы меня нашли в такой толпе, Отто?

— Загадка, — серьезно ответил Вебер. — На самом деле, вас наблюдали от самого дома.

— Конечно, — Марго поджала губы и, сощурившись глянула поверх плеча инспектора: за его спиной, увязая в безветрии, виднелись черно-золотые штандарты, а над ними — шпиль кафедрального собора. — Шпики тайной полиции назойливы, но безвредны, верно?

Точно в подтверждении слов ее нечаянно пихнули локтем.

— Простите, фрау, — человек среднего роста двумя пальцами коснулся козырька потрепанной кепки и сейчас же ловко ввинтился в толпу. Но прилипчивая память Марго запечатлела его лицо — встревоженное, подергивающееся, как у невротика. И пустые рыбьи глаза.

— Всего лишь временная необходимость, — поклонился инспектор, возвращая Марго в реальность. Солнце без устали полировало пуговицы его парадного кителя. Прижатый к груди бутон, некогда свежий и нежно-розовый, чах на глазах.

— Бедная роза, — Марго дотронулась до сморщенных лепестков. — Зачем вы ее таскаете по жаре?

Инспектор смутился и, покрутив стебель, протянул ей.

— Это вам, Маргарита. Должно быть, я упросил срезать ее слишком рано?

— Все хорошо, — улыбнулась Марго, принимая цветок, и вздрогнула, уколовшись о шип. — Это очень мило с вашей стороны, Отто. Вы делаете для меня слишком много.

— Я делаю то, что велит сердце. Идемте же!

Он подхватил Марго под локоть.

— Куда?

— Туда, где мы без лишней суеты увидим всю церемонию.

Оцепление разошлось, пропуская инспектора в образовавшуюся брешь. Марго еще не была уверена, что хочет увидеть церемонию вблизи, но сзади напирали любопытствующие. Резкие голоса взрезали плотный воздух:

— Куда прешь? Тут я стоял!

— Докажи! Место не подписано!

— Уже начали разливать шнапс?

— Держи карман шире! Господа прежде тебя, дурака, все выпили!

— Ребята! — встревоженно взвыл кто-то. — Слышали? Шнапса не осталось почти! Айда!

Толпа загудела, уплотнилась, поперла вперед.

— Наза-ад! — гвардейцы ощетинились штыками. Зычно взрычал командир: — Назад, кому говорю! Всем хватит!

Марго нырнула за оцепление. И без того потрепанная роза роняла лепестки на подол. Оторванная от корней, она доживала последние часы и, наверное, была потерянной не меньше самой Марго.

Что делает она здесь, в сердце Авьена, среди вспотевших и возбужденных горожан, среди гвардейцев с красными лицами, пожарных в горячих медных касках, под небом, испещренным флагами? Он все равно не увидит ее — одну из тысячи — с высоты каменных ступеней собора, а ей нет нужды глазеть на чужое венчание и вспоминать собственное — скромное, поспешное, после которого была страшная и полная боли ночь… Зачем терзаться воспоминаниями?

— Зачем? — вслух спросила Марго.

— Вы что-то сказали? — отозвался Вебер.

— Я хотела спросить, как мой Родион?

Они остановились справа от ступеней, позади пожарных. Забавно: гвардейцы защищали Спасителя от его народа, а пожарные — народ от самого Спасителя.

…Его поцелуй был жарким. Действительно, жарким, таким, что перехватывало дыхание, и сердце едва не обращалось в золу. Каким может быть его прикосновение, если даже сквозь перчатки он способен обуглить ткань?..

«Тебе бы следовало завести любовника, ненасытная женушка», — возник в голове скрипучий голос барона.

Марго ущипнула себя за запястье, и голос тотчас пропал.

— Герр Нойманн советовал схитрить, — тем временем, говорил Вебер. — Присяжные окажутся более лояльными, если герр Зорев прикинется больным. Предлагаем перевести его в госпиталь, нужно лишь ваше разрешение. О, не волнуйтесь! — воскликнул инспектор, перехватив задумчивый взгляд Марго. — Это лучший госпиталь в столице. За вашим братом будет установлен круглосуточный надзор, — при слове «надзор» Марго поежилась, — и он будет в полной безопасности. К тому же, белье там чище, а пища сытнее, чем в тюрьме.

— Если вы полагаете, что так будет лучше…

Марго выдохнула и задержала дыхание, когда ее ладони Вебер взял в свои. Его глаза — внимательные, серые, — блуждали по ее лицу.

— Доверьтесь мне, Маргарита, — тихо произнес инспектор, поглаживая ее пальцы, крепко сжимающие розу. — Ведь вы знаете меня не первый год.

— Три года, — машинально ответила она, не пытаясь вырваться.

— Три, — повторил Вебер. — Еще когда был жив ваш муж. Еще тогда я хотел сказать вам…

Он стушевался и умолк. Марго молчала тоже, заглядывая в его лицо — прежде всегда выдержанное, а теперь побелевшее от внутреннего волнения.

— Наверное, сегодня не лучший день, — пробормотал инспектор, дернув в улыбке ртом. — Но раз уж вся империя смеется от счастья, я подумал, что и мне… и нам…

Снова не нашел слов, выдохнул. Кадык прыгнул над тугим воротником, между крепко сведенными бровями блеснула влага.

— Продолжайте, инспектор, — подбодрила Марго, а сама напряженной спиной ловила жадные взгляды тех, кто остался за оцеплением, их сбивчивые голоса и выкрики, ругань и смех, хаотичные движенья тех, кто пришел пожелать счастья его высочеству.

Должна пожелать и она.

За этим ведь и пришла, глупая! По детской привычке исполнять обещания…

— Я хотел предложить, — начал Вебер, заглядывая в ее лицо, точно ища ответа на еще невысказанный вопрос. — Маргарита, вы, может, согласитесь…

Окончание фразы поглотили колокола.

Зародившись где-то под башней собора, густой звон поплыл над головами. Марго обернулась и увидела, как в чисто синее небо порхнула стая белых голубей.

— Вива! — закричали где-то за оцеплением.

И тысячи ртов повторили:

— Вива! Императору вива! Спасителю вива! Славься, Авьен!

Запестрели подброшенные вверх котелки и шляпы. Кто-то из дам ахнул и повалился в обморок, кто-то зарыдал, повторяя надрывное:

— Как вы могли, Генрих! Я ведь так любила вас!

— И я! И я! — со стоном вторила экзальтированная фройлен, заводя к небу блестящие от белладонны глаза.

Марго окатила волной стыда.

Словно она была причастна к этой фанатичной и глупой любви. Словно и ее неудачливое нападение, и последующая встреча — лишь ничего не значащие случайности на пути огромного механизма, движимого любовью.

И, устыдившись, Марго вскинула руки в ребяческом жесте: не слышать, не видеть, не проронить и вздоха.

Роза выпала и покатилась под ноги, но Марго не видела ничего, кроме массивных ступеней собора, убегающих куда-то вверх, к небесам, где, будто в отражении кривого зеркала, она разглядела кронпринца — его белоснежный силуэт дрожал и рассыпался мозаикой, потом собирался снова, и рядом — сотканная из белых кружев и драгоценностей, — стояла принцесса равийская. Высокая, вровень с супругом, она цеплялась за его локоть, и некрасивое лицо выражало испуг.

«Вы будете единственной, кто искренне пожелает мне счастья», — сказал тогда Спаситель.

Марго обещала. И не могла.

Следом за новобрачными выступила императорская чета. Колокольный трезвон сменился гимном. Толпа пружинила, напирала на оцепление, гремела во всю мощь:

— Вива!

И кто-то в просторных белых одеждах — его преосвященство? дворцовый церемониймейстер? — обеими руками протянул Спасителю чашу.

— Неугасимый огонь, — послышался над ухом приглушенный голос инспектора Вебера. — Он будет гореть, пока не родится новый Спаситель.

Марго не заметила, когда его высочество стянул перчатку и коснулся чаши. Но увидела, как по ее ободку побежали искры, как промасленный фитиль вспыхнул и занялся пламенем, на миг выжелтившим лицо Спасителя — неподвижное и точно неживое.

Вскрикнув, она отшатнулась назад и раздавила каблуком несчастную розу.

Ноздри уловили душный запах дыма.

Обугленной древесины.

Горелых тряпок…

От страха замутило, воздух перед глазами сгустился и задрожал. Поэтому Марго следила, точно во сне, как новобрачные, а за ними императорская чета спустились на мостовую, как гвардейцы принялись очищать площадь, как подкатили экипажи с открытым верхом, и первым подсадили ее величество императрицу, затем — невесту, а следом император вскочил на подножку и привстал, приветствуя народ.

Толпа взревела и смяла оцепление.

— Назад! Назад!

Первые залпы — в воздух. Запахло порохом и дымом.

Марго ухватили за локоть, потащили в оцепление, в тень, в безопасность. Наверное, Вебер? Она не заметила, кто.

Зато заметила, как от толпы отделился невзрачный человек в потрепанной кепке.

Он прорвался через оцепление и бежал прямо к экипажам. В руках что-то страшно блестело… не дуло ли револьвера?

Грудь обдало жаром. Подавшись вперед, Марго вскрикнула:

— Генрих!

Глаза кронпринца янтарно блеснули, отражая полуденное солнце.

Одним прыжком — совершенно не по-королевски, — преодолев расстояние до кареты кайзера, его высочество выбил револьвер из рук нападающего и ударил того в скулу.

Марго услышала треск, показавшийся ей слишком громким даже на фоне выстрелов и ржания перепуганных лошадей.

Потом человек вспыхнул, как факел.

Его крик — по-звериному хриплый и страшный, — заставил внутренности сжаться. И Марго затряслась, точно ее саму коснулась огненная ладонь. Точно ее саму опалило пламя. Точно она была не здесь, а…

… далеко, далеко, в доме, охваченном пламенем. Рушились деревянные перекрытия, хрустело под ногами стекло. И кто-то — Родион! — тоненько звал ее:

— Рита! Ри-ита!

Дым разъедал легкие и глаза. Ничего не видя перед собой, она шарила ладонями в пустоте, кашляла, падала, ползла, вставала и шла снова, чтобы найти и спасти…

— Спасти! — закричала, теряя разум от накатившего страха и билась в чужих руках. — Спасите его! Пожа… Родиона! Спаси…!

Она кричала.

Кричали люди.

Мелькали под солнцем медные каски пожарных и, кажется, тоже вспыхивали, мгновенно покрываясь угольной коростой. Небо быстро теряло краски: его затягивал дым. Тогда Марго казалось, что она слышит шорох огненных крыльев Холь-птицы: однажды восстав из пепла, она погружала в пепел и тьму вечный Авьен, и собравшихся здесь людей, и задыхающуюся, теряющую сознание Маргариту.

5.1

Ротбург, церемониальный зал.


Под ослепительно-белым светом огромных электрических люстр Генрих чувствовал себя особенно неуютно. Может, и прав был отец, когда противился веяниям нового времени. Теперь алая ковровая дорожка — как линия на ладони. И сам Генрих — выступающий под руку с новобрачной, вслед за оберцеремонимейстером и императорской четой, — открыт сотням оценивающих глаз.

Шли, точно на эшафот.

Невеста — нет, нет, теперь уже законная супруга в болезни и здравии, в горе и радости, пока смерть не разлучит их — Господи, помоги! — держала его под локоть с ощутимой опаской. Перчатка, обтягивающая ее ладонь, темнела от влаги, да и сам Генрих страдал от невозможности вытереть с шеи пот, от духоты и жажды, от зуда в стигматах и от того, что бал все-таки состоялся, как он ни настаивал на отмене.

— Никто из моих подданных не пострадал, — официально заявил его величество кайзер. — Кроме самого преступника. Его доставят в тюремный госпиталь, а после допросят и казнят. Торжественная часть во славу Спасителя и его супруги состоится сегодня же вечером.

И, оставшись наедине с императрицей и Генрихом, отметил:

— В конце концов, это не первое покушение. Бог милостив ко мне, в тот раз клинок наткнулся на металлическую пуговицу, и я отделался легким испугом.

— Тогда вам помог адъютант, дорогой Карл, — с дрожью в голосе напомнила Мария Стефания. Она была нездорово бледна, но держалась, как подобает императрице. — А сегодня — собственный сын. — И, помолчав, добавила совсем тихо: — А вы все еще не поблагодарили его за спасение.

— Какие пустяки, матушка, — в растерянности ответил на это Генрих, вздрагивая от гуляющего под кожей огня и неясного, почти сумасшедшего возбуждения. — Мой долг, как Спасителя…

— Ваш долг, сударь, заключается в служении Богу и империи, — резко перебил его кайзер. — Дарованная вам сила призвана защищать ваш народ, а не убивать.

— Я и защищал! — опешив, возразил Генрих. — Вас! Моего отца и императора Авьена!

— А заодно опалили бедняге полголовы. Ловить государственных преступников — долг полиции и солдат, и я спрошу с министров, отчего они не озаботились безопасностью. Но вы, сударь, — взгляд под нависшими бровями окаменел, — вы обязаны помнить о предназначении и сдерживать себя впредь! Иначе я буду вынужден согласиться с его преосвященством, что вы стали слишком опасны.

Слова засели в мозгу мигренозной иглой, и жгли, подобно стигматам.

Отец прав.

Дьюла отвратительно прав.

Он мог не сдержаться. Убить. Не только преступника, но и десятки безвинных людей!

«Вы Спаситель, ваше высочество, — всегда втолковывал учитель Гюнтер, хищно кружа подле маленького Генриха, когда тот по своей воле стягивал перчатки или жаловался на боль, и зловеще поигрывая розгой. — До означенного часа никогда — никому и никогда! Зарубите себе на носу! — ни при каких обстоятельствах, вы не должны причинять вред!»

Спаситель?

Чудовище!

В груди поднималось глухое отчаяние, воздуха не хватало и хотелось морфия.

Придерживая саблю, Генрих тяжело опустился в обитое бархатом кресло по правую руку от императора и отметил, как равийская принцесса — а ныне кронпринцесса Священной империи, — совсем неизящно плюхнулась в соседнее. С ее припухшего лица не сходило выражение тупого испуга. Кого она испугалась больше? Нападающего? Или собственного супруга?

Генрих с досадой сжал подлокотники кресла, загоняя внутрь беснующийся огонь. И слепо глядел в потолок, пока гости подходили выразить почтение: сперва, конечно, тесть и теща — их сиятельства Конрад и Анна, престарелые и раздувающиеся от гордости и обожания. Теща все порывалась поцеловать Генриху руку, но ее быстро оттеснили в сторону, и место сейчас же заняли кронпринцессы Ингрид и Софья, прибывшие вместе с детьми и мужьями.

— Будьте счастливы, дорогой Генрих! — присела в реверансе круглолицая и очень похожая на отца Ингрид. — Господь благословил вас!

— А я просто рада видеть вас снова, — улыбалась Софья, не похожая ни на отца, ни на мать, а вовсе даже на бабку, из-за чего — Генрих знал точно, — матушка с прохладцей относилась к своей средней дочери.

— Надеюсь, вы подольше задержитесь в Авьене, — ответно улыбнулся он. — С вашим отъездом Бург опустел.

И не покривил душой: огромные залы, в которых они играли еще детьми, казались теперь холодными и обезлюдевшими, точно отсеки семейного склепа, в котором заживо похоронили Генриха. Дурацкие искусственные розы в прическе Ревекки Равийской напоминали могильные венки.

Генрих тоскливо отвернулся, вспоминая недавно отосланный на Лангерштрассе букет. Прошло два дня, а от баронессы ни слуху, ни духу. И он, не привыкший к молчанию, терзался неизвестностью и досадой.

Гости подходили и подходили: надменный и глуповатый Людвиг, правитель Вэймарского королевства, занявший трон каких-то полгода назад и этим весьма кичившийся перед Генрихом; его сиятельство Бела Медши, представитель Турульской знати, как всегда подтянутый и серьезный, похожий на нахохлившегося ворона; за ними — послы Галлара и Ютланда, министры, герцоги, графини…

В глазах разбегалась рябь от пышных нарядов, драгоценностей и орденов. Пестрели иностранные флаги. Над троном императора, вздыбив золотые перья, пылала Холь-птица, в ее глазах застыла рубиновая кровь.

Главное — выдержать первый вальс.

— Надеюсь, вы хорошо вальсируете, дорогая, — негромко сказал Генрих, кланяясь супруге и аккуратно сжимая ее взмокшую ладонь. — Я по известной причине не столь часто танцую с дамами, но Спасителю простят некоторую неуклюжесть. А вам нет.

Ревекка вздрогнула и споткнулась на первой же ступеньке. Дурной знак: Генрих уловил едва взметнувшийся шепоток, который быстро заглушили первые аккорды виолончелей. Модное бальное платье, слишком открытое для ее фигуры и обнажающее широкие и полные плечи, волочилось по паркету шлейфом, а неудобные каблуки делали и без того высокую принцессу еще выше, и рядом с ней — Генрих видел это по лицам приглашенных дам, — он сам, худощавый и хрупкий, выглядел почти комично.

— Вы боитесь? — негромко осведомился он, глядя куда-то поверх плеча супруги. — Сожалею, но, поскольку вы приняли мое предложение, придется привыкать быть женой Спасителя.

— Я привыкнуть, — шепотом, с сильным акцентом ответила Ревекка, неловко подстраиваясь под ритм и все еще вздрагивая при каждом сжатии ее руки.

— Это радует, — сухо ответил Генрих, выдвигаясь на первый круг и свободно переходя на равийский. — Обратите внимание, дорогая, вы ведете… и не дрожите так, я не обожгу. Постараюсь. Не сильно.

Она снова задрожала и едва не сбилась, но выровняла шаг.

— Вы прекрасно владеете равийским, — робко заметила принцесса, должно быть, чувствуя себя свободнее, говоря на родном языке.

— Я знаю пять языков. Но вы все же неумелый танцор.

— Вы правы, ваше высочество. Я больше музицирую, нежели танцую.

— Вот как? — без интереса откликнулся он, скользя равнодушным взглядом по знакомым и чужим лицам, по лепнине на потолке и фигуркам путти[8]. — Наверное, и поете?

— И пою, — удивленно отозвалась принцесса. — Вам рассказал мой папенька?

— Мне рассказало ваше досье, — поймал спесивый взгляд Людвига — тот наклонился к миловидной графине и что-то шепнул ей, усмехаясь в усы, — и разозлился. — А правда, что два года назад у вас сорвалась помолвка? Я слышал, жених сбежал прямо из салона, и потом его поймали на Галларской границе, но так и не смогли вернуть?

Ревекка споткнулась снова. Резкий выдох — а, может, всхлип? ожег Генриху щеку, и он впервые за много часов поймал ее взгляд — растерянный, пугливый, — такой бывает у нелюбимой собаки.

— Вы знаете и это? — прошептала принцесса, ее голос предательски надломился.

Кольнуло стыдом.

— Простите, — смягчаясь, сказал он. — Я слишком взволнован… Моего отца могли убить и…

Слова застряли в горле холодным комом, сабля ударила по бедру, но шаг не сбился, спина не дрогнула, и Генрих втайне порадовался этому.

Он не дрогнул и тогда, в театре.

Маргит… где она теперь? На долю секунды, перед тем, как заметить нападающего, Генриху казалось, что он слышит ее голос. Он хотел найти баронессу в толпе, но все произошло слишком быстро.

Затылок мучительно заныл. Генрих скрипнул зубами и подумал, что самое время выпить.

— Вы поступили как настоящий мужчина! — меж тем тихонько ответила принцесса. — Это так… благородно.

— Вы думаете, Ревекка? — рассеянно ответил он, не осознавая, что назвал ее по имени.

Осмелев, она прижалась к нему плотнее и шепнула на ухо:

— Зовите меня Виви.

— Виви?

Принцесса хихикнула.

— Мы ведь супруги, а у супругов всегда бывают тайные имена. Мне рассказывала маменька. Будет мило, если вы станете звать меня «моя маленькая Виви»…

— Прекрасно, — пробормотал Генрих, заводя к потолку глаза. Толстощекие путти насмешливо глазели с высоты.

— А я буду называть вас «мой Коко».

— Я запомню, — с каменным лицом пообещал Генрих, изящно завершая круг и, разомкнув объятия, поклонился. — Благодарю, дорогая. Вы доставили мне удовольствие, но теперь позвольте покинуть вас ненадолго.

И, улыбнувшись гостям, вышел в буфет. В спину ему летела кадриль.

Выбирая между «Цвайгельт Классик» и «Санкт-Лаурент», Генрих подавлял остро вспыхнувшее желание бросить все к черту и сбежать к Марци.

Подальше от раздражающей музыки, гостей, глуповатой жены, от суеты и праздности, отравляющих его пустую и бездеятельную жизнь, но все больше увязая в ней; теряя силы в попытке балансировать между научными изысканиями и развратом, между желанием перемен и невозможностью достучаться до отца.

Лучше бы умереть в ту страшную грозовую ночь. Быстрая смерть куда милосерднее гниения заживо в фамильном склепе, называемом «домом». Его матушка давно поняла это и не скрывала отвращения к Авьену. Генрих видел ее, танцующую с императором: подтянутый стан, бриллиантовые звезды в волосах — густых и темных, как у баронессы фон Штейгер — «Стоит соскоблить позолоту, под ней окажутся язвенные струпья…», и где она теперь? Почему молчит? Проклятье! — изящно обнаженные плечи, такие беззащитные на фоне парадного мундира отца.

