КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 432950 томов
Объем библиотеки - 596 Гб.
Всего авторов - 204837
Пользователей - 97082
«Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики

Впечатления

медвежонок про Куковякин: Новый полдень (Альтернативная история)

Очередной битый файл. Или наглый плагиат. Под обложкой текст повести Мирера "Главный полдень".

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Ермачкова: Хозяйка Запретного сада (СИ) (Фэнтези)

прекрасная серия, жду продолжения...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
kiyanyn про Сенченко: Україна: шляхом незалежності чи неоколонізації? (Политика)

Ведь были же понимающие люди на Украине, видели, к чему все идет...
Увы, нет пророка в своем отечестве :(

Кстати, интересный психологический эффект - начал листать, вижу украинский язык, по привычке последних лет жду гадости и мерзости... ан нет, нормальная книга. До чего националисты довели - просто подсознательно заранее ждешь чего-то от текста просто исходя из использованного языка.

И это страшно...

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
kiyanyn про Булавин: Экипаж автобуса (СИ) (Самиздат, сетевая литература)

Приключения в мире Сумасшедшего Бога, изложенные таким же автором :)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Веселов: Солдаты Рима (СИ) (Историческая проза)

Автору произведения. Просьба никогда при наборе текста произведения не пользоваться после окончания абзаца или прямой речи кнопкой "Enter". Исправлять такое Ваше действо, для увеличения печатного листа, при коррекции, возможно только вручную, и отбирает много времени!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Примирительница (Научная Фантастика)

Как ни странно — но здесь пойдет речь о кровати)) Вернее это первое — что придет на ум читателю, который рискнет открыть этот рассказ... И вроде бы это «очередной рассказ ниочем», и (почти) без какого-либо сюжета...

Однако если немного подумать, то начинаешь понимать некий неявный смысл «этой зарисовки»... Я лично понял это так, что наше постоянное стремление (поменять, выбросить ненужный хлам, выглядеть в чужих глазах достойно) заставляет нас постоянно что-то менять в своем домашнем обиходе, обстановке и вообще в жизни. Однако не всегда, те вещи (которые пришли на место старых) может содержать в себе позитивный заряд (чего-то), из-за штамповки (пусть и даже очень дорогой «по дизайну»).

Конечно — обратное стремление «сохранить все как было», выглядит как мечта старьевщика — однако я здесь говорю о реально СТАРЫХ ВЕЩАХ, а не ковре времен позднего социализма и не о фанерной кровати (сделанной примерно тогда же). Думаю что в действительно старых вещах — незримо присутствует некий отпечаток (чего-то), напрочь отсутствующий в навороченном кожаном диване «по спеццене со скидкой»... Нет конечно)) И он со временем может стать раритетом)) Но... будет ли всегда такая замена идти на пользу? Не думаю...

Не то что бы проблема «мебелировки» была «больной» лично для меня, однако до сих пор в памяти жив случай покупки массивных шкафов в гостиную (со всей сопутствующей «шифанерией»). Так вот еще примерно полгода-год, в этой комнате было практически невозможно спать, т.к этот (с виду крутой и солидный «шкап») пах каким-то ядовито-неистребимым запахом (лака? краски?). В общем было как-минимум неуютно...

В данном же рассказе «разница потенциалов» значит (для ГГ) гораздо больше, чем просто мелкая проблема с запахом)) И кто знает... купи он «заветный диванчик» (без скрипучих пружин), смог ли бы он, получить радостную весть? Загадка))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Брэдбери: Шлем (Научная Фантастика)

Очередной (несколько) сумбурный рассказ автора... Такое впечатление, что к финалу книги эти рассказы были специально подобраны, что бы создать у читателя некое впечатление... Не знаю какое — т.к я до него еще никак не дошел))

Этот рассказ (как и предыдущий) напрочь лишен логики и (по идее) так же призван донести до читателя какую-то эмоцию... Сначала мы видим «некое существо» (а как иначе назвать этого субъекта который умудрился столь «своеобразную» травму) котор'ОЕ «заперлось» в своем уютном мирке, где никто не обратит внимание на его уродство и где есть «все» для «комфортной жизни» (подборки фантастических журналов и привычный полумрак).

Но видимо этот уют все же (со временем)... полностью обесценился и (наш) ГГ (внезапно) решается покинуть «зону комфорта» и «заговорить с соседкой» (что для него является уже подвигом без всяких там шуток). Но проблема «приобретенного уродства» все же является непреодолимой преградой, пока... пока (доставкой) не приходит парик (способный это уродство скрыть). Парик в рассказе назван как «шлем» — видимо он призван защитить ГГ (при «выходе во внешний мир») и придать ему (столь необходимые) силы и смелость, для первого вербального «контакта с противоположным полом»))

Однако... суровая реальность — жестока... не знаю кто (и как) понял (для себя) финал рассказа, однако по моему (субъективному мнению) причиной отказа была вовсе не внешность ГГ, а его нерешительность... И в самом деле — пока он «пасся» в своем воображаемом мирке (среди фантазий и раздумий), эта самая соседка... вполне могла давно найти себе кого-то «приземленней»... А может быть она изначально относилась к нему как к больному (мол чего еще ждать от этого соседа?). В общем — мир жесток)) Пока ты грезишь и «предвкушаешь встречу» — твое время проходит, а когда наконец «ты собираешься открыться миру», понимаешь что никому собственно и не нужен...

В общем — это еще одно «предупреждение» тем «кто много думает» и упускает (тем самым) свой (и так) мизерный шанс...

P.S Да — какой бы кто не создал себе «мирок», одному там жить всю жизнь невозможно... И понятное дело — что тебя никто «не ждет снаружи», однако не стоит все же огорчаться если «тебя пошлют»... Главной ошибкой будет — вернуться (после первой неудачи) обратно и «навсегда закрыть за собой дверь».

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Обитель Солнца (СИ) (fb2)

- Обитель Солнца (СИ) (а.с. Хроники Арреды-3) 2.83 Мб, 687с. (скачать fb2) - Наталия Московских

Настройки текста:



Хроники Арреды

Часть III: ОБИТЕЛЬ СОЛНЦА

[]

Глава 1. К неизведанному


Сонный лес, Сембра

Девятнадцатый день Мезона, год 1489 с.д.п.

Даниэль Милс был против разведения костра — ему не хотелось оставлять так много очевидных следов. Однако осенние дни становились все холоднее, и без костра кто-то из группы мог простыть во время привала, что стало бы еще большей проблемой. Пришлось пойти на уступки. Скоро придет влажная, холодная и дождливая зима, во время которой, странствуя, без костра и вовсе не согреешься, и Даниэль отчаянно вопрошал у богов Арреды, за что те отняли у него Дарн именно сейчас.

Будь неладен этот Колер! — думал он, скрипя зубами от злости. Взгляд его невольно обратился к рыжеволосой девушке, пытавшейся заплести в косу свои непослушные мелкие кудри. Она казалась отстраненной, погруженной в свои мысли и, как всегда, немного печальной. Однако Даниэль, приглядываясь к ней, понимал, что сейчас ее печаль куда глубже, чем она пытается показать.

Много лет назад во время поездки в Растию Бенедикт Колер со своей передвижной группой выследил и предал казни ее родных. Лишь она и ее друг Жюскин сумели скрыться от преследования — и то, зная Жюскина — по чистой воле Тарт. Эта история оставила тяжелый отпечаток на сердце Цаи Дзеро. Суровый шрам, который никогда не заживет.

Когда эти двое осели в группе, Даниэль почувствовал небывалую нежность к Цае и решил, что берет ее под свою безграничную опеку. Даниэль Милс любил Цаю Дзеро всей силой обоих своих сердец, однако знал, что никогда не сумеет стать ей ближе брата и друга. Впрочем, если разобраться, для Цаи вряд ли кто-либо вообще мог стать ближе, такова уж была ее загадочная природа.

Некоторое время Даниэль, пытаясь эту самую природу разгадать, был крайне придирчив и суров к Жюскину, к которому Цая относилась с большой теплотой. Много сил ушло на то, чтобы притупить свою ревность, ведь он знал: Жюскин — все, что у Цаи осталось от ее прежней жизни.

Теперь у нее не было и его.

Выдохнув сквозь плотно стиснутые зубы, Даниэль приблизился к Цае, надеясь поговорить с ней и, возможно, хоть как-то попытаться облегчить боль ее утраты. Его опередила Рахиль Волой. Она подошла к бревну, на котором сидела рыжеволосая девушка, присела рядом с ней и протянула ей яблоко.

— Поешь хоть немного, деточка, ты ведь моришь себя голодом с момента, как мы уехали из Дарна, — мягко проговорила она.

Даниэль улыбнулся. Рахиль была одной из первых, кто примкнул к нему. Она была очень приятной мудрой женщиной с округлым лицом и длинными густыми светлыми волосами. Уроженка Анкорды, она была свидетельницей Ста Костров, и никто не заподозрил в ней данталли. Как кукловод Рахиль никогда не претендовала на состязание, скажем, с Мальстеном Ормонтом — свои способности она считала лишь средством, помогающим выжить. Ее мать была данталли, она родила ее тайно и не сумела выжить при родах. О том, что родилась дочь, знал только отец. Не сумев спасти свою возлюбленную, он забрал ребенка и оберегал, как мог, стараясь в меру своих сил объяснить Рахиль, в чем состоит ее особенная природа. Он преуспел, пусть и не смог научить ее настоящему искусству управления живыми существами. Однако Рахиль всегда говорила, что почивший отец дал ей главное: умение выживать. И за это она была ему по-настоящему благодарна.

Цая рассеянно приняла яблоко из рук Рахиль, но есть его не спешила.

Даниэль нервно сжал и разжал кулаки, снова решительно направившись в ее сторону.

— Она права. Ты моришь себя голодом, — строго заговорил он. — Тебе нужны силы, Цая. Поешь хоть что-нибудь.

Девушка рассеянно посмотрела на яблоко в своей руке и откусила. Складывалось впечатление, что она не ощутила ни вкуса, ни запаха спелого фрукта. Рахиль обеспокоенно переглянулась с Даниэлем и многозначительно кивнула ему, призывая сделать что-нибудь. Он лишь моргнул ей в ответ, и Рахиль поспешила удалиться. Уходя, она одарила его немного печальной, но все же ободряющей улыбкой. В отличие от самого Даниэля она верила, что в Цае Дзеро когда-нибудь расцветет интерес к нему. Похоже, она пророчила им стать хорошей парой.

Оптимистично, но вряд ли, — одернул себя Даниэль. Он предпочитал не питать ложных надежд, да и в целом считал, что надежда — чувство, которому не стоит давать разрастись слишком буйным цветом.

Присев рядом с Цаей, Даниэль заботливо положил руку ей на плечо.

— Ты держишься молчаливо с тех самых пор, как мы уехали из Дарна. Знаю, разговоры дела не исправят, но, если ты поделишься с кем-нибудь, возможно, тебе станет легче, — сказал он, хмурясь.

Цая тяжело вздохнула.

— Гусь во многом виноват сам, — бесцветно произнесла она. — Я это понимаю, Даниэль. Я оплакиваю его, но знаю, почему мы не могли ему помочь. И понимаю, почему он попался. Я старалась защищать его от Аргонса, но… он ведь никого не слушал. Всегда шел на риск. Вот Тарт и наказала его за излишнюю самонадеянность. Мы были не в силах этому помешать.

Даниэль едва не задохнулся от того, сколько боли услышал в ее ровном тихом голоске. Этот голос напоминал тихий звон дверного колокольчика на ветру. Даниэль с трудом сдержал желание обнять Цаю так крепко, как только мог, прижать к себе, чтобы уберечь от любой напасти. Но он знал, что она извернется и уйдет от объятия. Она не любила этого — словно неупокоенный дух в лесах Шорры, она всегда была сама по себе, едва ощутимая, будто могла испариться от единственного прикосновения.

— И если говорить по правде, — продолжила она, поднимая свои огромные зеленые глаза на Даниэля, — я понимаю, что теперь, когда Жюскин… — она осеклась, чуть поджав губы, — мертв, нам будет проще. Нашей группе. Меньше риска. Я понимаю это и знаю, что ты тоже понимаешь. Все это понимают.

Даниэль закусил губу. Он не стал поправлять ее и говорить, что Жюскин еще жив. По правде, он и сам в это не верил. Жюскина схватил Культ, а это в любом случае означало смерть — рано или поздно.

— Цая… — Глубоко вздохнув, Даниэль опустил голову, уронив руки на колени и соединив подушечки пальцев. — Я знаю: все это подсказывает тебе здравый смысл. Если рассуждать прагматично, всё так и есть. Но Жюскин был нашим другом. Насколько бы ни уменьшился риск, его смерть для нас — большая утрата. Я хочу, чтобы ты знала, что каждый из нас скорбит о нем. Пожалуйста, не пытайся взвалить все это только на свои плечи.

Цая посмотрела на него очень внимательно. Ему показалось, или он увидел в ее взгляде осуждение? Она словно спрашивала: «Утрата? Да кто из вас знал его хоть на толику так же, как я?», однако губы ее остались сомкнуты.

Даниэль не знал, что еще может ей сказать. Казалось, она ничего и не хотела от него слышать.

Какая же ты недосягаемая, — в сердцах подумал Даниэль, хлопнул себя по коленям и встал. Он не мог позволить себе отдаваться чувствам. Под его ответственностью была не только Цая, но и все остальные. Он должен был дать им понять, что делать дальше. После ухода из Дарна все были растеряны и сломлены, пусть никто и не хотел этого показать.

Подойдя к костру, Даниэль внушительно посмотрел на Рана и Эрнста Казави. Неотличимые друг от друга темноволосые долговязые данталли, они почти всегда были вместе. Пока не столкнулись с группой Даниэля, они скитались по землям Арреды после того, как их выгнали из приюта при Храме Тринадцати. Настоятелю не хватило духу убить их — так вышло, что черноволосые близнецы полюбились ему. Однако суеверный страх перед данталли вынудил его дать им всего одну ночь на то, чтобы собрать пожитки и убраться подальше из приюта, когда он узнал, кто они. На следующий день Культ уже шел по их следу, но безуспешно. Даниэль невольно подумал, что Тарт улыбнулась близнецам и послала по их следу не Бенедикта Колера, а других жрецов. Если бы за ними охотился великий палач Арреды, он не прекратил бы преследования. По правде говоря, Даниэль знал только двух данталли, которым удалось уйти от него: это Мальстен Ормонт — анкордский кукловод — и Цая Дзеро. Совсем недавно в их число входил также и Жюскин, однако теперь…

— Ты чем-то озадачен, Даниэль? — спросил Эрнст Казави, отвлекая его от раздумий.

— Должно быть тем, нет ли за нами хвоста, — тут же предположил Ран. — Никого нет, не беспокойся.

Продолжили близнецы уже вдвоем, в один голос:

— Мы проверяли.

Даниэль благодарно кивнул им.

— Расслабляться рано, — наставническим тоном произнес он. — С Бенедиктом Колером нам нужно держать ухо востро. Хвоста за нами нет, но меня это даже настораживает. Возможно, Колер таким образом пытается усыпить нашу бдительность. Не исключено, что напасть он решит, как только мы почувствуем, что опасности нет.

— Тебе не стоит приписывать ему мистические способности, — мрачно заметил приблизившийся к нему со спины Деллиг Нейден.

Бастард Вальсбургского барона Нейдена, он должен был быть предан огню еще в день своего рождения, однако его мать — данталли — проникла в сознание своего любовника и убедила его снарядить экипаж для нее и ребенка. Сразу после родов она взяла под контроль всех, кто присутствовал во время рождения ее ребенка, и заставила их сопроводить ее до утеса над рекой Мотт, откуда приказала сброситься всем, кто мог выдать тайну ее сына. Она оставила в живых лишь одного слугу: тот знал о ее тайне и пообещал позаботиться о ребенке. Как только она отпустила нити, то почти мгновенно ускользнула на Суд Богов, не выдержав расплаты. Старый слуга воспитывал Деллига Нейдена, пока тому не исполнилось пятнадцать. Он обучил его всему, что узнал при дворе барона, а после скончался, захворав зимой. Деллиг вынужден был скитаться и зарабатывать, чем мог, до двадцати трех лет. Потом он встретил Даниэля. По счастью, ему удалось избежать преследований Красного Культа, однако он был наслышан о тех ужасах, что жрецы творят с данталли. Тяготясь своей судьбой и желая когда-нибудь все же получить причитающееся ему наследство, Деллиг Нейден всегда был чернее тучи и особой разговорчивостью не отличался. Потому Даниэль был сильно удивлен, что Деллиг подошел к нему сам и заговорил первым.

— Считаешь, я зря тревожусь? — спросил Даниэль, внимательно разглядывая стройного статного молодого мужчину с русыми волосами и одной прядью седых волос, появившейся еще в пятнадцатилетнем возрасте.

— Считаю, что зря делаешь из Бенедикта Колера существо, равное по силе и опасности богам Арреды, — покачал головой Деллиг. — Он не всесилен. Ты сам говорил, он сейчас занят каким-то очень важным для него делом, связанным с Малагорией. Ему не до нас.

— Пусть так, — согласился Даниэль. — Но это не значит, что он не отправит за нами кого-то из отделения Культа в Дарне. Так или иначе, Жюскин расскажет ему обо всех оговоренных нами местах встречи. — Он беспокойно огляделся, чтобы убедиться, что Цая не слушает, и добавил полушепотом: — Колер заставит его рассказать.

— Мы не находимся ни в одном из этих мест, — напомнил Деллиг.

— Но мы недалеко. Ничто не помешает жрецам Культа прочесать хоть весь Сонный лес в поисках нас. Двенадцать данталли — слишком большой улов, чтобы его упустить.

— Значит, нужно будет снова быстро сняться с места, — в разговор вступил Конрад Делисс.

Он встретил Даниэля сразу после Рахиль. Оба его родителя были данталли, и они успели многому научить сына, прежде чем Культ вышел на их след. Он вырос в семье плотника в небольшой деревушке Дира близ Монриха в Сембре. Кто-то из соседей донес Культу на его семью. Конрад подозревал, что то был отец девушки по имени Сильвия, которая понравилась ему и ответила взаимностью на его симпатию. Сильвия попыталась увести его из Диры и почти преуспела, но выследив ее с данталли, собственный отец убил ее, решив, что это лучше, нежели допустить связь с демоном. По собственной недальновидности он не надел защитных красных одежд, поэтому сопротивляться ему было нечем, когда Конрад среагировал после его выстрела из арбалета, и заставил его воткнуть стрелу себе в горло. После этого Конрад попытался вернуться в Диру, чтобы предупредить родителей, однако издали завидел всадников Культа и скрылся. Он скитался по всей Арреде, подрабатывая плотником, пока не встретил в Тайшире еще двух данталли — лекаря-самоучку по имени Сайен Аргер и его друга Эндри Краввера. Сайен выучился разбираться в травах и их смесях. Надеялся, что когда-нибудь сумеет окончательно избежать преследования со стороны Культа и работать в анатомическом театре. Его большой мечтой было заполучить тело данталли и вскрыть его, чтобы детально изучить и зафиксировать анатомию своего вида. Он знал, что подобные записи есть у Культа, однако понимал, что никогда в жизни не получит к ним доступ. Удивительно, как этому седовласому сухопарому кукловоду удалось дожить до своих пятидесяти шести лет, учитывая его вольнодумство и смелость! Воистину, он был любимчиком Тарт. Много лет она защищала его своей дланью, а затем — вероятно, устав, — подослала к нему в Тайшире искусного фехтовальщика Эндри Кравера. Тот стал Сайену другом, способным защитить его жизнь.

Будучи благородного происхождения, Эндри не нуждался в защите от Культа — ему удалось избежать какой-либо тени подозрения. Однако запал и смелость идей лекаря-самоучки покорили его, и он попытался спасти того от возможных преследований. Сайен от помощи отказался — то ли из глупости, то ли из нежелания обременять кого-либо своим присутствием, но Эндри последовал за ним в странствия, без сожаления оставив прежнюю жизнь. А через некоторое время они встретили Конрада Делисса. Этим составом вскоре они набрели на группу Даниэля и решили, что вместе им будет безопаснее.

— Вскоре мы должны будем покинуть Сембру, — ответил Даниэль на вопрос Конрада. Он бросил взгляд в сторону Эндри и Сайена, мирно ведущих свои возвышенные беседы в отдалении от костра, и вздохнул. — Возможно, стоит податься в Везер или Гинтару. Придется некоторое время обустраивать лагерь подальше от городов. По крайней мере, пока не узнаем от кого-нибудь, что Колер покинул материк, а я полагаю, это скоро случится.

Конрад возмутился таким решением.

— Хочешь сказать, мы у самого порога зимы будем скитаться по лесам, как бродяги?

— Вряд ли нам удастся слишком быстро осесть в каком-либо городке — всей дюжине, — осадил его Даниэль. — Мы слишком долго пробыли в Дарне, и, видимо, это нас изнежило. Нам нельзя было привыкать к комфортным условиям. Таким, как мы, всегда надо помнить, что может внезапно понадобиться сорваться с места и уйти, бросив все. Таково было условие изначально.

Конрад хотел возразить, но вовремя прикусил язык. Он знал, что может на это сказать Даниэль: если тебе что-то не нравится, ты всегда можешь уйти. Воистину, Даниэль Милс никого не держал: ему опостылело неволить кого-либо. В свои тридцать четыре года он достаточно повидал чужих страданий. У Даниэля была удивительная способность: он всегда умел скрываться от Культа почти под самым его носом, за что после истории о Ста Кострах Анкорды невольно сравнивал себя с Мальстеном Ормонтом. Десять лет назад Даниэль начал скитаться, поняв, что больше не может выполнять работу городского палача в Сельбруне, в Кроне. Можно сказать, что карьерный рост Бенедикта Колера — по крайней мере, значительную часть — он видел собственными глазами. Много раз тесно сотрудничая с Культом, он молча наблюдал, как его собратьев тащат на допрос, но ничего не мог сделать, чтобы им помочь. Решив, что его безопасное прикрытие не дает ему спокойно спать по ночам, он сбежал и больше никогда не возвращался в Крон.

Он сбежал не один — взял с собой сына сельбрунского барона, которого в противном случае отправили бы на костер. Его настоящий отец был данталли: слухи об интрижке баронессы с торговцем цветами ходили по Сельбруну в перешептывании простого люда и в тавернах, где Даниэль иногда бывал. Вскоре торговца цветами обвинили в государственной измене — Даниэль был уверен, что светские власти Сельбруна попросту пошли навстречу барону, который прознал об этих слухах, и сфальсифицировали обвинение. Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Даниэль удивился, что все это время к россказням народа барон Хайз оставался глух.

С его сыном Мейзнером Даниэль знаком не был, лишь видел его мельком в тавернах, но никогда не начинал разговор. В том, что он данталли, не было ни малейшего подозрения. Однако когда Даниэлю пришлось отрубить его настоящему отцу голову на плахе, по толпе пронеслась волна шока. Во взволнованном шепоте прозвучало имя Мейзнера. В тот же день Даниэль Милс решил проверить слухи на правдивость, и те оправдались. Подкараулив ничего не подозревающего Мейзнера у таверны, Даниэль порезал ему руку и увидел синюю кровь.

— Идем со мной, если хочешь жить, — скомандовал он тогда. Как ни странно, Мейзнер послушался. С тех пор они путешествовали вместе и вскоре стали лучшими друзьями. Позже они встретили Рахиль.

Последними к группе присоединились Томас Корт и Ян Барнс. Их истории, как и истории многих других данталли, были связаны с преследованиями со стороны Культа. Ян рос в приемной семье, не зная, кто его родители. О том, что он иной, он узнал случайно и — к собственному счастью — оказался достаточно скрытен, чтобы умолчать о своем открытии перед другими детьми в Усваре, Гинтара. Родители позже все же поведали ему правду о его природе. Сказали, что нашли его на пороге своего дома и не сумели оставить на произвол судьбы. Они успели вовремя отослать приемного сына прочь, когда в Усвар нагрянули жрецы Культа. Обоих родителей по доносу сожгли как пособников. За Яном отправили погоню, но потеряли его след. Впрочем, ему тоже повезло, что гнался за ним не Бенедикт Колер.

У Томаса Корта демоном-кукольником был отец. Мать была человеком, и она, зная об опасности этой любовной связи, все же решила связать себя с Джеромом Кортом узами брака. Они старались оберегать сына, как могли, однако Культ прознал и о них. Оставшись и попытавшись задержать жрецов, Джером Корт погиб. Мать была тяжело ранена, но все же сумела уйти от преследования. Томас помогал ей, как мог, однако вскоре мать скончалась от раны. Через несколько месяцев Томас вышел на группу Даниэля и присоединился к ней.

Даниэль Милс — бывший городской палач и тюремщик — окинул взглядом тех, кто в нем нуждался. Он дал себе слово, что защитит их любой ценой. Взор его остановился на Конраде, и тот понимающе кивнул.

— Прости, — сказал он смиренно. — Ты прав. Мы слишком привыкли к Дарну.

Цая бесшумно оказалась рядом с ними и положила Конраду руку на плечо.

— Даниэль действительно прав, — сказала она. — Жюскин, — при упоминании его имени голос ее снова дрогнул, — скорее всего, уже выдал все места наших встреч. Чем быстрее мы окажемся вдалеке от этих мест, тем лучше для нас. Думаю, Жюскин хотел бы этого.

Думаю, учитывая то, что с ним делают жрецы, Жюскин уже желает всем нам сгинуть, — подумал Даниэль, вспоминая крики заключенных и приговоренных к смерти арестантов. Однако вслух он этого не сказал.

— Да, — кивнул он. — Уверен, Жюскин захотел бы, чтобы мы выжили. Он вряд ли хотел бы, чтобы нас всех придали огню, — Даниэль посмотрел на Цаю. — Особенно тебя.

Цая внешне осталась невозмутимой, хотя по ее зеленым глазам было видно: внутри нее бушевала буря.

— Значит, мы скоро уйдем, — сказала она. Посмотрев в сторону близнецов, она снисходительно качнула головой. — Наверное, костер разводить не стоило.

Они одновременно одарили ее кривыми гримасами и фыркнули в ответ, однако, похоже, признали ее правоту. Иногда Даниэлю казалось, что она и в их сознание может проникнуть, хотя один данталли не мог контролировать другого. Уникальность дара Цаи Дзеро состояла в том, что она плохо захватывала тела своих марионеток, но искусно — даже несмотря на враждебный красный цвет — проникала в их сознание. Даниэль, сколько ни пытался, так и не смог постичь природу ее необычайного таланта. Он вздохнул и заключил:

— В будущем постараемся оставлять меньше следов. Снимемся с места на рассвете. Караулим по трое посменно. И да помогут нам боги.

***

Сонный лес, Карринг

Двадцатый день Мезона, год 1489 с.д.п.

Киллиан Харт постепенно шел на поправку. С момента посещения склепа, в котором раньше держали «рабочих» деревни некроманта, он почувствовал себя заметно лучше и достаточно окреп, чтобы твердо держаться на ногах. Пусть тело все еще переполняла чугунная слабость после пережитого перевоплощения, Киллиан старался не сидеть на месте, а прогуливаться по лесу на свежем воздухе и дышать.

Дышать. Для него это теперь было не просто каждодневным, ничего собой не представляющим процессом. Для него сама возможность сделать вдох теперь имела огромное значение. Сколько дней он не мог позволить себе такой человеческой роскоши? Сколько вынужден был бороться за каждый глоток воздуха? Воистину, то было самое страшное время в его жизни.

Замерев посреди своей прогулки, Киллиан ощутил, как его прошибает холодный пот.

А самое ли страшное это было время? — подумал он. Ведь самое страшное время могло быть еще впереди. Некромант ввел ему под кожу вещество, полученное на основе тел хаффрубов, и оно изменило его изнутри. Киллиан даже не понимал, что он теперь такое. Какие изменения с ним произошли? А ведь они произошли, ведь данталли, которого допрашивал Бенедикт, не сумел контролировать его, хотя на нем не было красных одежд.

Вырвав Киллиана из раздумий, невдалеке появился Ренард Цирон — как всегда, беззвучный, словно блуждающий дух Шорры. Киллиан замер, понадеявшись остаться незамеченным для слепого жреца. По неизвестной причине теперь этот светловолосый угрюмый человек пугал его еще сильнее, чем прежде.

Киллиан выждал несколько мгновений. Ренард шел от него на расстоянии примерно в десять шагов.

Возможно, не заметит?

Ренард не подавал виду, что учуял кого-то, и шел мимо. Из груди Киллиана почти прорвался облегченный вздох, когда слепец вдруг повернул голову в его сторону.

— Как самочувствие, жрец Харт? — прошелестел он.

Киллиан судорожно сглотнул.

Да как ты, бесы тебя забери, узнал, что я вообще здесь? — подумал он. Ответа не прозвучало в течение нескольких мгновений, и Ренард сделал шаг в сторону Киллиана, словно пытался убедиться, не ошибся ли.

— Когда наши противники пытаются играть на моей слепоте и затаиваются, я отношусь к этому положительно, — с расстановкой произнес Ренард, — потому что эта ошибка всегда становится для них роковой. Но когда это делает кто-то из своих, я страшно этого не люблю. Как минимум, потому, что подвох чую, — он особенно выделил это слово, — с большого расстояния.

Киллиан резко выдохнул, поняв, что задерживал дыхание примерно полминуты.

— Я… — неуверенно начал он, но замялся. Слепой жрец приблизился, и Киллиан ощутил неприятный укол: ему вовсе не нравилось, что Ренард Цирон почувствовал себя хозяином положения. Нахмурившись, Харт чуть вздернул подбородок. — Я просто понадеялся, что ты пройдешь мимо. У меня нет настроения болтать.

Ренард остановился и усмехнулся. Затянутые бельмом глаза словно прорубили в молодом жреце дыру, и тот поежился под этим «взглядом».

— Не належался в одиночестве? — хмыкнул он. — Или просто моя компания для тебя не самая приятная?

— Если я промолчу, ты сумеешь учуять правильный ответ?

Ренард осклабился, повел плечами и нарочито принюхался к воздуху. Киллиан нахмурился.

— Я знаю, что не нравлюсь тебе, — прошелестел Ренард. — Ты мне тоже, будем честны. Но Бенедикт хочет, чтобы мы работали в одной команде. Вражда не скрасит наше пребывание в ней, мы это оба знаем.

Киллиан сложил руки на груди.

— Предлагаешь перемирие?

— Если мы достаточно разумны, рано или поздно мы должны к нему прийти. По мне, так лучше рано, чем поздно. По крайней мере, лучше выказывать хотя бы его видимость.

Киллиан усмехнулся: речь слепого жреца пришлась ему по духу.

— Согласен.

А теперь иди, во имя богов, куда шел, — подумал он. Однако Ренард не спешил уходить.

— В хижине Ланкарта совещание, — сообщил он. — Бенедикт хочет рассказать о положении дел в Дарне. А Ланкарт собирается разделить с нами обед. Учитывая, что за последние дни ты заметно ослабел и потерял в весе, советую присоединиться.

— Я… хорошо, я сейчас приду, — вздохнув, отозвался Киллиан.

Решив больше не тратить время, Ренард повернулся к нему спиной и с удивительной уверенностью двинулся в сторону хижины Ланкарта. Для Киллиана было загадкой то, каким образом этот человек, лишенный зрения с рождения, умудряется так мастерски ориентироваться в пространстве. Да, иногда он касался стволов деревьев, точно они могли подсказать ему верное направление. Но как он отличал одно дерево от другого? Неужели наощупь?

— Ренард! — окликнул Харт, сделав шаг к удаляющемуся слепому жрецу. Тот остановился в ожидании и чуть повернул голову, но не стал поворачиваться полностью. Киллиан поджал губы, а затем все же решился задать свой вопрос: — Как ты узнал, что здесь именно я? Тут мог быть кто угодно другой. Кто угодно из марионеток Ланкарта. Как ты…

— По запаху, — усмехнулся Ренард. — Перепутать тебя с кем-либо в этой деревне сложно. Теперь сложно.

Киллиан непонимающе качнул головой.

— Почему? — Он откашлялся, прочищая горло и стараясь вернуть предательски севший голос. — Почему теперь?

— Потому что теперь ты один здесь пахнешь мускусом. Я мог бы перепутать тебя с кем-то из хаффрубов, разве что. Но ни одного их тех, кого мы привезли сюда, уже нет в живых, остаешься только ты.

Киллиан почувствовал, что бледнеет, и оперся на ближайшее дерево, чтобы и впрямь не потерять равновесие: в последнее время он не особенно доверял своему телу.

Пахну мускусом… как хаффрубы, — повторил он про себя. — Что Ланкарт сделал со мной? Что я такое?

— Харт? — Ренард нахмурился, повернувшись к нему полностью и сделав шаг в его сторону. — Все в порядке?

Нет.

— Да. Да, я в порядке. Спасибо, что… удовлетворил мое любопытство, — с трудом совладав с собой, ответил Киллиан.

Еще несколько мгновений Ренард стоял, не шевелясь, как пугающая мраморная статуя, а затем снова направился к хижине. Киллиан выждал около минуты, прежде чем последовать за ним. Теперь он намеревался выспросить у Ланкарта все подробности перевоплощения. Пугало лишь то, что некромант проводил свой зверский эксперимент, полагаясь на чистую интуицию, и возможных последствий мог и в самом деле не знать.

В хижине Ланкарта Киллиан столкнулся с Мелитой. Пока он был болен, она ухаживала за ним и проявляла человеческое сочувствие. Ее навязчивость немного раздражала, но за то, что она продолжала смотреть на него, как на человека, он был благодарен. Хотя нескрываемое жадное, почти плотоядное желание в ее взгляде смущало Киллиана.

— Проходи, — заметив его заминку, проворковала Мелита. — Все, кажется, тебя заждались.

Киллиан перемялся с ноги на ногу и кивнул, проходя мимо нее. В комнате он оказался посреди речи своего наставника.

— … да хоть пятьдесят! Я не могу сейчас отвлекаться на погоню за ними по всей Арреде! — с жаром сказал Бенедикт. — Нужно уметь выставлять приоритеты. Сейчас мой основной приоритет — малагорская операция, а не поимка беглого гнезда данталли.

Иммар, сидевший за небольшим столом, явно принесенным сюда из другой хижины, хмуро сложил руки на груди: похоже, идея упустить целое гнездо данталли, о котором поведал Жюскин, представлялась ему просто ужасной.

— И все же я бы не стал доверять такую работу отделению в Дарне, — сказал он. — Они бездарные олухи, такие же, как в Олсаде.

Ренард Цирон, уже успевший найти себе место подле Бенедикта, многозначительно кашлянул, кивнув в сторону двери, у которой замер Киллиан. Казалось, Иммар заметил его только сейчас.

А Цирон опять определил по запаху, — с неприязнью подумал Киллиан.

Однако мысли эти быстро оставили его, потому что он столкнулся глазами с Бенедиктом. Время, проведенное им в переживаниях за судьбу ученика, истощило его и отняло удивительно много сил. Он выглядел изможденным и постаревшим, но в глазах при этом стояло неподдельное облегчение. Коря себя за то, что жрецу Колеру пришлось волноваться за него, Киллиан невольно чувствовал непривычную теплоту. Он все еще был искренне удивлен, что такому, как Бенедикт, было до него дело.

— Киллиан, — кивнул ему Бенедикт, — ты задержался. Присаживайся.

— А где Ланкарт? — хмуро поинтересовался Харт, занимая место за столом как можно дальше от Ренарда.

— Ушел в местный трактир за заготовленной едой, — буркнул Иммар. — Ума не приложу, почему нельзя было поесть прямо там.

— Потому что такова моя блажь, — прозвучал самодовольный голос со стороны входной двери, и вскоре Ланкарт хромой походкой, придерживая полотенцем большой глиняный горшок с едой, вошел в хижину. За ним следовала Мелита, неся на подносе еще несколько блюд. Киллиан принюхался, но с разочарованием понял, что улавливает только запах овощей — никакого мяса.

Жрецы Культа сдержанно поблагодарили хозяина деревни за угощение и приступили к трапезе, продолжая обсуждать проблемы сбежавших двенадцати данталли и недееспособность отделения в Дарне. Бенедикт и Ренард придерживались мысли, что отделение в Дарне вовсе не бесполезное, однако Иммар упорно заявлял, что охотиться за таким крупным рассадником зла должна исключительно передвижная группа Колера.

Киллиан был уверен, что Иммар попросту не насытился славой, которая и без того ярким шлейфом сопровождает отряд Бенедикта по всей Арреде.

— Они все равно уже не в Дарне, — вздохнул Колер. — Первое время они будут скрываться и готовиться к нападению с нашей стороны. Они знают, что их друг у нас, они будут настороже. Так что нападать сейчас — не выход.

— Выход, — решил вмешаться Киллиан, — разослать на них ориентировки по всем отделениям Культа через эревальны, описать их род деятельности и внешность, которую мы получили от Жюскина, и ждать, в каком из городов они появятся. Дальше устроить им тайную засаду, когда они потеряют бдительность и ассимилируются в каком-нибудь городе.

К его удивлению, поддержать его решил Ренард Цирон.

— Согласен, — коротко сказал он.

Бенедикт оценивающе улыбнулся.

— Я тоже поддерживаю эту идею. Мы не можем распаляться, иначе не сумеем провести главную операцию в нашей службе.

— Мальстен Ормонт, — кивнул Киллиан. — Он наша основная цель.

— А если ты ищешь славы, мой друг, — улыбнулся Бенедикт Иммару, — то малагорская операция даст ее с лихвой. Можешь мне поверить.

Иммар ожег Киллиана взглядом, но больше ничего говорить не стал.

В беседу вмешался Ланкарт.

— Жрец Цирон, — обратился он, — пока вы закончили свое обсуждение, могу я задать вам несколько вопросов о вашей слепоте? Напомните, вы ведь слепы с рождения?

— Да, — прошелестел Ренард в ответ.

— А когда вы научились ориентироваться в пространстве с такой легкостью? В детстве или позже? Мне интересно, когда остальные органы чувств начинают работать сильнее обычного, чтобы компенсировать отсутствие зрения?

Ренард начал рассказывать что-то, но слова долетали до Киллиана так, словно говоривший был от него очень далеко. В ушах застучало, перед глазами все поплыло, сердце забилось вдвое чаще. Он опустил взгляд в стоящую перед собой тарелку, и руки его задрожали так, что пришлось выпустить вилку. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Киллиан, пошатываясь, встал из-за стола.

Кто-то окликнул его по имени, но он не смог разобрать, кто. Боясь упасть, он, хватаясь за стены хижины, выбрался на улицу и попытался вдохнуть свежий воздух, чтобы прийти в себя.

На глаза ему попалась перелетевшая с ветки на ветку птица, и Киллиан, судорожно вдыхая, попытался справиться со слюной, начавшей выделяться, как у дикого животного.

Мясо, — понял он, — мне нужно мясо.

И с ужасом Киллиан осознал нечто еще более неестественное: ему хотелось сырого мяса. Хотелось поймать ту самую птицу, что перелетела с ветки на ветку и вгрызться в ее маленькое тельце с аппетитом дикого зверя.

Боги, что со мной? — в панике подумал он.

Что-то вдруг резко ударило его по щеке, и мир начал приобретать прежние очертания. Придя в себя, Киллиан увидел перед собой Ланкарта и обеспокоенного Бенедикта.

— Харт, — обратился последний, не скрывая своего беспокойства. — Что с тобой?

Киллиан вновь проводил глазами птицу, но уже не ощутил голода, обуявшего его несколько минут назад.

— Со мной… ничего. Просто нужно было на воздух… кажется.

Бенедикт ухватил Ланкарта за ворот рубахи.

— Это твои эксперименты виноваты?

Ланкарт высвободился из хватки разъяренного жреца и одернул рубаху.

— Остынь, Колер. Видишь, твой ученик жив и говорит, что все с ним нормально! Полагаю, это последствия пережитой болезни. Организм слаб, и приступы паники могут случаться чаще.

— Да… — рассеянно проговорил Киллиан. — Да, верно… скорее всего, дело в этом. Простите меня.

Постепенно они вернулись в хижину. Киллиан ловил на себе недовольный и недоверчивый взгляд Иммара, обеспокоенный взгляд Бенедикта, спокойные кивки некроманта и лишь одни невидящие глаза, казалось, понимали, что именно это был за приступ.

Киллиан Харт мог поклясться всеми богами Арреды, что ему еще никогда не было так страшно.

***

Акрайль, Аллозия

Двадцать первый день Мезона, год 1489 с.д.п.

Бэстифар шим Мала стоял посреди большой залы, высокие колонны которой, казалось, упирались в самое небо. Их песочный оттенок, так сильно напоминавший дюны пустыни Альбьир, отчего-то нагонял на Бэстифара странное чувство: смесь ностальгии, скуки и поэтической романтичности. Хотя самолично он никогда не бывал там, он всегда испытывал эти странные эмоции, стоило только подумать о пустыне, знаменитой своими миражами, опасными существами и убийственными испарениями, которые сводят с ума путников. Недаром на древнемалагорском языке «Аль-Бьир» означало «Край Миражей».

Тяжелые шаги правителя Аллозии вырвали Бэстифара из раздумий. Сейчас он искренне пожалел, что не позволил Фатдиру отправиться вместе с собой на эту встречу. Но он прекрасно знал, что Дандрин Третий, правитель Аллозии, отчего-то на дух не переносил первого советника малагорского царя, он демонстрировал это при каждой встрече с ним, и Бэстифар счел разумным шагом явиться к нему без этого раздражающего фактора, пусть советы Фатдира всегда оказывались полезны.

Фатдир вовсе не одобрил такого решения государя, но Бэстифар настоял на своем, сказав, что точку зрения свою не изменит, а лишних споров разводить не намерен. Скрипнув зубами, Фатдир вновь прошелся по деталям ситуации, складывающейся на материке, и сообщил, о чем необходимо поговорить с Дандрином.

Бэстифар убедил Фатдира, что прекрасно осведомлен, однако теперь, когда предстояло вести диалог, от которого могли зависеть безопасность и дальнейшая судьба его страны, он несколько смешался.

Дандрин Третий в сопровождении своих советников показался в противоположном конце залы и неспешно пронес свою округлую фигуру со значительно выдающимся вперед животом к трону. Тихие, словно тени, худощавые советники отделились от стражников, что замерли у двери, и хвостом прошествовали за своим монархом к украшенному резными ступенями постаменту, на котором располагался трон.

Дандрин замер перед Бэстифаром. Фатдир умолял упрямого аркала одеться, как подобает царю Независимого Царства Малагория, но Бэстифар напрочь отказался «выглядеть, как напыщенный павлин» — куда больше по душе ему приходилась красная рубаха навыпуск, кожаные штаны и высокие сапоги. Из царских украшений он согласился надеть лишь кулон в виде солнца и по широкому серебряному браслету на каждую руку. Кару, сопровождавшую его в экипаже, удивил его выбор, и он поделился с ней ассоциацией, которая ей все объяснила:

— Они похожи на кандалы, — с воодушевленно горящими глазами, рассматривая браслеты, сказал Бэстифар. — Я множество раз видел кандалы на чужих руках, а на своих — только веревки, когда конвой анкордских солдат привел меня в армию под командование Мальстена. Но технически различий очень много.

При упоминании Мальстена Ормонта Кара недовольно поджала губы, однако на предыдущее высказывание предпочла отреагировать:

— То есть, тебя тянет испытать, каково носить на руках настоящие кандалы?

Молчаливо сидевший рядом капитан кхалагари Отар Парс хмуро окинул малагорского царя оценивающим взглядом.

— Ничего в этом приятного нет, если хотите знать мое мнение, государь.

Бэстифар осклабился.

— Не помню, чтобы интересовался твоим мнением, мой друг, но теперь я вынужден иметь в его виду, — сказал он. Отар отвернулся, а Бэстифар заговорщицки повернулся к Каре и обнял ее за талию. — А твоя позиция мне вполне ясна. И она меня радует.

Бэстифар вынужден был вернуться из своих раздумий обратно в тронную залу Дандрина Третьего. Покачав головой, он, как того требовал этикет от любых просителей, одним из коих он сейчас являлся, поклонился правителю Аллозии.

— Ваше Величие, — опустив голову в поклоне, обратился Бэстифар, невольно выделив интонацией странное обращение, принятое в Аллозии. — Покорнейше благодарю, что изволили принять меня так быстро.

Окинув своего посетителя взглядом, Дандрин приблизился к нему и тоже попытался поклониться — проситель все же тоже был монархом. Но грузная фигура, резко контрастирующая с худощавым телосложением Бэстифара, не позволила ему этого сделать, и он лишь отметил свой почтительный поклон опусканием головы, пока препятствием не стал массивный второй подбородок.

— Царь Мала, — произнес Дандрин Третий. Голос его должен был звучать почтительно, однако звук получился гортанным, как будто на завтрак аллозийский монарх проглотил живую болотную жабу, и та до сих пор пыталась пробить себе путь наружу. — Надеюсь, вы добрались быстро и без проблем?

Бэстифар оценил его старания по достоинству, но не сказал об этом ни слова, понимая, что вряд ли царю, который всегда славился тем, что не может обуздать свой неуемный аппетит, будет приятно хоть одно упоминание о его усилиях по преодолению собственной грузности.

— Дорога была приятной, благодарю. Мне всегда доставляло удовольствие путешествовать в ваш гостеприимный край, — обворожительно улыбнулся Бэстифар.

Дандрин расплылся в улыбке в ответ. Он мучительно желал опуститься на трон — держаться на ногах при его грузности было настоящей пыткой. Несколько раз он бросил тоскливый взгляд на трон, однако в присутствии монарха земли, граничащей с его собственной, опускаться на сиденье он находил невежливым. По правилам Аллозии, принимать просителей король должен был исключительно в тронной зале. Дандрин уже много лет подумывал о том, чтобы переменить эту традицию, но все еще не решался пойти против воли предков.

Перемявшись с ноги на ногу, он тяжело вздохнул, и чуть опустил голову. Его второй подбородок от этого показался еще массивнее.

— Итак, Ваше Величество…

— Просто Бэстифар, прошу вас, — смиренно кивнул аркал, опуская голову, чтобы скрыть огонек азарта, загоравшийся в его глазах при мысли о предстоящей ночи с Карой. — Не люблю формальности, когда дело касается добрых друзей.

Дандрин понимающе кивнул.

— Что ж… Бэстифар, — он прочистил горло, — Аллозия счастлива принимать нашего доброго друга. Однако… полагаю, стоит перейти непосредственно к цели вашего визита, если вы не возражаете.

— Безусловно, не возражаю, — Бэстифар небрежно махнул рукой, затем заложил руки за спину и принялся вышагивать из стороны в сторону, маяча перед Дандрином, как гипнотический маятник. — Имею смелость предполагать, что аллозийские разведчики на материке донесли тревожную весть, касающуюся Бенедикта Колера, старшего жреца Красного Культа Кардении.

Дандрин прищурился.

— До меня дошли вести, будто вы, Бэстифар, укрываете у себя какого-то опасного мятежника. В нашей стране есть отделения Красного Культа, но они малочисленны и не пользуются большой народной любовью. Однако даже они мобилизовались после этого заявления и готовятся выступать единым фронтом с Бенедиктом Колером. Видите ли, Бэстифар, слухи о том, что Малагория идет наперекор Совету Восемнадцати ввиду вашей личной привязанности к мятежнику, вызывают у меня некоторые опасения.

Бэстифар понимающе кивнул.

— В своем письме, адресованном всем отделениям Красного Культа Арреды и правителям Совета Восемнадцати, Бенедикт Колер, не стесняясь, оклеветал меня и приписал мне поступки, которых я никогда не совершал. Он заявляет, что я приложил руку к трагической Битве при Шорре, направив туда тех самых кукловодов, которые погубили множество людей.

Дандрин нахмурился.

— Вы же, разумеется, заявляете, что никогда не принимали в этом участия, так?

Бэстифар улыбнулся.

— Ваше Величие, вы знаете мою семью много лет. Я готов поклясться именами своих предков и Великим Мала, что не имел никакого отношения к этому трагическому событию. Малагория — до моего непосредственного вмешательства после просьбы короля Анкорды — не принимала участия в войне, охватившей материк. Мне не было никакого резона отправлять данталли на битву при Шорре. И, разумеется, я в то время не обладал достаточной властью, чтобы это сделать. Подумайте, Ваше Величие: легко ли, находясь за Большим морем, отправить четырех данталли в армии воюющих между собой королевств, выбить им необходимые посты в этих армиях и позволить им контролировать ход битвы, превращая ее в кровавую бойню? Неужто молодой и неопытный бастард Малагорского Царя — храни Мала душу моего почившего отца — мог сотворить такое? Это не кажется вам весьма маловероятным развитием событий?

Дандрин внимательно посмотрел на Бэстифара.

— Колер — известный фанатик, имя которого громом проносится по всей Арреде еще после Ста Костров Анкорды, — поморщился он. — Он наведывался и на мою землю, и даже здесь умудрился учинить беспорядки.

— Которые — да будет замечено с вашего позволения — прекратил я. Колер был готов разнести половину Умиро, чтобы поймать данталли. Я полагаю, это совершенно недопустимые разрушения.

Дандрин Третий тяжело вздохнул.

Аллозия и Малагория за счет своего географического расположения довольно давно были союзными государствами. Понимая, что Малагории грозит морская блокада и, возможно, война, Дандрин предчувствовал, как пагубно это отразится экономике его страны. Ему вовсе не хотелось, чтобы Совет Восемнадцати совал свой нос на его территорию. Семья Мала же всегда уважительно относилась к традициям и границам Аллозии и никогда за всю историю Арреды не развязывала военных конфликтов. Дандрину не хотелось менять положение вещей. Особенно при учете, что выход к Большому морю у него был только со стороны малагорских земель, с которыми действовала постоянная договоренность. Даже аллозийский флот находился в портах Адеса и Оруфа. Выходы к морю со стороны гор Синтар или реки Олла были совершенно неудобны и не оборудованы.

Дандрин вновь вздохнул.

— Бэстифар, я ведь понимаю, с какой целью вы ко мне обращаетесь. Возможно, грядет война с материком, и вам нужна поддержка союзника, чтобы держать оборону.

Аркал замер и пристально вгляделся в глаза аллозийскому монарху. Тот с трудом сдержал желание попятиться. О способностях пожирателя боли поставить на колени целую армию ходили легенды с момента его выходки на поле боя в армии Анкорды. Дандрин понимал, что сил этого существа может и не хватить на то, чтобы противостоять объединенной армии Совета, однако на то, чтобы вывести из строя довольно малочисленную армию Аллозии — и несговорчивого монарха с его советниками — их может хватить.

— Ваше Величие, — вкрадчиво заговорил Бэстифар, — вы знаете меня и знаете, кто я такой. И речь сейчас, разумеется, не о том, что я занимаю малагорский трон. Армии Совета Восемнадцати ослаблены последней войной. Она была разрушительна, и многие земли до сих пор не могут восстановить свое былое могущество, не говоря уже о финансовом благополучии. Сейчас для материка вести новую долгую войну будет нецелесообразно, поэтому я убежден, что будущая морская блокада будет носить исключительно демонстрационный характер. Я не опасаюсь реальной войны: в этом отношении слава, которая ходит обо мне с того момента, как я покинул поле боя в дэ’Вере, играет мне на руку. На руку она играет и вам. Совет Восемнадцати может поостеречься вступать в открытое военное противостояние. Но их демонстрация силы и морская торговая блокада, которая неизменно грядет, может негативно сказаться на экономике как моей страны, так и вашей. Если оба наших государства проявят мягкотелость и вместо того, чтобы дать отпор захватчикам, быстро пойдут на уступки, аппетиты Совета Восемнадцати могут существенно возрасти, и экономически они и дальше станут диктовать нам условия. Я имею смелость предполагать, что мы оба этого не хотим.

Дандрин кивнул. В словах пожирателя боли было много истины. Вдобавок к тому, сообщение Бенедикта Колера о его участии в Битве при Шорре действительно казалось клеветой, сотканной для того, чтобы дать Совету Восемнадцати повод предъявить Малагории — и Аллозии, соответственно — определенные требования.

Бэстифар прищурился, понимая, что Дандрин уловил ход его мысли и уже готов сказать свое последнее слово.

— Я рассчитываю на ваше благоразумие, Ваше Величие. Разумеется, при вашем отказе заключить военный союз против захватчиков я буду полагаться исключительно на силы моего государства.

Дандрин приподнял руку, понимая, к чему клонит Бэстифар.

— Но, надо полагать, в этом случае дальнейшие партнерские отношения между нашими странами подвергнутся определенным… изменениям?

Бэстифар вновь одарил короля смиренной улыбкой.

— Не стоит так далеко заглядывать в будущее, Ваше Величие. Я явился в Аллозию с просьбой о помощи и поддержке, а не с угрозами и ультиматумами.

Дандрин понимающе хмыкнул.

— В таком случае даю свое королевское слово, что в случае морской блокады Малагории флот Аллозии выступит с вами против флота Совета. Однако заклинаю вас, если будет возможность избежать открытого военного противостояния…

— Я сделаю все возможное, чтобы не допустить его Ваше Величие.

Дандрин устало улыбнулся и снова бросил мучительный взгляд на трон, на котором можно было дать уставшим ногам отдохнуть.

— Что ж… вам ведь уже помогли разместиться в лучших гостевых комнатах дворца, Бэстифар?

Аркал кивнул.

— Разумеется. Ваши подданные отличаются неповторимой любезностью.

— Что ж, тогда предлагаю вам отдохнуть с дороги, а вечером присоединиться ко мне за ужином. Я объявлю пир в честь вашего прибытия.

Бэстифар приподнял руку.

— Благодарю, но я бы хотел избежать громких празднеств.

— Возможно, тихий ужин в компании вашего доброго друга в моем лице, устроит вас больше?

— Много больше, благодарю вас.

— Значит, решено, — отозвался Дандрин. — Если я могу чем-то еще поспособствовать вашему комфорту в моей обители, дайте мне знать.

Бэстифар уже собирался откланяться, однако на мгновение замер, хитро прищурился и взглянул на Дандрина.

— Что ж, если вы так щедры, возможно, я все же обращусь к вам с небольшой просьбой.

Дандрин испытующе приподнял бровь, ожидая услышать, что может потребоваться аркалу. Ответ удивил его.

— Я могу позаимствовать у вас парочку кандалов? Буквально на вечер.

***

Акрайль, Аллозия

Двадцать первый день Мезона, год 1489 с.д.п.

Удовольствие достигло своей финальной точки, и Бэстифар запрокинул голову, позволяя себе тихо застонать от наслаждения. Ему вторил громкий, полный страсти стон Кары, впившейся ногтями в его плечи. Ногти соскользнули ниже, чуть оцарапав кожу. Возможно, другой бы на его месте ощутил легкую боль, однако аркал почувствовал лишь прикосновение. Его распростертые в сторону руки, удерживаемые цепями, крепления которых были вмонтированы в тяжелую каменную стену, прижались к спинке роскошной кровати. Цепи будто одновременно устало и игриво звякнули о камень, и помещение погрузилось в тишину.

Через мгновение тишина была нарушена: услышав еще один металлический звон цепей, Кара вдруг рассмеялась, изящно привстала, перекинула ногу через лежащего на спине Бэстифара и перекатилась на бок. Несколько мгновений она глядела на него — он игриво согнул ногу в колене, считая, что так будет выглядеть более живописно в своем совершенно нелепом, но странно привлекательном положении. Обнаженный, с закованными в кандалы руками и прикованный к каменной стене, он каким-то образом умудрялся не терять своего самоуверенного вида, а блеск его и без того всегда горящих глаз сейчас казался еще ярче.

Кара криво улыбнулась, хищно изучив его взглядом.

— Все-таки ты был прав, в этом что-то есть, — сказала она, завернувшись в легкое шелковое одеяло и сев на кровати.

Бэстифар осклабился.

— Я ведь говорил, что ты оценишь мою затею по достоинству.

— Я даже почти забыла, что мы в тюремной камере, — хмыкнула Кара.

— Полагаю, это был своеобразный вид пытки для местных заключенных, — прикрыл глаза Бэстифар. Губы его все еще растягивались в самодовольной улыбке. — Могу поспорить, каждый из них отдал бы все, чтобы оказаться на моем месте, стоило им услышать нас.

Кара игриво прищурилась.

— Каждый из них и так бы все отдал, чтобы оказаться на твоем месте.

— Ты ведь поняла, о чем я, — качнул головой аркал. Кара, плотнее завернувшись в одеяло, встала с кровати, прошлась по холодному каменному полу и остановилась напротив Бэстифара.

Она до сих пор не могла поверить, что он попросил Дандрина перенести кровать в большую тюремную камеру, которую предварительно тщательно вымыли его слуги. Надо думать, таких просьб аллозийский монарх не получал никогда.

И ведь хватило же у него наглости озвучить такую просьбу аккурат после заключения военного союза, — хмыкнула про себя Кара.

Бэстифар встретился с ней взглядом и ухмыльнулся.

— Если тебе понравилось, можем поменяться местами, — предложил он.

Кара улыбнулась лишь уголком рта, сбросила одеяло и медленно, по-кошачьи начала забираться на кровать, грациозно приближаясь к нему, пока их лица не замерли в паре дюймов друг от друга.

— Нет, — низким бархатным голосом отозвалась она, — ты нравишься мне так. В таком положении я могу делать с тобой все, что пожелаю.

Бэстифар расплылся в заговорщицкой улыбке.

— Не терпится узнать, что же ты пожелаешь со мной сделать.

Кара отстранилась и провела рукой по его животу. Он нетерпеливо вздохнул и ощутил легкую приятную дрожь от ее прикосновения.

— Ты удивительная, — вдруг тихо произнес он.

Кара не ожидала услышать ничего подобного. Она почувствовала в его высказывании какую-то непривычную для обстановки глубину и внимательно всмотрелась в его темные глаза.

— Среди нас двоих это определение больше подходит тебе, — нервно хмыкнула она.

— Нет.

В его взгляде вдруг промелькнула необыкновенная тоска, и Кара, искренне изумившись, вновь легла рядом с ним. Мгновение спустя она все же взяла с пола у кровати ключ и открыла кандалы, позволив Бэстифару, наконец, опустить руки. Он даже не подумал потереть запястья после оков, но с интересом уставился на красные отпечатки, оставшиеся на руках. Миг спустя он провел по быстро переставшим кровоточить царапинам на плечах и вздохнул.

— Только с тобой у меня возникает хотя бы иллюзия, что я способен чувствовать все. Что в какой-то момент мои ощущения не оборвутся.

Кара сочувственно нахмурилась. Она много лет думала, что Бэстифар попросту не понимает своего счастья. Огромная часть жизни проходит рука об руку с болью, а аркалы наделены величайшим даром никогда не ощущать на себе ее гнета. Однако, глядя на Бэстифара, она понимала, что можно страдать от такого неведения. Кара не знала, все ли аркалы мучаются этим любопытством, удовлетворить которое никогда не смогут, или эта ноша легла на плечи одного лишь малагорского царя.

— Я ведь говорю, что это ты удивительный, — вздохнула она. — Тебе причиняет боль само отсутствие боли. Но ты можешь ощутить это, лишь как тоску по неудовлетворенному любопытству.

Бэстифар хмыкнул.

— Боги, ты опасный человек, Кара, — усмехнулся он. — За эти пятнадцать лет ты научилась читать меня так хорошо, что мне уже ни при каких обстоятельствах ничего от тебя не скрыть.

Кара изумленно округлила глаза.

— Пятнадцать лет?! — воскликнула она.

— Мы познакомились в 74-м. Забыла? — игриво спросил Бэстифар. Кара улыбнулась и опустила голову.

— Я помнила, как, но не помнила, когда.

— Женщины и их отношение к прошедшим годам! — закатил глаза Бэстифар, и Кара ожгла его взглядом в ответ. Он приблизился к ней. — Так что ты решила, любовь моя? Полезешь в кандалы?

Кара попыталась подавить всколыхнувшееся в ней чувство от того, как он только что ее назвал. Никогда прежде он не говорил ей ничего подобного. За все… пятнадцать лет. Воистину, тюремная камера меняет людей.

— Нет, — улыбнулась Кара, поцеловав его. — И ты не полезешь. Я хочу, чтобы ты был в состоянии шевелить руками.

С этими словами она толкнула его на спину и с упоением придалась удовольствию, почувствовав прикосновение его горячих рук.

***

Грат, Малагория

Семнадцатый день Реуза, год 1474 с.д.п.

Ell’ sthmoth dor par khat xhalir. Ell’ sthmosa rott para tragharia, ell’ ta-gratte afe um venerri hssi basa. Tasterver sotha eymi vin al’-Bjirr.

Забудь свой дом, где ты жила, забудь родство со своей семьей, забудь все, с чем была когда-то связана. Отныне твоя жизнь — край миражей.

Эти слова навсегда отпечатались в памяти Кары. С ними закончилась ее прежняя жизнь и началась совершенно новая. Она не знала древнемалагорского языка, но слова судьи, который дублировал приговор на древнем наречии Обители Солнца, а затем зачитывал его на международном языке, отчего-то запомнились вплоть до каждой буквы.

Год назад, в Оруфе она узнала от портовых сплетников, что законы Малагории сильно отличаются от законов, принятых на материке. Суды Малагории признают, что смертная казнь за преступление — не самое жестокое наказание, ибо руками палача на плахе вершится насильственная смерть, на которую Великий Мала всегда проливает свой свет милосердия и позволяет жертве такой смерти быстрее переродиться и вернуться на Арреду. Гораздо более тяжкой участью являлось забвение при жизни — и с этим Кара была совершенно не согласна. Провинившегося официально отлучали от дома и изгоняли из города, после чего он целый год вынужден был странствовать и выживать только собственными силами. Лишь через год — при условии, что ему удастся выжить, — отлученный имел право попытать судьбу в другом городе Малагории. Покидать территорию Независимого Царства ему на этот период запрещалось. В родной город он также не имел права возвращаться — там о нем забывали навсегда и стирали любые упоминания о нем из всех возможных источников.

Так на четырнадцатом году жизни стерли из истории Оруфа Кару Абадди, дочь предводителя городской стражи, завидную невесту и отравительницу.

Мать Кары умерла, дав ей жизнь, и ее отец, Саид Абадди взялся за воспитание дочери, надеясь взрастить из нее изысканную наложницу, которая могла бы позже попасть в гарем царских жен. Он обучал ее чтению, премудростям и политическим тонкостям. На счастье Кары, она быстро схватывала и была способной ученицей, не обделенной и красотой, чему так радовался отец, пока его дочь подрастала.

С каждым годом Саид все чаще говорил ей, что, чтобы стать одной из жен царя Малагории, она должна превосходить во всем своих столичных соперниц. И есть лишь одно умение, которое она никогда не сможет почерпнуть из книг, которые он приказывал ей читать. Поначалу Кара не понимала, на что намекает ей отец, а тот, в свою очередь, глядя на нее странно горящими глазами, отмечал, как сильно она с каждым днем становится похожа на свою мать.

Лишь на тринадцатый год своей жизни, когда женская доля настигла ее, она с ужасом осознала, чего выжидал Саид Абадди и какому умению так надеялся обучить ее. Она знала, что не позволит сотворить с собой ничего подобного. В ночь на пятнадцатый день Мезона 1472 года Кара Абадди решила бежать из своего дома, однако городская стража, подчинявшаяся ее отцу, не позволила ей этого сделать. Девочку поймали и вернули в отчий дом, где Саид Абадди впервые поднял на нее руку и ударил плетьми пять раз. Он позаботился о том, чтобы не изуродовать прекрасное тело, предназначенное для царского гарема, однако будучи капитаном городской стражи, он прекрасно знал, как причинить боль, не оставив отметин. От криков собственной дочери он совершенно потерял рассудок и все же преподал ей тот урок, о котором грезил все эти годы.

Несколько дней Кара не вставала с кровати, чувствуя одно лишь отвращение к жизни. Но вскоре у нее получилось собрать себя по кусочкам и волевым усилием смыть с души вязкую гадость, которая едва не поглотили ее целиком. На смену беззащитности и отвращению пришла холодная жажда мести, и Кара с упоением отдалась ей, прорабатывая план.

Она набралась терпения, чтобы усыпить бдительность Саида. Притворилась сломленной и податливой, чтобы он не сумел увидеть в ней угрозу. Она буквально за неделю впитала знания из всех книг по ядам, которые только нашла в обширной библиотеке отца. Девочка уносила с собой в спальню по одной и читала в темноте при свете одной единственной свечи. Желание отомстить придавало ей бодрости.

Две недели Кара изображала перед Саидом Абадди покорность. В один прекрасный день она пообещала ему принести лучших сладостей Оруфа, и он отпустил ее на рынок. Тогда она сумела раздобыть яд у торговки, маскировавшейся под нищенку. Кара заприметила ее довольно давно и подумала, что эта женщина не похожа на простую попрошайку. Сегодня девочке выпал шанс проверить свою догадку, и удача улыбнулась ей.

Придя домой со сладостями, Кара с трудом скрывала свое нетерпение, но сумела ничем себя не выдать. Саид Абадди ничего не заподозрил и отведал предложенных дочерью угощений. Ему казалось, что воля «строптивой девчонки» сломлена, и теперь, прежде чем стать царской наложницей, она побудет его собственной.