Только ради матушки он оставался здесь, живя от встречи до встречи, тоскуя без нее, как без морфия, и ради ее внимания отказываясь от привычных порций. Глотая «Цвайгельт», Генрих ревниво наблюдал за танцующими, и вздрогнул, услышав раздавшийся рядом голос:

— Ваше высочество?..

Склонившись в поклоне, Бела Медши — нахохлившийся ворон, — посверкивал снизу вверх умными и темными, как у всех турульцев, глазами.

— Вы тоже сбежали после первого же танца, граф? — любезно ответил Генрих, до дна осушая бокал и хорошо понимая, о чем пойдет речь.

— Хотел выразить признательность за это приглашение, — снова поклонился Медши, старательно выговаривая по-авьенски. Отороченный черным мехом ментик качнулся на плече, лунно блеснув посеребренными галунами. — Народ Турулы радуется вместе с вами и выражает надежду на ваше стопроцентное счастье.

— Жаль разочаровывать народ Турулы, но пока я чувствую себя счастливым где-то процента на два, — поставил опустевший бокал на стол, но лишь для того, чтобы лакей тут же заменил его на новый, наполненный до краев. — Не будем ходить вокруг да около, граф. Вы все еще ожидаете, что я изменю решение?

— Это бы осчастливило турульцев, ваше высочество…

— Пусть пока довольствуются имеющимся, — резко перебил Генрих. — При всей моей симпатии к вашей стране, я все еще являюсь авьенцем по крови и не готов предать корону.

— Речь не идет о предательстве, — мягко напомнил Медши, тоже принимая из рук лакея бокал. — Но под непосредственном покровительством Спасителя, — тут он приблизился и снизил голос, — моя страна могла бы обрести чуть большую независимость… равно как и вы сами, ваше высочество.

— Знаю! — Генрих нервно дернул плечом, вино омыло кровью стеклянные стенки, но не расплескалось — когда он успел отпить половину? — и на языке держался восхитительно пряный вкус.

Турульская корона — хорошая альтернатива безрадостному существованию в Ротбурге. Он никогда не был в стране, на чьем гербе расправила крылья мифическая птица Турула — сестра огненной Холь, — но жгучее, отчаянное свободолюбие этого народа было близким Генриху, и оттого еще более болезненным казалась невозможность принять предложение.

Невозможность и нежелание.

— Я все-таки наследник Авьена, — смягчаясь, негромко заговорил Генрих. — И не могу бросить страну в такой час, когда отцу угрожала опасность, а сами авьенцы страдают от эпидемий. А поэтому… — рука опять качнулась, и краем глаза Генрих выцепил в толпе танцующих фигуру матушки: изящно раскланявшись с отцом, она передавала руку следующему танцору, его сиятельству Конраду, любимому тестю, побрал бы его черт! — Поэтому, — повторил Генрих, — я вынужден отклонить ваше щедрое предложение, граф.

И плеснул остаток вина в горло.

Слизистую обожгло. Генрих задержал дыхание, смаргивая выступившие слезы. Черный силуэт турульца дрожал и распадался в прах. Наверное, в его крови тоже засел невидимый vivum fluidum.

— Ваше высочество? — услышал Генрих сдержанно-взволнованный голос Медши, не слушая его, заглядывая в размытое лицо, произнес тихо и внятно, вытачивая каждое слово:

— Найдите формулу, граф. Поддержите мои начинания. Несколько капель ламмервайна — и вам больше не понадобится Спаситель. Никому. Никогда.

Он не слышал, что ответил Медши — в конце концов, о ходе экспериментов ему отчитывался Натаниэль, а граф лишь обеспечивал прикрытие от любопытных глаз епископа Дьюлы, — зато в короткую паузу между трелями флейт расслышал знакомый матушкин смех. Склонившись к ее плечу, старый волокита что-то нашептывал императрице на ухо. Вспыхнув, Генрих отставил бокал на край стола и, одернув китель, шагнул обратно в бальную залу.

Танцующие пары расступались перед ним. Привычно, повинуясь давно заведенному механизму: прервать танец, склониться в поклоне или реверансе, приклеить на лица улыбки, опалить восторгом и обожанием.

От каждого взгляда под кожей Генриха вспыхивало по искре, и, когда он приблизился к матушке, огонь вовсю гулял по венам.

— Ваше сиятельство, позвольте, — твердо проговорил он, небрежно разворачивая старика за плечо.

— Генрих! — едва шевельнула губами императрица, отшатываясь и бледнея. — Приличия…

— Сегодня устанавливаю я, — запальчиво докончил он. — Вы обещали мне второй танец, и вот я пришел взять обещанное.

— Конечно, ваше высочество, — тесть наклонил седую макушку. Его подбородок трясся, во взгляде блуждала растерянность. — Простите, что нарушил…

— Прощаю, — через плечо бросил Генрих, мягко подхватывая безвольную руку матери.

— Благословите!

— Во славу Господа и именем моим, — он притянул императрицу ближе и заглянул в ее застывшее лицо. — Вы редко держите обещания, не так ли?

— Ты сам покинул нас невежливо и преждевременно, Генрих, — она, наконец, справилась с волнением, и маска на ее лице разгладилась. — Хотя могу тебя понять. Карлу Фридриху пришлось вальсировать с невесткой, а она танцует как верблюд!

— Не забывайте, что говорите о моей жене, — с досадой ответил Генрих, втайне признавая матушкину правоту.

— Мое сердце разрывается, когда я говорю о ней. Гляди, гляди! — приникнув к сыну и заставив того вздрогнуть от сладкого смущения, она украдкой глянула на танцующих и недовольно сдвинула брови. — Нет ни изящества, ни такта. Ужасно!

— Зато изящество и такт в наличии у тестя. Он уже успел обаять вас?

— Ты ревнуешь, дорогой?

— Я? Ревную? — делано возмутился Генрих, но сразу же покаялся: — Я ревную. А еще опасаюсь за вас.

— Из-за этого ужасного покушения?

— Да. Я испугался, что вы могли пострадать. А теперь боюсь, что переживания скажутся на вашем здоровье. Или, того хуже, вы покинете Авьен…

Она неловко рассмеялась, отводя глаза.

— Я ведь обещала, дорогой.

— От одной мысли, что могу потерять вас, я схожу с ума.

— Мой милый мальчик! — с улыбкой произнесла императрица, выпростав руку и дотронувшись до его щеки. — Сегодня я гордилась тобой.

Генрих выдохнул, порывисто поцеловал ее пальцы, и она тут же возвратила руку на его плечо.

— Я ждал этих слов больше всего на свете, — признался он, любуясь, как кровь снова приливает к матушкиным щекам, довольствуясь уже тем, что находится от нее так близко. — Как жаль, что никогда не услышу того же от отца.

— Он огорчен твоим выбором, Генрих. Так же, как и я.

— Вы не рады за меня, матушка?

— Я радуюсь, что ты, наконец, остепенишься. Твоя рассеянная жизнь… — она вздохнула, приподнимая брови и с надеждой заглядывая в его лицо. — Все эти слухи, что доходят до меня… они отвратительны, милый.

— Я отвратителен вам?

— Ты слишком легкомыслен, — огорченно ответила императрица и совсем тихо добавила: — И от тебя снова пахнет вином…

— Я не могу выпить на собственный юбилей и свадьбу? — поморщился он, замедляя шаг. Отгремели и повисли эхом последние аккорды. Пары остановились, и Генрих остановился тоже, однако, не выпуская ладони матушки.

— Прошу тебя, будь умереннее! — попросила она. — В конце концов, сегодня тебе придется исполнить супружеский долг.

— За это не волнуйтесь, — холодно ответил Генрих. — Я помню о долге перед фамилией и короной. У Авьена будет наследник… — и, нахмурившись, добавил: — Но, возможно, в нем и не будет столь острой необходимости.

— О чем ты?

Он сжал ее ладонь сильнее, удерживая бродящее по венам пламя.

— Послушайте, — заговорил, срываясь. — Я должен признаться вам… Наверное, теперь не лучшее время, но я так долго никому не говорил о своих изысканиях. Я знаю, вы поддержите меня и…

За окном грохнули залпы.

Императрица испуганно вздрогнула, но сейчас же обмякла: стекла окрасились разноцветьем, по паркету запрыгали отраженные блики салюта.

— Ах, красота! — зал наполнился щебетаньем. Сестры Ингрид и Софья как по команде бросились к распахнутым балконным дверям. За ними потянулись прочие гости.

— Смотрите, смотрите!

— Еще!

И снова бахнуло.

Императрица нетерпеливо дернула Генриха за рукав:

— Идем же! Ты пропустишь праздничный салют в свою честь!

— Подождите, мама, я ведь хотел кое-что вам сказать…

— Ах, неужели это не подождет всего пару минуток? — всплеснула она руками. — Ведь я сама выбирала шутихи. Прошу тебя, милый!

— Вы словно маленькая девочка! — засмеялся Генрих, сдаваясь. — Но мне приятна ваша забота.

Он позволил увлечь себя на балкон.

Императрица облокотилась о перила, и Генрих встал рядом, касаясь своим плечом ее обнаженного плеча.

За спинами толпились гости. Звенели бокалы. Дамы ахали, шелестя юбками и веерами. Но было ли до них дело?

— Вы самая красивая женщина империи, — тихо заметил он, не сводя восхищенного взгляда с мягкого и правильного профиля, и почти не глядя, как над крышами Авьена распускаются огненные бутоны.

— Надеюсь на это, мой мальчик, — рассеянно ответила императрица. — Запомни меня такой, прежде чем я увяну.

— Я буду любить вас и в старости.

— Старость! — воскликнула она, ежась, точно от озноба, и огненные нити салюта вызеленили ее лицо. — Какое ужасное слово. Пожалуйста, Генрих, не произноси его никогда!

— Оно гораздо лучше слова «смерть».

— Не для женщины, — возразила императрица, приникая к плечу сына и вздрагивая от каждого залпа. — Ах, это так мучительно! Видеть, как прежде безупречная кожа дряхлеет и покрывается морщинами. Волосы тускнеют. В глазах пропадает блеск… нет-нет! Это гораздо хуже смерти, милый! Это медленный распад. Как хорошо, что ты не увидишь… — Тут она запнулась и, испуганно подняв глаза, произнесла виновато: — Прости.

Генрих выпрямился и оледенел.

— Ерунда, — как можно небрежнее ответил он, не показывая, насколько его задели слова матушки. — Однажды это все равно произойдет. И даже несмотря на то, что я с особым вниманием отношусь к вашему спокойствию и здоровью, все же надеюсь, моя смерть случится гораздо позже условленного срока.

Он запнулся, подбирая слова и подрагивая от волнения.

Как давно он хотел рассказать! Как трудно давалось признание теперь.

Крыши осветились новой вспышкой и, выжигая небесный атлас, заполыхали огненные буквы: Г-Е-Н-Р-И-Х.

— Вива! — загорланили где-то далеко-далеко за воротами Ротбурга, и эти залпы и крики оглушили Генриха и осушили его и без того напряженное горло. Слова разом испарились, голова опустела, как винный кувшин.

— Вива! — подхватили ближе, под окнами.

— Слава Спасителю! — радостно загомонили гости. — Ваше высочество! С юбилеем! Счастья вам! Авьен будет стоять вечно!

Императрица заливисто рассмеялась и по-детски захлопала в ладоши.

— Красиво, дорогой! — в восторге повторяла она. — Тебе нравится? Нравится?

Оркестр грянул гимн.

Лакей услужливо втиснул серебряный поднос, и Генрих машинально схватил бокал, стиснув его так, что стеклянные стенки тотчас же накалились.

— Матушка! — срываясь, снова заговорил он, стараясь перекричать духовые и скрипки, залпы и гомон гостей. — Это, действительно, очень важно! И, возможно, окончательно изменит весь миропорядок. Если только у меня получится… Выслушайте же, наконец!

— Вот где прятать! — послышался за спиной высокий голос равийской принцессы, и цепкие пальцы сжали локоть. — Вы прятать, а я искать!

Он обернулся, темнея лицом. Рядом с Ревеккой стоял вэймарский правитель.

— Дорогой кузен! — отрывисто проговорил он, привычно накрывая ладонью правой руки недоразвитую левую руку. — Ваша супруга заблудилась в салонах. Мне пришлось любезно сопроводить ее сюда.

— Благодарю, — сухо ответил Генрих. — Я оценил вашу заботу.

— О жене прежде всего должен заботиться ее муж, — возразил Людвиг. Совершенно нахально отодвинув Генриха плечом и ловко, по-военному прищелкнув каблуками, поклонился императрице. — Вы все хорошеете, ваше величество.

— Я польщена, — сдержанно произнесла она, отчасти разделяя неприязнь Генриха к вэймарскому королю и всему Вэймару в целом, но подавая руку для поцелуя. — Простите, что не явилась на вашу коронацию.

— Зато на нее явился его императорское величество. И этот благородный жест укрепит союз между Вэймаром и Авьеном! Да! — он гордо вскинул подбородок. — Я также выражаю почтение мужеству, с которым император держался при сегодняшнем тревожном событии!

— Его величеству ничего не угрожало, — Генрих снова вклинился между матушкой и королем, нервно сжимая бокал и замечая, как в стекле закипают пузырьки. — И не будет угрожать, пока я нахожусь рядом.

— Большая удача иметь такого сына, как вы, любимый кузен, — улыбка Людвига, точно вырезанная из бумаги, казалась раздражающе фальшивой. — Уверен, при такой поддержке его величество кайзер проживет до ста лет и больше, храни его Господь! — он завел глаза и набожно перекрестился. — Что хорошо для империи, но не очень хорошо для вас, мой друг. Я имею в виду, — добавил Людвиг, поймав полыхающий взгляд Генриха и явно радуясь, что колкость достигла цели, — вам очень не скоро передадут корону. А ведь время идет. Сколько вам исполнилось? Двадцать пять? — он сокрушенно покачал головой. — Я стал королем в двадцать четыре.

Коснулся стеклянным боком бокала, вросшего в ладонь Генриха. Финальный залп болью опалил затылок, мир сузился до булавочной головки, на острие которой блестела одна лишь улыбка Людвига. И не осталось ни мыслей, ни слов — только пронизывающая дрожь и огонь, изнутри покалывающий пальцы.

— За то, чтобы мечты исполнялись своевременно, — тем временем, произнес вэймарский правитель. — И я выиграл давнишний спор.

— Спор?

Череп сдавила опоясывающая боль. Моргнув, точно избавляясь от насыпанного в глаза песка, Генрих с тоской заметил, что гости снова потянулись в бальную залу, а вместе с ними и матушка — отец-император торжественно держал ее под руку, выводя на последний за этот вечер круг.

— Что я получу корону раньше тебя, кузен, — напомнил Людвиг, в отсутствие зрителей больше не считая нужным придерживаться этикета. — Спроси у завсегдатаев салона фрау Хаузер, они подтвердят пари.

— Я помню, — глухо ответил Генрих. — Завтра же в гостевые покои доставят ящик игристого.

Боль разрасталась, воздуха не хватало.

Не выслушала, не дождалась. Все помысли, надежды, слова, вся любовь и жизнь Генриха были неважными для нее. Тогда почему он сам считал, будто это важно? Так глупо, так смешно.

— Приятно, когда выполняются обязательства, не правда ли, Хайнрих? — сквозь мигрень донесся омерзительно раздражающий голос Людвига.

— Правда, Лютц, — ответил Генрих. До дна осушил бокал, даже не почувствовав вкуса, боль отступила на время, оставив в затылке саднящую тяжесть. — Надеюсь, этот пустяк поднимет тебе настроение.

— Корона — не пустяк!

— Для Вэймара возможно, — Генрих придал голосу небрежный тон и покачнулся с мыска на пятку, отчего сабля тоже качнулась и хлопнула Людвига по ноге. — Когда мои предки властвовали над одной пятой частью мира, твои, дорогой кузен, еще выкапывали коренья. Что значат жалкие двадцать пять лет по сравнению с многовековой историей династии Эттингенов? — он пожал плечами, поклонился жене, все это время стоявшей рядом с приоткрытым от непонимания ртом, сказал: — Простите, дорогая. Увидимся в спальне.

И чеканной походкой направился в буфет.

Салют отгремел. Над Авьеном погасли последние искры, а звезды все не появлялись — небо оставалось выглаженным и пустым.

Весь последующий вечер Генрих напивался: угрюмо, методично и с полной самоотдачей. Между перерывами на выпивку он танцевал дважды — сначала с графиней Тапиш, потом — со старшей сестрой Софьей. Кажется, о чем-то спорил с галларским послом, а после, когда мигрень становилась невыносимо острой, и у колонн мелькал нескладный силуэт Ревекки, сбегал на балкон, где жадно глотал ночную прохладу и тревожно вслушивался в разудалые песни, распеваемые нестройными голосами.

Авьенцы праздновали и пили.

И Генрих пил вместе со всеми, но облегчение не наступало.

Пришел в себя уже в собственной гостиной, не понимая, дошел ли сам или его довели лакеи. Споткнулся о столик, строго сказал ему: «Не толкайся!», и упал в поспешно подставленные руки Томаша.

— «Блауф… ранкиша!» — заплетаясь, проговорил Генрих. — Немедленно сюда!

— Ваше высочество, позвольте!

Томаш усадил его в кресло, и Генрих облокотился о стол, исподлобья глядя на камердинера: его силуэт двоился, мерцала электрическая лампа и пестрые пятна бабочек, точно живые, ползали по стенам.

— Людвиг… типич… ный солдафон, — бубнил Генрих, пока Томаш, опустившись на колени, расстегивал ему портупею. — Считает… Авьен должен упасть, как спелое яблоко… в руки вэймарскому правителю… Спелое яблоко, а? Как… кая пошлость! — сабля звякнула о паркет. Генрих в досаде отшвырнул ее ногой. — Корона! Мн… мне предлагали трижды! Но это такой пус… тяк по сравнению с… с… — он выпрямился, позволяя камердинеру расстегнуть воротник кителя. Дышать сразу стало легче. — Ты слышишь, Томаш?

— Я весь внимание, ваше высочество.

— Ты веришь… что я могу из… изменить мир?

— Я верю любому вашему слову, вы отмечены Богом.

— Богом! — фыркнул Генрих, стукнув кулаком о подлокотник. Пламя куснуло ладонь, но не вырвалось наружу, и Генрих поморщился и потер зудящий стигмат через перчатку. — Я не верю в бога, Томаш. В наш… шем просвещенном веке каждое явление можно объяснить наук… кой! Химией! — вздохнул, справляясь с икотой, и поймал пустой взгляд черепа на столе. — Вначале было Слово? Чушь! Религиозные бредни! Снач… чала был сontagium vivum fluidum! Великий распад и тьма нигредо! Но где же мое вино?!

— Осмелюсь заметить, ваше высочество, на сегодня достаточно. Ваша матушка велела…

— Моей матушке все равно! — досадливо перебил Генрих, щурясь на лампу, истекающую желтизной. — Она не хочет слышать… а, впрочем, — пожал плечами: — как… кая разница? Жизнь все равно пытка… Томаш! Мне не передавали ник… каких писем?

— Нет, выше высочество, — откликнулся камердинер. — Изволите привстать? Я сниму ваш китель и регалии.

— Сними, Томаш, — согласился Генрих, поднимаясь. Его качало, и качались — вправо, влево, — портьеры от сквозняка. — Они душат меня… орден точно ошейник… я, кажется, велел еще вина?

— Ваше высочество! — выпрямился камердинер, тон его голоса балансировал между привычной сдержанностью и допустимым протестом. — Напоминаю, вас ждет супруга!

— Суп… руга? — Генрих нахмурился, вспоминая. В голове клубился туман, череп скалился, будто в насмешку. — Ах, да! Я ведь женился сегодня… — он плюхнулся обратно в кресло. — Так что же? Подождет. Дай мне бумаги! — И сам притянул стопку и чернильницу. С пера упала клякса — живая и по-тараканьи лоснящаяся. — Знаешь ос…собняк на Лангер… штрассе? Куда доставлял цветы. Отн… отнесешь туда.

Рука не слушалась, из-под пера выпрыгивали безобразные буквы:

«Баронессе фон Штейгер, с глубоким почтением лично в руки…»

Не то, слишком официально. Попробовать по-иному:

«Дорогая Маргит! Я вспоминаю последнюю встречу и поцелуй…»

А это уже неприлично.

Генрих комкал бумагу, в досаде швырял под стол, писал снова:

«С той поры, как я узнал Вас близко, я потерял покой. Меня не покидает Ваш очаровательный образ, который витает надо мной с нежной улыбкой…»

С улыбкой? Скорее, с острым стилетом, выстреливающим из рукава, как маленькое жало.

— Одн… нако какая выходит банальность! — сердился вслух и рвал листы.

Слова рождалась в истерзанном мигренью мозгу, громоздились, набухали, как дождевые градины, с готовностью катились с языка, но таяли, едва касаясь бумаги.

В глубине дворца тревожно и гулко пробили часы.

— Час пополуночи, ваше высочество, — послышался голос камердинера. — Супруга ожидает, и я должен сопроводить…

— К дьяволу! — Генрих рывком поднялся с кресла, царапнув ножками паркет. Томаш терпеливо застыл у стола — весь в черном, как эбеновый божок вроде тех, что Натаниэль привозил из Афары, — и так же выжидающе неподвижен. — Мне не будет покоя, так ск… скорее разделаемся с этим!

Пошатываясь, пересек комнату, и Томаш, поклонившись, распахнул перед ним двери.

В супружеской спальне — полутьма, в канделябрах плавились свечи. Гувернантки порхнули как белые голубки, оставив после себя шорох юбок, тонкий шлейф фиалковых духов, цветы в напольных вазах, разобранную кровать, да еще принцессу Ревекку, сидящую на самом ее краю.