Он понял, как сильно ошибался, лишь когда лежал на полу, корчась в агонии, а горлом у него шла кровь.

Когда стража вбежала в дом по призыву тех, кто услышал странные стоны Саида, Кара холодно смотрела на обездвиженное тело отца, лежащее в отвратительной луже собственной крови.

Несколькими днями позже состоялся суд.

Кара приняла приговор с непроницаемым лицом, хотя изгнание из родного Оруфа пугало ее — в конце концов, она не знала другого дома и не представляла себе, куда сможет податься. И все же, такой приговор виделся ей воздаянием меньшим, чем физическая смерть. Видя, как Саид Абадди корчится в последних муках, Кара понимала, что ее не волнует, расценит ли Суд Великого Мала его смерть как мученическую и позволит ли ему переродиться. Она знала, что, переродившись, душа Саида Абадди станет другой. Возможно, в ней уже не будет гнить той мерзости, что овладела сердцем ее отца. А если и будет, это уже будет другой человек, не имеющий к ней никакого отношения.

Она ни на секунду не пожалела о том, что сделала.

— Ell’ sthmoth dor par khat xhalir. Ell’ sthmosa rott para tragharia, ell’ ta-gratte afe um venerri hssi basa. Tasterver sotha eymi vin al’-Bjirr, — поэтично, почти нараспев зачитал приговор судья. Кара слушала, отчего-то запоминая каждый звук певуче-шипящего древнемалагорского языка. Толком не знакомые, они тронули ее больше, чем те же слова, повторенные на международном языке. Возможно, дело было в некоей магии звука, но древнемалагорская речь судьи отчего-то вселила в нее не отчаяние, а надежду. Она не знала, как именно будет выживать, но знала, что справится с этим.

Останавливаясь на площадях и постоялых дворах, она манила мужчин танцами, и они готовы были платить ей за ее умение пленить их движениями своего роскошного тела — удивительно пластичного и женственного для столь юной девочки.

Платя случайным встреченным воинам заработанными деньгами, Кара со всей серьезностью подошла к вопросу самозащиты и научилась оберегать себя от таких, как Саид, используя нож с искривленным клинком. Первое время Кара думала, что после того, что сделал с нею отец, она навсегда проникнется отвращением к тому, чтобы делить ложе с мужчинами, однако вскоре она убедилась, что этого не случилось. Один из тех воинов, у которых она брала уроки самообороны — молодой, статный и красивый малагорец — привлек ее внимание, и ночью изгнанница Оруфа демонстрировала ему свое тело не только в изящном танце. Довольно скоро Кара поняла, что Великий Мала одарил ее настоящим талантом в области любовных утех: несмотря на свой юный возраст и жестокую выходку отца, в постели Кара чувствовала себя смелой, раскрепощенной и творящей искусство.

Исполнив приговор суда со всем должным смирением и даже превысив срок скитаний, Кара, которой из прошлой жизни позволили оставить при себе лишь имя, пребывала в постоянных передвижениях по стране до 1474 года. На семнадцатый день Реуза ноги привели ее в город Грат. Она избегала его все время своего странствия по Малагории, так как его наместник — второй по старшинству царский сын Сафар йин Мала — превратил его в сплошной комок грязи, разбоя и обмана. Пыльные улицы с ветхими домами, стены которых обглодало само время; множество смердящих нищих; населенные мошенниками и грабителями переулки; площади, где не было прохода от бродячих артистов: мимов, жонглеров, глотателей огня, заклинателей змей, акробатов и прочего сброда…

Кара не знала, почему все же вошла на территорию Грата. С нее не потребовали ни афы при входе, так как городская стража здесь попросту отсутствовала. Сафар йин Мала позаботился о том, чтобы в этом городе охранялось лишь одно место — гратский дворец, представлявший собой пошлое на фоне общего упадка роскошное пятно. Сафар йин Мала не покидал его до самой своей смерти, настигшей его, когда он перевалился через ограду балкона, перебрав с вином.

Теперь у Грата должен был появиться новый наместник. И малагорский царь, изобретательный в своем умении выдать жестокость за привилегию, отправил сюда самого скандально известного из своих сыновей. Иное существо по имени Besthypfar shim Mala.

Зверя-внутри-Солнца.

Аркала.

Монстра.

Сжимая рукоять ножа и озираясь по сторонам, пока брела по улицам Грата, Кара направлялась на рыночную площадь. Несмотря на опасения относительно этого города, она все же хотела своими глазами увидеть пожирателя боли. Каков он из себя? Как отреагирует на то, наместником какого города его сделал любящий отец? Насколько много в нем от монстра, а насколько — от царского сынка?

На рыночной площади уже собралась толпа любопытных, одетых в обноски горожан, глядевших на пребывающий богатый экипаж с заранее заготовленной враждебностью. Воистину, ни один город так не ненавидел своего наместника, как Грат.

Посреди площади остановилась одна карета и две широкие повозки, из которой на толпу зевак предупреждающе глядели вооруженные солдаты.

Кхалагари, — поняла Кара, глядя на их одинаково вышколенную манеру держаться и на собранность, которая бросалась в глаза, — лучшие воины царской стражи Малагории.

Кара пробралась в первые ряды и с интересом уставилась на белую с позолотой карету, ожидая, пока ее дверь откроется. Когда это произошло, первым она увидела статного мускулистого молодого мужчину с аккуратной черной бородкой, обрамляющей рот. Он был одет, как и кхалагари в повозках, однако его пояс, в отличие от поясов остальных солдат, был золотым. Это означало, что в Грат прибыл капитан кхалагари собственной персоной. Знаменитый на всю Обитель Солнца Отар Парс.

Следом за ним из кареты на площадь шагнул тощий, угловатый гладко выбритый юноша с неаккуратно остриженными черными волосами, спускавшимися до середины шеи. Вопреки ожиданиям многих зевак, он был одет довольно просто — в грубоватые штаны, кожаные сандалии и черно-красную рубаху, которая болталась на нем так, словно была сшита не по его меркам. Рукава рубахи этот невнятный юноша небрежно закатал выше локтя. Завязки ворота болтались и ниспадали на грудь. При таком облике признать в нем царского сына не представлялось возможным. Воистину, хоть он и был первенцем малагорского царя, выглядел он заметно моложе своего недавно умершего младшего братца.

Кара изумленно уставилась на долговязого «монстра».

Аркал? Вот это? — невольно подумала она, скривившись. Она ожидала куда большей величественности от иного существа, в жилах которого текла царская кровь. Этот юноша же казался совершенно… обычным, если, конечно, не брать в расчет удивительно живой и энергичный блеск его темных глаз, коими он обвел толпу и расплылся в хитрой улыбке.

— Приветствую вас, жители Грата! — звонким голосом обратился Бэстифар шим Мала.

Сколько ему? — подумала Кара, пристально разглядывая его. — Лет двадцать?

В свои пятнадцать девушка на удивление чувствовала себя старше него.

Толпа стояла, погруженная в напряженную тишину. Казалось, все ждали от старшего сына царя чего-то особенного, чего он пока не демонстрировал. Кара осознала, что тоже чего-то от него ждет.

Бэстифар не растерялся, хотя его и не подумали поприветствовать в ответ. Он понимающе склонил голову, заложил руки за спину и начал расхаживать по небольшому участку пыльной площади рядом с каретой. Облака пыли поднимались от мощеной площади с каждым его шагом, и уличная грязь въедливо оседала на обутых в сандалии ногах принца, однако его, похоже, совершенно не волновали такие мелочи, как въедающаяся в кожу пыль.

— Ту еще задачку подкинул мне сердобольный папочка, направив меня к вам, верно? — Он усмехнулся сам себе, и реакция толпы его, похоже, нисколько не тревожила. Он критически окинул взглядом площадь и скривил губы в оценивающей гримасе. — Работы предстоит непочатый край. Граждане, живущие здесь годами, может, просветите меня, как моему младшему братцу удалось превратить исторически важный древний город за несколько лет в сплошную трущобу?

По толпе прокатился тихий возмущенный гул.

Кара невольно ухмыльнулась. Дерзость этого аркала отчего-то показалась ей забавной, хотя она и понимала, что с таким отношением к своим будущим подданным долго он может не прожить.

— Запустение на каждом шагу. — Пожиратель боли тем временем продолжал идти по опасной дорожке и зарабатывать ненависть горожан. — А ведь там, — он резко указал в сторону дворца, — возвышается самое жуткое строение этого города! Разве можно соблюдать такой контраст в городском пейзаже: одно роскошное пятно среди руин!

Толпа уже начала перешептываться волной возмущения, как вдруг замолчала и застыла. Речь Бэстифара шима Мала зацепила людей. Сын царя осуждает роскошь гратского дворца? Это было в новинку для всех.

— Это никуда не годится, — скорбно покачал головой Бэстифар, вновь окинув взглядом гратский дворец. — Город должен соответствовать образу того, что выставляет своей лучшей и богатейшей достопримечательностью. Это будет непросто сделать в короткий срок, но, думаю, я справлюсь. Я вынужден просить каждого человека в городе, который имеет хоть малейшее отношение к строительному делу, явиться во дворец завтра утром. Я должен посмотреть, с кем мне придется иметь дело при восстановлении облика города: количество человек, их навыки и опыт, их ум и физическое состояние.

Кто-то из толпы все же решился подать голос.

— Никого из горожан под страхом смерти не пускают в гратский дворец!

Бэстифар обратил взгляд в сторону, с которой донесся звук. Кара поймала себя на том, что следит за его взглядом.

— Кто не пускает? — елейным голосом осведомился аркал.

Толпа молчала. Прошло около полуминуты. Затем тот же голос отозвался:

— Принц… Мала…

— Вот оно, значит, как. — Губы Бэстифара растянулись в нехорошей улыбке. — Хотел бы я ответить, что принца Мала здесь нет, но это будет фактической неточностью. Потому что принц Мала прямо перед вами, и он не помнит за собой указа не пускать никого в гратский дворец. Зато помнит, что просил явиться туда всех и каждого, кто имеет отношение к строительному. Это понятно, или мне повторить?

Толпа вновь погрузилась в тишину.

Кара, обомлев, смотрела на дерзкого молодого человека в невзрачном наряде, нисколько не походившем на одеяние царской особы. Она не понимала, как мог этот невнятный долговязый выскочка так легко приструнить гратскую толпу, которая явно ненавидела его брата и готова была перенести свою ненависть и на него.

Тем временем Бэстифар улыбнулся снова — на этот раз менее угрожающе — и приподнял руки, словно собирался капитулировать.

— Друзья мои, я был бы не против предметного разговора, — усмехнулся он. — Но если уж вы отказываетесь говорить со мной здесь и сейчас, придется вам послушать, что еще я могу сказать о городе, который отныне станет моим домом. Уверен, вам кажется, что я увидел в Грате одно лишь запустение, налет бедности, пыль и дряхлость. Для начала оговорюсь, что все это в городе присутствует, но среди этого нет ничего, что нельзя было бы исправить. А затем скажу, что еще я здесь заметил, пока богатый экипаж моего папочки, — казалось, он специально упомянул царя в столь неуважительной форме, и от этого по толпе прокатился легкий смешок, — вез меня по улицам Грата.

Бэстифар перестал ходить из стороны в сторону и замер, обводя взглядом гратцев. Все словно застыли. Теперь на аркала смотрели совсем иначе, чем несколько минут назад: ему внимали, над его словами думали, на него надеялись. Кара никак не могла взять в толк, как ему удалось так играючи — при всей своей внешней нелепости — подчинить себе людей и даже заставить их… полюбить его. Или хотя бы начать проникаться к нему.

— Я заметил, что невдалеке от дворца возвышается шатер цирка. А еще я заметил, что множество талантливых, оригинальных и поражающих воображение артистов выступает за жалкие гроши на пыльных улицах, но не там.

— В цирке давно уже никто не выступает! — послышался голос из толпы. — Он пришел в упадок еще до… прихода предыдущего наместника.

Бэстифар понимающе кивнул.

— Что ж, тогда нам даже не придется искать артистов в других городах, чтобы его возродить, — воодушевленно воскликнул он. — Засим я прошу каждого уличного артиста, какой бы ни была его специализация, явиться в гратский дворец через два часа. Я лично отберу тех, кто попадет в новую труппу. Предупреждаю: там окажутся не все, а лишь те, кто по-настоящему способен выступать на профессиональной арене. Артистам, привыкшим к иной жизни, будет проще делить оставшиеся точки на площадях. Пройдет немного времени, и мы с вами вдохнем жизнь в этот шатер.

Толпа реагировала смешанно: кто-то ворчал, кто-то вдохновленно смотрел на аркала, кто-то равнодушно пожимал плечами, однако речь нового наместника все же, по большей части, произвела впечатление.

— Итак, первую волну преобразований, которые мы будем чинить собственными руками, закончим, пожалуй, послезавтра днем: я хочу, чтобы каждый, кому нечем зарабатывать себе на жизнь, явился во дворец в полдень на девятнадцатый день Реуза. Я знаю, чем сумею занять если не всех из вас, то, как минимум, значительную часть. Ваш город пыльный, как забытый сундук! Безработным будут отведены участки, которые они будут блюсти в чистоте и порядке. Эта работа обеспечит стабильное жалование в десять малагорских аф в месяц.

Кара прищурилась. Обещание казалось весьма привлекательным. Бэстифар шим Мала не обещал чистильщикам нереальных сумм, и это заставляло хотеть верить ему. Однако… Грат пребывал в бедности. Где принц собрался брать деньги на то, что обещал?

— Откуда это жалование будет поступать? — Она подала голос импульсивно, даже не поняв, что делает. Бэстифар обратил на нее внимание и заговорщицки прищурился. Кара приподняла подбородок и спокойно выдержала его испытующий взгляд. Аркал или нет — раз она вступила с ним в противостояние, то не отступится. Во имя лучшей аргументации она решила продолжить: — Город погряз в нищете. Запасы дворца не бесконечны, особенно для таких больших планов. Так откуда брать деньги на все эти нововведения?

Бэстифар примирительно кивнул, услышав одобрительный гомон людей в ответ на вопросы девушки.

— Оттуда, откуда они и должны поступать. Их будет выделять Его Царское Величество. А мы сделаем так, чтобы он об этом не пожалел.

— Что ему мешало делать это раньше? — продолжила Кара.

— Стоит спросить это у моего братца, который не подавал отцу никаких запросов на средства для благоустройства города. Если бы он делал это, то средства поступали бы в город, пускались в ход, преумножались и возвращались в казну. Сообщение с царской казной всегда было и останется задачей наместника города.

По толпе вновь пронесся гул перешептываний и переговоров, и Кара поняла, что Бэстифар прекрасно знает, какие обещания дает жителям Грата, и за слова свои отвечает.

Она понимающе кивнула и опустила голову в знак согласия с ним. Бэстифар хмыкнул.

— Итак, не будем терять времени на дальнейшие разговоры. Всем нам нужно подготовиться к предстоящим встречам.

Толпа ожидала, что аркал полезет обратно в карету, однако он направился к дворцу пешком. Величественный Отар Парс моментально нагнал его.

— Ваше Высочество, что прикажете делать с вашим экипажем? — Он словно хотел напомнить аркалу, что ему не следует передвигаться по воинственному городу пешком. Однако Бэстифар небрежно махнул рукой.

— Весь город не может пребывать в бедности. Найди того, кому можно продать этот экипаж. Вырученные деньги пойдут на благоустройство. — Он обернулся и нашел глазами Кару. — Считайте это моим личным первым взносом.

Кара обомлела. Ей показалось, или он адресовал последние слова не кому-нибудь, а именно ей? Зачем? Вызвать доверие? Или его так сильно задел ее вопрос?

Пока она размышляла, Бэстифар шим Мала повернулся и прошел через расступившуюся толпу по пыльным улицам вдоль опасных переулков в сторону дворца.

***

Бэстифар шел по витиеватым переулкам Грата, и ему отчего-то казалось, что, несмотря на яркий солнечный свет, падающий на город, здесь было довольно темно. Как будто пыльная завеса окутала каждый уголок этого края и накинула на него мутную сеть.

Ноги несли царского сына по неизведанным маршрутам. Он все же сумел отделаться от бдительно следящего за ним Отара Парса, заверив, что сможет за себя постоять. И вот теперь он забредал в потаенные уголки Грата, двигаясь мимо светлых домов песочного цвета к пошло возвышающейся громаде дворца извилистой и непредсказуемой дорогой, подогревавшей его страсть к исследованию.

Этот город напоминает Альбьир, — с какой-то странной тоской подумал Бэстифар, когда на ум пришла ассоциация с Краем Миражей. — Такой же опасный, песчаный, заброшенный, которому просто требуется сильная рука наместника. Этот город может стать моим детищем, моим… творением.

Мысли о том, что он может сделать с Гратом, воодушевляли его. Все те обещания, которые он дал горожанам, он собирался сдержать. И хотя в глубине души ворочалась неуверенность в собственных силах, он был решительно настроен постараться и сделать все возможное, чтобы возродить Грат из пепла… точнее, из песка и пыли.

Перестав отслеживать дорогу, Бэстифар обнаружил себя в тупике одного из многочисленных проулков Грата. Он замер перед возвышавшейся стеной пыльно-песчаного цвета и склонил голову, как будто в его голове уже начали рождаться идеи, как можно улучшить конкретно этот участок города.

— Ваше Высочество! — услышал он ехидный оклик позади. Неспешно, будто лениво, он обернулся и увидел троих человек. Двое из них красноречиво положили руки на рукояти кинжалов с кривыми клинками. Один уже обнажил оружие и сделал решительный шаг к новому наместнику Грата.

Бэстифар спокойно посмотрел на них, и в его темных глазах не родилось ни толики страха в ответ на откровенную угрозу.

— Стало быть, вы из тех, кого совсем не впечатлила речь на рыночной площади, — смиренно улыбнулся аркал.

— Напротив, Ваше Высочество. Речь была вдохновляющей, а ваши намерения очень смелыми. А нашему нанимателю будет не очень-то выгодно, если Грат действительно начнет благоустраиваться, как вы описали. Поэтому не сочтите за личную неприязнь. — Убийца сделал еще один решительный шаг к Бэстифару, но тот остался на месте, все еще не выказывая страха.

Двое других наемников действовали менее смело, однако клинки обнажили и, судя по всему, приготовились перехватить Бэстифара, если тот вздумает бежать. И, похоже, их сильно озадачивало, что царский сынок бежать не собирается.

— Вы не хотите этого делать, — спокойно произнес Бэстифар, и в голосе его прозвучала неприкрытая угроза. Убийца, стоявший ближе всех к нему, нервно усмехнулся.

— Хотим или нет, нам придется. А угроза в вашем голосе излишня — вы безоружны.

Бэстифар испустил скучающий вздох и приподнял руку, подумав, как глупо выглядят ситуации, когда приходится вступать в противостояние с людьми, не знающими, что такое аркал.

Убийца метнулся в его сторону, подняв кинжал.

Ладонь пожирателя боли охватило алое яркое свечение, Бэстифар сжал руку в кулак и улыбнулся.

Двое нападавших, стоявших у входа в тупик, со стонами опустились на колени, решительно несущийся убийца запутался в собственных ногах и повалился лицом в пыль.

Из-за стены здания в начале тупика выглянула девушка — темноволосая, стройная и совсем юная. В руках она держала нож с кривым клинком. Глаза ее, секунду назад горевшие решительностью, вдруг изумленно округлились.

— Ох… — только и выдавила она, опуская клинок и почти разочарованно глядя на скорчившихся и стонущих убийц. Бэстифар склонил голову набок и с не меньшим разочарованием посмотрел на нее. Разумеется, он узнал ее — вспомнил ее вопрос, заданный на площади.

— Ты тоже решила устранить меня, чтобы Грат остался прежним? — с искренней досадой спросил он. В следующий миг он собирался применить свою пытку и к ней, однако, к его удивлению, девушка убрала кинжал за пояс и сложила руки на груди.

— Ты идиот? — возмущенно спросила она, скептически приподнимая бровь. Бэстифар удивленно округлил глаза.

— Прошу прощения?

Он легко перешагнул через стонущего и свернувшегося на пыльной земле убийцу, его рука продолжала испускать яркое алое свечение. Он сделал неспешный шаг в сторону той, которая решилась столь неуважительно разговаривать с представителем царской семьи.

Девушка закатила глаза.

— Ты только что произнес громкую речь, пообещал городу перемены, которые могли прийтись не по духу тем, кто извлекает выгоду из всеобщей бедности, и тут же в одиночку зашагал по опасным переулкам города безо всякой охраны! Вот я и спрашиваю: ты идиот?

Бэстифар усмехнулся.

— Вообще говоря, я никогда не слыл глупцом. Как видишь, я вполне в состоянии постоять за себя и в отсутствие охраны. — Он оценивающе хмыкнул. — А ты, стало быть, пошла за мной, потому что решила, что я не смогу себя защитить? Это мило.

— Я пошла за тобой, потому что решила, что ты достаточно глуп и самонадеян, чтобы погибнуть в первый день своего наместничества. А если ты и впрямь можешь дать этому городу то, что пообещал, твоя смерть станет большой потерей для местного населения.

— То есть, ты решила защитить меня во благо Грата? — осклабился Бэстифар. — Тебе лет-то сколько, защитница? Четырнадцать?

— Пятнадцать, вообще-то, — обиженно фыркнула она. — Но умение постоять за себя зависит от навыка, а не от возраста.

— А навык у тебя, стало быть, есть, — скорее утвердил, чем спросил Бэстифар, покосившись на кинжал у нее на поясе.

— Не думаю, что ты хочешь это проверять, — угрожающе низко ответила девушка, чем вызвала у него лишь еще одну усмешку.

— Как тебя зовут? — спросил он, изучающе глядя на нее. Она поморщилась и бросила быстрый взгляд на горе-убийц аркала.

— Может, сначала ты разберешься с ними, а потом познакомимся?

— Они тебя смущают? — хохотнул Бэстифар. — Они безобидны.

— Их стоны меня раздражают, — холодно отозвалась Кара.

Бэстифар пожал плечами.

— Будь по-твоему, — согласился он. Сияние вокруг его ладони стало ярче. На какой-то миг кто-то из убийц закричал громче, а затем тупик погрузился в тишину. Глаза наемников застыли с выражением боли и ужаса, навек запечатлевшимся в них. Бэстифар прикрыл глаза, сияние, окутывавшее его ладонь, погасло, и он вновь повернулся к девушке. — Итак, на чем мы остановились? Ты, вроде, собиралась назвать мне свое имя.

— Кара, — почти безразлично произнесла она. Бэстифар с любопытством прищурился.

— Кара. А дальше?

— Просто Кара.

Бэстифар изумленно приподнял бровью.

— Изгнанница? — недоверчиво покачал головой он.

— И что с того? — Она с вызовом вздернула подбородок. Бэстифар невольно усмехнулся: жест девушки вышел слишком картинным.

— Ничего, — покачал головой аркал. — Сколько ты уже скитаешься?

— Не помню. Около полутора лет.

Аркал склонил голову. Что-то подсказывало ему, что в отличие от многих изгнанников, превращавшихся в итоге в нищих, Кара нисколько не жалела о том, что ей пришлось скитаться. Она, похоже, прекрасно справлялась с таким образом жизни и пока не собиралась нигде останавливаться. Бэстифар не знал, почему она появилась сегодня в Грате, почему пошла за ним, почему решила, что его стоит защитить, но что-то в самой ее манере держаться показалось ему любопытным. Он был не из тех, кто привык долго тянуть с напрашивающимися решениями.

— Что ж, Кара, буду признателен, если ты сопроводишь меня до гратского дворца во избежание… гм… эксцессов.

Девушка недоверчиво передернула плечами.

— И что потом? Устроишь мне просмотр в цирковую труппу в знак благодарности?

Бэстифар, похоже, отнесся к ее предположению всерьез и оценивающе посмотрел на нее, почти сразу покачав головой.

— Нет, — твердо отозвался он. — Нет, цирк тебе не нужен. Я уверен, у тебя много других талантов, применение которым я найду при условии, что ты будешь неподалеку. Скажем, во дворце. Ты ведь уже исполнила условия своего приговора? Можешь прекратить скитаться. — Он прищурился. — Тебя ведь не из Грата изгоняли?

Кара хмыкнула.

— В город, из которого меня изгнали, я не имею права возвращаться. Да и не стала бы, — ответила она.

Бэстифар осклабился. История этой девушки становилась для него все интереснее.

— Чудно, — всплеснул руками он. — Тогда что скажешь? Скрасишь время моего пребывания во дворце? Я ведь, как минимум, должен отплатить тебе за спасение.

— Я ничего не сделала для того, чтобы тебя спасти.

— У тебя было намерение. Для меня этого пока достаточно.

Кара не поверила ему. Она знала, что никто из здравомыслящих людей не станет привечать у себя изгнанницу. С другой стороны, этот Бэстифар шим Мала, похоже, не был здравомыслящим… и, если уж на то пошло, он не был человеком.

— Ну же, Кара, — улыбнулся он, и улыбка его показалась девушке совершенно обезоруживающей. В этот самый миг Кара увидела в нем одновременно очень много качеств, о которых он сам толком не знал.

Не говоря ни слова, она направилась к выходу из тупика, и аркал, восприняв ее молчание как согласие, последовал за ней.

— Расскажешь мне свою историю? — широко улыбнувшись, спросил он.

Кара изумленно посмотрела на него. Сейчас, несмотря на свой старший возраст, он походил на любопытного ребенка, который жаждет послушать на ночь увлекательную сказку о воинских похождениях.

— Ты ведь знаешь, что я не могу, — несмотря на желание произнести эти слова с наибольшей строгостью, голос ее прозвучал мягко.

— А ты ведь знаешь, что в присутствии принца можно обходить некоторые запреты?

— Знаю, — отозвалась Кара. — И, тем не менее, нарушать запрет я не буду.

***

Акрайль, Аллозия.

Двадцать первый день Мезона, год 1489 с.д.п.

С тех пор прошло пятнадцать лет. Сколько жарких ночей минуло, сколько разных экспериментов, столь интригующих и желанных для них обоих, они ставили за это время на любовном ложе! Сейчас, выгибаясь от удовольствия под его телом, обвивая его ногами и запрокидывая голову, издавая полный страсти стон, Кара чувствовала, как сильные руки обхватывают ее запястья и прижимают их к подушке, и от этого она, находясь на самом пике желания, распалялась лишь сильнее.

А ведь первое время после того, как юный принц Бэстифар привел ее — хмурую, немного смущенную и настороженную — в гратский дворец, он не притрагивался к ней. Выделив ей одну из самых роскошных комнат, он позволил ей вызвать слуг и украсить эти и без того прекрасные хоромы в полном соответствии с ее вкусом. Он также распорядился, чтобы его гостье помогли приобрести гардероб и выполнили все ее указания касательно предметов туалета. И после — он буквально исчез. Кара горделиво вела себя со слугами, решив принять щедрый дар принца Мала, однако его поведение сильно удивило ее.

Не в первый день и даже не в первую неделю своего пребывания в гратском дворце юная Кара отправилась на поиски Бэстифара, намереваясь вызнать, зачем ему это. Ей пришлось долго блуждать в роскошных золотисто-красных коридорах, прежде чем она поняла, что Бэстифар в этот поздний час только заканчивает с делами. Она нашла его в одной из роскошных комнат в компании множества советников, строителей, казначеев, гонцов, законников и охранников. За это время она сама ни разу не вышла за пределы дворца, поэтому понятия не имела, что в городе уже вовсю развернулись активные работы по благоустройству.

Воспоминания покидали ее, растворяясь в жарких объятиях малагорского царя. Кара закусила губу, чувствуя, что едва может сдержать порыв со всей силы впиться аркалу в спину. В следующий миг она не стала себя сдерживать и, сладко застонав, оставила яркие красные следы на коже Бэстифара. Стон эхом разнесся по каменным стенам тюремной камеры, в которую малагорский царь велел перенести кровать на эту ночь. Поначалу это предложение казалось ей диким, однако теперь она признала, что затея была не лишена своего шарма. Кара не понимала, почему занятие любовью в тюремных стенах, при этом странном сочетании несочетаемого — атмосферы роскоши и гнета темницы — так сильно возбуждало ее желание.

Бэстифар зарылся руками в ее густые темные волосы, уткнувшись ей в плечо и начав целовать ее нежную кожу. Тяжело дыша, Кара схватилась за висевшие на стене кандалы на цепях и сжала холодный металл в руках, отчего-то чувствуя, как волна удовольствия накатывает на нее снова.

Их лица теперь были друг от друга на расстоянии всего в пару дюймов. Кара улыбалась, ожидая от Бэстифара чего угодно — он всегда умел удивить ее. Удивил он ее и сейчас. Соприкоснувшись с ней кончиками носа, он вдруг усмехнулся и сказал:

— Так необычно, когда во время занятия любовью ты погрязаешь в воспоминаниях.

Кара невольно вздрогнула.

Первым порывом было спросить, с чего он это взял, попытавшись отмахнуться, но она осадила себя. Не в их правилах было врать друг другу, на поставленные вопросы они отвечали честно или не отвечали вовсе.

И все же — с чего он взял? Точнее, как он узнал? Кара слишком хорошо знала себя, она никогда не отдавалась удовольствию меньше, чем полностью. Никакие воспоминания не могли отвлечь ее от этого, она отодвигала их на второй план, чтобы позволить себе насладиться тем, что так любила.

И все же…

Как он узнал?

— Попробую угадать, — осклабился Бэстифар, осторожно отстраняясь от нее и выпуская ее из своих объятий. Он сел на кровати и повернулся к ней в пол-оборота. — Ты вспоминаешь о нашей первой ночи?

Кара изумленно распахнула глаза. Бэстифар тем временем — словно верность его догадки изначально даже не ставилась под сомнение — развел руками и пожал плечами.

— Это, должно быть, интересно — пребывать одновременно в двух ночах. И все же я почти ревную, когда не могу в эти моменты получить все твое внимание.

Кара вздохнула, перекатилась на кровати и натянула на себя валявшееся на полу шелковое покрывало. Она отвернулась от Бэстифара, не в силах сейчас смотреть на него. Странное ощущение, будто она изменила ему, переместившись мыслями в свои воспоминания, почему-то заставило ее зардеться.

— Ты сам натолкнул меня на эти воспоминания, — невесело усмехнулась она.

— Напомнив тебе о времени нашего знакомства?

— Именно. Я и думать забыла, что прошло уже пятнадцать лет.

Бэстифар рассмеялся, перевернулся, лег на живот поперек кровати так, чтобы все же поймать взгляд Кары. Она не спешила смотреть на него.

— Помнишь, как ты пришла ко мне тогда? — улыбнулся он.

— Ты был окружен советниками и строителями… и прочими людьми, с помощью которых ты воскресил Грат из песка и пыли.

Бэстифар хмыкнул, услышав эти слова.

— Как лестно звучит! А ты… ты тогда была так вызывающе прекрасна в этих черных шароварах и расшитом золотом лифе. Я помню до мелочей, как ты тогда явилась ко мне и почти что заставила меня всех разогнать.

Кара нервно усмехнулась.

— Ничего подобного, не придумывай! Я смиренно ждала, пока ты закончишь с делами, чтобы просто поговорить.

Бэстифар заливисто расхохотался.

— Твое понимание смирения явно отличается от общепринятого — даже среди гордых малагорских женщин, — заметил он. — Ты стояла там, в дверях, с таким вызовом, что на это невозможно было не отреагировать. А после все эти твои «зачем тебе это все?», «что тебе от меня нужно?»… ты даже сказала мне что-то, вроде «ищи себе других дурочек, которым нужны только твои подачки».

Кара смущенно улыбнулась.

— Мне было пятнадцать.

— Ты и сейчас достаточно дерзкая в своих волеизъявлениях. — Он провел пальцами по ее плечу, и она вздрогнула от его горячего прикосновения. — Ты тогда приставила мне нож к горлу, стремясь доказать, что отличаешься от любых наивных дурочек, готовых прыгнуть ко мне в гарем.

Кара прищурилась.

— А ты попросил меня поискать еще хоть кого-то вроде меня в стенах гратского дворца, — покачала головой она. — Я тоже хорошо помню ту встречу, Бэстифар. И все, что было после.

Аркал расплылся в широкой самодовольной улыбке, а затем вдруг посерьезнел, всмотревшись в задумчивое лицо Кары.

— Ты расскажешь мне свою историю? — спросил он.

Глаза Кары строго сверкнули. Тот же вопрос, что и пятнадцать лет назад. Он ведь больше не задавал его с тех самых пор, как она ответила ему отказом в день их знакомства.

Она опустила глаза и покачала головой.

— Ты же знаешь, я не могу, — тихо произнесла она. — Моей истории не существует.

Бэстифар вспыхнул.

— Кара, это немыслимо! — воскликнул он. — Не люблю об этом кому-либо напоминать, но я малагорский царь. Для меня подобных запретов не существует.

— Этот запрет был сделан до твоего восхождения на трон. А закон родился задолго до тебя.

— Я ведь могу отменить эту традицию! — заявил он.

— Это не отменяет того, что моя история была стерта еще до начала твоего правления. — Она вздохнула. — Бэстифар, послушай, в день, когда меня изгнали, я перечеркнула прошлое, оборвала с ним все связи и была рада его забыть. Я не хочу вспоминать свою историю, мне проще думать, что у меня и вовсе ее нет.

— Но мне — так не проще, — нахмурился аркал.

— И что же? — Кара вскинула подбородок. — Будешь вырывать из меня мою историю пыткой?

В глазах Бэстифара загорелся опасный огонь. Он приподнял руку. Красные искры перекатились между его пальцев. Кара демонстрировала полную невозмутимость, хотя внутри нее всколыхнулась волна страха. Она знала, что, если он это сделает, этот шаг будет роковым — она не останется с ним. Не на таких условиях. Это с Мальстеном Бэстифар играл в эти игры с болью — у них был свой, одним им понятный ритуал, связанный с расплатой, в суть которого Кара не могла вникнуть до сих пор. Но к ней Бэстифар никогда не применял своих сил, это было негласным табу. Если сейчас из своего упрямства он это сделает…

Боги, молю, пусть он одумается! — думала про себя Кара, бесстрастно глядя на аркала.

Искры, пляшущие между его пальцами, погасли. Он резко выдохнул, его тон сделался спокойным, почти безразличным:

— Как знаешь, — кивнул он.

— Бэстифар… — начала Кара, потянувшись к нему, но его напряженный вид дал ей понять, что сейчас не время. Она вздохнула и плотнее завернулась в шелковое одеяло. — Я… пожалуй, оставлю тебя.

Бэстифар вскочил с кровати и оделся почти в мгновение ока. Рубаха небрежно болталась поверх кожаных штанов, волосы были взъерошены и растрепаны. Он выглядел не менее нелепо, чем в день их первой встречи, и все же Кара смотрела на него, и дыхание ее невольно замирало.

— Нет, — бесстрастно сказал он. — Уйду я. Я не заставлю даму одеваться в коридоре тюрьмы, а ты ведь именно так хотела поступить. В твоем распоряжении столько времени, сколько тебе будет нужно. Охрана стоит в конце коридора. Я приглашу их встать неподалеку от двери, чтобы они могли сопроводить тебя в твои покои.

С этими словами он, не поворачиваясь к ней, отпер дверь камеры и скрылся в темных коридорах акрайльской тюрьмы.

***

Сонный лес, Карринг

Двадцать четвертый день Мезона, год 1489 с.д.п.

До Бенедикта Колера донесся звук неровной поступи, и он обернулся, встретившись взглядами с Ланкартом. Колдун пребывал в приподнятом настроении, его явно переполняла гордость. В руках он держал прозрачный пузырек, закупоренный деревянной пробкой. Плескавшаяся в нем жидкость имела странноватый зеленый оттенок.

— Вот! — возвестил Ланкарт, хромой походкой добравшись до стола, за которым сидел Бенедикт, и поставив перед ним пузырек. — Я полагаю, оно готово.

Колер скептически приподнял бровь, взяв пузырек в руки и покрутив его перед глазами.

— Ты полагаешь?

Некромант небрежно пожал плечами.

— Я выражался бы более определенно и уверенно, если б у меня раньше был опыт в изготовлении подобных снадобий. Но это мой первый раз… ох, и давно я уже не произносил ничего подобного!

Лицо Ланкарта исказила кривая улыбка, почти заговорщицкая, а нос с загнутым кончиком стал еще больше походить на клюв хищной птицы. Казалось, он ждал от Бенедикта определенной реакции на свои слова и на свои шутки, однако тот остался невозмутим. Он задумчиво рассматривал жидкость, переливающуюся зелеными бликами в пузырьке, взгляд его выражал легкое недоверие.

— Знаешь, я рассчитывал на больший энтузиазм с твоей стороны, — почти обиженно буркнул некромант. — В конце концов, не каждый день держишь в руках снадобье, позволяющее избежать влияния данталли, ты не находишь?

Колер глубоко вздохнул.

— Вопрос в том, поможет ли это снадобье против Ормонта. Мы ведь до сих пор не знаем, не сумел ли он взять под контроль хаффрубов во Фрэнлине во время пожара в трактире «Старый Серп». Старший жрец фрэнлинского отделения Культа полагает, что, судя по почерку, там поработала охотница на иных, однако, чтобы женщине удалось отсечь головы нескольким хаффрубам… — он поджал губы и покачал головой, — она должна была быть зверски быстра.

Ланкарт нахмурился.

— С точки зрения моих познаний, я был бы склонен считать, что развитие событий, которого ты опасаешься, абсолютно исключено.

Бенедикт поднял на него испытующий взгляд.

— Но?..

— Но раньше я полагал бы и то, что данталли не может сбежать и из моей деревни. Однако Ормонту удалось меня удивить. Так или иначе, во-первых, в Малагории может оказаться и не один данталли. Ведь, я так понял, царь Мала питает к ним определенную слабость. А во-вторых, это снадобье сумеет затруднить возможность Ормонта взять тебя под контроль. Это позволит выиграть несколько спасительных мгновений, в течение которых у тебя может получиться обезвредить его. Это уже лучше, чем ничего, согласись.

Бенедикт задумчиво кивнул.

— Если не принимать во внимание тот факт, что снадобье твое пока ни на ком не испытано.

Ланкарт пожал плечами.

— Так прикажи одному из своих верных псов выпить его, и дело с концом, — хмыкнул он. — Думаешь, если ты отдашь им прямой приказ, они тебе откажут?

Бенедикт ожег его взглядом.

— Для начала, не смей называть Ренарда и Иммара моими верными псами. В нашей команде совершенно иные отношения, и тебе следует уважать это.

Ланкарт отмахнулся.

— Не впутывай меня в эти тонкости, Колер. Меня не волнует, как вы общаетесь между собой в своей идиллической группке. Я говорю лишь, что твои люди подчинятся тебе, если ты им прикажешь.

— Я не собираюсь им этого приказывать, — строго возразил Колер. — Создание этого снадобья было целиком и полностью моей инициативой. Стало быть, и проверять его предстоит мне, а не кому-то другому.

Ланкарт несогласно покачал головой.

— Глупо, — сказал он.

Бенедикт прищурился.

— Но ведь ты хорошо проделал свою работу, верно, Ланкарт? Я могу положиться на тебя? Или это снадобье может меня убить?

Некромант серьезно задумался.

— Убить оно тебя не должно при любом раскладе. По идее.

— Обнадеживающе звучит, — невесело усмехнулся Бенедикт.

— Потому я и говорю тебе, что испытывать его на себе неосмотрительно. Если снадобье необходимо будет доработать, не хотелось бы, чтобы ты навредил себе, будучи первым испытуемым. Я предложил бы тебе испробовать действие на мальчишке, но результаты, которые он продемонстрируют, не подойдут для общей выборки. — Он задумчиво потер подбородок. — Хотя было бы интересно посмотреть на эффект, который снадобье окажет на него…

Бенедикт отмахнулся.

— Хватит с Киллиана твоих экспериментов. Ты и так превратил его в бесы знают что.

— И тем самым спас ему жизнь.

Колер вздохнул и откупорил пузырек. Жидкость пахла чем-то кислым и одновременно чем-то, напоминающим плесень. Ощущался сладковатый запах гнили. Бенедикт поморщился.

— Оно и должно вонять, как оживший мертвец?

Некромант крякнул со смеху.

— М-да, возможно, этот момент еще стоит подправить. Но на вкус не должно таким гадким. Я добавил немного специй.

— Это нужно выпить? Или что?

Ланкарт кивнул.

— Выпить, да. По крайней мере, это снадобье я делал именно для такого способа приема. То, что я давал твоему ученику, необходимо было вводить прямо под кожу, чтобы зелье попадало сразу в кровь. У меня для того даже специальный прибор был придуман. Неплохо, правда?

Бенедикт безразлично кивнул.

— Выпить весь пузырек или только какую-то порцию?

— По моим расчетам, достаточно одного глотка. Весь пузырек будет многовато. Можешь выблевать собственный желудок. По идее.

Бенедикт нахмурил брови.

— Мог бы и предупредить об этом. А если б я не спросил?

— Если б не спросил и выхлебал весь пузырек, думаю, тебе стало бы грустно.

Из груди Бенедикта вырвался нервный смешок. Он зажмурился, выдохнул и сделал быстрый глоток снадобья. В горле его смешался сладковатый и одновременно плесневелый вкус немного тягучей жидкости с какими-то пряными специями. Бенедикту с трудом удалось сдержать желание желудка вывернуться наизнанку. Поморщившись, словно от боли, он мучительно проглотил снадобье Ланкарта и коротко простонал от отвращения.

— Боги, что за мерзость!

— Без специй явно было бы хуже. Но ты прав, я поработаю над вкусом. Иначе всех, кто будет его пить, попросту вывернет, и толку не будет, а надо, чтобы снадобье попало в организм, а не вышло наружу.

Бенедикт продышался и усилием воли унял взбунтовавшийся желудок.

— И как мне узнать, сработало оно или нет?

Ланкарт передернул плечами.

— Лучший способ проверить — это сходить к твоему пленному данталли. Но я бы на твоем месте дал снадобью некоторое время усвоиться. Хотя бы четверть часа.

Бенедикт вздохнул.

— Хорошо. А за четверть часа оно, хочешь сказать, успеет подействовать?

— Ну, если ты нехорошо себя почувствуешь за это время, то точно как-то подействует, — усмехнулся некромант, однако Бенедикт и не думал веселиться. Его хмурый взгляд заставил Ланкарта скучающе вздохнуть и махнуть рукой. — Да, должно подействовать. Для чистоты эксперимента тебе лучше бы вылезти из твоей излюбленной красной формы и надеть что-то более подобающее. И, если пойдешь к данталли, возьми с собой на всякий случай своего ученика. На него-то нити твоего пленника точно не подействуют. И тебя он, если что, одолеет, если окажешься под контролем. Ну… по идее.

***

Киллиан недоверчиво брел по деревне некроманта мимо то и дело мелькавших за деревьями полуживых-полумертвых людей с фарфорово-бледной кожей и удивительно легкой поступью, роднившей их с призраками. Киллиан не переставал надеяться, что в скором времени передвижная группа Бенедикта все же снимется с места, заполучив эликсир, созданный из тел хаффрубов, и сможет убраться как можно дальше от этого жуткого поселения. Существовали боги Арреды на самом деле или нет — Киллиан искренне благодарил их за то, что не стал одной из марионеток колдуна. Вряд ли бы он хоть когда-нибудь сумел бы привыкнуть к этому месту. По его мнению, даже забвение после смерти лучше, чем это. Особенно наглядно ему иллюстрировали эти мысли создания, которых Ланкарт называл «рабочими».

Это были настоящие порождения ночных кошмаров — сухие, полуразложившиеся, с пустыми глазницами и провалившимися носами трупы. В них не осталось ни толики личности или души — Ланкарт поднял их из могил во времена своих первых опытов и с тех пор использовал как тупую рабочую силу. Обыкновенно он держал их в том самом склепе, куда Бенедикт сейчас вел Киллиана. Пока склеп был занят пленным данталли, мертвые «рабочие» стояли прямо посреди леса, иногда покачиваясь, как листва, на осеннем ветру, и издавая едва слышные протяжные тихие стоны. Киллиан невольно вздрагивал от этих звуков, одновременно силясь понять — неужели горло этих существ еще способно издавать звуки? У них же там ничего нет, кроме иссушенного мяса. Впрочем, ходить и выполнять простые поручения они ведь как-то умудрялись…

— Жуткие твари, — буркнул Киллиан, и не сразу понял, что сказал это вслух.

— Ты про этих? — Бенедикт небрежно кивнул в сторону высушенных марионеток Ланкарта. — Или про данталли?

Харт хмыкнул.

— Вопрос ребром. Но в данном случае, скорее, про этих. Данталли хоть живые. А эти, — он поморщился, — ужасны.

Бенедикт безразлично пожал плечами. Взгляд его был сосредоточенным, а каждый шаг решительным настолько, словно он собирался войти не в склеп к пленному данталли, а прямиком в гратский дворец. Вопреки обыкновению он был одет в простую песочного цвета грубую рубаху и черные штаны.

— Когда мы туда войдем, — серьезно заговорил он, — держись поближе к двери и приготовься в случае чего обезвредить меня. Только попытайся меня не убить.

Киллиан качнул головой.

— Вы уж простите, но в случае чего я брошусь не на вас, а на данталли. Если убить его, то контроль над вами будет потерян.

Бенедикт передернул плечами.

— И мы останемся без объекта, на котором можно проверять действие зелья Ланкарта.

— Поймаем другого, — возразил Киллиан.

— Если и поймаем, то не мы, — покачал головой Бенедикт. — Я уже отправил указания жрецам Красного Культа в Дарне. Поимкой того гнезда данталли все-таки будут заниматься они. У нас здесь слишком важная задача, и именно на ней я собираюсь сосредоточить все силы. Иммар и Ренард меня не поддерживают в этой инициативе. Особенно Иммар, но он не понимает, что нам не стоит разбрасываться и гоняться за славой. Дарнское отделение более толковое, чем, к примеру, олсадское, его жрецы не будут сидеть сложа руки.

Киллиан вздохнул.

— Здесь я с вами спорить не буду. Но если возвращаться к вашему указанию касательно пленного данталли, то даже не просите меня нападать на вас и каким-то образом вам вредить, Бенедикт, если он возьмет вас под контроль. В предстоящей малагорской операции вы — ключевое лицо. Лично я вообще против того, чтобы вы испытывали на себе действие зелья Ланкарта. — Он поморщился. — Хотя, конечно, вы моего мнения не спрашивали. Но могли бы спросить, и я бы прямо сказал вам, что это безумие.

Бенедикт криво ухмыльнулся.

— Учитывая, что я и так знал, что ты скажешь именно это, я не стал спрашивать твоего мнения.

Киллиан закатил глаза и понуро побрел к склепу.

— Как… вы себя чувствуете? — осторожно поинтересовался он перед тем, как пустить Бенедикта внутрь.

— Вполне здоровым, — отозвался Бенедикт, отмахнувшись от вопроса ученика, точно от назойливой мухи.

Это и пугает, — добавил он уже про себя.

— Вы уверены, что уже пора проверять…

Бенедикт остановился и смерил ученика суровым взглядом.

— Так, Харт, слушай меня внимательно. Я надеюсь, Ланкарт своими экспериментами не превратил тебя в неженку, которая теперь будет со мной носиться по каждому удобному и неудобному поводу. Я признателен тебе за беспокойство, но я на дух не переношу, когда оно излишнее, поэтому, заклинаю тебя, запрячь свою заботливость куда подальше и выполни то, о чем я тебя прошу. Уяснил?

Киллиан несколько мгновений смотрел на своего наставника внимательным осмысленным взглядом, затем вздохнул, и когда тот уже подался вперед, готовясь сделать последние шаги к склепу, Киллиан ухватил его за плечо и снова развернул к себе.

— Своими экспериментами Ланкарт превратил меня в неизвестную ни одному человеку на Арреде тварь, и последствия этого эксперимента мне, возможно, еще только предстоит познать, это — первое. Я вовсе не ношусь с вами по каждому поводу, я проявляю здоровое опасение там, где у вас оно почему-то отсутствует, ибо вы решились проверять на себе действие не менее опасного зелья, зная о том, насколько ваша персона важна для предстоящей военной операции, в коей задействован целый материк, это — второе. Ваши слова насчет заботливости я уяснил прекрасно, и я прекращу проявлять ее сразу же, как только вы прекратите рисковать без надобности, это — третье.

Повисло тягостное молчание. Бенедикт ожигал ученика уничтожающим взглядом, однако на губах вопреки его желанию появилась тень оценивающей улыбки.

— Каков же все-таки наглец.

Киллиан пожал плечами.

— Каков есть, — отозвался он, убирая, наконец, руку с плеча наставника. — Итак? Мы идем?

Бенедикт хмыкнул и вновь посерьезнел.

— И все же, держись двери.

— Лучше я буду держаться поближе к данталли. И делайте потом со мной что хотите, но, если не сработает, я убью его на месте до того, как он успеет натравить вас на меня.

Бенедикт кивнул.

Он задумался над словами ученика и рассудил про себя, что тот высказывает правильные мысли. На деле ему действительно лучше держаться поближе к данталли, а Бенедикту — поближе к двери, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств у них был шанс быстро обезвредить кукловода. Возможно, даже не убить, но оглушить, заставив того потерять сознание, чтобы был шанс ставить на нем дальнейшие опыты.

— Не убивай, — полушепотом приказал Бенедикт. — Лучше оглуши, если понадобится.

— Понял, — отозвался Киллиан и вошел в затхлый сырой склеп первым.

Данталли по имени Жюскин, уроженец Растии — избитый, раненый и измученный пытками при допросах — лежал, связанный по рукам и ногам, на земляном полу склепа и, казалось, спал. Киллиан поморщился при виде него, но подошел к нему и вынул из-за пояса меч, приготовившись в случае чего нанести удар по затылку демона-кукольника.

— Разбуди его, — скомандовал Бенедикт.

Уже от одного звука голоса великого палача Арреды Жюскин слабо застонал. Его лицо, превратившееся от побоев в неясную синюю массу, искривилось еще сильнее от страдальческой гримасы. Киллиан легонько толкнул его ногой в бок.

— Просыпайся, — холодно сказал он.

Жюскин застонал громче и зашевелился.

— Пожалуйста… — пролепетал он, но так и не довел свою просьбу до конца.

Бенедикт с опаской вошел в склеп.

— Просыпайся, Жюскин, — проникновенным голосом произнес он.

Данталли, насколько мог, открыл заплывшие глаза и рассеянно посмотрел на вошедшего жреца. На Киллиана, стоявшего прямо над ним, он старался и вовсе не смотреть — похоже, человек, чей облик вызывал в его глазах зуд, какой вызывают только хаффрубы, нагонял на него ужас одним своим присутствием. Возможно, если бы у Жюскина остались силы, он начал бы биться и извиваться от страха, но силы уже покинули его, и ему было практически все равно, каким образом этот кошмар закончится, главное, чтобы он кончился.

— У нас для тебя новое ответственное задание, Жюскин. Если выполнишь его добросовестно, тебе позволят поесть, — вкрадчивым голосом пообещал Бенедикт.

Предательское тело отозвалось на слова великого палача. Душе Жюскина было уже почти наплевать на свою дальнейшую судьбу, но когда до ушей его донеслись слова о возможной еде, желудок недовольно скрутился узлом, издав жалобное урчание. В глазах загорелся предательский огонек, и данталли осознал, что убить готов за любую, даже самую мерзкую и испорченную еду. От осознания этого он тихонько захныкал, вновь прикрывая заплывшие глаза.

Киллиан смотрел на него, и старался отогнать от себя странное чувство жалости, нахлынувшее на него при виде этого измученного существа. Он вспомнил Оливера и Марвина — своих братьев, которые много лет прикидывались нормальными людьми, но втайне поработили свою приемную мать и готовились убить и самого Киллиана.

Эти существа монстры, — напомнил себе Киллиан. — Они не заслуживают ни малейшего сочувствия.

Однако следом пробежала и другая мысль, кольнувшая его гораздо больнее.

А что насчет меня? Сам-то я кто теперь?

— Посмотри на меня, Жюскин, — вновь мягким тоном обратился Бенедикт, делая шаг к пленнику, и тот несчастно застонал.

— Пожалуйста, не мучьте меня больше, — взмолился он. — Я больше ничего не знаю! Я клянусь всеми богами Арреды, я больше ничего не знаю, жрец Колер! Умоляю…

Мольба снова оборвалась на полуслове. Похоже, Жюскин прекрасно знал, что умолять отпустить его на волю бесполезно — жрецы Красного Культа никогда не проявили бы такой милости к данталли. А попросить сжечь его живьем, чтобы покончить с этим кошмаром, Жюскин не мог — не хватало духу.

Ты жалок, — стараясь подавить ворочающееся в душе сочувствие, произнес про себя Киллиан, но ни на миг не поверил этим словам. И тем сильнее в его душе разгоралось сочувствие, чем дольше он смотрел на сломленного пленника. Киллиан ужаснулся самому себе: — Неужели во мне стала настолько сильна природа иного, что теперь она искажает мои чувства? Если так, я опасен для миссии и должен об этом доложить.

— Я не стану подвергать тебя новому допросу, Жюскин, — покровительственным тоном ответил Бенедикт. — Сейчас мне нужно от тебя нечто другое. Я уже называл это: посмотри на меня. Скажи, что ты видишь. И попытайся собрать все силы, чтобы взять меня под контроль.

Жюскин вздрогнул и вновь, как мог, разлепил заплывшие глаза. Он попытался рассмотреть Бенедикта, и в следующий миг на избитом куске мяса, служившем ему лицом, можно было даже различить изумление: Бенедикт Колер не был одет в красное. Распознать это, правда, Жюскин смог с трудом, потому что черты палача расплывались у него перед глазами, которые почему-то вновь начало щипать, словно в них насыпали песка.

— О, боги… — мучительно простонал Жюскин. — Боги, нет… нет…

— Скажи, что ты видишь, — упорствовал Бенедикт, осмелев. Он сделал еще несколько шагов, став так, чтобы точно полностью попадать в размытое поле зрения пленника.

— На вас… нет красного, — захныкал Жюскин, — но я не могу… вас рассмотреть. Не могу… не могу ничего сделать. Боги, что это за магия? Что вы со мной сделали? Что это….

Больше ничего связного добиться от Жюскина не удалось, он начал рыдать, издавая неясные звуки и исторгая из себя жалостливые стоны.

Бенедикт одобрительно улыбнулся и кивнул.

— Ты молодец, Жюскин. Ты хорошо постарался, — его взгляд обратился к ученику. — Киллиан, идем.

Харт нахмурился, глядя на наставника, и молча последовал за ним. Перед самым выходом Бенедикт, стоя в пол-оборота к Жюскину, остановился и произнес так, чтобы пленник его услышал:

— Я распоряжусь, чтобы Мелита принесла ему поесть.

Выйдя на улицу, жрецы некоторое время держались молча. Лишь миновав стоявших неподвижно «рабочих» деревни, они, наконец, заговорили.

— Стало быть, снадобье Ланкарта действует, — задумчиво сказал Бенедикт.

— Вопрос в том, как долго, — напомнил Киллиан.

— Видимо, надо будет зайти к Жюскину еще через пару часов и снова проверить действие по той же схеме. Боюсь, в какой-то момент тебе все-таки придется его оглушить.

Киллиан невесело усмехнулся.

— Бенедикт, — задумчиво обратился он, остановившись. Старший жрец вопрошающе повернулся к нему.

— В чем дело?

— Я… хотел спросить. — Киллиан неуверенно пожевал губу. — Там, в склепе я смотрел на пленника и думал, что он… — Он снова замялся, не зная, как сказать то, что так просилось на язык.

Бенедикт понимающе прищурился.

— Тебе хотелось отпустить его, да? — заговорщицки спросил он. Киллиан вздрогнул, услышав то, что так боялся озвучить.

— Я ни за что бы этого не сделал! — с жаром воскликнул он. — Я помню, что это монстр, который не заслуживает никакого сочувствия, и…

— А вот здесь ты неправ, — смиренно покачал головой Бенедикт. — Данталли, как и любые другие живые существа, заслуживают сочувствия. Взять хотя бы их расплату. Она чудовищна. Я видел, как данталли мучаются от этой боли. Учитывая их выносливость, сомневаюсь, что хоть один человек на Арреде сумел вы вытерпеть нечто подобное и не сойти с ума. За одно это демоны-кукольники заслуживают того, чтобы сочувствовать им.

Киллиан прерывисто вздохнул. Мысли путались. На плечи словно надавила усталость, и он не понимал, в чем ее причина.

— Я думал, вы их ненавидите, — смущенно проговорил он.

Бенедикт снисходительно покачал головой.

— Я искренне ненавидел того, кто поработил разум моей покойной жены Адланны. Но я ненавидел именно этот его поступок и ту, — он помедлил, произнеся следующее слово с явной неохотой, — боль, которую он причинил мне. Пожалуй, тот демон олицетворял для меня все то, что я так ненавижу в ему подобных. Он олицетворял собой то, как данталли относятся к людям. Для него Адланна была марионеткой. Куклой. Игрушкой, которую он — я уверен — со временем выкинул бы, попользовавшись. Для меня же она была всем. Я любил ее, я хотел быть с нею и мечтал сделать ее счастливой. В этом состояла та цель, которая была для меня краеугольным камнем всего, до встречи с Ричардом.

Киллиан понимающе кивнул.

— А после встречи с ним вашей целью стал Культ, — скорее, утвердил, чем спросил он.

— Не Культ, нет, — с легкой ноткой печали усмехнулся Бенедикт. — Моей целью стало обезопасить людей от подобного рода потерь. Данталли способны поработить человеческую душу играючи. Для них это не составляет никакого труда. Пожалуй, они даже не виноваты в том, что так поступают — это заложено в их природе. А мы не виноваты в том, что нам приходится применять к ним в ответ жестокие меры, ведь иначе нам — людям — придется молча сносить их господство над нами. Арреда, создав нас такими разными и при этом такими похожими, вынудила нас вступить на тропу этой войны. И я, дабы обезопасить человечество, решился ее возглавить. Культ был лишь средством.

Киллиан уважительно кивнул.

— Вы хотите сказать, что все-таки не ненавидите данталли?

— Ненависть ослепляет. А на то, чтобы вести войну против данталли, нужна холодная голова. И иногда — умение сочувствовать этим существам. Таким образом можно понять… или хотя бы попытаться понять, как они мыслят и что ими движет. Не знаю, преуспел ли я в этом в достаточной мере, но сравнивать особо не с чем, потому что большинство жрецов Культа либо искренне ненавидит и боится данталли, либо им на них наплевать.

Киллиан усмехнулся.

— Мне нет, — серьезно сказал он.

— Я вижу, — одобрительно опустил голову Бенедикт. — Я видел это в тебе еще в Олсаде. Когда-нибудь ты станешь великим жрецом, Киллиан.

Молодой человек с благодарностью посмотрел на него, и в глазах его загорелся азартный огонь.

— Тогда, может, самое время возобновить тренировки? Я, скорее всего, сильно отстал по технике, пока Ланкарт… превращал меня в боги весть что.

Бенедикт кивнул.

— Нужно вернуться в хижину и забрать оружие. Тогда смело сможем приступить.

Он решительно развернулся и зашагал в сторону самого сердца деревни — в сторону дома Ланкарта. Однако, пройдя пару десятков шагов, он вдруг замедлился, походка его сделалась шаткой, точно у пьяницы. В следующий миг он чуть слышно застонал и, приложив руку к животу, оперся на древесный ствол.

Киллиан, ужаснувшись, бросился к нему.

— Бенедикт! Что с вами?

— Ничего… — выдохнул он. — Думаю, сейчас пройдет. Может, это…

Он не договорил, лицо его скривилось от боли и заметно побледнело, а затем и вовсе приобрело зеленоватый оттенок. Несколько раз судорожно сглотнув, он резко отвернулся от Киллиана, согнулся от спазма и не сумел совладать с резким приступом тошноты.

— Это зелье… — полушепотом произнес Киллиан. — Я позову на помощь!

Бенедикт, вновь поморщившись, отер рот рукавом рубахи и, чуть пошатываясь, самостоятельно двинулся к хижине некроманта.

— Не суетись, я дойду сам, — проскрипел он. — Все не настолько плохо.

— Но…

— Боюсь, тренировку тебе проведет Ренард, — невесело усмехнулся Бенедикт. — И еще нужно распорядиться, чтобы пленнику дали поесть. Пусть Иммар проследит.

Больше он не сказал ничего, направившись к дому Ланкарта. Киллиан шел за ним, держась чуть поодаль и моля богов, чтобы зелье некроманта не навредило ему слишком сильно.

***

— Все с ним будет в порядке, — снисходительно протянул Ланкарт, отходя от постели после того, как дал Бенедикту успокаивающий отвар. — Поспит немного, и будет, как новенький. Эксперименты — дело такое. Иногда случаются сюрпризы вроде этого.

Киллиан, Ренард и Иммар стояли у самой двери, скрестив руки на груди с одинаково хмурым видом. Ланкарт остановился напротив них и усмехнулся.

— Стоите тут, как три Жнеца Душ. Ничего с ним страшного не случилось. Всего-то небольшие осложнения после приема зелья. Главное, что оно работает. Побочные эффекты можно будет устранить — благо, у меня еще достаточно материала, с которым можно работать. А если надо будет, я так понимаю, что вы привезете еще хаффрубов, и…

Его прервал Ренард. Тихий, жутко шелестящий голос заставил холодок пробежать по коже Киллиана, однако он не подал виду.

— Не привезем, — отрезал Ренард. — По приказу Бенедикта остальные хаффрубы были взяты под арест и уничтожены спустя неделю после нашего отъезда. Приказ был отдан на восьмой день Мезона, то есть, шестнадцать дней тому назад.

Ланкарт нахмурился.

— Надо же, как печально. Что ж, значит, придется экономить. — Он обернулся на Бенедикта. — Со стороны Колера это был не самый дальновидный ход. А если бы я не спросил?

Иммар, Ренард и Киллиан нахмурились сильнее прежнего, и некромант, казалось, ощутил их недовольство. Он небрежно отмахнулся и хлопнул в ладоши.

— Ладно уж, что сделано, то сделано. Колер просил передать вам свои распоряжения перед тем, как принять лекарство. Жрецу Алистеру было приказано накормить вашего пленного данталли.

Иммар фыркнул.

— Перебьется. Его кормили два дня назад.

Киллиан вздохнул.

— Два дня? После стольких пыток он у вас загнется раньше времени такими темпами!

Иммар ожег его взглядом.

— В чем дело? Ты не только не можешь нормально сжечь пособника, но еще и сочувствуешь данталли? — не сдержался он. Холодный и спокойный тон Ренарда осадил его.

— Иммар, — обратился он. — Остынь. Подобное поведение неприемлемо. У тебя есть приказ Бенедикта. Исполняй его, как подобает.

Иммар скрипнул зубами. Киллиан буравил его взглядом, пока он покидал хижину.

Ланкарт усмехнулся, посмотрев вслед ушедшему жрецу.

— Что до вас двоих, то Колер хотел, чтобы вы…

— Провели тренировку, — понимающе кивнул Ренард, опустив голову.

— Верно, — на лице Ланкарта отразилось нечто сродни удивлению, однако он ничего больше не сказал. Кивнув, он хромой походкой прошагал мимо жрецов и вскоре пропал из виду. Киллиан несколько минут стоял молча, продолжая держать руки сложенными на груди, и смотрел на Бенедикта. Тот лежал в кровати на спине и тяжело дышал во сне.

Когда он добрался до хижины Ланкарта, его желудок, похоже, мучили страшные боли, но Бенедикт делал все, чтобы не потерять лицо и дождался того момента, пока некромант сумеет оказать ему помощь. Жена колдуна Мелита в это время вилась вокруг Бенедикта и будто пыталась обратить на себя его внимание. Ее поведение отчего-то вызывало в Киллиане непреодолимое отвращение.

— Идем, — бесстрастно сказал Ренард, резко повернувшись и уверенно двинувшись к двери. — Оружие не забыл?

Киллиан бросил взгляд на меч, закрепленный на поясе.

— Не забыл, — ответил он.

Покинув хижину Ланкарта, Ренард уверенно пошел по тропе. Наблюдая за его уверенной поступью, Киллиан задумался, какой опыт и какая история стоит за плечами этого нелюдимого мрачного человека. Ренард Цирон был для него загадкой, притом загадкой весьма пугающей. Даже Бенедикт при всех присущих ему качествах казался намного ближе и понятнее, нежели «его слепой помощник».

Киллиан держался позади Ренарда и с интересом наблюдал за ним, пытаясь понять, сумеет ли этот человек каким-то образом определить дорогу к поляне, где они смогут провести тренировку, или будет плутать? Обратится ли он к своему зрячему спутнику, попросит ли направить его? Или это ниже его достоинства?

К удивлению молодого жреца, Ренард уверенно направился к поляне. Киллиан почти испытал разочарование. Не понимая, почему, он искренне хотел оказаться чем-то полезным Ренарду. Мысли на время поглотили его, и он не сразу заметил, что слепой жрец прошагал по поляне и направился глубже в Сонный лес.