— Спаситель! — подскочив, по-равийски пролепетала она, и складки просторного пеньюара зашелестели, точно крылья ночных мотыльков.

— Сид… дите, — тихо сказал Генрих, опираясь спиной на дверь и чувствуя, как поясницу холодят медные ручки. — Вы ждали меня? Прелестно.

Приблизившись к Ревекке, поддел пальцем ее подбородок. Она задрожала, глядя на Генриха снизу вверх: тени подчеркивали не первую молодость, длинный нос еще больше заострился и стал походить на воткнутый между сырными щеками нож.

— Вы знаете, почему я здесь? — осведомился Генрих, не отпуская ее лица и наслаждаясь запретным прикосновением и ответным страхом.

— Да, ваше высочество. Супружеский долг…

— Долг! — он поднял указательный палец. — Как много в эт… том слове. Долг перед империей и династией! Да, моя дорог… гая! Главное — династия.

Он тяжело опустился — почти упал, — рядом. Узоры на потолке шли рябью, и масляное лицо Ревекки расплывалось и превращалось в другое — либо баронессы фон Штейгер.

— Династии нужен наследник, — продолжил Генрих уже по-авьенски, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд. — Сын — это власть. А власть — это не т… только обязательства… но и возможности. Не правда ли, Мар… гит? Я не многого прошу. Всего одну возможность!

Она склонилась над ним — взволнованная, белая-белая, как привидение. Генрих позволил стащить с себя сапоги, а потом увлек ее на подушки. Голова гудела, как колокол, пряный вкус вина смешался с легкой кислинкой от поцелуя.

— Вы дрожите? — шептал он, нависая над женщиной, и уже не понимая, кто перед ним — Маргарита ли, Ревекка, а, может, Марци. — И правильно. Я могу сд… делать больно. А иногда хочу сделать больно… но вы терпите.

— Ох, Генрих! — всхлипывала она, тянулась мокрыми губами.

Он уворачивался от поцелуя: — Без нежностей, прошу! — и сминал ее сорочку, оголяя бедра — выше, выше! — пламенея от открывающейся ему наготы. Да и какая разница? В определенный момент все женщины становятся одинаковы, и он выцедил сквозь плотно сжатые зубы:

— Лежит… те тихо. Тогда я не обожгу вас…

И, нарушая все запреты, скользил перчатками по оголенному телу, втайне надеясь, что его прикосновения достаточно горячи, и этим утоляя первобытную охотничью злобу.

Потом, вобрав вместе со вздохом надсадный женский вскрик, он начал двигаться скупо и резко. Пьяная ночь дышала в затылок. Над изголовьем елозили тени. И где-то за окном — а Генриху казалось: внутри него самого, — заступая на еженощную вахту, бились и умирали мотыльки.

Он умирал вместе с ними, с каждым выдохом распадаясь на части и с каждым вздохом возрождаясь вновь, но лишь для того, чтобы в конце, выплеснувшись жизнью, упасть на беспросветное дно нигредо.

Во имя династии.

Во имя короны.

И чего-то еще, до смешного нелепого и пустого.

5.2

Ротбург, утро после бала.


Разлепив один глаз, не понял, где находится. Вроде, тот же давящий лепниной потолок, и те же плотные портьеры, не пропускающие и толики столь необходимой сейчас свежести, но под спиной — жесткие доски, и в горле — пустыня.

— То…маш! — прохрипел Генрих, пытаясь подняться, но в слабости снова падая на подушку. Жалобная просьба — воды! — так и осталась невысказанной.

Пошарил рукой подле, но вместо поверхности журнального столика зацепил ножки и нижний край кровати. Удивился, открыл второй глаз и понял, что лежит на полу, зато полностью укрытый покрывалом.

— Что, черт возьми?.. — Генрих поднялся на локте, сквозь рассветную муть разглядывая сидящую на постели женщину — нахохлившуюся, как птичка, остроносую и на редкость нескладную. Кого на этот раз подсунула фрау Хаузер? Могла бы привести фройлен помиловиднее. И помоложе.

— Доброго вам утра, сударыня, — размалывая слова в вязкую кашу, проговорил Генрих. — И всего хорошего. Деньги получите у Томаша. Девочкам со Шмерценгассе поклон.

Она округлила глаза и выговорила с сильным акцентом:

— Коко! Я не понимать что!

Вспомнил.

Ревекка Равийская. В горе и радости, в болезни и здравии отныне его жена.

Допился. Перепутал принцессу с проституткой.

В горле забулькал истерический смех.

— Коко в порядке? — тревожно вскидывая белесые брови, осведомилась Ревекка. — Вы уснуть и упасть, я вас крыть… как это? Покрывать накрывалом!

— Накрыла покрывалом, — машинально поправил Генрих. — Удивительная забота.

С трудом поднялся, опираясь на столик. В глазах еще мельтешили мушки, в ушах шумело, но сквозь шум слышалась неясная суета и топот снаружи.

После приема высокопоставленных гостей всегда бывает немного суетно, но хорошо бы слугам вести себя тише.

— Почему не позвали Томаша? — прохрипел Генрих, хватая графин. Рука тряслась, горлышко цокало о край стакана.

— Звать?

— Да. Камердинера. Или любую из камеристок.

Вода, побывавшая в его ладонях, стала отвратительно теплой, но Генрих все равно жадно выхлебал до дна и плеснул еще. И все-таки, что там за шум? Под окнами слышалось ржание лошадей, раздражающе громко хлопали двери. Кто-то из гостей отъезжает? Вот бы это был его надутое величество Людвиг! Пусть подавится своим выигрышем!

— Я так волнение! — тем временем, с совершенно несчастным видом произнесла Ревекка. Под ее припухшими глазами залегли тени: плакала? Не смогла уснуть? Он был слишком груб этой пьяной и злой ночью? Может, все вместе. — Я забыл язык… Как звать, если забывать?

— Колокольчик! — Генрих указал на витой шнур у кровати. — В колокольчик звонить, камеристка приходить! Вот так!

Он подергал за шнур. Почти одновременно с тихим трезвоном распахнулась дверь, и действительно вбежала запыхавшаяся камеристка.

— Ваши высочества! — она присела в книксене и выпалила на одном дыхании: — Доброе-утро-чего-изволите?

— Что там за шум? — осведомился Генрих, выпивая уже третий по счету стакан. Голова постепенно прояснялась, хотя тупая игла по-прежнему сидела где-то в лобных долях. — Кто-то из гостей съезжает?

— Съезжают, ваше высочество. Ее величество императрица.

— Кто? — стакан со стуком опустился на столик и выплеснул остатки воды. — Матушка? Почему не…

Генрих умолк. Засевшая игла заворочалась, прокалывая мозг, черные мушки перед глазами расплылись до жутких чернильных пятен.

На ходу натягивая сапоги — руки тряслись все сильнее, да и плевать! — Генрих сбежал по лестнице.

Внизу сновали лакеи, таскали саквояжи и чемоданы. Камеристки в дорожных платьях суетно щебетали возле экипажей, кучера о чем-то оживленно спорили — Генрих не разбирал ни слова. Приглушенное похмельем восприятие выборочно заострилось на знакомом силуэте: императрица стояла в тени рядом с маленькой Эржбет, и Генриху на миг почудилось, будто у матушки нет лица — вместо него под дорожной шляпкой зияла дыра.

Генрих запнулся, точно налетел на невидимую преграду.

— Мама…

Она обернулась, и оказалось, что лицо просто-напросто скрыто вуалью. Вымученная улыбка дернула губы в стороны:

— Ах, это ты, мальчик мой. Какая досада! Я, кажется, переполошила весь Бург…

— Вы уезжаете, — не то спросил, не то резюмировал Генрих, выдыхая резкий, отравленный алкоголем дух, и с горечью заметил: — Но даже не попрощались.

Улыбка поползла вниз.

— Ты же знаешь, дорогой. Я ненавижу прощаться.

Эржбет уцепилась за бархатный рукав:

— Не уезжай! Пожалуйста, пожалуйста, мамочка!

Ее щеки густо алели от плача. Императрица всплеснула руками:

— Ах, Господи! — склонилась, оттирая перчаткой ее слезы. — Я ведь скоро вернусь. К Рождеству привезу подарки с островов, хочешь?

— Не-ет! — Эржбет зарыдала пуще прежнего, пряча лицо в складках материнского платья. — Не нужны никакие подарки! Ты нужна!

Подбежавшая гувернантка схватила девочку за плечо:

— Элизабет! Ведите себя достойно, как подобает принцессе!

— Дайте ей попрощаться с матерью, ради Бога! — не выдержал Генрих.

Его и самого колотило, шаги давались с трудом. Гувернантка растерянно отступила, глядя на Генриха с тем едва уловимым чувством, которое — не будь он кронпринцем, — можно было принять за опасение, а то и гадливость. Он понимал, что выглядит совершенно неприлично — в расстегнутой сорочке, встрепанный и больной. Должно быть, от него все еще несло алкоголем. Должно быть, его здесь вовсе не ждали, надеясь ускользнуть незаметно, без лишних прощаний и слез, как и происходило всегда.

Не дойдя до матери пары шагов, Генрих остановился, пряча за спиной стиснутые кулаки, чтобы не взять ее за руку, не задержать, не причинить боль.

— Ты уезжаешь из-за меня, да? — продолжала хныкать Эржбет. — Прости, мамочка! Я буду хорошей! Я больше никогда-никогда не упаду с лошади!

— Вовсе не из-за тебя! — матушкин голос срывался, она тоже дрожала — от тревоги? нетерпения? Хрупкая, воздушная, неосторожно тронь — и рассыплется в пыльцу; ее подхватит ветер и понесет над просыпающимся Авьеном, все дальше от Ротбурга, от трона, от навязанных приличий и неприятных людей — в далекие земли, куда она всегда так жадно стремилась.

— Останьтесь еще на неделю, — попросил Генрих, слишком хорошо зная, что просьбы не будут услышаны. Матушка отстранилась от дочери. Она уже искала пути к отступлению: вот занесли последний чемодан, вот кучер вскочил на козлы.

— Не могу…

— На пару дней.

Он шагнул вперед, она отошла:

— Нет, Генрих.

— Хотя бы до вечера!

Еще два шага, а матушка отодвинулась на четыре.

— Я не могу, пойми! Вся эта нездоровая обстановка… покушение… Ах, Господи! Это было ужасно! Перед глазами до сих пор тот человек… и огонь!

— Вы боитесь меня? — прямо спросил Генрих.

— Я люблю тебя, — пролепетала она, отчаянно отводя глаза. — Тебя, и Карла Фридриха, и малышку…

Он так и не сказал вчера самого важного, а теперь не скажет никогда.

Непреодолимая сила вновь отрывала ее от дома и семьи, от Генриха. А он даже не вправе взять ее за руку, чтобы попрощаться!

— Я могу… — с усилием выдавливая слова, заговорил он, — вынудить вас остаться! — и все-таки стиснул ее ладонь, дрожа от отчаяния и злости. — Надолго… может, навсегда… или пока я не расскажу, наконец, о чем-то важном.

— О чем, дорогой?

Об алхимической лаборатории в катакомбах. О крови Спасителя, из которой рано или поздно он дистиллирует эликсир жизни. Вы будете гордиться, мама!

Она ждала, подрагивая в ознобе, и взгляд был прозрачным и пустым, блуждающим где-то далеко-далеко отсюда, где не было места насущным проблемам и нелюбимым детям.

— Я хотел… — глотая вязкую слюну, проговорил Генрих. — Хотел сказать… возможно, к Рождеству я смогу поздравить вас с будущим внуком.

И опустил безвольно поникшую руку.

— О, милый! — смягчаясь, ответила матушка. — Я буду счастлива! Пусть Ревекка бережет моего любимого мальчика.

Мягкое прикосновение ее ладони опалило щеку. Генрих вскинул голову, отстраняясь:

— Езжайте. Пока я не передумал.

Она отпрянула и впорхнула на подножку кареты. Кучер прищелкнул кнутом, и лошади перешли на легкую рысцу.

— Не уезжай! Нет, нет! — вывернувшись из рук гувернантки, Эржбет бросилась наперерез.

Женщина закричала — пронзительно, резко. Генрих увидел ее искаженное страхом лицо. Увидел тени, черными лезвиями располосовавшие хрупкий силуэт. Хрипящие морды лошадей.

Одним прыжком преодолев расстояние, Генрих схватил сестру в охапку, прижал к груди, спиной чувствуя ветер от пролетевшего мимо экипажа. В окне — точно в картинной раме, — белело лицо императрицы.

— Все хорошо! — задыхаясь, проговорил Генрих, не заботясь, слышит ли его матушка, слышат ли его слуги. — Не надо, Эржбет. Пусть уходит. Прочь отсюда! Прочь…

Черная клякса экипажа качнулась в последний раз и скрылась за поворотом.

Теперь уже точно все.

Он уронил руки, и Эржбет с плачем подхватила гувернантка.

Генрих вытер пот рукавом.

Воздуха не хватало. В подреберье разрасталась дыра, из которой мучительно медленно — капля за каплей, — вытекала душа.

Все начинается с распада.

С дробления целого на части.

С потерь: каждый раз — как в первый.

— Томаш! — Генрих ввалился в комнату и рванул душащий воротник. — Принеси мне морфия. Живее, морфия! Я не могу дышать.

— Ваше высочество! — голос у камердинера испуганный и ломкий, глаза оплавлены тревогой. — Ваша матушка не велела…

— Она уехала, — тоскливо ответил Генрих, грузно опускаясь на кушетку и блуждая взглядом по гостиной. — Сбежала, как всегда. И у меня снова разыгралась мигрень.

— Но это ведь очень опасно!

— Мне все равно, — тяжело дыша, Генрих привалился к столу пылающим лбом. За височной костью дробно отстукивал пульс, в груди саднило. — Уж лучше такое лекарство, чем вовсе ничего. Будет спрашивать жена — пошлите к черту.

— Ваше выс…

— К черту! — закричал Генрих, комкая бумагу — глупые доказательства глупых посланий. Листы вспыхнули, закрутились в хрусткий рулон. Побелев, Генрих загасил рукавом огонь, и задрожал от внутреннего напряжения. — Быстрее, Томаш! Я не в силах терпеть!

— Ох, нечастное мое дитя! — камердинер подержал ладонь на весу, точно хотел коснуться плеча Генриха, может, успокоить его. — Как бы мне хотелось… — но, поймав опустевший взгляд, уронил потертую голову. — Простите, ваше высочество. Я не вправе ослушаться.

Генрих заскрипел зубами, давя рвущийся стон. Хлопья пепла, подхваченные его дыханьем, закружились, словно умирающие мотыльки, и те, другие — неподвижные, пришпиленные к стенам, — следили за бестолковым полетом пепла, и тоже хотели улететь.

Как можно дальше отсюда, вслед за сбегающей императрицей. Но куда убежать самому Генриху? Его путь — шприц для подкожных впрыскиваний и двухпроцентное счастье в склянке.

Руки противно дрожали, набирая раствор. Но Генрих сделал все быстро.

Глава 6. Вознесем сердца!

Особняк барона фон Штейгер, Лангерштрассе.


— По-видимому, нервное истощение, — сказал после осмотра медик. — Принимайте бром.

Марго послушно проглотила микстуру, и горло полыхнуло огнем.

Она не помнила, как добралась до особняка. Не помнила, как ее раздевала Фрида. Зато хорошо помнила пламя — оранжевый нимб, охвативший голову мужчины, — и страшные вопли, и запах паленых волос.

Ее трясло в лихорадке. Сознание соскальзывало в багряную муть, где владычествовала Холь-птица: вспорхнув с Авьенского герба, она следила за Марго янтарными глазами Спасителя.

И он же, безоблачно улыбаясь, глядел с портрета.

— Убе… ри, — на выдохе простонала Марго.

Тень взметнулась, склонилась над ней и превратилась во Фриду.

— Баронесса! Вам худо? Ах, Господи! Я тут молюсь за вас!

На лоб налипло мокрое полотенце. Марго попыталась слабо отпихнуть его рукой, но сил не хватило.

— Мне это… не помогает, — с досадой выдавила она. Где-то слышала эти слова? Не вспомнить, собраться бы с силами… — К тому же, он не настоящий… Спаситель совсем не такой!

— Какой же, фрау? — удивилась служанка.

— Другой, — туманно ответила Марго, вновь погружаясь в горячечное беспамятство. — Он наизусть читает «Иеронимо»… считает, будто Авьен похож на заводную игрушку и совсем… не умеет воскрешать мертвецов!

А еще он мог испепелить ее одним прикосновением. Или поцелуем. Да, во всем виноват проклятый поцелуй! Он выжег Марго гортань и сердце, оставив в груди щемящее чувство страха, смятения и чего-то еще, волнующего и темного.

— Ах, Господи! — слышался расстроенный голос Фриды. — Воскрешать мертвецов? Чего не хватало! Вы больны, фрау, извольте еще брома?

— Не нужно… брома, — Марго открыла глаза.

По комнате гуляли сквозняки. Лампы тревожно помаргивали. Клонились вниз потемневшие розы, распространяя едва уловимый аромат увядания и смерти.

Марго натянула одеяло до подбородка.

— Меня спрашивал кто-нибудь? — осведомилась она.

— Графиня фон Остхофф, — ответила служанка. — Но я передала, что вы больны, и она пожелала вам выздоровления. А еще заходил — дважды, — герр инспектор. Он велел передать вам это.

Дрожа, Марго развернула письмо и пробежалась по диагонали:

«Дорогая Маргарита! Упрекаю себя бессчетное количество раз, что позволил свершиться столь гнусному преступлению, и за это уже понес наказание. Но нет наказания большего, чем Ваша болезнь! За то позвольте мне оплатить счет по медицинским услугам, и в качестве прощения примите эти нежнейшие хризантемы — пусть их благоухание наполняет Ваш дом и способствует скорейшему выздоровлению. Ваш друг, Отто».

— Так где же хризантемы, Фрида? — сипло спросила Марго, уронив письмо и приподнимаясь на подушках.

— Вы приказали вынести, фрау, — испуганно откликнулась служанка, подавая воду. — Я оставила их в гостиной.

— А эти розы? Они ведь совсем увяли!

— А их велели оставить. Прикажете вынести и их?

— Нет, нет, пускай, — Марго приняла стакан и пила долго, жадно, напитывая влагой опаленное — огнем или болезнью, — нутро. — Долго ли я болела?

— Два дня, — Фрида забрала стакан и помогла баронессе удобнее устроиться на подушках.

— Принеси мне последние газеты. Наверное, там вовсю пишут о покушении.

— Вы правы, но, благодаря Спасителю и воле Божьей, его императорское величество в порядке, — выдохнула Фрида и перекрестилась на серебряное распятие. Портьеры колыхались от сквозняка, точно подол сутаны, и Марго отвела глаза.

— А что же эрцгерцог? — спросила рассеянно.

— Как водится, фрау, прославлен авьенцами, оплакан дамами, обвенчан и счастлив.

— Так уж и счастлив! — фыркнула Марго и снова вдохнула сладкий аромат увядания, почему-то смешавшийся с отступающим, призрачным запахом гари.

Лишь отголосок болезни, лишь всколыхнувшаяся память. Не думай об этом, маленькая Марго, ты просто слаба и уязвима, как эти увядшие цветы.

Кстати, она так и не ответила его высочеству на извинения. Ждет ли он ответа вообще? Да и прилично ли даме отвечать?

«Поздно вспоминать о приличиях, — ехидно заметил барон. — Не после того, как видела кронпринца без штанов и целовалась с ним в подворотне».

Марго вспыхнула, досадливо отмахнулась, и письмо Вебера порхнуло с постели. Фрида поймала его на лету и аккуратно положила на столик.

— Желаете чего-то еще?

— Да, — ответила Марго, не глядя на нее, а только на Спасителя — нарисованное лицо казалось раздражающе красивым, а улыбка — поддельной. — Помоги мне одеться, Фрида, потом неси бумаги и чернила. И сними, наконец, этот портрет! Видеть его не могу!

— Ах, что вы такое говорите?.. — начала было она, но, поймав взгляд баронессы, покорилась и пугливо ответила: — Как пожелаете.

Газеты пестрели подробностями покушения.

Марго скользила по строчкам: «Столь значимый и счастливый для Авьена день омрачился вопиющим событием! Неизвестный равийский анархист…», «…покушение не только на монарха, но и на целостность империи…», «…лишь благодаря самоотверженности его высочества, Спасителя Священной империи, проявившего высший долг перед страной и правителем…», «…здоровью его императорского величества и его семьи ничего не угрожает…», «…под эгидой столь благородного защитника Авьен будет стоять вечно!»

Марго закрыла газету. Сердце колотилось почти у горла, мысли бродили шальные и жгучие.

Не задумываясь раньше, сколько правды или лжи скрывает легенда о Спасителе, теперь Марго своими глазами видела, насколько опасна его сила. Так, может, правы те, кто приставил к кронпринцу шпиков? Огонь — неконтролируемая стихия. Можно наивно верить, будто приручил его, накрыл стеклянным колпаком, отгородил печными заслонками и заставил служить во благо человека. Но огонь своенравен и свободолюбив. Однажды прорвавшись, из доброго друга становится опаснейшим врагом, обращая имущество в пепел, а чужие жизни — в прах.

Надо держаться от его высочества подальше.

Надо вызволить Родиона и бежать в Славию, или еще дальше, на восток.

Может, за океан…

«Забудьте обо мне!» — хотела написать Марго, уже окуная перо в чернила и дрожа от нервного напряжения. Но в жуткой игре теней увидела саркастично перекошенное лицо фон Штейгера, его презрительный взгляд, опущенный угол рта и глаз, наполовину прикрытый веком.