Киллиан нахмурился и остановился. Через пару мгновений замер и Ренард — похоже, услышав, что его спутник отстал.

— В чем дело? — тихим голосом, похожим на пугающий шелест ночного ветра, спросил слепой жрец. Киллиан неуверенно прочистил горло. Он нисколько не хотел акцентировать внимания на слепоте Ренарда, однако не знал, как сказать ему, что они почти миновали подходящее место для тренировок.

— Я подумал… может, нам стоит потренироваться здесь? — спросил он.

Ренард, до этого стоявший к нему спиной с едва повернутой головой, теперь стал к нему лицом. На его тонких губах играла миролюбиво-угрожающая улыбка, от которой по коже невольно пробегал холодок. Киллиан поежился под «взглядом» его невидящих глаз.

— С чего ты так решил, жрец Харт? — голос его был льдисто-холодным, каждый звук казался колким и острым, как игла.

Киллиан постарался взять себя в руки.

— Я подумал, что эта поляна вполне бы подошла для тренировки. Здесь достаточно места. — Он помедлил, постаравшись понять, что за выражение появилось на бесстрастном лице светловолосого жреца. Так ничего и не поняв, он продолжил: — И при необходимости мы сможем быстро прийти на помощь Бенедикту. Или Иммару. Мало ли, что может случиться. Нам не стоит отходить далеко.

Несколько мгновений Ренард стоял молча. Киллиан не мог избавиться от ощущения, что этот человек смотрит на него, и временами ему казалось, что Ренард не слеп, а обладает каким-то другим, особым и даже более острым, чем у обычных людей, зрением.

Молчание всего за несколько секунд сделалось совершенно невыносимым. Киллиан сжал руки в кулаки, резко выдохнул и заговорил:

— Послушай, ты можешь перестать вести себя со мной, как надзиратель в тюремной камере, который только и ждет момента, чтобы отвесить нерадивому узнику плетей? Я этим сыт по горло! Ты каждый раз смотришь на меня так, будто испытываешь меня, а при этом все необходимые испытания я уже прошел, и ты сам упомянул об этом при Иммаре. Бенедикт взял меня в свою команду, и тебе стоит смириться с этим!

Ренард ядовито усмехнулся.

— Я на тебя не смотрю, — спокойно отозвался он, сделав акцент на последнем слове. — Не в моих это привычках, знаешь ли.

Киллиан резко выпрямился, словно кто-то больно ткнул его между лопаток, и задержал дыхание.

Бесы меня забери! Почему я использовал это слово?

Совладав с собой, он выдохнул и примирительно произнес:

— Иногда кажется, что именно смотришь, Ренард. Признаться честно, я не представляю себе, как ты это делаешь. Ты ориентируешься в пространстве так, как не каждый зрячий человек это сможет, и это вызывает огромное уважение. Но мое предложение насчет тренировки на этой поляне ты явно воспринял как укор своей слепоте и теперь пытаешься поставить меня в неловкое положение. А после, скорее всего, поставишь в него и на тренировке, потому что нам обоим известно, что как боец ты превосходишь и меня, и Иммара, и Бенедикта. — Он сделал паузу, глядя на то, как невыразительное лицо Ренарда отчего-то смягчает черты. — Думаешь, я делал акцент на твоей слепоте, когда предложил эту поляну? Что ж, ты прав. Да, делал. Но в отличие от тебя я постарался подобрать максимально отстраненные аргументы, не привязанные к твоему недугу, чтобы дать тебе понять по косвенным признакам, что ты пропустил поляну и уже готов удалиться глубже в лес. Я стремился никоим образом не задеть твоей гордости, а ты подначиваешь всех и каждого поступить наоборот, чтобы потом ты мог со всей справедливостью им за это воздать! — Киллиан покачал головой, и в сердцах добавил, мужественно выдержав «взгляд» слепых глаз: — Это нечестно.

Ренард склонил голову набок. Черты лица его заметно смягчились, а улыбка из угрожающей трансформировалась в одобряющую.

— Я прекрасно знаю, где мы сейчас находимся, — снисходительно хмыкнув, сказал он. — На поляне совершенно другие звуки, нежели в густом лесу. Здесь по-другому звук отражается от деревьев, здесь иначе воспринимаются ощущения тела. Когда деревья находятся рядом, их можно ощутить даже на расстоянии. Здесь же я понимаю, что они далеко. Определять направление для дальнейшего пути мне помогает ветер, дуновение которого я чувствовал, пока мы шли сюда от хижины Ланкарта.

Киллиан недоверчиво изогнул бровь. Он понятия не имел, что своим телом можно уметь воспринимать столько информации от окружающего мира. От одной лишь попытки представить, каково это, у Киллиана голова пошла кругом.

— Вот ведь… — только и сумел выдавить он, чем вызвал у Ренарда понимающую усмешку.

— Когда рождаешься слепым, чтобы выжить, учишься приспосабливаться и использовать для этого свои сильные стороны, — сказал он.

Киллиан прочистил горло.

— Если ты и так знал, где мы находимся, почему же пошел дальше в лес?

— Уж точно не для того, чтобы мы потеряли время на этот разговор, — усмехнулся Ренард. — Там, в лесу, чуть дальше от деревни Ланкарта есть еще одна поляна. Я предпочел бы провести тренировку на ней, вдали от нежелательных свидетелей. — Он заговорщицки кивнул. — Не думаю, что тебе бы хотелось отвлекаться на живых мертвецов во время занятия. Насколько я помню, это твое первое занятие после долгого перерыва, ведь так?

Киллиан вздохнул и кивнул. Затем тут же опомнился, поняв, что Ренард не может увидеть его кивка, и произнес:

— Да. Первое.

— Тогда нам лучше поскорее его начать, — улыбнулся Ренард, снова развернувшись и уверенно побредя в лес.

Киллиан на этот раз не стал держаться позади него и поравнялся с ним.

Некоторое время они шли молча, затем Ренард заговорил вновь:

— Знаешь, твоя пылкая речь в мой адрес… — Он качнул головой. — Не каждый может со мной так говорить. Почему-то. Такое чувство, что многие считают меня неполноценным из-за этой слепоты, но при этом боятся меня разозлить.

Киллиан вздохнул.

— Не сочти за грубость, но, по-моему, многие боятся тебя оскорбить, а не разозлить. Ты держишься очень жестко, производишь очень яркое впечатление. Одно то, что ты много лет входишь в передвижную группу великого палача Арреды, говорит о многом. Думай, что хочешь, но авторитет Бенедикта оставил свой отпечаток и на тебе. Так вот, люди боятся разозлить, скорее, Бенедикта — если оскорбят тебя.

Ренард выслушал мнение молодого жреца, на миг поморщился, но затем оценивающе улыбнулся, не поворачивая к нему головы.

— Что ж… пожалуй, резонно, — коротко отозвался он.

— Прости, если задел тебя. Просто мне кажется, что со стороны это может выглядеть так. По крайней мере, у меня это было так. До того момента, пока я не узнал о тебе побольше, — он хмыкнул. — Кстати сказать, ты умело извлекаешь из этого все необходимые преимущества.

Ренард кивнул.

— Смышленый ты все-таки малый, жрец Харт.

— Не без этого, — вернув ему ухмылку, отозвался Киллиан.

Они снова продолжили свой путь молча. Киллиану показалось, что они идут уже целую вечность, как вдруг он действительно увидел перед собой поляну. Ренард безошибочно остановился на ней, сделав всего пару пробных шагов, чтобы убедиться, что пришел, куда нужно.

— Мы пришли? — осторожно поинтересовался Киллиан.

— Да, жрец Харт, — кивнул Ренард. — Пришли. Разве не видишь?

Киллиан прерывисто вздохнул. Часть его желала сразу же схватить меч и начать сражаться. Он помнил, как Бенедикт рассказывал, что Ренард частенько забывает о том, что бой тренировочный. А после недавнего разговора он мог забыть об этом намеренно. Однако Киллиан переборол свое опасливое желание.

— Тогда… начинаем тренировку?

— Пока нет, — спокойно отозвался Ренард. — Тебе предстоит сделать кое-что еще перед тем, как мы начнем. — Он неопределенно обвел рукой поляну. — Сложи и подожги три маленьких костра с разных сторон поляны. Только осторожно. Мы же не хотим устроить лесной пожар.

Киллиан изумленно уставился на него, однако Ренард не счел своим долгом даже повернуть голову в его сторону.

— Что? — переспросил Харт. — Зачем? Мне не костры укладывать надо тренироваться, а сражаться. Я и так пропустил слишком…

— Считай это необходимой разминкой перед занятием.

Киллиан нахмурился.

— Ренард, — серьезно обратился он, — не надо.

— Нет, надо, Киллиан, — в тон ему отозвался жрец Цирон. — Про твои натянутые с отношения с огнем мы знаем оба.

— Они не натянутые. Я могу разжечь костер, я не раз делал это при Бенедикте.

— А каково тебе будет сражаться, когда три костра будут ограничивать зону твоих перемещений? Насколько я знаю, Бенедикт всегда вел с тобой тренировки в относительном отдалении от костра, пока старался сосредоточить твое внимание на технике боя. Сейчас пришло время проверить, что из этого осталось у тебя в памяти. Для этого приблизим условия к реальным и напряженным. Один из основных элементов, которые могут вывести тебя из равновесия — это огонь. Так что разводи костры, Киллиан. Те теряй времени.

Последние слова он добавил с легким намеком на усмешку.

Киллиан терпеливо вздохнул.

— Ты уверен, что после перерыва есть смысл в таком поединке? Может, сначала отточить технику?

Ренард покачал головой.

— Именно после и перерыва стоит устраивать подобные поединки. Так ты лучше всего увидишь, сколько сумел дать тебе Бенедикт на занятиях. Итак? — Он усмехнулся. — Ты будешь продолжать спорить или, наконец, приблизишь начало тренировки?

Киллиан сжал руки в кулаки и скрипнул зубами. После всех громких речей, что он произнес в адрес Ренарда Цирона, проявить слабину было непозволительно. Да и снова, презирая себя, просить отменить это неприятное условие было попросту невыносимо.

Киллиан приступил к выполнению указания, старательно начав выкладывать сначала первое место для небольшого костра, затем второе и третье. Закончив с этим, он принялся собирать хворост и ветки. Ренард Цирон все это время стоял со сложенными на груди руками, его невидящие глаза «смотрели» в одну неопределенную точку пространства, но при этом лицо его хранило внимательное, сосредоточенное выражение, и Киллиан понимал, что стоит ему сделать что-то недостаточно тщательно, Ренард тут же отметит это, уловив то ли на слух, то ли и вовсе телом.

Харт старался работать быстрее, ненавидя Ренарда за эту трату времени. Одновременно с тем мысленно он понимал, что в чем-то слепой жрец прав, и ему вовсе не хотелось проверять, насколько сильно огонь может повлиять на него. Тем не менее, он продолжал выполнять задание.

Наконец, все было готово.

Ренард, казалось, уловил, что с подготовкой мест для костра Киллиан справился. Он сделал несколько шагов в направлении молодого жреца, протянув ему кремни, которые, как оказалось, он хранил в поясном мешочке.

— Ты запланировал это изначально? — поморщился Киллиан, принимая из его рук кремни и почти беспомощно глядя на будущий первый костер.

— Я предложил Бенедикту провести с тобой такую тренировку, и он согласился с тем, что это может оказаться болезненным, но полезным. Изначально планировалось, что это занятие непременно пройдет под его чутким надзором, но, как ты знаешь, планы несколько изменились.

Киллиан сокрушенно вздохнул и начал разжигать первый костер. Пламя долго не желало заниматься, словно повинуясь воле молодого человека, однако, в конце концов, у него получилось справиться с первым костром. Как только пламя начало разгораться, Киллиан обнаружил, что невольно отшатывается от огня. Он толком не мог объяснить свой неразумный страх перед пламенем — в данном случае он вряд ли мог принести вред. И все же…

Перед глазами неистово проносились картины, как Киллиан случайно падает в огонь, задевает его ногой, и пламя перекидывается на одежду, начинает пожирать кожу, как тогда, в Талверте… или как оно пожирало тело Ганса Меррокеля в Олсаде.

Киллиан резко выдохнул.

— Теперь ты понимаешь, что испытываешь перед огнем страх? — ровным голосом спросил Ренард.

— Да, — сквозь зубы процедил Киллиан.

— И его необходимо перебороть. Поверь, я делаю это не из злорадства. Я делаю это ради твоего же блага.

— Ненавижу эту формулировку, — почти обиженно буркнул Киллиан, переходя к следующему костру. Ренард молчаливой тенью проследовал за ним.

Как только все три костра были разожжены, Ренард обнажил меч и застыл в центре поляны.

— В Олсаде, — начал он, став наизготовку, — я улучил возможность столкнуться в бою с Аэлин Дэвери. Она выбрала очень хорошую тактику: старалась не выдавать себя ничем — ни звуком, ни движением. Ждала, когда я сам выберу направление для атаки, и уходила в парирование, выжидая того момента, когда сама сможет нанести решающий удар. Предупреждая твое решение: такая тактика хороша в бою против слепых воинов, но таковых на Арреде немного. Поэтому мы сегодня будем вести тренировку так, словно я воин, который может тебя видеть. Наша основная задача — вспомнить те навыки, которые дал тебе Бенедикт, и отточить твое мастерство сражаться при наличии сильного отвлекающего фактора.

— Огня… — кивнул Киллиан.

— Огня, — повторил Ренард. — Если почувствуешь, что тебе нехорошо, что теряешь контроль или впадаешь в панику, попроси меня остановить бой.

— Можно подумать, ты его действительно остановишь, — фыркнул Киллиан.

— Если бы у меня была цель убить тебя в этом тренировочном бою, разумеется, я бы не остановил. Но у меня цель другая. Итак? Ты готов?

До Ренарда донесся тихий металлический лязг, и он понял, что противник вынул меч из ножен. На губах Ренарда взыграла слабая улыбка.

— Слышу, что готов, — тихо произнес он и перешел в наступление.

Киллиан после болезни отвык от тренировок, поэтому на первые — удивительно быстрые — выпады Ренарда отреагировал топорно, едва не потеряв равновесия. Костры, разожженные им, расположились треугольником, вписав в относительно округлую поляну огненный геометрический контур, одна из вершин которого сияла прямо позади Киллиана. Ренард умело теснил его прямо к пламени, и сердце молодого человека невольно забилось быстрее. Он понимал, что еще несколько отчаянных попыток парировать удары Ренарда, и он полностью лишится душевной стабильности.

Не смей паниковать, это не выход. Реагируй. Думай, как дать ему отпор. Думай!

На миг Киллиан намеренно отразил удары на границе неумения, дав Ренарду понять, что совершенно растерян. Однако когда до костра оставалось около трех шагов, Киллиан резко уклонился от атаки Ренарда, нырнув вправо. Ренард, повинуясь прежнему импульсу, сделал еще два шага вперед и отскочил влево, в последний момент среагировав на жар костра и треск дров.

Теперь противников разделяло около восьми шагов. Киллиан стоял, тяжело дыша, с мечом наизготовку и ждал новой атаки Ренарда.

— Это было хорошо, — оценивающе произнес слепой жрец.

— Это было нечестно, — подрагивающим голосом отозвался Киллиан. — Я не знал, среагируешь ты или обожжешься. И, сказать по правде, мне было все равно.

Ренард усмехнулся.

— Меня от того, чтобы заставить тебя отступить прямо в костер, удерживало лишь слово, которое я дал Бенедикту.

— Слово? — Киллиан недоверчиво изогнул бровь.

— Я пообещал, что не загублю тебя, — хмыкнул Ренард. — Нападай.

Киллиан попытался собраться с силами. Периферийным зрением он старался изучать окружающий пейзаж и оценивать, насколько далеко от него располагаются все три костра, однако зрение периодически словно встречало препятствие в виде мутной пелены. В голове что-то стукнуло, но Киллиан не обратил внимания на это странное ощущение. Он бросился на Ренарда, перейдя в наступление.

Слепой жрец парировал его удары без труда. Казалось, он заранее чувствует, куда его противник ступит ногой в следующий миг, откуда прилетит меч, которого он был даже не способен увидеть. Киллиан злился на непревзойденность своего соперника, но одновременно она подстегивала его. В какой-то момент злость уступила место холодному разуму и телесной памяти. Руки и ноги начали вспоминать каждую тренировку, проведенную с Бенедиктом. Киллиан стал двигаться более плавно и заметно легче.

— Отлично! — выкрикнул Ренард в разгар боя.

Киллиан промолчал, продолжив проводить удар за ударом.

— Ты способен довольно долго поддерживать режим схватки, это необычно. Но не найдя слабую точку противника, ты рано или поздно выдохнешься, — спокойно произнес Ренард. Казалось, он даже не запыхался, а Киллиан уже чувствовал, что обливается потом и с трудом может дышать.

Дышать… — мысль о затрудненном дыхании родила вспышку страха. Киллиан нанес небрежный удар, который позволил Ренарду попросту выбить меч у него из рук. В кисти вспыхнула боль, но Киллиан не сумел среагировать на нее. Зрение снова подернулось какой-то пеленой, от которой все вокруг стало мутным и размытым, но при этом Киллиан, казалось, видел перед собой странный узкий тоннель, в котором зрение все еще оставалось четким. Он протягивался к кому-то или чему-то, что непременно необходимо было найти…

В голове снова что-то тяжело застучало. Киллиан сглотнул плотный комок слюны, внезапно осознав, что испытывает нечеловеческий, звериный голод.

— Харт? — окликнул его Ренард.

Дыхание с трудом вырывалось из груди, но теперь Киллиан не думал о том, что может задохнуться. Единственное, о чем он мог думать, это о всепоглощающем чувстве голода, которое влекло его в лес.

Не помня себя, он сорвался с места и помчался сквозь деревья, следуя неизвестному доселе инстинкту. Он прекрасно понимал, что голод, одолевший его, невозможно будет унять в деревне некроманта, потому что… он и сам не понимал, почему. Но инстинкты были сильнее его, и он мчался вперед, следуя узкому зрительному тоннелю, не реагируя на все отдаляющиеся от него оклики Ренарда.

***

Слепой жрец некоторое время в полном непонимании продолжал стоять на поляне, не в силах разобрать, что произошло.

— Харт! — снова выкрикнул он.

Никакого ответа. Вокруг была лишь темнота, наполненная отвлекающими звуками, среди которых он никак не мог уловить, в каком направлении исчез Киллиан.

Что с ним случилось? — не переставал спрашивать себя Ренард. — Почему вдруг так изменился звук его дыхания? Как будто рядом со мной не человек, а дикий зверь.

Ренард попытался сосредоточиться и двинулся через лес наугад, не спеша убирать меч в ножны. Тьма продолжала парить над ним, дразнить его, не позволяя найти то, что нужно. Мускусный запах, которым теперь обладал Киллиан, оставил в воздухе лишь легкий расплывчатый след, и сложный составной аромат леса растворял его в себе, разбивая на мелкие облачка, которые нисколько не помогали нащупать верное направление.

Ренард присел, дотронулся до земли, поводил рукой над ней, уперся в нее ладонью, но так и не сумел ничего почувствовать — ни запаха, ни следов.

— Киллиан! — выкрикнул он и, к собственному удивлению, услышал в своем голосе растерянность. — Где ты? Отзовись!

Среди какофонии леса — стрекота насекомых, редких птичьих перекличек, шелеста поредевшей листвы и треска ветвей под собственными ногами — Ренард стремился вычленить лишь те звуки, что помогли бы ему напасть на след Харта, но их не было.

Понимая, что начинает нервничать, Ренард постарался двигаться быстрее, но дважды наткнулся на деревья, сопроводив это нелепейшее происшествие порцией крепких ругательств. Он невольно попытался вспомнить, когда в последний раз не замечал предметы на расстоянии и налетал на них. Это было так давно, что он не мог вызвать в памяти этот момент. Почему же сейчас…

Снова прислушавшись к лесу, Ренард понадеялся уловить нечто, спугнувшее Киллиана и заставившее его сбежать. Отогнав чувство надуманной опасности, он максимально отстранился от собственных предположений и обратил весь свой чуткий слух к объективной реальности. Мир говорил с ним на особом языке, и Ренард знал, что если рядом находился кто-то, представляющий опасность, он должен был выдать себя хотя бы звуками дыхания. Если только он не засел где-то в укрытии на приличном расстоянии. Но в этом случае Ренард сильно сомневался, что противника заметил бы Киллиан — таким вниманием мальчишка был явно обделен.

— Харт, бесы тебя забери! Отзовись! — воскликнул он снова, убедившись, что поблизости никакой опасности нет.

К нему вернулось лишь слабое эхо его собственного голоса.

Я не смогу его найти… — пронеслось у него в голове.

Словно в подтверждение этой мысли Крипп решил жестоко подшутить над ним и поставил на его пути еще одно дерево, которого Ренард не почувствовал. Он больно врезался в него, чуть оцарапав щеку выступающей острой веткой, и выругался вновь.

Звуки леса продолжали дразнить его. Впервые за много лет Ренард Цирон почувствовал беспомощность, обусловленную его врожденным физическим недугом. Горло сдавил тугой комок обиды, и он невольно приложил руку к основанию шеи. Требовалось отогнать и заглушить мешающие ощущения собственного тела, чтобы вновь обрести ясность восприятия и продолжить поиск.

Он не знал, сколько блуждал по лесу. В какой-то момент он вновь начал на расстоянии ощущать деревья в незнакомом лесу и уже мог не натыкаться на них через каждые несколько шагов. Однако идти он был вынужден, убрав меч и беспомощно водя руками по сторонам ради предосторожности. Он всегда избегал этого, потому что считал, что это делает его жалким, но сейчас вытянутые руки были его единственным подспорьем.

Боги, — думал он, — я понял ваше послание. Вы хотите воздать мне за мою гордыню, за то, о чем говорил мне Киллиан. Я готов понести наказание, но этот мальчишка нуждается в моей помощи, и если я останусь так… слеп, я не смогу найти его. Помогите мне! Дайте мне знак, который поможет услышать его. Прошу вас!

Сперва казалось, боги Арреды остались глухи к мольбе слепого жреца. Однако через несколько мгновений Ренард уловил в отдалении какой-то странный звук, никак не напоминающий привычный шум леса. Он порывисто двинулся в нужную сторону. Странное чавкающее рычание усиливалось по мере его приближения. Он слышал какой-то булькающий звук. До носа постепенно начал долетать металлический соленый запах крови… точнее, шерсти, пропитанной кровью. И мускус. Ошибки быть не могло.

— Киллиан? — Ренард остановился и неуверенно позвал молодого жреца.

Короткий гортанный рычащий звук был ему ответом. Ренард не шевелился. Рука легла на рукоять меча, сердце забилось чаще. Он не понимал, с чем столкнулся, и рядом не было его соратников, чтобы дать подсказку. А ведь он уже много лет не задумывался о том, что ему может быть нужна такая помощь!

И вдруг сквозь гортанное рычание начало слышаться что-то человеческое. Нечто, похожее на стон.

— Харт? — вновь беспомощно окликнул Ренард. — Это ты? Боги, скажи хоть что-нибудь!

Послышался странный звук — будто что-то мягкое и небольшое безвольно повалилось на землю. Что это могло быть? Тело Харта, которого загрызло иное существо или большой дикий зверь? Точнее, часть его тела, судя по звуку удара о землю.

Не совладав со своим страхом, Ренард вытащил меч из ножен и приготовился к атаке, прислушиваясь.

Рычания больше не было. Ренард услышал, как кто-то пятится от того места, куда упало нечто мягкое. До ушей слепого воина донесся звук хриплого тяжелого дыхания. Человеческого. Что бы ни случилось, Харт явно был еще жив.

— Киллиан! — не сумев скрыть в голосе облегчения, воскликнул Ренард, хотя меч убирать пока не спешил. — В чем дело? Стой на месте. Я помогу…

— Что со мной? — произнес знакомый голос.

Никакого разъяснения ситуации этот беспомощный вопрос не дал, но Ренард подумал, что если б Киллиан столкнулся с кем-то, представляющим опасность, он бы в первую очередь предупредил именно об этом, а не стал задавать странные вопросы… по крайней мере, если верить тому, что рассказывал Бенедикт о его схватке со спарэгой. Повинуясь своему чутью, Ренард убрал меч в ножны.

Тем временем послышался звук сильного рвотного позыва. Ренард понял, что молодого жреца только что вывернуло возле дерева, стоявшего недалеко. Что бы ни происходило, нужно было помочь, и Ренард уверенно шагнул вперед.

— Нет! — отчаянно выкрикнул Киллиан. — Не подходи! Со мной что-то не так… я…

Он осекся на полуслове. Ренард в ужасе услышал, что Киллиан начинает задыхаться, но не мог понять, что послужило тому причиной.

— Харт! — снова воскликнул слепой жрец, на этот раз одним рывком преодолев разделявшее их расстояние. Нога его едва не споткнулась обо что-то мягкое. Что это было? Он не знал.

Стараясь не думать о том, что могло случиться, Ренард потянулся рукой на звук хриплого дыхания, и ухватил, наконец, Киллиана за руку. Тот попытался отпрянуть, но не смог. Он словно лихорадочно старался ухватить ртом порцию воздуха, но был не в силах этого сделать. Что-то, казалось, мешало ему. Что это могло быть? Какая-то рана? Но ведь не было слышно других противников, которые могли бы нанести ее! Тогда что? Стрела засевшего в укрытии врага, попавшая в грудь? Но и звука выстрела или звука врезавшейся в тело стрелы не было. Что произошло?

— Харт, в чем дело? Что с тобой? Ты ранен?

Ренард лихорадочно поводил руками перед собой, задев подбородок Киллиана. Он почувствовал, что его ладонь коснулась чего-то мокрого, но не слюны. Кровь. Откуда? Изо рта? То есть, все-таки, в легкое попала стрела? И теперь он не может дышать?

Боги…

— Куда тебя ранили, Киллиан?

В ответ лишь хриплая попытка вдохнуть и придавленный тяжелый стон. Вновь рванувшись прочь от Ренарда, Киллиан не удержал равновесие и тяжело повалился на колени.

Похоже, что все-таки ранен… бесы! — выругался про себя Ренард, опустившись на колени рядом с ним.

— Направь мою руку, покажи, где рана, я попытаюсь помочь!

— Не могу… дышать… — только и сумел произнести Харт.

— Это я уже понял, бесы тебя забери! — прорычал Ренард нехарактерно громким для себя голосом. Не дожидаясь ответа от Киллиана, он начал водить руками по его груди, горлу и животу, пытаясь понять, где может быть повреждение.

Ничего. Никаких признаков раны. И при этом дышать он все еще не мог. И откуда-то ведь взялась кровь…

— Я не понимаю, — тихо произнес Ренард, услышав в собственном голосе мольбу. — Я не понимаю, что происходит. Помоги мне. — Голос его дрогнул. — Помоги найти, как тебе помочь. Я не могу, Харт. Я не вижу…

— Это… приступ… не рана, — едва слышно прохрипел молодой человек.

Приступ?

Про удушье, которым страдал Киллиан во время болезни, Ренард знал. Только как с ним бороться, не имел ни малейшего понятия. А времени на выдумки не было.

Повинуясь интуиции, Ренард обошел Киллиана так, чтобы оказаться у него за спиной, и вновь опустился на колени. Одной рукой придержал его за плечо, а другую положил на грудь задыхавшегося юноши, чтобы по возможности через кожу понять, в чем может быть причина проблемы с дыханием. Он чувствовал, что где-то оно чем-то блокируется, но, казалось, причина возникла из ниоткуда.

Он делает это сам. Он не понимает, что враждует с собственным телом! — догадался Ренард.

— Киллиан, слушай меня. Я сейчас буду медленно отнимать руку от твоей груди. Попытайся заставить свою грудную клетку подняться вслед за ней. Не вдыхай, просто подними. Механически.

Киллиан, казалось, не совсем понимал его, однако, надо отдать ему должное, он повиновался.

— Хорошо. Все хорошо, Киллиан. Еще раз.

Он вновь попытался панически втянуть в себя воздух, тело напряглось, как струна, но Ренард лишь сильнее сжал его плечо.

— Нет, не надо пытаться сделать это через силу, слышишь меня? На самом деле ты можешь дышать. Можешь! Твоему телу просто нужно об этом вспомнить. Закрой глаза, сосредоточься на том, чтобы заставить грудную клетку двигаться. Медленно, очень медленно. Вдыхай тоже медленно, помалу, понемногу. Ты можешь дышать — в противном случае ты бы уже потерял сознание.

Киллиан сделал новую попытку вдохнуть — на этот раз чуть менее судорожную.

— Уже лучше. — Ренард попытался говорить так, чтобы в голосе его звучала улыбка ободрения. — Воздух поступает, пусть и помалу. Ты справишься, слышишь меня? Давай снова.

Он не понял, сколько времени прошло. Казалось, они провели так около четверти часа. Затем Ренард услышал, что дыхание Киллиана становится легче, свободнее. Приступ — чем бы он ни был вызван — похоже, миновал.

— Ты… — с трудом выдавил Харт, начав невольно дрожать. — Спасибо…

Ренард и сам ощутил легкое головокружение. На это злоключение у него ушло на удивление много сил.

Несколько мгновений они провели в молчании, нарушаемым лишь старательным дыханием Киллиана. Наконец, Ренард услышал, что молодой человек задышал легче.

— Ты в состоянии объяснить, что произошло? — спросил он наконец. — Откуда кровь?

— Она… не моя, — прохрипел Киллиан.

— Того зверька, который лежит неподалеку? Это ты убил его?

Ответом ему было молчание, и Ренард нахмурился.

— Жрец Харт, кивок или качание головой — не лучший способ ответить мне.

— Прости… да. Это сделал я.

— Зачем? — настороженно спросил Ренард.

— Я чувствовал голод. Я… не мог остановиться. Что-то повлекло меня в лес и заставило загрызть кролика.

— Кролик, значит, — рассеянно повторил Ренард.

— Я не понимаю. Что со мной происходит? — Голос Киллиана предательски задрожал. — Кто я теперь? Кем я стал? Я монстр…

Ренард поднялся, продолжая держать руку на плече молодого жреца.

— Нет. Нет, Харт, ты не монстр. Давай вернемся в деревню, расскажем обо всем Ланкарту. Он придумает, что делать. Больше никаких изменений у тебя нет? Внешние проявления схожести с хаффрубами?

Киллиан судорожно вздохнул.

— Нет. А… запах? — опасливо спросил он. — Я сильнее пахну мускусом, чем раньше?

Ренард усмехнулся.

— У тебя изо рта пасет блевотиной и кровью. Вот эти запахи — резкие. А запах мускуса сильнее не стал.

Киллиан невольно нервно хохотнул.

— Все будет хорошо, Харт, — ободряюще произнес Ренард. — Давай, поднимайся. Вот так. — Он помог ему встать, и прислушался к звукам леса. — Вернемся в деревню. На этот раз вести придется тебе. Пока я плутал тут и искал тебя, я совершенно заблудился.

***

Адес, Малагория

Двадцать девятый день Мезона, год 1489 с.д.п.

Мальстен Ормонт стоял на палубе корабля, мерно раскачивающегося на тихих волнах Большого моря, и смотрел вдаль. Оба его сердца бились чаще обычного, и что-то щемящее — такое далекое и почти забытое — сжимало их, словно в тяжелом кулаке кузнеца. Ветер трепал отросшие волосы и играл с полами его плаща. Мальстен задумчиво глядел прямо перед собой, и руки его сжимали борт с такой силой, что костяшки пальцев становились белее известки.

Адес.

Малагория.

Обитель Солнца.

Вот мы и прибыли, — сказал себе Мальстен, почувствовав, как к горлу от волнения подкатывает тяжелый комок. Приближающийся берег портового города был точно таким, каким Мальстен запомнил его, когда убегал отсюда в Сагессе 1486 года.

Если задуматься, все это было, совсем недавно, — подумал он, вспоминая все события, которые предшествовали его побегу. — Но мне иногда кажется, что я сбежал отсюда целую жизнь назад. И вот он, Адес. Такой же, как и был — многолюдный, дышащий жаром Обители Солнца, кипящий, живой…

Мысли прервало чье-то нежное, но одновременно настойчивое прикосновение. Он глубоко вздохнул и посмотрел на Аэлин Дэвери. Она прильнула к нему, устремив взгляд на порт Адеса, и вздохнула.

— Не верится, что мы здесь, — тихо произнесла она.

— И впрямь не верится, — с трудом отозвался Мальстен, невольно напрягаясь всем телом. Аэлин нежно провела рукой по его плечу.

— Пока было время, я поизучала карты. Нам потребуется около пары дней, чтобы добраться до порта на реке Видас. Оттуда сможем сесть на лодку и добраться до Грата. Нужно быть максимально осторожными, чтобы не попадаться на глаза местным. Не знаю, следят ли за нами разведчики Бэстифара, но если следят, стоит держать ухо востро. Если он приготовил к нашему прибытию какое-то представление, то, памятуя о его усердии в Сальди, готова поспорить, что он сделает все, чтобы его разыграть, как задумывалось. — Она нахмурилась, нервно усмехнулась и опустила голову. — Прости. Я ведь сейчас, наверное, лучше не сделала? Признаться, я собиралась придать тебе уверенности, а не стращать.

Мальстен снисходительно улыбнулся, продолжив глядеть на приближающийся контур Адеса, а затем повернулся к Аэлин и нежно поцеловал ее в лоб. Она посмотрела на него почти удивленно: отчего-то сейчас этот мягкий жест показался ей особенно выразительным. Аэлин не могла забыть, что Мальстен предпринял это путешествие в первую очередь ради нее, чтобы помочь ей спасти отца. Да, у него были свои неразрешенные вопросы на малагорской земле, но Аэлин прекрасно понимала, что он ни за что не отправился сюда, если бы не она. Поэтому чем ближе они подходили на «Золотом луче» к Адесу, тем больше уважения и благодарности она к нему испытывала.

— Ты не напугала меня, я ведь знал, куда я направляюсь. Стало быть, знал, как должен среагировать на приближение к Малагории.

Аэлин тяжело вздохнула, наблюдая за ним. Сейчас он казался отрешенным, почти холодным, ничего не чувствующим, нежность испарилась из его глаз. Незнающий человек мог бы сказать, что внутри него царит пустота, но Аэлин была уверена, что он переживает так, как не переживал уже очень давно.

— Мальстен, — она снова погладила его по плечу, — не делай вид, будто тебя не тревожит прибытие на этот берег Большого моря, мы ведь оба знаем, что это неправда. В этом тебе меня не обмануть.

Данталли округлил глаза от удивления.

— Я и не думал тебя обманывать, — вымученно улыбнулся он. — Я давно принял твой совет и доверяю тебе, ведь это, как ты говорила, полезно для здоровья. — Его улыбка стала шире, и на левой щеке показалась одинокая ямочка. Он привлек Аэлин к себе и обнял, глубоко вздохнув. Она прикрыла глаза и прислушалась к быстрому перестуку двух сердец в его груди. Множество раз за время плавания она засыпала под этот звук, обнимая Мальстена и кладя голову ему на грудь. Сейчас его сердца бились заметно быстрее, чем обычно.

Данталли несколько мгновений молчал, а затем, наконец, признался:

— Я боюсь встречи с ним.

Аэлин медленно отстранилась и серьезно посмотрела на него, приготовившись внимательно слушать.

— Ради того, чтобы я явился сюда, он устроил настоящий спектакль, и я не знаю, что именно он хочет сделать его финалом. Торжественное возвращение? Расправу? Месть? Прощение? Я даже не знаю, понял ли он, почему я покинул Малагорию, или до сих пор этого не знает. Я никогда не мог понять, как он мыслит и чем руководствуется. И мне страшно. — Мальстен прикрыл глаза, тяжело вздохнув. — Если честно, страшно настолько, что часть меня хочет тут же сесть на обратный корабль и вернуться на материк. — Он поджал губы и покачал головой. — Прости. Не стоило этого говорить. Я так не поступлю, ты ведь знаешь это…

Аэлин сочувственно сдвинула брови. Она тоже волновалась перед предстоящей попыткой спасения своего отца, но понимала, что ее переживания все же имеют иную природу. Они касались только успеха или неуспеха предстоящего мероприятия, но с Малагорией или ее царем Аэлин ничто не связывало. Кроме, разве что, одной встречи в Сальди.

Она снова виновато посмотрела на Мальстена. Он выглядел встревоженным, да, но она и представить себе не могла, что страх его так силен.

— По тебе не скажешь, что ты так сильно тревожишься, — заметила она.

— Только что я лишний раз убедился: от выражения страха никакого толку. — Он слегка улыбнулся. — В конце концов, я знаю, что наша встреча с Бэстифаром произойдет — рано или поздно, при тех или иных обстоятельствах. Поэтому нет смысла и дальше ее оттягивать.

Аэлин благодарно кивнула. Она действительно была рада, что он поговорил с ней об этом. Каждое откровение Мальстена Ормонта обыкновенно приходилось тянуть клещами, он не спешил делиться своими переживаниями — особенно если они были связаны с его прошлым.

Позади них послышались тяжелые шаги, и Мальстен обернулся. Аэлин тоже, хотя заранее распознала по звуку походки Заграта Кхана.

— Капитан, — учтиво склонила голову она, губы ее украсила почтительная улыбка.

— Леди Аэлин, — кивнул он и остановил взгляд на данталли. — Мальстен.

— Доброго утра, капитан Кхан.

— Хвала великому Мала, мы прибыли, — улыбнулся малагорец. При этом он продолжал испытующе смотреть на Мальстена. — Надеюсь, мне не придется жалеть о том, что я взял вас на борт?

— Не придется, — в который раз со всей присущей ему терпимостью отозвался данталли.

Несколько раз за это морское путешествие они с капитаном обсуждали причину возвращения Мальстена в Малагорию, его намерения и цели. Не забывал Кхан расспросить и о способностях данталли: о том, каким образом они контролируют сознание людей и как надолго могут подчинить их своей воле. Заграт Кхан оказался удивительно миролюбиво и любознательно настроен ко всему, что касалось природы данталли. В проклятие души из-за вмешательства нитей он, хвала богам, не верил, вопросы задавал беззлобно и без подозрительности. Огонек опасения загорался в его глазах, лишь когда речь в разговорах хоть мельком заходила о царе Бэстифаре шиме Мала. Мальстен прекрасно видел, что капитан Кхан опасается за судьбу своего правителя. По всему выходило, что Бэстифар стал отличным монархом, любимым и почитаемым народом — не только за принадлежность к роду Мала, но и за свои действия и преобразования, которые он в удивительно короткий срок осуществил по всему Независимому Царству.

Мальстен не раз уверял Заграта Кхана в том, что не собирается причинять Бэстифару вред. Однажды ему даже пришлось для успокоения души капитана рассказать всю историю, связавшую их с Бэстифаром узами дружбы. История произвела неизгладимое впечатление, под влиянием которого Кхан проходил несколько дней. И вот теперь он снова обращался к Мальстену с этими словами — «надеюсь, мне не придется жалеть».

Аэлин поражалась терпимости Мальстена — ей самой давно хотелось послать капитана к бесам с его сомнениями. Она уже сбилась со счета, сколько раз он начинал этот разговор. Как будто история, которую ему поведали, успела выветриться у него из головы вместе с гнавшим паруса ветром.

Тем временем капитан заговорил о другом:

— Когда прибудете в порт, будьте осторожны. Портовый район Адеса кишит воришками, жуликами и шулерами, которые будут вас зазывать и поспешат одурачить. Чем быстрее вы попытаетесь покинуть портовый район, тем лучше. Прямо там ни у кого не селитесь — хозяева там дерут бешеные деньги. В центре тоже будет дорого, но там хоть тише. Вообще, Адес — дорогой город. В этом ему уступает даже Грат, хотя, как-никак, столица.

Он замолчал, неловко почесав в затылке.

— Впрочем вы это, наверное, уже знаете? — усмехнулся он.

Мальстен почтительно кивнул.

— В Малагории, надо думать, многое изменилось за время моего отсутствия, так что мы весьма ценим ваши советы.

— Что ж, тогда послушайте еще один. Вы знаете, что национальный цвет Малагории — красный. Чтобы избежать лишних неприятностей, вам лучше его носить.

Мальстен прерывисто вздохнул. Он никогда не пробовал надевать красное. Каково это будет? Просто сразу придет расплата? Или что иное?

— Мы это учтем, — ответил он. Аэлин многозначительно посмотрела на него, но ничего не сказала.

— Тогда готовьтесь. Сейчас будем причаливать.

***

Корабль причаливал невыносимо долго. Отчего-то последние пару часов этого морского путешествия показались Мальстену растянутыми на одну глумливую вечность, и он ничего не мог поделать с тем, как тяжело давалось ему это ожидание.

Видя его напряженность, Аэлин постаралась отстраниться и не досаждать ему. Она понимала, что ему нужно время свыкнуться с мыслью о возвращении в Обитель Солнца.

Наконец, корабль пришвартовался в порту, и на нем закипела жизнь куда более бурная, чем за время всего плавания. Грузчики сновали туда-сюда, вынося коробки с товарами. Пассажиры нетерпеливо дожидались возможности сойти на берег. За время морского путешествия, даже несмотря на частые представления Мальстена и Аэлин, людям успело опостылеть море, и теперь они ждали минуты, когда смогут ступить на твердую землю Адеса.

Мальстен и Аэлин молча наблюдали за ними с палубы, не спеша сходить на берег. Они видели, как пассажиры, привыкнув к качке, неуклюже пошатываются и лениво отмахиваются от уличных торговцев, музыкантов и прочих портовых завсегдатаев. У кого-то почти сразу успели срезать с пояса кошелек, и порт наполнился возмущенным визгом «Держите вора!», на который толком никто не среагировал.

— Видишь что-нибудь подозрительное? — тихо спросила Аэлин.

— Пока нет, но это ни о чем не говорит, — ответил Мальстен, прищуриваясь. Обилие красных одежд на жителях Малагории было тяжелым для его глаз. Ему требовалось некоторое время, чтобы вновь привыкнуть к этому. — Если где-то здесь затаились кхалагари, заметить их будет непросто.

Позади вновь послышались шаги. Мальстен прикрыл глаза и по одному лишь звуку узнал походку рослого капитана.

— Не помешаю? — спросил он. — Гляжу, не спешите спускаться.

— Решили не лезть с толпой, — отмахнулся Мальстен. — Чего доброго придется давать еще одно представление. Сейчас это было бы некстати.

Кхан издал крякающий смешок.

— Мальстен… — вдруг тихо позвала Аэлин.

Данталли обернулся, проследив за ее взглядом и потрудился, наконец, стать лицом к капитану. Пришлось снова напрягать зрение: Заграт Кхан держал в руке какой-то сверток ярко-алого цвета.

— Подумал, вам пригодится, — дружественно сообщил капитан. — Денег у вас немного, так что тратиться в Адесе на покупку национальной одежды будет не с руки.

Аэлин виновато потупилась.

— Капитан, это слишком щедро. Вам не стоило…

— Позвольте мне самому решать эти вопросы, леди Аэлин. Будем считать это моей личной платой за особое удовольствие наблюдать ваши выступления. — Он заговорщицки улыбнулся, до боли напомнив Мальстену Бэстифара. Как заговоренный, данталли протянул руки, однако в последний миг отдернул их, не решившись принять этот сомнительный подарок. Аэлин заметила его смятение и взяла сверток сама.

— Спасибо, — тихо произнесла она.

— Вам пора, — кивнул Кхан. — Во время разгрузки судна вы здесь не к месту.

— Доходчиво, — улыбнулся Мальстен. — Спасибо вам за все.

Он протянул руку, и капитан энергично ее встряхнул. После этого Мальстен и Аэлин осторожно спустились по деревянному трапу в порт. Гул голосов Адеса стал громче и словно обступил едва прибывших путников. Им самим, как и пассажирам, за которыми они наблюдали с палубы, поначалу показалось, что твердая земля недостаточно качается под ногами, и отчего-то удерживать на ней равновесие было трудно. Мальстен почувствовал, что Аэлин слегка покачивается и взял ее под руку, постаравшись держаться как можно тверже.

Звуки флейт и крики прохожих, зазывающие вопли торговцев и яркие вспышки праздничных огней из малагорского пороха, мольбы попрошаек и интригующие возгласы художников, готовых написать имя путников древнемалагорской вязью, помощники-зазывалы, приглашающие поиграть в кости или взглянуть на заклинателей змей — все это смешалось в единую какофонию. Мальстен легко понял, отчего пассажиры «Золотого Луча» столь лениво отмахивались ото всех, стремясь как можно быстрее убраться подальше от пристани.

— Нам нужны деньги, — беспокойно пробормотала Аэлин, озираясь по сторонам. В глаза ей бросились вывески с местными ценами, и они не давали успокоения, даже при условии, что в центре города их можно будет поделить надвое.

Мальстен потряс головой, сбрасывая с себя рассеянность, навеянную вездесущим гулом Адеса, и напряженно улыбнулся.

— Давай сначала выберемся с пристани, а затем придумаем что-нибудь, — примирительно предложил он.

Вытянутый пирс, по которому они шли, вскоре закончился, и перед глазами предстала пестрейшая площадь из всех, что Аэлин Дэвери когда-либо видела в своей жизни. Дома Адеса, казалось, старались перещеголять друг друга в яркости — каждый был выкрашен в свой цвет. Один напоминал узорчатый пряник, другой походил на пустынный кактус, третий блистал на солнце оттенками бирюзы и позолоты.

— Буйство какое… — пробормотала Аэлин.

— Самое время сказать: добро пожаловать в Малагорию, — усмехнулся Мальстен, за что получил легкий осуждающий тычок в бок.

— Только сейчас понимаю, насколько отчаянной авантюрой была эта поездка. Мы почти нищие за Большим Морем. В этой стране мне охотой, скорее всего, не прокормиться, здесь совсем другие традиции. Боги, я же ничего здесь не знаю!

Казалось, Аэлин вот-вот ударится в панику. Мальстен развернул ее лицом к себе и положил руки ей на плечи.

— Похоже, пришел твой черед поддаваться страхам, — примирительно произнес он, улыбнувшись. — Аэлин, все хорошо. Я был в Малагории. Мы не пропадем, вот увидишь.

Она скептически посмотрела на него. Доводов для успокоения явно не хватало. Мальстен глубоко вздохнул, стремясь придумать что-то действенное, и вдруг услышал оклик:

— Смелее, путники! Вы удачно преодолели Большое море! Неужто боитесь испытать удачу в наперстках? Подходите! Подходите! Смелее путники…

Мальстен обернулся на голос и заметил худого прыткого малагорца, расположившегося за импровизированным столом, смастеренным из погрузочных коробок. Он был одет в белую рубаху навыпуск и ярко-алую жилетку, украшенную черной расшивкой. На ногах красовались цветастые шаровары и ботинки с длинными носами. Черные волосы вились и были перехвачены красной лентой вокруг лба, чтобы не лезли в глаза.

— Кажется, я нашел, где нам раздобыть пару аф, — хмыкнул Мальстен и уверенно направился к столу. Он прекрасно знал эти игры. Когда Бэстифар впервые показал ему Адес, он сразу рассказал, что большинство зазывал — мошенники.

Если оплетешь его нитями, заметишь, как ловко этот трюкач прячет шарик так, чтобы его и вовсе не было ни под одним наперстком. Некоторые из этих мошенников — откровенные неучи, и поймать их легче легкого. Другие могут творить чудеса. В детстве я любил развлекаться с такими, — рассказывал Бэстифар, когда они с Мальстеном сошли с корабля в Адесе после дезертирства из анкордской армии. Как выяснилось позже, под развлечениями он понимал возможность пронзить руку мошенника нестерпимой болью, чтобы он выронил шарик во время своих манипуляций. Бэс упоминал, что несколько раз толпа, как дикие звери, бросалась на обманщика, и приходилось спасать несчастного силами городской стражи.

— Мальстен? — настороженно обратилась к нему Аэлин. Она с хмурым видом последовала за ним. — Что ты удумал? Решил… поиграть?

— Доверься мне, — улыбнулся он. Следующие его слова были обращены уже мошеннику за импровизированным столом: — И что на кону?

— А что могут предложить путники? — обворожительно улыбнулся малагорец. — Принимаю всё: и малагорские афы, и аллоийские ливры, и фесо с материка. Ставки на удачу у вас в крови, разве нет? Вам ведь покровительствует богиня Тарт.

Мальстен нахмурился. В Малагории в почете был всего один бог из пантеона Арреды, и большинство жителей Обители Солнца не особенно любили даже упоминать других божеств. То, что этот человек говорил о Тарт, было почти прямым признанием в мошенничестве.

Сыграем по-твоему, Бэс, — подумал Мальстен. Отчего-то оба его сердца забились чаще в предвкушении.

— И то верно. Скажем, пять фесо против одной афы, что я выиграю. И да поможет мне Тарт, — приподняв голову в нарочитом вызове, бросил данталли. Аэлин ожгла его взглядом, который он предпочел проигнорировать.

— Идет, смельчак, — согласился малагорец.

— Эй! — Аэлин дернула Мальстена за рукав. — Сдурел? У нас почти ничего больше нет, — прошипела она.

— Доверься мне.

Аэлин нахмурилась.

Такая же самоуверенность у него была в Шорре, рядом с деревней Ланкарта. И что из этого вышло? — подумала она. Ей хотелось напомнить Мальстену о том просчете, но она сдержалась.

— Как тебя звать-то? — фамильярно спросил данталли у малагорца. Такая манера общения резала Аэлин слух, она не привыкла к такому амплуа своего спутника. Все говорило о том, что его образ — элемент продуманного представления, в успех которого охотница отчего-то не верила.

— Салазар, — широко улыбнулся малагорец. — А тебя?

— Смельчак вполне устроит, — отозвался Мальстен.

— Будь по-твоему, Смельчак. Монеты на стол? — Последние слова Салазар добавил, смягчив их вопросительной интонацией. Мальстен без малейшего колебания выложил на стол пять фесо. Салазар вновь расплылся в улыбке. — Что ж, следи за руками!

— Да поможет мне Тарт! — Мальстен картинно воздел глаза к небу и прикрыл их от яркого солнца. Аэлин, сжимая в руках подарок Заграта Кхана, уже подумывала, есть ли возможность кому-то продать эти накидки, чтобы заработать в случае неудачи.

Салазар показал шарик, который тут же убрал под левый наперсток — один из трех, что стояли на столе. А затем он принялся перепутывать их между собой, сначала медленно, затем быстрее, быстрее и быстрее.

— Запутаем твою удачу, — осклабился он. Руки его двигались с удивительной скоростью, и, наконец, он остановился. — Ну что ж, выбирай.

Мальстен склонил голову набок и потер заросший подбородок, призадумавшись. Он занес руку над левым наперстком, однако делать выбор не спешил. Аэлин нервно следила за ним, кусая губы от напряжения.

— Под правым! — вдруг выкрикнул Мальстен. — Я уверен.

Аэлин затаила дыхание.

— Выбор сделан, Смельчак, — нараспев ответил Салазар, краем глаза следивший за людьми, которых заинтересовали его громкие речи. Зрители, чье внимание было притянуто вспыхнувшим азартом, начали понемногу стягиваться к импровизированному столу. Салазар не стал их томить и поднял правый наперсток. Под ним оказалось пусто.

Аэлин шумно втянула воздух.

Мальстен приложил руку к груди и отшатнулся, на лице его отразился шок, который трудно было назвать поддельным.

— Не может быть! Это… я же видел…

— Удача временами слепа, Смельчак.

— Я видел, что он был там! — громко вскричал Мальстен, привлекая тем самым еще больше народа. Аэлин приблизилась к нему, готовая взять его за рукав и увести. Выражение лица ее было траурным. Если их положение на другом берегу Большого моря и могло стать хуже, она не представляла себе, как.

— Хватит. Доигрался? Идем, — строго сказала Аэлин.

— Нет! Я хочу отыграться. Я должен!

Аэлин оторопела. Она и представить себе не могла, что Мальстен азартен. Но видя маниакальный блеск его глаз, ей трудно было этого не признавать.

— Не надо. Давай просто уйдем, — процедила она сквозь зубы.

Салазар наблюдал за разгоравшейся ссорой с неподдельным интересом.

— Удача любит смелых, — подзадорил он. — И если тебе есть, что поставить на кон…

— У нас нет больше денег, — нахмурилась Аэлин.

— Нет, есть! Немного, но есть. Я отыграюсь, вот увидишь!

— Что ты творишь? — прошипела Аэлин.

Вместо ответа Мальстен извлек из кармана еще несколько монет и, видят боги, это были их последние деньги. Салазар жадно накрыл их ладонью.

— Ставка прежняя? Афа против пяти фесо?

— Я отыграюсь, — с тихой яростью заявил Мальстен.

Аэлин в ужасе смотрела на него, не узнавая.

— Готов? — спросил Салазар. Мальстен кивнул.

Ничего не подозревающий мошенник поместил шарик под средний наперсток и принялся вращать остальные, стремясь отвлечь внимание. Он не знал, что черные невидимые нити уже оплели его руки. Одна из них легко коснулась сознания и не позволила ему отследить, что шарик со стола он не убрал.

Мальстен с неподдельным нервным напряжением, вызванным не игрой, а необходимостью контролировать сознание марионетки, ждал результата. Салазар отнял руки от наперстков и с огнем в глазах посмотрел на Мальстена.

— Делай выбор, Смельчак.

— Под средним, — коротко сказал данталли.

— Уверен? Не хочешь еще подумать? — науськивал Салазар.

— Ты сам говорил, удача любит смелых.

Аэлин нахмурилась сильнее прежнего. Что-то в голосе Мальстена показалось ей неприкрытой угрозой. Казалось, если сейчас шарик не окажется под средним наперстком, он выхватит саблю и пересечет Салазару горло.

Наперсток поднялся. Под ним лежал небольшой желтый шарик.

По ряду собравшихся зрителей пробежал одухотворенный вдох.

— И, кажется, ты был прав, — осклабился Мальстен. Салазар посмотрел на него, и на какой-то миг в его глазах отразилась неподдельная растерянность. Он окинул взглядом зрителей и неуверенно поджал губы.

— Похоже, удача на твоей стороне, — сказал он. — Может, найдутся еще смельчаки, желающие испытать удачу?

В голосе Мальстена вновь послышалась тихая угроза:

— Мы не закончили.

Салазар беспомощно уставился на него. Хотел было отказать, но нить, искусно вплетенная в сознание, не позволила сделать этого при зрителях. Салазар неуютно передернул плечами.

— Тогда… ставка прежняя?

— Еще бы.

Аэлин изучающе склонила голову. Она больше не пыталась увести Мальстена. Его напряженный вид напомнил ей путешествие на корабле, и она поняла: он применяет нити. Иногда Аэлин удавалось распознать этот взгляд, особенно когда дело касалось работы с чужим сознанием.

Игра повторилась, и Мальстен снова сделал выбор — на этот раз он остановил его на левом наперстке и снова угадал. Зрители воодушевленно переговаривались между собой. Кое-кто выступил вперед и тоже захотел сыграть. Он также выиграл, и Салазар растерянно смотрел, как обрадованный путник уносит с собой его заработок. Следующий игрок проиграл, после него снова вышел Мальстен. Громко воззвав к милости Тарт и Мала, он выиграл, затем проиграл, затем снова выиграл, после себя пропустив еще трех игроков. Каждый из них остался без монет, а зрители стягивались плотным полукольцом к столу Салазара.

Во время игры, что длилась около часа, Мальстен солидно преумножил их с Аэлин денежный запас, сумев также вернуть проигранные фесо. Салазар беспомощно озирался по сторонам, не понимая, что происходит. Возможно, будь на месте Мальстена любой другой данталли, мошенник догадался бы, что попал под контроль. Однако — Аэлин знала это не понаслышке — нити Мальстена невозможно было почувствовать, если только он сам того не желал.

По истечении часа толпа лишь распалила свой интерес к игре. Мальстен отступил, пропустив вперед себя нескольких игроков. Он осторожно нашел Аэлин среди зрителей, которые успели ее оттеснить, и легонько тронул ее за руку.

— Нужно уходить, — напряженно прошептал он.

Аэлин кивнула, перекинула подаренные капитаном Кханом накидки на одну руку, и, ухватившись за локоть Мальстена, поспешила прочь от игорного стола.

— Чем ты думал? — прошипела она, когда они отошли на достаточное расстояние и углубились в менее людный переулок к востоку от пристани. — Что ты там устроил?

— Преумножил наши средства к существованию, — устало улыбнулся он. На лбу его, несмотря на прохладный ветерок, выступила испарина, глаза запали. Голос звучал чуть сдавленно, и Аэлин понимала, что сейчас ее спутник испытывает сильную боль.

— А если бы у тебя кровь носом пошла, пока ты, — она оглянулась, чтобы убедиться, что на них никто не смотрит, — зарабатывал? Об этом ты подумал? Что бы мы тогда делали?

Мальстен устало кивнул.

— Я знаю, что рисковал. Но я ведь и свои силы знаю, Аэлин. Ничего не случилось.

— Если за нами следили кхалагари, они могли узнать тебя.

— Скорее всего, Бэс и так узнает, что мы прибыли в Адес, — покачал головой Мальстен, поморщившись от боли. — Его люди больше не следили за нами с момента, как мы двинулись в сторону Малагории. Наверняка он в курсе наших передвижений. И ждет нас.

Точнее, ждет меня, — закончил он про себя, предпочтя не произносить этого вслух. Аэлин недовольно сложила руки на груди.

— Тебе бы присесть где-нибудь. Переждать…

— Нет. Привлечем внимание. Лучше всего потихоньку идти вглубь города. Капитан Кхан сказал, что постоялые дворы дешевле дальше от порта. Там сможем переночевать, привести себя в порядок, а после двинуться в сторону Грата. И неплохо бы разжиться одежной по местной моде. Чем меньше внимания мы будем привлекать, тем лучше.

Аэлин опустила взгляд на накидки в своих руках.

— Пока у нас есть только это, — тоскливо сказала она. — Хотя и в этом мы не будем похожи на малагорцев.

— Путники, чтящие традиции Малагории — тоже неплохое прикрытие, — хмыкнул Мальстен, отирая рукавом взмокшее лицо. Вид у него был бледный и изможденный. Говоря по чести, сейчас трудно было найти кого-то менее похожего на жителя Обители Солнца, чем Мальстен Ормонт.

Аэлин промолчала. Еще некоторое время она ждала, пока расплата за контроль над Салазаром начнет идти на убыль. Плюс был всего один: за контроль сознания она наступала раньше и проходила чуть быстрее, поэтому уже через четверть часа Мальстен перестал быть столь похожим на искусное творение некроманта и выпрямился.

Аэлин почувствовала эту перемену и осторожно протянула ему накидку.

— Что ж, — вздохнула она, — пора маскироваться, верно?

Мальстен неуверенно кивнул. Пришло время проверить, как красная одежда действует на данталли. В свое время Сезар Линьи — его друг и учитель — так и не провел с ним урока на эту тему. Впрочем, вряд ли он догадывался, что Мальстен когда-либо будет вынужден надеть красные одежды.

Аэлин набросила накидку на плечи и уставилась на своего спутника.

— Это не опасно для тебя? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил Мальстен, держа ярко-алую накидку двумя пальцами, словно та источала зловоние. — Самое время проверить.

Вздохнув, он набросил ее на плечи и зажмурился, ожидая приступа мучительной боли, однако ничего не произошло.

— Ну? — подтолкнула Аэлин. — Как ты?

— Я… кажется, все хорошо, — пробормотал Мальстен, открывая глаза.

Однако тьма, окутавшая его взор мгновение назад, не рассеялась. Весь мир превратился во мрак, полный звуков, но не образов.

Дыхание Мальстена участилось от волнения, оба сердца забились чаще.

— Что? В чем дело? — испуганно спросила Аэлин.

— Я не вижу, — в ужасе ответил Мальстен. — Я ничего не вижу…

Он лихорадочным движением сбросил накидку на землю и неуклюже отшатнулся от нее. В его сознании пронеслось множество мыслей, часть из них отчего-то была посвящена слепому воину отряда Бенедикта Колера Ренарду Цирону.

Стало быть, вот, каков мир для него. И ведь он не испытывает ни страха, ни растерянности…

— Мальстен, ты как? — перепуганным шепотом спросила Аэлин.

Данталли перевел на нее взгляд. Мир постепенно обретал краски.

— Я не могу, — шепнул Мальстен. В его глазах застыл ужас, какого Аэлин в них никогда прежде не видела. Несколько мгновений он пытался собраться с духом, затем прерывисто вздохнул и покачал головой. — Прости.

— Извиняться тебе точно не за что, — напомнила Аэлин. — Выходит, когда вы надеваете красное, это лишает вас зрения?

— Не знаю, всех ли, — честно признался Мальстен. — Но меня точно. А значит, и отсекает от нитей. — Он перевел дух и нервно усмехнулся. — Удивительно, что Ланкарт не использовал это против меня. Тогда бы мы из его клетки не выбрались.

Аэлин задумалась над его словами.

— Ланкарт, похоже, то ли растерялся после твоей выходки, то ли был слишком самоуверен, — пожала плечами она, тут же помрачнев. — А вот то, что это не практикует Культ, мне почти странно.

Мальстен покривился.

— Культ, может, это и применял. Трудно поверить, что они не проводили экспериментов со зрением данталли. Возможно, это просто выходило за пределы их пыточных камер. — Он прерывисто вздохнул, брезгливо покосившись на красную накидку.

— Возможно, Культу вполне хватало того, что данталли и так не видят жрецов в красном. Ведь им раньше не попадался никто, — Аэлин помедлила, — подобный тебе. Откровенно говоря, я сомневаюсь, что Со Дня Падения острова Ллиан такие сильные данталли вообще рождались. Может быть, потому Культу вполне хватало пыток… — Она осеклась. — Извини. Не стоит развивать эту тему.

Мальстен благодарно кивнул.

— Я больше удивлен Ланкарту. Странно, что он не додумался до этого. Я больше склоняюсь к варианту, что он не захотел догадываться.

Аэлин нахмурилась.

— Почему? Хотел проверить, на что ты способен?

— Не знаю. Может быть.

— Думаешь, он не мог просто не знать, что красное лишит тебя сил?

— Вряд ли, учитывая его рассказы, — покачал головой Мальстен. — Он говорил, что красное — природная маскировка, защищающая других живых существо от вмешательства данталли в их жизненный поток. Стало быть, когда красное надеваем мы сами, мы не можем в этот самый поток проникнуть, это отрезает нам путь.

Аэлин поежилась, вспоминая своего умершего жениха, ставшего марионеткой некроманта.

— Хвала богам, что Ланкарт не сделал такого вывода. — Она огляделась и кивнула, решив сменить тему: — Нам нужно уходить отсюда.

— Да. Если выдвинемся с постоялого двора завтра утром, то дорога до порта на реке Видас, которая ведет в Грат, займет около двух дней.

Не говоря больше ни слова, путники двинулись вглубь Адеса.

Подаренная Загратом Кханом красная накидка так и осталась лежать на земле.

***

Грат, Малагория

Тридцатый день Мезона, год 1489 с.д.п.

Кара стояла на балконе в своих покоях и наблюдала за тем, как солнце освещает Грат — вечно бодрствующий город, возрожденный Бэстифаром из песка и пыли. С недавних пор она слишком часто возвращалась воспоминаниями первым шагам его расцвета.

Мысли о Грате невольно уносили ее в день знакомства с Бэстифаром.

Как сложилась бы жизнь Кары, если б не эта встреча?

Надо думать, она так и не нашла бы дом, потому что запомнила бы Грат павшим городом пыльного песчаника и никогда бы не вернулась сюда. А разве могло ее сердцу полюбиться что-то, кроме Грата — такого, каким она знала его теперь?

Кара не верила в это. Если бы не встреча с Бэстифаром тогда, пятнадцать лет тому назад, она продолжила бы скитаться по Малагории, в этом она почти не сомневалась.

Если подумать, ей даже импонировала кочевая жизнь. С самого начала своего странствия Кара поняла, что совершенно не испытывает отчаяния от того, как обошлась с нею судьба. Она выяснила, что обладает удивительной способностью к выживанию. Позже ей стало ясно, что «выживание» — неверное слово в ее случае, ведь она умела везде и всюду оборачивать ситуацию в свою пользу.

Она, не стесняясь, пользовалась своими сильными сторонами. Зная, насколько красива, она находила мужчин, готовых многое отдать за обладание этой красотой. Мужчины платили ей, а она давала им то, чего они хотели. После она уходила, забирая плату и зная, что никто не потребует с нее больше ничего.

Женщины родного Оруфа осудили бы ее за одни лишь мысли об этом, не говоря уже про образ жизни. Впрочем, Кара довольно рано поняла, что отличается от них. Она гораздо больше ценила свободу и совсем не боялась одиночества. Ей нравилось самой решать, как повернется ее жизнь. Нравилось, что ей никто не указ. Она провела так полтора счастливых года, пока судьба не привела ее в Грат, где ей впервые с момента изгнания захотелось остаться.

Без родового имени, без истории — этот город принял ее такой, какой она была. Дал ей все, не прося ничего взамен. И пленил ее сердце руками монстра.

Жители материка назвали бы это шуткой Криппа.