«Тебе не удастся уйти, маленькая чертовка, — язвительно сказал барон. — Помнишь, что говорил Дьюла? Ты должна оплатить долги, иначе „Рубедо“ найдет тебя, куда бы ни спряталась. А знаешь, на что они способны? Знаешь… знаешь?»

— Замолчи! — Марго зажала ладонями уши. Чернильная капля по-осьминожьи расплылась на бумаге.

«Они сожгли его, Маргарита. А потом взяли его прах и…»

— Это только сказки!

«Ты видела сама, насколько они правдивы. К тому же, с Родиона еще не снято обвинение».

— Но оно будет!

Конечно, его высочество обещал. Он ведь тоже побывал в ее шкуре и, защищая отца-императора, поступил не как Спаситель, как сын…

… и понял, насколько это страшно — терять своих близких.

Он защитит и ее.

Марго сцепила зубы и, стараясь унять дрожь, опустила перо на бумагу.

Слова нашлись на удивление легко.

«Я Вас простила, — написала она. — И выполнила обещание. Ваш благородный поступок позволил мне увидеть в Вас не только будущего Спасителя империи, но и защитника тех, кто близок и дорог Вам. А потому я принимаю Ваше предложение и выражаю свое согласие, а также надежду на скорую встречу. Маргарита».

— Фрида! — позвала она, срывая голос. — Скажи, ты уверена, что больше никто меня не спрашивал?

— Совершенно, фрау, — испуганно пуча глаза, ответила служанка. — А кто-то должен был?

— Да, — криво усмехнулась Марго. — Мальчики из церковного хора… Впрочем, неважно! Отнеси к воротам Ротбурга, — она вручила Фриде конверт. — Вели передать его высочеству лично. А через кого? — она махнула рукой. — Да все равно! Я никогда не верила в судьбу, но только на нее теперь и полагаюсь. Как глупо, да? — И, не дожидаясь ответа, добавила: — В отчаянии мы совершаем нелепые поступки. Но поспеши!

Фриду как ветром сдуло. Какое-то время Марго сидела недвижно, прислушиваясь к поспешным шагам служанки. Дождалась, когда хлопнет дверь, вздохнула и снова окунула в чернила перо. Рука не дрогнула, бросая на бумагу решительные слова:

«Ваше преосвященство! Пишу Вам срочное донесение! Дело в том, что…»

Она не запнулась ни разу, скрепила бумагу печатью фон Штейгеров и стала поспешно собираться.


Собор Святого Петера, Петерсплатц.


Кафедральный собор святого Петера виден практически из любой части Авьена. Над сферой с Холь-птицей, венчающей шпиль южной башни, пылало августовское солнце. Молчал гигантский Пуммерин: его звон ежегодно разносился над Авьеном в канун Рождества, и раз в столетие глубокий и звучный голос колокола вещал о свершении великого ритуала рубедо. Марго хотелось надеяться, что никогда не услышит его.

Она успела к Sursum corda[9] и, пряча лицо под шляпкой, присела на крайний ряд.

— Dominus vobiscum! — зычный голос епископа дрожал и перекатывался под сводами, и прихожане вторили:

— Et cum spiritu tuo.

— Sursum corda!

— Habemus ad Dominum.

— Gratias agamus Domino Deo nostro!

— Dignum et iustum est![10]

Вознесем сердца и возблагодарим Господа достойно и справедливо…

А у Марго сердце едва не выпрыгивало из груди, сквозь корсетную броню и письмо, зажатое в ладони. Было темно и душно. Над головами сгущался пропитанный ладаном туман. И силуэт епископа — темный, стремящийся вверх, точно свечной дым, — казался принадлежащим какому-то иному, нечеловеческому миру. От этого вся решимость Марго таяла и растворялась в песнопении Sanctus.

«Решила, что дразнить тигра в его же клетке — хорошая идея?» — не преминул подколоть фон Штейгер.

Марго вздрогнула и коснулась кончиком языка пересохших губ: на какой-то миг показалось, она еще чувствует пряность вина и его — Спасителя, — дыхание. Сглотнула, прогоняя наваждение.

Во всем виноват ладан.

Грохочущее «Gloria in excelsis Deo!»[11]

Рельефные изображения святых, скульптуры Богоматери и фрески с изображением самого Спасителя — Генриха Первого, добровольно взошедшего на костер и принимающего благословение из рук сидящего на облаке Иисуса.

Преемственность Божественной воли.

Страшная легенда, ставшая явью.

— Примите и вкусите от него все: ибо это есть тело мое, которое за вас будет предано!

Обряд перешел в евхаристию[12].

Марго оставалась на месте, из-под полуприкрытых век наблюдая за вереницей прихожан. Она не видела лиц, не различала знакомых и незнакомцев — темные туалеты, вуали и шляпки, сюртуки и трости сливались в сплошное аморфное пятно.

Фигурки из механической шкатулки.

— Это есть чаша крови моей, которая за вас и за многих прольется во отпущение грехов…

Какие жуткие слова!

Скоро они обретут буквальный смысл, и тот, кто еще недавно приветливо махал своему народу со ступеней собора, будет перемолот в прах. И тело его, и кровь обратятся в напиток. Кто его вкусит — обретет бессмертие.

За мельтешением спин Марго не заметила, как опустела кафедра.

Прихожане покидали собор, между рядами сновали мальчики в белых литургических облачениях — настоящие маленькие хористы, а не те коновалы с огромными ручищами, что нанесли ночной визит в особняк на Лангерштрассе.

Марго встрепенулась, растерянно оглянулась влево, вправо, нахмурилась, вновь встретившись с сияющими глазами Спасителя, в его руках горел неугасимый огонь.

— Вы не явились на причастие.

Вздрогнув, Марго подняла глаза на епископа — его преосвященство стоял в проходе, заложив руки за спину и словно переломившись надвое. Его темные глаза с птичьим любопытством наблюдали за баронессой.

— Я пришла, — слабо произнесла она. — Ждала, пока окончится месса.

Епископ так же по-птичьи склонил голову. Потом выпрямился и, не говоря ни слова, махнул рукавом в сторону мальчишек — те сразу прыснули в стороны.

— Вы не хотите искупления грехов?

— Зачем, если собираюсь согрешить снова?

— Похвальная честность, — улыбнулся епископ. — Вижу, баронесса, вы придерживаетесь мнения, что грех — необходимый этап для спасения, ведь без греха нет и покаяния.

— Не думала в таком ключе, ваше преосвященство.

— Так подумайте. И над моим предложением тоже.

— Я приняла его, — выдавила Марго. — Мы встречались с его высочеством в Пратере и…

— Знаю, — вкрадчивый голос епископа взрезал голову, точно ножом. — Мне доложили.

— Конечно, — сказала Марго и дотронулась пальцами до нижней губы. — Конечно… Тогда вы знаете…

— Я знаю все, баронесса. За исключением некоторых деталей. Но рассчитываю, вы расскажете о них.

— Я написала все тут, — Марго показала конверт. — Епископ протянул тонкую руку, и она отдернула свою. — Нет, нет! Подождите! Прежде я хотела бы получить кое-что взамен…

— Вы торгуетесь? — Дьюла приподнял острую бровь. — Вспомните Новый завет, баронесса. Иисус изгнал торговцев из храма и сказал: дом Мой домом молитвы наречется, а вы сделали его вертепом разбойников.

— Я не торгуюсь! — поспешно перебила Марго. — Совсем не торгуюсь, я просто хотела получить гарантии.

— Вы усомнились в честности Господа, баронесса?

— Вы — не Бог.

— Но говорю от Его имени и в Его доме.

— Тогда обещайте, что принесете мне бумаги покойного мужа! — выпалила на одном дыхании Марго. И, смело глянув в лицо Дьюле, добавила: — Все долговые расписки, закладные на имущество, все, что может рассказать о его причастности к ложе «Рубедо»!

Выговорила и умолкла.

Епископ молчал, буравя ее пуговичным взглядом.

Свечи мерцали, по воздуху стлался дым.

— Вы маленькая грязная торговка, — сказал, наконец, епископ, и в его голосе почудились язвительные нотки старика фон Штейгера. — Я не удивлен, что вы шантажировали половину Авьена.

— На этот раз мои методы далеки от шантажа, — парировала Марго, обмахиваясь письмом, как веером. — Я всего лишь несчастная женщина, которая искренна с вами и целиком зависима от вас, ваше преосвященство. К тому же, муж всегда говорил мне платить по счетам, но прежде хорошенько перечитать их — вдруг где-то вкралась ошибка?

— Ошибки нет.

— Так докажите это!

Он снова замолчал, и взгляд оставался пустым — не разберешь, о чем думает на самом деле. Марго тоже ждала: от духоты и волнения ей становилось дурно. Но она должна выдержать эту дуэль. Пусть не победить, но выйти из нее с достоинством.

— Хорошо, — сказал епископ, вновь натягивая на лицо тонкую улыбку. — Я допущу вас до архива, баронесса.

— Пообещайте перед лицом Бога!

— Лишь это. Но больше не обещаю ничего.

— Мне хватит, — выдохнула она и протянула конверт Дьюле, надеясь, что его преосвященство не станет вскрывать письмо при ней. Тонкие пальцы повертели бумагу, издавая мерзкий шуршащий звук — так жуки трутся хитиновыми телами в тесном коробке.

— Ждите, — продолжил епископ. — Вам назначат время и передадут ключ. И никому не говорите о нашем разговоре.

— Клянусь!

— Я верю. И потому отпускаю грехи. Откройте ротик, дитя мое.

Достав облатку, коснулся ее сомкнутых губ, надавливая на них и заставляя насильно раскрыться. Марго всхлипнула, принимая пресный хлебец, а следом за ним жесткие пальцы Дьюлы — нагло, интимно, совсем не по-христиански, — огладили ее губы, затем подбородок.

— Кто вкусит плоть и кровь Его, — прошептал епископ, — имеет жизнь вечную.

Марго отскочила, едва не подавившись слюной. Крошки упали на грудь, губы горели.

Она сбежала с лестницы, ловя спиной «In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen»[13], остановила первый попавшийся экипаж и крикнула ехать на Леберштрассе.

Подальше от Петерплатца. Подальше от пустого взгляда и мерзких прикосновений.

Откинувшись на сиденье кареты, Марго оттирала ладони и губы, и вслед за отвращением в ней нарастало злорадство. Представила, как его преосвященство распечатывает конверт. Пробегается взглядом, все выше вскидывая четкие, точно прочерченные по линейке брови — о! Она бы поглядела на это! — пытаясь вникнуть в смысл прочитанного:

«Ваше преосвященство! Пишу Вам срочное донесение! Дело в том, что второго дня я встречалась с его высочеством в национальном парке. Не могу выразить словами, насколько меня вдохновило это пикантное свидание! Спаситель держал меня за талию и сравнивал мои глаза со звездами, а волосы с водопадом! Мы ели мороженое из вафельных рожков, и, должна заметить, это самое лучшее мороженое в Авьене! Оно продается при входе в Пратер. Потом мы пили вино, и его высочество рассказывал скабрезности о своих женщинах, а еще говорил что-то об Авьене и империи… но я так опьянела, что не запомнила ни слова! Я обязательно вызнаю это в следующий раз! Потом мы целовались в подворотне… ах, ваше преосвященство! Смею заметить, сколь сведущ Спаситель в этих ласках! Сперва он целовал меня в шейку, затем в ушко, потом в губы… я таяла в его руках, как то мороженое (по два цента за шарик), и сегодня же мы условились встретиться в салоне на Шмерценгассе! Ах! Я понимаю всю степень своего грехопадения, но не в силах противиться воле Спасителя! Мое тело горит, едва я вспомню те поцелуи, а в голове роятся неприличные мысли. О них я расскажу в следующем донесении. Пока же простите меня, святой отец! Ибо я согрешу…»

Марго мстительно улыбнулась и с облегчением прикрыла глаза.

Болезнь отступала.

6.1

Ротбург.


На третий день за ним явился адъютант и сообщил, что по приказу его величества кронпринц обязан явиться в Бург.

Генрих уже не пил, лишь, погруженный в морфиновую меланхолию, слушал переборы струн и тихие напевы Марцеллы.

При виде посыльного, она сейчас же отложила гитару и сказала:

— Ты должен идти, милый.

— Рано спохватились, — откликнулся Генрих, бездумно выщелкивая искры и наблюдая за пульсирующим огоньком: пламя рождалось, умирало, и возрождалось снова. В этой цикличности было что-то завораживающее и злое. — Я ожидал, за мной придут только к концу недели.

— Тебе никогда не удавалось исчезнуть больше, чем на пару дней, — заметила Марцелла.

— Исчезнуть… — повторил Генрих. — Какое странное слово… Будет забавно — не правда ли, Марци? — если однажды я исчезну насовсем.

И, сложив ладони, погасил огонь.

Конец августа выдался знойным и душным. Авьен выдыхал смрад десятками фабричных труб. Никогда не спящие глаза Ротбурга — заплывшие и пустые, с облетевшей позолотой на веках-ставнях, — следили за Генрихом неотрывно. Сам же Генрих оставался безучастным: и когда отмокал в ванне, положив на глаза полотенце и погружаясь в вязкую полудрему; и когда его брил и причесывал Томаш; и когда, соскоблив с себя след дешевых духов, вина и поцелуев, облачался в повседневный мундир.

Будто загонял в скорлупу что-то ранимое и настоящее.

— У вас скопилось немало корреспонденции, ваше высочество, — говорил Томаш, по привычке помогая справиться с пуговицами. — А так же прошений. Я разложил их в порядке поступления и оставил на вашем столе. Еще о вас справлялся господин Уэнрайт…

— Чего хотел? — слегка оживился Генрих.

— Он не сказал, — ответил камердинер, и оживление опять сменилось апатией. — Но выразил надежду, что по возвращению вы сами свяжетесь с ним. Еще о вас настойчиво спрашивала супруга… я бы сказал, слишком настойчиво, по нескольку раз на дню. Узнав, что вы вернулись, ее высочество выспрашивала разрешение на аудиенцию.

— Не сейчас, — поморщился Генрих, самостоятельно застегивая непослушный воротник. — Меня ожидает отец.

— Я так и передал, с вашего позволения, — поклонился Томаш и щеткой стряхнул с мундира соринки. — Еще должен заметить, у вашей супруги поразительные вокальные данные. Ее арии и музицирование слышали даже в соседнем флигеле, и гости жаловались.

— Возмутительное неудобство! Передай: пусть прекратит. Кто из гостей выразил недовольство?

— Его вэймарское величество Людвиг…

— Лютц? Да что бы он понимал в музыке, солдафон! Передай супруге: пусть продолжает. А что отец?

— Его императорское величество ожидает вас к четырем пополудни, но вы успеваете, ваше высочество.

— Прекрасно! — ответил Генрих, не видя в этом ничего прекрасного, а только досадную необходимость.

Он знал наизусть, о чем пойдет разговор.

Сперва отец посетует на его, Генриха, образ жизни. Затем пристыдит памятью предков. Потом пройдется по женитьбе на глупой и некрасивой равийке, хорошо понимая, чем руководствовался Генрих при выборе. Припомнит «Меморандум о политической ситуации», затем дружбу с оппозицией, а после — скандальные статейки и гнусные стишки. И все закончится очередной вспышкой и возвращением к Марцелле на Леберштрассе.

Бестолковый и порочный круг, разомкнуть который ни у Генриха, ни у его величества не хватало уже ни желания, ни сил.

Кайзер как обычно восседал за письменным столом.

Иногда Генриху казалось, отец врастал в рабочее место подобно старому дубу: выверни кресло — и увидишь кровеносную систему корней, пронизывающих Ротбург от церемониального зала до императорских конюшен.

— Ваше величество, — склонив голову, он остановился у порога.

— Да, да, прошу садиться, сударь.

В голосе кайзера непривычная рассеянность, взгляд озадаченный.

Опустившись в кресло, Генрих ждал, стараясь не глядеть на портрет императрицы — вот, кто в высшей степени овладел искусством исчезать! И наблюдал, как с хрустом и шорохом переворачиваются бумаги, как солнечный луч, просачиваясь сквозь портьеры, высвечивает мокрую лысину императора, и августовская муха все кружит и кружит над нею, отчего его величество отмахивался все чаще, а раздражался все сильнее.

Наверное, Генрих для отца — не значимее этой мухи, и общение с ним — лишь часть придворного этикета.

Наверное, император будет рад однажды прихлопнуть его газетой — последним изданием «Эт-Уйшаг», в котором так и не были выпущены стихи, но которое все равно изъяли из продажи, — и стряхнуть в мусорную корзину.

Минуты шли.

Шелестели бумаги.

Жужжала муха.

Генрих томился ожиданием.

— Ваше величество, — наконец, не выдержал он, поднимаясь. — Я вижу, вы заняты. Зайду в другой раз.

— Ума не приложу, куда делась карта дислокации наших соединений, — все сильнее хмурясь, ответил император. — Ведь не ранее, как утром, ее вот сюда положил граф фон Меркел.

— Господин министр планирует войну? — осведомился Генрих, подавляя враждебную настороженность, но к его облегчению кайзер покачал головой.

— В том, к счастью, нет нужды. Но мне поступили рапорты из Бонны и Далмы о недовольствах и брожениях, я собираюсь назначить инспекцию в дивизиях… а каких? Стариковская память подводит.

— Если нет военной угрозы, то передислокация корпусов не требуется, — небрежно заметил Генрих. — В Далме стоят восемнадцатая и сорок седьмая дивизии, в Бонне — первая и сорок восьмая.

Кайзер взмахнул рукой, но лишь для того, чтоб отогнать муху.

— У вас хорошая память, сударь. Вы знаете наизусть соединения сухопутных войск?

— И особенно хорошо те, где действительно нужна инспекция, — ответил Генрих. — Но не для того, чтобы подавить недовольство, а для того, чтобы понять проблемы наших солдат. Впрочем, я знаю их и без инспектирования.

— Какие же, позвольте полюбопытствовать? — император сощурил глаз, косо взглянув на Генриха, и взгляд этот был как вызов.

— Я полагаю, — запальчиво начал он, оставаясь стоять и глядя на кайзера сверху вниз, — военный министр не сообщил вам, что это не первые рапорты? Я изучал их, но вы пресекли мои попытки вмешаться. В них говорится о межнациональных конфликтах, что вполне ожидаемо, учитывая комплектование армии. В качестве единого командного языка используется авьенский, и это очевидно, так как на нем говорит большинство офицеров. Однако проблемы возникают в расположениях: солдаты просто не понимают, что пытается донести до них командование, а отпущенное на обучение время слишком мало. Отсюда сложность управления.

— И что вы предлагаете?

— Выделить больше времени на обучение и подготовку солдат, — быстро ответил Генрих, следя за мухой, теперь пикирующей к его плечу. — Офицеры расположений тоже должны приложить усилия для изучения языка своих подчиненных, — рывками, палец за пальцем, он принялся стаскивать перчатку. — В конце концов, из кого набирают офицерский состав? Из некомпетентных лодырей? Если авьенцы настолько не дорожат своими погонами, мы выдадим их боннийцам, равийцам, турульцам! Дадим возможность карьерного роста и для представителей нетитульных наций!

Генрих щелкнул пальцами, и муха, обуглившись до черной крошки, упала на паркет. Кайзер вздрогнул и утер лысину платком.

— Хм, хм, — промычал он, опасливо поглядывая на Генриха. Тот, перехватив взгляд, устыдился и спрятал руки за спину, но все же продолжил:

— К тому же, армия нуждается в перевооружении. Артиллерийское снабжение слабое, и это стоит признать. В Галларе уже год как используют восьмимиллиметровую винтовку, и она показала отличные результаты. Давайте закажем пробные образцы!

— И что же, сударь, вы полагаете, это решит существующие проблемы?

— Хотя бы их часть! — дернул подбородком Генрих. — С чего-то ведь надо начинать?

— Возможно, возможно… — брови его величества снова сошлись на переносице, взгляд отяжелел. — Вот только кому поручить? — он покачал головой. — Мне нужен человек ответственный и серьезный, кто действительно разбирается в вопросе и верен делу империи…

— Уж вашим генералам по силам справиться с таким пустяком, — пожал плечами Генрих. — Поручите любому из них.

— Я лучше поручу это вам.

— Воля вашего императорского величества закон, — слегка поклонился Генрих. — И, если это все, разрешите мне…

Он не договорил.

Смысл сказанного настиг его, как настигает приливная волна, в груди стало больно и горячо.

— Простите, ваше величество? — осторожно подбирая слова, заговорил Генрих. — Мне вдруг показалось, будто вы…

— Не показалось, — жестко перебил кайзер. — Я собираюсь поручить это вам.

Генрих упал обратно в кресло. Зародившийся под сердцем огонь вязко потек по венам, и, чтобы унять радостную дрожь, он с силой сжал подлокотники.

— Второго дня, — продолжил кайзер, — я разбирал бумаги, и обнаружил ранее присланные вами предложения. Я внимательно их изучил и, должен признать, они не дурны.

— Тогда вы отклонили их, — с усилием вытолкнул Генрих. — Почему теперь…

— Потому что я пересмотрел свое решение. Ваш смелый поступок во время торжеств позволил мне взглянуть на вас с новой стороны. И пусть я не в полной мере одобряю его и не могу разделить восторгов авьенцев — да, да! Не думайте, будто я не читаю газет! — вы показали себя человеком хотя и порывистым, но благородным.

— Ваше величество! — Генрих снова привстал. — Как Спаситель и ваш сын, я не мог поступить иначе!

— И я оценил это. Возможно, что допустил ошибку, когда судил о вас слишком предвзято, — из-под кипы бумаг кайзер достал сложенную вчетверо карту, и Генрих сел. — Но ваша самоотверженность и знания впечатляют. Смотрите-ка! — разгладив ладонью бумагу, император удивленно качнул головой. — Вы оказались правы, в Далме и правда стоят восемнадцатая и сорок седьмая дивизии. Скажите, сударь, вы могли бы отправиться туда на следующей неделе?

— Отправиться? — эхом повторил Генрих. — Но мне запрещено покидать Авьен.

— Спасителю да, — ответил кайзер, поднимая глаза. — А генеральному инспектору сухопутных войск империи — нет.

На миг стало трудно дышать. Генриху хотелось расстегнуть воротник, чтобы глотнуть немного воздуха, унять пустившееся в оживленный галоп сердце. Он поднял ладонь, но встретился с взглядом отца: в глубине его глаз искрилась теплая радость.

И тяжесть отступила.

— Я даже не мечтал, — сказал он, выпрямляя спину и опуская руку на подлокотник. — Ваше доверие дорогого стоит! Я сделаю все, чтобы оправдать его, отец!

— Тогда подготовьте доклад. На завтрашнем заседании я собираюсь поднять вопрос перевооружения армии.

— Вы допускаете меня до заседания кабинета министров?

— И более того: настаиваю на вашей явке. Помнится, вы хотели предложить что-то по предупреждению дальнейших вспышек чахотки?

— Да, открытие больниц для малоимущих и финансирование научных исследований.

— Жду предложений и по этому вопросу. Только тщательно подбирайте слова, не забывайте, что вас будут слушать мои министры, а не посетители салона на Шмерценгассе.

— Отец! — Генрих почувствовал, как вспыхнули уши.

Лукавый огонек мелькнул во взгляде кайзера и пропал.

— Ступайте же теперь. Надеюсь, вы довольны?

— И благодарен!

Генрих поднялся — пружинисто и легко.

Почему кабинет отца прежде казался ему мрачным и неприветливым местом? Нет, здесь вполне просторно и вольно дышится, в солнечном свете кружатся золотые пылинки, в фарфоровой вазе — не замеченный раньше букет. Не розы — обычные полевые цветы, которые так любит матушка.

— Генрих.

Оклик заставил его вздрогнуть и опустить взгляд.

— Когда вы росли, — продолжил кайзер, — мне нечасто удавалось быть рядом с вами. Я всегда был больше императором, чем отцом. И хотел в вашем лице видеть, прежде всего, достойного преемника, потом Спасителя, и под конец — сына, — его горло дрогнуло, и Генриху подумалось, что отцу, должно быть, тяжело подбирать слова. — Не удивительно, что я совершенно не знаю вас. И больно представить, что уже поздно…

Он умолк, встревоженно глядя на сына, лоб собрался в морщины. Точно на миг осыпалась гранитная скорлупа, и под ней оказалось что-то человеческое, живое, уязвимое.

Не кайзер и не полководец — просто усталый пожилой человек.

— Нет, отец, — с мягкой улыбкой ответил Генрих. — Если этого хотим мы оба — поздно не будет никогда.

6.2

Особняк барона фон Штейгер.


В сейфе Марго — полная картотека ее клиентов.

Семейные скелеты — вместе с грязными тайнами и маленькими личными грехами, — аккуратно вынуты из шкафов, разобраны на косточки, перемыты и убраны в переплеты. Тут же — финансовая книга, где летящим почерком по-славийски прописано, кем, сколько и за какую услугу переведено на банковский счет фон Штейгер, жирно подчеркнуты должники и вымараны те, чьи грехи прощены и списаны.

Бумаги барона на нижней полке: ордера, чеки, векселя…

Ни одной долговой расписки, ни закладной на дом, ни намека на связь с ложей «Рубедо».

Марго вытерла взмокший лоб.

— Ну же, господин барон! — обратилась она к портрету. — Подскажите, что мне искать, дорогой муженек?

«Думай», — издевательски ощерился с портрета фон Штейгер.

Марго в досаде поддела ногой оброненные папки.

— Вы и при жизни были бесполезны! Теперь и подавно.

Бумаги с шорохом разлетелись. Что-то звякнуло о паркет, блеснуло в дрожащем газовом свете. Марго наклонилась и подняла треугольную пластинку с изображением вытравленного в меди одноглазого солнца — в насквозь пробитый зрачок прошла бы толстая бечева.

— Фрау? — в приоткрытую дверь просунулась Фрида, и Марго машинально спрятала пластинку в лиф. — Вам пакет.

— От кого?

Фрида просеменила через кабинет, протянула квадратный сверток, перевязанный простой лентой.

— Не могу знать, — ответила, с любопытством косясь на раскиданные бумаги. — Принес какой-то мальчишка. Вроде и посыльный, но выглядел странно.

— Насколько странно? — спросила Марго, и обдало жаркой волной. Неужто «мальчики из хора» от его преосвященства?

— Черномазый, как в саже, — сказала Фрида. — Я спрашиваю: от кого? Кому? А он только повторяет: Маргит, Маргит! С вашего позволения сунула ему четверть гульдена.

— Хорошо, Фрида, иди.

Пакет был тяжелым и твердым на ощупь, с краю — темная капля сургуча. Витые линии складывались в едва различимую «Э».

— Фрида!

Служанка остановилась, подняла на баронессу вопросительный взгляд.

— Мое письмо, — подавляя волнение, быстро проговорила Марго. — В Ротбург, помнишь? Ты отнесла его?

— В тот же день, фрау. И доложила тогда же вечером.

— Доложила? Вот новость! Не помню…

— Вы, смею заметить, тогда выглядели взволнованно, как не в себе. Может, и запамятовали.

— Да, да, — закивала Марго, сжимая сверток и вдыхая бумажную пыль, будто нагретую от прикосновений. — Так тебе удалось передать его?

— Передала, как вы и просили. Сперва меня чуть не отправил восвояси гвардеец, но потом вышел пожилой представительный господин в черном фраке. Осведомился, кто я и откуда, осмотрел письмо, но вскрывать не стал, потом велел передать, что все будет доставлено по назначению… — Фрида умолкла, переводя дух, и ее глаза загорелись восторженностью. — Ой, госпожа! Правда? Вы правда видели его высочество, а, значит, это…

— Иди! — перебила Марго, вздрагивая от волнения. — И не болтай, слышишь?

— Слушаюсь, — Фрида отскочила к двери, совершенно по-детски повертела сложенными в щепоть пальцами у губ — «рот на замок и молчок!», — и выскользнула за дверь.

Марго взяла со стола стилет — вертляво порхнул мотылек на рукояти, — и взрезала ленту. Оберточная бумага шелестела, как осенняя листва, и пахла так же — теплом и солнцем. Из-под обертки вынырнули золотые буквы.

— «Бабочки Авьена», — вслух прочитала Марго и рассеянно пролистала книгу — перед глазами мелькнули рисованные от руки иллюстрации, — а на колени выпал сложенный вдвое листок. Она подхватила его, замирая от какого-то сладкого предвкушения, поспешно развернула и встретилась с собственным портретом.

Рисованный набросок в нескольких штрихах удивительно точно передавал сходство, а кроме того, приподнятые брови и глаза, ярко выраженные и густо подчеркнутые углем, придавали лицу выражение печальной задумчивости.

«Такой Вы запомнились мне…», — значилось ниже.

Марго глубоко вздохнула и поймала свое отражение в трюмо: блуждающая улыбка на губах и глаза — два темных агата.

«Взгляни на себя! — послышался язвительный голос барона. — Краснеешь как невинная институтка! Портретик, ну так что с того?»

— Красиво, — тихо сказала Марго, продолжая задумчиво улыбаться. — Я красивая здесь… но почему-то печальная.

Может, художник подметил тоску по Родиону — как он сейчас, несчастный мальчик? Думает ли о сестре? Читает ли книги, что в прошлый раз принесла ему Марго? — а, может, автор портрета вскрыл приросшую к ее лицу маску и обнаружил под ней не признаваемую самой Марго трогательную хрупкость.

Листок подрагивал в руке, щеки пунцовели от прилившей крови. Марго вздохнула, с усилием перевернула бумагу и прочла дальше:

«…с тех пор постоянно о Вас думаю. Счастлив знать, что Вы не держите на меня зла и были в тот день на Петерсплатце. Я также хочу увидеться с Вами…»

По спине прокатилась теплая волна. Марго прикрыла глаза и сидела так, боясь шевельнуться, с головой звенящей и легкой, наполненной мыльными пузырями мыслей. Словно огромное колесо вновь подбросило ее и понесло вверх, над зелеными островками Пратера, над крышами Авьена, к самому солнцу — влекущему и обжигающему. Захочет — согреет теплом, захочет — сожжет дотла.

Такое новое, головокружительно странное чувство…

Марго и в самом деле почудилось, будто пол ускользает из-под ног, и это напугало ее. Распахнув ресницы, она судорожно вцепилась в письмо и, вникая в каждое слово, прочитала:

«В субботу будет открытие нового госпиталя на Райнергассе, я буду там. Приходите…»

Госпиталь? Не тот ли, куда инспектор Вебер обещал перевести Родиона? Он ведь тоже хотел что-то сказать тогда, на Петерсплатце…

Марго неуютно поежилась: букет, полученный от инспектора, так и остался вянуть в гостиной, не то, чтобы она намеренно игнорировала знаки внимания, но за всеми последними событиями — болезнью, встречей с епископом, бумагами покойного мужа, ответным письмом Спасителю, наконец! — она совершенно забыла о Вебере.

И теперь хризантемы, пожухлые и скучные, торчали в углу гостиной, а у Марго — из чувства вины или растерянности, — не хватало духа убрать их.

Она опустила все еще пылающее лицо и, боясь встретиться с ядовитым взглядом фон Штейгера, прочла до конца:

«Постскриптум. Ни один аристократический род империи не изобразит на фамильном гербе бражника Acherontia Atropos. Ни один — кроме вашего, Маргарита. Вы хотели бы узнать, почему?».

И еще ниже:

«Ответные письма прошу передавать следующим образом: с шести до семи утра у зимнего манежа будет ожидать мой кучер Кристоф, с семи до восьми вечера у восточных ворот — камердинер Томаш Каспар.

Всегда Вам преданный Г.»

Дойдя до последней буквы, Марго снова скользнула глазами вверх, к началу письма, и прочла его бегло, целиком, глотая слова, как микстуру. А потом еще раз. И еще. Пока не ощутила в желудке сытое тепло и не откинулась на спинку кресла, в радостном волнении разглядывая портрет.

Первый и единственный портрет, который когда-либо был у Марго.

В нем чувствовалась талантливая, но не совсем твердая рука. Размашистые штрихи выдавали натуру импульсивную и — пылкую? какая точная характеристика для человека, в чьих жилах течет огонь! — одновременно пугающую и притягательную.

В той же манере оказались выполнены иллюстрации в подаренной книге.

Если бы не имя — Рудольф Габихтсберг, — Марго бы подумала, что автором является сам Генрих.

Листы шелестели, как крылья ночных мотыльков. С рисунка на рисунок перепархивали бабочки. Марго улыбалась, рассеянно следя за их черно-белым танцем. Но замерла, зацепившись взглядом за крупное, расчерченное на кольца, брюшко и узор, напоминающий человеческий череп.

Мертвая голова.

Бабочка с отцовского стилета.

Судорожно вцепилась в книгу, Марго зашевелила губами, по слогам разбирая латынь:

Ache-ro-ntia at-ro-pos.

«Название с древности внушало людям страх, — читала она дальше по-авьенски. — Первое слово происходит от названия реки в загробном мире, второе — от имени богини судьбы, рока.

Это самый крупный представитель семейства бражников и одна из самых больших бабочек в Священной империи.

Бабочка Мертвая голова может издавать резкий и пронзительный писк, который, в совокупности с пугающим рисунком на ее груди, сделал насекомое предметом для суеверий. До сих пор считается, что бабочка используется в черной магии, а звук, издаваемый насекомым, воспринимается как способ общения чернокнижников с умершими душами. В некоторых странах верят, будто чешуйка с крыла этой бабочки, попав в глаз, причиняет слепоту. И, согласно легенде, именно с появлением Acherontia Atropos связано распространение свирепствовавшей в империи чумы. Немудрено, что с древних времен данный вид бражника преследуется и уничтожается, и в настоящее время находится под угрозой исчезновения…»

В глубине дома начали звонко отбивать время часы.

Едва не выронив книгу, Марго выпрямилась в кресле и встревоженным взглядом обвела кабинет: тени порхали по углам, в газовых лампах трепетали огоньки, и барон, прикрыв тяжелые веки, затих и молчал, погруженный в апатию.

Марго сглотнула слюну.

Никто не изобразит на фамильном гербе Acherontia Atropos. Никто — кроме ее отца.

Дрожащими руками она завела за уши выбившиеся пряди волос. Дыхание постепенно восстанавливалось, но прежняя легкость прошла, оставив место тревожному возбуждению.

Его высочество — нет, Генрих. Конечно, его зовут Генрих! — отправил Марго не только письмо, от которого до сих пор тянуло теплом, но и зацепку к тайнам ее семьи. Вот только бы узнать — каким?

Часы в доме отбили положенное время. Но едва стих последний — седьмой, — удар, как за ним последовал новый.

Только на этот раз постучали в дверь.

6.3

Госпиталь Девы Марии, Райнергассе.


— Так сколько, говорите, пациентов вмещает госпиталь?

— Сто сорок душ, ваше высочество.

— С новыми флигелями будет триста. Оборудование доставили?

— Прошу сюда.

Смотритель распахнул двери и сам услужливо отскочил в сторону, пропуская вперед Генриха, за ним — Натаниэля, после — Имре Фехера с торчащим из нагрудного кармана карандашом, и следом — темнокожего мальчишку, серьезного и похожего на обезьянку, в каждой руке которого — по саквояжу.

— Кабинет герра Вэнрата, пожалуйста, господа…

— Уэнрайта, — поправил Натаниэль, засовывая большие пальцы в карманы брюк и оглядывая кабинет — нагромождение шкафов и наполовину разобранных коробок. — Доктора Уэнрайта.

— Вам придется запомнить это имя, — заметил Генрих. — Доктор Уэнрайт отныне ваш координатор и главный научный руководитель.

Смотритель поклонился сначала Генриху, затем Натаниэлю, и на всякий случай редактору. Тот, улыбкой приподняв черные и тонкие, будто нарисованные усики, привычно сунул карандаш в угол рта, похрустел им и осведомился:

— Насколько я понимаю, заведение рассчитано не только на солдат?

— И на гражданских тоже, — вместо смотрителя ответил Генрих. — Завтра откроем отделение для особо запущенных случаев туберкулезных больных и флигель для выздоравливающих. Если дело пойдет на лад — а оно пойдет, я уверен! — откроем еще два подобных заведения на окраинах.

— Я предлагал переименовать госпиталь в вашу честь, ваше высочество, — проговорил смотритель, сияя от радости и преданно заглядывая ему в глаза.

— Зачем это? Не нужно! — Генрих поморщился. — Дева Мария — как и наша императрица, покровительница больных и страждущих. Пусть госпиталь носит ее имя. А это, — он указал на собственный портрет в золоченой рамке, — уберите немедленно. Здесь научная лаборатория, а не молельня.

Смотритель округлил глаза, но бросился выполнять приказ. Имре Фехер со значением переглянулся с Натаниэлем и почесал кончик носа обгрызенным карандашом.

— Его преосвященство будет недоволен, — вполголоса заметил он.

— Разумеется, — с улыбкой ответил Генрих. — Разумеется…

Он был недоволен уже тогда, когда его императорское величество велел зачитать доклад, над которым Генрих корпел вечером и ночью, отменив все встречи и отвлекаясь только на кофе. Наверное, благодаря этому бодрящему напитку — ну, может, еще и двум шприцам морфия, впрыснутых для успокоения незадолго перед заседанием кабинета министров, — Генрих совсем не чувствовал усталости, был спокоен, собран и вполне убедителен, чтобы получить одобрение кайзера.

И недовольство его преосвященства, конечно.

— У нас уже есть приходские больницы, — говорил тот, глядя мимо Генриха, словно вместо него в кабинете стояла одна из статуй кафедрального собора. — Их вполне достаточно. Да и растрат будет меньше.

— Не знал, что вы, ваше преосвященство, еще и казначей, — ответил Генрих, в отличие от епископа, оглядывая его фигуру — сухую и черную, как труп насекомого. — Позвольте мне самому разобраться с тратами. Финансовую поддержку я беру на себя.

— Много веков поддержку народу оказывала церковь, — заметил Дьюла. Его пальцы по-паучьи перебирали складки сутаны, будто плели невидимую сеть. — Это традиция.

Генрих позволил себе надменную усмешку и ответил:

— Пришла пора пересмотреть традиции. И избавиться от наиболее устаревших.

Потом разговор перешел на другие темы, касающиеся перевооружения армии, потом выступил министр-президент, за ним — сам кайзер. Генрих исписал весь блокнот, а в перерывах, по-мальчишески прикрывшись ладонью и едва скрывая улыбку, прорисовывал мягкий девичий профиль. Письмо баронессы фон Штейгер он прочитал сразу же, как только взялся разбирать корреспонденцию, и внутреннее ликование не смогло нарушить даже столкновение с епископом, происшедшее уже после заседания, за дверями императорского кабинета.

— Вам не кажется, — заговорил Дьюла, прожигая Генриха взглядом, — что вы слишком много на себя берете, ваше высочество?

— Я беру на себя ровно столько, сколько положено Спасителю.

— Вы послужите своему народу. Но пока ваше время не пришло.

— Что ж, ваше преосвященство, — ответил тогда Генрих. — Я весьма нетерпелив!

Теперь он не сомневался, что епископ Дьюла не явится на открытие, хотя и получил формальное приглашение. И это было на руку Генриху: в день перед торжеством из алхимических лабораторий под Штубенфиртелем было вывезено оборудование, которое могло пригодиться в дальнейших исследованиях — весы, аппараты для дистилляции, горелки, измерительные приборы и колбы.

И кое-что еще, спрятанное до времени в саквояжах.

Едва удалось выпроводить смотрителя, как Натаниэль скомандовал мальчишке по-ютландски:

— Диоген! Ставь на тот стол! Да аккуратно, не разбей!

И сам подхватил один из саквояжей, в нетерпении расстегивая замки.

— Я полагаю, сейчас нам продемонстрируют что-то из ряда вон выходящее? — осведомился редактор, наблюдая за манипуляциями Натаниэля и его помощника, который с не меньшей ловкостью, закусив от усердия губу мелкими беличьими зубками, вытряхивал на стол содержимое саквояжа.

— Увидите, Имре, — ответил Генрих. — Только это пока не для прессы.

— Я нем как рыба. В конце концов, «Эт-Уйшаг» курируется вами, я лишь скромный редактор. Но я сгораю от любопытства! Что там такое?

— Свеча Шамберлана! — с гордостью произнес Натаниэль, бережно устанавливая на столе конструкцию из нескольких сосудов. — Бактериальный фильтр, который позволяет вычленить сontagium vivum fluidum. Хотите стать первопроходцем, мистер Фехер?

Редактор колебался, и Генрих вполне его понимал. Он и сам, впервые столкнувшись с прибором, испытал почти священный трепет от созерцания того, как невидимое становилось видимым. В будущем Натаниэль обещал создать микроскоп большей мощности. Но пока…

— Пока я прибегаю к хитрости, — подхватил его мысли ютландец. — Стоит добавить пропущенную через фильтр и зараженную смесь в желатин и дать ему застыть. Тогда микроб начинает размножаться и образует колонию, которая становится видна сперва в микроскоп, а потом и простым глазом.

— Если вы утверждаете, что это безопасно… — пробормотал редактор, закатывая рукав и на мгновенье поморщившись, когда в его предплечье воткнулась игла.

— Не опаснее эпидемии, Имре, — сказал Генрих. — Сколько уже их было? — он принялся стаскивать перчатку, перечисляя: — Чума. Тиф. Холера. Оспа. Теперь туберкулез. Они вспыхивают в империи с завидной регулярностью, и Авьен — очаг заражения.

Он подпалил горелку и зачарованно следил, как в фарфоре вскипает фильтрующая жидкость.

— Есть мнение, — сказал Натаниэль, — что эти заболевания вызваны одним и тем же микробом, который передается из поколения в поколение, но видоизменяется в зависимости от многих факторов.

— Чье это мнение, герр Уэнрайт? — осведомился редактор, иронично приподнимая бровь.

— Мое, — отозвался Генрих, и усмешка сразу же стерлась с лица редактора. — Вам не кажется странным, Имре, что вспышки эпидемий повторяются с завидной регулярностью? Настолько регулярно, что можно предсказать, когда случится новая?

— Инкубационный период, — пробормотал Натаниэль, переливая желатин в чашку Петри. — Сперва идет фаза адаптации, при которой симптомы вычленить проблематично… Вы ведь чувствуете себя вполне здоровым, не так ли? — и, дождавшись слабого кивка редактора, продолжил: — Как и я, и Диоген, — темнокожий мальчишка, услышав имя, глянул исподлобья, но почему-то не на Натаниэля, а на Генриха — взгляд круглых эбеново-блестящих глаз был внимателен и насторожен. — Но у многих авьенцев — бедняков, ослабленных недоеданием и изнурительным трудом, — уже началась фаза размножения. Вот, глядите!

Настроив микроскоп, Натаниэль жестом подозвал редактора.