Бэстифар, — произнесла Кара про себя. Звуки его имени отчего-то вызывали в ней щемящую тоску, в которой даже она сама не желала себе признаваться. — Ты не понимаешь этого… не можешь понять, но моя скрытность делает тебе больно. Так странно думать об этом, когда речь заходит об аркале. — Она внутренне усмехнулась. — Почему тебе так важно знать, кем я когда-то была?

Мысли Кары прервал тихий звук открывающейся и закрывающейся двери.

Кара резко развернулась, тут же поняв, что отчего-то задерживает дыхание. Девять дней тому назад Бэстифара явно задело ее нежелание делиться своей историей. Он выказал неодобрение и после этого держался холодно и отстраненно. Он не стал мстить или каким-либо образом ухудшать положение Кары во дворце, однако сам погрузился в государственные дела и почти все свое время проводил в обществе Фатдира, цирковой труппы, Грэга или Дезмонда.

Кара старалась держаться непринужденно, однако ее пугала прохлада, с которой Бэстифар отнесся к ней после того инцидента. Внутренне она злилась, понимая, что это и серьезной ссорой-то назвать было нельзя. И почему его так задело нежелание любовницы разговаривать о прошлом?

Она надеялась, что сейчас он ей все объяснит, однако на смену надежде пришло разочарование: обернувшись, Кара увидела перед собой не Бэстифара, а командира гратских кхалагари Отара Парса.

— Не помешал? — серьезно спросил он. — Я стучал, но ты не открывала.

Кара постаралась ничем не выдать своего разочарования.

— Те, кому очень нужно, все равно войдут, — пожала плечами она. — Так… чем могу быть полезна, командир?

Парс шагнул вперед. Кара сдержала желание отступить: ей вспомнился день, когда Дезмонд, вообразив, будто она питает к нему чувства, пришел в ее покои и попытался поцеловать ее.

— Нужна твоя помощь, — тихо произнес Парс. Он вел себя так, словно боялся, что их подслушивают.

— Помощь… в чем? — нахмурилась Кара, тоже невольно начав говорить тише. — Не припомню, чтобы хоть раз за все время моего пребывания здесь могла тебе пригодиться.

Парс кивнул.

— Мне нужна помощь человека, преданного Его Величеству не меньше, чем я сам. С особыми знаниями.

— Это какими, позволь полюбопытствовать?

— Яды.

Кара осталась внешне невозмутимой, но ей показалось, что в груди у нее что-то оборвалось. Она помнила каждое слово из книг по ядам, которые читала, чтобы отравить своего отца. Но с момента, как она поселилась в гратском дворце, ей ни разу не приходилось вновь применять эти знания.

— Яды? — переспросила она.

— Не надо, — строго предупредил Парс, сделав шаг к ней. — Не притворяйся, что ничего о них не знаешь. Нам обоим известно, что это не так. — Он подождал ответа, но, когда его не последовало, сделал еще один шаг к ней и полушепотом произнес: — Тебе ведь уже приходилось применять яд. Именно этот поступок изменил твою жизнь.

На этот раз Кара не смогла сохранить непроницаемое лицо. Взгляд ее сделался злым, словно у змеи, почуявшей посягательство на свою безопасность.

— Мне кажется, ты меня с кем-то путаешь, Отар.

Взгляд Парса мог прожечь Кару насквозь.

— От кого угодно ожидал попытки сделать из меня идиота, но не от тебя. Я кхалагари. — Он качнул головой. — Неужели ты думаешь, что я не задействовал все свои связи, чтобы разузнать, кто ты такая, когда ты только переступила порог дворца?

Кара прерывисто вздохнула.

— Ту девушку… стерли с лица Малагории. — Она с отвращением почувствовала, что голос ее предательски подрагивает.

— Но знаний твоих никто не стирал. Помоги мне, Кара. Ради Его Величества.

Несколько мгновений прошло в напряженном молчании. Затем:

— Бэстифар знает? — тихо спросила она.

— Нет, — ответил Парс. Казалось, этот вопрос изумил его своей глупостью. — Его Величеству не обязательно знать всего. А мне — обязательно.

Каре не понравилось, как это прозвучало. Когда Бэстифар разъяснил ей свой план касательно Отара Парса, она сочла его чересчур жестоким. Было бы несправедливо, если бы столь преданный воин поплатился жизнью за попытку спасти малагорского царя. Однако теперь Кара подумала, что его преданность граничит с фанатизмом, невольно навевающим мысль о Бенедикте Колере.

— Ясно, — коротко отозвалась она. — Значит ли это, что, если я откажусь, ты заставишь меня с помощью шантажа?

— Не путай меня с кукловодом. — Парс буквально выплюнул последнее слово с нотками отвращения в голосе. Сердце Кары замерло.

Он ведь не может знать и об этом? Или может?

С каждым ударом сердца этот человек казался ей все опаснее, и она удивлялась, как могла не чувствовать этой опасности все пятнадцать лет.

— Значит… не станешь?

— Я лишь пойму, что безопасность Его Величества волнует тебя куда меньше, чем меня. И не смогу доверять тебе, как прежде.

Кара вздохнула.

— Ладно, тебе нужен яд, — заключила она. — Какой и для чего? Начнем с этого.

Парс кивнул.

— Я думаю, ты и сама догадываешься. Ты ведь была с нами, когда Его Величество отдал мне тот приказ.

Кара почувствовала, как у нее холодеют кончики пальцев. Она безошибочно предположила с самого начала, зачем ему мог понадобиться яд, но готова была взмолиться всем богам Арреды, чтобы это оказалось ошибкой.

— Мальстен Ормонт, — выдохнула она.

— Я знаю, как хорошо обучены мои люди, — с тоской сказал Отар Парс, не сочтя нужным подтверждать или опровергать версию Кары. — Однако существо, с которым нам предстоит столкнуться… — он чуть помедлил. — Ты сама знаешь, на что он способен. Мои люди должны будут действовать наверняка. И я хочу увеличить шансы исполнить приказ Его Величества, даже если это будет стоить нам жизней. — Парс внушительно посмотрел на нее. — Великий Мала свидетель, наш царь еще никогда не принимал более верного решения, чем устранить эту тварь.

Кара сглотнула тяжелый ком, подступивший к горлу.

— Ты так и не сказал, какой яд тебе нужен.

— В этом я могу положиться на тебя. Ты знаешь, что может понадобиться для такого существа. Мне нужно, чтобы этот яд убил его, даже если стрела едва прочертит по нему полосу. Нечто, быстро попадающее в кровь. Ты знаешь такие яды?

Кара сдержалась, чтобы не поежиться. Она знала, каковы настоящие планы Бэстифара, и сейчас полностью разделяла их, потому что фанатичность командира кхалагари пугала ее. Вдобавок она понимала, что разговаривает с человеком, держащим по всей Малагории — если не по всей Арреде — крупную шпионскую сеть. Если Кара назовет ему слабо действующий яд, который не очень навредит Мальстену а, скажем, на некоторое время и не сразу парализует его, не будет ли это проваленной проверкой на доверие?

Кара понимала, что не имеет права позволить Парсу что-то заподозрить.

— Знаю, — сказала она. Парс уставился на нее с ожиданием, и она продолжила: — В пустыне Альбьир растет один неприхотливый цветок, выделяющий на солнце ядовитую кислоту. В дикой природе она убивает жертву почти мгновенно, но при правильном приготовлении может подействовать не сразу. — Парс нахмурился, но Кара покачала головой, поспешив успокоить его. — Если Мальстен сразу почувствует яд после ранения, он может стать еще более смертоносным врагом и причинить вред не только кхалагари, но и мирным гратцам. Не думаю, что Бэстифар одобрил бы это. — Она кивнула в подтверждение своих слов. — В конце концов, яд ведь будет нужен на случай, если вам удастся лишь ранить его, а не убить. А ты сам сказал, что твои люди прекрасно подготовлены. Скорее всего, кислота пустынного цветка попадет уже в мертвое тело Мальстена. Если же у вас получится только ранить его, он начнет чувствовать спазмы, которые, в конце концов, перекроют ему дыхательные пути, уже после вашей схватки.

— И насколько позже может наступить это «после»? — нахмурился Парс.

— Минут двадцать. Может, двадцать пять. Точно сказать сложно, на каждый организм пустынный цветок действует по-своему. Так или иначе, вряд ли он сможет кому-то навредить — раненый и отравленный.

Парс неуверенно передернул плечами.

— У тебя есть этот яд?

— Я знаю, как его можно достать. И я это сделаю, мне нужен всего день.

— Поторопись. По моим сведениям, Ормонт уже прибыл в Адес и на рассвете выдвинулся в сторону Грата. У тебя есть день, но не больше. Я зайду к тебе завтра на закате.

Кара посмотрела ему в спину, пока он шел к двери. Казалось, в его теле напряжена каждая мышца.

— Отар! — позвала она. Он обернулся. — Ты клянешься, что не станешь ничего говорить Бэстифару?

Он криво усмехнулся и кивнул.

— Даю тебе слово кхалагари.

Пока шаги Парса отдалялись и исчезали в коридоре, Кара стояла, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца.

Вот я же знала, что все это может плохо кончиться! Ты заигрался, Бэстифар, и теперь можешь действительно добиться смерти Мальстена.

Тяжело вздохнув, Кара осторожно подобралась к двери. Ее не покидало чувство, что люди Парса могут следить за ней, и она внимательно осмотрелась.

Никого.

Не дури, — отругала себя Кара. — Самое страшное, что может случиться, это разоблачение твоей истории. А это, если вдуматься, неприятно, но не смертельно. Не будь трусихой! Никогда не была…

Едва не зашипев от злости, Кара мерным шагом, чтобы не вызывать подозрений быстрой ходьбой, направилась к Бэстифару. В царских покоях было пусто. Кара сначала подумала подождать его здесь, но рассудила, что дело не терпит отлагательств.

Чтоб тебя! И куда ты запропастился, когда ты нужен? — негодовала она про себя.

В подземелье у Грэга Бэстифара тоже не было. И даже в цирке его не оказалось.

Каре удалось наткнуться на аркала в компании циркового распорядителя Левента по дороге от шатра к дворцу. Лицо Бэстифара было беззаботным и излучало веселье. Кара слегка нахмурилась: похоже, их небольшую размолвку он переживал куда легче, чем она.

— … но это должен быть гарантированный результат, понимаешь? — науськивающим голосом вещал он, обнимая Левента за плечо. Тот выглядел слегка растерянным и явно обдумывал сложную задачу.

— Бэстифар! — требовательно окликнула Кара, замерев прямо напротив него.

Аркал остановился. Казалось, он лишь в последний момент заметил ее.

— Кара, — осклабился он. — Выглядишь… непривычно запыхавшейся. Не помню, когда последний раз тебя такой видел. Лет…

— Мне не до твоих колкостей, — бросила Кара, испепеляющим взглядом уставившись на него. — Надо поговорить. Сейчас.

— Уверен, все вопросы, которыми ты можешь быть обременена в этом дворце, могут подождать, пока я освобожусь, — нарочито вежливо отозвался он. В глазах его мелькало непривычно капризное выражение, больно кольнувшее Кару. Однако ей не впервой было полностью отрешаться от своих чувств.

— Этот вопрос — не может, — холодно ответила она.

— Что ж, говори. Дольше будем припираться, — пожал плечами Бэстифар.

— Нужно поговорить наедине.

Левент неуютно переступил с ноги на ногу.

— Мой царь, я, пожалуй…

— Нет, останься, — с обезоруживающей улыбкой протянул Бэстифар. — Она умеет внушить ужас, мой друг, но на поверку все оказывается не так уж и страшно.

Кара вновь проигнорировала его колкость.

— Это касается цирка, — тихо произнесла она.

— Тогда Левенту тем более следует задержаться, — кивнул аркал.

— А в основном это касается некоторых кхалагари, — она сделала особенный нажим на последнее слово, — которых ты хочешь задействовать в своем представлении. О, Левенту действительно стоит это послушать, ведь оно состоится в самое ближайшее время!

Вторя Бэстифару, Кара изобразила на лице обворожительно дружественную улыбку.

— Кхалагари? — удивленно переспросил Левент.

Лицо Бэстифара, напротив, помрачнело. Он нахмурился и небрежно похлопал циркового распорядителя по плечу.

— Мой друг, пожалуй, тебе все же стоит уйти.

— Ты уверен? — улыбнулась Кара, не удержав внутри бушующую злость. Настал черед Бэстифара обжигающе глядеть на нее. Как ни странно, Кара вмиг ощутила, что перестаралась.

— Левент, — холодно обратился аркал, угрожающе медленно убрав руку с его плеча. — Скройся, будь так добр.

Дважды повторять не пришлось. Левент ретировался в ту же минуту. Бэстифар замер напротив Кары, сложив руки на груди. Взгляд его по-прежнему был строгим.

— И зачем тебе понадобилась эта сцена? — холодно спросил он.

— Плачу тебе твоей же монетой, — хмыкнула Кара. — Мог бы этого избежать, если б захотел. Не припомню, чтобы дергала тебя попусту.

Бэстифар напряг губы, словно хотел спросить: «Тебе напомнить?», однако — на радость Каре — промолчал. Он несколько мгновений смотрел на нее, почти не мигая, затем вздохнул.

— Ладно, давай к делу. Что насчет кхалагари?

Подавив неприятные чувства, что заворочались в душе, Кара тихо заговорила:

— Мне кажется, один из них — думаю, ты знаешь, кто — слишком серьезно подошел к этому вопросу. Он хочет отравить стрелы, которыми будет стрелять в Мальстена. Чтобы наверняка его уничтожить, даже если все кхалагари, занятые в этой операции, погибнут от его руки.

Кара ожидала, что Бэстифар хоть немного испугается. Если это и произошло, своим видом он этого не показал. Выражение его лица несколько мгновений и вовсе не менялось, однако затем губы его исказились в недоброй кривой улыбке.

— И это все?

Кара едва не ахнула.

— Ты меня вообще слушал? Ты хоть понимаешь, какую опасную игру затеял? Весь твой план, всё, ради чего ты старался, может попросту погибнуть! Неужели тебя это не волнует?

— Ты всегда плохо знала Мальстена, не так ли? — спросил он. Снисходительность, прозвучавшая в его голосе, заставила Кару вскипеть. — Отар, выходит, знает его лучше.

— Отар, — прошипела она, — может его убить.

— Если ты думаешь, что кхалагари сумеют его хотя бы зацепить, ты глубоко заблуждаешься, — усмехнулся он. — Мальстен не дурак, он будет начеку. Он ждет этой засады, я знаю его мнительность. А Отар слишком его ненавидит, и это затуманивает ему взор.

— Ты ошибаешься, Бэстифар, — холодно произнесла Кара.

— Я никогда не слыл глупцом, знаешь ли.

— И умнейшие люди могут ошибаться. — Кара покачала головой. — Тебе может дорого выйти твой просчет, помяни мое слово.

— В прежние времена на материке гонцу, принесшему дурную весть, отрубали голову, — осклабился аркал. Рука его несколько раз сжалась в кулак и снова разжалась. Кара скорбно посмотрела на него.

— Что ж… — Она вздернула подбородок. — Мое дело предупредить. Ты царь. Поступишь, как считаешь нужным.

— Всенепременно, — нарочито дружественно улыбнулся Бэстифар. — А теперь, если «срочных дел» у тебя не осталось, — его голос сделался необычайно ядовитым, — прошу извинить. Мне еще Левенту теперь растолковывать, что никаких кхалагари в новом представлении Дезмонда не планируется. Впрочем, я искренне надеюсь, что скоро цирк снова перейдет в руки другого данталли.

Кара ничего не сказала, и Бэстифар, миновав ее, направился к шатру цирка. Выждав несколько мгновений, она повернулась и проследила за его удаляющейся фигурой. Он и не подумал взглянуть на нее.

С тяжелым сердцем Кара направилась обратно во дворец. Ей предстояло выполнить обещание, данное Отару Парсу. И она молила богов, чтобы привести этот план в действие ему не удалось.


Глава 2. Добро пожаловать домой


Окрестности Леддера, Нельн

Тридцатый день Мезона, год 1489 с.д.п.

В небольшом перелеске на самом подступе к Леддеру царило небывалое для этих мест оживление. Вдали от основного тракта в условленном месте собралось около сотни человек. Каждый из них был облачен в свой лучший доспех, и каждый осматривал других собравшихся, оценивая по обмундированию положение своих будущих союзников.

Среди собравшихся было всего несколько бывалых воинов, годы жизни которых перешли рубеж четвертого десятка. Их доспехи — пусть и сделанные когда-то на совесть — отличались потертостями, от них веяло духом миновавшей Войны Королевств, отпустившей материк из своей стальной кровавой хватки всего шесть лет назад.

На флагах и нашивках можно было разглядеть гербы двух государств — Карринга и Анкорды. Среди анкордских воинов было куда больше ветеранов войны, и каждый втайне радовался, что в этом перелеске к ним не присоединялись кронцы и гинтарийцы. Пожар битвы при дэ’Вере давно утих, однако неприязнь, сохранившаяся у всего королевства Анкорда к воинам Крона и Гинтары, давала о себе знать. Те бойцы, что прошли роковую битву при дэ’Вере — где выяснилось, что командир кровавой сотни был демоном-кукольником — не представляли себе, каково им будет сражаться плечом к плечу с давними врагами. Особенно под предводительством Бенедикта Колера, который и военного дела-то не знал.

Анкордцы не разделяли того воодушевления, с которым Рерих VII призывал их отправиться в Малагорию. История Ста Костров, что распалил Бенедикт Колер на их родной земле, все еще трепетала в сердцах воинов. Они сражались с Кровавой Сотней в одной армии. Вероломное проникновение данталли в ряды их войска стало пятном на общей репутации. А в особенности — пятном на репутации анкордского короля: хотя тот и выглядел ошеломленным этой новостью, многие солдаты не верили, что Рерих VII ничего не знал о Мальстене Ормонте, когда принимал его в ряды своих бойцов.

Солдаты Карринга — все, как один, не нюхавшие пороху новички — пребывали в приятном, приподнятом настроении. Их энергичный командир раздавал указания, и лагерь постепенно вырастал в перелеске, оставляя анкордцам все меньше удобных мест для размещения.

Некоторые солдаты соседних королевств вступали в короткие разговоры о предстоящей операции. Ветераны негодовали, что прибыли к Леддеру раньше других и им придется довольно долго ждать подкрепления, которое уже стягивалось со всей Арреды. Многим новичкам было невдомек, что часть их будущих соратников в малагорской операции — каторжники, которых обязали принять участие в авантюре Колера, заняв место ценных солдат и рыцарей высокого положения, которых правителям не хотелось посылать в этот сомнительный бой. Ветераны же понимали это. Знали они и то, что если среди подкрепления и будут другие бывалые воины, это говорит лишь об их не самом выгодном положении в родной стране.

В лагере царила смесь противоборствующих настроений: упадок и воодушевление. И те, кто уже прошел через горн Войны Королевств, не могли вспомнить, случалось ли им прежде столь явно ощущать себя пушечным мясом.

***

Тинай, Малагория

Тридцатый день Мезона, год 1489 с.д.п.

За все время, что Мальстену довелось жить в Малагории, он приметил одну кичливую особенность этой страны: любой, даже самый замшелый трактир или постоялый двор обязательно содержал в своем названии слово «золотой». «Золотая корона», «Золотой телец», «Горное Золото» — даже в более бедных районах Адеса все трактиры были «Золотыми». В Грате разнообразия в названиях было больше, однако и там многие заведения следовали своей золотой традиции.

Уходя все дальше от порта, Мальстен и Аэлин приметили трактир «Золотой Двор» и, выбившись из сил после изнурительной пешей прогулки, решили остановить на нем свой выбор.

Как ни странно, малагорские трактиры и постоялые дворы обходились со своими постояльцами гораздо ласковее, чем на материке. На другом берегу Большого моря нередки были ситуации, когда хмурый хозяин мог сказать: «Клопов у нас немного, скажите спасибо и на том», после чего ожидал за скудный ужин и обшарпанную комнату излишне щедрой платы и, почти не скрывая, закатывал глаза, если путники просили приготовить им ванну или хотя бы таз горячей воды.

Мальстен невольно вспомнил трактир в Кальтце, где они с Бэстифаром остановились сразу после побега из дэ’Вера. Разумеется, Бэстифар произвел неизгладимое впечатление, соря деньгами и соответствуя образу разбалованного царского сынка. Но Мальстен понимал, что и без столь суровой переплаты и даже без применения устрашающего красного сияния аркал умел заставить обслугу обходиться с ним, как с царем. Наверное, сказывались малагорские привычки. Бэстифар знал, что в любом трактире Обители Солнца с ним будут обращаться, как с царской особой, и ждал того же на материке. Ожидания его были настолько естественны, что полностью обезоруживали трактирщиков за Большим морем.

Открыв дверь «Золотого Двора», Мальстен приготовился к неприятной беседе, однако едва завидев новых постояльцев, трактирщик расплылся в чарующе приветливой улыбке и пригласил путников сразу присесть.

Едва услышав, что им нужна комната, улыбчивый черноволосый малагорец по имени Тамир, в уголках карих глаз которого залегли сети маленьких морщинок, сам помчался за дверь, что располагалась за стойкой, и вынес оттуда тарелку преступно вкусно пахнущих лепешек, тут же поставив угощение перед путниками.

— Это приветствие от нашего заведения, — кивнул он. — Мы делаем лепешки для храма Великого Мала в Адесе. — Он с гордостью приподнял подбородок и на миг соединил подушечки пальцев, тут же опустив руки на массивную столешницу. — Много остается, и мы угощаем ими наших гостей. Так что берите, не стесняйтесь. — Тамир многозначительно улыбнулся. — Люди с материка часто не решаются брать угощения, даже если сильно голодны. Я слышал, за Большим морем дармовые угощения — редкость.

Тамир был разговорчив и, похоже, внимательно следил за тем, интересно ли путникам его слушать. Мальстен и Аэлин слушали с интересом, поэтому Тамир продолжал рассказывать. Он поведал, что за зданием трактира есть бани к услугам гостей, а в комнату всегда можно попросить горячую воду к любому часу. В цену за комнату — пусть она была и выше, чем в среднем трактире на материке — входили завтрак и ужин. Лепешки можно было отведать бесплатно и даже попросить их с собой.

На вопрос, можно ли поблизости приобрести более подходящую для путешествия по Малагории одежду — Аэлин сказала, что всю жизнь мечтала одеваться, как местные жительницы, — Тамир заверил, что скажет, как добраться до самых лучших лавок, где торгуют одеждой по ценам, не завышенным для приезжих. Желание Аэлин чтить малагорские традиции пришлось ему по духу.

За комнату со всеми сопутствующими условиями Мальстен и Аэлин заплатили пол-афы. Учитывая сегодняшний выигрыш в наперстки, эта сумма даже не показалась им слишком большой.

Пару часов они позволили себе отдохнуть и восстановить силы. После долгого плавания на «Золотом Луче» оба втайне мечтали не вставать с кровати сутки. Однако на такую роскошь рассчитывать не приходилось.

Посетив баню, сбрив наросшую за время плавания бороду и вымывшись, Мальстен дождался Аэлин, и, отужинав, они отправились по указке Тамира в лавку с одеждой. Аэлин облачилась в темно-серый, расшитый золотистыми узорами костюм для путешествий, состоящий из удобных хлопковых шаровар и длинной туники с широким кожаным поясом. Порядком изношенные сапоги пришлось также заменить на облегченные, из кожи пустынной ящерицы, которые сели точно по ноге и даже не нуждались в разнашивании.

Мальстен не изменил своему консервативному вкусу и разжился двумя рубахами, максимально приближенными по стилю к тем, что носят на материке, и запасными штанами. Торговец расстроился, не сумев убедить Мальстена и его спутницу надеть что-то национальной красной расцветки, однако ни одного осуждающего слова дорогим покупателям бросить не посмел. Вдобавок обворожительная улыбка Аэлин окончательно растопила лед его легкой грусти, и торговец пожелал путникам удачной дороги, рассказав кратчайший и наиболее комфортный путь до Тиная.

Тинай был очередным портовым городом — с той лишь разницей, что порт был речным, рассчитанным на небольшие суда. Прежде они доставляли в основном посылки и послания, однако с развитием гратского цирка стали все чаще возить пассажиров. Из Тиная до Грата можно было добраться за полдня.

Торговец посоветовал Аэлин и Мальстену не садиться на утренние и дневные лодки, потому что их капитаны всегда брали большую плату. Ночные же лодки шли медленнее, однако предлагали насладиться видами таинственных малагорских городов, включая Грат, освещенный ночами столь ярко, что создавал атмосферу древней сказки.

Приезжающие с материка не очень любили ночные плавания: прибывая в Грат после бессонной ночи — спальные места для пассажиров на небольших судах отсутствовали — они не желали выискивать подолгу открытый трактир или постоялый двор по сходной цене. Те заведения, что открывали двери для ночных постояльцев, разумеется, брали втридорога.

— Поэтому, если вас не смущает бессонная ночь и возможность погулять по Грату, пока не рассвело… — развел руками торговец и тут же вновь продолжил расписывать прелести и красоты ночных лодочных маршрутов.

Посоветовавшись, Мальстен и Аэлин решили внять уговорам торговца и отправиться в Грат на ночной лодке, поэтому на тридцатый день Мезона позволили себе встать поздно и двинуться в сторону Тиная, лишь когда солнце ушло из зенита и начало постепенно клониться к горизонту.

На контрасте с пестрым и разномастным Адесом Тинай был сплошным зеленым садом: причудливые деревья, коих не сыщешь на материке, изобиловали зеленью даже поздней осенью. Малагория была довольно жаркой страной. Древние легенды гласили, что Великий Мала поместил под Малагорией свой дворец, и его жар до сих пор согревает Обитель Солнца.

Среди местных жителей Тинай был знаменит тремя теплыми озерами — настолько небольшими, что на международные карты их, повинуясь желаниям местных жителей, не наносили. Однако каждый гость Малагории выслушивал множество красивых историй об этих озерах и, разумеется, стремился провести хоть день на их берегах в дорогих, но чрезвычайно приветливых трактирах.

Мальстена и Аэлин озера не интересовали. Шесть лет назад, когда Бэстифар привез своего упрямого друга в Малагорию, он по секрету сказал ему, что теплые озера ничем не примечательны.

Обычная большая ванна, — пренебрежительно сказал он тогда. — Но их представляют чудом природы, и сюда съезжаются тысячи заинтересованных. А потом ты спрашиваешь, не сильно ли обеднела моя страна после тех тайников, что я заложил по дороге. Вот и ответ, мой друг: не сильно.

Дома в Тинае редко достигали в высоту больше четырех этажей. В Адесе было много более высоких зданий, как и в Грате.

Проходя по мирному и — по сравнению с Адесом — тихому городку, Мальстен испытал невольный приступ щемящей тоски. Что-то в самобытности каждого города Обители Солнца нещадно сжимало оба его сердца, словно демонстрируя ему нечто, что он любил и потерял. Что он предал.

Аэлин его тоски не замечала, любуясь красотами окружающих пейзажей и стараясь запомнить все вокруг. Похоже, Малагория вызывала у нее искренний восторг. Вскоре Мальстен понял, что не ошибся в этом предположении, когда Аэлин поделилась с ним своим впечатлением:

— Эта страна… она дышит. И кажется, что у нее бьется сердце. Клянусь всеми богами Арреды, на материке я такого не встречала! По сравнению с Малагорией любое королевство материка кажется каменным.

Мальстен хорошо понимал, о чем она говорит. Малагория была живой. Иногда даже слишком.

— Я тоже не встречал подобного больше нигде, — спокойно отозвался Мальстен.

— Знаю, тебя это, должно быть, не так впечатляет, — усмехнулась Аэлин. — Ты жил здесь и, наверное, привык…

— К чему-то живому рядом с собой не так просто выработать привычку, как может показаться. Всё, в чем есть жизнь, никогда не потеряет способность удивить тебя. В Грате иногда кажется, что переулки могут перемещаться относительно друг друга. Хотя на деле это, конечно, не так… — Он вдруг осекся на полуслове, понимая, что не хочет расписывать прелести малагорской столицы. — Впрочем, скоро сама все увидишь.

Аэлин нахмурилась и положила руку ему на плечо, продолжая идти рядом.

— Мальстен, — обратилась она, — я представляю, как сложно тебе было вернуться сюда. Я испытывала ту же тоску при одной мысли о дэ‘Вере.

— Все нормально, — постарался улыбнуться он. Вышло натянуто. — Главная наша задача в Грате — вызволить Грэга.

Аэлин закусила губу, понимая, что они ни разу не обсуждали дальнейший план действий. Мальстен не раз говорил, что теперь, когда их разыскивает Культ по всему материку, Малагория стала бы для них лучшим убежищем. Но если в непостижимом уме Бэстифара зреет лишь план о кровавой расправе над беглецом, приправленный свойственной ему театральностью, сыскать здесь убежище не выйдет.

Раздираемые сомнениями и противоречиями, данталли и охотница вплотную подошли к порту на реке Видас. Солнце успело склониться к закату, и вскоре их ожидало речное путешествие впотьмах, которое должно было в предрассветный час доставить их в сердце Обители Солнца.

***

Грат, Малагория

Тридцатый день Мезона, год 1489 с.д.п.

Кара тенью прошмыгнула обратно во дворец, когда гратские факелы начали вспыхивать на каждой улице, огни масляных ламп под разноцветными стеклами показались на Рыночной площади, а мрак бессильно обступил никогда не засыпающий город.

Кара любила внимание к своей персоне, однако при необходимости она могла стать совершенно незаметной. Навык не оставил ее с годами и моментально воскрес по первому же требованию. Под покровом вечера она проникла во дворец и прошла через самые безлюдные и запутанные его коридоры, добравшись до своих покоев длинным обходным путем. В руках она сжимала два пузырька, закупоренных небольшими пробками. Оба Кара приобрела сегодня на базаре вместе с нужными ингредиентами. Она нарочно обошла несколько лотков, чтобы нельзя было точно сказать, для чего ей требуется вся эта смесь.

Возможно, Отар Парс и ошибся, решив довериться ей, однако в одном он оказался прав: Кара прекрасно помнила, как работать с ядами, и убедилась в этом на практике, когда после базара нашла уединенный уголок в общественном парке и занялась приготовлениями. Отчего-то ей совершенно не хотелось исполнять просьбу Парса во дворце. Одна мысль об этом была ей противна, хотя дворец предоставлял куда больше удобств для этих манипуляций.

Когда все было готово, Кара с тяжким сердцем пронесла свою ношу по безлюдным коридорам, а затем поставила ее на столик. Яд и противоядие. Средство для исполнения плана Отара Парса и средство, чтобы все исправить в случае, если Парс своего добьется.

Задумавшись, один пузырек Кара тут же убрала в один из сундуков с одеждой. Знать о противоядии Парсу совсем не нужно. К тому же, о нем уговора не было.

Едва Кара выпрямилась и вернулась к столу, дверь в ее покои вновь открылась. На этот раз командир малагорских кхалагари стучать не стал. Кара вздрогнула, как вор, которого едва не поймали за руку, и повернулась к посетителю, изобразив на лице привычное безразличие, однако кровь предательски прилила к щекам.

— Как обещал, я пришел после заката, — сообщил Парс, не здороваясь. Он прищурился и изучающе посмотрел на Кару. — У тебя такой вид, будто тебе пришлось сюда бежать.

Кара недовольно нахмурилась.

— Мой вид — не твоя забота, — бросила она. — Я только что вернулась, к твоему сведению.

— Ты добыла то, что я просил?

— Добыла, — передразнила Кара, презрительно фыркнув. — Добывала я только ингредиенты. В таких делах нельзя доверяться другим. Пропорции яда должны быть хорошо выверены, ошибок допускать нельзя. Так что я сделала его сама. — Она качнула бедром и отошла в сторону, продемонстрировав стоящий на столе пузырек.

Глаза Парса сверкнули. Он протянул руки к яду и с вожделением повертел его в руках. Затем недовольно покривился.

— Маловато…

— Сколько есть, — развела руками Кара. — Пустынный цветок не так-то просто достать, не привлекая внимания. Если тебе нужно больше, мог бы найти ингредиенты сам. К тому же, — она хмыкнула, — неужели ты настолько не уверен в силах своих людей?

Бэстифар при этом считает, что вы и выстрелить не успеете, — не с меньшим раздражением подумала Кара, но говорить этого вслух не стала.

Парс всерьез задумался над услышанным и потер бородатый подбородок.

— Нет. Нет, я в них уверен. Этого должно хватить, — заключил он. В голосе его такой непоколебимой уверенности не сквозило, но Кара предпочла этого не замечать.

— Будьте осторожнее, когда будете смачивать стрелы. Если на руках есть мелкие ранки, и яд в них попадет, будут последствия. Вряд ли смертельные при столь небольшом контакте, но все же лучше тебе об этом знать.

Парс серьезно кивнул.

Кара отозвалась тем же, и Парс, не прощаясь, покинул ее покои. Выждав несколько минут, она глубоко вздохнула, устало потерла лоб и присела на кровать, чувствуя, как сильно вымотало ее волнение. Покупая ингредиенты для яда, она не могла отделаться от мысли, что люди Парса могли проследить за ней. Поэтому ей пришлось перестраховаться и все же приготовить настоящий яд, а не пустышку, хотя изначально замысел с безвредной жидкостью показался ей хитрым. Однако Кара понимала, что недооценивать мнительность Отара Парса себе дороже. Он выяснил, кто она такая и кем была до изгнания, а это совсем не просто. Проверить яд на действенность с него бы сталось.

Кара посидела некоторое время, стараясь привести мысли в порядок, но тревога не унималась. Опасность игры, которую затеял Бэстифар, нарастала день ото дня, а он словно ослеп от азарта и не видел этого. Кара понимала, что, заигравшись, он может попросту лишиться того, кто ему отчего-то так сильно дорог, а она волей-неволей поспособствует этому. Какая-то часть ее разума даже желала проучить Бэстифара подобным образом — та самая часть, которая злилась на него за требовательность, обидчивость и холодное поведение. Но с другой стороны Кара понимала, как тяжела будет для Бэстифара эта потеря, и по-прежнему не хотела ему такого зла.

Да и Мальстен… Кара никогда не питала к нему симпатий, считала его опаснейшим существом и знала, на какие жестокие манипуляции он готов пойти, однако Бэстифару он никогда ничего плохого не делал. Заслуживал ли он смерти? Кара не считала себя вправе решать это.

Нервно поднявшись с кровати и сжав кулаки, она направилась прочь из своих покоев. Отчего-то сейчас ей было невыносимо там оставаться. Казалось, стены огромной комнаты сжимаются вокруг нее до размеров тюремной клетки.

Тюремная клетка… подземелье. Возможно, Бэстифар сейчас там? — с надеждой подумала Кара. Ей нестерпимо захотелось натолкнуться на него — будто бы случайно. Не раздумывая больше ни минуты, она быстрым шагом направилась на нижний уровень дворца, где Бэстифар периодически проводил время за художествами. Миновав стражу и осторожно обойдя отсек, где держали Грэга Дэвери, Кара прошла в небольшой коридор из красного кирпича и открыла дверь в художественную комнату Бэстифара. Внутри было пусто, хотя по наставлению царя здесь всегда заранее зажигали факел на случай, если эта комната срочно понадобится.

Кара застыла в дверях, увидев множество холстов, изрезанных грубыми мазками краски. Казалось, держа кисть, Бэстифар путал ее с мечом и наносил по холстам удар за ударом, выпуская накопившуюся ярость. Картины с отсутствующим сюжетом пестрили красками. Они были забрызганы пятнами, в которых отчего-то угадывалось ощущение, не знакомое аркалам по их природе. Кара невольно поморщилась и зачем-то подошла к столу, рядом с которым стоял самый свежий холст — она определила его по блеску не успевшей засохнуть краски. На крайних грубых мазках были заметны следы рук, как будто Бэстифар с силой сжал холст руками, едва успев измалевать его.

Ты говоришь, боль тебе не знакома, — с тоской подумала Кара, — но будь я проклята, если это не она…

Злость на Бэстифара начала заметно таять, пусть Кара и не хотела этого. На ее место постепенно приходило странное чувство вины. Кара подумала, что, возможно, поступала жестоко с Бэстифаром, не доверяя ему историю своего прошлого.

Не вздумай его жалеть! Сейчас он твоей мягкости не заслужил, — напомнила она себе, отведя взгляд от холста. Ее внимание привлекли грубые угольные наброски, раскиданные по столу в хаотичном порядке. Кара невольно пригляделась к ним и задержала дыхание.

Художественный талант Бэстифара был сомнителен, и, если сравнивать с талантами того же Мальстена, не имел ни стиля, ни выраженности, однако Кара почувствовала, как сердце ее болезненно сжимается от увиденного. На исчерканных углем листах она не могла не узнать себя. Бэстифар рисовал ее. Много раз, во множестве ракурсов. Иногда едва уловимо, но каждый раз узнаваемо.

— Бэстифар… — шепнула Кара, словно он был здесь и мог услышать ее. Руки тянулись забрать себе хотя бы один набросок, но Кара не решилась этого сделать. Она подумала, что мудрее будет оставить все, как есть. Отчего-то сейчас ей показалось, что одним своим пребыванием в этой комнате она поступает нечестно. Сама она не открыла Бэстифару свое прошлое, так какое же право сама теперь имеет заглядывать ему в душу?

Снова почувствовав себя вором, боящимся попасться, Кара выскользнула из комнаты, притворила за собой дверь и почти опрометью понеслась в свои покои. До нее донеслись голоса, и один из них она узнала безошибочно, но теперь ей вовсе не хотелось попадаться Бэстифару на глаза.

Выбрав другой коридор, Кара поспешила скрыться в недрах дворца и не прислушиваться к чужим разговорам. Видят боги, она не желала знать больше, чем уже знала.

Когда на Грат опустилась ночь, и второй осенний месяц сменился третьим, Кара лежала в своих покоях, пугаясь каждого шороха, и, сколько ни силилась, не могла сомкнуть глаз.

***

Грат, Малагория

Первый день Паззона, год 1489 с.д.п.

Под покровом гратской ночи цирковой распорядитель Левент отошел на несколько шагов от своего творения и критически склонил голову.

— Я сделал все, что мог, мой царь. И все же рост и комплекция у них разнится. С этим я ничего поделать не смогу, — сокрушенно произнес он.

Бэстифар стоял, не в силах сдержать победной улыбки. Для него слова Левента были лишь кокетством, в ответ на которые тот явно надеялся услышать похвалу. И, видят боги, он ее заслуживал.

— Мой друг, ты совершенно бессовестно прибедняешься, — сказал аркал, продолжая широко улыбаться. — По мне, их не отличит и родная дочь. А нам того и надо, не так ли, — он склонил голову, и добавил обращение с особым акцентом, — Грэг?

Лицо пленника в камере было мрачнее тучи. Он, разумеется, был расстроен своим вынужденным положением — покои во дворце прельщали его гораздо больше, чем эта тесная клетка. Однако стороннему наблюдателю его несчастный взгляд мог показаться изможденным взглядом узника.

Бэстифар усмехнулся, вспоминая, как несколько часов назад силком вытащил из камеры сопротивляющегося и плюющегося проклятьями Грэга Дэвери. Тот с ужасом взирал на результат плана малагорского царя.

У тебя никогда не получится ее так обмануть, слышишь?! Будь ты проклят богами и людьми, аркал! Будь ты проклят! Не смей ее трогать!

Бэстифар попросил Дезмонда не связывать нитями его способность говорить. Во-первых, он не хотел просить Дезмонда перенапрягаться с контролем, расплату за который придется тут же забирать. Во-вторых, он хотел послушать крики бессильной злобы охотника.

Когда Грэга Дэвери отвели в другой отсек тюрьмы, вставили ему кляп в рот, а по рукам и ногам сковали кандалами, Бэстифар замер напротив охраняемой клетки и миролюбиво улыбнулся, сообщив, что это совсем ненадолго. Удивительно, но у Грэга хватило сил протестующе мычать два часа к ряду, пока он не сорвал голос и не вынужден был умолкнуть.

Теперь его прежнюю клетку занимал новый узник. Точнее, его можно было назвать произведением искусства перевоплощения Левента. Кожаные накладки и естественная маска. Дополнительно выделенная изможденность. Левент поистине не знал себе равных в искусстве превратить одного человека в другого!

— Постарайся не попортить произведение мастера, Дезмонд, — наставническим тоном попросил Бэстифар. — От этого многое зависит. И говори поменьше. Голос у вас все-таки отличается. Видят боги, таким тоненьким голоском я бы Грэга говорить не заставил, даже если б пытал только его определяющую часть.

Если лицо пленника и должно было исказиться, маска не позволяла этого показать. В приглушенном свете выражение лица данталли осталось неизменным. Бэстифар находил, что так даже лучше — Грэг Дэвери выразительной мимикой не отличался и уж точно не имел привычки строить обиженную мину на манер Дезмонда.

— Я постараюсь, — пробубнил данталли. Маска чуть сковывала его речь, и он старался говорить более басовито, пародируя Грэга. Выходило преувеличенно, но сносно.

— Тебе недолго страдать, — улыбнулся Бэстифар. — Все решится в течение завтрашнего дня. И, поверь, это будет лучшим из твоих представлений. В этом у меня ни малейшего сомнения.

Левент покорно склонил голову, принимая это замечание на свой счет.

— Рад, что сумел услужить, мой царь.

— Не подлизывайся, — осадил его аркал, критическим взглядом окинув Дезмонда. — Когда она придет сюда, не забудь вскочить. Будь драматичнее… впрочем, это ты и без меня умеешь. А вот с самоотверженностью у тебя проблемы. Проси ее спасаться без тебя, проси уйти — все равно она тебя не послушает. А когда придет пора бежать, действуй по сценарию.

— А если она все-таки придет не одна? — испуганно спросил Дезмонд.

— Так не будет, — уверенно качнул головой Бэстифар. — Мальстен будет занят кхалагари и убедит Аэлин идти без него. Так что расслабься. — Он задумался и прищурился. — Хотя нет. Лучше напрягись. Так ты больше похож на Грэга.

Выражение глаз Дезмонда вновь стало обиженным, однако на лице-маске не дернулся ни один мускул. Бэстифар улыбнулся.

— У тебя получится.

***

Грат, Малагория

Первый день Паззона, год 1489 с.д.п.

Ночное путешествие по реке Видас впечатлило Аэлин не меньше, а то и больше малагорских городов. На материке редкий город ночью освещается ярко — дадут боги, пара масляных фонарей или факелов зажжется на особенно важных улицах. Если только в этот день не происходит какое-то знаменательное событие, вроде ежегодного карнавала или ярмарки, большинство городов материка с наступлением ночи погружаются в спячку и просыпаются лишь с рассветом. Малагория была другой. Ночь здесь казалась не временем тьмы и страха, но временем возможностей. Разноцветные фонарики — превалирующим цветом был красный — загорались над вывесками таверн или даже домов с наступлением темноты. Факелы, казалось, горели на каждом углу и на каждом доме. Разумеется, малагорские ночи не были светлы, как день, но они были временем чего-то загадочного и завлекающего. Города, виднеющиеся с лодки, слабо сияли в ночи, зазывая искателей приключений зайти на огонек.

Аэлин не преминула поделиться с Мальстеном своими впечатлениями. Ей еще не доводилось видеть настолько яркой и живой земли. И она бы не удивилась, если б именно здесь в действительности когда-то обитал бог солнца Мала.

Мальстен улыбался, слушая ее. Даже его мрачное ожидание встречи с Бэстифаром отступило перед искренним восторгом спутницы. Он рассказывал ей, что в Малагории производится чрезмерно много масла, которое местные жители используют для фонарей и факелов. Здесь оно стоит недорого, однако на материке ценится больше, поэтому приносит Обители Солнца солидный доход на рынке. Аэлин слушала, не перебивая. В голосе данталли она неуловимо слышала тоску и понимала, что с первого дня своего побега он скучал по этим землям. Сейчас она все больше понимала, как нелегко Мальстену далось решение оставить эту страну.

Речное путешествие на некоторое время отогнало волнение. Лишь когда лодка причалила и высадила сонных пассажиров, которые тут же начали разбредаться по улицам в поисках постоялого двора или трактира, к данталли и охотнице вернулось мрачное предвкушение их предстоящей миссии.

Грат озарился предрассветными сумерками. Казалось, это был самый тихий час города — когда факелы и фонари уже догорели, а яркий рассвет еще не окрасил песчаные стены домов золотом солнца.

Тем не менее, на улице уже понемногу сменялись лавочники. Мальстен успел рассказать, что многие из них работали в две смены — некоторые покупатели любили приходить только ночью и вообще преимущественно вели ночной образ жизни. Другие же просыпались с первыми лучами солнца и направлялись по делам. Воистину, Грат никогда не спал! Он чем-то напоминал Аэлин прыткого, делового торговца — простоватого на вид, но безошибочно знающего, что предложить своим покупателям. Хочешь бродить по рынкам под палящим солнцем — милости просим. Хочешь ночных приключений и трактирных игр до рассвета — добро пожаловать. Хочешь провести день в тихом парке — никто не помешает тебе.

Грат в отличие от Адеса или Тиная изобиловал домами в несколько этажей, и большинство из них были возведены из грубого песчаника. Желтовато-белые стены были испещрены провалами занавешенных окон, и на первый взгляд можно было подумать, что в Грате проживает много бедняков, однако приглядевшись, можно было увидеть богато отделанные ставни и дорогие ковры у порогов, на которые отчего-то не посягали уличные воры — если таковые вообще здесь водились. Этот город патрулировали кхалагари — верные стражи семейства Мала и опаснейшие убийцы. Аэлин не удивилась бы, если б под их строгим надзором все воришки предпочли скрыться в любом другом уголке Обители Солнца. Либо и вовсе перебраться на материк.

Облаченная в традиционные для Малагории одежды, Аэлин чувствовала себя удивительно уместно в этом городе, даже несмотря на опасную задачу, которую ей предстояло выполнить. Сойдя с лодки, она облачилась в красную накидку, не став интересоваться у Мальстена, не доставит ли это ему неудобств: учитывая количество малагорцев, носящих красное, такой вопрос походил бы, скорее, на издевательство, нежели на заботу. Впрочем, если Мальстена как-то и смущало обилие враждебного цвета, он никак этого не показывал. Он лишь не стал надевать красную накидку сам. Казалось, после того, как в Адесе она отняла у него зрение, одна мысль о том, чтобы даже ради конспирации облачиться в нее, вызывала у данталли отвращение.

Мальстен и Аэлин направились к гратскому дворцу. Путь пролегал через Рыночную площадь. И хотя громада дворца была видна с самого речного порта — куда менее людного, нежели в Адесе — дорога к нему на поверку оказалась неблизкой.

Аэлин постепенно осознавала, насколько Грат огромен. К ее удивлению, дворец не был географическим сердцем города. Сердцем была Рыночная площадь, представлявшая из себя неровный круг, со всех сторон окаймленный домами в шесть-восемь этажей, внизу которых аккуратно пристраивались торговые лавки. Переносные лотки с разнообразными товарами тянулись и вдоль кольцевой дороги, огибающей огромный древний фонтан с изображением бога солнца.

Пока путники добирались сюда, большинство предприимчивых торговцев и покупателей Грата успели высыпать на улицу. И, едва облака, затянувшие небо в предутренний час, рассеялись, открыв дорогу жаркому солнцу, Рыночная площадь наполнилась гомоном, сбивчивым гулом голосов, ржанием лошадей, криками мулов, детскими выкриками и женскими пересудами. На беспокойное поведение животных при появлении данталли в общей суете никто толком не обращал внимания.

Аэлин и Мальстен, проведшие ночь без сна на речной лодке, поглядывали на бодрых местных жителей, стараясь не терять бдительности и не поддаваться сонливости. На подходе к Рыночной площади их остановил торговец.

— Друзья! — широко улыбаясь, окликнул он. — Вижу, вы провели ночь на лодке? И, похоже, еще не нашли, где остановиться? — Аэлин уже приготовилась, что предприимчивый малагорец будет предлагать им выгодно остановиться в трактире, однако тот удивил ее: — Могу предложить горячий бобовый напиток! Он вмиг взбодрит вас и придаст сил, чтобы найти нужное место. Иначе, чего доброго, согласитесь заплатить втридорога, лишь бы выспаться с дороги.

Аэлин изумленно переглянулась с Мальстеном. Никогда прежде ей не доводилось слышать о подобных напитках. На материке, разумеется, были крепкие пойла, которые, по словам знатоков, их варивших, способны были придать бодрости на полдня. Но чтобы бобовые?

Аэлин посмотрела на Мальстена в поисках понимания, но данталли, похоже, не пришло в голову, что его спутница может не знать таких диковин. Сам он удивленным не выглядел, и о чудодейственном бодрящем средстве, похоже, знал.

— Что за напиток такой? — спросила Аэлин.

— О, этого не объяснишь! Можно лишь попробовать. — Торговец заговорщицки подмигнул ей, затем вдруг перевел взгляд на Мальстена и прищурился. — Сударь, а ваше лицо кажется мне знакомым. Мы прежде не встречались?

Мальстен остался невозмутимым. Они с Бэстифаром или с Ийсарой множество раз выбирались в город. Мало ли, кто из торговцев мог помнить его? Даже если бы этот человек его узнал, вряд ли для Бэстифара это стало бы открытием. Мальстен был уверен: аркал уже знает о его прибытии, он приготовился и теперь ожидает лишь финального представления. Вопрос лишь в том, каким оно будет.

— Сколько хочешь за свой чудодейственный бодрящий напиток? — Мальстен приветливо улыбнулся.

Торговец тут же переключил внимание.

— Шесть медяков всё удовольствие!

Мальстен недоверчиво изогнул бровь. Цена на напиток удивила его. Шесть медяков за одну порцию? Многовато. Неужто за три года отсутствия здесь так выросли цены?

Впрочем, торговаться Мальстен не стал, а протянул торговцу афу и кивнул.

— Налей две порции, — попросил он.

Торговец принял монету и мигом помчался в трактир, из которого только что вышел. Не было его довольно долго, однако чуть позже он появился, ловко ухватив между мизинцем и безымянным пальцем сдачу и вместе с тем держа в руках два глиняных стакана с тонкой ручкой. Посуда выглядела так, словно могла рассыпаться в руках держащего. Стаканы с ручкой были прикрыты крышкой. Приглядевшись, Мальстен заметил, что крышка и стакан представляют собой единое целое, а у соседнего с ручкой края была заметная прорезь.

— Милости прошу, — улыбнулся торговец, протягивая покупателям напитки и монеты.

— А потом стребуешь за бой посуды? — усмехнулся Мальстен. — Эти стаканы ведь развалятся, стоит неосторожно ко рту поднести. — Данталли, хмурясь, рассматривал диковинную посуду.

— О, это ведь новая мода! — просиял малагорец. — Стаканы ваши. Оттого и цена такая высокая. И, прошу прощения, что долго: в эту прорезь нужно наливать напиток только через специальную воронку. Мы продаем на вынос! Одни из первых в Грате. Моя личная разработка. Тонкие стаканы, мало глины, зато получить можно в три раза больше, чем в обычной гончарной мастерской. Стоило только руку набить, и вот! Эта гордость моего семейного дела уже охватывает всю Малагорию, — не без самодовольства добавил он.

Мальстен изумленно уставился на стакан в своих руках. Посуда? На вынос из трактира? И без возврата? Это что-то новенькое.

— И что с этими стаканами потом делать?

— Выкидывать, — развел руками торговец. — В урны. Наши мусорщики их сортируют, а потом их можно перерабатывать. Тоже мой план. Между прочим, царь лично — хвала Великому Мала! — одобрил мое изобретение. Предвижу: это будет модным веянием многих лет. А там, глядишь, и материк завоюем.

Мальстен одобрительно кивнул.

— Хитрое изобретение. Ты умелец. — Он сунул торговцу еще пару медяков. — Вот. Это тебе за сообразительность.

— Покорнейше благодарю. И все же где я мог вас видеть? Вы впервые в Грате?

Мальстен предпочел проигнорировать вопрос.

— Светлого дня! — пожелал он, и они со спутницей удалились от трактира.

Аэлин не спешила попробовать напиток. Она несколько раз тронула тонкую стенку стакана и изучающе рассматривала потом свою руку.

— Горячий, — сказала она. — И как глина держится? Она же необработанная…

— Внутри — точно обработанная. По-видимому, этот умелец на всем сэкономил, никого не обделив. — Он хмыкнул и кивнул. — Кстати, этот напиток горький. Но и вправду бодрит. Торговец не обманул.

Мальстен сделал глоток, Аэлин тоже. Горячий напиток поначалу чуть не обжег горло, однако температура оставалась на грани комфортной. Аэлин распробовала терпкий, горьковатый вкус с едва уловимыми нотками специй.

— Интересно… — выдохнула она. Сказать, что бобовый напиток пришелся ей по нраву, было нельзя. Однако определенная необычность все же манила допить порцию до конца. Возможно, это странное горячее пойло и впрямь принесет бодрость.

— Надо привыкнуть, — снисходительно сказал Мальстен.

— И местные его любят? Он ведь горячим пьется, а здесь довольно жарко.

— Как ни странно, горячие напитки в жару спасают лучше холодной воды. Малагорцы давно это знают. — Он улыбнулся. — Пей. Бодрость нам обоим не помешает.

Они позволили себе провести около четверти часа на улице, что располагалась недалеко от гудящей рыночной площади. За это время шум усилился превратился в типичную гратскую суету, не стихавшую почти ни на час. В отличие от любой другой, эта суета казалась Мальстену странно уютной и не вызывала раздражения. Тихие переулки и людные площади, уединенные уголки парков и мощеные дороги, жар солнца и прохлада, тянущаяся с реки Видас… Грат был городом контрастов и противоположностей. Он вмещал в себя все, чего мог захотеть приезжающий сюда. А ведь Бэстифар рассказывал, что когда-то этот город был совсем другим.

— Мальстен? — нахмурилась Аэлин, заметив, как он помрачнел. — Все в порядке?

Данталли вздохнул.

— Жаль, но мы не можем долго здесь оставаться. Город проснулся, и нам следует затеряться в утренней толпе. Надеюсь, больше никто из гратцев меня не узнает или хотя бы не решится заговорить. Как ты уже поняла, малагорцы чрезвычайно общительны.

Аэлин невольно вспомнила Шима. Точнее, Бэстифара — в ту ночь, когда виделась с ним в Сальди. Он удивительно легко нашел с нею общий язык и навязал ей свое общество.

— Да, — мрачно кивнула она. — Пожалуй.

— Надо идти.

Аэлин выразила молчаливое согласие. Выбросив стаканы в мусорную урну, как порекомендовал торговец, они двинулись вдоль улицы, лучом тянущейся к Рыночной площади. Стоило им войти в сердце города, как они едва не обомлели от количества народа. Олсадская ярмарка или даже карнавал во Фрэнлине не шли ни в какое сравнение с обычным гратским днем. В столь ранний утренний час людей на площади было столько, что Аэлин едва не потеряла дар речи. При этом ее искренне удивило, что в Грате это не создавало ощущения давящей толпы, как в Леддере. Все здесь, словно, были на своем месте и деликатно не нарушали жизненное пространство соседей.

— Скоро подойдем ко дворцу, — тихо сказал Мальстен. Он предпочел не говорить, что за этими домами можно будет увидеть шатер знаменитого малагорского цирка, взмывавшего вверх, уподобляясь Храмам Тринадцати.

— И что потом?

— Там нам нужно…

Однако Мальстен не успел договорить. Он осекся на полуслове, коротко ахнув. Что-то толкнуло его в сторону, и он поспешил скрыться за стеной ближайшего дома, придерживая низ живота с правой стороны.

Он успел потянуть за собой Аэлин, и она лишь услышала странный звук. Что-то чиркнуло ее по волосам и пролетело мимо.

— Мальстен, что… — начала она, однако не договорила.

Данталли стоял, прижавшись к стене и чуть согнувшись. Лицо его выражало… не боль, нет. Скорее, досаду. И страх.

— Похоже, нас ждут, — сдавленно произнес он. Аэлин опустила глаза на его руки. Из низа живота торчала короткая арбалетная стрелка, и темно-синяя кровь начинала понемногу сочиться из раны.

***

По вискам Отара Парса стекали капельки пота. Он ждал в своем укрытии на третьем этаже, откуда видел нескольких своих соратников. Верные кхалагари — все, как один, разделявшие его убеждения об опасности анкордского кукловода — караулили в других домах.

Его с детства научили пристальной слежке. Парс легко распознавал каждого человека на площади и уже через миг мог сказать, местный это или приезжий. Он различал движения, методично осматривал площадь, зная одно: направляясь во дворец, Ормонт неминуемо здесь окажется. Строение Грата не позволило бы ему подойти ко дворцу никак иначе, учитывая, что шел он от речного порта. Была бы воля Парса, он уничтожил бы данталли еще в Адесе, однако царь попросил его не уезжать из Грата. Разве мог он пойти наперекор царю из семейства Мала, когда тот в нем нуждался?

Нет.

Кхалагари воспитывались иначе. Вся их жизнь, вся их суть была посвящена служению священному правящему семейству. Ничто не могло этого изменить.

Отар Парс вырос бы уличным оборванцем, если б не малагорский царь. Отец Бэстифара на смотре новичков выразил одобрение Отару. Он с самого начала пророчил ему стать командиром, и — после нескольких лет, проведенных на улицах в голоде, воровстве и страхе — Отар был готов на все, лишь бы соответствовать ожиданием царя.

Нынешний правитель Малагории был взбалмошен и самонадеян, однако в нем неуловимо угадывались черты священного семейства, и Парс не мог противиться воле, что, казалось, перетекла к Бэстифару шиму от его отца. Он верой и правдой служил ему, наблюдал его становление, как верный наставник. Он не пожалел ни дня, что принесла ему служба, и сегодня готов был это доказать.

Пара путников вышла с улицы Синтария, что тянулась западнее Рыночной площади и, соединяясь с другими, вела к реке Видас и порту. Парс подивился тому, что увидел: Ормонт даже не пытался замаскироваться.

Каков наглец!

Парс предполагал, что анкордский кукловод оденется, как местные жители, но это предпочла сделать только его попутчица, которую Его Величество приказал не трогать. Темный плащ, растрепанные каштановые волосы, одежда по моде материка. Ормонт толком не изменил своим консервативным привычкам. Парс хмыкнул. Пожалуй, в этом Ормонт был похож на Его Величество. Такой же самонадеянный, считающий себя безнаказанным и неуязвимым.

Парс приготовился выстрелить. Короткая арбалетная стрелка, смазанная ядом пустынного цветка, собиралась поразить свою цель.

Еще немного. Еще чуть-чуть… подойти поближе.

Дыхание Парса участилось. Со следующим ударом сердца щелкнула тетива, и пораженный анкордский кукловод, пошатываясь, укрылся за стеной здания. Кто-то из его людей выстрелил второй раз.

Мог задеть охотницу, тупица! — успел подумать Парс.

Он горел желанием выбежать на площадь и схлестнуться с Ормонтом в смертельном поединке, но знал, на что способно это существо. О, нет, Парс не проявит такой самонадеянности. Даже если рана не смертельна, яд сделает свое дело. Через полчаса этой твари не станет. А то и раньше — Кара говорила, что эффект достигается по-разному, и изгнаннице-отравительнице, что явно была на стороне Его Величества, он был готов поверить на слово.

Однако несколько ударов сердца миновало, и Парс понял, сколь сильно он недооценил своего врага. Да, яд сделает свое дело, но командиру кхалагари не доведется этого увидеть. Клинок выскользнул из ножен, повинуясь руке Парса, ведомой чужой волей. На долю мгновения в нем взметнулся страх перед скорой кончиной, но он постарался смирить его и погибнуть достойно.

Я не смею жалеть ни о чем…

Он повторял это себе, даже когда горячая кровь хлынула горлом, а угасающему взору предстали его люди, совершающие то же самое движение.

***

Несколькими мгновениями ранее Мальстен Ормонт отвел левую руку в сторону. Едва заслышав женский крик — кто-то, похоже, успел заметить стрелу, — Мальстен применил нити, и те, множась и разветвляясь, связались с каждым человеком на площади. Некоторых из них данталли даже не видел, но они — видели друг друга. И с помощью их глаз цели становились доступными.

— Мальстен, что… — услышал он голос Аэлин. Охотница быстро поняла, в чем дело, и достала паранг, однако, видят боги, он ей не пригодится.

— Подожди, — рассеянно произнес Мальстен. Взгляд его словно подернулся туманом, и серо-голубые глаза стали так мало похожи на человеческие. Ни один человек не мог так смотреть: он словно вглядывался в душу каждого, чье тело контролировал.

Вся Рыночная площадь Грата обратилась в его марионеток. Связанные нитями, они продолжали вести свои дела, будто ничего не произошло. Но Мальстен заставлял их смотреть и выискивал стрелявшего взглядами множества глаз.

Одного из них он узнал. На третьем этаже здания, у окна, скрытый темнотой неосвещенного коридора.

Отар Парс.

Мальстен помнил, что командир малагорских кхалагари обещал убить его, если выдастся такая возможность. Нить прочно связалась с ним, парализовав волю.

Бэстифар направил его, или он пришел сам? — успел подумать Мальстен. Однако не было времени выяснять. Кхалагари устроили засаду, чтобы убить его и, что еще страшнее, убить Аэлин. По воле Бэстифара или нет — они были опасны, а Мальстен не понаслышке знал, что эти солдаты не отступают никогда.

Сюда явились далеко не все кхалагари. Всего двадцать человек — Отар Парс знал их расположение точно, и связать их нитями — пусть и не без труда — получилось за несколько ударов сердец.

Одной из марионеток стала Аэлин, хотя она и не знала об этом. Мальстену нужно было удержаться за кого-то, чтобы расплата не настигла его раньше срока. Аэлин бы не одобрила этого, но выбора не было. Времени на получение разрешения тоже.

Кхалагари Парса перерезали себе горло, и Мальстен уловил последние мысли командира. Он невольно изумился его самоотверженности и успел прочувствовать часть его истории.

Я не смею жалеть ни о чем…

Пыльная улица… грязные босые ноги… украденный кусок черствого хлеба в руках мальчика, которому не больше семи…

Я не смею жалеть ни о чем…

Дружественно протянутая рука советника… царский лекарь… боевая школа…

Будешь стараться — станешь командиром, Отар. Так сказал ему царь.

Я не смею жалеть ни о чем…

Мальстен почувствовал, какой досадой и опасливостью были пронизаны мысли Парса по отношению к нему. Воспоминания — столь яркие, что застелили собою все — хлынули в разум кукловода, отнимавшего жизнь у командира малагорских кхалагари, и он едва не задохнулся от сдавившей горло чужой боли и благоговейной преданности. И ведь, умирая, Парс чувствовал, что исполнил свой долг.

Мне жаль, — успел подумать Мальстен, не понимая, чувствует он чужую горечь или собственную. — Я не хотел, чтобы все так закончилось. Я не желал тебе смерти. Мне жаль…

Мальстен всеми силами заставил себя отсечь чувства. Дыхание участилось, на лбу выступил пот. Он вновь ощутил себя собой, втянув невидимые человеческому глазу черные нити в ладонь. Правая рука продолжала придерживать рану внизу живота. Жизненно важные внутренние органы, судя по всему, не были задеты, но рана была глубокой и болезненной. Когда придет расплата, первым делом она вгрызется именно в нее, и Мальстен, как мог, отгонял мысли о боли, во много крат сильнее боли обычных данталли, никогда не испытывавших на себе вмешательство аркалов.

— Мальстен! — вновь обратилась Аэлин.

Он не сразу понял, что начал оседать по стене дома, и заставил себя не терять равновесие.

— Боги, дай посмотрю… — Аэлин обеспокоенно закусила губу. — Проклятье, это нехорошо. Нужно увести тебя отсюда.

— Нет. — Мальстен поднял на нее взгляд и чуть поморщился, чувствуя, как кровь окрашивает руку синим. — Аэлин, ты должна уходить. Сейчас.

— Ты всерьез считаешь, что я брошу тебя вот так? — Она не поверила своим ушам. — Мальстен, так нельзя…

— Не спорь, — сказал он. Ему не составляло труда заставить ее уйти с помощью нити, которая до сих пор незаметно связывала ее, но он решил этого не делать. Теперь, когда кхалагари погибли, у них с Аэлин было несколько минут, чтобы объясниться.

И, возможно, попрощаться, — подумал Мальстен, но постарался привести мысли в порядок.

— Запоминай. Двигайся по Восточной улице. Это вон там. — Он левой рукой указал направление. — Иди по ней, пока не заметишь купол цирка. Обойди его с востока, так будет вернее. Там найдешь дворцовый парк, смешайся с местными и иди к восточной стене дворца. Дождись, пока стражники отвлекутся, но постарайся не мешкать. Там будет дверь в подземелье. Двигайся западным коридором, и трижды бери левее на поворотах. Тебе нужен коридор из красного кирпича, там должны держать Грэга. Надо было бы выяснить точнее, не переместили ли его. Но, боюсь, тебе придется рискнуть.

Аэлин слушала, не в силах перебить. Она не знала, что с помощью второй нити маршрут намертво впечатывается ей в память.

— Мальстен, не смей! — умоляюще произнесла она. Голос ее опустился до низкого полушепота. — Я не могу…

— Аэлин, — он строго посмотрел ей в глаза, — для этого ты сюда прибыла. Спасти отца. Если не воспользуешься возможностью, что выпала сейчас, другой может не быть. Ты понимаешь?

Аэлин стиснула зубы. Она ненавидела себя за это, но какая-то ее часть понимала, о чем говорит данталли. И именно эта часть знала: он прав. Если не рискнуть сейчас, потом охрана усилится, отца точно переведут, а нападения будут ждать. Мешкать было нельзя.

— Мальстен… — с мольбой шепнула она.

— За меня не волнуйся, — натянуто улыбнулся он. — Мне раненым скрываться не впервой. К тому же, — он чуть помедлил, — Бэстифар, наверняка, в курсе этой засады. Если он желал мне смерти, он захочет видеть ее своими глазами. А значит, его не будет во дворце.

Аэлин округлила глаза.

— Нет, так нельзя! Если он…

— Аэлин, времени нет! — Мальстен чувствовал нарастающее раздражение. — Я смогу связать его нитями, когда он придет. У меня есть на него управа. Беги! Спасай отца!

Аэлин отчего-то не верила ему. Она понимала, что он хочет уберечь ее, но что будет с ним самим?

Мальстен знал, что она не бросит его. Он не хотел заставлять его, но вновь чувствовал, что выбора у него нет. Она была права, когда сказала, что он будет использовать на ней нити, просто потому что способен на это.

Проклятье…

Мальстен мягко проник в сознание Аэлин, внушив ей мысль: я ему верю.

— Айли, я же обещал, что не будет больше «без меня». Клянусь тебе, я буду в порядке, но только если буду знать, что в порядке ты. Я справлюсь с Бэстифаром, но сделать это я должен один. Прошу тебя, поверь мне. Иди же!

Аэлин воззрилась на него с мрачной решимостью.

— Я вернусь за тобой, — пообещала она.

Мальстен сумел лишь кивнуть. Работа с сознанием ослабила его, и он уже чувствовал, как боль в ране усиливается расплатой.

Аэлин развернулась и бросилась к Восточной улице, лавируя между гратцами. Мальстен устало съехал по стене дома, стиснув зубы, меж которыми прорвался тихий болезненный стон.

***

Бэстифар стоял на широком балконе дворца, взирая с высоты на город. Утро казалось ничем не примечательным, однако сегодня аркал проснулся с первыми лучами солнца, не в силах унять дрожь тревожного предвкушения. Он понимал, насколько это утро будет отличаться от других.

Где-то там… возможно, уже у самой Рыночной площади находятся два путника. Умница Аэлин Дэвери исполнила все ровно так, как Бэстифар предполагал. Его не раз пытались убедить, что в его план может вмешаться тысяча случайностей, но, казалось, он один не терял уверенности, что все предусмотрел.

После предостережений Кары о яде Бэстифар немного нервничал, и оттого легкая дрожь предвкушения то и дело прокатывалась по его телу. Это предвкушение отличалось от обычного, оно было… не столь приятным. Может, кто-то другой мог бы назвать его болезненным? Как знать. Рожденный аркалом, Бэстифар шим Мала никогда не мог постичь, что такое боль, он мог лишь услышать ее зов, исходящий от другого живого существа. И сейчас, стоя на широком балконе, он ждал ее.

В Грате было много боли, и он чувствовал далеко не каждую. На травму какого-нибудь горожанина неподалеку он не обратил бы внимания, как не обращал его на легкий ветерок, треплющий волосы. Этот зов был совсем не таким.

Три года тому назад, когда Бэстифар привел во дворец нового данталли, он ожидал, что услышит прежний зов расплаты, однако даже он не подходил. Даже он не вызывал того трепета, перемешанного с бессильной злостью, в которой Бэстифар находил особое удовольствие. Он никогда не думал, что можно испытывать удовольствие от бессилия, но благодаря Мальстену понял, что возможно все.

И голос этой расплаты он услышит. Даже с Рыночной площади — после того, как нити обезвредят кхалагари — Бэстифар распознает эту боль, он не сомневался в этом ни мгновения.

Однако сейчас он стоял и ожидающе смотрел на город, а тот казался ему непривычно тихим. Происходит ли что-то на площади? Или еще рано?

Тревога, что Кара могла оказаться права, всколыхнулась в душе Бэстифара, но он с раздражением отмел ее прочь.

Ты хоть понимаешь, какую опасную игру затеял? Весь твой план, всё, ради чего ты старался, может попросту погибнуть! Неужели тебя это не волнует?

Голос Кары пророчеством зазвучал в его голове, и отмахнуться от него стало тяжелее. Бэстифар стиснул челюсти и сжал руки в кулаки. Ему не терпелось покинуть дворец и оказаться на площади. Но он знал, что должен дождаться нужного момента. Он настанет. Уже совсем скоро.

Ему показалось, или в гомоне голосов Рыночной площади послышался чей-то крик, полный страха? Он слишком быстро смолк, поэтому нельзя было сказать наверняка.

Бэстифар ждал. Бесконечно долго.

И вдруг что-то заставило его устремить взор вдаль, словно кто-то неуловимо позвал его. Все его нутро словно свело приятной судорогой предвкушения. Боль такой силы может испытывать только данталли.

Но не каждый.

Лишь один.

Бэстифар опрометью пересек залу и помчался по коридорам дворца, минуя недоуменных стражников. Пока он почти бежал в сторону Рыночной площади, оттуда стали доноситься крики. Бэстифар полагал, что кто-то заметил убитых кхалагари. О Мальстене он не беспокоился — его расплату он слышал на расстоянии, а значит, данталли жив.

Бэстифар знал, что бежать может, только пока не достигнет Рыночной площади. Там он должен будет перейти на шаг. В конце концов, все это представление должно было быть сыграно по плану. И долгожданная встреча должна была произойти именно так, как Бэстифар ее затевал со дня побега Мальстена из Обители Солнца.

***

Грат, Малагория

Двадцатый день Сагесса, год 1486 с.д.п.

Древняя ваза, стоявшая на постаменте в тронной зале гратского дворца, со звоном полетела на пол и разбилась.

— Ваше Высочество… — Отар Парс почтительно склонил голову, но договорить не решился. Он понимал, что сейчас взбешенный аркал способен на что угодно, и он не преминет заткнуть рот любому с помощью своих сил.

Бэстифар тяжело дышал, глаза налились кровью от гнева. Он стоял спиной к Отару Парсу и Каре, по-звериному сутуля плечи и будто желая разорвать каждого, кто ему попадется.

Кара в ужасе смотрела в спину аркала, не представляя, как с ним сладить. Никогда прежде — никогда за все годы их знакомства! — она не видела его таким злым. Однако крылось за этой злостью и нечто иное, что Кара не могла до конца распознать. Эта необузданная энергия, исходящая от Бэстифара, пугала ее. Пугала настолько, что она готова была отойти за спину Отара Парса, чтобы обрести в нем защиту, хотя она и знала, что даже командир кхалагари не сумеет совладать с гневом пожирателя боли.

— Ваше Высочество, — вновь попытался Парс.

Кара сжала его плечо. Командир кхалагари посмотрел на нее и безошибочно прочел страх в ее глазах. Взгляд ее словно бы говорил: не надо.

Бэстифар продолжал стоять молча и громко дышать. С каждым выдохом из его груди вырывался тихий звук, походивший на рычание хищного зверя. Однако через несколько мгновений к нему начало возвращаться спокойствие. Напускное, но и оно было лучше той неумолимой ярости, с которой он сшиб с постамента вазу.

— Обыщите город, — тихо заговорил аркал. — Проверяйте каждый трактир, каждый замшелый постоялый двор. Он не мог уйти далеко! Приведите его сюда, и, клянусь всеми богами Арреды, я выбью каждую крупицу дури из этой полоумной головы!

Кара неуверенно перемялась с ноги на ногу.

— Бэстифар, — осторожно обратилась она, — ты же понимаешь, что это…

— Ваше Высочество, — вмешался Парс, обретя твердость в голосе, — мои люди уже сделали это. Дважды. Грат прочесали вдоль и поперек. Ормонт… — он осекся и решил назвать данталли по имени, — Мальстен словно испарился. В Грате его нет.

Кара опустила глаза в пол, пока Бэстифар стоял к ней спиной. Ей казалось, что она выдает свое предательство каждым движением, но ничего не могла с собой поделать. Видят боги, она не ожидала, что реакция Бэстифара на побег Мальстена из Малагории будет такой.

— Люди не испаряются, командир, — сквозь зубы произнес принц. — Иные тоже. Он не мог уйти далеко. И я приказываю…

— Бэстифар, послушай! — Кара шагнула вперед, голос предательски дрогнул. — Даже если кхалагари найдут его, он не позволит к себе приблизиться. Ты знаешь это. Мы все это знаем. Если Мальстен решил покинуть Грат, остановить его можешь только… ты сам. И то, — она пожевала губу, — ты знаешь, что при желании он может…

Бэстифар развернулся. Глаза его пылали тихим, пугающим гневом. Кара осеклась. Она старалась заглушить собственную боль. Бэстифар мог унять ее терзания, даже не будучи аркалом, если бы показал, что ему плевать на побег Мальстена Ормонта. Но ему было совсем не плевать.

Принц шагнул к ней, но не смягчился. Он продолжал источать злость, которая чувствовалась даже на расстоянии. Глаза его нехорошо сощурились.

— Ты что-то знаешь об этом? — прошипел он. Кара округлила глаза, но совладала с собой.

— Я знаю лишь то, что должен знать и ты. Подумай, Бэстифар, и вспомни, о каком данталли идет речь. Мальстен необычный кукловод. Красное ему не помеха, кхалагари тоже. Они могут устроить засаду и убить его, выстрелив с безопасного расстояния, если он их не заметит, но подойти к нему и привести сюда — нет. Никто этого не может, даже ты.

От холодности Кары Бэстифар на миг вспыхнул, сжав кулак, но голос разума заговорил в нем громче злости. Он шумно выдохнул и с вызовом поднял подбородок.

Кара хотела протянуть к нему руку, но опасалась, что он грубо оттолкнет ее.

— Что-то должно было послужить этому причиной, — выдохнул Бэстифар тихим полушепотом. Кара покачала головой.

— Если причины и были, видимо, он о них никому не говорил, — сказала она.

Взгляд Бэстифара вспыхнул вновь, только теперь в нем была не только злость. Теперь он горел пониманием.

— О, нет, он говорил, — осклабился аркал и стремительно развернулся. Почти бегом он направился прочь из зала.

Кара вновь переглянулась с Отаром Парсом.

— Плохо, — немногословно заметил командир кхалагари. — Он может быть опасен. Я должен…

— Нет. Лучше я, — перебила Кара, положив ему руку на плечо, на миг задержавшись, а затем поспешив за принцем. Она догадывалась, куда он мог направляться.

Лишь у самого входа в подземелье она сумела нагнать его.

— Ты! — прорычал Бэстифар, подходя к клетке.

Грэг Дэвери поднялся с койки и напрягся, словно собрался отражать удар, хотя и знал, что если аркал будет его мучить, пачкать руки ему для этого не придется.

— В чем дело? — хмуро спросил Грэг.

— И ты еще спрашиваешь! — воскликнул Бэстифар. Рука его загорелась опасным алым сиянием, и охотник округлил глаза, раскрыв рот в немом крике.

— Нет, стой! Не надо, Бэс! — выкрикнула Кара. Она не знала, почему обратилась к принцу именно так. Обычно только Мальстен так недостойно сокращал величественное имя принца из семьи Мала. Но в этот раз Каре показалось, что именно такое обращение вернет ему крупицу здравого смысла.

Охотник тяжело выдохнул, устало повалившись на землю и задрожав.

Свет погас.

— Что? — упавшим голосом переспросил Бэстифар, обернувшись к Каре. В его внешнем облике на какую-то долю мгновения произошли странные перемены. Глаза будто запали, а лицо осунулось и стало выглядеть старше. Так мог выглядеть только тот, кто очень сильно измучен усталостью, или тот, кому…

Больно, — изумилась Кара, глядя на него. Однако наваждение быстро прошло, и лицо малагорского принца обрело прежний вид.

Кара покачала головой.

— Послушай меня, — обратилась она, говоря настолько вкрадчиво, насколько умела. С каждым словом она делала осторожный шаг к аркалу. — Я знаю тебя и знаю, что ты собираешься сделать. Но это неразумно.

Лицо Бэстифара исказилось, в нем проступила маска обиды и почти презрения.

— Плевать на разумность! Я с конца войны вел себя разумно, и вот, к чему это привело! — Он вновь поднял руку, намереваясь направить на Грэга Дэвери свою силу.

— Ты просто убьешь его! — предупредила Кара.

— В том и смысл, — осклабился пожиратель боли.

— Зря. — Кара попыталась говорить отстраненно, насколько могла, но голос предательски подрагивал. На ее плечах тяжело лежал груз вины за побег Мальстена Ормонта. Она не хотела, чтобы ее стараниями еще и кто-то погиб. По крайней мере, не сегодня и не так. — Он может тебе пригодиться.

Бэстифар опустил руку, не успевшую засиять красным светом. Природное любопытство боролось в нем с жаждой мщения.

— Например? — холодно спросил он. — Пока он просто надоумил моего друга сбежать из Малагории, поджав хвост!

Ладонь его снова сжалась в кулак. Грэг ползком попятился, уставившись на аркала при этом с ненавистью и мрачной решимостью.

Боги, только пусть охотник смолчит! Петушиные бои нам тут сейчас некстати, — взмолилась Кара про себя.

Боги услышали ее: охотник смолчал.

— Да, но если ты его убьешь, выходит, он был прав. Ты правда хочешь доставить ему такое удовольствие? — скороговоркой выпалила она.

Бэстифар замер. Как и недавнее обращение, эти слова отчего-то возымели эффект. Он бросил взгляд на Грэга, но теперь, казалось, ненависти в нем поубавилось.

— Предлагаешь оставить его в живых, чтобы Мальстен — где-то на материке — просто оказался неправ на мой счет? — хмыкнул он. — Как говаривали в дэ’Вере, овчинка выделки не стоит.

— Напрасно ты так. У Мальстена есть совесть. И чувство долга, — покачала головой Кара. — И если он поймет, что охотник все еще у тебя в плену, он может попытаться освободить его. А значит — вернется. И тогда ты сможешь, как ты сам сказал, выбить всю дурь из его полоумной головы. Но если Мальстен вернется, он может сделать это только по доброй воле. Заставить его не выйдет. Ты знаешь. По крайней мере, не силой.

Бэстифар медленно вздохнул.

Несколько мгновений он напряженно молчал, затем покачал головой.

— И где Парс, когда он нужен? Я хочу отправить несколько групп кхалагари на материк. Пусть обрыщут там все. Я найду его.

Кара не спорила. Этот план хотя бы давал спасительное время. Она лелеяла надежду, что Бэстифар рано или поздно остынет, что его уязвленная гордость затянет рану, и вскоре он забудет о Мальстене.

— Значит, Парс отправит людей, — кивнула она.

— Я выясню, в какую дыру он направился, — как заговоренный, повторял Бэстифар, и Кара не спорила. Впервые за много лет она видела его таким.

Новых советов принц не ждал. Он прошел мимо Кары, вихрем вылетев из подземелья. Издали до нее доносились его выкрики, он звал Парса и, похоже, собирался обсуждать с ним новый план.

Некоторое время Кара молча стояла в подземелье напротив клетки Грэга Дэвери и пыталась унять бешено колотящееся сердце.

Что же я наделала? Что натворила?

Шелест одежды охотника отвлек ее. Она посмотрела на него, и лицо пленника показалось ей изможденным и постаревшим, как и лицо Бэстифара несколько минут назад.

— Зачем? — проскрипел он, осторожно поднимаясь с пола.

— Что — зачем? — раздраженно отчеканила она.

— Зачем тебе было за меня вступаться? Что тебе за дело?

Кара долго смотрела ему в глаза, не отвечая. И, видят боги, она и сама почувствовала себя так, будто постарела на десяток лет.

***

Грат, Малагория

Первый день Паззона, год 1489 с.д.п.

Кто-то кричал, на площади началась суматоха. Похоже, какая-то женщина наткнулась на одного из убитых кхалагари и подняла шум. Ей тут же вторил кто-то еще, но в тумане боли Мальстен толком не распознавал, откуда идет звук. Люди не обращали на него внимания: что им за дело до кого-то, кто просто сидит на земле, скрывая плащом торчащую из живота короткую арбалетную стрелку, когда здесь, в самом центре Грата два десятка кхалагари во главе со своим командиром массово покончили с собой?

Сил Мальстена хватило лишь на то, чтобы обломать стрелу, но вытащить ее во время расплаты он не сумел. Попытался, но понял, что повторить попытку не сможет.

Мальстен направил туманный взгляд на площадь. Люди сновали из стороны в сторону, кто-то бежал, кто-то с кем-то переговаривался. Гомон голосов становился безжалостно громким и будто проникал в каждый нерв тела данталли, горящий раскаленным огнем расплаты. Волна боли расходилась от раны по всему телу, и у Мальстена не было сил даже пошевелиться. Контроль людей на площади, контроль кхалагари, контроль сознания Аэлин… эта расплата должна была быть жестокой, и он понятия не имел, сколько она продлится.

Он не был уверен, что следует наставлениям Сезара Линьи и пережидает боль молча — сейчас у него просто не было сил кричать или стонать. Единственной целью было не ускользнуть на теневую сторону мира. Ланкарт объяснил, что это не станет для данталли физической смертью, однако неминуемый страх перед забвением продолжал тлеть в душе Мальстена.

Он поднял рассеянный взгляд, вновь посмотрев на площадь.

Множество фигур в красных накидках или рубахах вдруг словно расступились перед кем-то, кто шествовал по улице. И этот кто-то сразу увидел анкордского кукловода в толпе — потому что именно его и искал.

Даже с такого далекого расстояния Мальстен прекрасно понял, кого перед собой видит, но у него не осталось сил на волнение перед этой встречей. Столько раз он представлял себе, как она произойдет и что он будет испытывать в этот момент, но сейчас… сейчас ему было все равно.

Бэстифар шим Мала двигался размеренной, царственной походкой, но одновременно в нем сквозила легкая расхлябанность, которую не вытравила ни война, ни годы обучения при дворе прошлого малагорского царя. Он был одет по своим старым привычкам — красная рубаха навыпуск, длинные сапоги из легкой кожи, темные штаны. Темные волосы трепал ветер, рот обрамляла все так же аккуратная бородка. Казалось, тех трех лет, что прошло с их последней встречи, просто не было.

Мальстен устало прикрыл глаза. Бэстифар не был вооружен, но оружие ему и не требовалось. Сейчас при желании он мог добить предателя простым камнем, поднятым из-под ног.

Аркал приблизился, теперь разделяла всего пара шагов. Он стоял, не обращая внимания на почтительно и напряженно замершую толпу, свысока глядя на мучимого расплатой данталли, и выражение его лица было почти невозможно прочесть. Как и всегда.

— Здравствуй, Мальстен.

— Здравствуй, Бэс…

Мальстену удалось сохранить голос на удивление ровным. Волна расплаты как раз схлынула, чтобы через миг начать нарастать снова. Он стиснул зубы, чтобы не проронить ни звука.

Аркал показательно приподнял голову. Сейчас Мальстен готов был взмолиться о его помощи, однако делать этого не стал. А Бэстифар не спешил предлагать.

— Подумать только, сколько лет! — хмыкнул он. — Вижу, материк тебя потрепал.

Мальстен не нашел сил ответить. Он осторожно прислонился головой к стене и мучительно сглотнул. Сил обмениваться любезностями у него не осталось.

— Стоит ли спросить: какими судьбами? — продолжал злорадствовать Бэстифар. Его руки все еще подрагивали в предвкушении. Столько времени он ждал возможности вновь наблюдать это странное противоречивое зрелище, и вот оно здесь, перед его глазами. Он намеревался получить все до капли, словно мучимый жаждой путник воду. — Вроде как, малагорским гостеприимством ты остался недоволен.

— Что ты, я им восторгался, — сдавленно произнес Мальстен, усмехнувшись. — Отар Парс был особенно радушен… — Он снова замолчал, пережидая волну боли.

— Догадываюсь. Энтузиазм Парса было непросто потушить, — хмыкнул Бэстифар. — Собственно, я и не стал. Подумал, что ты и сам с ним отлично справишься.

Мальстен прерывисто вздохнул.

— Ты меня переоцениваешь. Как и всегда.

— Должно же хоть что-то перевешивать твою природную скромность.

Бэстифар ухмыльнулся.

Дыхание Мальстена вдруг затруднилось. Он думал, дело в расплате, однако почувствовал, что горло его сдавливает странный спазм — будто кто-то схватил его сильными руками и начал сжимать, не планируя отпускать. Глаза данталли округлились от страха, он потянулся рукой к шее, стараясь ослабить и без того свободный ворот рубахи.

Бэстифар уставился на него в ужасе. Рука данталли была перепачкана синей кровью.

— Боги… — выдохнул он. Былая непринужденность слетела с его лица, точно маска. Пророческий голос Кары застучал в висках.

Он хочет отравить стрелы, которыми будет стрелять в Мальстена. Чтобы наверняка его уничтожить, даже если все кхалагари, занятые в этой операции, погибнут от его руки.

Отравленные стрелы. Но каким ядом? И сколько еще есть времени, чтобы его нейтрализовать?

— Проклятье! — прошипел Бэстифар, резко подавшись вперед. Теперь он заметил прикрытый плащом обломок стрелы, засевший в животе данталли с правой стороны.

Чьи-то невидимые тиски отпустили горло, спазм прошел. Мальстен жадно схватил ртом воздух, чувствуя, как пот течет по вискам. Он заметил резкое движение Бэстифара, невольно попытался отстраниться, но лишь скривился от новой волны расплаты. Прежде она не приходила с такими странными спазмами, и Мальстен не понимал, чем это вызвано.

Рука аркала ярко засияла, унося с собой боль. Мальстен не сумел скрыть облегчения в выдохе, хотя почти сразу почувствовал, как странное давление охватывает его мышцы, собираясь снова взобраться к горлу. Это была не совсем боль, о ней не было речи во время воздействия аркала. Но давящий спазм грозился взорвать тело, как взорвалась марионетка некроманта от воздействия красной нити.

— Так, Мальстен, дело дрянь, — сменив тон на нехарактерно серьезный, отчеканил Бэстифар. Он схватил Мальстена за руку и с силой потянул на себя, продолжая придерживать боль расплаты. — Вставай! Нам нужно к лекарю и быстро.

Мальстен понимал, что разум его все еще затуманен странным мороком. Будто в бобовом напитке, который он выпил некоторое время назад, содержалось что-то еще.

— Ну же, Мальстен, давай! Надо вытащить из тебя эту дрянь. Проклятье, проклятье… все не так! Все должно было быть не так! — Бэстифар шипел сквозь зубы, помогая данталли подняться с земли. Он поднырнул ему под плечо и буквально потащил на себе в сторону дворца.

В следующий миг он запнулся, потому что заметил, что толпа людей на Рыночной площади все еще смотрит на него, замерев. Сердце Грата стало непривычно тихим, люди не решались вымолвить ни слова, глядя на своего царя.

Бэстифар оскалился.

— Чего встали?! Расступились живо! Пошли прочь!

В голосе его угадывались странные, почти истерические нотки.

— Шевели же ты ногами, чтоб тебя! Какого беса ты позволил в себя выстрелить?!

Мальстен захотел ответить, но новый спазм сдавил горло, перекрыв доступ воздуха. Он обмяк на плече Бэстифара. Попытался ухватиться за горло, будто это могло облегчить дыхание, но в следующий миг руку, как и все тело, охватило жуткое напряжение. Казалось, каждая мышца готова разорваться.

Бэстифар выругался, не сумев удержать Мальстена, и данталли начал оседать на землю. Бэстифар опустился вместе с ним, стараясь смягчить падение.

— Да помогите же! — закричал он, обратившись к толпе.

Кто-то неуверенно выступил вперед. Люди подхватили Мальстена под руки и за ноги. Бэстифар шел рядом, продолжая сдерживать расплату.

— Ты! — обратился он к кому-то из толпы. — Беги во дворец вперед нас! Скажи, царь зовет лекаря! Немедленно, слышишь?! Пошел, пошел!

Мальстен с трудом соображал, пытаясь дышать. Руки гратцев несли его в сторону дворца, и он не мог разобрать, что происходит. Над ним высилось залитое солнцем небо Малагории, и ему казалось, что сам Мала взирает на него ярчайшим глазом.

***

Восточная улица. Купол цирка.

Аэлин скрылась в толпе на Рыночной площади, прошмыгнула на улицу, которую указал ей Мальстен, и припустилась вперед, ожидая, когда покажется цирк. К ее изумлению, купол цирка оказался не таким, как она ожидала. Красные флаги Малагории реяли у самой вершины, а шатер был не ярким красно-желтым пятном, а громадой в черную, фиолетовую и синюю полосы. Аэлин с большим трудом удалось не задержаться и не всмотреться в это зрелище. Она тут же поняла, отчего многим иностранцам гратский цирк кажется диковинкой — он и впрямь завораживал. И вид у него был немного зловещий. Аэлин не знала, таким ли был цирк Бэстифара во время работы Мальстена, но сейчас его вид приковывал к себе взгляд и манил.

Не смей отвлекаться. Нужно спешить, — скомандовала себе Аэлин, стараясь не терять концентрацию. Сейчас бессонная ночь, несмотря на бодрящий бобовый напиток, напоминала о себе усталостью и легкой дрожью в руках. Волнение за состояние Мальстена заставляло сердце бешено колотиться в груди.

Обойти цирк с восточной стороны. — Аэлин вспомнила очередное указание Мальстена. Она удивилась, что маршрут так ясно и четко отпечатался в ее памяти. Возникала мысль, что Мальстен применил к ней нити и вплел указания в ее сознание, но думать об этом она сейчас не хотела. Если рассуждать прагматически, он был прав — другого шанса спасти отца у нее не будет.

Аэлин потребовалось несколько минут, чтобы обогнуть огромный шатер темного цирка с восточной стороны. По счастью, никто из проходящих мимо стражников не обратил на нее внимания. Повернув пояс так, чтобы паранг скрылся за спиной под красной накидкой, она, видя стражников, переходила на шаг и притворялась прогуливающейся по городу иностранкой.

Впереди высилась светлая громада гратского дворца.

Восточная стена, — вспомнила Аэлин. Сориентировавшись по сторонам света, она направилась к восточной стене, где обнаружила небольшой зеленый парк. По нему неспешно прогуливались люди, около фонтанов резвились дети, а стражники, патрулировавшие территорию, поглядывали на всех присутствующих без особенной опаски. Гости Малагории восторженно замирали напротив царской обители. Многие из них подходили к сидящим вдоль парковой аллеи художникам и просили изобразить их углем на пергаменте на фоне гратского дворца. Цена была невообразимо высокой — две афы, — но гости малагорской столицы охотно соглашались платить.

Аэлин демонстративно постояла перед дворцом и двинулась прочь с парковой аллеи, осторожно прошмыгнув меж деревьями к кованому забору, ограждавшему сам дворец. Не боги весть какая охрана — перемахнуть его для натренированного человека не составляло труда. Аэлин подумала, что такая хлипкая защита объяснялась двумя вещами: тем, что при царе служили кхалагари, и тем, что царь был аркалом. Страх перед теми и другим, должно быть, отваживал любого вора. Впрочем, даже на материке говорили, что воровство в Грате не процветает.

Значит, буду первой, — хмыкнула про себя Аэлин. Она перемахнула через забор, сумев не задеть острые пики, венчавшие его, приземлилась и скрылась в кустах. Вокруг было тихо. Стражники не появлялись, и Аэлин поискала глазами вход в подземелье, о котором говорил Мальстен. Ее взору почти тут же попалась невысокая, но толстая деревянная дверь, запертая снаружи массивным запором. Открыть ее с улицы не было никакой сложности, а вот изнутри — не получилось бы при всем желании. Аэлин подумала, что уходить им с отцом, возможно, надо будет другим путем.

Был бы здесь Мальстен, было бы куда проще, — с досадой подумала она. Но выбирать не приходилось. Не увидев стражников, она кинулась к двери, резким рывком сняла кованый запор — к ее удивлению, сил потребовалось куда больше, чем казалось на первый взгляд, — и толкнула дверь от себя. Та отворилась без единого скрипа.

Аэлин огляделась. Стражников все еще не было.

Так себе у Бэстифара защита, надо признать, — фыркнула она про себя и скользнула в подземелье. Внутри нее нарастало чувство, что пока все идет слишком просто.

Что-то не так, — хмурилась Аэлин, осторожно спускаясь в холодную темноту дворцового подземелья. Лестница уходила намного дальше вниз, чем ей казалось. В какой-то момент звуки с улицы совершенно смолкли, и теперь вокруг раздавались стуки, скрипы и скрежеты каменной громады дворца.

Оказавшись в полной темноте, Аэлин невольно ощутила укол страха.

Западный коридор, — думала она. — Дойти бы до него еще, не расшибившись.

Она искренне жалела, что у нее не было при себе чего-нибудь вроде факела или масляной лампы, однако понимала, что осторожное движение в темноте в сложившихся обстоятельствах будет для нее даже лучше.

Прислушиваясь к каждому шороху, Аэлин замерла у подножья лестницы. Вдалеке, в коридоре мерцал слабый свет. Коридор был из серого камня и вел, судя по всему, в северную часть дворца. Возможно, поворот в западную часть будет чуть дальше. Так или иначе, Аэлин помнила, что искать ей нужно тот участок подземелья, что выложен красным кирпичом.

Некоторое время она осторожно двигалась вперед, прижимаясь к стене при любом шорохе. Темнота сгущалась над ней, стоило отойти от редко попадающихся факелов, и давила ей на плечи, превращая ее в беззащитную девочку.

Иногда в этом мраке ей встречались тюремные камеры. Часть из них были пусты, в других содержались узники, однако, к удивлению Аэлин, ни один из них не попытался воззвать к ее помощи. Большинство продолжало лежать на узких койках, отвернувшись к стене. Возможно, ее приняли за стражника. Или боялись попросить помощи, опасаясь гнева аркала. Вид у них был изможденный и даже со спины казался затравленным.

Что же такого должны были сделать эти люди, что их содержали прямо во дворцовой темнице, а не в городской тюрьме?

Аэлин поежилась. Что же Бэстифар шим Мала вытворял с ее отцом?

Просто иди вперед и ищи коридор. Западный. Тебе нужен западный.

Наконец, ей встретился поворот, на котором можно было взять левее. Это один из трех поворотов налево, о которых предупреждал Мальстен? Аэлин не знала этого наверняка, но что-то подсказывало ей, что да, хотя красным кирпичом этот коридор выложен не был. Решив довериться своему чутью, она направилась туда и двигалась в прежнем темпе, пока не добралась до новой развилки.

Снова налево.

Она продолжила путь и вскоре повторила маневр. Свет факелов здесь стал ярче: освещение встречалось чаще. У Аэлин создалось впечатление, что это особый отсек дворцовой тюрьмы. Камеры здесь были больше и хорошо освещались в отличие от темных коридоров, которые она миновала. Стены были выложены красным кирпичом. Коридор ветвился на две части: одна из них оканчивалась дубовой дверью, вторая — арочным проемом, в котором виднелась темная лестница, уходящая вверх. У нижних ступеней дежурило двое стражников, вооруженных алебардами.

Аэлин нахмурилась.

Ладно, теперь это кажется не таким простым.

Она наклонилась и поискала на полу какой-нибудь камушек, чтобы отвлечь хоть одного стражника. Ничего подходящего под руку не попалось, только мелкая кирпичная крошка. Аэлин развернула пояс, тихо достала паранг и набрала горсть кирпичной крошки в руку. Тяжелой рукоятью паранга она несколько раз мерно стукнула по стене, привлекая внимание, после чего скрылась за углом и затихла.

Стражники, судя по звуку, насторожились.

— Ты слышал? Что это было? — спросил один из них.

— Может, кто-то из узников?

— Надо проверить.

Один из стражников отошел с поста и направился за угол. Аэлин застыла. Едва ее противник аккуратно высунулся из-за угла, она швырнула кирпичную крошку ему в лицо, и тот растерянно вскрикнул, пытаясь защитить глаза. Аэлин нанесла ему удар по шее, чтобы помешать поднять много шума. Стражник попытался ударить сослепу алебардой, но промахнулся: Аэлин ушла от атаки. За то время, что ее преследовали кхалагари, не говоря уже об охоте на иных существ, она набралась скорости и умела реагировать с поразительной быстротой. Извернувшись, она нанесла стражнику удар под ребра, пнула его в пах и оттолкнула на землю. Как раз в это время подоспел второй. Аэлин удивилась, что он не закричал, не поднял тревогу и не попытался привести сюда подмогу.

Слишком просто, — снова подумала она, и ей это не нравилось.

Второй стражник, как ни странно, оказался не проворнее первого. Увидев перед собой женщину с оружием, он поначалу не оценил ее опасность, даже несмотря на уже обезвреженного ею человека. Для Аэлин этот стражник был грузным и неповоротливым. Уйдя от атаки, она ранила его в бедро, и он яростно вскрикнул. Казалось, это придало ему больше сил, и он попытался напасть более агрессивно, за что получил рану в живот и покачнулся. Аэлин выгадала момент и ударила его под коленную чашечку, заставив потерять равновесие, после чего оглушила обоих последовательными ударами по затылку.

Проклятье, либо мой отец совсем потерял форму, раз не мог сбежать отсюда, либо что-то тут не так, — с неприязнью подумала охотница. Смахнув волосы с лица, она осторожно выглянула в коридор. Больше охраны не было. Шума, похоже, тоже никто не поднял.

Аэлин тихо двинулась по коридору, осматривая клетки. Почти все они были пусты, и она уже подумала, что западня будет заключаться в том, что отца попросту не будет здесь. Но со следующим ударом сердца она вдруг застыла напротив тюремной камеры, в которой все же был узник. Он заметно исхудал и сделался более хрупким за годы пленения. Аэлин показалось, что он даже чуть уменьшился в росте, но даже в этом тусклом свете факелов она узнала его.

— Папа, — выдохнула она, и почувствовала, как слезы обжигают ей глаза.

Грэг вскочил и приблизился к толстым прутьям клетки.

— Аэлин? — спросил он почти шепотом, будто не верил своим глазам. Он и вправду щурился, глядя на нее. — Что ты здесь делаешь?

— Пришла спасти тебя, конечно! — На губах Аэлин появилась печальная, немного виноватая улыбка. — Прости, что так долго! Я понятия не имела, где ты. Меня привели сюда твои путевые заметки. Я нашла Мальстена, папа, он… — Она осеклась, понимая, что на объяснения нет времени. — Объясню позже. Сейчас надо вытащить тебя отсюда.

Аэлин осмотрела замок и поискала глазами ключи.

— Ты знаешь, где ключи? — спросила она.

— Аэлин, это опасно, — неуверенно проговорил Грэг полушепотом. Аэлин невольно поморщилась. Сейчас ее отец казался ей тенью себя прежнего. В ее душе всколыхнулась ненависть к Бэстифару. За эти годы он превратил ее отца в дрожащего труса, какими были все узники дворцовой тюрьмы. — Прошу тебя, если он придет…

— Все будет хорошо, — заверила Аэлин. — Бэстифар тебя больше не тронет. Так ты знаешь, где ключи?

— Видел у стражников, — так же тихо, почти неузнаваемым голосом отозвался Грэг. Аэлин помчалась к лежавшим без чувств стражникам и быстро обыскала их. Кольцо с несколькими ключами и впрямь висело у одного из них на поясе. Аэлин сняла его и помчалась к клетке.

Грэг опасливо отступил. Он будто чего-то очень сильно боялся. Аэлин было невыносимо видеть его таким.

— Тебе нельзя здесь быть. Я не хотел, чтобы ты приходила, — продолжал шептать Грэг. — Это существо, оно… ты не представляешь, что оно может сделать.

Аэлин закусила губу, методично пробуя ключи и пытаясь придумать дальнейший план побега. Она готова была прорываться с боем, если придется.

Наконец, дверь камеры поддалась. Аэлин распахнула ее, но Грэг отчего-то попятился внутрь вместо того, чтобы потянуться к свободе. Он обхватил себя руками и, казалось, задрожал.

— Папа? — обратилась Аэлин. — Нам нельзя медлить, прошу тебя. Идем!

— Аэлин, я… я… — Он будто терялся в словах. Никогда прежде она не видела его таким. Даже в самые тяжелые моменты жизни.

— Папа, я знаю, он пытал тебя, — начала она.

— Да… — тихо ответил Грэг.

— Но больше он не посмеет. Я уведу тебя, клянусь всеми богами Арреды. Идем же! — Она заметила, что он начал дрожать сильнее. — Папа, ты хоть сможешь идти?

Он неуютно потер плечи, будто пытался согреться, но не ответил.

Аэлин посмотрела на свою накидку и решительно сдернула ее с плеч.

— Так. Хватит. Тебе, похоже, холодно. Надень и уходим. Нас ждет Мальстен.

Она подошла, чтобы набросить накидку отцу на плечи, но тот опасливо отступил и увернулся. Накидка упала на пол.

— Папа, да что… — Аэлин осеклась, понимая, что не может пошевелиться. Лицо и голос все еще подчинялись ей, но тело будто обратилось в соляной столб. — Что происходит?

— Прости, — покачал головой Грэг. И теперь она поняла, почему он до этого шептал. Голос был чужим: выше, чем у отца и звучал иначе. Но ведь лицо! Это было его лицо, ничье другое. Как, во имя богов, это возможно?

Грэг начал медленно обходить Аэлин. Он перестал дрожать, выпрямился, хотя двигался по-прежнему с опаской, выставив одну руку чуть перед собой. Повинуясь чужой воле, Аэлин протянула ему свой паранг и вновь замерла. Выйдя из клетки, он закрыл дверь, после чего несколько раз провернул ключ в замке и вынул его из скважины.

— Ты… Дезмонд? — спросила Аэлин, пока голос еще повиновался ей.

Он не ответил, продолжая держать ее под контролем.

— Где мой отец, бесы вас забери?! — воскликнула Аэлин.

Самозванец покачал головой.

— Прости, — повторил он, поспешив вверх по лестнице и скрывшись в темноте. Аэлин еще несколько минут стояла без движения. Лишь когда подземелье погрузилось в полную тишину, тело вновь начало повиноваться ей. Однако теперь ей это не помогало, потому что она оказалась в ловушке, тщательно спланированной Бэстифаром.

***

Дезмонд Нодден двигался шаткой походкой по коридорам дворца. Пережив небольшую расплату за контроль над Аэлин Дэвери, он неспешно направился прочь из подземелья. Оно угнетало, давило на него, наводило страх и вызывало ощущение брезгливости. Дезмонд не мог отделаться от ассоциации с подземельями Красного Культа, в которые ему грозило попасть три года назад.

Но я там никогда не окажусь, — успокаивал он себя. — Я справился с задачей, и Бэстифар… он мне должен.

Он в который раз понял, что испытывает неконтролируемый страх перед настроем Бэстифара. Зависит от него.

Не этого ли боялся Мальстен Ормонт? — спросил себя Дезмонд. Ответа у него не было.

Отчего-то, несмотря на успешно выполненное задание, его душу снедала тягучая тоска и чувство жуткого одиночества. Сейчас, пребывая в костюме Грэга Дэвери, он, казалось, и чувствовал себя им. Пленником, брошенным в темницу. Хотя положение охотника казалось менее удручающим — его хотя бы искали. За ним явилась дочь и давний друг, он был кому-то нужен.

При мысли о явившемся сюда Мальстене Ормонте Дезмонд почувствовал, как по телу его пробегает волна дрожи. Он не представлял, как Бэстифар будет теперь себя вести, но предчувствовал нечто недоброе. Теперь, когда Мальстен здесь, от него можно было ждать чего угодно.

Дезмонд выругался про себя и испытал острое желание сорвать с себя многослойную маску, наложенную цирковым распорядителем Левентом. Она стала ему противна. Однако он решил, что не станет действовать импульсивно, а подождет распоряжения царя. Сейчас важнее всего показать, что в Грате может остаться один данталли — тот, кто искренне хочет жить в Малагории и не собирается сбегать. А ведь Ормонт, он сбежит! Обязательно сбежит снова, раз уже сделал это однажды. По крайней мере, Дезмонд на это надеялся.

В холле, у самого входа во дворец он услышал какой-то шум. Суета, выкрики. В одном из голосов он узнал Бэстифара и примерно распознал, в какую сторону царь направляется. При обилии в Малагории враждебных глазу красных оттенков ему нередко приходилось доверять слуху больше, чем зрению.

Повинуясь неясному предчувствию, Дезмонд, походивший на чуть более щуплую копию Грэга Дэвери, последовал за Бэстифаром. В том крыле располагалась комната дворцового лекаря.

И почему он так спешно туда направился? — спрашивал себя Дезмонд.

Ответ не заставил себя ждать.

Он подошел к двери лекарской комнаты, но войти не осмелился. Его остановили капли синей крови, тянущиеся дорожкой по коридору.

Мальстена ранили? — изумился Дезмонд. Он вспоминал, что рассказывал Бэстифар об этом данталли. По его словам, создавалось впечатление, что Мальстен Ормонт неуязвим и любой шаг противника чует за версту. Выходит, Бэстифар преувеличивал.

— А ты что здесь делаешь? — вдруг послышался знакомый голос. Дезмонд вздрогнул.

Кара.

После того случая с неудавшимся поцелуем он всеми силами избегал ее.

Дезмонд повернулся и испуганно уставился в темные глаза любовницы царя. Кара будто приготовилась к атаке, хотя из вооружения у нее был только странный пузырек с полупрозрачной фиолетовой жидкостью.

— Ох! Кара, постой! Это же я! — Он вдруг сообразил, что выглядит иначе, и покачал головой. — Дезмонд.

Кара застыла, изучающе склонив голову. По голосу она его точно узнала.

— Дезмонд? — переспросила она.

— Левент изменил мою внешность… на время. Это было частью плана…

Кара закатила глаза. Ее внимание захватили выкрики из лекарской комнаты.

— Отравлен? Что за яд? — спрашивал лекарь Селим Догу. В его голосе звенел страх перед гневом аркала.

— Боги, да если б я знал! — отчаянно воскликнул Бэстифар. Дезмонд округлил глаза.

Отравлен? Мальстен Ормонт?

Эта ситуация все еще не вязалась с тем впечатлением, что создалось по рассказам Бэстифара.

— На определение уйдет время… — сказал Селим Догу.

— Времени нет! — тут же воскликнул Бэстифар, почти перебивая, и Дезмонду показалось, что аркал вот-вот начнет выдирать на себе волосы.

— Мальстена отравили? — шепнул Дезмонд, все еще не в силах поверить своим ушам. Кара раздраженно отстранила его в сторону.

— Да уж, ты точно не Грэг Дэвери, — буркнула она. — Отойди.

Решительной походкой Кара двинулась в лекарскую комнату. Несколько мгновений Дезмонд сдерживал любопытство, однако, услышав слова Кары, не сумел совладать с собой и осторожно выглянул из-за дверного косяка, услышав слова: «Вот. Это поможет от яда. Торопитесь».

Кара знает, что за яд? Откуда? — изумился Дезмонд.

— Что за яд? — спросил Селим.

— Пустынный цветок, — холодно отозвалась Кара. — Спешите. Нужен весь пузырек.

Дезмонд затаился, видя, что лекарь медлит. Мальстен Ормонт — теперь Дезмонд смог более детально рассмотреть этого данталли, незримо преследовавшего его все эти три года — лежал без движения и, кажется, не дышал. Он был… обычным. Дезмонд воображал его себе едва ли не с божественно красивыми чертами лица, он виделся ему огромного роста и крепкого сложения. А Мальстена Ормонта ничто не выделяло из толпы таких же обычных жителей материка. Внешность, может, была немного не типичная для канонов красоты — он этим канонам даже проигрывал, — но ничего особенного Дезмонд в нем не видел.

— Отпустите его, — попросил Селим Догу. Дезмонд сначала не понял, в чем дело, и, лишь проследив за кивком лекаря, заметил красное свечение вокруг руки Бэстифара. — Данталли привычны к тому, чтобы сносить расплату, пребывая в сознании. А именно в сознании он нам и нужен, чтобы смог выпить противоядие.

Дезмонд поджал губы. Расплата при условии, что ты принимал помощь аркала, чудовищна. Вопрос в том, сколькими людьми управляешь и как долго: от этого мучение может растянуться на часы или продлиться несколько минут. Контроль Дезмонда над Аэлин длился совсем недолго, но даже после этого расплата была мучительной. Что должен переживать Мальстен Ормонт, если ему пришлось контролировать не одного человека, а нескольких, трудно было вообразить. А ведь Бэстифар говорил, что Мальстен особенно терпелив и сносит эту боль с мужеством, неведомым другим данталли.

Дезмонд застыл. Для него то, что должно было произойти сейчас, было моментом истины и откровения.

Сияние вокруг руки Бэстифара погасло. Дезмонд затаился на несколько долгих мгновений, не сводя взгляда с бледного лица Мальстена Ормонта. Глаза его распахнулись, и в них почти сразу показалась нестерпимая мука. Лицо вмиг исказилось гримасой боли, он попытался подскочить на месте, но сил на это не хватило. Дезмонд поморщился: он знал, какова эта боль. Она захватывает каждый дюйм, каждую клетку тела. Кости словно крошатся множественными ударами, это невозможно пережить молча.

И ведь Мальстен Ормонт не молчал. Он тяжело застонал, тело дернулось, а руки зажали рану, из которой — как Дезмонд теперь видел — торчал обломок арбалетной стрелы. Дезмонд невольно вздрогнул, вспомнив, как сам выстрелил из арбалета в плечо Бэстифара. Вот уж кто действительно не реагирует на боль!

Но не Мальстен Ормонт. Он не такой…

— Мальстен, слушай. Ты должен это выпить, слышишь? Это спасет от яда.

Дезмонд с удивлением отметил, что голос Бэстифара дрожит. Тело Мальстена тем временем свела судорога — действие яда пустынного цветка, теперь Дезмонд это знал. И с этой судорогой хваленый анкордский кукловод тоже не справлялся. Видят боги, в нем не было ничего такого, что расписывал Бэстифар!

Противоядие в раненого влили почти насильно. Единственное, на что его хватило, так это выпить его, не дергаясь. Впрочем, разве у кого другого не хватило бы на это сил?

— Держите его, — попросил Селим Бэстифара. — Я должен вытащить стрелу.

Аркал казался почти потерянным. Он всего на миг переглянулся с Карой, будто искал у нее поддержки и защиты. Она ничего не сказала, и Бэстифар надавил Мальстену на плечи, чтобы удержать его ровно на лекарском столе.

Удержать ровно? — удивился Дезмонд. — Так разве Мальстен Ормонт в этом нуждается?

Лекарь осматривал рану, срезая одежду с поврежденного участка тела. Бэстифар смотрел на Мальстена. Тот лежал, зажмурившись, губы сжимались в тонкую линию, по лицу стекали капельки пота. Бэстифар что-то прошептал, но Дезмонд не разобрал, что именно. Тем временем лекарь дернул стрелу, извлекая ее из раны, и тело раненого выгнулось от боли. С губ сорвался мучительный придавленный крик, а рука, измазанная синей кровью, ухватилась за предплечье аркала.

Дезмонд невольно поморщился при виде этого, боясь даже вообразить такую боль во время расплаты. Но удивляло его другое. Бэстифар казался… ошеломленным, хотя Мальстен Ормонт явно готов был молить его о помощи.

Единственное, что подтверждало слова Бэстифара — он этого не делал.

Внимание Дезмонда обратилось к Каре, которая тихо попятилась из лекарской комнаты. Она оказалась за дверью и несколько мгновений продолжала смотреть на то, что происходит, словно открытый дверной проем выставлял между ней и происходящим невидимую стену.

— Кара, — тихо позвал Дезмонд.

Она перевела на него взгляд и, казалось, с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза.

— Что ты здесь забыл? — спросила она. Дезмонд вздрогнул, словно от пощечины. После того, как Бэстифар перестал отправлять ее пережидать расплату вместе с ним, ее манера общения стала подчеркнуто прохладной.

— То же, что и ты, — набравшись смелости, ответил Дезмонд, кивнув в сторону лекарского стола. — Смотрю и не понимаю, что именно он в этом находит. — Не услышав никаких комментариев, данталли втянул воздух и продолжил: — Бэстифар столько рассказывал о нем, что мне Мальстен Ормонт казался почти богом, которому расплата нипочем. Но, — он вновь кивнул в сторону раненого, — взгляни на него! Он страдает так же, как любой данталли на его месте. А Бэстифар смотрит на это совершенно иначе. Не так, как на кого бы то ни было другого. — Дезмонд беспомощно уставился на Кару. — В чем разница? Почему он…

Кара устало посмотрела на него, и один этот взгляд заставил его осечься на полуслове. У нее либо не было ответов, либо они казались настолько очевидными, что было глупо их растолковывать.

Так или иначе, Кара, предпочтя избавить себя от общества Дезмонда, молча развернулась и направилась прочь от лекарской комнаты. Плечи ее непривычно устало сутулились, словно на нее давила какая-то ноша, ведомая ей одной.

***

Аэлин не знала, сколько времени просидела в клетке. Ключей было не достать, замок не взломать, хотя несколько раз она тщетно пробовала вскрыть его стилетом, о котором Дезмонд ничего не знал, а потому не отобрал ее секретное оружие. Так ничего и не добившись, Аэлин присела на жесткую койку и рассеянно провела по ней рукой.

Здесь ли держали ее отца? И что с ним стало теперь? Тринтелл по имени Тисса показала Мальстену, что Грэг Дэвери еще жив, но ведь Бэстифар мог убить его и после видения.

Борясь с тревогой и бессильной злостью, Аэлин некоторое время провела в молчании и без движения. В какой-то момент она почувствовала, что тревога рвется из нее наружу потоком, и отчаянно бросилась к прутьям решетки, начав молотить по ним и звать хоть кого-то. Но ни стражников, ни Дезмонда поблизости не было.

Аэлин ненавидела себя за то, что угодила в ловушку. Она раз за разом спрашивала себя, как могла не распознать обман, как могла не понять, что вместо ее отца в камере сидит самозванец? Однако предположить такое было равносильно тому, чтобы предположить наличие некроманта близ Шорры. Сейчас это казалось понятным и даже очевидным, но тогда ни Мальстен, ни Аэлин и помыслить о таком не могли.

Устав бесцельно молотить по прутьям и сбив руки в кровь, охотница обессиленно опустилась на пол и не сдержала слез. Столько надежд на освобождение отца, столько месяцев поисков — и все напрасно! Теперь из Малагории не выберется никто из них. А Мальстен…

Аэлин вздрогнула при мысли о нем. Она ведь оставила его тяжело раненого там, на Рыночной площади. Что с ним стало? Как он? Ждет ли он ее? Ведь если он заподозрит, что что-то не так, то направится сюда и окажется во власти Бэстифара.

И виновата буду я, это ведь я привела его сюда! — в отчаянии подумала Аэлин, закрыв лицо сбитыми в кровь руками.

Когда высохли слезы, она без сил рухнула на твердую койку и на некоторое время погрузилась в хрупкую полудрему. Разбудили ее чьи-то шаги, гулким эхом разносящиеся по ведущей наверх лестнице. Кто-то шел к ней — медленно, как будто с трудом передвигал ноги.

Аэлин вскочила. Первым порывом ее было окликнуть Мальстена, ведь это он мог идти к ней такой походкой — обессиленный потерей крови. Однако Аэлин не спешила называть его имя. Теперь, после столь искусного обмана, она могла ждать чего угодно.

Из полумрака рыжего коридора свет настенного факела выхватил чью-то фигуру, и это определенно был не Мальстен — на незнакомце была красная рубаха. Через миг Аэлин поняла, что знает своего посетителя. Она видела его два года назад, и он мало изменился с тех пор.

Посреди кирпичного коридора в свете пламени замер малагорский правитель. Аэлин приподняла подбородок, с вызовом глядя на него, и кивнула.

— Ну, здравствуй, Шим, — хмыкнула она.

— Леди Аэлин, — протянул аркал. Голос его звучал устало и слегка надтреснуто. — Сколько лет…

— Всего два года, — ответила охотница. — Извини, что проявляю такую фамильярность и не кланяюсь Твоему Величеству. Но ведь лично я тебя знала как крестьянина из Сальди.

Бэстифар ухмыльнулся.

— Это ничего, я не сильно привязан к титулам, — отмахнулся он. — Даже, можно сказать, не люблю их. — Он прищурился, глядя на нее. Казалось, он старался зажечь в глазах прежний азарт, но давалось ему это не без труда. — Гляжу, такая встреча тебя не удивляет. Жаль.

Аэлин усмехнулась.

— Извини, сюрприза не получилось. Надо признать, ты сильно рисковал, устраивая это представление. Многое могло пойти не так после Сальди.

— Однако все прошло, как было задумано, — развел руками Бэстифар, подходя к клетке. — Почти во всем.

— Почти? — Аэлин не понравилось, как это прозвучало. Она постаралась не выдать в голосе дрожи и не спешила задавать интересующие ее вопросы, хотя те и рвались наружу.

— По большей части все прошло по плану, — увернулся Бэстифар. — Кстати, пожалуй, мне стоит извиниться за эту небольшую авантюру. Если честно, я не хотел втягивать тебя в нее, особенно после Сальди. Ты защищала меня — точнее, крестьянина Шима, — как настоящий герой из детских сказок. Это было впечатляюще. Но, боюсь, несмотря на мою симпатию, я не мог исключить тебя из своего плана. Видишь ли, волею Криппа, ты оказалась единственным человеком, кто мог убедить Мальстена приехать в Грат.

Сердце Аэлин застучало чаще, она сглотнула подступивший к горлу тяжелый ком тревоги и качнула головой. Бэстифар устало усмехнулся.

— Надо же, как ты похожа на своего отца!

— Ты этого в Сальди не понял? — поморщилась Аэлин.

— И вот сейчас тоже, — качнул головой Бэстифар. — Эта удивительная особенность: даже находясь в клетке, вы оба держитесь так, будто вы — хозяева положения. Уверен, еще пара минут, и ты начнешь ставить мне условия и сыпать угрозами, хотя мы оба понимаем, что выйти отсюда ты не сможешь, если я этого не захочу.

Аэлин глубоко вздохнула, борясь с бессильной злобой. Как ни странно, Бэстифар оказался прав, ей хотелось вести себя именно так, хотя она и понимала, что любая угроза будет пустым звуком. Даже если она сейчас попытается метнуть в него припрятанный стилет, он может среагировать раньше и лишить ее последнего оружия.

Да и к тому же разве убийство малагорского царя повысит ее шансы выбраться из этой клетки? Сейчас — вряд ли. И, как бы Аэлин ни старалась об этом не думать, она держала в голове то, насколько это существо дорого Мальстену.

Это имеет значение, только если Мальстен еще жив, — напомнил ей внутренний голос, и она поморщилась, словно от боли, стараясь отогнать эти мысли.

— Угрозы бесполезны, — тихо произнесла Аэлин, вложив в голос максимум смирения. — Особенно если не можешь их исполнить.

— Твоему отцу бы твою дальновидность, — хмыкнул Бэстифар.

Аэлин сжала кулак.

— Зачем ты здесь? — спросила она. — Сомневаюсь, что просто зашел поздороваться.

— И почему все сомневаются в малагорском радушии? — хохотнул аркал. — Видят боги, скоро я начну задумываться, что нашей стране стоит над этим поработать.

— Просто радушие плохо сочетается с тюремной камерой. Если выпустишь меня, разговор пойдет по-другому. — Она нашла в себе силы ухмыльнуться. Глаза Бэстифара вспыхнули огоньком азарта.

— Ты нравишься мне, Аэлин Дэвери, — качнул головой он. — Но, увы, выпустить тебя я не могу. По крайней мере, пока. Ты в некотором роде опасна, если бродишь на воле. Видишь ли, ты дочь охотника, который явился в Грат, чтобы убить меня — и Мальстена, к слову, тоже. Видимо, ты в курсе, что отношения с твоим отцом у нас сложились по-разному. Мальстен, например, с ним подружился и даже устроил что-то вроде заговора. А вот я так и не нашел с ним общий язык. Хотел было подумать, что мне не везет с жителями дэ’Вера, да вот ты в эту схему не укладываешься. Опять же — пока не укладываешься.

Аэлин покачала головой.

— Мальстен не устраивал с моим отцом никаких заговоров.

— Это он тебе так сказал?

— А мой отец сказал тебе что-то другое? — парировала она.

Бэстифар прищурился.

— Твой отец не горел желанием со мной беседовать.

— Только не говори, что у тебя нет способов побудить пленника к диалогу, — нервно усмехнулась Аэлин. — Ты аркал. И наверняка не забывал напоминать о своих способностях моему отцу. И что же? Под пытками он сознался тебе в том, что у них с Мальстеном был заговор против тебя? Ты поэтому… убил моего отца?

Бэстифар округлил глаза и почти обиженно покривился.

— Убил? Грэга? Я? — переспросил он, покачав головой. — Что ты, Аэлин! Это Мальстен описывал меня таким чудовищем?

— Он описывал тебя, — она помедлила, подбирая слово, — по-разному.

— Вот оно, значит, как. Занимательно.

— Стало быть, мой отец жив?

— И уже почти здоров. Повредил руку примерно полтора месяца назад, но перелом уже сросся, и сама рука восстановила прежнюю подвижность. Ноет только иногда. Грэг, разумеется, не говорит, но я знаю это. Особенность у меня такая. И, если позволишь… — Рука Бэстифара загорелась легким красным сиянием, и Аэлин изумленно ахнула. Саднящая боль в сбитых руках испарилась, словно ее и не было. Сами ссадины при этом никуда не делись, и охотница с удивлением осмотрела свои руки. Она подняла на Бэстифара удивленный взгляд. Прежде ей не доводилось сталкиваться с силой аркалов. Как бы она ни относилась к иным существам Арреды, этот дар поразил ее.

— Они не будут о себе напоминать, если ты согласишься отпустить боль, — спокойно заметил Бэстифар.

Аэлин нахмурилась, помня о том, какова цена за вмешательство аркала, и покачала головой.

— Прости, но для демонстрации мне нужно было расшибиться посильнее, — ответила она. — Это я как-нибудь сама переживу.

— Как знаешь, — досадливо произнес аркал, и сияние вокруг его руки погасло. Легкая боль вернулась резко и стремительно, и Аэлин невольно поморщилась, борясь с желанием потереть ссадины. Она почти не обращала на них внимания, пока аркал не забрал боль и не вернул ее снова.

— Так вот, как ты действуешь, — усмехнулась Аэлин. — Понятно, почему Мальстен все же соглашался отдать тебе расплату. Ссадины — пустяк, но если несколько раз придержать и возобновить расплату… — Она качнула головой. — Странно, что Красный Культ не выискивает аркалов для своих пыточных камер. Вы бы отлично спелись.

Бэстифар покривился.

— Да что за тенденция? Предлагаешь помощь, а тебя обвиняют в применении пытки.

Аэлин хмыкнула.

— Пожалуй, никто не объяснит этот феномен лучше Мальстена. — Она попыталась прощупать почву и выяснить, заговорит ли Бэстифар о друге. Возможно, удастся выяснить, что стало с Мальстеном, не задавая прямого вопроса.

— Знала бы ты, сколько раз я спрашивал! — нервно усмехнулся Бэстифар. — Он вечно твердил, что я не помочь пытаюсь, а сломать. А потом говорил что-то сложное и иногда занудное. Ну, ты, наверное, знаешь, как он умеет. Я не изображу. — На губах аркала появилась печальная улыбка.

Аэлин обеспокоенно скривилась и прильнула к прутьям клетки. Бэстифар не отстранился. В тусклом мерцании факела его глаза казались черными, как уголь.

— Сложно объяснить такое существу, которое не чувствует боли, — пожала плечами Аэлин. — Но… ведь что-то ты чувствуешь? Например, усталость? Или сожаление?

Бэстифар склонил голову, но не ответил.

— Давай рассмотрим пример с чувством вины? Или тоже слишком сложно? — едко спросила Аэлин. Аркал прищурился.

— Я никогда не слыл глупцом.

— А дело и не в глупости. Понимание и ум — не всегда одно и то же. Что такое чувство вины, тебе знакомо?

— А примеров поприятнее не водится? — нервно усмехнулся Бэстифар.

— Знакомо, стало быть, — кивнула Аэлин. — В том и смысл, что пример должен быть неприятным. Боль неприятна, Бэстифар. От нее хочется избавиться, особенно если она сильная. Поэтому противостоять аркалам так сложно. — Аэлин помолчала, следя за его реакцией. Он слушал, не перебивая и, казалось, старался не показать, с какой жадностью готов впитывать каждое слово своей узницы. — Представь себе, что тебя мучает сильное чувство вины. И ты стараешься сладить с ним, но оно грызет тебя изнутри, а ты ничего не можешь сделать, чтобы его заглушить. Ты отвлекаешься, но ничего не помогает. Оно постоянно напоминает о себе. И сложно не просто снискать прощения у того, перед кем ты виноват. Сложно простить себя самого, позволить себе избавиться от этого чувства, ведь оно убеждает тебя, что сколько бы ты ни мучился, ты пережил недостаточно страданий за то, что сделал.

Бэстифар изменился в лице. Аэлин поняла: что бы из ее речи ни повлияло на него, это затронуло какую-то болезненную для него тему. Аркалы могли не чувствовать физической боли, но от моральных терзаний природа их не защищала.

— Представь себе, что рядом с тобой есть некое существо, которое может мановением руки заставить это чувство уйти, — кивнула Аэлин. — И для этого достаточно просто согласиться. Представь, как сильно можешь жаждать этого избавления, когда вина терзает тебя день за днем. И представь, как страшно от него избавиться, если ты знаешь, что в следующий раз вина обрушится на тебя еще сильнее. Однако сложно думать о последствиях, когда тебе так плохо здесь и сейчас. Когда ты готов метаться, как загнанный зверь и рвать на себе волосы, чтобы искупить свою вину, и тебе кажется, что это никогда не пройдет.

Бэстифар переступил с ноги на ногу и сделал шаг назад. Аэлин вкрадчиво продолжила:

— А затем это существо предлагает тебе просто попробовать его силу, приподнимает руку, и чувство вины исчезает. Ты чувствуешь, как проходит усталость, как твоя душа вновь становится сильной. Тебе хочется дышать свободнее, и кажется, что уже ничто не нарушит твой покой. Но ты не дал согласия, и существо отпускает твою вину обратно. Она обрушивается на тебя с прежней силой, а восстановиться после нее ты еще не успел, и состояние твое угнетает тебя еще больше, хотя фактически просто становится прежним. А затем представь, что существо проделывает это с тобой снова. И снова. Пока страх, что вина набросится на тебя здесь и сейчас, не пересиливает страх перед последствиями. В конце концов, ты согласишься отказаться от вины, лишь бы не чувствовать ее резких атак. Хотя если б не было этого существа, ты, скорее всего, вытерпел бы его сам, и когда-нибудь она бы прошла.

Бэстифар вздохнул, осознав, что уже некоторое время задерживает дыхание.

— Примерно понятно? Или попробовать иначе объяснить?

— Говорю же, — Бэстифар облизал пересохшие губы, — я никогда не слыл глупцом.

— Странно, что Мальстен не подобрал слов, чтобы объяснить тебе, — небрежно качнула головой Аэлин. Лицо Бэстифара казалось ей осунувшимся и бледным. Она сжала прутья клетки вгляделась ему в глаза. — Где он, Бэстифар? Я знаю, он тяжело ранен. Что ты с ним сделал? Зачем хотел, чтобы я привела его сюда? Я действовала по твоему плану, и, мне кажется, я имею право знать, во имя чего это было сделано.

Аркал вымучил улыбку.

— Мальстен… жив, — неуверенно сказал он.

— Но? — подтолкнула Аэлин, стараясь не выдать, как сильно волнуется.

— Жив и всё! — нахмурился Бэстифар. — Никаких «но» нет.

Аэлин не поверила ему на слово, но решила не давить. Не было похоже, что он готов сейчас это обсуждать.

— А со мной? — осторожно поинтересовалась Аэлин. — Что будет со мной? Будешь держать меня тут до конца моих дней?

— Многое будет зависеть от тебя, — туманно ответил Бэстифар. Он, может, и пытался вернуть себе маску прежней властности, но выходило натянуто.

— Хотя бы увидеть Мальстена ты позволишь? — Аэлин опустила голову. — Под контролем Дезмонда, если угодно. Мне все равно. Я лишь хочу убедиться, что он жив.

— Знаешь имя Дезмонда, — хмыкнул Бэстифар. — Неужто он и представиться успел?

— Нет. Но я знала, что у тебя живет другой данталли. Мы с Мальстеном были у тринтелл, чтобы узнать о судьбе моего отца. После встречи с ней мы узнали и о Дезмонде. — Аэлин вздохнула. — Так ты не ответил. Позволишь мне убедиться, что Мальстен жив?