Генрих подходить не стал, бездумно вычерчивая в блокноте наброски, и без того зная, что увидит там Имре: колонию микроорганизмов, гнилостное пятно — средоточие нигредо. Оно будет расти, поглощая здоровые клетки, пока не приведет к распаду и смерти.

— Туберкулез? — услышал Генрих хриплый голос Фехера. На какой-то миг показалось, что отпрянувший от микроскопа редактор уже похож на мертвеца — резко осунувшийся и посеревший, с поджатыми в бескровную нить губами.

— Необязательно, — ответил Натаниэль. — Пока ваш vivum fluidum находится в латентном состоянии. Он может развиться во что-то опасное, а может и не развиться вовсе.

— А есть ли панацея?

— Есть, — с кривой улыбкой ответил Генрих. — И это я. Натан, покажи Имре образец.

Они обнаружили это совершенно случайно, когда в руках Генриха нагрелось предметное стекло. Тогда и увидели золотую россыпь вспыхнувших и тотчас погасших искр.

Их нельзя было просеять через фильтр Шамберлана, они никак не взаимодействовали с зараженным материалом, и жили, казалось, своей тайной жизнью.

— Мы назвали их холь-частицы, — сказал Натаниэль, подвигая редактору микроскоп. — Их, как и vivum fluidum, нужно изучить самым тщательным образом. Мы с Харри считаем, что при определенных условиях эти частицы каким-то способом входят во взаимодействие друг с другом. Узнать бы только, при каких.

— Жаль, что именно теперь мне придется покинуть Авьен, не так ли? — откликнулся Генрих, выныривая из задумчивости.

— Это ничего! — бодро ответил Натаниэль. — Пока я буду изучать течение болезни. Правильная постановка диагноза — первый шаг на пути к выздоровлению. Но ты сегодня рассеян, Харри. Волнуешься перед отбытием в Далму?

— Я размышляю, почему именно теперь отец решил отправить меня в Далму? — откликнулся Генрих, прочерчивая карандашом последнюю линию — получился изящный завиток, выбивающийся из-под прогулочной дамской шляпки. — Сейчас, когда мы подступили к разгадке так близко…

— Скажи, что тебе просто не хочется покидать свое новое увлечение, — шутливый тон Натаниэля несколько разрядил напряжение. — Кто она? Совсем не похожа на ее высочество.

— Тебе необязательно знать всех моих любовниц поименно, Натан, — заметил Генрих, скрывая улыбку.

— Твои любовницы быстро становятся предметом светских сплетен.

— На этот раз я рассчитываю хранить ее личность втайне.

— Рисуя при каждом удобном случае?

Рассмеявшись, Генрих захлопнул блокнот.

— Как говорит Имре, это не для прессы, друг мой. Займись лучше делом.

— Как будет угодно вашему высочеству, — театрально поклонился Натаниэль. — Но пока рано говорить о каких-то успехах. Вы слышите, мистер Фехер?

— Я услышал и понял, господа, — ответил редактор, все еще нездорово бледный, но постепенно приходящий в себя. — И буду первым в очереди на обследование в вашей больнице, доктор Уэнрайт.

Все рассмеялись, но смех вышел невеселым.

Замешкавшись при выходе из кабинета и пропустив вперед редактора, Натаниэль схватил Генриха за рукав.

— Ты думаешь, Харри, — громким шепотом по-ютландски произнес он, — его императорское величество не просто так отсылает тебя из Авьена?

Генрих не подал виду, что при этих словах по спине рассыпались колючие мурашки, и не сказал, что думал об этом весь последующий день, и радость от долгожданного назначения весьма быстро омрачилась подозрением и тревогой.

— Я все же верю, — с усилием ответил, наконец, тоже перейдя на ютландский, — что это совпадение. Отец не в курсе нашей работы, он просто доверился мне.

— Хорошо, — вздохнул Натаниэль, но все же складка между его бровями не спешила разглаживаться. — Возвращайся скорее. И береги себя. В последнее время ты выглядишь уставшим.

— Я много работаю, Натан. И мало сплю.

— И по-прежнему принимаешь морфий?

— Гораздо реже, — соврал Генрих, выдерживая внимательный взгляд друга и утешая себя тем, что стыдиться тут нечего, ведь он просто выполняет предписания лейб-медика. — Я соблюдаю назначения, иначе эти головные боли меня доконают. Да и спонтанных самовозгораний происходит при этом куда меньше.

— Хорошо, — повторил Натаниэль, все еще не отпуская его рукав, подцепив сильными пальцами, точно крючком, и заставляя Генриха плавиться от внезапно нахлынувшего смятения. — По моим последним наблюдениям, к нему очень быстро привыкают, и пациентам требуется все большее увеличение порций. А воздержание сопровождается мучительными ощущениями. Я беспокоюсь за тебя, Харри.

Генрих нашел в себе силы выдавить слабую улыбку и аккуратно освободился из захвата.

— Спасибо, Натан, — устало ответил он. — Я буду осторожен. А ты порадуй меня к возвращению новым открытием, а лучше — победой над vivum fluidum.

— Так и будет, Харри, — ответно улыбнулся Натаниэль, и мышцы на его лице, наконец, расслабились. — Мы обязательно победим.

6.4

Особняк барона фон Штейгер, затем госпиталь Девы Марии.


Когда Фрида открыла дверь, на пороге уже никого не было — голый фонарный свет рисовал на мостовой круги, на улице никого, в воздухе — ни ветерка, ни звука.

И все-таки, Марго казалось, что за ней наблюдают.

И когда она поднимала оставленную перед дверью папку в кожаном переплете, туго стянутую бечевой. И когда устраивалась в кабинете, отставив масляную лампу на безопасное расстояние и примостившись у приоткрытого окна. И когда перебирала выпавшие из папки бумаги — пожелтевшие и хрусткие, ломкие по краям.

«Мания преследования передается через поцелуй?» — трескуче смеялся барон, тоже подсматривая из тени.

Порой Марго хотелось если не вынести портрет на свалку, то хотя бы завесить тряпицей. Но не сейчас. Не когда перед ней лежали финансовые отчеты, подписанные его рукой с оттиснутой печатью дома фон Штейгеров. Не когда перед глазами расплывались чернильные строчки: «… в здравом уме и твердой памяти обязуюсь передать движимое имущество в поддержку церкви в целях возмещения причиненного ущерба на счет…»

Далее следовала комбинация цифр, которые Марго, конечно же, обязательно проверит в банке. Только уже сейчас она была уверена, что этот банк находится не в Авьене, а, возможно, даже в другой стране. Да и открыт на совершенно постороннее и ни о чем не говорящее имя.

Перевод на двадцать тысяч гульденов.

На шестьдесят.

На сотню!

Кружилась голова. Цифры прыгали, точно насмехались над Марго, и выстраивающиеся хвосты нулей ускользали из пальцев и оставляли пустоту — лишь пустоту! — которую она напрасно пыталась заполнить.

Незначительная сумма в завещании — как насмешка. Умирая, барон оставил жене только подачку и старый, а потому никому не нужный, особняк.

Марго в бессилии уронила голову на руки. Сквозняк переворошил бумаги и остудил пылающие виски.

Надо собраться. Подойти к фактам с холодным рассудком. Просто принять к сведению, что…

«Ты почти банкрот, дорогая», — вкрадчиво заметил фон Штейгер.

— Ступай к дьяволу! — закричала Марго, швыряя в портрет первое, попавшееся под руку.

Треугольная пластинка блеснула медной гранью и, звякнув о паркет, погасла.

Долгий вдох.

Долгий выдох.

Пригладив взмокшие волосы, Марго выпрямилась.

Этап отрицания — и это отлично демонстрировали ее клиенты, — может длиться нескончаемо долго. Нужно иметь определенное мужество принять неприглядные факты, и, приняв, поразмыслить, что делать дальше.

Барон оставил жену почти без средств, зато с недвижимостью.

Старым, скрипучим, открытым сквознякам, сырости и мышам, но все-таки особняком. И не было ни одной бумаги, подтверждающей иное.

Облизав пересохшие губы, Марго снова — на сей раз куда внимательнее, но все же стараясь не глядеть на раздражающие ее цифры, — просмотрела документы в поисках закладных на дом.

Ничего.

Чисто.

И это слегка удивило Марго: скорее, в духе барона было бы оставить ее вовсе без имущества и без средств к существованию. Если фон Штейгер был должником ложи «Рубедо», почему бы ему не заложить и особняк?

— Так почему, господин барон? — обратилась она к портрету.

Старик хитро отмалчивался.

Она опять вздохнула и убрала бумаги обратно в папку.

Марго подумает об этом позже. Может, после трех чашек крепкого кофе, а может, после небольшой прогулки по набережной Данара. Потом вернется и пересмотрит бумаги снова. И еще раз. Пока не придет понимание, что делать дальше.

Марго потерла кольнувшую болью щеку — лишь защемление нерва, — но показалось, что ее как форель подцепили на рыболовный крючок.

На смену беспокойной и почти бессонной ночи пришло утро — яркое, звонкое, полностью лишенное столь необходимой сейчас прохлады.

Не дожидаясь Фриды, Марго спустилась вниз: ради очередной чашки кофе незачем будить служанку. Но она и так не спала. Марго слышала бормотание из гостиной и, приоткрыв дверь, обнаружила Фриду стоящей на коленях перед образом Спасителя.

— Господь… наш заступник… — доносились обрывочные слова. — Направь и исцели… дай сил госпоже моей, пребывающей в болезни и смятении духа. Дай сил юному господину пережить злой навет и…

— Фрида!

Служанка подскочила, подобрав взметнувшиеся юбки.

— Фрау! — всплеснула руками она. — Вы сегодня рано…

— Я же велела убрать это, — Марго небрежно указала на образ, и взгляд служанки пугливо заметался.

— Простите! Вы не приказывали убрать из гостиной, и я подумала… то есть… я сейчас же уберу его!

Она бросилась к картине, и Марго увидела, что это настоящий Христос — длиннобородый, в терновом венце, — а вовсе не эрцгерцог, и быстро ответила:

— Впрочем, его можешь оставить. Пусть.

— Я просто молилась о вас, фрау, — выдохнула Фрида и перекрестилась. — О вас и юном господине. Вы все еще не здоровы и мало отдыхаете, а герр Родион… он…

— Я тоже беспокоюсь за Родиона, — окончательно смягчаясь, ответила Марго, нервно комкая край пеньюара. — Оттого и сплю плохо. И ценю твою заботу, Фрида. Только…

Она хотела сказать, что молитвы не помогут. Ведь Господь — добрый, понимающий, умеющий воскрешать мертвых и обращать воду в вино, — не нанимал для Родиона лучшего в Авьене адвоката. Не прятался от агентов тайной полиции. И не был так возбуждающе близко, что еще немного, и Марго бы поняла, сколько в нем небесного, а сколько земного…

Она залилась краской. Истерзанная ткань в ее руках промокла насквозь, и Марго со смущением отпустила подол и заметила:

— Двадцать седьмого числа Родиона переведут в госпиталь на Райнергассе…

— Сегодня двадцать седьмое, фрау, — робко заметила Фрида.

— Сегодня! — воскликнула Марго, округляя глаза и силясь вспомнить, сколько прошло времени с момента ее болезни. — Да что же ты не сказала? Мне нужно успеть к открытию!

Собиралась впопыхах, на ходу обжигаясь кофе.

— Не вертитесь, фрау! — в отчаянии говорила Фрида, шнуруя корсет. — Право же, вы словно на шарнирах сегодня!

— Речь идет о моем брате, не забывай! — строго отвечала Марго, и придирчиво разглядывала себя в зеркале, то шпильками подкалывая непослушные локоны, то, наоборот, выпуская их из прически. Щеки, тронутые лихорадочным румянцем, пылали как осенние яблоки, нос после болезни заострился, в глазах гуляла тревога.

Возьми себя в руки, Маргарита! Волнуешься, как в день покушения. Тогда речь шла о смерти, а теперь…

— О жизни, — шепотом произнесла она, замирая перед зеркалом и кладя ладонь на шею, где тревожно пульсировала жилка.

— Что говорите, фрау? — откликнулась Фрида, выглядывая из-за плеча госпожи.

— Ничего, — выдохнула Марго и, повернувшись, погладила служанку по плечу. — Помолись еще, чтобы все у нас получилось. И не беспокойся, если я не вернусь к ужину.

Особняк выпустил ее неохотно, лязгнув ржавым засовом. Ступеньки противно скрипели под ногами. Давно бы нанять рабочих, перебрать гниющие доски, подлатать и заново выкрасить фасад. Вот только негде было взять средств, а теперь их не будет и подавно — ложа «Рубедо», клещом вцепившаяся в барона, и после смерти высасывала из него последние соки.

Но не это было главным сейчас.

Главное — звучащее медными трубами, гремящее литаврами, сверкающее на солнце новыми витражами и статуей Девы Марии над аркой, — привлекло толпу хоть и намного меньшую, чем видела Марго на Петерсплаце, но все-таки внушительную.

К открытию госпиталя, должно быть, стеклись все зеваки города: скромные туалеты, запахи дешевых духов и грубые, словно вытесанные из дерева лица выдавали в собравшихся средний класс Авьена. Мужчины, сбив на затылки кепки, тихо присвистывали в след, в глазах женщин тлела зависть.

Продираясь через оцепление, Марго бросала косые взгляды из-под шляпки, боясь вдруг увидеть знакомое лицо инспектора Вебера. Она не знала, что сказала бы ему при встрече, и вина за не отвеченное письмо и растоптанную розу грузом лежала на сердце и заставляла ее держаться от полиции как можно дальше.

Марго обязательно поговорит с инспектором, поблагодарит его за заботу о ней самой и Родионе. Когда-нибудь потом. Не сейчас.

Сейчас — алая ленточка между колоннами, и оглушающие звуки оркестра, и поднимающиеся по лестнице фигуры в сопровождении гвардейцев с алыми плюмажами на киверах.

Какой-то моложавый франт, протиснувшись к Марго, подхватил ее под локоть и, дыша табаком, быстро проговорил:

— Фройлен скучает одна? Осмелюсь пригласить присоединиться к нашей компании, мы заняли лучшие места!

Оглянувшись, Марго порезалась об ухмылки двух типов крайне помятого вида, и сбросила шершавую ладонь.

— Я воздержусь, господа. К тому же, меня ожидает муж… — она запнулась, в отчаянии шаря взглядом по толпе. У самой лестницы крутил птичьим носом тип в черной паре и с карандашом, заложенным за ухо. — Вот же он! Глупыш, просила носить очки, вот и не видит. Прошу меня простить!

И ловко ввинтилась в толпу, совсем не по-благородному работая локтями и не обращая внимания на тихие возмущения и сморщенные носы горожанок. Впрочем, о ней быстро забыли: мраморную белизну колонн пересекла черная тень, и толпа разразилась рукоплесканиями. Сердце Марго сжалось, и она остановилась, не дойдя до носатого господина и десятка шагов. Толпа загудела, зашевелилась, поплыла. Перекрывая звучание духовых, загалдела на разные голоса:

— Спаситель!

— Благослови, Господи!

— Да здравствует его высочество!

— Вива-аа!

Спаситель поднял ладони, и гул — словно по велению режиссерской палочки, — тотчас смолк. И Марго застыла вместе со всеми. Сердце, пойманное в реберную клетку, билось едва-едва.

— Граждане Авьена! — прозвучавший в тишине голос оказался чистым, звонким, наполненным уверенной силой — наверное, он смог бы перекрыть и Пуммерин. — Я счастлив видеть здесь столько открытых и светлых лиц! Я счастлив знать, что в нашей любимой столице есть люди, неравнодушные к проблемам бедняков и больных, тех, кто тревожится за наше будущее, как тревожусь и я! А потому благодарен всем, кто явился сегодня на это торжество! — он улыбнулся — всем сразу и каждому в отдельности. Янтарные глаза, подсвеченные солнцем, горели вдохновенно, точно на витражах. — Не торжество богатства и высокомерия, нет! Это торжество добродетели и духа! Торжество в честь вступления в новую эру — эру прогресса и процветания! Я верю, что будет так! А потому властью, данной мне Господом и его величеством кайзером, с поддержкой супруги, ее высочества Ревекки, — и только теперь рядом с кронпринцем Марго заметила призрачно белую, почти неподвижную фигуру кронпринцессы. Она передала его высочеству ножницы, и тот, приняв их и поцеловав супруге ручку, закончил: — с волнением и гордостью я перерезаю ленту! И пусть этот шаг будет первым на пути к светлому будущему империи!

Лунно блеснули серебряные лезвия. Алый язык ленты натянулся, дрогнул и распался на равные половинки.

— Вива! — крикнул кто-то в толпе, и его тотчас подхватили:

— Вива! Слава Авьену! Да здравствует его высочество! Вива-а!

Оркестр снова грянул туш, и в воздухе замелькали подброшенные шляпки и котелки.

Марго кто-то толкнул в плечо, но она не обратила внимания: кронпринц, продолжая улыбаться, смотрел теперь прямо на нее — оживленно, открыто и с явным узнаванием.

Она снова двинулась вперед, но не успела сделать и пары шагов, как за спиной раскатилось протяжное:

— Corpus Christi, sa-alve me-e! О-o bone le-esu, exaudi me-е![14]

И проросло, зазвенело, повисло в воздухе протяжным воем.

Обернувшись, Марго увидела, как в смятении раздвигается толпа и в нее, точно в стоячую воду, вторгается угольно-черный клин молящихся, бормочущих, плачущих и стонущих людей.

А во главе, одетый в монашескую рясу и держа в громадных ручищах деревянный крест, вышагивал уже знакомый Марго коновал — «мальчик из хора» его преосвященства.


— Поми-илуй, Бо-оже! — грянул мощный раскатистый бас, и в черных рядах эхом отозвалось: «О-оо!»

Толпа пришла в движение, заволновалась. Со своего места Марго видела, как распадается полицейское оцепление: мундиры чаще замелькали между гражданскими.

— Кто позволил? — послышались гневные голоса. — Прочь! А ну! Живей!

— Прости нас, грешных! — меж тем завопил человек с крестом и, заведя глаза под лоб, бухнулся на колени. — Ибо не ведаем, что творим!

— Не ведаем, Господи! — подхватили богомольцы, и друг за другом принялись опускаться на колени.

— Прости отступников!

— Еретиков!

— Сомневающихся!

— Ослепших!

— Попирающих законы Твои!

Металлически защелкали затворы. Марго обернулась и увидела, как гвардейцы вскидывают ружья. И в тот же момент Спаситель произнес:

— Стойте!

Толпа замерла.

Глаза поблескивали сомнением и страхом. У пожилой женщины рядом с Марго мелко тряслась голова. Господин с птичьим носом, поглядывая на коленопреклоненных, что-то быстро черкал в блокноте.

— Я всегда открыт для народа, — продолжил кронпринц уравновешенным тоном, закладывая руки за спину. — С чем вы пришли?

— Спаситель! — предводитель богомольцев поднял взмокшее лицо. — Услышь свою паству! Не со злом пришли мы! С желанием открыть Тебе глаза! Не преступи закона Божьего! Одумайся!

— Одумайся, Господи! — застонали богомольцы, отбивая поклоны. — Добра желаем!

— Не открывай госпиталь, отец наш! — продолжил предводитель, по-прежнему глядя снизу вверх, и не обращая внимания ни на Марго, ни на взволнованных горожан, ни на оцепление. — Ходят слухи, что здесь будут проводиться дьявольские опыты. Чернокнижники, которые называются «учеными мужьями» и «докторами» считают, что могут попрать законы природы и вмешаться в Божий промысел, что есть недопустимое зло и служение сатане!

— Откуда сведения? — холодно осведомился кронпринц. Его жена, испуганная более всех, спряталась за его спиной и выглядывала оттуда настороженной мышью. Марго сжала зубы, стискивая локти и жалея, что оставила в сейфе стилет: ей тоже было не по себе. Опасливо поблескивали ощерившиеся дула ружей.

— Сестры милосердия и монахи, что помогают в приходских больницах, говорили, будто приходили ученые люди и под предлогом исследований брали у прихожан кровь, — глухо ответил предводитель, и по ближайшим рядам прокатились тихие вздохи. Трясущаяся женщина прикрыла ладонью рот и отступила, точно теперь торопилась встать как можно дальше от лестницы.

«Сейчас тут будет жарко, — шепнул барон. — Беги, маленькая свинка! Спасай свою шкурку!»

— Всем отступникам и грешникам — погибель! — закричали богомольцы. — Одумайтесь, грешники! Вернитесь в лоно церкви! Пока-айтесь!

— Ох, Иисусе! — тонко пискнули в толпе.

— Действительно, — сказал кронпринц. Теперь Марго видела, как тяжело вздымается его грудь, на этот раз затянутая в гражданскую пиджачную пару. Видела, как взмокли волосы на висках. Должно быть, ему совсем непросто давалось спокойствие, и гвардейцы, застывшие на лестнице, ждали сигнала — слова или жеста, — но Спаситель продолжал ровным и уверенным тоном: — Жизнь не стоит на месте. Жаль, не все понимают всю важность происходящих изменений. Но это понимаю я. В Авьене замечены неоднократные вспышки туберкулеза, и я готов поддержать попытки разобраться с причиной заболевания, чтобы оказать своевременную помощь и подготовить лекарство.

— В приходских больницах недостаточно мест, — заметил носатый господин, на время оторвавшись от блокнота. Его взгляд, цепляющий и живой, мог принадлежать полицейскому или журналисту. — И квалифицированного персонала тоже. Фельдшерскую функцию выполняют монахи, и за последний год имеем уже четыре смерти от туберкулеза.