— Словам моим, ты, стало быть, не веришь, — Бэстифар печально ухмыльнулся.

— А ты сам часто веришь на слово? Особенно тем, кто держит тебя в клетке.

— Мне в клетках бывать не доводилось.

— Попробуй. Интересный опыт, знаешь ли. — Аэлин усмехнулась и проникновенно посмотрела на него. — Послушай, Бэстифар, я знаю, что мои заверения для тебя стоят недорого, но я не собираюсь убегать или вредить тебе. Я просто хочу увидеть Мальстена.

Бэстифар неуверенно покачал головой.

— Пока что это не лучшая идея, — сказал он. — Но если будешь хорошо себя вести, через некоторое время я дам вам увидеться.

— Что ж, — вздохнула Аэлин, не удовлетворенная его ответом, — видимо, спорить нет смысла.

— Умная девочка, — устало улыбнулся Бэстифар. Он вдруг отошел от клетки и быстро поднялся вверх по лестнице.

Аэлин опешила от столь стремительного завершения разговора. Через несколько минут она услышала какие-то звуки и затаилась. К ней шло несколько человек. Первым вновь появился Бэстифар, за ним двое стражников вели связанного по рукам Грэга Дэвери.

— Папа! — Аэлин не сдержала выкрик и с силой сжала прутья клетки.

У Грэга был кляп во рту, и он лишь отчаянно что-то промычал. В этих звуках Аэлин угадала свое имя. Грэг бился в руках стражников, пытаясь вырваться, но держали его крепко. Аэлин облегченно вздохнула, поняв, что вид у него далеко не такой изможденный, каким предстал перед ней самозванец-Дезмонд.

— Папа! — вновь позвала она.

— Тише, Грэг, без глупостей, — протяжно заговорил с ним Бэстифар. Теперь, когда в подземелье появился его давний пленник, к аркалу вернулась былая властность и уверенность. — Если не хочешь, чтобы я причинил вред твоей дочурке, будь хорошим мальчиком и слушайся стражников.

Аэлин молчала. Грэг перестал сопротивляться, глаза у него запали от безысходности, он поник и послушно прошел в соседнюю с Аэлин клетку. Стражники развязали ему руки, вынули кляп изо рта, а после заперли дверь камеры. Грэг не попытался напасть, опасливо косясь на Бэстифара.

— Тебе это с рук не сойдет, будь ты проклят! — прошипел он, избавившись от кляпа. — Аэлин! Айли, дочка, ты в порядке?

— Угомони его, — осклабился Бэстифар, — будь так добра.

— Папа, все хорошо. Меня никто не тронул.

— Если ты здесь… значит, и Мальстен тоже? Проклятье, ему нельзя было возвращаться! Вам обоим нельзя было сюда приезжать!

Бэстифар закатил глаза.

— Беру свои слова назад: ты посдержаннее отца будешь, — сказал он, обратившись к Аэлин. Она ожгла его взглядом, но не стала парировать.

— Папа, успокойся, прошу, — мягко произнесла она. — Все будет хорошо.

Аэлин понимала, как глупо для Грэга звучат ее слова, но решила, что время для объяснений еще настанет.

— Что ж, теперь тебе тут будет не так скучно, — кивнул аркал. — А я, с вашего позволения, откланяюсь. Государственные дела не ждут. Хотя с вами и весело.

Аэлин проводила его молчаливым взглядом.

Грэг готов был прожечь в Бэстифаре дыру.

У самой лестницы аркал остановился и оглянулся.

— И все же это очень милое зрелище — воссоединение семейства Дэвери. Наслаждайтесь.

С этими словами он начал подниматься по ступеням и вскоре скрылся во тьме лестницы.

***

Бэстифар нервно расхаживал по коридору рядом с комнатой, которую выделил Мальстену, размышляя, было ли хорошей идеей разместить его в тех же покоях, что он занимал до своего побега из Малагории. Момент извлечения стрелы отчего-то выбил Бэстифара из колеи, и теперь ему повсюду мерещились собственные недочеты, ошибки, чрезмерный фанатизм, которому мог позавидовать даже пресловутый Бенедикт Колер.

Он старался успокоиться, взять себя в руки, вернуть самообладание.

Все было тщетно. Внутри него словно ворочался червь, и заморить его не было никакой возможности.

А еще из головы не шла Аэлин Дэвери со своим — будь она неладна! — объяснением. Каким-то образом она умудрилась подобрать слова так, что и сам Бэстифар всего на миг подумал, что его помощь — это жестокая суровая пытка. Он не хотел позволить этому ощущению разгореться, но, похоже, управлять этим он не мог.

Чувство вины. Знакомо, стало быть, — эхом прозвучали в его голове слова Аэлин Дэвери. Бэстифар выругался про себя и тряхнул головой, стараясь сбросить с себя эти мысли. Еще несколько минут он молча расхаживал из стороны в сторону возле комнаты Мальстена. Затем, пренебрегая советами Селима, осторожно отворил дверь и проскользнул внутрь.

Лицо данталли было бледным. Сейчас он сильно походил на демонов-кукольников из мифов — с синеватой кожей, как у мертвецов. Бэстифар невольно поморщился от странного неприятного чувства, заворочавшегося внутри. С этим чувством ему будто было тесно в собственной коже, хотелось извернуться, выдавить его, вытолкать наружу и никогда не возвращать.

Он приблизился к кровати Мальстена. После извлечения стрелы Селим сказал, что повреждены оказались только мягкие ткани. Если б Мальстен был человеком, он мог умереть от такой раны — стрела угодила в область, где у людей находится орган, в который при разрыве может разнести по крови много токсичных веществ. У данталли этого органа нет.

Великий Мала, похоже, благословил его, — вспомнил Бэстифар слова Селима и вновь неуютно повел плечами.

— Интересно, считаешь ли ты сам, что тебе повезло? — еле слышно спросил аркал, не надеясь на то, что Мальстен его услышит.

Бэстифар вдруг понял, что даже не знает, кем теперь считать Мальстена. Другом? Пленником? Врагом? Как сам Мальстен его воспримет, когда придет в себя? После того, что устроил Отар Парс, было бы странно говорить о прежней дружбе. В конце концов, эта отравленная стрелка чуть не убила Мальстена. А ведь Кара предупреждала, что игра становится слишком опасной.

Бэстифар невольно сжал кулак, понимая, что зашел чересчур далеко. Похоже, по-настоящему управлять людьми на расстоянии могут только данталли, у других случаются промахи. Бэстифар вспомнил, как лепетал слова извинения у лекарского стола. Слышал ли их Мальстен? Стоили ли они для него хоть чего-то?

И сложно не просто снискать прощения у того, перед кем ты виноват. Сложно простить себя самого, позволить себе избавиться от этого чувства, ведь оно убеждает тебя, что, сколько бы ты ни мучился, ты пережил недостаточно страданий за то, что сделал.

— Проклятье! — процедил Бэстифар сквозь зубы. Похоже, процедил слишком громко: веки Мальстена задрожали и приоткрылись. Он чуть глубже вздохнул, мутный взгляд нашел своего единственного посетителя.

Бэстифар сжал губы в тонкую линию и отчего-то вытянулся во весь рост, словно в позвоночник воткнули кол. Ему хотелось отвести взгляд и отшатнуться от Мальстена в надежде, что он вновь уснет, не запомнив его визита, но прежде, чем он успел сделать хоть что-то, с губ данталли слетел какой-то невнятный выдох.

Бэстифар сочувственно поморщился. Он знал, что каждая мышца Мальстена все еще отходит от действия яда и болит, не говоря уже о ране. Но это не та боль, на которую Мальстен Ормонт стал бы жаловаться.

— Я… — начал Бэстифар и понял, что совершенно не знает, что говорить дальше. — Я… Селим сказал, тебе нужен отдых. Вот… я зашел убедиться, что он у тебя есть…

Бэстифар прерывисто вздохнул. Ему показалось, что эта полубессвязная речь вытянула из него все силы, и от усталости ноги готовы были подогнуться.

Мальстен прикрыл глаза и, казалось, снова впал в беспамятство. Его бледное лицо, выглядящее еще бледнее на фоне белой хлопковой свободной рубахи, в которую его переодел Селим после извлечения стрелы и перевязки, словно вытянулось, скулы заострились. По телу пробежала новая судорога — остаточное действие яда пустынного цветка. Селим предупреждал, что так может быть, но Бэстифар все равно вздрогнул и отшатнулся.

Да хватит дергаться, бесы тебя забери! Ведешь себя, как Дезмонд! — мысленно отругал он себя.

— Мальстен, ты был отравлен стрелой кхалагари. Тебе дали противоядие, и сейчас ты понемногу восстанавливаешься. Судороги еще могут случаться, но будут все реже. Ты потерял много крови, так что какое-то время проведешь здесь под присмотром лекаря. — Бэстифар замолчал, потому что не представлял себе, что будет потом.

Мальстен вновь приоткрыл глаза, попытавшись чуть приподнять голову на подушке.

— Аэлин… — сумел выдохнуть он.

Бэстифар нахмурился.

— Мальстен, ты меня слышал? — осторожно спросил он.

— Где она? — едва слышно произнес данталли. Взгляд его стал яснее и в нем затлела злость. Мальстен предпринял еще одну попытку подняться с кровати, и Бэстифар надавил ему на плечо, чтобы он этого не сделал. Сейчас физически он почти не мог сопротивляться. Впрочем, оставалась опасность, что он применит нити.

— Мальстен! Бесы, да прекрати же! — воскликнул Бэстифар, наконец, усмирив раненого. — Аэлин жива и даже невредима! Угомонись, во имя богов! Ты сделаешь себе хуже.

Мальстен лежал, прикрыв глаза и тяжело дышал. Он не произнес ни слова жалобы, но Бэстифар знал, что боль в ране усилилась.

— Не смей ее трогать… — выдохнул Мальстен, не открывая глаз. — Она ни при чем… она сделала, что ты хотел… Оставь ее…

Бэстифар вздохнул.

— Мальстен, давай поговорим об этом, когда ты будешь в форме, — мягко предложил он. — Пока с леди Аэлин хорошо обращаются. Никто не причинит ей вреда.

Дыхание раненого стало тяжелее и реже, он будто собирался с силами.

— Не трогай ее. — Голос его был слаб, но Бэстифар поразился тому, сколько бескомпромиссной требовательности в нем прозвучало.

Мальстен перевернулся на бок и уперся рукой в кровать, вновь пытаясь встать. У него выходило не без труда, но все же выходило. Швы на ране натянулись и могли вот-вот разойтись.

— Проклятье, Мальстен, хватит! — Рука Бэстифара засияла красным светом, и боль прежней расплаты, переданная аркалом, заставила данталли со стоном рухнуть обратно. Бэстифар сжал руку в кулак, не отпустив красного свечения, хотя обратил внимание, что рука его дрожит. — Бесы, Мальстен, ты ведь сам меня вынуждаешь! Прекрати!

Данталли больше не позволил себе проронить ни звука, лишь закрыл глаза и пережидал влияние аркала.

Он всегда таким был. Всегда так делал, — с досадой подумал Бэстифар.

— Я даю тебе слово царя, что с Аэлин Дэвери ничего не случится, — приподняв подбородок, сказал он. — Если ты немедленно прекратишь эти глупости, — для острастки добавил он. — В противном случае леди Аэлин пострадает, и винить ты в этом сможешь только себя. Тебе понятно?

Мальстен молчал. Бэстифар еще несколько мгновений ждал от него хоть какого-то комментария, но его не последовало. По телу данталли вновь прошла болезненная судорога. Он плотнее стиснул челюсти и резко выдохнул.

— Поправляйся, — холодно бросил Бэстифар и вопреки собственному желанию усилил свое воздействие.

Мальстен напрягся, как струна и сдавленно застонал, после чего вновь впал в беспамятство.

Бэстифар вышел из его покоев, чувствуя, как от злости по его собственному телу разливается нервная дрожь, унять которую он не мог.

***

Грат, Малагория

Второй день Паззона, год 1489

Ночью, когда первый день Паззона сменялся вторым, Ийсара тенью пробежала по раскинувшемуся недалеко от темного шатра городку цирковых и нашла палатку Риа. До побега Мальстена три года тому назад Ийсара недолюбливала Риа, считала ее заносчивой, замкнутой и — в этом она не хотела себе признаваться — слишком уж талантливой. Однако в день, когда стало известно, что художник покинул труппу, именно Риа пришла в палатку к Ийсаре и спокойно сказала:

— Для тебя это, наверное, стало шокирующим известием. И мне кажется, никто не понимает, как сильно тебе сейчас нужен друг.

Ийсара не ожидала от Риа ничего подобного. Когда Мальстен сбежал, ей показалось, что никому нет до нее дела, и даже если она прямо сейчас погибнет, никто не прольет по ней ни слезинки.

Риа помогла Ийсаре почувствовать, что это не так. Пришла на помощь, когда все отвернулись. Она оказалась тихой и спокойной, но вовсе не кичливой и не заносчивой. Ее любовь к уединению, спокойное отношение к собственному таланту и удивительная деликатность речи даже чем-то роднила ее с Мальстеном, и поначалу, когда Ийсара заметила это сходство, оно показалось ей болезненным.

После боль притупилась, и помощь Риа в этом была неоценима. Она помогла ей справиться с потерей и даже пересказала дворцовые слухи: о том, что пленный охотник Грэг Дэвери вынудил Мальстена сбежать, а принц Мала собирается во что бы то ни стало вернуть его.

Должно быть, охотник наплел Мальстену всякой чепухи, а тот поверил! Он ведь… так верит в людскую честность — иногда кажется, что обмануть его ничего не стоит! — мысленно успокаивала себя Ийсара, ожидая возвращения кукольника.

То, как поспешно он покинул Обитель Солнца, то, что сбежал, не попрощавшись — все это наводило на мысли о какой-то чудовищной ошибке, и Ийсара знала: настанет день, когда она вновь увидит Мальстена, и все пойдет своим чередом.

Ей пришлось ждать почти три года.

И вот, в первый день последнего осеннего месяца это случилось — он вернулся. Поначалу Ийсара не поверила, что суматоха на Рыночной площади обусловлена его появлением, но вскоре убедилась, что так и было. Увидеть Мальстена ей, разумеется, никто не позволил. Стражники говорили, Бэстифар рвал и метал, когда сегодня явился в лекарскую комнату в компании нескольких гратцев, несущих чье-то бездыханное тело. Узнав, что Мальстена тяжело ранили, Ийсара почувствовала, как сжимается ее сердце. Она благодарила великого Мала лишь за то, что Селим Догу сумел спасти Мальстена, но, похоже, за его покоем теперь следил лично царь.

Ийсара не решилась навлекать на себя гнев Бэстифара, однако обсудить с кем-то возвращение Мальстена она была просто обязана. Поэтому сейчас приподняла полог палатки Риа и вошла.

— Прости, что поздно. Не помешала? — спросила она. — У тебя был свет…

Свет нескольких масляных фонарей и впрямь был виден даже сквозь плотную ткань палатки. Риа, сидевшая на небольшой кровати с гребнем для волос, покачала головой.

— Заходи, — едва заметно улыбнувшись, сказала она и постучала рукой по кровати, призывая подругу присесть рядом.

— Ты уже слышала новости? — Ийсара энергично, почти вприпрыжку добралась до небольшой кровати подруги и присела рядом с Риа. — Говорят, Его Величество сегодня все же встретился с Мальстеном…

Она замолчала, ожидая реакции. Риа осталась невозмутимой, легко откинув на спину длинные прямые волосы, черные, как смоль.

— Слышала. На Рыночной площади был переполох, — спокойно подтвердила она. — Слышала, что Мальстен попал во дворец раненым, а командир Парс погиб вместе с группой кхалагари. — Риа говорила об этом так, будто в смерти лучших воинов Грата нет ничего особенного. Однако когда Ийсара вздрогнула от этих слов, темные глаза Риа обратились к ней. — В чем дело?

Ийсара обняла себя за плечи.

— Ох, командир Парс, — покачала головой она. Глаза ее заблестели. — Мне так жаль, что он погиб! Так не должно было быть, но, — она помедлила, — он ведь решил ослушаться царя и напасть на Мальстена…

Полог палатки снова зашуршал, и внутри оказалась акробатка Зарин.

— Простите, я вас подслушала. Случайно проходила тут… мне не спалось… — смуглая крепкая девушка с мелко вьющимися черными волосами неловко перемялась с ноги на ногу и, не дожидаясь приглашения, подошла к гимнасткам, присев прямо на пол рядом с ними. — Так это правда? Вернулся Мальстен? А командир Парс…

— Погиб, — кивнула Риа, тяжело вздохнув. — Говорят, его нашли с перерезанным горлом.

— Великий Мала, какой ужас! — воскликнула Зарин.

Они обменивались слухами еще около четверти часа, когда полог палатки вновь колыхнулся, и внутри показались еще пятеро артистов.

— Этой ночью, похоже, никому не уснуть, — закатив глаза, монотонно произнесла Риа, заставив Ийсару в который раз подивиться тому, как чувственно она выступает на арене при том, что в обычной жизни она будто начисто лишена эмоций.

Воистину, она похожа этим на Мальстена, — улыбнулась Ийсара собственным мыслям.

Артисты цирка присоединились к живому обсуждению переполоха на Рыночной площади. Каждый пересказывал те подробности, которые знал, и общий рассказ приобретал черты какой-то небылицы, но, казалось, это не волновало цирковых. Каждый из них был здесь три года назад и помнил, каково было выступать в представлениях Мальстена. И каждый не преминул высказать свои надежды на его возвращение на прежнюю работу.

— В представлениях Дезмонда мне часто кажется, что он не удержит меня и заставит свалиться с каната, — честно призналась Зарин. — Если бы не случай с Райсом… — она вновь замялась, — я бы, может, вообще ушла из труппы…

Риа пожала плечами.

— Я думаю, Дезмонд не так плох. Просто работает не так ювелирно, как Мальстен. Мы разбалованы.

— Если б он был так же хорош, пленный охотник не сломал бы руку, — заметил мастер иллюзий Данар. — Мне даже повезло, что за мои номера Дезмонд почти не берется.

— Это была случайность, — пожала плечами Риа.

— Зря ты его защищаешь, — фыркнула Ийсара. — Понятно же, что Дезмонд, сколько бы ни старался, в подметки не годится Мальстену!

— Если Мальстен вернется, представления вновь станут мистериями, — мечтательно добавила Зарин. — Мальстеном даже музыканты восхищались!

— Я просто хочу сказать, что Дезмонду, возможно, нужно больше времени, чтобы научиться этому искусству. Бесталанным его назвать нельзя, — пожала плечами Риа.

— У него было достаточно времени! — возразил Данар.

— Вот именно, — подтвердила Ийсара. — Мальстен вообще ничему не учился.

— На Войне Королевств, — не согласилась Риа. — Там у него было достаточно практики.

— Это совсем другое! — возмутилась Ийсара.

— Но ведь и Дезмонд прежде управлял людьми, — поддержал большинство силач Кирим. — Я полагаю, что дело все-таки во врожденном умении…

Они еще долго переговаривались, не замечая тени, замершей снаружи палатки. Дезмонд Нодден, сжимая и разжимая кулаки, стоял, сгорая от злости. Он чувствовал себя преданным цирковыми и ненавидел их за это.

Ничего, — протянул он про себя. — Вот увидите, придет время, и вы узнаете, что ваш Мальстен не так уж хорош, как вы думаете! Бэстифар, похоже, пичкал вас иллюзиями на его счет, а он ничего особенного собой не представляет! Обычный данталли, такой же, как и я.

Дезмонд развернулся на каблуках, не в силах больше слушать этот треп. Каждый раз, когда кто-то восторженно произносил имя Мальстена Ормонта, он ощущал болезненный росчерк плети по оскорбленной гордости. Он верил, что в этом цирке есть место только одному кукловоду, и, Мала ему свидетель, это не Мальстен Ормонт.

***

Мальстен не знал, сколько времени провел в беспамятстве. Он мог бы запросто счесть визит Бэстифара мороком Заретта, однако слишком хорошо помнил воздействие сил аркала. Тело до сих пор ломило, каждая клетка была налита чугунной слабостью.

Мальстен открыл глаза и огляделся. За окном стояла поздняя ночь, разносящая вокруг музыку Грата — города, который никогда не спал.

Шуткой Криппа тайно лелеемая мечта вновь оказаться здесь сбылась, только теперь все обстояло совсем не так, как прежде. При цирке был другой данталли, Бэстифар устроил на площади вооруженную засаду, а в плену у него теперь был не только Грэг, но и Аэлин.

Коря себя за слабость, Мальстен вновь попытался приподняться на локтях. Ему удалось, хотя он ощутил опасное натяжение в швах на ране. Он осторожно придержал ее, надеясь, что это поможет нитям не разойтись.

Дверь в его покои внезапно чуть отворилась, и внутрь кто-то вошел. Фигура носила красное, но Мальстену без труда удалось сосредоточиться на ней. Какую угодно женщину он ожидал увидеть в своих покоях глубокой ночью, но не эту.

— Кара, — тихо произнес он вместо приветствия.

— Вижу, ты очнулся. — Она тоже говорила негромко. — Хорошо.

Мальстен ничего не ответил. Он молча наблюдал, как она осторожной, медленной кошачьей походкой приближается к нему и останавливается достаточно близко от его постели. Мальстен был готов ко всему. Одежда Кары — длинные шаровары, подчеркивающие крутые бедра и открывающие плоский упругий живот, и расшитый золотом красный лиф — не предполагала наличия оружия, коего можно было не заметить. Однако Мальстен предположил, что эта женщина может явиться к нему лишь с одной целью.

— Пришла убить меня? — спокойно спросил он.

Если это и была ее цель, Кара ничем себя не выдала. Она молча взирала на него с высоты своего роста и будто пыталась прочитать на его бледном лице ответ на какой-то невысказанный вопрос.

— Убить тебя? — хмыкнула Кара. — У тебя весьма короткая память, Мальстен. Разве ты не помнишь, что недавно я спасла тебя?

Он нахмурился. Все, что было после их с Бэстифаром встречи на Рыночной площади, прошло, как в тумане. Мальстен помнил, как тяжело было дышать, помнил, как кто-то нес его куда-то, помнил стол и боль расплаты, которая обрушилась на него, когда Бэстифар отпустил ее. Он помнил неразборчивые голоса, доносившиеся до него, и помнил какой-то пузырек, который ему сказали выпить.

— Противоядие? — спросил он.

— Говорю же, — кивнула она. — Я тебя спасла.

Мальстен недоверчиво изогнул бровь, стараясь не выдать, как у него пересохло в горле. Он не был уверен, что, встав с кровати, не рухнет на пол от бессилия, а демонстрировать Каре свою слабость ради попытки раздобыть воду ему совершенно не хотелось. Будь здесь кто угодно другой, он, возможно, попросил бы воды, но у этой женщины — нет.

— Ты знала, что это за яд, — сказал он. — И противоядие к нему тоже было у тебя, хотя остальные, похоже, ничего об этом не знали. — Мальстен пронзительно посмотрел на Кару и, встретив холодный взгляд с вызовом, понял, что не ошибся. Он кивнул. — Стало быть, сам яд — тоже твоих рук дело.

Кара хмыкнула.

— Не делай из меня злодейку, Мальстен, — удивительно мягко произнесла она. Угрожающий хладнокровный взгляд мало сочетался с этим елейным голосом. — Я постаралась сделать так, чтобы Отар Парс не заподозрил меня в нежелании содействовать ему. Что бы ты себе ни думал, убить тебя здесь желал только он. Не я. И не Бэстифар.

Мальстен недоверчиво посмотрел на нее, но комментировать ничего не стал.

— Что ж, тогда ты ждешь, — он помедлил, — благодарности?

— Можно сказать и так. — Кара приблизилась и чуть склонилась над его кроватью. — Мы оба знаем, что это не первый раз, когда мне приходится содействовать тебе. — Глаза ее вспыхнули обидой и злобой. — И в благодарность за содействие мне нужно от тебя только одно: правда.

Мальстен непонимающе покачал головой, не дав себе облизать пересохшие губы. Во взгляде Кары, буравящем в нем дыру, сквозило что-то еще. Нечто невообразимо знакомое.

— Какой правды ты ждешь? — спросил Мальстен.

Кара поморщилась, глядя на него.

— Тогда, три года назад, — начала она, — ты пригрозил мне нитями, если я расскажу Бэстифару о твоих планах. Мы оба знаем, что твой контроль невозможно почувствовать, если ты этого не хочешь. — Слова давались ей непросто, и она медлила, подбирая их. — Тогда я ничего не сказала Бэстифару, но так и не узнала, по собственной воле смолчала, или ты заставил меня. — Она вздернула подбородок и отстранилась от кровати. — Я хочу знать.

Она старалась сохранить лицо непроницаемым, но Мальстен заметил сквозящую в ее взгляде боль и ощутил укол вины. Все эти годы она винила себя в том, что предала доверие Бэстифара, и даже не знала, сама ли пошла на этот шаг, чтобы спасти свою жизнь, или действовала под контролем данталли.

Мальстен глубоко вздохнул. Это чувство и впрямь было ему знакомо.

Тогда, три года назад, он был уверен, что Кара в достаточной мере испугается и не захочет рисковать. Ему не пришлось применять к ней нити, чтобы отвратить от желания выдать Бэстифару план побега. Однако теперь он видел, какую боль причинил ей необходимостью жить с этим предательством.

— Я заставил тебя, — сказал он. — И за это я перед тобой виноват.

— С этим не поспоришь, — прищурилась Кара.

— Ты должна знать, — кивнул Мальстен, — я не желал зла ни тебе, ни Бэсу. Не жду, что ты простишь мне такой метод воздействия, поэтому о прощении просить не стану. Просто знай: перед Бэстифаром ты не виновата ни в чем.

— Надеюсь, ты жестоко расплатился за этот контроль, — произнесла она в сердцах, однако голос ее перестал походить на злобное шипение.

Мальстен предпочел промолчать. Она и так знала, что ни одному данталли еще не удавалось убежать от расплаты.

Несколько мгновений Кара стояла, оценивающе глядя на него.

Дезмонд на его месте, должно быть, уже вовсю давил на жалость и просил подать ему воды, а этот молчит. — Она хмыкнула про себя. — Пожалуй, Бэстифар прав: не все данталли ведут себя одинаково.

— Тебе, должно быть, хочется пить, — сказала она, и, как ни пыталась скрыть легкое злорадство в голосе, у нее не вышло.

— А тебе, должно быть, жаль, что яд не подействовал раньше, чем ты принесла противоядие, — усмехнулся Мальстен, легко пожав плечами. — Не каждый получает то, чего хочет.

Первым желанием Кары было вспыхнуть от раздражения, однако она тут же смерила свой гнев.

Он не мог не услышать мой издевательский тон. Что ж, пожалуй, я это заслужила, — подумала она и вздохнула.

— Ты идиот, Мальстен, — улыбнулась она. — Я не хотела, чтобы яд подействовал. Поэтому и постаралась сделать его менее концентрированным.

— Не знал, что ты разбираешься в ядах. Хотя… ты полна сюрпризов. Стоит ли удивляться?

Кара прищурилась, но комментировать это не стала. Она двинулась в другой угол комнаты. Селим Догу оставил в покоях Мальстена воду, но не у кровати, а на столе, до которого нужно было дойти. Кара неспешно преодолела расстояние, на которое у ослабленного данталли ушло бы несколько минут, налила из кувшина воды в небольшую чашку и осторожно поднесла ее Мальстену.

— Пей. Мы оба знаем, что тебе это нужно. — Мальстен медлил, и Кара закатила глаза. — Не бойся, вода не отравлена. Шанс убить тебя у меня уже был.

Мальстен неуверенно принял чашу из ее рук. Он не стал говорить, что слова его не убедили: если он хотел найти в Малагории убежище для себя и Аэлин, пока не угомонится Красный Культ, войну с Карой необходимо было прекратить. Приглядываясь к ней, он сделал вывод, что она хочет того же.

Он жадно осушил чашу, с трудом поборов желание попросить еще.

— А теперь попытайся отдохнуть. Пустынный цветок тебя здорово вымотал, — произнесла Кара, улыбнувшись. На этот раз ее улыбка не показалась такой едкой. Мальстен с благодарностью кивнул.

Не говоря больше ни слова, Кара забрала у него чашу, вернула ее на стол и вышла из комнаты.

***

Бэстифар расхаживал по коридору возле покоев Кары.

И куда она запропастилась, когда нужна? — раздраженно думал он.

У него неоднократно вспыхивало желание разослать по дворцу слуг и приказать привести Кару к нему в покои, но он каждый раз отметал это намерение. С момента возвращения из Аллозии в их отношения закралась заметная прохлада, которую не получалось преодолеть. И Бэстифар со своей стороны готов был вернуть все на круги своя, стоило Каре лишь прекратить скрывать от него свое прошлое изгнанницы. Однако она не делала этого, хотя — он был уверен — прекрасно знала, что именно это является ключом к перемирию. Это раздражало и задевало гордость царя.

Однако минувшим днем Кара сделала то, чего не смог бы Селим Догу — она спасла Мальстена от яда, о котором до этого предупреждала Бэстифара. Как ей удалось вынудить Отара рассказать, что это будет за яд, и раздобыть лекарство, Бэстифар не знал, но понял, что явно недооценивал скрытность и опасность этой женщины. Вместе с тем он не мог не благодарить ее: он ведь знал, что захоти она проучить самоуверенного аркала, ей достаточно было просто остаться безучастным зрителем. Она этого не сделала.

Нервно расхаживая по коридору дворца, Бэстифар не мог решить, куда податься. Отправляться к Мальстену после того, как он себя повел, ему не хотелось. Снова разговаривать с Аэлин Дэвери хотелось и того меньше. Однако его раздирали противоречия и необходимость сделать хоть что-то, чтобы сдвинуть повисшее напряжение с мертвой точки. Он уже почти жалел, что затеял всю эту авантюру по возвращению Мальстена в Малагорию.

В коридоре зазвучали едва слышные шаги. Бэстифар замер и весь обратился в слух.

Кара появилась из-за поворота и замерла при виде царя.

— Бэстифар? — Она изумленно приподняла бровь. — Ты меня ждешь?

— Не привык видеть тебя где-то, кроме твоих покоев, — несдержанно ответил он, тут же внутренне отругав себя за резкость.

Кара осклабилась.

— Говоришь так, словно теперь я тут узница. Хочешь меня запереть?

Бесы, одна: «Ты его убил?», второй: «Что ты с ней сделал?», третья: «Хочешь меня запереть?»… вся Арреда, что, разом посходила с ума? — воскликнул про себя аркал. Ему стоило огромных трудов удержаться от порции обличительных выкриков. Вздохнув и приведя мысли в порядок, он сказал:

— Нет. Запирать тебя я не планировал. И узницей я тебя не считаю.

— Приятно слышать, — спокойно произнесла Кара. — Тогда… чем могу быть полезна, мой царь?

Издевательство, — фыркнул про себя Бэстифар.

— Царь желает любовных утех и мучается выбором из тысяч малагорских женщин, — ядовито бросил он в ответ. Кара с вызовом вздернула подбородок, и прежде, чем она успела послать его к бесам, аркал добавил: — Поэтому и мнется у покоев одной конкретной.

Выражение ее лица чуть смягчилось, в уголках губ проступила улыбка — едва заметная.

— Желания царя — закон для любой малагорской женщины, — ответила она. — Так ты зайдешь?

Она, не дожидаясь, прошла мимо него по направлению к двери, однако он поймал ее за руку.

— Нет! — воскликну он, выдав свою нервозность. Она обернулась через плечо, вопросительно изогнув бровь.

Проклятье, как же с ними сложно! — простонал про себя Бэстифар.

— Постой, — устало попросил он, отерев свободной рукой лоб. — Я хочу, чтобы ты сходила в подземелье.

— Зачем?

— Поговорить с Аэлин Дэвери, — поморщился Бэстифар. — Понять, — он помедлил, подбирая слова, — что она такое. Насколько опасна. Можно ли ее, например… выпустить. Не натворит ли она глупостей.

Кара повернулась, став к нему лицом и внимательно вгляделась ему в глаза. Видят боги, таким беспомощным она его не помнила с момента знакомства.

— Бэстифар, что случилось? — серьезно спросила она, отбросив напускную едкость.

— Просто сделай, что прошу, — нервно попросил он.

— Отчего сам не сходишь? У тебя куда больше возможностей выпытать из человека его истинные намерения.

Бэстифар уставился на нее, и в его взгляде читались злость и отчаяние.

— Я не хочу действовать таким способом. А читать людей без помощи пытки у тебя получается куда лучше. Взять хотя бы Отара Парса. — Он выждал пару мгновений, давая ей возможность рассказать, как она узнала про яд, но Кара промолчала. Бэстифар тяжело вздохнул. — Кара, ты можешь поговорить с ней и понять, что у нее на уме?

Некоторое время Кара молчала, затем медленно кивнула.

— Могу, Бэстифар.

— Тогда, пожалуйста, сделай это прямо сейчас.

Он отвернулся и зашагал прочь: у него не было сил продолжать этот разговор.

Кара ошеломленно уставилась ему вслед, понимая, что никак не может теперь ослушаться, пусть это и не было приказом.

Подобравшись и отринув собственную усталость, она неспешно пошла в нижнюю часть дворца, двигаясь по витиеватым коридорам. На полпути Кара остановилась. Она подумала, что разговор, о котором просил ее Бэстифар, пойдет лучше, если она принесет пленнице еды. Ее ведь не кормили с момента, как она попалась на уловку Дезмонда. Наверняка поесть она не откажется.

Зайдя к дворцовым поварам, Кара дождалась, пока те завернут ей в ткань несколько испеченных коричных булочек. Вдохнув сладковато-пряный аромат, Кара с тоской вспомнила, как такие булочки пекли в ее родном Оруфе. В Грате таких было не сыскать! Однако выбирать не приходилось.

Дорога до подземелья показалась Каре мучительно долгой. Про себя женщина непрестанно продумывала, как и о чем будет говорить с пленницей, чтобы выяснить то, о чем просил Бэстифар. Задача была не из простых.

Оказавшись в освещенном факелами красно-кирпичном коридоре, она небрежно махнула стражникам.

— Я хочу поговорить с пленницей царя наедине, — властно произнесла она. — Ее отец будет мешать. Уведите его временно в другую камеру. — Стражники в ответ подобрались и приготовились выводить Грэга. Кара прищурилась, глядя на пленного охотника. — Только без глупостей, Грэг, — прошипела она. — Натворишь дел, и отвечать за это придется твоей дочери.

Казалось, угрозы были без надобности: явно успевший выслушать историю дочери пленник выглядел ошеломленным и, похоже, не собирался предпринимать никаких необдуманных действий.

— Не беспокойся за меня, папа, — ободряюще произнесла женщина из соседней клетки. — Все будет хорошо.

Грэг Дэвери лишь перевел страдальческий взгляд на разделявшую их стену и смиренно опустил голову, когда стражники вывели его.

Кара предусмотрительно отступила с их пути, концентрируя на охотнике все свое внимание. Он уже много лет был в плену, но она не переставала опасаться его возможных выходок. Лишь когда Грэг и его конвоиры пропали из виду, Кара вздохнула, плотнее сжала сверток со сдобой и посмотрела на Аэлин Дэвери.

Первым, что она почувствовала, была опасливая неприязнь. Уж не потому ли Бэстифар хотел выпустить леди Дэвери, что она была весьма хороша собой?

Светловолосая узница все это время буравила Кару пристальным взглядом. Тело ее было напряжено, как будто она ожидала нападения, однако лицо при этом выглядело миролюбиво, а голос, которым она обратилась к отцу, мог запросто вызвать симпатию.

Опасная женщина, — прищурилась Кара. — Будь моя воля, я бы не стала ее выпускать. От нее можно ждать чего угодно, как от пустынной кобры.

— Ты, надо думать, Кара, — обратилась Аэлин. В уголке ее губ мелькнула улыбка. В голосе теперь звучал вызов, похожий на тот, что обычно выказывал ее отец. Кара усмехнулась и приблизилась к ее клетке, демонстрируя ароматно пахнущий сверток с выпечкой.

— А ты, надо думать, уже успела оголодать, — хмыкнула она.

— Какая забота, — елейно произнесла Аэлин, картинно склонив голову в подобии легкого поклона. — Обитель Солнца может похвастаться даже тюремным гостеприимством? — Она говорила ядовито и резко, однако скрыть голодный блеск в глазах не могла.

Кара понимающе улыбнулась.

— Я прекрасно понимаю, что ты делаешь, — прикрыв глаза, сказала она. — Если я предложу тебе поесть, ты, вероятно, откажешься? Пока твоей силы воли на это хватает. Но позже ты пожалеешь о своем решении. В условиях голода про гордость забываешь быстро.

Аэлин склонила голову, взгляд ее из ядовито-вызывающего превратился в изучающий.

Как Кара и ожидала, эти слова из уст любовницы царя привлекли должное внимание.

— Говоришь, — пленница помедлила, — как знающий человек.

— И как знающий человек, спешу предостеречь тебя от глупостей, — улыбнулась Кара, протягивая сверток с выпечкой к прутьям клетки. Сама она старалась держаться от них подальше, чтобы не дать пленнице возможности навредить ей. Кара не знала, каким образом Аэлин может это сделать, но предпочитала быть с нею осторожной.

Пленница приняла сверток и отошла от прутьев.

— Воду, я так понимаю, придется заслужить? Интересно, как, — хмыкнула она.

Кара покачала головой.

— Не нужно делать из нас извергов, Аэлин. Ты могла заметить, что состояние твоего отца далеко от изможденного. С ним хорошо обращались. У Бэстифара нет намерений морить голодом ни его, ни тебя. Жаждой тоже. Тебе обязательно принесут воду, как только мы поговорим.

Аэлин понимающе кивнула. Несколько мгновений она с жадностью смотрела на сверток в своей руке, затем не без усилия заставила себя его отложить.

— Что ж, спасибо. Тогда стоит начать разговор?

— Безусловно. — Кара вздохнула и заставила себя сделать доверительный шаг к клетке. — Для начала стоит поговорить о том, что, наверняка, интересует тебя больше всего. Мальстен в порядке, я виделась с ним. Он еще слаб после ранения, оно было тяжелым. Но опасности больше нет, он поправится.

Аэлин прерывисто выдохнула, плечи чуть опустились, из них ушла часть напряжения. Когда почти о том же самом туманно сказал Бэстифар, у нее не получилось так легко поверить ему. А в словах Кары присутствовала какая-то особая основательность, в которой было сложно усомниться.

— Спасибо… — помедлив, сказала Аэлин.

Кара изучающе посмотрела на нее, ожидая какой-нибудь колкости, которой не последовало.

— Он, похоже, очень тебе дорог. — На губах Кары появилась понимающая улыбка. — Надо полагать, твой отец удивился, узнав, что ты влюбилась в иного?

Аэлин печально усмехнулась.

— А твоя родня разве не удивилась, когда узнала, что ты живешь с аркалом? Или их интересовало только то, что он царь?

Взгляд Кары похолодел.

— Удивлять было некого.

— Погибли? — с заведомым пониманием поинтересовалась Аэлин.

— Не без моего участия, — отчеканила Кара.

Аэлин приподняла бровь.

— А вы с Бэстифаром — та еще парочка! — хмыкнула она. — Он ведь свою мать скормил волкам, насколько рассказывал мне Мальстен. После такого твоя просьба не делать из вас извергов звучит как издевательство.

Кара криво ухмыльнулась.

— Если тебя это утешит, я сделала это не просто так. Я никогда бы не убила того, кто этого не заслужил.

Аэлин поджала губы. От тона Кары веяло недюжинной силой воли и мистически угадываемой справедливостью, которую было трудно оспаривать.

— Похоже, быть у тебя на хорошем счету полезно для здоровья, — нервно усмехнулась Аэлин. Кара внешне осталась невозмутимой, хотя в глазах ее появился веселый блеск.

— Полагаю, Мальстен тебе сказал то же самое, когда вы встретились?

— Не сразу, — пожала плечами Аэлин. — Я только через некоторое время после знакомства узнала, что он данталли. Впрочем, ты, наверное, в курсе, это ведь было спланировано Бэстифаром? — Она заинтересованно посмотрела на Кару. — Или нет? До какой степени он вообще планировал это… гм… представление?

Кара пожала плечами.

— Иногда мне даже жаль, что Бэстифар не настолько дальновиден, насколько кажется, — с грустью ответила она. Ей показалось правильным рассказать пленнице часть известных ей сведений, чтобы вызвать ответное доверие. — Он не мог знать, как вы отнесетесь друг к другу. Но он был уверен, что совесть Мальстена не позволит ему остаться в стороне, зная, что твой отец до сих пор в плену. Бэстифар рассчитывал, что Мальстен поможет тебе.

Аэлин печально усмехнулась.

— Да, здесь он не прогадал. — Она устало вздохнула и села на жесткую койку. Некоторое время она молчала, затем потерла руками лицо и заговорила с оттенком легкой мечтательности: — Честно говоря, когда правда открылась, я подумала, что должна убить Мальстена, но… — Она замолчала.

Кара кивнула.

— Но к тому моменту уже не смогла?

— Именно, — вздохнула Аэлин. — Так что теперь сижу тут в клетке и понимаю, что я просто мастер делать правильный выбор. — Она встрепенулась. — Только не передавай этого Мальстену! Мне кажется, если он это даже в шутку услышит, то будет винить себя в том, что испортил мне жизнь. Он вообще готов обвинить себя во всем, что происходит на Арреде.

Кара не смогла сдержать улыбку.

— Справедливости ради, во многом из того, что происходит на Арреде, он действительно виноват, — заметила она. Аэлин закатила глаза.

— Этого ему лучше тоже не говори. Я иногда думаю, что груз его вины способен накрыть тучами целый город. А Грату хорошая погода больше к лицу.

Кара усмехнулась и покачала головой. Затем пристально посмотрела на Аэлин.

— Ты любишь его, — сказала она. Это не было вопросом.

— Угораздило же, не правда ли? — передернула плечами Аэлин. — Впрочем, мне кажется, ты меня понимаешь. Тебя боги «наградили» властолюбивым аркалом. Даже не знаю, кому из нас интереснее живется.

Кара помрачнела, затем огляделась вокруг, небрежно расчистила мыском пыль на полу и села, прислонившись спиной к стене. На миг она поежилась от холода — через тонкую одежду кирпичная стена показалась очень холодной, но вскоре она начала привыкать.

— Я живу во дворце, а ты — ходишь по материку и убиваешь иных существ, — невесело усмехнулась Кара. — Пожалуй, у тебя жизнь понасыщеннее моей.

— Это сейчас ты живешь во дворце, а до этого, по-видимому, тебе многое пришлось испытать. Про голод ты знаешь не понаслышке, — покачала головой Аэлин.

— Да. Не понаслышке.

— Ясно, не хочешь об этом. — Аэлин понимающе прикрыла глаза. — Впрочем, ты ведь пришла сюда явно не ради разговоров о жизни. Ты пришла выяснить для Бэстифара, представляю ли я угрозу? — Она хмыкнула. — Видимо, сам он такой вывод сделать не может.

Кара ожгла Аэлин взглядом, но быстро смягчилась и кивнула. Спорить было незачем: охотница не ошибалась.

— Ты права.

— Что ж, сидя в клетке, я не представляю для него никакой угрозы, — усмехнулась Аэлин. Кара многозначительно на нее посмотрела.

— А если вне клетки?

— И ты поверишь мне на слово, если я, к примеру, скажу «никакой»?

Кара косо улыбнулась. Как ни странно, первое впечатление об охотнице быстро сменилось на положительное.

— Я хочу услышать твой ответ, — кивнула она. Взгляд ее при этом был строгим и осмысленным. Казалось, она изучает каждое движение собеседницы.

Аэлин вздохнула.

— Все зависит от того, каковы намерения Бэстифара, — ответила она. — Он держит в плену моего отца. Он пытался убить Мальстена на площади, и я до сих пор не поняла, чего он хочет. Если хотел убить, то к чему решил лечить его от раны? Чтобы помучить? А если не хотел ничего плохого, почему кхалагари стреляли?

Кара понимающе опустила голову.

— Все… непросто, — вздохнула она. — Бэстифар хорошо умеет планировать развитие событий и предугадывать последствия. В случае с тобой и Мальстеном у него вышло даже лучше, чем он ожидал. Но иногда он чересчур увлекается и не учитывает некоторые нюансы. Мальстен рассказывал тебе, кто такой Отар Парс?

Аэлин кивнула.

— Командир кхалагари.

— Парс верой и правдой служил семейству Мала много лет. Но за последние годы стал делать это слишком уж рьяно. Иногда он действовал наперекор прямым приказам и намерениям Бэстифара.

— То есть, Бэстифар не терпит несогласия? — недоверчиво прищурилась Аэлин. — Не заметила за ним такого…

Кара покачала головой.

— Нет, все сложнее. Бэстифар не тиран, хотя иногда кажется таковым. Многие люди с ним не соглашаются. И если Мальстен рассказывал тебе историю их знакомства, ты должна понимать, что я не лгу. — Она тяжело вздохнула. — Но то — дружба и личные отношения. А Бэстифар вынужден мыслить не только этими категориями. Он царь. И в вопросах службы и преданности не должен быть мягкотелым. Власть — тяжкое бремя, и Бэстифар неплохо управляется с ним, но иногда ему приходится быть жестоким.

Аэлин нахмурила брови и медленно кивнула.

— Хочешь сказать, Отар Парс в своей рьяной преданности начал блюсти какие-то другие интересы?

— Он искренне верил, что действует во благо Малагории и царя. — Кара неловко поджала губы. — Поначалу мне казалось, что так и есть. Но перед вашим приездом я говорила с ним и убедилась, что Бэстифар не просто так насторожился на его счет. Парс становился, — она помедлила, подбирая слово, — неуправляемым. Фанатичным. И искренне считал, что куда лучше Бэстифара знает, какие решения нужно принимать.

Кара внимательно проследила за реакцией Аэлин и увидела понимание.

— Ты хочешь сказать, что атака на Рыночной площади — инициатива Парса? — спросила она. — И Бэстифар не смог ему помешать?

Кара нервно усмехнулась.

— В том и дело, что не «не смог», а «не стал», — почти виновато произнесла она. — Поэтому я и сказала, что все сложнее. Бэстифар решил, что Мальстен с его уникальными способностями практически неуязвим. Он был уверен, что Парс с его отрядом кхалагари не сможет причинить ему никакого вреда, но знал наперед, что он попытается это сделать.

Аэлин помрачнела.

— Он захотел избавиться от Парса руками Мальстена?

Кара пожала плечами.

— Говорю же: иногда он чересчур заигрывается в свои представления. Это казалось ему красивым ходом. Но, пожалуй, то, что случилось на площади, сильно сбило с него спесь. Он… — Кара поморщилась. — Он не хотел причинять вам вреда, но теперь ему кажется, что Мальстен ни за что в это не поверит.

Теперь Аэлин кивнула с большей энергичностью.

— И то, что он держит меня в клетке, не поспособствует доверию со стороны Мальстена?

— Именно, — вздохнула Кара. — И поэтому я должна выяснить, насколько ты опасна, чтобы понять, можно ли тебя выпустить.

— Непростая задача, — оценивающе хмыкнула Аэлин.

— Не то слово. — Кара вернула ей усмешку. — Но в твоих силах облегчить мне ее, если теперь, когда ты знаешь, что зла Мальстену Бэстифар не желает, ты ответишь, каковы твои намерения.

Аэлин задумалась.

— Мне тоже непросто ответить однозначно, — честно призналась она. — Вы держите моего отца в плену и выпускать его не собираетесь. Я понимаю, что если это станет для меня ключевым условием, мы упремся в неразрешимый конфликт, и ситуация только усложнится. В итоге пленников станет трое.

Кара кивнула.

— Рада, что ты это понимаешь. Хотя, надо думать, тебе от этого совсем не радостно.

— Не поспоришь, — печально усмехнулась Аэлин. — Мне нужно понять, как с этим быть, ведь ради освобождения своего отца я и приехала сюда.

— А ты понимаешь, что, стоит освободить Грэга, как он попытается исполнить свое намерение насчет Бэстифара? — спросила Кара, и в глазах ее на миг мелькнуло опасение. — Уверена, что он не ушел бы без этого, даже если б вам с Мальстеном удалось его освободить.

Аэлин передернула плечами.

— Не могу утверждать этого с уверенностью, но, — она помедлила, — это похоже на моего отца. Он частенько бывал упрямым и не желал отступаться от первоначальных целей. Поэтому я понимаю, что он опасен для вас.

— Возможно, тебе удастся переубедить его? — спросила Кара. Аэлин усмехнулась, услышав подвох в ее голосе.

— Я могла бы попытаться, но я этого не гарантирую. Есть вариант, при котором после длительных бесед и убеждений его отправили бы на материк под контролем Мальстена или, на худой конец, Дезмонда. — Аэлин покачала головой. — Но за время нашего с Мальстеном путешествия мы привлекли внимание Красного Культа и Бенедикта Колера в частности. Если он узнает, что мой отец вернулся на материк, его схватят и будут пытать. Между этим и клеткой в Малагории меньшим злом кажется Малагория. Так он хотя бы останется жив.

Кара оценивающе приподняла бровь.

— И ты готова терпеть, что твоего отца держат в плену, пока сама будешь свободно перемещаться по дворцу? — спросила она.

— Первое время точно, — кивнула Аэлин. — Но это не значит, что я не попытаюсь его переубедить и сделать нашим союзником.

— Нашим? — недоверчиво переспросила Кара.

— Как я уже сказала, — кивнула Аэлин, — на материке на меня охотится Культ. На Мальстена тоже. А в Малагории Культ не имеет власти, поэтому здесь безопаснее. Хотя бы не надо оглядываться на каждом шагу и ждать нападения. Если Бэстифар не желает Мальстену зла, стало быть, мне нет причин желать зла ему.

Из груди Кары вырвался облегченный вздох, и Аэлин понимающе улыбнулась.

— Я не в восторге от его методов, — продолжила охотница, кивнув. — Мне вовсе не нравится то, во что превратилась расплата Мальстена после вмешательства Бэстифара. Но когда Бэстифар приходил ко мне сюда, я попыталась ему это объяснить, и он, кажется, понял. Так что есть надежда, что Мальстен не пострадает от его руки еще сильнее.

Кара устало вздохнула.

— Я, пожалуй, понимаю, о чем ты говоришь. Отношение Бэстифара к Мальстену… странное. — Она пожала плечами. — Сколько я их наблюдала, так и не смогла толком понять, что за ядовитое притяжение они друг к другу чувствуют. Когда Мальстен сбежал, лично я обрадовалась этому. Подумала, что так действительно может быть лучше для них обоих. Со временем. Но… лучше не стало.

Кара взглянула на Аэлин, и та отозвалась понимающим кивком.

— Знаю, я тоже это видела. Каждый раз, когда Мальстен говорил о Малагории и о Бэстифаре, я чувствовала, что эта дружба тяготит его, но он ничего не может поделать с тем, что Бэстифар ему дорог. Мне кажется, что… — Она замолчала и пожала плечами. — Не знаю, стоит ли высказывать предположения.

В глазах Кары зажегся неподдельный интерес.

— Стоит! — Она не удержалась от восклицания. — Я уже много лет не могу понять природу этих отношений! Ведь в какой-то степени для них обоих это пытка! Они во многом не соглашаются друг с другом, постоянно спорят, частенько друг друга раздражают, но почему-то порознь чувствуют себя еще хуже!

Аэлин рассмеялась.

— А говоришь, не понимаешь их отношений.

Кара нахмурилась.

— Но ведь должна быть причина, — почти беззащитно произнесла она.

— Со стороны Бэстифара ты ее назвала. Это пытка. — Кара непонимающе посмотрела на собеседницу, и та, кивнув, продолжила: — Бэстифар не чувствует боли, но при этом страстно желает познать ее природу. Я видела его в Сальди, когда он поранился. С какой страстью он смотрел на свои раны и одновременно злился на то, что не чувствует боли, не может понять, что она такое. Он ищет заменители, ищет способы разобраться.

— Это мне известно, — мрачно кивнула Кара.

— Видела бы ты, как он отреагировал, когда я для примера сравнила боль с чувством вины. Физические страдания для него загадка, но моральные тяготы ему не чужды. В них он находит те отголоски, которых не может ему дать тело. Но так уж вышло, что далеко не все, кто его окружает, могут позволить ему изучать хотя бы этот вид боли.

Кара вздохнула.

— А Мальстен может.

— Может. Мне кажется, он живет с чувством вины чуть не с самого рождения. При этом он испытывает вину и чувствует ответственность настолько искренне, что рядом с ним эти терзания могут усиливаться и у других.

— У меня — нет, — воинственно отозвалась Кара.

Аэлин хмыкнула.

— Насколько я поняла, твое внутренне чувство справедливости помогает тебе по жизни. Ты чувствуешь ее и следуешь за ней. Ты ее вершишь, — кивнула она. — А Мальстен с самого своего рождения чувствует, что должен что-то исправить. Он был незаконнорожденным сыном герцогини Ормонт и данталли. Одним фактом своего рождения он подвергал опасности свою мать, да и весь Хоттмар. И эта опасность не обошла его семью стороной. Ты же знаешь о захвате Хоттмара Красным Культом? — Аэлин дождалась от Кары кивка и продолжила: — Потом была Война Королевств. Он пытался завершить ее. Думал, что сможет привести Рериха VII к победе и остановить кровопролитие, но и здесь все вышло не так, как он задумывал.

Кара вздохнула.

— Что ж, его чувство вины обосновано.

— Самое важное в этом то, что оно идет изнутри, а не навязано кем-то. Поэтому его так сложно не ощутить, и Бэстифара к этому тянет.

Кара неопределенно покачала головой.

— Пожалуй, соглашусь.

— Если же рассматривать другую сторону этой медали, Бэстифар — один из немногих, кто видит в Мальстене не глашатая Рорх, а художника. Он дает ему надежду на то, что эту вину можно искупить. При этом он поэтически относится к его расплате. Он уважает ее. Видит в ней не только физические муки, но и мужественное соглашение Мальстена их терпеть. Он ведь аркал, и процесс избавления кого-то от боли с его-то склонностью к искусству и представлениям тоже должен быть для него ценен. При всех его качествах, как ты думаешь, кого ему было бы интереснее избавить от страданий: того, кто отчаянно об этом просит, или того, кто сопротивляется, искренне считая, что заслужил мучиться?

Кара закатила глаза.

— И ты это выяснила за пару встреч с Бэстифаром?

— Я собирала сведения о нем по крупицам, была свидетельницей расплаты Мальстена, — пожала плечами Аэлин. — Да, пожалуй, я неплохо разобралась. — Кара недовольно поджала губы, и Аэлин ободряюще кивнула ей. — Ну будет тебе дуться! Иные существа — моя специализация. Мне положено понимать их.

Кара улыбнулась и покачала головой, после чего оттолкнулась от стены и поднялась, отряхнувшись от пыли.

— Что ж, — сказала она. — Пожалуй, я тоже неплохо разобралась и могу ответить Бэстифару на его вопросы о тебе.

Аэлин помрачнела.

— И что ты будешь делать?

— Сначала распоряжусь вернуть твоего отца сюда, а затем прослежу, чтобы вам принесли воды, — ответила она.

Аэлин промолчала, и Кара, таинственно улыбнувшись, развернулась к ней спиной и зашагала прочь.

***

Закончив с распоряжениями, Кара направилась обратно в свои покои, чувствуя, как на плечи начинает давить усталость. Этот проклятый день выдался на удивление тяжелым и насыщенным, и она чувствовала себя истощенной. Поднимаясь по лестницам, она вдруг поймала себя на мысли, что в одном Бэстифар оказался прав: уставать в гратском дворце ей доводилось редко, и состояние это уже стало для нее непривычным.

Вспомнив его слова, перемежавшиеся в голове с речами Аэлин Дэвери, Кара растянула губы в мрачной улыбке и поняла, что отправиться спать сейчас не сможет. Бэстифар наверняка ждет ее вердикта и не может сомкнуть глаз.

Чтоб тебя! — хмыкнула про себя Кара, ощутив, как сердце сковывает какая-то щемящая светлая тоска, и уверенно зашагала в сторону царских покоев. Как она и ожидала, Бэстифар ждал ее там, бодрствуя.

— Найдется пара минут выслушать мое мнение о нашей узнице? — вежливо поинтересовалась Кара, отчего-то решив держаться с ним нейтрально.

Бэстифар поднялся со стула, на котором до этого сидел, пересел на кровать и постучал по ней, призывая Кару сесть рядом. Лицо его сейчас не выражало ни прежней нервозности, ни игривой язвительности. Сейчас он был чрезвычайно серьезен.

— Конечно, — ответил он. — Присядь.

Кара вздохнула и неспешно подошла к нему, однако садиться не спешила. На несколько мгновений она замерла прямо напротив него, глядя ему в глаза и пытаясь понять, что он сейчас чувствует. Ей всегда было непросто это определять. Сейчас ей казалось, что Бэстифар чувствует только усталость, но она не была уверена, что усталость эта — не ее собственная.

Бэстифар поднял на нее взгляд запавших глаз, но не сказал ни слова. А затем вдруг зажмурился, подался вперед и уткнулся головой ей в живот, привлекая ее к себе и обнимая ее — как никогда крепко, будто боялся, что она сейчас исчезнет.

Кара ощутила, что ей перехватывает дыхание от невиданной нежности, накатившей на нее горячей волной. Изо всех сил стараясь успокоить сердце, пустившееся вскачь, она осторожно погладила Бэстифара по волосам, успокаивая.

— Кара, я… — проговорил он, но слова будто застряли у него в горле.

Так виноват! — Почему-то ей показалось, что за этим должны следовать именно такие слова, но Бэстифар продолжил иначе:

— Я так устал…

Это признание ошеломило ее не меньше — тем, что он сказал это вслух. Кара не помнила, говорил ли он ей хоть когда-то нечто подобное. Для аркала, привыкшего играть чужими судьбами, это было неслыханным откровением.

— Я знаю, — тихо произнесла Кара, продолжая гладить его по голове.

Наконец он отстранился, опустив взгляд в пол, вздохнул и попытался собраться с силами.

— Насыщенный выдался денек, — надтреснуто произнес он.

Кара присела рядом с ним, но оставила между ними небольшое расстояние. Отчего-то ей казалось, что сейчас так будет лучше.

— Когда я шла сюда, меня посещали те же мысли, — улыбнулась она. — Поэтому, думаю, нам лучше быстро закончить с делами и отдохнуть. Остальное решим на свежую голову.

Бэстифар кивнул.

— Пожалуй, ты права.

— Я поговорила с Аэлин. Мне кажется, угрозы она не представляет.

— Тебе кажется? — прищурившись, переспросил Бэстифар.

— Из нашего разговора вывод я сделала именно такой, — спокойно подтвердила Кара. Казалось, Бэстифар хотел, чтобы в ее вердикте было больше уверенности, но в этом случае он требовал от нее невозможного. — Я не могу утверждать этого безошибочно, Бэстифар. — Она вздохнула. — Аэлин умная женщина и хорошо понимает положение, в котором оказалась. Она не строит иллюзий и не ставит условий.

— То есть, — он натянул на лицо привычную кривую ухмылку, — леди Аэлин не опасна?

— Еще как опасна, — Кара многозначительно кивнула. — Но, похоже, мы на одной стороне, и делать глупостей она не намерена.

— Ты готова за нее поручиться?

Кара вздохнула.

— Если тебе от этого проще, то готова.

— В таком случае я выпущу ее на твое попечение, — воодушевленно заявил Бэстифар. Кара нахмурилась.

— Предлагаешь мне следить за ней?

— Можем назвать это «помочь ей устроиться во дворце и привыкнуть», и окрас сразу будет другим, не находишь?

Она постепенно начала узнавать в нем прежнего Бэстифара, однако не горела желанием сейчас потворствовать его играм.

— Что ж, пожалуй, — вздохнула она и, хлопнув себя по коленям, поднялась с кровати. — Тогда я пойду. День и впрямь был долгим.

Бэстифар взглянул на нее почти обиженно.

— Спокойной ночи, — мягко произнесла Кара и сделала шаг к двери.

— Я… так и не поблагодарил тебя, — выпалил Бэстифар. Продолжил он, дождавшись, когда она обернется: — За то, что ты сделала сегодня для Мальстена. Знаю, ты плохо к нему относишься и не обязана была исправлять, — он покривился, — мою оплошность.

Кара приподняла бровь.

— Да. Не обязана была.

Она подумала, что сейчас он спросит ее, откуда ей было известно про яд, но он не стал этого делать.

— Спасибо, — выдохнул он. Казалось, это слово далось ему непросто.

— Просто пообещай впредь быть осторожнее и не заигрываться в опасные игры. Или хотя бы слушать, когда я предупреждаю тебя.

Бэстифар покривился.

— Пожалуй, стоит попробовать. Хотя бы для разнообразия.

Кара кивнула.

— Неплохо для начала, — устало улыбнулась она. Бэстифар ничего не сказал, и Кара поспешила улучить момент, чтобы удалиться. Отчего-то ей казалось, что сейчас лучше всего будет оставить его одного.

***

Грат, Малагория

Второй день Паззона, год 1489 с.д.п.

Утром дворцовый лекарь Селим Догу явился, чтобы сменить повязки на ране Мальстена и проверить швы. Он провел некоторое время в его комнате, попутно оценивая, насколько тяжелые последствия остались после яда пустынного цветка, и сделал вывод, что, если бы противоядие дали на несколько минут позже, жизнь Мальстена Ормонта до сих пор была бы в опасности. Однако ему повезло, и лекарь заявил, что, отдохнув несколько дней, Мальстен сможет полностью восстановить силы.

Бэстифар ждал в коридоре, надеясь, что после визита лекаря сможет обсудить с Мальстеном положение дел. Последняя встреча прошла из рук вон плохо, и сегодня, проснувшись с рассветом, Бэстифар понял, что как можно скорее должен исправить ситуацию.

Стоило Селиму выйти, он, не удостоив его даже кивком головы, проскользнул в покои Мальстена, точно базарный вор, и замер у двери, заложив руки за спину. Он надеялся, что сразу найдется, что сказать, однако отчего-то не произнес ни слова.

Мальстен сидел на кровати, надевая рубаху после осмотра лекаря. При виде Бэстифара лицо его помрачнело, взгляд из сосредоточенного сделался уставшим.

— Сегодня ты выглядишь заметно лучше, — хмыкнул аркал, неспешно приближаясь. Мальстен, казалось, готов был оттолкнуться от кровати и встать, и Бэстифар протестующе взмахнул руками. — О, нет-нет, — нараспев произнес он, — только не надо опять этих героических глупостей! Придя сюда, я краем уха услышал, что Селим предписал тебе лежать и восстанавливать силы. Вот и лежи. Видят боги, это нетрудно.

Мальстен проводил его взглядом, но ничего не сказал. Бэстифар прищурился.

— На всякий случай: ты не в казематах Красного Культа, — нервно хмыкнул он. — Нет нужды воинственно отмалчиваться.

— Ты пока и не задал мне ни одного вопроса, — ответил Мальстен. Бэстифар нервно поджал губы. Он выглядел таким напряженным, что Мальстен невольно смягчился и, вздохнув, спросил: — Что ты хочешь услышать?

— Простого «привет» для начала будет достаточно. Судя по твоему мрачному виду, желать мне доброго утра ты не намерен.

— Думаю, для тебя оно и так достаточно доброе. Ты ведь добился, чего хотел. — Данталли качнул головой и угрожающе посмотрел на него. — Где Аэлин? Что с ней сделали?

Бэстифар закатил глаза.

— Старый добрый Мальстен в своем репертуаре! — протянул он. — Да расслабься ты! Все с ней нормально. Она в добром здравии, и Грэг, между прочим, тоже. Им явно есть, о чем поговорить, поэтому, думаю, пока стоит подержать их поближе друг к другу. А если Аэлин будет хорошей девочкой, выпущу ее погулять и посмотрю на ее поведение.

Мальстен внимательно смотрел на Бэстифара, напряженно следя за каждым его шагом, но не произносил ни слова. Он выглядел так, будто и впрямь попал на допрос к Бенедикту Колеру. Бэстифар нервно прыснул со смеху.

— Слушай, это ведь решительно невозможно! — воскликнул он. — Заклинаю тебя, хватит смотреть на меня так, будто я тебе враг!

— То есть, твоя попытка убить меня на Рыночной площади — проявление дружбы? — невесело усмехнулся Мальстен, заставив Бэстифара сморщиться.

— Позволь прояснить, — смиренно кивнул он. — Это был не я. Это целиком и полностью была инициатива Отара Парса. В последнее время он совсем отбился от рук, и, боюсь, даже если б я строго запретил ему к тебе приближаться, он бы меня не послушал. Он искренне считал, что блюдет мои интересы, а я — эдакий недальновидный дурень — просто еще не дорос до того, чтобы это понять. — Аркал досадливо развел руками и присел рядом с Мальстеном. — А ты всерьез решил, что я таким образом хочу наказать тебя за побег?

Мальстен пожал плечами.

— Я понятия не имею, что у тебя в голове, — честно ответил он.