— Верно! Чахотка замучила! — выкрикнули из толпы. — В приходских больницах все койки заняты!

— Молитесь! — потряс крестом предводитель. — И воздастся вам!

— Молитвами лечат! — зароптали в ответ. — А нам бы лекарств!

— А если эпидемия?

— Умирать не хотим!

— Все дела Господа весьма благотворны! — перебивая возгласы, загудел предводитель. — И всякое повеление Его в свое время исполнится! Одумайся, Спаситель! Не гневи Бога, дарующего Тебе силу! На все Его воля!

— Его воля — здесь! — кронпринц широким жестом указал на мраморные колонны, на арку, на статую Девы Марии. — И я — исполнитель ее. Здесь вы получите помощь! Здесь спасетесь! И не через долгие семь лет, а прямо сейчас! — Он принялся стягивать перчатки, и Марго почудилось, что из-под манжеты прыгнули оранжевые искры. — Прямо сейчас вы излечитесь, если больны! Прямо сейчас узнаете, как предупредить распространение эпидемии! Прямо сейчас сможете обнять родных и близких, когда, казалось, надежда потеряна! Прямо сейчас я, ваш Спаситель, протягиваю вам руку помощи! Вот она! — кронпринц вывернул руки голыми ладонями вверх. — Так примите ее!

Марго не улучила момент, когда вспыхнуло пламя. Только ахнула от ослепительной оранжевой вспышки и прикрыла глаза. Но и сквозь щелочки век могла различить огненные языки, пылающие на ладонях спасителя.

И это было куда страшнее стрельбы.

— Господи! — застонал кто-то слева. — Верую!

— Огонь неугасимый и бездымный! Ах!

— Верьте мне! — слышался звенящий голос кронпринца. — Верьте и будете живы!

Марго различала смятение в рядах богомольцев. Кто-то лежал ничком, кто-то размашисто крестился, как есть, на коленях, отползая назад. Марго и самой хотелось бежать: все равно куда, только подальше от слепящего оранжевого света, от застывших гвардейцев, от едва уловимого запаха гари, от треска огня, от воспоминаний…

Ее замутило, в висках отчаянно застучало, колени — ватные и будто бы чужие, — вдруг предательски подломились, и Марго, вздохнув, осела на мостовую.

На этот раз тьма длилась недолго.

Резкий запах ударил в ноздри, выдернул из забытья. Кто-то поддерживал ее затылок, спрашивал с различимым акцентом:

— В порядке, леди?

И снова резкая, острая вонь нюхательной соли. Марго застонала, отводя чужую руку. Но голова уже прояснялась, и напротив маячило встревоженное загорелое лицо.

— Смотрите сюда, леди! — упрямо продолжал незнакомый господин. — Сколько пальцев видите?

Она моргнула и ответила:

— Три. Теперь четыре.

— Прекрасно! — воодушевленно воскликнул он. — Удачно, что я оказался рядом с вами и успел подхватить. Иначе вы могли бы расшибить голову. Мое имя Натаниэль Уэнрайт.

— Уэнрайт? — переспросила Марго, силясь вспомнить, где уже слышала это имя. — Благодарю, мне просто стало дурно, но теперь лучше… а что с его высочеством?

— О, с ним все будет хорошо!

— Я видела, как он загорелся…

Умолкла, отгоняя всколыхнувшие память образы.

…удушливый дым.

…изъеденные огнем перекрытия.

…не помочь, не вытащить из огня…

— Такое случается, к сожалению, — поймав слабую руку Марго, доктор коснулся ее губами. — Но это было необходимо. И мне знакомо ваше лицо. С кем имею честь?

— Фон Штейгер. Баронесса.

— Позвольте! — голубые глаза доктора Уэнрайта блеснули радостью, и он с силой сжал ее пальцы. — Как я мог быть столь рассеян? Вы в списке приглашенных!

— Приглашенных? — рассеянно спросила Марго.

Сознание прояснилось окончательно, так что она могла различить поредевшую толпу, и опустевшую лестницу под аркой.

— На фуршет, — улыбаясь, пояснил доктор. — Как вовремя я вспомнил! Если упущу вас, Харри этого не простит. Разрешите проводить!

Подхватив под локоть, повлек в вестибюль — просторный, светлый, выкрашенный в белый и с белыми же декоративными колоннами. На оттоманке, скромно приткнувшейся между двумя кадками с гортензиями, полулежала бледная кронпринцесса с мокрым полотенцем на лбу, две фрейлины обмахивали ее широкими веерами, а возле окна, держа перед собой руки, стоял его высочество.

— Должен заметить, я не удивлен, — говорил он, наблюдая, как фельдшер бинтует ему ладони. Марго вспомнились дрожащие языки пламени, и снова ощутила дурноту. — Протесты были ожидаемы. Дьюла не явился сам, но подослал провокаторов.

— Неясно, чего они планировали достичь своей акцией, — произнес носатый господин, замеченный ранее в толпе.

— Скандала, — дернул плечом кронпринц и болезненно сморщился, когда фельдшер особенно туго стянул бинтом его руку. — А вероятнее — вооруженного конфликта. Их ошибка и наше счастье, что не пошли на открытую конфронтацию. Если бы гвардейцы или полиция начали стрелять, меня бы обвинили в убийстве. Я не мог допустить кровопролития.

— Ваше высочество, позвольте заметить, это становится закономерностью! Сперва — покушение анархистов, теперь — протесты религиозных фанатиков.

— Так напишите об этом, Имре! — нервно ответил кронпринц, выдергивая руки и принимаясь поверх бинтов натягивать перчатки. — Пусть люди сами делают выводы. Я верю, что в Авьене помимо мракобесия существует и просвещенность.

Он повернулся и замер, уставив на Марго внимательный взгляд. Опять накатила слабость. Марго понимала, что должна присесть в реверансе, сказать: «Ваше высочество…», но суставы точно одеревенели, язык присох к небу, а в ушах принялся нарастать противный звон.

«Не думать про огонь, — поняла она. — Не думать и не вспоминать…»

— Как самочувствие вашего высочества? — послышался встревоженный голос доктора Уэнрайта.

— В порядке, — отрывисто ответил кронпринц. — Лучше позаботьтесь о том, кому действительно нужна помощь.

Марго тотчас подхватили под локти и усадили на соседнюю оттоманку, в руки ей ткнулось холодное стекло. Она приняла стакан, глотая воду и понемногу возвращаясь в реальность.

— Я сожалею, — донесся приглушенный голос его высочества, — что не подаю вам руки и не могу пожать вашу.

— Простите и меня, — слабо отозвалась Марго. — Я так не вовремя лишилась чувств.

— Было от чего, — ответил кронпринц и покосился на стонущую жену. Закатив глаза так, что блестели только влажные белки, она шептала что-то бессвязное. — Признайте, вы больше испугались меня, нежели этих глупцов?

— Испугалась, — произнесла Марго, возвращая воду фельдшеру. — Что начнется пальба и… А еще испугалась за вас…

— За меня? — повторил кронпринц, приподнимая бровь. — Что ж, игра в Бога довольно утомительна, но, к сожалению, необходима. Я рад, что мое выступление возымело должный эффект. И рад, что вы пришли, баронесса. Уже познакомились с доктором Уэнрайтом? Не забудьте поблагодарить его за помощь, в деле вашего брата он выступил от лица профессуры.

— Так вот где я слышала это имя! — воскликнула Марго, поднимаясь. Сердце взволнованно затрепетало. — Как Родион? Его перевели из тюрьмы?

— Перевели в корпус для выздоравливающих, — с улыбкой ответил доктор Уэнрайт. — Можете навестить его прямо сейчас, если желаете. Я провожу.

— А после, — подхватил его высочество, — обязательно возвращайтесь. Я заказал отличный крепленый Porto, и попробуем забыть о сегодняшнем инциденте. Обещайте!

Марго пообещала.

Глава 7. Как мотыльки

Госпиталь Девы Марии.


Время — вода в клепсидре, утекало капля за каплей. Когда Марго вернулась из соседнего флигеля, над крышами Авьена вовсю полыхал закат.

Она не думала, что настолько соскучилась по Родиону. Не думала, что за время разлуки он будто бы вырос и повзрослел: пушок над губой стал жестче и темней, взгляд — серьезней, а рассуждения — более вдумчивыми и зрелыми.

— Я много размышлял, Рита, — говорил он, наблюдая, как в окне напротив дома окрашиваются в пурпур. — У меня было много времени на раздумья. И понял, что одними мечтами и словами нельзя ничего изменить. Надо действовать.

— Действие довело тебя до тюрьмы, — бурчала Марго, но сердилась она понарошку: уж слишком радовалась, что на окне теперь нет решеток, что белье на кровати — белое и накрахмаленное, а прежняя желтизна его щек сменилась здоровым румянцем. Еще немного — и он снова вернется домой…

Если, конечно, будет, куда вернуться.

— Тогда я еще не знал, что такое — настоящее дело, — отвечал Родион, и таким, серьезным и рассудительным, пугающе походил на отца. — А теперь понял. Я ведь биолог, Рита. Открытие этого госпиталя открыло глаза и мне. Я буду помогать людям. Буду вместе с доктором Уэнрайтом искать лекарство от эпидемии. Он говорил со мной вчера и обещал все устроить.

— Если ты решил, то не отступишь, правда? — с грустной улыбкой спрашивала Марго.

— Нет, — ответил Родион. — Как и ты, сестренка. Как весь род Зоревых.

Теперь же, когда закат выцветал, постепенно сменяясь фиолетовыми сумерками, Марго чувствовала себя немного спокойнее. Расхваленное кронпринцем «Порто» приятно пощипывало язык, а сам он — хоть и находился в той же зале, — казался далеким и недоступным. Марго никак не удавалось переброситься с ним и парой фраз, и видела его лишь издали: беседовал он с редактором или загорелым ютландцем или куда-то выходил в сопровождении незнакомых господ, передавал указания адъютантам или улыбался дамам и самой Марго, чем вызывал у нее неясные чувства ревности и смущения. Но больше, нежели показная улыбка, говорил его взгляд — где бы он ни находился, кому бы ни улыбался и с кем бы ни заговаривал, глаза нет-нет, да и оборачивались в сторону Марго. Она ощущала это как легкий ожог, и тоже искала его взгляда, при этом все мучительнее чувствуя пропасть, проложенную между ними — не обойти, не перешагнуть. В конце концов, отягощенная обществом незнакомых ей людей, пустой болтовней, напрасным ожиданием чего-то важного, Марго захватила бокал с вином и вышла через боковую дверь во внутренний дворик.

Здесь уже вовсю горели фонари. Проснувшиеся мотыльки слетались на огонь исполнять свой бестолковый ритуальный танец. В соседних флигелях одно за другим зажигались окна — в какое-то из них сейчас смотрит Родион. Может быть, видит ее, застывшую на лестнице, а может, читает одну из книг по биологии, принесенных доктором Уэнрайтом, в которой Марго не понимала ни слова. Одна эта встреча стоила тревожного дня и скучного вечера. А завтра будет новая. И это согревало Марго получше хваленого вина.

— Mamestra brassicae, также известные как «ночницы капустные», — сказали за спиной. — В отличие от «мертвой головы», наиболее распространены в наших краях.

Марго обернулась: в освещенном проеме чернела высокая фигура, лица не видно, но отсвечивающие медью волосы не оставляли сомнений в личности господина.

— Ваше высочество?

Он вышагнул из освещенного пятна, сливаясь с сумерками в своей темной пиджачной паре.

— Простите, баронесса, что заставил вас скучать, — тихо продолжил он, остановившись от Марго в нескольких шагах. — Но мне так редко удается видеться с друзьями в более-менее неофициальной обстановке, что я совершенно потерял счет времени.

— Все в порядке, — ответила Марго. — Я благодарна за возможность увидеть брата.

— А я счастлив предоставить вам эту возможность. Но, вижу, вас утомило светское общество?

— Я не привыкла выходить в свет, ваше высочество.

— А я, напротив, излишне обременен этим, — в голосе кронпринца промелькнула досада. — По долгу рождения мне необходимо появляться на званых вечерах, балах, дипломатических встречах и прочих приемах, на которых остается только или умереть со скуки, или напиться, — он приблизился еще, и Марго, наконец, различила его лицо: осунувшееся и бледное, с запавшими глазами. — Знали бы вы, как иногда помогает лишний бокал «Блауфранкиша». Бывают такие обеды, когда совершенно невозможно сдержаться, чтобы не поджечь всех сидящих за столом…

— Выходит, они обязаны жизнью вину, которое вам наливают, — бледно улыбнулась Марго. Бокал в ее руке дрогнул, и лоб кронпринца прорезала тревожная складка.

— Я снова испугал вас? Простите. Сегодня столь насыщенный день, что моя бедная супруга не выдержала, и я отправил ее в Ротбург вместе со всеми фрейлинами. Как хорошо, что вы не успели уехать!

— Я осталась, чтобы поблагодарить вас за заботу. А еще за портрет, — сказала Марго, отводя взгляд и покачивая в руке бокал. — Вы… оказывается, вы очень талантливы, ваше высочество. Я обрадована и польщена, но не нахожу слов, чтобы выразить свою признательность…

— Вы не находите слов, потому что я совершенный бездарь! — усмехнулся кронпринц. — Признайтесь, вы говорите так, потому что я Спаситель?

— Я говорю правду, ваше высочество! — испуганно ответила Марго, поднимая лицо, но сразу же расслабилась, уловив во взгляде собеседника веселые искры.

— Не нужно оправданий, это просто неудачная шутка… А книга? Книга понравилась вам?

— О, это весьма любопытная энциклопедия! Кто ее автор?

— Один странный человек, — улыбаясь, ответил кронпринц. — Естествоиспытатель, который коллекционирует бабочек. Дурацкое занятие для мужчины, не так ли?

— Родион — биолог, — заметила Марго. — И доктор Уэнрайт тоже. Это достойное занятие для мужчины. Но, кажется, вы тоже разбираетесь в них?

— Только в качестве хобби, ничего исключительного. Глядите! — он указал на фонарь, вокруг которого собиралось все больше мотыльков. — А это бражник. Не тот, что изображен на вашем стилете, у этого Mimas tiliae зубчатые крылья. Хотите, я поймаю его для вас?

— Нет, нет! — быстро ответила Марго. — Пусть живет, за ними куда интереснее наблюдать в среде обитания, чем под стеклом, когда они насажены на булавки.

— Вы любите природу?

— Я всегда хотела жить на природе, — призналась Марго. — Помню поместье моих родителей. Луга и реку, а за рекой — лес. Я любила собирать в нем ягоды и слушать пение птах, а иногда встречала зайца или даже оленя. Ах, ваше высочество! Я многое бы отдала, чтобы вернуться на родину…

— Вы так похожи на мою мать, — заметил кронпринц. — Она любит природу куда больше, чем людей, — вздохнул, точно задумался. Потом спросил: — Но что же мешает вам вернуться?

— Пожар, — ответила Марго и умолкла, вздрагивая.

Не думать об огне. Не вспоминать треск древесины и ужасный запах, преследующий Марго в кошмарах.

— Простите, — сказал кронпринц и, протянув руку с бокалом, коснулся стеклянными стенками бокала Марго. — Я не хотел бередить раны. Давайте выпьем за то, чтобы все плохое осталось позади?

— Да, ваше высочество, — выдохнула баронесса, стряхивая воспоминания, как золу. — Я бы хотела в это верить.

Вино пряно пощипывало язык. Марго отпила совсем чуть-чуть, и отметила, что кронпринц тоже едва пригубил и, наморщив лоб, сказал:

— Удивительно, но сегодня мне совсем не хочется напиваться. Я наконец-то чувствую, что сделал что-то полезное. И это так странно и непривычно! Бывало у вас такое?

— Прямо сейчас… — смущенно ответила Марго. — Мне странна сама мысль, что я стою тут, рядом с вами, и разговариваю…

— Вам неприятно это?

Кронпринц выпрямился, вернулась складка между бровями, и таким — напряженным и почти взволнованным, — он напомнил Родиона в моменты, когда тот шалил и ждал от Марго наказания. Но кого и хотелось наказывать — так это саму себя. Мысленно укорив себя за косноязычие, Марго поспешила ответить:

— Нет-нет! Ваше высочество, не поймите неправильно! Я только хотела сказать, что всего лишь баронесса не самого знатного рода, а вы… — она сглотнула, пытаясь подобрать слова. Как нарочно, язык не слушался, мысли неслись по кругу вскачь. Немного волнений и вина — и вот она уже не владеет собой. Соберись же! — Вы — наследник империи, вы Спаситель, — продолжила Марго, крутя в пальцах несчастный бокал, — вы избраны Господом и в вас влюблены все женщины Авьена… и вот сейчас вы разговариваете со мной… так просто, будто мы выросли в одном поместье! Будто вы тоже человек! — брови его высочества прыгнули вверх, и Марго осеклась. — Ох… простите, я снова говорю не то, — она досадливо нахмурилась. — Наверное, мне пора уйти…

— Уйдемте вместе?

Марго вздрогнула и подняла глаза, выискивая в лице кронпринца намек на насмешку или лукавство, искала — и не находила. А потому лишь слабо спросила:

— Куда, ваше высочество?

— Не все ли равно? — пожал плечами кронпринц. — Главное, подальше отсюда.

— А ваши друзья…

— Они поймут и не станут искать. О недругах тем более не стоит заботиться.

— Но разве вы свободны?

Его высочество вдруг разжал пальцы, и бокал упал ему под ноги, звякнув о брусчатку отколотым боком.

— Теперь да, — сказал кронпринц. — Бросайте тоже! Смелее!

Какое-то время Марго колебалась, а потом решилась и швырнула бокал в темноту. Капли вина оросили дорожку, словно темная кровь. В фонарном свете блеснули осколки.

— К счастью, — выдохнула Марго, и взглянула в лицо Спасителя — он улыбался.

— Не правда ли, полегчало?

— О, да! — с ответной улыбкой ответила Марго, и в самом деле чувствуя, как напряжение в груди истончилось и лопнуло. Словно в бокале было не вино, нет — все тревоги последних дней, все страхи, вся неуверенность. — Да, ваше высочество, мне легче.

— Вот видите, — довольно ответил он. — Даже глупый мотылек, отращивая крылья, разбивает свой кокон. Учитесь у мотылька: чтобы обрести мало-мальскую свободу — надо обязательно что-нибудь разбить.

7.1

Где-то на улицах Авьена.


Сумерки сгустились окончательно. Настало время для прогулок и встреч, время, когда никогда не спящий Авьен наполнялся иной — ночной, — жизнью. Но его высочество будто нарочно выбирал безлюдные улочки, куда едва долетало громыхание экипажей, смех и музыка из маленьких кабачков.

— Никогда не думала, что город может быть таким… пустым, — задумчиво сказала Марго, щурясь на фонарный свет. Сужающиеся улицы теснили ее к спутнику, и вот она уже шла совсем близко, касаясь его плеча своим.

— Пусть это вас не пугает, — добродушно отозвался кронпринц, подхватывая Марго под локоть. От неожиданности и испуга она одеревенела, но ничего не произошло, огонь не вырывался на волю, и потому она позволила держать ее так — аккуратно, но надежно. — Ночной Авьен я знаю куда лучше дневного.

— Я и… не боюсь.

— Как я мог забыть! У вас ведь есть маленькое жало.

— Сегодня я оставила стилет, — призналась Марго. — Опасно посещать светские рауты с оружием в рукаве, ведь я не могу позволить себе лишний бокал «Блауфранкиша».

Кронпринц рассмеялся:

— Моим гостям повезло. Но их общество, должно быть, доконало вас. Вы утомлены?

— Немного. Я не очень хорошо чувствую себя при таком скоплении людей.

— Но это лишь малая часть, — возразил кронпринц. — Вы никогда не бывали на большом авьенском балу?

— Признаться, нет…

— Как?!

Он остановился, пораженный новостью, и Марго опасливо глянула на него исподлобья, вдруг устыдившись собственной нелюдимости.

— Я попала в приют… совсем ребенком, — произнесла она, выталкивая правду, как что-то загноившееся и мерзкое, и внутренне страдая от этого. — У меня не осталось ни опекунов, ни имущества, и никому не было… никакого дела до моего происхождения. А потом… когда барон взял меня в жены… он не выводил меня в свет…

— Какое преступление! — кронпринц, кажется, возмутился всерьез, брови сдвинулись к переносице. — А после?

— А после я смирилась и привыкла. Одно название, что баронесса, — Марго усмехнулась, неловко дернув плечом. — Я и танцевать толком не умею.

Умолкла, ожидая ответа, жилка на виске пульсировала мучительно быстро.

— Я вас научу, — сказал кронпринц.

Марго недоверчиво подняла глаза. Шутит? Играет? Нет, взгляд кронпринца серьезен, в нем отражался янтарный свет фонарей.

— Прямо тут? — спросила Марго, чтобы сказать хоть что-то.

— А чем это место хуже прочих? — кронпринц взял ее за руку. — Доверьтесь мне, Маргарита.

— Я верю, — на выдохе ответила она, ловя взгляд и чувствуя, как его пальцы бережно, почти не ощутимо, едва-едва, сжимают ее ладонь.

— Я постараюсь не обжечь, но все-таки обещайте сказать, если будет больно.

— А вам? — спросила Марго, в свою очередь сжимая его руку, и чувствуя только шершавую кожу перчаток — теплую, но все-таки неживую.

— Мне?

— Вам не будет больно? Я видела, как бинтовали ваши руки. Огонь ранит вас?