— И, на твое счастье, я здесь именно затем, чтобы это прояснить, — осклабился Бэстифар. — Нам стоит многое обсудить, Мальстен. Видишь ли, моя невинная игра обернулась большим конфузом. Тебе известно, что неугомонный Бенедикт Колер так на тебя взъелся, что готов пойти войной на любое твое пристанище, лишь бы тебя достать? И, так уж сложилось, что на меня у него теперь тоже зуб, пару раз я неудачно перешел ему дорогу.

Мальстен непонимающе покачал головой.

— Бенедикт Колер ничего не может тебе сделать, у него нет никакой власти в твоей стране.

— Да, и его это до невозможности бесит, — хмыкнул аркал. — Но, знаешь, эревальна принесла на хвосте, что он пошел на крайние меры. Он пытается подтолкнуть материковых сидней к войне с Малагорией. Говорят, он обвинил меня чуть ли не во всех бедах Арреды с начала времен. По крайней мере, в Битве Кукловодов точно.

Мальстен недоверчиво приподнял брови.

— Он выжил из ума? Тебя даже не было там! — Он покачал головой. — Да и меня не было. И… о каких еще «материковых сиднях» речь?

— О Совете Восемнадцати, конечно, — вкрадчиво произнес Бэстифар.

— Ты издеваешься? — Мальстен едва удержался от того, чтобы вскочить.

— Не дергайся. Тебе вредно, — тоном наставника произнес аркал.

— Проклятье, Бэстифар, ты только что сказал, что Колер пытается настроить против тебя весь материк! — воскликнул Мальстен, тут же задумчиво нахмурившись. — Это может обернуться новой Войной Королевств. Для всего материка это катастрофично и затратно. Арреда только оправилась от той войны, правители ни за что на это не пойдут.

Бэстифар скучающе пожал плечами.

— Фанатизм и трудолюбие творят чудеса, мой друг. Идея нашего упертого знакомца дала всходы, и его поддержали. По крайней мере, частично. Он даже открыл королям секрет, что ты все еще топчешь ногами Арреду, так что мы с тобой теперь известны на весь мир.

Мальстен резко вздохнул.

— Он признался в многолетней лжи, а люди пошли за ним? — Он не мог поверить своим ушам. — Это же просто невозможно…

— Боюсь, в скором времени нам обоим придется убедиться в обратном, — ответил Бэстифар. — Совету никогда не приходилось по вкусу богатство и положение моей страны, а теперь у них появился веский повод сбить с меня спесь. — Он самодовольно улыбнулся. — Вообще говоря, мне почти льстит быть у стольких властных людей занозой в мягком месте. Но, если отбросить браваду, положение опасное.

Мальстен опустил глаза в пол и покачал головой.

— Боги… — шепнул он.

— Стой-стой-стой, Мальстен! — решительно запротестовал Бэстифар, замахав руками. — Я знаю, о чем ты сейчас подумал, и, боюсь, здесь даже моего мастерства не хватит, чтобы тебя переубедить. Да, Колер затеял все это из-за тебя, хотя, повторюсь, меня он тоже не сильно любит. — Бэстифар повернулся к нему в пол-оборота и постарался найти его взгляд. — Но я пытаюсь донести до тебя одну простую мысль: судя по тому, как развиваются события, Малагория — единственное место, где тебе сейчас стоит быть.

Мальстен смиренно кивнул.

— Не волнуйся, Бэс, я не попытаюсь сбежать. Я уже подверг опасности слишком многих людей, и часть из них погибли. — Он вздохнул. — Новая война, жертвы в Малагории — всего этого нельзя допустить, я не имею на это никакого права. Я обязан тебе жизнью и понимаю, что пришла пора вернуть долг. Об одном прошу: помоги найти убежище для Аэлин и Грэга. Их я в это не хочу впутывать. И, — он чуть помедлил, — думаю, им лучше не знать о твоих истинных намерениях.

Бэстифар настороженно изогнул бровь.

— Так, Мальстен, и отчего мне совсем не нравится, как это звучит? Что, по-твоему, я собираюсь делать, скажи-ка на милость?

— Разумнее всего с твоей стороны было бы выдать меня Культу, пока не началась война, я прекрасно понимаю это. — Мальстен прищурился.

Несколько мгновений Бэстифар тупо смотрел на него, пытаясь осознать то, что услышал. Затем глаза его широко распахнулись, он несколько раз мигнул и недоверчиво покачал головой.

— Ответь мне только на один вопрос, — медленно произнес он. — Почему в любом развитии событий ты видишь три варианта: плохой, очень плохой и ужасный?

Мальстен нахмурился.

— Прости, но события, которые ты описал, никак не вселяют оптимизма.

Бэстифар вскочил на ноги и в искреннем возмущении всплеснул руками.

— Проклятье, Мальстен, ты всерьез считаешь, что я сдам тебя Бенедикту Колеру, рассыплюсь в раболепных речах перед Советом Восемнадцати и отступлю в темный угол зализывать раны на искалеченной гордости?! — Он прыснул со смеху. — Воистину, ты прав: ты понятия не имеешь, что у меня в голове, раз предположил такое!

Мальстен виновато потупился.

— Бэстифар, гордость иногда может быть недосягаемой роскошью для власть имущего. В последний раз, когда гордость проявил я, в мои руки попала Кровавая Сотня. Чем это обернулось, ты сам прекрасно знаешь. Упрямиться сейчас для тебя плохой выход. Разумнее было бы…

— Замолчи, во имя богов! — махнул рукой Бэстифар. — Ты разве не понимаешь? Перед Советом Восемнадцати помахали лакомым кусочком, они его заглотили и не подавились. — Он недовольно фыркнул. — Даже если б я тебя сдал и прогнулся под все их требования, они все равно двинулись бы на Малагорию войной. Колер для того и приписал мне Битву при Шорре, чтобы поймать Совет на крючок! Это дает ему гарантию, что они не отступятся. — Бэстифар заговорил вкрадчивым, заговорщицким голосом: — Видишь теперь? Ничего не изменится, если я сдам тебя Колеру. Кроме того, что я потеряю военного союзника, способного взять под контроль целую армию.

Мальстен беззащитно уставился на него.

— Значит, ты собрался воевать?

— Больше тебе скажу: ты — тоже.

— Ты и я против армии Совета Восемнадцати? — нервно усмехнулся Мальстен.

— Ты, я и союз малагорско-аллозийской армии, — кивнул Бэстифар. — Не стоит все-таки забывать про армию, Мальстен, это невежливо.

Данталли отрывисто хохотнул.

— Хорошо, Бэс, я понял. Я даю тебе слово, что буду сражаться за твою страну в этой войне. До тех пор, пока опасность не минует, можешь не опасаться, что я попытаюсь бежать.

Бэстифар приподнял подбородок и шумно втянул воздух.

А после? После — попытаешься? — подумал он, однако задать эти вопросы вслух отчего-то не осмелился. Вместо этого он нервно оправил рубаху и натянуто улыбнулся.

— Что ж, рад, что мы пришли к соглашению. Но, — он поджал губы, — пока нападения нет и воевать нам не с кем. А значит, тебя нужно чем-то занять на время твоего пребывания здесь, иначе в твою дурную голову забредают всякие мрачные думы. — Он картинно поводил пальцем в воздухе, обрисовывая контур головы Мальстена.

— Я могу найти работу в городе. Может быть, устроюсь кукольником или подмастерьем к кому-нибудь из местных мастеров. Я не собирался тебя стеснять своим дармоедством.

Бэстифар приподнял брови.

— Своим… боги, ты невозможен! А цирк тебе, стало быть, наскучил? — нервно хмыкнул он. — Ты поэтому сбежал?

— Насколько я знаю, ты легко заменил меня в цирке. — На этот раз Мальстен ожег глазами Бэстифара. Всего на миг, но аркалу этого было достаточно. Губы его растянулись в самодовольной улыбке.

— Что я слышу? Неужто это ревность? — Он покачал головой. — Прости, Мальстен, но ты так внезапно исчез в прошлый раз, что ты меня фактически вынудил искать тебе замену. И, если уж на то пошло, замена вышла не самая лучшая. Думаю, ты поймешь, когда я познакомлю тебя с Дезмондом. — Лицо Бэстифара на миг скривилось. — И я подумал, что, — он чуть помедлил, — может, ты обучишь его?

Мальстен недоверчиво повел головой в сторону.

— Обучу его чему?

— Искусству давать представления, разумеется! Чему же еще?

— Мы оба знаем, что у этого представления на один акт больше, Бэс, — строго произнес Мальстен. — Так какой тебя интересует? Его мастерство данталли или его расплата?

Аркал неуютно повел плечами.

— Временами мне кажется, что ты совсем не знаешь меня, мой друг, а временами твоя проницательность просто обезоруживает. — Он широко улыбнулся. — Его представления еще терпимы, хотя и этому искусству я бы хотел его обучить. Но его… гм… финальный акт попросту ужасен! Думаю, ты поймешь это и сам. Если, конечно, возьмешься его обучать.

Мальстен вздохнул.

— Не торопи события, Бэс. Мне нужно посмотреть на него.

— Конечно-конечно! — Аркал приподнял руки. — Вообще, наверное, не буду больше утомлять тебя разговорами. Селим предписал тебе покой.

Мальстен не ответил, и Бэстифар поджал губы.

— В общем… поправляйся. Делами займемся потом.

— Как скажешь, Бэс.

— Вот и чудно!

С этими словами Бэстифар покинул покои Мальстена. Неуютное чувство отчего-то продолжало ворочаться в его душе, и теперь он совершенно не представлял, что с ним делать.

***

Грат, Малагория

Третий день Паззона, год 1489 с.д.п.

Слабость раздражала Мальстена, как никогда. Если б не действие яда, он сумел бы подняться уже на следующий день — даже с такой раной. Но яд Кары, похоже, причинил гораздо больше вреда, чем могло показаться на первый взгляд, и теперь на восстановление уходило катастрофически много времени.

Коря налитое чугунной тяжестью ноющее тело за немощность, Мальстен осторожно поднялся с кровати и, держась за каждую опору, попадавшуюся ему на пути, добрался до стола, на котором стоял кувшин с водой. После ранения его почти постоянно мучила жажда, и, судя по тому, что сказала Кара, это тоже было последствием яда.

Кувшин почти опустел, и Мальстен подумал, что стоило бы озаботиться новой порцией воды — заодно и заставить свое немощное тело понемногу снова привыкать двигаться. Видят боги, он не чувствовал в своем распоряжении такой роскоши, как возможность неделями отлеживаться в постели под опекой заботливых слуг Бэстифара.

Забрав с собой кувшин, Мальстен медленно направился к двери. Тело упрямо желало снова занять горизонтальное положение и продолжало требовать воды, тогда как мысли и тревоги устремлялись к запертой в клетке Аэлин Дэвери. Мальстен чувствовал, что должен добраться до нее, должен помочь ей, но опасался, что сделает только хуже, если положится на свои силы. Здравый смысл подсказывал, что лучше играть по правилам Бэстифара, но сидеть без дела и ждать, пока ситуация разрешится сама собой, было мучительно.

Ты должен что-то сделать, — звучал настойчивый голос совести данталли. В ответ на это ноги налились чугунной тяжестью, заставив Мальстена тяжело навалиться на стену в попытке перевести дух. Скрипнув зубами от злости, он заставил себя добраться до тяжелой резной двери, преодолев около десятка шагов. К этому моменту руки и ноги уже дрожали от слабости.

Хватит раскисать! — приказал он себе. — Двигайся!

Должно быть, Сезар Линьи сказал бы ему нечто в этом роде.

Вспомнив наставника, Мальстен печально улыбнулся и заставил себя навалиться плечом на дверь, надеясь, что капризные швы, о которых столько переживал лекарь, не разойдутся. Только сейчас он вдруг понял, что слышит в коридоре какой-то гомон: кто-то переговаривался у самой его комнаты, и людей было много. Не двое и не трое, а будто целая толпа.

Кто бы это мог быть? Гратцы, возненавидевшие его за смерть Отара Парса?

Выйдя из отведенных ему покоев, Мальстен приготовился к худшему, но изумленно замер, потеряв дар речи. Он не был уверен, что бодрствует, потому что зрелище казалось, скорее, сном, чем явью.

В коридоре перед ним и впрямь стояла толпа, но он совсем не ожидал увидеть здесь этих людей. Видят боги, даже с возмущенными гратцами, готовыми разорвать его в клочья, он встретился бы с большим мужеством, нежели с труппой малагорского цирка…

Они все были здесь.

— Мальстен!

— Это и вправду ты?

— Ты вернулся!

— Мы знали, что ты еще появишься!

— Мальстен, почему ты ушел?

— Ты вернулся в цирк?

— Тебя ранили? Как ты себя чувствуешь? Выглядишь паршиво…

— Так слухи не врали!

— Мальстен, как здорово, что ты снова здесь!

— Ты ведь будешь снова работать? Его Величество ведь возьмет тебя на прежнюю работу?

Они заговорили наперебой. Мальстен едва не задохнулся от напора требовательной, счастливой надежды, что звучала в голосах артистов труппы и некоторых музыкантов.

Они… ждали моего возвращения? Хотели, чтобы я снова…

Мальстен ощутил предательское головокружение и прислонился к стене, чтобы не упасть. Перед глазами начал смыкаться коридор темноты. Глиняный кувшин выскользнул из рук и разбился. Кто-то подхватил данталли под руку и помог сохранить равновесие.

— Эй, тише, дружище. Ты и впрямь выглядишь паршиво. — Мальстен узнал голос силача Кирима. — Не стойте столбами, принесите воды! — распорядился он.

— Мальстен! — окликнул женский голос.

Слишком знакомый.

Мальстен распахнул глаза, вздрогнув.

Ийсара.

Гимнастка вышла вперед, пробившись через толпу артистов и музыкантов, и замерла напротив данталли, заглянув ему в глаза. Выдержать ее взгляд оказалось слишком тяжело, и Мальстен опустил голову, чувствуя, как тело обдает волной предательского жара вины и стыда.

Неужели и она — ждала моего возвращения? Не может быть, чтобы она все это время тосковала по мне.

— Мальстен, — нежно произнесла Ийсара, осторожно проведя рукой по его заросшей щетиной щеке. — Я… мы скучали по тебе. — Она улыбнулась, и за улыбкой ее скрывалась заметная печаль.

— А я воды принес! Одна нога здесь, другая там! — радостно заявил кто-то из труппы. Распознать голос Мальстен не сумел.

Ийсара, казалось, собиралась прижаться к нему, но Кирим внушительно взглянул на нее и остановил:

— Будет тебе, Ийсара, успеется! — Он снова открыл дверь покоев и помог Мальстену зайти внутрь. — Видишь же, он еще в себя не пришел. Крепко же тебе досталось…

Мальстен почти не слушал, что говорил ему Кирим. В голове и впрямь помутилось от усталости, а оба сердца нервно стучали в груди при мысли о том, что придется объясниться с Ийсарой.

Стараясь придумать, как хотя бы попытаться не оскорбить чувства норовистой циркачки, Мальстен поймал себя еще на одной мысли: вся труппа ждала его возвращения. Стало быть, тому, кого Бэстифар решил поставить ему на замену, здесь не очень доверяют.

Осуждая себя за высокомерие, Мальстен позволил слабой победной улыбке показаться на губах.

***

Когда Мальстен открыл глаза в следующий раз, тело уже не так ныло и даже казалось не таким тяжелым.

Я, что, провел без сознания несколько дней к ряду? — ужаснулся про себя данталли. Проверить эту мысль ему не удалось. Он зашевелился на кровати, решив предпринять новую попытку встать, и лишь тогда понял, что в комнате находится кто-то еще.

— Скажи на милость, чем тебя пронять, чтобы ты не пытался нарушить прописанный лекарем режим, если даже снотворные травы, которые могут свалить взрослую лошадь-тяжеловоза, тебя не берут? — скороговоркой произнес посетитель, стоявший в лучах яркого гратского солнца и оттого казавшийся темной фигурой на фоне божественного света Мала.

Впрочем, многие жители Обители Солнца считали его именно чем-то подобным.

— Бэс? — Мальстен сел на кровати. — Погоди… снотворные травы?

Бэстифар отступил от яркого солнечного пятна и показался Мальстену. Как и всегда, он был в красной рубахе, отчего данталли пришлось напрягать зрение и фокусироваться, чтобы разглядеть его.

— А ты знаешь другой способ удержать тебя от ненужной активности? — хмыкнул Бэстифар. — Уговоры, например, не помогли. Пришлось изгаляться с травами: на наше с Селимом счастье, тебя мучила жажда.

Мальстен нахмурился.

Интересно, Кара знала про травы в воде? — невольно подумал он. Отчего-то ему казалось, что нет.

— Так или иначе, — развел руками Бэстифар, — слуги не уследили за новой водой, которую тебе принесли, и перед тем, как ты опять уснул, тебе дали воду без трав. Снотворного эффекта не наступило — надо признать, у этих трав он довольно кратковременный. — Он посмотрел на хмурящегося Мальстена, сидящего на кровати, и недовольно цокнул языком. — Бесы, Мальстен, может, перестанешь смотреть на меня так, будто я подливал тебе яд в воду?

Данталли скептически изогнул бровь, сунув ноги в ботинки, любезно выставленные перед кроватью, но ничего не ответил. Бэстифар устало вздохнул.

— Ладно, я пришел не за этим, — примирительно произнес он. — Подумал, что настало время сдержать слово и проводить тебя к твоей подружке. Ты же, в конце концов, не веришь мне на слово, что она в порядке. Сможешь убедиться в этом сам.

Мальстен встрепенулся. Он встал на ноги и с радостью отметил, что слабость в теле уже совсем не такая тяжелая, она не должна свалить с ног через пару шагов.

— Убедился? — хмыкнул Бэстифар. — Я тебя ничем не травил, эффект снотворных трав полностью прошел.

Мальстен кивнул. Бэстифар еще несколько мгновений подождал его комментариев, но, так и не дождавшись, вновь вздохнул и указал на дверь покоев.

— Можешь идти. Дорогу ты, я думаю, не забыл за три года.

На этот раз в глазах Мальстена мелькнуло удивление.

— Не под стражей? И даже без твоего строгого надзора?

Бэстифар поморщился.

— Мальстен, ты не пленник, — сказал он. — Мы с тобой договорились о военном союзе, я не собираюсь стеснять тебя в перемещениях. К тому же, мы оба знаем, что конвой тебе не помеха. Никто не найдет на тебя управу, даже я… — Бэстифар запнулся, повторяя мысль, сказанную когда-то Карой. Ему было непросто произнести ее, однако, как ни странно, это возымело эффект. Мальстен благодарно кивнул и даже слегка улыбнулся.

— И при этом ты связал меня совсем другой нитью.

— Связал? Я? — хмыкнул аркал.

— Нить данного слова гораздо сильнее тех, которыми владею я сам.

— Я… — Бэстифар запнулся и нахмурился. — Бесы, так ты пойдешь к своей Аэлин или нет? Видят боги, она уже, наверное, решила, что я тебя прикончил! — Он нервно хохотнул, несколько раз махнув на дверь.

Мальстен отозвался сдержанным кивком и вышел из покоев, которые когда-то занимал на правах гостя малагорского принца. Он задумался, насколько изменилось его положение теперь, три года спустя. Кто он здесь? Действительно боевой союзник малагорского царя? Военный трофей? Разменная монета в переговорах? Точно не пленник — это Бэстифар обозначил не единожды, хотя верить ему на слово Мальстен не спешил.

Пока он шел и размышлял, ноги сами несли его в нужном направлении, спускали по лестницам, ведя к подземелью, в котором он когда-то переживал расплату за цирковые представления в обществе Грэга Дэвери.

Расплата — зрелище.

Зрители захотят еще.

Мальстен постарался отбросить эти мысли прочь. Иногда опираясь рукой на стены, чтобы дать слабому телу передышку, он продолжал уверенно спускаться в подземелье. Стражники, увидев его, не удивились — похоже, они были предупреждены о его визите к пленникам. Они не сказали ни слова, спокойно позволив ему пройти.

Каменные стены дворца здесь казались холоднее и грубее. Лишь после того, как Мальстен миновал один лестничный пролет, показались настенные факелы, а серый камень сменился красным кирпичом. Это был отсек подземелья, в котором Бэстифар обожал проводить время — в своей комнате абстракций или… Мальстен не хотел думать о том, как Бэстифар все эти три года «развлекался» здесь, применяя свои силы на Грэге.

И как я посмотрю ему в глаза после всего, что случилось? — нервно спрашивал он себя, но не замедлял шаг и не останавливался. Он понимал, что должен увидеть Грэга.

И Аэлин. Ее — в особенности.

Лестница окончилась полом из пыльного песчаника. Настенные факелы выхватили из полумрака подземелья две встрепенувшиеся фигуры в соседних тюремных клетках. Мальстен вздрогнул, бросив взгляд на Грэга, хотя и отметил, что изможденным и уставшим охотник не выглядит.

— Мальстен! — услышал он женский оклик.

Аэлин прильнула к прутьям клетки. Глаза ее светились волнением и, казалось, блестели от слез. Мальстен сделал шаг к ней, но замер, бросив взгляд на Грэга.

Охотник неспешно поднялся с койки и подошел поближе, насколько позволяла тюремная камера. На губах его застыла печальная улыбка.

— А вот и ты, — покачал головой он. — Я уж думал, ты сюда не явишься.

— Папа, прекрати, — попросила Аэлин. Грэг не мог видеть ее из-за разделяющей их стены, но она картинно закатила глаза. — Не обращай на это внимания, Мальстен. Я, вообще-то, уже объяснила ему, как обстояли дела. Я рассказала ему все, но, похоже, он не упустит шанса тебя пристыдить, такова уж его натура.

Грэг покосился на разделявшую их стену, а затем перевел взгляд на Мальстена.

— А разве я не справедлив? Раз уж ты решил пойти на попятную и приползти к своему аркалу, мог бы хоть проведать старого друга в темнице. Но ты, как я вижу, был слишком для этого занят?

— Папа!

Мальстен вздохнул.

— Твое негодование мне вполне понятно, — кивнул он. — Но и ты должен понимать: иначе я не мог.

— Не пичкай меня небылицами. У тебя был выбор, — хмыкнул Грэг.

— Если не знать меня — да, — спокойно ответил Мальстен, — был.

— Мальчики, будет вам пререкаться! — фыркнула Аэлин, вновь взглянув на Мальстена. Взгляд ее сделался обеспокоенным. — Как ты? Кара рассказала мне о том, что случилось. Ты выглядишь… изможденным.

Мальстен покривился.

— Я в порядке, — покачал головой он. — Лучше скажи, как ты. Тебе… не причинили вреда?

Аэлин хмыкнула, стараясь не обращать внимания на недовольное цоканье языком из соседней камеры.

— Бэстифар в максимально легкой форме продемонстрировал, что такое придержать боль. — Заметив в глазах Мальстена блеск ярости, Аэлин покачала головой и поспешила добавить: — У меня были легкие ссадины на руках. Бэстифар предложил облегчить боль, я отказалась. А потом объяснила ему, почему его воздействие называют пыткой. Удивилась, что больше никто не сделал этого, хотя он, вроде, интересовался.

— Наверное, Мальстен это все-таки пыткой не считает? — ядовито прошипел Грэг.

Данталли сурово посмотрел на него.

— Повторюсь: я понимаю твое негодование, но, Грэг, клянусь богами, будешь продолжать в том же духе, и я заставлю тебя замолчать. Ты знаешь, что это не пустая угроза.

Аэлин опасливо покосилась на стену, за которой стоял ее отец.

— Папа, серьезно, прекрати! — строго произнесла она.

Грэг нехотя замолчал, сложив руки на груди. Аэлин вздохнула.

— О чем это мы? — устало улыбнулась она.

— О Бэстифаре и пытках, — нервно передернул плечами Мальстен, заставив ее улыбнуться. — Насчет пытки я ему объяснял. Просто отчего-то Бэс не желал это осмысливать.

Аэлин неопределенно повела головой.

— Возможно, теперь он понимает, — обнадеживающе улыбнулась она, почти сразу посерьезнев. — Что он намеревается делать?

Мальстен коротко пересказал ей суть разговора с Бэстифаром. Будущее вторжение в Малагорию со стороны Совета Восемнадцати ошеломило ее.

— Боги, — выдохнула она. — Не думала, что до этого дойдет.

— Малагория больше не безопасна, — не удержавшись, заметил Грэг, покосившись на стену, разделяющую их с Аэлин.

Мальстен понимающе кивнул, в этом он был с ним согласен.

— Я добьюсь того, чтобы вас выпустили отсюда, клянусь всеми богами Арреды. Вас обоих.

Несколько мгновений Грэг смотрел на него испытующе.

— Не давай обещаний, которых не выполнишь, — устало покачал головой он. — Аркал ни за что не позволит мне разгуливать здесь на свободе. Слишком часто я обещал его убить.

Мальстен нахмурился, но не стал задавать охотнику вопросов на этот счет.

Рано, — подумал он. Не успел он оформить эту мысль, как Грэг сменил тему, переведя ее в еще более деликатное русло.

— Лучше расскажи мне, каковы твои намерения.

Мальстен сглотнул тяжелый ком, подступивший к горлу, почувствовав себя нерадивым учеником Сезара Линьи.

— Папа, хватит, — вновь попросила Аэлин. Голос ее звучал нервно.

— Отчего же? — парировал Грэг. — Разве много охотников потеряли хватку настолько, что к ним иные существа в семью набиваются?

— Папа! — Аэлин возмущенно ударила по прутьям клетки. — Мальстен, во имя богов, не слушай его!

Мальстен подошел к клетке Грэга и внушительно посмотрел в глаза пленнику.

— Ты можешь ненавидеть меня. Можешь думать обо мне все, что угодно — это твое право, и я не собираюсь переубеждать тебя и оправдываться перед тобой. И это никак не изменит того, как я отношусь к Аэлин. Поэтому не трать красноречие на попытки пристыдить меня.

Грэг выдержал его взгляд. Некоторое время он молчал, затем опустил голову и невесело усмехнулся.

— Ты ее любишь, — сказал он, и это не было вопросом.

— Рад, что ты это понимаешь, — спокойно ответил Мальстен. Аэлин прерывисто вздохнула, не отрывая от него взгляда.

— А ты изменился за те три года, что аркал не влиял на тебя, — хмыкнул Грэг.

Мальстен не ответил. Он подошел к клетке Аэлин и коснулся ее пальцев, держащихся за прутья.

— Прости меня, — тихо произнес он, покачав головой. — Я не хотел, чтобы ты оказалась в плену. Я надеялся…

— Я знаю. — Аэлин улыбнулась, мягко проведя рукой по его ладони. — Не вини себя. Все не так плохо, как кажется. В плену Красного Культа было бы явно хуже. К тому же Бэстифар, похоже, не собирается держать меня тут слишком долго. Иначе он не подослал бы ко мне Кару. — Она пожала плечами. — Кстати, по твоему рассказу она представлялась мне куда более неприятной особой.

Мальстен криво усмехнулся.

— Вам удалось найти общий язык?

— Делаю из этого вывод, что устанавливаю контакт лучше, чем ты, — улыбнулась Аэлин. Затем, посерьезнев, добавила: — Главное, что ты в порядке. Там, на площади… я так боялась за тебя. Не представляю, как мне хватило сил уйти и оставить тебя там одного.

Грэг усмехнулся.

— Я говорил тебе: он вполне мог приложить к этому руку.

Аэлин испытующе посмотрела на Мальстена, не ответив отцу. Данталли прикрыл глаза.

— Ты ведь это сделал, да? — с досадливой ноткой осуждения спросила она.

— Лишь для того, чтобы уберечь тебя, — вздохнул Мальстен. — Хотя, надо думать, в твоих глазах это не служит мне оправданием.

Аэлин недовольно нахмурилась.

— Когда же ты уже перестанешь рисковать собой, чтобы спасти меня?

— Тебе правда нужен честный ответ?

На губах Аэлин застыла невеселая улыбка.

— Полагаю, что знаю его. — Она кивнула. — Я прощаю тебя, но лишь с одним условием. — Мальстен посмотрел на нее, и лишь тогда она продолжила: — Ты не посмеешь больше лишать меня выбора. И когда придет пора сражаться за Малагорию с Бенедиктом, я буду в этом участвовать.

— Айли! — возмущенно окликнул ее Грэг, но она проигнорировала его.

— Ты можешь погибнуть… — тихо произнес Мальстен, сжав кулак от невольно всколыхнувшейся злости на то, что Аэлин продолжает звать Колера по имени.

— Как и ты! — с жаром парировала охотница. — Я не запрещаю тебе применять нити, как ты делал это с солдатами Кровавой Сотни. Не запрещаю тебе помогать мне сражаться лучше, но если ты заставишь меня сбежать, — она покачала головой, — это будет конец, Мальстен. Ты с таким упорством доказывал мне и моему отцу, что не лишаешь людей свободной воли, так вбей себе это в голову и не забывай! — Она внушительно посмотрела ему в глаза. — Помогать мне в бою ты можешь. Но влиять на мои решения с помощью нитей…

— Больше никогда, — вздохнул Мальстен и кивнул. — Я не поступлю так больше, даю слово.

— Вот и поглядим, чего это твое слово стоит, — с вызовом произнесла Аэлин.

Эти слова прозвучали для него, как пощечина, но Мальстен знал, что заслужил это. Аэлин сжала его руку, которую он все еще держал на прутьях ее клетки.

— А теперь заканчивай упрекать себя и вытащи меня отсюда, — улыбнулась она. Взгляд ее скосился в сторону стены, разделявшей их с отцом. — К сожалению, упросить Бэстифара освободить нас обоих не выйдет. Но мы с отцом поговорили, и он понял, что пока что иначе нельзя.

Мальстен посмотрел на Грэга, и тот кивнул, не скрывая своего недовольства.

— Эта чертова клетка надоела мне до зубовного скрежета, но лучше уж я буду прозябать в ней один, чем та же участь постигнет мою дочь, — сказал он.

— Мы что-нибудь придумаем, — покачал головой Мальстен.

Грэг усмехнулся.

— Ты же и сам в это не веришь.

— Это не помешает мне постараться.

Охотник тяжело вздохнул.

— Тогда иди и постарайся.

***

Вернувшись в свои покои, Бэстифара Мальстен там уже не застал. Поразмыслив над тем, как следует с ним разговаривать, данталли подошел к этому вопросу, как к политическому мероприятию. Он переобулся из гостевой обуви в свои сапоги, которые обнаружил в комнате, по малагорской традиции подпоясал рубаху тканевым поясом, висевшим на спинке стула, пригладил растрепавшиеся волосы, постаравшись придать себе приличествующий вид.

Выйдя из комнаты, он направился по коридору в сторону тронной залы. Мальстен не был уверен, что застанет Бэстифара там, но отчего-то решил проверить залу первой. Он не ошибся с выбором. Бэстифар стоял на огромном полукруглом балконе и созерцал Грат. Заслышав позади себя шаги, он неспешно обернулся, кивнул и вновь устремил взгляд на залитый солнцем город.

— Только посмотри на это, — тихо произнес он. — В Грате царит мир, который я самолично выстроил из песка и пыли. Видел бы ты его, когда я только прибыл сюда! Сплошная разруха и беспорядок. И вот, каков Грат теперь. — Бэстифар посмотрел на Мальстена. — Вопреки тому, что ты обо мне думаешь, я умею не только разрушать.

Данталли понимающе кивнул.

— Мне это прекрасно известно, — сказал он.

Бэстифар поджал губы.

— Что ж, хорошо, если так. А еще тебе должно быть прекрасно известно, что я не могу позволить себе потерять все то, что выстраивал годами. Моя страна не должна пострадать от рук Бенедикта Колера и попасть в загребущие лапы Совета Восемнадцати.

Мальстен покачал головой.

— Я приложу все усилия, чтобы этого не случилось. Я ведь обещал тебе, — спокойно сказал он.

— Мне кажется, или в твоих словах маячит какое-то «но»? — спросил он. — Впрочем, в твоих словах всегда есть место какому-то «но». — Тон его изменился: продемонстрированная серьезность уступила место легкой иронии, которая давалась аркалу явно проще. — Дай угадаю: выпустить леди Аэлин из клетки? В этом заключается твое главное условие?

Мальстен кивнул.

— Ты знаешь меня гораздо лучше, чем я тебя.

Бэстифар хмыкнул.

— Леди Аэлин освободят сегодня же, — ответил он. — Хотя, видят боги, было бы куда проще диктовать условия, грозясь тебе, что она будет отвечать за любое твое неповиновение.

В отличие от Бэстифара Мальстен даже не улыбнулся в ответ на это высказывание. Напротив, он ожег аркала взглядом, полным осуждения.

— Проклятье, Мальстен, тебе на материке напрочь отбили умение понимать шутки? — нервно усмехнулся аркал.

— Не надо так шутить.

Бэстифар приподнял руки в знак своей капитуляции.

— Невозможный ты тип! — фыркнул он. — Да не трону я ее, говорил же уже! Отпущу. А Кара за ней присмотрит. Девочки, вроде, даже сдружиться успели, так что поубивать друг друга не должны.

Несколько мгновений взгляд Мальстена оставался жестким, а затем все же смягчился.

— Спасибо, — кивнул он. — В таком случае и я обещаю тебе, что сразу же приступлю к исполнению твоей просьбы.

Бэстифар неопределенно повел плечами.

— Погоди, Мальстен, воевать пока не с кем.

— А обучать твоего циркового постановщика больше не нужно? — приподнял бровь данталли. Бэстифар едва не хлопнул себя по лбу.

— Проклятье, у меня с твоими условиями это совсем из головы вылетело! — усмехнулся он. — Нет-нет, надобность в этом не отпала. Рад, что ты сможешь приступить. Хотя… Селим вряд ли одобрит такое рвение, ведь ты не до конца оправился от раны. Расплата будет сильной…

— С расплатой я разберусь, — покачал головой Мальстен. — Это моя забота.

Бэстифар вздохнул.

Как будто и не уезжал, — подумал он, силясь понять, неужто его невинная шутка так сильно задела данталли. По невыразительному лицу вечно мрачного анкордского кукловода было невозможно это понять.

Мальстен, решив не упрощать аркалу задачу, кивнул, развернулся и зашагал прочь из тронной залы.

***

Грат, Малагория

Четвертый день Паззона, год 1489 с.д.п.

На арене малагорского цирка кипела активная деятельность: воодушевленные артисты труппы разминались и переговаривались, техники готовили снаряды к тренировке, музыканты переносили инструменты и партитуры в отсек оркестра.

Дезмонд хмуро взирал на эту красочную картину, чувствуя себя так, будто его окружали одни предатели. В голове то и дело вспыхивали разговоры артистов, которые он подслушал, стоя у палатки Риа.

Он работает не так ювелирно, как Мальстен.

Мне даже повезло, что за мои номера Дезмонд почти не берется.

Понятно же, что Дезмонд, сколько бы ни старался, в подметки не годится Мальстену!

Если Мальстен вернется, представления вновь станут мистериями.

Дезмонд поморщился и сжал руки в кулаки. Воистину, сейчас он ненавидел Мальстена Ормонта. Он видел его там, на лекарском столе. Видел его слабость и беспомощность. Почему же все эти люди — и в особенности Бэстифар — так восхищаются им?

А ведь часть труппы даже предпочла снова надеть красные костюмы! Для кого? Для Мальстена, который, по слухам, легко может прорываться сквозь красное?

Дезмонд набрался решимости, попытался отринуть злость и выступил вперед.

— Друзья! — громко обратился он. На него обернулись Риа и Ийсара, остальные артисты, похоже, даже не заметили его оклика. Дезмонд прочистил горло, и воскликнул вновь: — Друзья мои, прошу минуту внимания!

На этот раз циркачи все же удостоили его своими взглядами: Риа толкнула нескольких стоявших рядом людей, и те повернули голову к проходу между зрительскими местами, где стоял данталли, выпятив перед грудь и слишком высоко вздернув подбородок.

— Всем вам известно, что предыдущий постановщик вернулся в Малагорию. Однако спешу вас заверить: это не значит, что в нашем с вами цирке грядут перемены! Его Величество Бэстифар не смещал меня с должности, а это значит, что мы с вами продолжим работать и радовать публику представлениями!

Он немного помолчал, ожидая реакции. Артисты продолжали выжидающе смотреть на него, с каждым мгновением вселяя в него неуверенность. Распорядитель Левент неловко поджимал губы, Риа хмурилась. Выражения лица Ийсары, которая вырядилась в красное, он и вовсе не мог рассмотреть. Дезмонд мог поклясться, что ни у кого из циркачей не видел в глазах воодушевления, которое блестело в них еще несколько минут назад.

— Если… — Голос сорвался, и он прочистил горло, стараясь не думать, померещились ли ему редкие смешки среди циркачей, или нет. — Если у кого-то из вас есть предложения, сообщите мне о них, и я… подумаю, что можно сделать!

Артисты продолжали стоять молча. Некоторые перешептывались друг с другом, другие растерянно водили взглядами по сторонам, будто не зная, как более деликатно попросить Дезмонда убраться восвояси и не мешать.

Ему показалось, или он снова услышал чей-то смешок?

И когда они так осмелели, чтобы забыть, насколько чревато издеваться над данталли? — со злостью подумал он.

— Стало быть, нет идей? — Надменно поджав губы, он окинул собравшихся артистов презрительным взглядом и качнул головой, убирая прядь светлых волос, норовящую попасть на лицо. — Что ж, это ничего. Как насчет моих?

Он демонстративно приподнял руку, оплетая нитями тех, кто не надел красные костюмы. В их числе была и Риа. Она пыталась защищать Дезмонда при разговоре с остальными циркачами, и данталли даже подумал, что не стоит пугать ее, как остальных, однако все же решил сделать это в назидание.

Циркачи явно против своей воли шагнули вперед и выстроились в шеренгу перед своим кукловодом.

— Дезмонд! — Сдвинув брови, Ийсара шагнула вперед. — Что ты делаешь?

Если б не этот треклятый красный костюм, я бы сбил с тебя спесь! — прошипел про себя данталли, узнавая норовистую циркачку только по голосу.

— Что я делаю? — хмыкнул он. — Я работаю, Ийсара. А тебе следует сменить костюм. Разве Его Величество не запретил артистам цирка надевать красное? Посмотри, как недовольны твоей выходкой остальные.

Шеренга артистов развернулась и сделала одновременный угрожающий шаг к Ийсаре. Та ахнула и невольно попятилась назад.

— И что же? — нервно усмехнулась она. — Натравишь на меня труппу? Думаешь, тебе это сойдет с рук?

— Просто хочу, чтобы ты уяснила, — фыркнул Дезмонд, — артистов много. Заменить кукловода намного сложнее, чем любого из вас!

Шеренга снова сделала шаг к Ийсаре, заставляя ту попятиться, а вместе с ней и других артистов в красном.

Ийсара изо всех сил сдерживалась, чтобы не закричать от страха. Она понимала, что Дезмонд вряд ли решится на радикальные меры, однако, глядя на подступающую к ней линию циркачей, взятых под контроль обиженного кукловода, Ийсара невольно дрожала от страха.

Краем глаза Дезмонд заметил, как на арене появилась еще одна фигура, одетая в синий камзол, черную рубаху и черные штаны, заправленные в высокие сапоги. Миг спустя он, ахнув, узнал в этой фигуре Мальстена Ормонта.

Анкордский кукловод шел неспешно, и по его виду Дезмонд не мог понять, вызвана его медлительность недавним ранением или же чрезмерной уверенностью в себе. Лицо этого данталли не выражало ничего, кроме мрачной серьезности.

— Мальстен… — испуганно шепнула Ийсара.

Тот коротко кивнул ей и встал между ней и шеренгой циркачей, посмотрев поверх них прямо на стоявшего на ступенях зрительского прохода Дезмонда.

— Такая демонстрация силы — не лучший способ установить контакт с артистами, — спокойно произнес он.

— Посторонних на арену пускать не принято! — отрывисто выкрикнул Дезмонд.

Мальстен едва заметно улыбнулся.

— Отпусти их, — сказал он.

— Кем ты себя возомнил? Проваливай с арены! Тебе здесь не место!

Дезмонд чувствовал, что начинает выходить из себя от одного лишь появления этого напыщенного данталли. Впрочем, напыщенным Мальстен Ормонт не выглядел: больше всего в нем раздражало это непоколебимое спокойствие. Он был полной противоположностью Дезмонда, готового вот-вот разорваться от злости.

Шеренга артистов сделала два угрожающих шага к Мальстену и замерла.

— Последнее предупреждение! — выкрикнул Дезмонд. — Иначе тебя вышвырнут отсюда силой!

Мальстен не выглядел ни испуганным, ни удивленным. Он даже не смотрел на циркачей, хотя лица некоторых из них под влиянием нитей Дезмонда исказились в хищных гримасах.

— Не знаю, доводилось ли тебе это испытывать, но на всякий случай предупрежу: если я оборву твои нити, будет очень больно. Уверен, что хочешь этого?

От того, с какой непринужденностью и с каким спокойствием говорил анкордский кукловод, Дезмонд на миг растерялся.

Может, все-таки стоит отпустить? — подумал он, однако тут же вспомнил, как Мальстен стонал от боли на лекарском столе. — Нет! Это все пустой треп! О нем только болтают небылицы после войны, а на деле он ничего собой не представляет!

— Пошел к бесам! — с жаром выкрикнул Дезмонд, приподнимая руку для пущей демонстрации.

… и тут же, застонав, упал на колени, почувствовав, как связь с марионетками оборвалась.

Как это возможно? — успел подумать он, но задохнулся от боли и не сумел задать свой вопрос вслух.

Артисты с облегчением вздохнули, шеренга рассыпалась. Люди окружили Мальстена, но он, лишь покачал головой и вышел вперед, чтобы видеть Дезмонда. Тот обхватил себя руками, словно это могло помочь унять боль, терзавшую его тело, и лег набок, кусая губы и издавая мучительные стоны.

— Оставьте нас, — тихо попросил Мальстен циркачей, не поворачиваясь к ним.

Рука Ийсары легла ему на плечо.

— Мальстен, ты уверен? — осторожно спросила она.

Послышался новый стон Дезмонда.

Мальстен не повернулся к Ийсаре, продолжая смотреть на мучимого расплатой данталли. Он небрежно погладил ее пальцы своей рукой и кивнул.

— Да. Уверен. Уведи всех, пожалуйста.

Риа подошла к Ийсаре и поторопила ее.

— Идем. Давай, — сказала она.

Артисты постепенно покидали арену, неловко оглядываясь на двух данталли, оставшихся наедине.

Мальстен знал, что, если хочет честной игры, то и сам обязан отпустить нити. Он надеялся лишь, что сумеет выдержать боль расплаты, которая накинется главным образом на недавнюю рану, с достоинством, которому учил его Сезар Линьи.

Как только циркачи удалились, Мальстен, глубоко вздохнув, заставил себя отпустить каждую марионетку.

Дезмонд поднял глаза на Мальстена. Его собственная расплата понемногу пошла на убыль, стоны стихли. Пыхтя и кусая губы, он с силой поднялся на четвереньки.

Будь ты проклят богами и людьми, Мальстен Ормонт! — подумал он. Однако когда это проклятие было готово слететь с его губ, слова вдруг застряли в горле, и он не сумел выдавить ни звука. Мальстен не держал нити. И продолжал стоять на ногах. Лицо его пусть и подернулось легкой тенью усталости, не исказилось гримасой боли. Он изучающе глядел на Дезмонда, источая все то же спокойствие.

— Ч-что?.. — выдохнул Дезмонд, округлив глаза.

— Встань, — спокойно сказал Мальстен, качнув головой. — И уточни свой вопрос, будь так добр.

Дезмонд скрипнул зубами.

— Пошел ты… — выдавил он, вновь закусив губу, пережидая волну понемногу утихающей расплаты.

Мальстен оценивающе цокнул языком.

— Не строй из себя страдальца, — сказал он. — Ты знал, что испытаешь это, но все равно выбрал именно этот способ приструнить артистов. Думал, потом они образумятся и слетятся со своим сочувствием на твою уязвленную гордость?

Дезмонд охнул.

— Хватит. — Мальстен едва уловимо поморщился, словно бросил мимолетный взгляд на нечто мерзкое. — Я явно не тот, кого можно обмануть муками расплаты. Тебе уже вовсе не так больно, как было изначально. Поднимайся. Хватит ломать комедию. То, что происходит с тобой сейчас, ты в состоянии перенести на ногах.

Дезмонд почувствовал, как, несмотря на усталость, вызванную болью, лицо заливает предательский румянец стыда.

Да кто ты такой, чтобы судить о моем состоянии? — возмутился он про себя, но прикусил язык и не стал этого говорить. В конце концов, Ормонт — тоже данталли. И одним богам известно, почему расплата словно вовсе не коснулась его. А ведь она должна была!

— Как ты… обошел расплату? — Дезмонд все же не сумел сдержать любопытства, хотя и проклинал себя за то, что задал этот вопрос.

Мальстен скептически изогнул бровь.

— Обошел? — переспросил он. — Расплату невозможно обойти.

О красной нити, которую он сумел выпустить в деревне некроманта, Мальстен предпочел промолчать. Она была единственным способом свести на нет расплату, отдав излишек жизненной энергии. По крайней мере, в теории.

Дезмонд уставился на Мальстена непонимающим взглядом.

— Может, все-таки поднимешься? Или тебе нравится держаться ближе к земле?

Не задохнуться от возмущения стоило Дезмонду больших сил. Опираясь за зрительские сиденья рядом с проходом, он медленно поднялся, пошатнулся, но сумел удержаться на ногах.

— Как?.. — запыхавшись, спросил он.

— Что «как»? — нахмурился Мальстен, сделав шаг к Дезмонду.

Кажется, я начинаю понимать, что имел в виду Бэс, — невольно подумал он.

— Как тебе удалось?

Мальстен склонил голову.

— А остальную часть мысли можно? — усмехнулся он.

— Ты контролировал всех этих людей! — почти обличительно выкрикнул Дезмонд. — Как тебе удалось избежать расплаты?

— Ты думаешь, я ее избежал? — Мальстен снисходительно покачал головой. — Что же за байки обо мне тут ходили, пока меня не было? — Он пожал плечами. Его собственная боль, наконец, утихла.

— Ты даже не поморщился!

— Ты был слишком занят своими стонами, чтобы это заметить, — усмехнулся Мальстен. Дезмонд со злостью сдвинул брови.

— Я видел тебя! — воскликнул он, словно пытался уличить Мальстена во лжи. — Там, на лекарском столе, когда ты только явился в Грат! Ты был беспомощен, слаб и ни на что не годился!

Мальстен вздохнул.

— Потому я и говорю: никто не в силах избежать расплаты, — спокойно сказал он. Дезмонд ждал иной реакции. Он ожидал, что Ормонт потупится или зальется румянцем, отведет взгляд, стушуется, но он остался непроницаемо спокоен и будто бы смиренно принял замечание о собственной никчемности. Дезмонд был уверен, что выглядеть достойно, услышав подобное, невозможно. Приходилось признать: он ошибался.

— Скольких людей ты тогда контролировал? — осторожно поинтересовался он.

Мальстен пожал плечами.

— Я очень смутно помню тот день. Двадцать кхалагари и почти вся Рыночная площадь Грата. Честно признаться, я не считал, сколько там было людей.

Дезмонд округлил глаза.

— Малагорцы почти все ходят в красном…

— Я в курсе, — хмыкнул Мальстен.

Столько марионеток в красном? Еще и раненым? Как такое возможно? — Дезмонд с трудом верил своим ушам. Ему искренне хотелось думать, что Мальстен рисуется, но он был похож на того, кто стал бы врать о подобном. — И какой же должна была быть та расплата?..

Дезмонд потупил взгляд, не зная, что сказать.

— Послушай, Дезмонд, — Мальстен сделал к нему несколько шагов и замер на подступе к проходу меж сиденьями, — что бы ты ни думал о моем сегодняшнем поступке, я тебе не враг.

— Да неужели? — ядовито оскалился Дезмонд.

— Я вовсе не хотел унижать тебя. Я лишь дал совет и попросил не пугать артистов демонстрацией силы.

— А вот этого не надо! — воскликнул Дезмонд, вновь вздергивая подбородок. — Мы претендуем на место циркового постановщика. Оба. А оно всего одно!

Мальстен покачал головой.

— Я не претендую на это место, — сказал он.

— Ха! Считаешь, что оно уже твое?

Взгляд Мальстена отчего-то похолодел.

— Нет, — коротко отозвался он. — Я не собираюсь быть цирковым постановщиком. Надеюсь, я достаточно ясно выразился?

Взгляд Дезмонда растерянно забегал по сторонам.

— Но вся труппа думает, что…

— Вся труппа ошибается, — мрачно отрезал Мальстен, заставив Дезмонда умолкнуть. Холодный взгляд серо-голубых глаз анкордского кукловода, казалось, заглянул ему в самую душу. — Я здесь не из-за цирка.

— А из-за чего тогда?

— Причины моего появления в Грате тебя не касаются, — строго сказал Мальстен. Дезмонд шумно втянул воздух, но отчего-то не осмелился возразить. — Но Его Величество взял с меня слово, что я помогу тебе наработать некоторые навыки, которые необходимы на должности, которую ты занимаешь. И я намерен это слово сдержать. То, насколько трудно это будет сделать, во многом зависит от тебя. Если станешь сотрудничать и учиться, ты извлечешь из этого свою выгоду. Если будешь упрямиться, столкнешься с недовольством Его Величества. А ты, я думаю, не понаслышке знаешь, насколько его недовольство может быть вредно для здоровья. Мы поняли друг друга, Дезмонд? — Холодные глаза Мальстена при всем его внешнем спокойствии казались угрожающими.

— Я… — Дезмонд запнулся, понимая, что отчего-то теряется перед этим незримым напором. — Я… да, я… мы друг друга поняли.

Мальстен кивнул.

— Хорошо. Тогда вскоре приступим к твоему обучению. Его Величество хочет от тебя более тонкой работы с нитями. Полагаю, целесообразно будет начать именно с нее.

Дезмонд растерянно кивнул.

Не говоря больше ни слова, Мальстен развернулся и направился прочь с арены. Дезмонд провожал его растерянным взглядом, чувствуя, как оба его сердца бешено колотятся в груди. Какие бы выводы он ни сделал о Мальстене Ормонте изначально, на поверку этот данталли оказался далеко не так прост.

***

Грат, Малагория

Пятый день Паззона, год 1489 с.д.п.

Глиняная бутыль вина почти опустела, и вскоре ей предстояло отправиться к своей предшественнице в виде осколков.

Бэстифар залпом осушил едва налитый стакан и криво ухмыльнулся, расплывающимся взглядом окинув собственные покои, пребывающие в полном разгроме. Из головы его не шли слова Ийсары, которая подслушала и передала ему вчерашний разговор Мальстена и Дезмонда.

Он сказал, что не собирается возвращаться в цирк. Говорил, что причины его возвращения в Грат совсем другие. Он говорил, что дал вам слово обучить Дезмонда искусству работы с нитями. По правде говоря, он казался таким строгим и мрачным, что я даже не решилась дождаться его и перемолвиться с ним хоть парой слов.

Бэстифар со злостью плеснул себе еще вина в стакан, разлив часть на красную рубаху, но не обратив на это никакого внимания. Поначалу рассказ Ийсары о том, как Мальстен приструнил одуревшего от профессиональной ревности Дезмонда, заставлял аркала потирать руки от восторга, но когда гимнастка пересказала их диалог, он помрачнел. Загадочность мотивов Мальстена раздражала. Но еще больше тревожило то, что в ближайшем будущем — как только над Малагорией перестанет висеть угроза со стороны Совета Восемнадцати — Мальстен снова сбежит.

— Бесы тебя забери, почему?! — вдруг крикнул Бэстифар вслух, со злостью швырнув глиняную бутыль в стену, на которой остались бордовые потеки и несколько сколов. Аркал нервно впился руками в волосы, чудом удержавшись от того, чтобы вырвать несколько прядей с корнем. — Что тебе надо?! Что еще тебе надо?!

Дверь в покои чуть слышно отворилась, и Бэстифар с остервенением швырнул в сторону непрошеного гостя глиняный стакан.

— Пошли вон! — закричал он.

В первый миг ему показалось, что посетитель — кем бы он ни был — испуганно ретировался. Однако мгновение спустя он понял, что ошибся. Дверь снова открылась, и в проеме показалась Кара. Она едва ли выглядела ошеломленной поведением царя. Скорее, на лице ее застыло легкое возмущение.

— Прежде чем в меня полетит еще больше невинной посуды, может, скажешь, что тебя так разозлило? — спокойно спросила она.

Как ни странно, ее естественное равнодушие не распалило хмельной гнев аркала, а притушило его. Он небрежно махнул рукой и отвернулся от Кары. Она глубоко вздохнула и прошла в царские покои, критическим взглядом окинув устроенный в них погром.

— Я знаю множество других, более мирных способов снять напряжение, если тебе вдруг будет интересно, — заметила она. — К слову, Аэлин Дэвери с большим удовольствием решила воспользоваться одним из них и теперь мирно спит в выделенной ей комнате рядом с моей. Она в восторге от дворцовых паровых бань. Возможно, и тебе не помешает?

Бэстифар почти брезгливо поморщился, вновь повернувшись к ней.

— Спасибо за доклад, — сухо сказал он. — А ты сама, что же, решила не составлять ей компанию? Если помнишь, я просил тебя за ней приглядывать.

Кара изогнула бровь.

— Предлагаешь мне стоять и держать над ними с Мальстеном светильник, пока они развлекаются?

Бэстифар рассеянно посмотрел на нее, словно не понял ни слова, а затем понимающе кивнул и опустил взгляд.

— Да, столь пристально приглядывать, пожалуй, не надо, — натужно произнес он. Кара осторожно обошла осколки и присела рядом с ним на кровать.

— Судя по тому, сколько посуды ты раскрошил и с каким остервенением швырнул в дверь несчастный стакан, причина твоего бешенства — Мальстен, — хмыкнула она. Бэстифар изумленно взглянул на нее: похоже, она даже не спрашивала, а утверждала.

— Как ты… — аркал поджал губы, проглотив слово «узнала», и поспешил исправиться, — пришла к такому выводу?

Кара снисходительно улыбнулась, заставив Бэстифара вновь вспыхнуть: он терпеть не мог снисхождения.

— Просто больше никто не может так вывести тебя из себя, — мягко произнесла она.

— Ты можешь, — капризно возразил Бэстифар. От выпитого вина его немного покачивало, даже сидя, но, похоже, он этого не замечал.

Кара покачала головой.

— Прости, дорогой, но до швыряния посудой доходит, только когда дело в Мальстене, — с тяжелым вздохом сказала она. — Что такого он натворил, если ты так взвелся?

Бэстифар небрежно махнул рукой.

— Ничего.

Кара даже не нашла нужным вытягивать из него правду. Она помолчала несколько мгновений, выразительно глядя на покачивающегося аркала, и он, наконец, не выдержал.

— Он снова сбежит! — воскликнул Бэстифар. Кара приподняла брови, понимая, что слышит в его голосе беспомощное возмущенное отчаяние.

— И как ты пришел к такому выводу? — намеренно передразнила она его. Бэстифар ожег ее взглядом.

— Ийсара пересказала мне его диалог с Дезмондом, который состоялся вчера в цирке. Так что это не мои домыслы, это реальная перспектива.

Кара хмыкнула.

— Ты называешь реальной перспективой сплетни, которые услышал от Ийсары? — пожала плечами она. — Может, лучше тебе поговорить с самим Мальстеном?

— Нет! — с жаром воскликнул Бэстифар.

— Почему же? — прищурилась Кара.

— Он… — аркал отчего-то покривился, — не ответит. Не солжет, нет! Мальстен вообще не склонен лгать, но от этого не легче выбить из него что-то… — Бэстифар прервался, рассеянно покачав головой. — Проклятье, какого беса ему надо? — Казалось, он перестал замечать присутствие Кары и заговорил с испачканной вином стеной. — Я обеспечил ему здесь все: приют, работу, убежище от Красного Культа! А он то и дело звал меня жестоким и в итоге просто сбежал. Почему?! — Он вскочил, не удержав равновесие, налетел на прикроватный столик и с яростью свалил его на пол. — Я думал, это станет ясно, как только он вновь окажется здесь! Но все стало… как будто только сложнее! — Голос сорвался на крик. — И сейчас, что бы я ни делал, он видит во всем только зло и жестокость! Чем я это заслужил, что такого ужасного ему сделал?!

Кара удивленно распахнула глаза, глядя на него и почти не мигая.

Бэстифар в ярости врезался кулаком в стену, и послышался гулкий хруст. Угол каменной стены остался цел, чего явно нельзя было сказать о руке пожирателя боли.

Кара ахнула, поднявшись с места.

— Бэстифар, прекрати! — Она подоспела к нему и посмотрела на разбитую в кровь руку. Средний и указательный палец на ней кривились под неестественным углом. — Ничего умнее не нашел, кроме как вывихнуть пальцы перед возможным военным наступлением на Малагорию? — строго спросила она.

— Плевать! — отмахнулся он.

— Нет, не плевать! — вдруг прикрикнула Кара. Она так редко повышала голос, что от неожиданности Бэстифар даже слегка протрезвел. — Тебе совсем не плевать. — Кара заговорила спокойнее. — Поэтому пока не разгромил себя самого и весь дворец в придачу, возьми себя в руки и поговори с Мальстеном. Выясни то, что хочешь, или попытайся по-настоящему наплевать на его метания. Но прежде чем ты упрямо решишь выбрать второй вариант, вспомни, что у тебя и за три года его отсутствия не получилось этого сделать. — Она испытующе заглянула ему в глаза. — Бить посуду, конечно, легче, слуги уберут за тобой. Но лучше пойди и реши свою проблему, как подобает царю.

Бэстифар стоял и смотрел на нее, громко дыша через нос. То и дело закипавшая в его душе ярость, казалось, сменялась холодными волнами рассудительности.

Не говоря ни слова, он порывисто сорвался с места и направился к двери, прихватив с собой еще одну бутыль вина, стоявшую у окна.

***

Мальстен снял рубаху, придирчиво осмотрев повязку, и недовольно цокнул языком: на месте раны расплылось заметное пятно темно-синей крови.

Он вздохнул.

В лекарской комнате — единственном месте дворца, куда Бэстифар готов был водить Мальстена чуть ли не под конвоем — его ждет долгая лекция о том, как важно дать ране время зажить вместо того, чтобы удовлетворять свои плотские прихоти. Впрочем, даже Аэлин, заметив кровь на повязке, умудрилась напомнить ему о необходимости себя беречь, и от нее в тот момент это звучало особенно дико.

Когда они, наконец, покинули дворцовые паровые бани, Мальстен деликатно проводил Аэлин до ее покоев, а сам направился в свои. На контрасте с традициями материка, в Малагории даже у супругов было принято иметь раздельные комнаты.

Оставшись один, он изучил повязку и даже подумал ее поменять, когда дверь с шумом распахнулась от настойчивого пинка.

Мальстен обернулся на звук, приготовившись ко всему, даже к налету Бенедикта Колера. Однако в дверном проеме появился Бэстифар — слегка покачивающийся, явно захмелевший, в пережившей не лучший день красной рубахе. Правая рука, которой он держался за дверь, чтобы не терять равновесия, была испачкана кровью, и средний и указательный пальцы на ней заметно припухли. Во второй руке он держал глиняную бутыль.

— Бэстифар? — непонимающе нахмурился Мальстен. — Что с тобой приключилось?

Аркал неуклюже ввалился в комнату, почти ненавидящим взглядом уставившись на данталли.

— Это все ты, — ответил Бэстифар. В голосе его звучала разогретая вином злость, а слова больше походили на рычание загнанного зверя. Мальстен вопрошающе приподнял голову.

— Я? Не понимаю. Что я сделал?

Данталли и впрямь не понимал, чем вызван обличительный тон царя.

— Что тебе надо? — сквозь зубы процедил тот.

Мальстен недоуменно качнул головой.

— Бэстифар, я и вправду не совсем понимаю, о чем ты.

Аркал угрожающе сдвинул брови, сделал большой глоток из бутылки и яростно швырнул ее в стену. Мальстен прикрыл глаза, услышав, как осколки со звоном скачут по полу. По стене разлетелись бордовые брызги.

— Я не потерплю от тебя больше этих уверток! — прикрикнул Бэстифар. — Ты будешь отвечать! Ясно тебе?

Мальстен осторожно повел головой в сторону.

— Пока нет…

Вместо дальнейших расспросов Бэстифар сжал собственную раненую руку в кулак, и вокруг нее распространилось ярко-красное свечение. Мальстен резко выдохнул, ощутив, как острый кинжал боли пронзает его.

— Проклятье, Бэс! — процедил он. — Может, хоть пояснишь, о чем вопрос?

— О цирке! — с яростью ответил Бэстифар, практически выплюнув это слово. — О Малагории! О тебе и твоих мотивах, будь ты трижды неладен! Чего тебе надо? Чего еще тебе надо?!

Мальстен скривился, чувствуя, как аркал усиливает воздействие.

— Не понимаю… — сдавленно произнес он. — Мы ведь обо всем договорились. О чем ты спрашиваешь? Я дал тебе слово…

Лицо Бэстифара напряглось так сильно, что на виске начала пульсировать жилка. Сияние вокруг руки стало ярче. Боль разлилась по телу Мальстена так, словно он расплачивался за контроль целой Рыночной площади Грата. Он закусил губу, невольно издав тихий стон и согнувшись.

— Слово, Мальстен! — Голос Бэстифара дрожал от ярости. — Да, ты дал слово! И сказал, что я связал тебя нитью покрепче тех, которыми владеешь ты! Будто я опять неволил тебя! Ты считал, что я заключил тебя в плен, думал, что я убил Грэга или его дочь, предположил, что я намерен сдать тебя Культу! Ты обвинял меня в пытках почти с первого дня нашей встречи!

Мальстен нашел в себе силы нервно усмехнуться.

— В последнем ты сейчас… сомневаешься? — спросил он.

— Ну да, конечно, я же так развлекаюсь: пытаю лучшего друга, наслаждаюсь его страданиями! Я же такой в твоих глазах, да? Давай, Мальстен, просвети меня: кем еще ты меня считаешь? — взвелся он. — Узурпатором? Монстром? Садистом? Палачом?

Перед глазами Мальстена на миг потемнело, когда воздействие пожирателя боли усилилось.

Данталли перевел дух, силясь распрямиться.

— Сейчас ты просто пьяный аркал, которому приспичило поскандалить, — мрачно ответил он. Он знал, что поплатится за это.

Бэстифар зарычал от злости, приблизился к Мальстену и ударил его в живот сияющей красным светом рукой, заставив его болезненно вскрикнуть. Не удержавшись на ногах от вспышки боли, он упал на колени. Бэстифар навис над ним.

— Пошел ты! Я тоже много чего могу о тебе сказать! Ты предатель, Мальстен! — в сердцах воскликнул он. — Предатель и беглец! Ты бросил в Малагории тех, кто на тебя полагался! Улизнул, как последний трус! Говорил, я пытаюсь сломать тебя, когда я хотел помочь! Слушал россказни Грэга про мою неоправданную жестокость! Считал, что я хочу сделать из тебя монстра! Ты никогда не объяснял мне, что тебя так стесняло здесь, хотя я столько раз спрашивал! Вместо этого ты предпочел просто сбежать со своим немым осуждением! Знаешь, что, я сыт по горло твоими упреками!

— По-твоему… я уехал, чтобы… упрекнуть тебя? — тяжело дыша, спросил Мальстен, силясь подняться.

— Я понятия не имею, почему ты уехал! Я предлагал тебе что угодно! Даже отвоевать Хоттмар у Колера, чтобы ты перестал чувствовать себя приживалкой! Чего еще тебе было надо?! — Лицо аркала раскраснелось, голос срывался от почти непрерывного крика. — У тебя было все, все, чего ты только мог пожелать! Убежище, работа, друзья, любовницы, привилегии, возможности! Казалось бы, живи себе да твори искусство, но нет! Ты сбежал, ничего не сказав, наслушавшись нытья Грэга, а я выглядел беспомощным идиотом, когда пытался объяснить труппе цирка, почему ты уехал! — Он отступил на шаг, распаляя красное сияние вокруг своей руки. — На Войне Королевств я остановил армию, чтобы защитить тебя! Я позвал тебя в свой дом, где тебя приняли, как не принимали в родном Хоттмаре! Я благоволил тебе все это время и поддерживал тебя во всем! Неужели три года назад я не заслужил хотя бы сперва узнать о твоих намерениях?

Мальстен заставил себя подняться, придерживая рану, которая вновь начала кровоточить после удара аркала.

— Ты бы стал отговаривать… — покачал головой он.

— И отговорил бы! Разве кому-то стало лучше от того, что ты сбежал на материк? Гляди, к чему это теперь привело!

— Скорее всего, к этому бы и так пришло, — устало выдавил Мальстен.

— Да плевать! Зато я бы знал, что ты мне союзник, а не перебежчик, который может в любой момент сбежать по неизвестным причинам!