Его щека дернулась, точно сквозь мускулы пропустили короткий электрический разряд.

— Иногда, — ответил кронпринц. — Зависит от интенсивности и площади возгорания. Вы одна из немногих, кто спросил… И мне приятна ваша забота, — вторая рука легла на ее талию, отчего Марго снова вздрогнула, и снова не отстранилась, а в свою очередь сжала его плечо. — Ну что ж, начнем с вальса, короля балов? Основной шаг — приставной. Повторяйте за мной и считайте. И, раз…!

Первые шаги — неуклюжие, сбивчивые. С непривычки перехватывало горло, и кронпринц размеренно отсчитывал над ухом:

— …два, три! Вы пытаетесь вести, Маргарита, а это недопустимо. Расслабьтесь! Легче шаг!

Она покорилась, позволив подхватить себя — ветром? волной ли? — и повлечь по улице. Сначала медленно, потом все ускоряя темп, словно она была опавшей листвой, покорной чужой воле, но не противилась этому и ощущала поднимающийся в груди восторг. Фонари пылали, словно оранжевые звезды, слегка кружилась голова. Чтобы не упасть, Марго крепче прижималась к кронпринцу, и в этом было что-то упоительное, опасное и оттого желанное.

— У вас неплохо получается, — улыбался он, а Марго так близко видела его глаза — ласковые и немного насмешливые, — что могла бы разглядеть собственное отражение в них. — Вас учил барон?

— Меня учил отец, — отвечала она, стараясь удержать темп. — Давно, в детстве.

— Мне как-то говорили, что некоторым вещам, научившись однажды, невозможно разучиться. Немного тренировки — и вы будете блистать на балах!

— Под взглядом сотен оценивающих глаз? Вот уж нет! И не надейтесь!

— Тогда я буду приглашать вас каждую ночь танцевать со мной на улицах Авьена. Ради этого приглашу оркестр из того милого кабачка, в котором я периодически бываю. С ними мы разучим еще немало танцевальных па!

Марго весело рассмеялась, и тут же, сбившись с шага, запнувшись о брусчатку. Кронпринц подхватил ее, не позволяя упасть, привлек к себе. Сердце заколотилось невозможно больно. Задержав дыхание, она смотрела на него — знакомый лик, размноженный на портретах, но столь непохожий на них, — и видела не Спасителя, а мужчину — Генриха… Как бы хотелось назвать его так, сокровенно и почти интимно! — усталого, слегка нетрезвого, но все-таки настоящего и земного.

— Вы помните… нашу последнюю встречу? — медленно заговорил он, точно и ему не хватало дыхания, точно слова застревали в горле. — После нее я постоянно думаю о вас… о том, что вы сказали тогда… и что сделал я… вы помните?

— Да, — ответила Марго, чувствуя, насколько густой и вязкий этот ночной авьенский воздух, насколько яркое гало у фонаря, пылающее над головой Генриха, будто фальшивый нимб. — Вы поцеловали меня тогда.

— А вы оттолкнули.

— Тогда я еще никак не могла разглядеть…

— А теперь? — тревожно спросил он. — Что вы видите теперь, Маргит?

Марго поняла, что от ее ответа сейчас зависит что-то очень важное, живое, родившееся из скорлупы сомнений и предрассудков.

Что хотела ответить она?

Что видела, ощущая обжигающее дыхание на своей щеке?

Что видит новорожденный мотылек своими крохотными фасеточными глазами?

Солнце. Всегда лишь его.

Вместо ответа, Марго привстала на цыпочки и коснулась губами его ждущего рта… — и вспыхнула изнутри, как спичка!

…и почувствовала горячность губ, пряный привкус «Порто».

А все прочее потеряло смысл.

Генрих целовал в ответ жгуче и жадно, насыщаясь ей, как вином, и делясь в ответ собственным пламенем. Марго хотела, чтобы он прижал ее крепче, до мучительно сладкой боли, до дрожи в коленях, и сама льнула к нему, падая в нахлынувшее безрассудство как в пропасть. Растворялась в ощущениях. Теряя себя…

И почти что вскрикнула, когда воздух взрезала резкая трель полицейского свистка.

— Дьявол! — выругался Генрих, вскидывая лицо.

Голова еще кружилась, в глазах мельтешили огни, но Марго смогла различить быстро идущую фигуру в конце улицы.

— Патрульный! — в досаде воскликнула она, стискивая ладонь Генриха и даже не замечая, насколько она горяча. — Бежим!

Они бросились по улице, ныряя в тень арок и проходных двориков. Вослед что-то кричали, свистели до рези в ушах.

Подобрав юбки, Марго неслась вперед, ничуть не отставая от Генриха, по-прежнему цепляясь за него и ощущая в груди все разрастающийся восторг — как в детстве, когда воспитатель застукал ее за поцелуем с мальчиком из соседнего интерната. И так же было страшно и весело, и так же томительно сладко…

— Сюда! — Генрих потянул ее вбок, и сам нырнул в освещенный проулок.

Марго последовала за ним.

Вот знакомая вывеска винного погребка «Хойриген». Вот вынырнувший из-за крыш шпиль собора Святого Петера, а там щетинится черная поросль национального парка.

Засвистели снова, и Марго не сразу сообразила, что это свистнул Генрих, подзывая экипаж.

— Залезайте же! Скорей!

Подсадил ее и впрыгнул сам в тесную полутьму кареты.

— Боже мой! Я не бегал так… со времен ученичества! — отдуваясь, заметил он, падая рядом с Марго и все еще сжимая ее ладонь.

— А я — с той поры, как мы прятались от ваших шпиков.

— Как мог забыть? — воскликнул Генрих. — Я и теперь вообразил, будто за мной следят!

— А это просто патрульный гонял нас, как парочку влюбленных студентов! — подхватила Марго, и оба расхохотались.

Потом Генрих снова поцеловал ее — раскрасневшуюся, взмокшую, возбужденную бегством и…

Близостью.

Да, теперь Марго понимала совершенно ясно.

Это было заложено в ее инстинктах, на подсознательном, глубинном уровне, и она не могла и не хотела противиться своей природе.

Поэтому отозвалась, подалась навстречу, сама обвивая его шею, сходя с ума от истомы, когда его ладони — еще несмело, боясь навредить, — ласкали поверх платья, и даже сквозь ткань, казалось, оставляли на коже ожоги.

— Едемте… ко мне, — шептала Марго, подставляя под жадные поцелуи и щеки, и шею, и плечи, сама лаская его, расстегивая пиджак и заводя ладони под ткань — прикосновение к распаленной коже отдавалось болезненным сердцебиением.

— Нет, нет! За вашим домом… следят, — хрипло говорил Генрих. — Это все равно как… встречаться на Перетсплатце… слишком заметно… едемте в Бург!

— Во дворец…?

Окончание слова потонуло в треске корсетной шнуровки, и Марго отозвалась тихим стоном.

— Ротбург… может быть самым укромным местом, — сквозь пульсацию и жар доносились обрывистые слова, поцелуи жалили оголившуюся грудь. — Там много… тайных ходов… и немало потайных дверей. Томаш проведет… надежной дорогой.

— Мне все равно, — дрожа, отвечала Марго. — Только, прошу, быстрей! Я не хочу… не должна потерять… ни капли этой ночи!

Их тени, трепещущие и неприметные, скользнули за маленькую железную дверь.

Коридоры вились, сменяясь пустыми салонами. Статуи следили бездушными глазами. В углах перешептывались призраки ушедших королей.

Какое ей дело до мертвецов?

Марго жила! И торопилась выпить до дна подаренную ей ночь.

Они ввалились в комнату, изнемогая от желания, целуясь до сладостной дрожи. Упав спиной на кушетку, Марго выскользнула из платья, как из кокона, и сначала почувствовала себя уязвимой и голой, а потом — свободной и настоящей. И, наконец, с восторгом раскрылась перед Генрихом, впуская его в себя…

…словно шагнула за край и, наконец, обрела крылья.

Больше никакой пропасти. Ни страха, ни стыда. Пусть вечно длится пьяная и сладкая ночь. Пусть бьются и умирают мотыльки. Уж так заложено в их глупой природе — упрямо стремиться к огню.

И достигать цели.

7.2

Ротбург, приватный салон кронпринца.


Марго проснулась, как просыпаются от похмелья, мучимые жаждой и стыдом. Сквозь портьеры проглядывало пепельно-серое утро, по комнате гуляли сквозняки. Поджимая зябнущие ноги, она тихо прошла к столу, плеснула в стакан воды и осушила жадно и торопливо.

Тишина угнетала.

Угнетали каменные стены, прячущиеся за красным шелком, громоздкая и вычурная мебель, картины в тяжелых рамах и бабочки, бабочки, бабочки…

Аккуратно спрятанные под стекло, пронумерованные и подписанные — жизнь, законсервированная на пике своего расцвета.

Марго не покидало ощущение, будто она одна из них.

«Поздно, дорогая, — шепнул покойный барон. — Ты стала очередным экземпляром в чужой коллекции».

Она не ответила, но принялась одеваться: тихо-тихо, стараясь не разбудить его высочество и даже не смотреть в его сторону.

Он все равно попросит ее уйти, как всех, кого приводил сюда или с кем веселился в салоне на Шмерценгассе, так зачем оттягивать неизбежное? Пожар отбушевал и оставил после себя лишь пепел.

Марго закусила губу и наткнулась взглядом на голый оскал черепа. От неожиданности перехватило дыхание, и тут же за спиной послышался тихий голос:

— Несчастный Йозеф напугал вас?

Она обернулась, подхватив взметнувшиеся юбки. Кронпринц стоял у кушетки, небрежно запахивая халат. Темные полы порхнули и обвили его, заключив в кокон. Марго сглотнула комок и переспросила:

— Йозеф?

— Эта голова, — он указал на череп.

— Вы знали его?

— Нет. Я не знаю ни его настоящего имени, ни кому он принадлежал. Но мне нравится думать, что это был такой же несчастный, как и все мы, — пройдя к столу, кронпринц коснулся полированной кости, провел пальцем, затянутым лайкой, вдоль безгубого рта. — Смотрите, он умер молодым. Судя по зубам, ему было едва ли больше тридцати. Мне нравится думать, что у него была пустая жизнь, утомительные обязанности, скверная жена и, возможно, он тоже мучился мигренями. А теперь ничего этого нет… Разве не утешительно?

Он улыбнулся, но сейчас же посерьезнел и пригвоздил Марго пугающе тяжелым взглядом.

— Вы собирались сбежать, не так ли?

Пепел, осевший на дне ее сердца, вдруг подхватило сквозняком и бросило к горлу. Она поперхнулась, накрыла ладонью рот.

— Ваше вы… сочество, — голос глухой, хриплый, не ее. — Простите, но…

— Почему вы хотите уйти? — отрывисто осведомился он. — Сбежать, как сбегают все? Вы боитесь меня?

— Нет! — воскликнула Марго.

— Жалеете о ночи со мной?

— Нет, ваше высочество! Дело не в том!

Марго оперлась ладонями о гладкую поверхность стола. Напряженные мышцы гудели, губы еще помнили поцелуи — восторженно-пьяные и шальные. Так трудно уйти, когда хочешь остаться. Так трудно остаться, когда принуждают к этому.

— Я не хочу быть обузой вам, — заговорила она, избегая встречаться с ним взглядом. — Я благодарна за все… за то, что произошло… что вы сделали для меня. Я буду помнить эту встречу, и благодарить судьбу за возможность быть… к вам так близко. Я лишь хотела просить вас о возможности уйти самой, прежде чем вы сами прикажете…

— Не прикажу. Я хочу, чтоб вы остались, Маргит.

И снова этот отрывистый тон, и хмурая складка между бровями. Стоял, с силой сжимая череп — еще немного, и треснет полированная кость.

— Ваше высочество, не думаю, что должна…

— Можете просить взамен, что угодно!

— Просить?

Бросило в дрожь. Стены плыли, сливались в пестрый ручей, в котором теперь барахталась Марго. Воздуха не хватало, не хватало сил справиться с течением, и взгляд Спасителя казался холодным и злым, как взгляд фон Штейгера.

— Каждый, кто попадает ко мне, хочет чего-то, — продолжил кронпринц. Зрачки — точечные, словно булавочные головки, — кололи лицо. — Одни денег, другие — награды, третьи — места, четвертые — помилования.

— Ваше высочество, пожалуйста, не надо!

Она все еще пыталась остановить этот поток, все еще пыталась спастись. Но легкие кололо от нехватки воздуха, тело звенело натянутой струной. Еще немного и…

— Вы просили помиловать брата, но что хотите для себя? Говорите смелее, баронесса! Вы оказали услугу мне, а я окажу ее вам. Какова цена вашей любви? Ну же, не молчите! Я приказываю!

…струна лопнула с негромким хлопком.

Ладонь обожгло ударом, и Марго спрятала руку под мышку. По лицу кронпринца расплывалось алое пятно, и глаза стали круглыми и удивленными, как у несправедливо обиженного мальчишки.

— Ничего, — задыхаясь, выцедила Марго. — Мне ничего не нужно. Я пришла, потому что хотела быть тут. И ухожу, чтобы сохранить о вас лучшие воспоминания. Но вы! — она зажмурилась, прижала ладони к лицу и, застонав сквозь сжатые зубы, произнесла формальное: — Простите…

Затем, подхватив платье, метнулась к дверям.

Скорее на воздух! Прочь! Подальше от мертвых бабочек, от ухмыляющегося черепа, от чудовища с глазами покойного барона…

— Я идиот.

Взялась за изогнутую ручку, да так и застыла, не повернув.

Но обернулась сама.

Кронпринц стоял, заломив руки над головой, словно испытывал мучительнейшие боли, и как от боли, плотно зажмурил глаза.

— Своими руками уничтожаю все, чего ни коснусь, — пробормотал он, кривясь в однобокой усмешке. — Как глупо! Простите, если сможете…

Марго тяжело дышала. Бронзовая рукоять холодила ладонь.

— Я бы хотел, чтобы вы остались, — услышала она голос, за эти короткие минуты утративший звеняще властные нотки, и ставший глухим и усталым. — И я бы просил остаться, но разве вправе задерживать вас? Вы свободны!

Ручка подалась. Щека онемела от сквозняка, и пахнуло чем-то сладким, терпким, пыльным — не то увядающими розами, не то высохшими мотыльками. Ковырни позолоту — и увидишь под ней язвы дряхлеющей династии.

— Вы просите? — спросила Марго, так же запрокидывая руки и сжимая голову ладонями, ища глазами его потеплевших глаз — единственно живых в этом ужасающе искусственном, умирающем мире.

— Прошу, — тихо ответил Генрих. — Да. Да…

И снова так близко, лицом к лицу, и нечем дышать, и кругом голова от красного шелка, и позолоты, и разноцветья крыльев.

Дверной замок щелкнул, возвращаясь в пазы. Неважно, был ли путь к отступлению. И нужен ли тот путь вообще?

Марго застонала, ловя ртом горячие поцелуи, сама откликаясь на них, шепча:

— Но почему? Почему так хотите…

— Потому что люблю, — отвечал Генрих, жаля губами ее губы, и подбородок, и шею. — Люблю тебя, Маргит!

Жарко сплетались руки, и глупое сердце, истекающее огнем и кровью, трепыхалось так сладко и горячо, что ледяная корка, годами твердеющая над сердцем, дала трещину, и Марго тихо заплакала.

— Люблю, — шептала она, катая на языке сладость и соль. — Я тоже люблю тебя, Генрих…

И снова — пена вздыбленных юбок, и ласки — ожоги по оголенной коже.

— Не так, — просила Марго, перехватывая его запястья. — Хочу чувствовать тебя… всего, целиком. Без перчаток.

Он отстранился, заглядывая в ее лицо. В глубине глаз сновали огненные смерчи.

— Ты хочешь?

— Да, — сказала Марго, дрожа от смятения и сладостного восторга, какой бывает, когда стоишь на краю пропасти. Один шаг — и полетишь. — Сегодня ты спрашивал, что можешь сделать для меня? Так покажи себя настоящего.

Молча и медленно, аккуратными и выверенными движениями, при этом не сводя с нее взгляда, Генрих стянул с левой руки перчатку. Марго задохнулась, увидев его ладонь: и свежий ожог, и старые паутинки шрамов, и розовый рубец стигмата…

…отметины, оставленные огнем на коже Родиона, но зажившие теперь…

…и никогда не заживающие у Спасителя.

— Мой бедный мальчик! — воскликнула Марго и, повинуясь порыву, мягко прикоснулась губами к изуродованной коже. На миг показалось — кольнуло жгучей искрой.

Она не отстранилась, лишь теснее прижалась щекой.

И ни ожога, ни боли. Только возобновившиеся ласки — теперь они стали куда нежнее и бесстыднее прежних, а поцелуи — мягче и глубже.

Они снова любили друг друга — не так поспешно, как ночью, а по-иному, неторопливо и чувственно, уже не боясь потерять себя, а лишь обретая с каждым вздохом и стоном. И после, положив голову на плечо Генриха, Марго держала его за руку и наблюдала, как полоска рассвета, вползая из-за портьер, ширится и золотит паркетный узор.

— Так странно, — первой нарушила молчание Марго, вслушиваясь в плотную тишину, не нарушаемую ни фабричными гудками, ни скрипом ставен, ни шагами неуклюжей прислуги. — Я во дворце, а кажется, будто в родительском доме. Мне радостно и уютно с тобой.

— Мне тоже не верится, что это Ротбург, — ответил Генрих, задумчиво перебирая ее волосы. — Даже дышать стало легче, и головная боль отступила. Как жаль, что остался лишь час, и вскоре нас разлучит Томаш. Ты отправишься в свой особняк, а мне вновь придется натягивать мундир и вспоминать о долге.

— Час вместе — лучше вечности поодиночке.

— Я вскоре покину Авьен.

— Знаю, — Марго теснее прижалась к нему. — Тебя тревожит это?

— Немного, — признался Генрих. — Теперь, когда мы нашли друг друга, как прожить в разлуке?

— Сколько бы ни прошло времени, я обещаю ждать.

Генрих поцеловал ее — нежно, словно прощаясь. Поднявшись, достал шкатулку.

— Открой.

— Что там? — Марго отщелкнула крышку, вскрыв бархатное нутро.

— Подарок тебе.

На ладонь упало массивное железное кольцо.

— Здесь что-то на авьенском, — сказала Марго, поднося совсем близко к глазам и считывая буквы: I…L…B…

— In Liebe Vereint Bis In Den Tod, — произнес Генрих. — «Любовью соединены насмерть». Это кольцо принадлежало моему прапрапра… Бог знает, какому прадеду, Генриху Первому. Он подарил его жене перед тем, как взойти на костер.

— Как это ужасно! — воскликнула Марго, сжимая кольцо в кулаке, и, подумав, добавила: — И грустно.

— Но все же красиво, не находишь? Каждый Спаситель передает это кольцо своей возлюбленной. Той, с которой связано его сердце. Я хочу, чтобы ты всегда носила его с собой.

— Я буду, — прошептала Марго и прижала кулак к груди. — Мне жаль лишь, что я не смогу проводить тебя в путь.

— Потерпи. Скоро все будет по-другому, — ответил Генрих и, распахнув портьеры, впустил в комнату рассветное золото и свежесть раннего утра. — Когда мы найдем ламмервайн и победим — а мы обязательно победим! — не станет ни болезней, ни покушений, и эта глупая женитьба окажется дурным сном… Я верю в замечательное, светлое будущее! А ты? Ты веришь мне, Маргит?

Она подошла на цыпочках, обняла Генриха со спины.

— Да, — ответила Марго. — Я знаю, так будет.

Над Авьеном поднимался солнечный обод, а ей казалось — это, вздыбливая перья, летела Холь-птица. Марго следила за ней открыто и радостно: она больше не боялась огня.

Примечания

1

Род дневных бабочек, семейства Парусники.

(обратно)

2

Порода лошадей светло-серой масти.

(обратно)

3

Морфо дидиус (МогрЬо сИсНиз) — бабочки, верхняя сторона крыльев которых окрашена в яркий голубой цвет.

(обратно)

4

Бабочка Павлиний глаз.

(обратно)

5

Удар прямой рукой в боксе.

(обратно)

6

Семейство крупных ночных бабочек.

(обратно)

7

Лепидоптерология — раздел энтомологии, изучающий представителей отряда "Чешуекрылые насекомые" (бабочки).

(обратно)

8

Маленькие мальчики с крыльями, ангелочки.

(обратно)

9

лат. «Вознесем сердца» — часть в католической литургии.

(обратно)

10

 — Господь с вами.

— И со духом твоим.

— Вознесем сердца!

— Возносим ко Господу.

— Возблагодарим Господа Бога нашего!

— Достойно это и праведно!

(обратно)

11

Слава в Вышних Богу.

(обратно)

12

причащение.

(обратно)

13

Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь (лат).

(обратно)

14

Тело Христово, спаси меня! О, добрый Иисусе, услышь меня! (католическая молитва).

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1. Все ночи Авьена
  • 1.1
  • 1.2
  • 1.3
  • Глава 2. Играя с огнем
  • 2.2
  • 2.3
  • 2.4
  • 2.5
  • Глава 3. Дешевле, чем булавка
  • 3.1
  • 3.2
  • Глава 4. Без права на выбор
  • 4.1
  • 4.2
  • 4.3
  • 4.4
  • Глава 5. Два процента счастья
  • 5.1
  • 5.2
  • Глава 6. Вознесем сердца!
  • 6.1
  • 6.2
  • 6.3
  • 6.4
  • Глава 7. Как мотыльки
  • 7.1
  • 7.2
  • *** Примечания ***