— Я не сбегу…

— Пока Малагория в опасности, да! — Бэстифар вздернул подбородок. — Но что потом? — Голос его зазвучал заметно тише, а глаза округлились. Он безотрывно смотрел на Мальстена, пытаясь найти этот пугающий ответ в его непроницаемом выражении лица. — Будь ты проклят, что потом?! Однажды мне снова доложит о твоем побеге стража? Если собираешься сбежать, если тебе плевать на цирк, на труппу и на всех тех, кому ты здесь нужен, так хоть наберись смелости сказать им об этом в лицо!

Мальстен прерывисто вздохнул. Руки его дрожали от боли.

— Мне никогда не было плевать, — еле слышно сказал он. — Жизнь в Грате — лучший период моей жизни.

Бэстифар опешил от болезненной честности, прозвучавшей в его голосе.

— Тогда почему? — Аркал отступил на шаг так, словно ответ сулил ему опасность. Лицо данталли вновь покривилось, и Бэстифар, казалось, лишь теперь вспомнил о том, что воздействует на него с помощью своих сил.

А ведь он не попросит меня прекратить. Никогда не опустится до этого, — с печальной усмешкой подумал он.

Сияние вокруг его руки погасло.

Мальстен выдохнул от облегчения, сумев перевести дух.

Бэстифар ждал, что снова увидит в глазах друга осуждение или даже ненависть, но этого не произошло. Мальстен не поднимал на него глаз — он стыдливо отводил их, будто и в самом деле винил себя за побег все эти три года.

— Я не мог здесь оставаться, — хмыкнул Мальстен.

— Почему? — требовательно повторил Бэстифар.

— В первую очередь из-за тебя. — Только теперь данталли поднял на него глаза. Бэстифар громко вдохнул и задержал дыхание.

— Что… — Он прочистил горло и покачал головой. — Что же такого ужасного я тебе сделал, что твоя жизнь здесь стала невыносимой?

Мальстен устало улыбнулся.

— Бэстифар, в моем решении покинуть Малагорию участвовало много факторов. То, что говорил мне Грэг, было одним из них, но не основополагающим. Я знал, что уже тогда являлся неплохим оружием для тебя и источником сил, с помощью которых ты мог влиять на людей. Ты применял свои силы и ко мне, для тебя это было игрой, состязанием…

— И пыткой, — поморщился Бэстифар. — Это ты забыл добавить?

— Ты не считал это пыткой, — вздохнул Мальстен. — У нас был разный взгляд на твое воздействие, но речь даже не об этом. Просто игры… надоедают, Бэс. — Он внимательно вгляделся в его лицо, стараясь найти там понимание, но встретил лишь недоумение. — И я бы со временем тебе попросту наскучил.

Бэстифар возмущенно округлил глаза.

— По-твоему, я тебя игрушкой считал? Наигрался и выкинул с глаз долой?! — Он снова повысил голос. Мальстен встретил его негодование спокойно и покачал головой.

— Во имя богов, прекрати ставить эти клейма, — устало попросил он. — И попробуй хоть раз прислушаться к тому, что я говорю тебе, а не к собственному возмущению.

Бэстифар набрал в грудь воздуха, чтобы что-то сказать, но отчего-то прикусил язык и смолчал. Его поразила тягучая, тяжелая тоска, с которой говорил Мальстен. И пусть он никогда не пытался привлекать к ней ничье внимание, она будто всегда жила внутри него.

— Я не понимаю, — ошеломленно произнес Бэстифар. — Ты сказал, что жизнь в Грате была для тебя самым лучшим периодом. Как можно говорить о чем-то счастливом так, будто это причиняет тебе боль? Ее ведь… нет. Реальной. Я бы знал. — Он нервно усмехнулся и тут же нахмурился. — Но тебе, как будто… всегда… Я не могу понять.

Мальстен покачал головой.

— Бэс, ты говорил, что всегда благоволил мне. Что сделал мою жизнь в Грате такой, какая мне в Хоттмаре и не снилась. Ты говорил, что дал мне всё, — он серьезно посмотрел а глаза аркала, — и ты совершенно прав в этом. Это сделал ты. Беда в том, что моя жизнь, и мое благополучие в Грате целиком и полностью зависели от тебя.

Бэстифар неуютно поежился.

— Говоришь так, будто в этом есть что-то плохое, — нервно усмехнулся он.

Мальстен оставался чрезвычайно серьезным.

— День за днем я привязывался к этой чудесной стране. К людям. К цирку. — Он тяжело вздохнул. — Это было едва ли не первый раз, когда я чувствовал себя нужным. И каждый день я знал, что могу потерять это в мгновение ока, а повлиять на это… — Он печально ухмыльнулся, пожав плечами. — Я ведь обещал тебе больше нити так не использовать. Слово я держу. Ты знаешь.

Бэстифар озадаченно нахмурился. Опьянение отпускало его с каждым мгновением.

— Повлиять? — переспросил он. — Ты имеешь в виду… — Он потряс головой, собираясь с мыслями. — Проклятье, и мы снова возвращаемся к клеймам! Мальстен, каким же чудовищем я вижусь с твоей стороны, если ты решил, что я рано или поздно просто вышвырну тебя прочь и лишу всего? Я ведь не в игрушки играл, когда предложил тебе место в цирке, я говорил серьезно. Ты мне просто не верил? Или что заставило тебя сделать обо мне такой вывод?

Мальстен вздохнул.

— Ты и заставил.

— Но…

— Бэстифар, ты говоришь так, будто играть чужими судьбами не в твоих правилах, — внушительно посмотрев на него, сказал Мальстен. — Но посмотри на свои действия. Разве судьбой Аэлин ты не играл? Разве судьбу собственной матери не решил хладнокровно и без колебаний? Думаю, когда ты предъявил свои притязания на трон, своим многочисленным братьям ты тоже без труда навязал свои условия. И не без применения силы. Я уж молчу про гимнастов, с которыми ты расправился без колебаний.

Бэстифар поморщился.

— Это ведь совсем другое…

— Нет, — строго ответил Мальстен. — Это то же самое, Бэс.

— Я не…

— Послушай, — данталли внушительно взглянул на него, — просто представь себе ситуацию: вы с Карой решили завести детей.

— Боги! — нервно усмехнулся Бэстифар. — Был тут случай…

— Бэс.

— Ладно, молчу.

— Ты прекрасно знаешь, что Кара относится ко мне не так уж тепло. Как думаешь, какой выбор ты сделаешь, если она убедит тебя, что я опасен для нее и ваших будущих детей? — Мальстен пожал плечами.

— Не люблю рассматривать небылицы, но я бы нашел выход. Мальстен я бы не поступил с тобой так жестоко после всего, через что мы прошли.

— Скажи это Отару Парсу. Я знаю, с какими мыслями он умирал и как верно тебе служил. Ему бы очень понравились твои теперешние речи. — Холодный взгляд данталли буквально пригвоздил аркала к полу. Растерянный и обезоруженный, Бэстифар уставился на Мальстена, и в его темных глазах начало проступать понимание. — Скажешь, что я пессимист? Что зря опасаюсь? Что это невозможно?

Бэстифар опустил взгляд.

— И все же, — покачал головой он, — с тобой я бы так не поступил.

— Ты не можешь знать этого наверняка.

Как бы ни хотелось это опровергнуть, Бэстифар знал, что Мальстен прав. Приближенные к монархам могут в одночасье впасть в немилость, и тогда их судьба перевернется с ног на голову. Слишком много было в истории таких примеров, чтобы сбрасывать их со счетов. И хоть Бэстифар был уверен, что не позволил бы себе обойтись жестоко со своим лучшим другом, в словах Мальстена был резон, перекрыть который не получалось.

Должен же быть выход, — со злостью подумал аркал.

Идея, пришедшая в голову, на первый взгляд показалась полным безумием. На второй — заставила расплыться в победной улыбке.

— Что ж, — Бэстифар решительно поднял глаза и кивнул, соглашаясь с собственными мыслями, — в таком случае, я подпишу документ. Приговор об изгнании. В нашей стране его нельзя отменить. Точнее… это может сделать царь, но если приговорен он сам…

Мальстен нахмурился.

— Что ты несешь?

— Остаюсь перед тобой безоружным. Уравниваю шансы. — Бэстифар осклабился. — Ты приверженец честных игр, так будь по-твоему. В случае, если твои опасения подтвердятся, ты впадешь в немилость, и я выгоню тебя из цирка, приговор вступит в силу. Я буду изгнан, лишен имени и права когда-либо возвращаться в Грат. Я потеряю трон, наследие и все, что когда-либо создал, если нарушу слово, которое дал тебе. А я даю тебе слово, что, пока я правлю этой страной, ты никогда не будешь отсюда изгнан. И пока ты стоишь на защите Малагории, Малагория так же будет вступаться за тебя.

Мальстен ошеломленно отступил.

— Бэс… это слишком…

— Честно? — перебил аркал, усмехнувшись. Собственная идея с каждой минутой нравилась ему все больше. — Именно. Я бы даже сказал, это очень в твоем духе. Но, знаешь, — ему потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с силами и сказать то, что он собирался сказать, — три года я ломал голову над причинами твоего побега. Теперь они мне известны. И я могу сделать так, чтобы их больше не возникало. Если тебя это не устроит, то ты лжешь — и себе, и мне, и всем остальным.

Мальстен медленно вздохнул, прислушиваясь к себе. Предложение Бэстифара было опасным и слишком уж хорошим, чтобы быть правдой.

— Но ответ мне нужен сейчас, — с вызовом произнес аркал. — Если я свяжу себя подобным договором, я должен знать, что это не напрасно. Все правда: ты — самое опасное существо, которое я встречал на Арреде. Самый искусный постановщик представлений. Талантливейший художник. Хороший стратег. Мне полезно держать тебя при себе, потому что я царь. Но прежде всего я хочу, чтобы ты остался, потому что ты мой друг, и в этой стране у тебя может быть и дом, и будущее. Если я свяжу себя таким договором, ты больше не станешь бежать?

Мальстен несколько мгновений помедлил.

— Договор не обязателен, мне достаточно твоего обещания…

— Нет, не достаточно! — покачал головой аркал. — В прошлый раз ты уже дал это понять, а слов я тебе сказал великое множество. — Он кивнул и вдруг направился к выходу из покоев данталли. Замер он уже в дверях. — Я подготовлю документ со своими законниками. Ты изучишь его так подробно, как пожелаешь, мы скрепим его подписями и отправим в архив малагорского суда. Раз уж твоя жизнь в моих руках, моя — пусть будут в твоих. — Он осклабился, вышел за дверь, и перед тем, как закрыть ее за собой, добавил: — Добро пожаловать домой.


Глава 3. Обитель Солнца


Чена, Анкорда

Пятый день Паззона, год 1489 с.д.п.

С громким криком кучера экипаж остановился на Центральной площади Чены.

Пассажир вздрогнул от неожиданного рывка и схватился за сиденье, чтобы не завалиться набок. Вторая рука отчего-то опасливо легла на эфес меча, закрепленного в ножнах на поясе.

— Вот я и дома, — зачем-то произнес он вслух.

Голос за последние полтора года, наконец, определился с тем, желает он принадлежать мальчику или юноше, и зазвучал басовито. В нем проскользнули нотки, характерные для отца юноши — нечто едва уловимое, но все же узнаваемое.

Наверное, матушка это тоже отметит, — подумал юноша, тяжело вздыхая. За последние три года ему с лихвой хватило этих сравнений: каждый второй считал своим долгом увидеть хоть какое-нибудь фамильное сходство и поддразнить его на этот счет.

В Нельнской Военной Академии, куда со времен послевоенной реформы стали брать мальчиков с двенадцати лет на специальное обучение, все сложилось столь символично, что можно было назвать это злой шуткой Криппа. Насмехался ли ректорат Академии, определив принца Альберта Анкордского в ту самую комнату, которую когда-то занимал командир Кровавой Сотни? Трудно было сказать наверняка.

Принц Альберт Анкордский, лишь хрупким сложением походивший на мать, унаследовал много внешних черт Рериха VII. Та же пушистая копна каштаново-рыжеватых волос, такие же широко посаженные зеленые глаза, такой же длинный нос и решительный прямой профиль. Разве что Альберт не обладал отцовской грузностью и высоким ростом — хотя именно этих сходств с королем Анкорды ему порой не хватало, когда приходилось ввязываться в драки с сокурсниками.

Альберт надеялся, что в скором времени мальчишкам надоест подтрунивать над ним и впутываться в драки, в результате которых все они ходили в синяках и получали дополнительные бессонные дежурства. И все к тому шло, пока в год выпуска не поползли слухи, что анкордский кукловод жив. Вскоре эти слухи подтвердил и Бенедикт Колер своим посланием к Совету Восемнадцати. В Нельнской Военной Академии эта весть разнеслась быстрее ветра, и сокурсники возобновили нападки на Альберта и заочно на его отца с усилившимся рвением. От этого не спасало ничто: ни статус королевского наследника, ни свойственная характеру гордая выдержка, ни готовность ответить обидчикам и даже разбить им лица в кровь. Что бы Альберт ни делал, призрак Мальстена Ормонта витал над ним и отравлял жизнь, превращая последний год обучения в Академии в пытку.

Принц покачал головой, отгоняя воспоминания, убрал руку с эфеса меча и потер рукой ноющий правый бок: ушиб ребер, полученный в последней драке перед самым выпуском, уже начал заживать, хотя все еще давал о себе знать при резких движениях.

Дверца экипажа открылась.

— Прибыли, Ваше Высочество! — зычно обратился к нему бородатый кучер.

— Спасибо, Крюгер, — рассеянно поблагодарил принц, выйдя на улицу.

Родной город почти тут же решил обнять Альберта порывами холодного, промозглого осеннего ветра, несшего с собой запахи города — чуть более резкие, чем те, к которым Альберт успел привыкнуть за три года в Академии, располагавшейся за городской чертой. Сточный ручей, текший в городские сливные подземелья, источал затхлый запах, перемешивающийся с кровавыми фимиамами из лавки местного мясника.

Альберт рассеянно оглядел Центральную площадь и вздрогнул, когда к его кучеру подбежал какой-то мальчуган лет десяти и начал неразборчиво зазывать его куда-то. Крюгер прикрикнул на него и отогнал прочь.

— Вот ведь сорванцы! Уже королевского кучера грабить готовы! Отвлекут, за собой потянут, а потом…

Альберт снисходительно улыбнулся ворчанию Крюгера.

— Ты хоть его слушал? Он зазывал тебя переночевать на постоялом дворе, — заметил принц. Крюгер недовольно сплюнул на брусчатку площади.

— Тем более, сорванец! Уже и принца своего с кучером не признал, не в курсе, что у меня отличное жилье при дворце!

Альберт вздохнул.

Когда меня отправляли в Нельн, этот мальчишка еще, наверное, и не понимал, что такое принц. Стал бы он о таком задумываться, играясь на улице с другими детьми?

Шум Центральной площади отвлек его от раздумий. До принца доносились заунывные крики нищих, просящих подаяние. Невдалеке показалась парочка, вышедшая за калитку постоялого двора: захмелевший обрюзгший мужчина и хихикающая девушка в платье с откровенным вырезом. Они прошли мимо лавки кожевника, но не бросили ни единого взгляда на товары.

— Господа! Пожалуйте в теплые бани! — услышал Альберт зазывающий голос.

— Домашняя птица! Свежая! — донеслось из другого уголка площади под аккомпанемент завывающего осеннего ветра.

— Пожалуйте в лавку менялы! Договоримся! — призывно кричал щуплый, активно жестикулирующий мужчина, хитрость которого сквозила даже в нотках голоса.

— Зрелые фрукты! Последние из Малагории!

— Крупа! Честный развес!

— Покупайте молоко!

— Горячие булочки!

Альберт почувствовал, как проголодался с последней остановки экипажа, но не позволил себе пожаловаться на голод. В Академии он приучал себя к суровой дисциплине и не упускал шанса потренировать себя в терпении.

Обойдя экипаж, Альберт решительно вытащил из багажного отделения свой вещмешок, в котором было лишь самое необходимое. Когда принц начал отсылать то, что называл «излишками» домой, Ее Величество королева Лиана Анкордская написала сыну письмо о том, что ее беспокоит его склонность к аскезе. Альберт успокоил королеву ответным письмом, однако отсылать «излишки вещей» на родину продолжил. К концу обучения все его пожитки прекрасно умещались в одном вещмешке.

— Вы уверены, что отсюда хотите добираться пешком, Ваше Высочество? — обратился к нему кучер.

— Пешком и один, — благодушно кивнул Альберт. — Матушка едва не лишилась чувств, когда я известил ее о намерении идти пешком из самого Нельна, поэтому я согласился на экипаж. Но, полагаю, против моей прогулки по родному городу никто возражать не станет.

Крюгер пожал плечами.

— У меня нет власти отговорить вас, Ваше Высочество, но вы должны знать, что я против, — хмуро бросил он.

На тонких губах принца Альберта появилась кривая улыбка.

— Я знаю, Крюгер.

Водрузив вещмешок на плечо, принц Альберт Анкордский одернул ученический камзол, поправил пояс с мечом и двинулся по дороге, уходящей вверх и петляющей мимо улочек Чены. Это был один из самых долгих путей к королевскому замку. Чтобы не явиться туда раньше принца, Крюгеру придется колесить по городу около трех часов, и лишь на подъезде к воротам снова встретиться со своим пассажиром и ввезти его на территорию замка Рериха VII.

Чена, — думал Альберт, без труда сохраняя размеренное ровное дыхание на крутом подъеме, — город, где все началось.

С момента, как он попал в Нельнскую Военную Академию и началась травля, Альберт не переставал задаваться вопросами о Кровавой Сотне и обо всем, что связано с Мальстеном Ормонтом. Он верил, что боги не просто так заставили его столкнуться с призрачным следом анкордского кукловода. Альберт хотел разобраться в том, что произошло во время Войны Королевств. Насколько правдивыми были нападки его сокурсников? Принц даже слышал — хотя никто не осмелился сказать ему это в лицо — что Рерих VII исполнил уже несколько знамений из древнего пророчества, а это может значить, что он — тот самый Лжемонарх, приход которого ознаменует конец света.

Альберт не верил, что это может быть правдой. Его отец — вестник конца времен? Безумие. Но после трех лет постоянных намеков и напоминаний червь сомнения не мог не поселиться в душе принца.

Во имя чести страны и королевской династии, я не имею права сомневаться! — с жаром думал юноша. — Но если для меня лично было бы достаточно простой преданности семье и недоверчивости к слухам, то остальным нужны будут доказательства. И я должен их отыскать. Я должен выяснить, знал ли мой отец, кого принимает в ряды своей армии. Знал ли, что Мальстен Ормонт не погиб на Ста Кострах Анкорды? Какие отношения связывают его с Бенедиктом Колером? Я должен выяснить все.

Дорога по витиеватым мощеным улочкам Чены, уставленной двух-и трехэтажными каменными домами, заняла чуть меньше трех часов. Принц Альберт, скрывающийся под формой выпускника Военной Академии, изучал свой родной город, старался проникнуть в его тайны, жалея, что времени у него хватит лишь на поверхностное изучение.

И был ли тому виной малый жизненный опыт принца Альберта или и впрямь нехватка времени — за три часа он так и не смог распознать, чем живет и дышит анкордская столица. Он пытался определить, как здесь живут люди, но встречал лишь множество контрастов: попадались ему и нищие, и богачи в роскошных одеждах, и простые работяги, и люди, достаток которых он никак не мог определить по внешнему виду. Еще сложнее становилось, когда явно измученный какой-то болезнью дворянин, проезжающий мимо в своем экипаже, бросал на улицу тоскливый изможденный взгляд, а сразу за ним по дороге шел крепко сбитый пышущий здоровьем работяга с огрубевшими руками. Нищие производили впечатления больных и убогих, едва держащихся на ногах калек, но Альберт видел, что некоторые из них лишь притворяются таковыми — снимают за углом обноски, накладные культи или налепленные язвы, и вот их уже не узнать.

Чена была сложным городом, состоящим из полутонов.

Полутонов серого камня, — вздернув подбородок, подумал Альберт, восхитившись поэтичностью и красотой своей мысли.

Пока он спускался с очередного холма Чены, приближаясь к королевскому замку, справа от него показалось большое поле, разделенное на секции и усаженное лавандой, пшеницей и боги знают чем еще — принц Альберт плохо разбирался в сельском хозяйстве. Это он также считал упущением и собирался наверстать эти знания.

Вскоре он подобрался к воротам замка. Затаившись за деревьями, он около четверти часа прождал Крюгера. Наконец экипаж подъехал, принц быстро запрыгнул на положенное место и пригладил волосы.

— Наши, что искали, Ваше Высочество? — послышался оклик Крюгера.

— Я посмотрел город, как и хотел, — громко отозвался Альберт. Он не знал, услышал ли его кучер, но дальнейших вопросов не прозвучало, и принц попытался расслабиться, хотя сейчас, по мере приближения к замку по огромной парковой территории, его волнение лишь росло. Попутно он радовался, что после тренировок в Военной Академии он легко мог пройти три часа по холмистой местности и не вымотаться. Даже боли в заживающих ушибленных ребрах он почти не замечал.

Это должно доказать отцу, что моя затея — не бред, — взволнованно подумал Альберт.

Экипаж остановился, Крюгер вышел и открыл дверцу перед принцем.

— Гм… прибыли, Ваше Высочество.

— Спасибо, Крюгер.

Альберт взял вещмешок с сиденья, спрыгнул на мощеную дорожку, змеящуюся меж деревьев, и, чуть поморщившись, поднял взгляд на огромный каменный замок короля Анкорды.

Принца приветствовали стражники, слуги и посыльные. Альберт учтиво кивал каждому из них. В Академии он отвык от столь вежливого обращения и пристального внимания.

— Ваше Высочество! — любезно окликнул его чей-то голос. Альберт вздрогнул и узнал герольда Карла. — Вы уже прибыли! Как добрались?

— Прекрасно, Карл. — Альберт постарался говорить так, чтобы юношеский голос не предал его и не сорвался ненароком на полудетский перепуганный писк. — Я полон сил и очень хочу встретиться с Его Величеством как можно скорее. Извести его о моем прибытии, будь любезен.

Карл окинул Альберта критическим взглядом и неловко поджал губы.

— Ваше Высочество, если позволите, Вам следовало бы сперва позаботиться о надлежащем виде. Вы ведь только с дороги…

Альберт неприязненно покривился, вмиг ощутив себя проштрафившимся школяром.

Да будь ты хоть самим королем, школяр должен держать форму в порядке! Вычистись и заступай на внеочередное дежурство! И смой кровь с лица!

Альберт прерывисто вздохнул, вспоминая слова инструкторов, невольным движением утерев рукавом нос.

— Чтобы сыну встретиться с отцом, нужен надлежащий вид? — нервно уточнил он. Герольд несколько раз мигнул, непонимающе глядя на него.

— Чтобы встретиться с королем — нужен, — и поспешно добавил, — Ваше Высочество.

Альберт направился в свои покои, чувствуя себя почти оскорбленным.

Он отослал прочь служанок, собиравшихся помочь ему принять ванну. Девушки удалились, и до Альберта донеслись легкие смешки. Он смущенно зарделся, чувствуя себя неловким и жалким — особенно после того, как невольно отметил привлекательность дворцовых служанок, непозволительно долго задержав взгляд на их бедрах или груди.

Приняв ванну, Альберт облачился в чистую одежду, с трудом выискав среди вычурного многообразия нечто простое и неприметное.

Все-таки я совсем отвык от дворцовой жизни, — подумал он, понимая, что привыкать к ней заново вовсе не хочет.

Слуга постучался в его покои, объявив, что «Его Величество Рерих VII желает видеть Его Высочество». Альберт небрежно бросил, что скоро будет, и слуга напомнил ему, чтобы он явился в тронную залу.

О тихой семейной встрече, видимо, можно и не мечтать, — подумал принц, в который раз тяжело вздохнув. На улицах Чены он чувствовал себя свободнее, чем в королевском замке. Там, в городе, он мог быть невидимкой, нести ответственность лишь за самого себя, изучать, размышлять. Здесь, при дворе… он даже не знал, как его принимают и воспринимают ли всерьез.

Стоя у дверей в тронную залу, Альберт слушал, как герольд объявляет:

— Его Высочество принц Анкордский!

Стражники раскрыли створки резных дверей, выкрашенных в белый и голубой цвета с позолоченными узорами. Залитая светом из высоких тонких окон тронная зала являла собой огромное пространство, и дорога от резных дверей до возвышения, на котором стоял королевский трон, занимала больше минуты.

Наконец, когда Альберт, держа спину прямой, а голову чуть приподнятой, приблизился к трону, Рерих поприветствовал его:

— Здравствуй, сын! Ты возмужал в Академии. Я знал, что она пойдет тебе на пользу.

Альберт перевел взгляд с крупной фигуры отца на застывшую позади него и держащуюся в тени королеву Лиану. Хрупкая и бледнокожая, она казалась спокойной и почти безучастной. Альберт удивился, увидев мать такой — по письмам, которые она писала ему в Академию, он три года грел в сердце образ энергичной и эмоциональной женщины. Какая она на самом деле, он толком не знал: привыкнуть к ее компании в детстве, проведенном в обществе наставников и нянечек, ему не довелось.

Выходит, я ошибался. Интересно, в чем еще? — с тоской подумал Альберт.

— Обучение в Академии, безусловно, было полезным, Ваше Величество, — с почтением отозвался он. — Я не раз писал об этом в письмах.

Рерих отмахнулся, и Альберт сделал вывод, что отец не читал ни одного письма. Зато королева Лиана явно читала их все. Стало быть, то, что она добавляла в свои ответы от Рериха, было сделано без его участия.

— Вы их не читали, отец?

— Детали пересказывала мне твоя мать, — без тени стеснения ответил Рерих VII. — Говорила, что ты полюбил дисциплину и склоняешься к аскезе.

— Поражен вашей участливостью, — спокойно произнес Альберт.

Зачем ты начинаешь дерзить ему? — одернул он себя. — Тебе ведь нужно, чтобы он выслушал тебя!

— Государственные дела оставляют мало времени для отцовского участия. Когда-нибудь ты это поймешь, — назидательным тоном отозвался Рерих. — К тому же, раз ты учился дисциплине, должен был чтить и самостоятельность, разве нет?

Альберт поджал губы.

Что, думаешь, папочка защитит? Да твой папочка плюнет на тебя, как плевал на своих верных солдат! — прозвучали в его голове слова дразнящих сокурсников.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Я… забылся, — выдавил Альберт.

— Постарайся впредь помнить, что ты принц и должен вести себя соответственно, — кивнул Рерих.

— Я это учту, Ваше Величество. — Альберт прочистил горло. — И, дабы не отнимать времени у государственных дел, перейду к своему вопросу, если позволите. Скажите, матушка не упоминала, как часто во время обучения мне приходилось отстаивать честь нашей страны в драках?

Задав свой вопрос, он тут же потупился. В его голове эти слова казались куда более громкими и весомыми, а на деле прозвучали как жалоба обиженного ребенка, которая вызвала у Рериха лишь снисходительную улыбку.

Королева Лиана подалась вперед, но ничего не сказала. Шаг она также сделать не решилась.

— Драки школяров трудно назвать защитой чести страны, Альберт, — с оттенком легкой насмешки произнес Рерих. — Хотя в свое время и меня отсылали учиться в Военную Академию, и я тоже дрался с сокурсниками. — Его лицо озарилось легкой улыбкой ностальгии. — Правда, защитой чести страны я это не называл даже тогда.

Альберт сжал кулаки, почувствовав какое-то странное опустошение, которому не мог найти объяснения.

— Возможно, во времена вашего обучения никто не понукал вас историей о Ста Кострах Анкорды, и вам не приходилось жить в комнате, которую когда-то занимал анкордский кукловод.

При упоминании Мальстена Ормонта Рерих вспыхнул, лицо его раскраснелось, брови угрожающе сдвинулись. Королева Лиана все же сделала шаг вперед, но тут же замерла, посмотрев на сына. Альберт не сумел разобрать ее взгляд, но нашел его многозначительным. В его душе всколыхнулась тревога, какую он привык испытывать в Академии в те моменты, когда дело доходило до драк. Принц сделал осторожный шаг назад.

— Что ты хочешь этим сказать, сын? — пробасил Рерих.

— Репутация страны всплывает в мелочах, Ваше Величество. Военная Академия полнится слухами, и, полагаю, не только она. Во многих уголках Арреды над именем нашего рода нависает нечто недоброе, и, обучаясь, я чувствовал, будто должен изменить это.

— Пытаясь рьяно опровергнуть то, что болтают невежды, ты лишь укрепишь эти слухи, Альберт! — с нажимом произнес король. — Ты еще слишком юн, чтобы понимать это, поэтому просто поверь на слово.

Неубедительно, — пронеслось в голове Альберта, и, казалось, лишь взметнувшаяся в душе тревога заставила его не сказать этого вслух.

— Но вся Арреда уже обратила внимание на эти слухи. Теперь, когда выяснилось, что анкордский кукловод…

— Одним тем, что ты произносишь это гнусное прозвище, ты потакаешь тупым россказням! — прорычал Рерих. — Мальстен Ормонт тайно проник в ряды армии нашей страны, нарушив Вальсбургскую Конвенцию…

— Но не вы ли приняли его, Ваше Величество? — перебил Альберт.

— Мой собственный сын обвиняет меня в нарушении Конвенции? — нервно усмехнулся Рерих. В его усмешке все еще слышалась угроза.

— Я не…

— Твоя мать говорила, что ты чтишь дисциплину, но, похоже, ты преувеличил степень своего почтения! — грозно воскликнул Рерих.

— Отец, — тихо произнес Альберт, чувствуя, как в ответ на это замечание лицо его предательски вспыхивает красками смущения, — выслушайте меня. Я ведь не клевещу на вас, я стремлюсь достичь понимания и благополучия. Как бы вы этого ни отрицали, по Арреде расползаются нехорошие слухи о вас…

— Альберт! — королева Лиана перебила его, приблизившись к трону и положив на него руки. — Прекрати дерзить и веди себя, как подобает принцу. Бенедикт Колер упустил Мальстена Ормонта, и гибель солдат Кровавой Сотни стала напрасной трагедией. Именно Бенедикт Колер теперь должен исправить эту ошибку.

— Об этом я и толкую! — повысил голос Альберт. — Я пытаюсь сказать, что теперь, когда я окончил Военную Академию, я мог бы присоединиться к анкордским воинам, выступающим на стороне Бенедикта Колера.

— Это исключено! — прорычал Рерих.

— Почему? — упорствовал Альберт. — Разве не будет это лучшим доказательством, что Анкорда хочет исправить ошибки прошлого?

Эти слова произвели на Рериха впечатление, но вовсе не то, которого ожидал принц. Рерих рассвирепел сильнее прежнего, поднялся с трона и сделал несколько шагов к сыну, нависнув над ним огромной скалой. Альберт внутренне сжался, желая дымом испариться из тронной залы, но ноги будто приросли к полу.

— Да ты, я погляжу, веришь в правдивость этих россказней, — тихо сказал Рерих.

— Нет, я… вовсе не… — голос предательски сорвался, — я только… я хотел… проявить участие в делах страны, я ведь…

— Не дорос ты еще до государственных дел! — отрезал Рерих. — Не можешь отличить правду от домыслов!

— Вы говорите о домыслах всей Арреды, отец. — Альберт попытался собрать остатки смелости.

— Ты судишь обо всей Арреде по издевательствам школяров? — фыркнул Рерих. — Или ты считаешь, что пожил в комнате Мальстена Ормонта и обрел прозрение?

Альберт снова зарделся. Проводя ночи в той комнате, он и вправду чувствовал связь с анкордским кукловодом. Его не покидало предчувствие, что боги не просто так указывают ему на этого загадочного данталли. Альберту казалось, что в истории Кровавой Сотни не все однозначно, но не мог уловить, что именно заставляет его раз за разом возвращаться к этим мыслям. Покидая Академию, он верил, что действительно набрел на некий знак, но теперь, когда Рерих произносил его мысли вслух, они звучали сущей околесицей.

— Нет, — прерывисто вздохнув, ответил принц. — Я не чувствовал прозрения. Я чувствовал желание разобраться в том, что оставило темное пятно на нашем королевстве. И если бы я участвовал в малагорской операции…

— Думаешь, операция Колера — романтичное развлечение для желторотых юнцов?!

— Нет, — вновь потупился Альберт. — Но она — способ узнать правду, какой бы та ни была.

Рерих посмотрел на него холодно и презрительно.

— Какой бы она ни была? — прищурившись, переспросил он.

— Я лишь хочу быть уверенным, что вы… — Альберт запнулся, понимая, что жестоко поплатится за свои слова. Рерих навис над ним сильнее.

— Уверенным, что я — что?

Альберт чувствовал, что начинает дрожать.

— Ну? — подтолкнул Рерих. — Договаривай!

— Что Сто Костров — не знамение… — испуганно выпалил Альберт.

Тяжелая пощечина заставила его пошатнуться и упасть на пол. Он вскрикнул, испугавшись, что удар отца сломал ему челюсть. Лицо вспыхнуло, в ушах зазвенело, а из глаз от обиды и боли брызнули слезы, которые не получилось сдержать. Королева Лиана в ужасе ахнула.

— Неблагодарный щенок! — прорычал Рерих. — Ты называешь родного отца вестником конца мира?!

Альберт не сумел выдавить ни слова, горло сжал тяжелый ком, рука лежала на ушибленном боку, а упрямые слезы продолжали бежать по горящим от позора щекам.

— Тебе, видимо, мало розг досталось в Академии! — Рерих шагнул к сыну, будто намереваясь ударить его еще раз.

Лиана подоспела к Альберту и преградила Рериху путь.

— Ваше Величество, смилуйтесь! Он усвоил урок и не станет больше потакать слухам. Сокурсники давили на него три года. Молю, дайте ему время оправиться от этого.

Рерих недовольно цокнул языком. Он посмотрел на сына через плечо королевы.

— Убирайся с моих глаз, — пробасил он. — И чтобы я больше не слышал этих глупостей. Не то, обещаю, я выбью из тебя эту дурь силой. Ты меня понял?

Альберт утер слезы обиды, воззрившись на Рериха с ненавистью и испугом.

— Понял, или нет? — воскликнул король.

— Понял… Ваше Величество, — пролепетал Альберт.

— Тогда убирайся.

Альберт поднялся и на дрожащих ногах направился к дверям. Плечи его пристыженно горбились, а лицо пылало от обиды и стыда. Удаляясь, он понимал лишь одно: Рерих неспроста так взвелся, услышав о стремлениях сына. А, стало быть, Альберт ни за что не оставит историю Кровавой Сотни и Ста Костров, пока — пусть и тайно — не выяснит правду.

***

Грат, Малагория

Седьмой день Паззона, год 1489 с.д.п.

Зрительские места постепенно заполнялись, в шатре гратского цирка царил оживленный гомон голосов. Несмотря на международные волнения, известный малагорский цирк не оставался без зрителей.

Бэстифар прошествовал в свою ложу в сопровождении Кары, Аэлин и Мальстена.

— Впервые будешь смотреть цирковое представление как зритель? — с широкой улыбкой спросил он. И хотя Аэлин Дэвери тоже была на представлении малагорской труппы впервые, она, как и Кара, обернулась к Мальстену в ожидании его ответа.

— Моя жизнь не настолько скучна, я бывал на цирковых представлениях прежде. Как зритель — в том числе.

Услышав спокойный ответ Мальстена, Бэстифар прыснул со смеху и закатил глаза.

— Теми представлениями тоже руководил данталли? — заговорщицки спросил он.

— Нет.

— Чудно. Тем интереснее, как тебе понравится то, что делает Дезмонд. Сравнишь с собой. Может, поймешь, почему я прошу тебя обучить его.

Мальстен ничего не ответил, и, казалось, Бэстифар даже от полного отсутствия реакции был готов восторженно потирать руки в предвкушении.

Кара удивленно приподняла брови. Она невольно вспомнила недоумение Дезмонда, когда тот выспрашивал ее, что такого Бэстифар находит в реакциях Мальстена. Кара сама много лет искала ответ на этот вопрос, но до сих пор не нашла его.

Тяжело вздохнув, она переглянулась с Аэлин.

— Он и с тобой такой? — спросила она. Аэлин улыбнулась.

— Ты о его спокойствии? — Она бросила взгляд через плечо на Мальстена, который, хоть и держался с виду отстраненно, внимательно прислушивался к их разговору. — Он… по натуре спокойный, да.

Кара пожала плечами.

Вскоре заиграла музыка. Оркестр начал с нарочито диссонирующих мотивов, погрузив шатер цирка в удивительно тревожное мрачное настроение. Музыканты будто постепенно прислушивались друг к другу, и мотив начинал обретать благозвучие и четкость. Лишь когда вступление приобрело свои ритм и гармонию, на сцене появился Левент, обряженный в какие-то странные обноски.

Мальстен с интересом отметил, что музыкантов Дезмонд не контролирует и Левента тоже. Поначалу он даже подумал, что нынешний кукловод решил и вовсе удалиться, позволив артистам действовать самим, а костюмы пришлось шить накануне из чего попало.

Как выяснилось позже, столь странный образ Левента был частью сюжета. Дезмонд решил рассказать историю о мертвом городе, воскресив старую легенду о некромантах.

Аэлин обеспокоенно переглянулась с Мальстеном, и тот покачал головой. О своем злоключении в деревни Ланкарта он Дезмонду ничего не говорил, как предпочел утаить от него и возможность пользоваться красной нитью и избегать расплаты. Он и сам не знал, почему, но это умение казалось ему опасным.

Как выяснилось, общей сюжетной линии у представления Дезмонда не было. Это были разрозненные зарисовки на одну и ту же тематику, о которой каждый номер напоминал костюмами и гримом. Некоторые артисты играли по несколько ролей, другие сохраняли и развивали один образ на протяжении всего представления. Далеко не все номера были подстрахованы нитями Дезмонда — сольные, где не требовалось добиваться безгрешно одинаковых движений от разных артистов — он и вовсе не контролировал.

Зрители с восторгом смотрели на ожившие ужасы старых легенд о некромантах, поражались красоте и жути декораций и вздрагивали от резких переходов в музыке.

Бэстифар все это время следил не за номерами на арене, а за тем, как хмурился Мальстен, наблюдая за работой Дезмонда.

— Левент неплохо постарался, не так ли? — спросил аркал, не удержавшись.

Мальстен вздохнул.

— Декорации — только его работа?

— По большей части, — осклабился Бэстифар. — Но Дезмонд, разумеется, помогал.

Казалось, он не мог дождаться, когда Мальстен разразится недовольством и одновременно осознает собственное превосходство.

— Они оба постарались на славу, — ответил Мальстен, заставив Бэстифара скрипнуть зубами от нетерпения.

Под финал представления на арене появились Риа и Ийсара, наряженные в белые костюмы мертвых сестер-двойняшек. Объявлявший номер Левент разразился нарочито злобным хохотом, сказав, что вот-вот поднимет сестричек из могилы и утянет их обратно на землю с Суда Богов.

Риа и Ийсара поднялись на трапециях под самый купол цирка, контролируемые нитями данталли. Они изображали нечто вроде двух душ, преображавшихся под магией некроманта. Головокружительные перелеты гимнасток заставили зрителей восторженно ахнуть, поражаясь тому, на что способно человеческое тело.

Мальстен нахмурился.

— Что он творит?

— Хочет произвести впечатление, — ответил Бэстифар. — И, кажется, лечить им плечи потом придется долго. Так получается каждый раз, когда Дезмонд пытается превзойти самого себя.

Мальстен сжал кулак. Аэлин положила руку ему на плечо.

— В чем дело? Что такое? — спросила она, полностью отвлекшись от номера.

— Он им так навредит… — шепнул Мальстен, безотрывно глядя на циркачек. — Неужели он не понимает?

— Так было и с твоим отцом, — с деланным равнодушием сообщил Бэстифар, обращаясь к Аэлин. — Я ведь рассказывал, что он только недавно оправился от перелома?

Аэлин обеспокоенно посмотрела на девушек под самым куполом.

— Он их контролирует? — испуганно шепнула она.

— Целиком и полностью, — со знанием дела кивнул Бэстифар. Аэлин поразилась его реакции: он одновременно тревожился за судьбы девушек и испытывал к происходящему нездоровый интерес.

— Он делает им больно? — спросила Аэлин, с трудом веря в это. Артистки выглядели так, будто их движения — часть продуманного номера.

Какой же все-таки жуткой силой наделены данталли, — поймала себя на мысли Аэлин, уже не в первый раз поняв, что гонения, устроенные Красным Культом, вовсе не беспочвенны.

— Можешь не сомневаться, — ответил Бэстифар.

Казалось, он чего-то ждал. Для него представление началось только сейчас.

— Так нельзя… — покачал головой Мальстен. — Он их искалечит!

Чем выше и красивее прыгнешь, тем больше последует оваций. Чем сильнее расшибешься при неудачном падении, тем громче ахнет от ужаса твоя публика. Сходство лишь в том, что в обоих случаях зрители захотят еще, — эхом зазвучали в его голове слова, сказанные когда-то аркалом.

— Если я помешаю Дезмонду, они не просто повредят плечи, но и сорвутся с высоты, — заговорщицки ответил Бэстифар.

Мальстен ожег его взглядом. Аэлин напряженно следила за их невидимой перепалкой, одновременно дивясь невозмутимости Кары.

Миг спустя Мальстен едва заметно шевельнул кистью руки, и видимые лишь избранным черные нити связались с Риа и Ийсарой, оборвав связь Дезмонда с марионетками. Взгляд его сделался глубоким и одновременно совсем пустым. По выражению глаз Аэлин уже научилась различать те моменты, когда он применяет свои силы.

— Мальстен? — нахмурилась она.

— Тс-с-с! Не отвлекай его, — осклабился Бэстифар.

Каков бы ни был замысел Дезмонда, номер сохранил прежнюю грацию и плавность, но, похоже, уже не угрожал девушкам серьезными травмами. Крик, донесшийся из отсека, в котором должен был находиться Дезмонд, заглушила громкая музыка оркестра.

Мальстен протянул нить к дирижеру и, поняв, когда должен закончиться номер, довел его до конца. Связавшись с Левентом, он заставил его объявить об окончании представления, хотя впереди должен был быть еще один номер. Зрители разразились овациями, провожая артисток — никто не заметил, что Дезмонд едва не искалечил их.

Бэстифар разочарованно цокнул языком.

— Мог бы и довести представление до конца, — буркнул он.

— Я не знаю задумки, — спокойно отозвался Мальстен. — Я не готовился.

— Можно подумать, ты так плох в импровизации!

Мальстен не ответил.

Как только артисты вышли на поклон, он отпустил нити. Выражение его лица словно опустело в ожидании расплаты. Бэстифар завороженно наблюдал за тем, как его мучения выдает заметно проступающая синюшная бледность. Данталли опустил руки к сиденью и сжал его, дыхание стало чуть резче, но с губ его не сорвалось ни стона, ни мольбы о помощи, ни слов жалобы.

— Мальстен, — обратился к нему Бэстифар, — тебе помощь не нужна? В конце концов, не обязательно терпеть такие муки из-за оплошности Дезмонда.

— Это было недолго, — тихо ответил данталли. — Само пройдет.

— Ты не так давно оправился от яда пустынного цветка. Может, следует…

— Оставь его в покое! — перебила Аэлин, строго взглянув на аркала. — Иди лучше помоги Дезмонду. Он, думаю, не откажется от помощи.

Бэстифар недовольно фыркнул и передернул плечами, безотрывно глядя на Мальстена.

— Этот не отказывается, даже если ему не очень больно.

— Ему хуже, чем мне. Он работал дольше. — Голос Мальстена звучал слабее и тише обычного. То, то за ним так пристально следили, будто делало расплату хуже. Больше всего Мальстену сейчас хотелось исчезнуть отсюда, скрыться от любопытных глаз.

Расплата — зрелище…

Хватит… хватит, хватит смотреть на это!

— По-моему, они правы, Бэстифар, — внезапно вмешалась Кара. — Прояви такт и помоги действующему кукловоду. В конце концов, ты ему обещал.

Мальстен удивленно посмотрел на нее. Казалось, из всех присутствующих она одна поняла, как ему неприятно это внимание. Ему хотелось поблагодарить ее за это, но не удостоился даже мимолетного взгляда с ее стороны.

Отрезвляюще холодный голос Кары заставил Бэстифара досадливо покривиться и кивнуть.

— Твоя правда, — приподняв голову, сказал он. Шатер цирка почти опустел от зрителей, и он поднялся со своего места, намереваясь отправиться к Дезмонду.

Мальстен облегченно вздохнул: волна расплаты начала отступать. Сегодня ему не приходилось прорываться сквозь красное и удерживать контроль слишком долго. Найдя в себе силы, Мальстен поднялся с сиденья, поморщившись, и сделал несколько осторожных шагов в сторону выхода из царской ложи. Жгучая боль все еще мучила тело, но теперь ее можно было переносить на ногах.

Аэлин держалась на несколько шагов позади него рядом с Карой и вспоминала тот страх, который испытала, поняв, что Дезмонд может легко покалечить своих марионеток.

— Удивительно. — Голос Кары вырвал ее из раздумий. Она непонимающе кивнула. — Я думала, ты будешь виться вокруг него с этой расплатой, как Бэстифар.

Аэлин вздохнула.

— По-моему, это будет только раздражать его. Он всегда надеется, что я уйду.

— Но ты не уходишь…

— Мне тяжело видеть, как ему больно, зная, что я ничем не могу помочь. Я хочу хотя бы не бросать его с этим одного.

Кара хмыкнула.

— Неудивительно, что только ты сумела объяснить Бэстифару, отчего его работу с болью, считают пыткой, — заметила она.

— Почему? — нахмурилась Аэлин.

— Вы с ним смотрите на расплату Мальстена примерно одинаково. Но оба не понимаете, насколько он не любит внимания к ней. Искренне не любит. Это не кокетство.

Аэлин отчего-то ощутила укол недовольства: ей не понравилось, что кто-то понимает Мальстена лучшее нее. Однако она сдержала злость, вспомнив, что недавно поставила Кару в схожее положение.

— По-твоему, было бы правильнее оставлять его мучиться в одиночестве?

Кара хмыкнула.

— Правильнее — нет, — ответила она. — Но в какой-то мере ему было бы от этого легче.

Бэстифар тем временем уверенно вышагивал по опустевшей арене, направляясь к скрытому отсеку, откуда доносились периодические стоны Дезмонда. Внезапно дорогу ему преградила девушка, одетая в белый цирковой костюм. Это была гимнастка из последнего номера.

— О! Мой царь… — потупилась она, склонив голову.

— Представление закончилось, Ийсара, — усмехнулся аркал. — К счастью, без травм.

Гимнастка рассеянно кивнула и перевела взгляд за плечо царя, высматривая идущего позади него данталли. Походка его уже выровнялась — расплата отступила.

— И я знаю, кто нас спас, — расплылась в улыбке Ийсара.

Не говоря больше ни слова, она миновала Бэстифара и бегом бросилась к Мальстену. Аркал обернулся, провожая ее взглядом.

— Кажется, сейчас будет неловко, — хохотнул он.

— Мальстен! — воскликнула Ийсара, заключая данталли в объятия. — Я всегда узнаю твои номера! Это ведь ты! Ты спас нас с Риа там, на трапеции!

Мальстен неловко попытался отстраниться.

— Пустяки, Ийсара, я просто не хотел, чтобы…

Циркачка не дала ему договорить. Она жадно потянулась к его губам, привстав на цыпочки, и поцеловала его.

Бэстифар прижал ко рту кулак, изо всех сил сдерживая нервный смех. Аэлин застыла, широко распахнув глаза, и даже не почувствовала, как на плечо ей легла рука Кары.

Мальстен замер, обратившись в соляной столб. Видят боги, ему было куда проще сориентироваться, как вести себя с вооруженным врагом, чем понять, как реагировать на нежелательную страсть малагорской циркачки.

Ийсара, наконец, отстранилась от него. Глаза ее смотрели недоуменно — на свой горячий поцелуй она так и не получила ответа.

— Мальстен, что с тобой?

— Ийсара, я…

— Великий Мала! — вдруг воскликнула она, округлив глаза. — Какая же я дура! Тебе, наверное, плохо… ты ведь… — Она покачала головой. — Прости! Я не догадалась. Ты не Дезмонд, по тебе сложно бывает понять…

Бэстифар, окинув взглядом вновь побледневшего Мальстена, восторженную Ийсару и держащихся позади Кару с Аэлин, решил вмешаться, пока ситуация не накалилась добела.

— Ийсара, — обратился он, — скройся с глаз, будь любезна.

— Простите, мой царь, — почтительно сказала она и поспешила удалиться.

Мальстен повернулся к Аэлин с таким видом, будто собрался подниматься на костер Красного Культа. Он так много хотел ей сказать, но не сумел произнести ни слова.

Аэлин покачала головой и тихо обратилась к Каре:

— Мы можем уйти отсюда? — спросила она. Мрачнее ее голос на памяти Мальстена не звучал еще никогда.

— Идем, — тихо отозвалась Кара, увлекая ее за собой.

— Аэлин! — Мальстен шагнул за ней, но рука Бэстифара, легшая ему на плечо, остановила его.

— Дельный совет: лучше не сейчас. Иначе предчувствую кровопролитие.

Мальстен беспомощно посмотрел на него. Не придумав ничего лучше, он послушался и замер, опустив голову.

— Неловко вышло, — развел руками аркал.

Еще никогда Мальстен не был настолько с ним согласен.

***

Грат, Малагория

Восьмой день Паззона, год 1489 с.д.п.

— А чего ты хотел? — всплеснул руками Бэстифар, отставив стакан с вином на перила балкона. Уютный шум ночного Грата заполнил паузу в его речи. Теплый свет покоев малагорского царя отбрасывал на его лицо причудливые блики. — Когда ты сбежал, ты ни с кем ничего не обговорил. Представь себе: она ждала твоего возвращения!

Мальстен сжал стакан обеими руками и опустил голову.

— Признаться, — нехотя проговорил он, — я не думал, что это возможно.

Бэстифар приподнял бровь.

— Не пойму, ты так низко себя ценишь или так плохо разбираешься в женщинах? — хмыкнул он. — Ийсара была от тебя без ума чуть не с первого дня твоего появления в цирке. Неужели ты этого не заметил?

По неловкому молчанию данталли Бэстифар понял, каким будет ответ, и хрипло рассмеялся, потерев переносицу.

— Знаешь, если ты планировал разорвать все отношения с Ийсарой, стоило хотя бы сообщить ей об этом.

Мальстен беспомощно пожал плечами.

— Я думал, это очевидно.

— Ты много думаешь, мой друг, но периодически совсем неправильно.

Данталли перевел на него мимолетный взгляд с укоризной, тут же отвернувшись и всмотревшись в ночной Грат.

— Малагорские женщины — гордячки, — пожал плечами Бэстифар, — но они отличаются верностью. Если бы вы с Ийсарой развлеклись всего раз, может, она бы и не стала воображать себе боги весть что. Но вы с ней одно время были почти парочкой. Учитывая, что после нее других пассий ты себе здесь не завел, она, вероятно, решила, что может претендовать на тебя. — Аркал вновь обратился к стакану с вином и сделал внушительный глоток. — Так что не надейся, что сможешь обойтись мирным объяснением с ней насчет Аэлин. — Бэстифар покачал головой. — Этого она не поймет.

— Боги… — Мальстен отставил в сторону стакан и потер лицо руками. — Это еще полбеды. Как смотреть в глаза Аэлин, я вообще не знаю! Я говорил ей, что девушки из труппы — это в прошлом. Сцена, которую устроила Ийсара, была предательством с моей стороны.

Бэстифар криво усмехнулся.

— Предательство? Поцелуй-то? — Он махнул рукой. — Мальстен, это слишком громкое слово для такого пустяка! Где тебя научили мыслить такими категориями? — Несколько мгновений аркал ждал ответа, но, не услышав его, вздохнул и продолжил: — Скажу по опыту, что Аэлин взъелась не на это.

Вновь повисло молчание, тягучестью которого Бэстифар наслаждался, не скрываясь. Мальстен кивнул, вздохнув с улыбкой.

— Ты заинтриговал меня — дальше некуда. Может, продолжишь? — хмыкнул он.

— Она разозлилась на то, что ты никак не обозначил ваши отношения Ийсаре. Если бы ты это сделал, Аэлин тут же смягчилась бы.

— Я думал это сделать, — признался Мальстен. — Но ведь… это бы унизило Ийсару. А я и так унизил ее тем, что ушел, не сказав ни слова. Точнее, — он покачал головой, чуть помедлив, — я думал, что за это время она уже забыла меня. Но когда увидел, что это не так, понял, что будет жестоко унижать ее еще сильнее.

Бэстифар протяжно выдохнул, повернувшись лицом к ночному Грату. Он оперся руками на перила балкона и потянулся, отступив на шаг.

— Мальстен, ты пытаешься угнаться за несовместимыми вещами.

— Я не хотел причинять никому боли, Бэс, — с нотками обличительности в голосе произнес Мальстен.

— О том я и толкую, — понимающе кивнул Бэстифар. На укоризну в свой адрес он предпочел не обращать внимания. — Ты не хотел унижать Ийсару и выставлять ее дурой перед собравшимися. Тем самым ты унизил Аэлин, потому что позволил другой женщине повиснуть на тебе и никак не дал понять, что ты против.

Мальстен встрепенулся, удивленно посмотрев на Бэстифара.

— А как же ты хотел? — усмехнулся тот. — О том и речь: в таких ситуациях невозможно придерживаться нейтралитета. Приходится занимать чью-то сторону. И ты решил выбрать сторону Ийсары.

— Я не… — Мальстен осекся и покачал головой. — Проклятье, это просто не могло так выглядеть!

Бэстифар сделал к нему шаг и тяжело хлопнул его по плечу.

— Если тебе от этого легче, то я — тебя понимаю. Проблема в том, что тебя не понимает Аэлин. А Ийсара… похоже, не понимает вообще ничего. Ей пока легче всех: она пребывает в незатуманенном мире счастья. — Он картинно развел руками.

Мальстен хмуро взглянул на него.

— И откуда ты только взялся такой умный на мою голову? — буркнул он.

— Мой блистательный ум всегда в твоем распоряжении, — осклабился аркал.

Мальстен невольно усмехнулся.

— Что ж, тогда, может, твой блистательный ум расщедрится на дельный совет?

— Он будет стар, как мир. Тебе придется поговорить с Ийсарой и все ей объяснить. А потом повиниться перед Аэлин и объяснить все еще и ей. Да-да, придется объяснять два раза и так деликатно, как только можешь. Вряд ли деликатность здесь поможет, но ты все равно постарайся, чтобы тебя только покалечили, а не сразу разорвали на куски. Можешь для надежности представить, что на тебя нацеливают арбалет. Мне помогает.

Мальстен нервно хохотнул. Он невольно вспомнил, как говорил с Аэлин в тот день, когда она хотела убить его, увидев синюю кровь на его руке.

— Проклятье, а ведь нацеленное на тебя оружие и вправду добавляет деликатности.

— Это ты на Аэлин проверил?

Мальстен пожал плечами.

— Был момент, когда она собиралась меня убить.

Глаза Бэстифара вспыхнули жадным интересом.

— Хочу знать все грязные подробности! — восторженно заявил он, вновь удостоившись укоризненного взгляда.

— Мы несколько часов убегали от напавших на нас людей Рериха Анкордского, потом Аэлин выяснила, что я данталли, потому что в той перепалке меня ранили, и она увидела цвет моей крови. Она пригрозила меня убить, я попытался доказать ей, что не желаю зла, а потом… потерял сознание.

Бэстифар недоуменно приподнял бровь.

— Эти подробности недостаточно грязные, — хмыкнул он.

— Уймись, — вздохнул Мальстен. — Не было никаких грязных подробностей.

— Ни горячего примирения, когда ты очнулся? Ни страстных попыток вытащить тебя из забытья? — разочаровано протянул Бэстифар.

— Боги, где ты этого понабрался? — изумился Мальстен.

— Есть такое слово «фантазия», мой друг, — нарочито томно ответил аркал. — Это иногда бывает весело, если ты еще не забыл, что такое веселье.

Мальстен усмехнулся.

— Тебя послушать, так моя жизнь — сплошная серая безрадостность.

— Иногда это так и выглядит! — воскликнул Бэстифар. — Даже вот в этой истории.

Мальстен потупился.

— Ну… в тот момент я действительно думал, что она меня прикончит. Может, если б я не свалился перед ней в обморок, она бы так и сделала — хотя бы из суеверного страха перед данталли. А так у нее осталось время подумать.

Бэстифар призадумался.

— Удобный, кстати, способ уйти от разговора. Стоило и с Ийсарой его использовать.

Мальстен лениво ткнул кулаком ему в плечо.

— А что? — продолжил Бэстифар. — Если б ты хлопнулся в обморок, Аэлин и Ийсара бросились бы к тебе с двух сторон, и выяснять отношения им пришлось бы уже без твоего участия! Проклятье, это был отличный план!

Мальстен закатил глаза.

— Горазд же ты издеваться, — буркнул он.

— Да я же серьезно!

Мальстен тоскливо посмотрел на незаметно опустевший стакан.

— Вино еще осталось?

— Спрашиваешь! — самодовольно протянул Бэстифар и потянулся к стоящей неподалеку бутылке.

***

Грат, Малагория

Девятый день Паззона, год 1489 с.д.п.

Весь минувший день Аэлин избегала разговоров о том, что произошло на арене цирка. Она готова была следовать за Карой в любые уголки дворца и браться за любое занятие, лишь бы не касаться этой темы. Второй ее целью было ни в коем случае не встретиться с Мальстеном. Даже мельком. Поэтому Аэлин радовалась возможности покинуть дворец вместе с Карой, пройтись по Рыночной площади, изучить прилавки местных купцов и отведать еще горячего бобового напитка.

Кара водила ее по любимым кондитерским лавкам и знакомила с особенностями местной выпечки. И хотя она чувствовала, что все мысли спутницы сейчас заняты Мальстеном и Ийсарой, она делала вид, что не замечает этого. Каре быстро стало ясно, что Аэлин не из тех, кто прилюдно упивается своими переживаниями. Нет, охотница предпочитала справляться со своими чувствами молча. В этом они с нею были похожи.

Разговаривая на отвлеченные темы и проводя вместе довольно много времени, женщины изучающе поглядывали друг на друга, и в их взглядах сквозила одинаковая опаска. Кара замечала, что Аэлин всегда собрана и будто готова к внезапной атаке — даже во время простой прогулки по Грату. Сейчас оружия при ней не было, но Кара не сомневалась, что Аэлин запросто сможет соорудить его даже из подручных средств.

Аэлин изучала ее не с меньшим интересом. В отличие от многих, кто был знаком с Карой, она легко смогла разглядеть неявную, скрытую угрозу, таящуюся где-то в глубине ее глаз. Повадками она чем-то напоминала змею, пригревшуюся на солнце — расслабленная и спокойная на вид, она умела выгадать правильный момент, чтобы нанести решительный удар любому, кто посягнет на ее безопасность. Неясно было лишь то, насколько быстро она ориентируется в непредвиденной ситуации.

В какой-то момент, купив у торговца два яблока на деньги, возвращенные после освобождения Бэстифаром, Аэлин небрежно отерла одно о свои одежды и подкинула его своей спутнице.

— Лови! — за мгновение до этого крикнула она.

Кара вздрогнула, попыталась поймать яблоко, но не успела, и то с глухим стуком упало на дорогу. Кара замерла и с укоризной подняла взгляд.

— Хотела проверить мою реакцию — могла просто спросить о ней, незачем было переводить фрукты.

— Ты живешь во дворце, но жалеешь одно упавшее яблоко? — хмыкнула Аэлин. — Как по мне, достойная плата за интересующий меня ответ.

Кара вздохнула, нагнулась и подняла упавший фрукт.

— Ты же не есть его собралась? — Аэлин удивленно приподняла бровь.

— Нет, — буркнула Кара. Она направилась к участку улицы, где росла аккуратно скошенная трава и небольшое деревце. Почти с любовью положив яблоко на траву, Кара несколько мгновений посмотрела на него и кивнула. — На дороге это просто мусор. На траве оно сгниет и станет благодатной пищей для земли, и твой перевод продуктов хотя бы не будет таким бесполезным.

Аэлин нервно усмехнулась, ощутив мимолетный укол стыда.

— Если б я спросила о твоей реакции, я бы получила только слова, а не прямое подтверждение.

— Считаешь, мне был резон об этом врать? — хмыкнула Кара.

— Считаю, что тяжеловато оценить себя со стороны, — пожала плечами Аэлин, протягивая Каре яблоко. — Держи. Больше кидать не буду, обещаю.

— У меня достаточно фруктов во дворце.

— Но не каждый из них протянут охотницей с материка в знак примирения, — улыбнулась Аэлин. — Не злись. Веришь или нет, но для меня ты — загадка не проще Мальстена. Ему я тоже не с первого дня начала верить на слово.

Обыкновенно Кара терпеть не могла, когда ее сравнивают с Мальстеном, но на этот раз почему-то не разозлилась. Вместо того она отметила, что это был первый раз, как Аэлин упомянула имя данталли после инцидента на арене.

Не став развивать эту тему, она, наконец, приняла яблоко из рук Аэлин и с аппетитом вгрызлась в него, вызвав у спутницы дружественную улыбку.

— Что ты так смотришь? — проглотив кусок, спросила она.

— Пытаюсь понять, с чего Мальстен взял, что у тебя нет сердца.

Кара нервно усмехнулась.

— Он так сказал? Что ж, я почти польщена.

— Нет, он так не говорил, но я прекрасно слышала, что он имел это в виду.

— Что ж, как бы то ни было, не понимаю, как ты установила его неправоту по откушенному куску яблока, — усмехнулась Кара.

— Между прочим, о человеке можно много чего сказать, глядя на то, как он ест. Сердце у тебя есть. Больше тебе скажу: ты даже не жестокая. Ты становишься такой, только если вынудят. Не скажу, что ты этим гордишься, хотя иногда ты позволяешь себе насладиться местью. Я угадала?

Кара уставилась на Аэлин, широко распахнув глаза.

— У тебя среди предков агррефьеров не водится?

Услышав этот вопрос, Аэлин заливисто расхохоталась.

— Не поверишь, но Мальстен задавал мне тот же вопрос, — сквозь смех объяснила она. Кара прищурилась.

— Раз уж тема Мальстена перестала быть для нас запретной, и ты уже несколько раз сама упомянула его имя, может, скажешь, что думаешь о той сцене в цирке?

Смех Аэлин оборвался так же быстро, как начался. Она заметно помрачнела.

— По-моему, лучше задать этот вопрос тебе, — ответила она. — Ты наблюдала отношения Мальстена и Ийсары в прошлом. Что ты о них скажешь?

Кара пожала плечами.

— Я не особенно следила за тем, с кем Мальстен спит. Но знаю точно, что Ийсара не была единственной. — Аэлин поморщилась, и Кара укоризненно посмотрела на нее. — Смягчать ничего не собираюсь, учти. Не хотела слышать неприятного, не надо было задавать этот вопрос.

Аэлин невесело усмехнулась.

— Вот, что значит, женщина аркала. Ничего, выдержу. Пусть мое выражение лица тебя не заботит, — ответила она.

— Как скажешь, — серьезно согласилась Кара. — Их было несколько. Четыре точно, может, больше. Все циркачки, но проводил он с ними не больше одной-двух ночей. После как-то мирно расходились. Подробностей не знаю, я в них не вдавалась. — Она вздохнула и нехотя продолжила: — Ийсара почему-то задержалась дольше. Похоже, она положила на него глаз с самого начала его работы в цирке. Надо признать, он долго сторонился ее внимания, но потом…

Она замолчала, и Аэлин кивнула, прекрасно понимая, что было потом.

— Как думаешь, он… ее любил? — выдавила охотница.

Кара крепко задумалась, а затем медленно покачала головой.

— Не думаю. То есть… он был с ней галантен и вежлив, всегда выражал уважение, никогда не относился к ней свысока. Но любви я в его глазах не видела.

Аэлин хмыкнула.

— В глазах Мальстена нужно приноровиться что-то рассмотреть.

— Тем не менее, то, что он любит тебя, у меня сомнений не вызывает, — ухмыльнулась Кара. — Причем, похоже, настолько самоотверженно, что готов будет спасать тебя любой ценой. Это ведь тоже видно. Не говори, что не видишь этого сама.

Аэлин нечего было на это возразить.

— Даже если после этого я его возненавижу…

— Даже если так, — кивнула Кара. — Бэстифар говорил, что Мальстен хотел всеми силами оградить тебя от Колера… — Она вдруг запнулась. Несколько мгновений она молчала, лицо ее подернулось тенью. Затем она решительно взглянула на Аэлин. — Кстати, об этом, — Кара кивнула. — Грядет война, ты ведь понимаешь? Колер вряд ли отступится от своей цели. Он любой ценой хочет убить Мальстена, и Бэстифара его намерения стороной не обойдут.

Аэлин заметила этот воинственный блеск в глазах Кары и изучающе склонила голову.

— Я это знаю. И я сказала Мальстену, что никуда не побегу, когда это случится.

— Да. Я понимаю. Я тоже. — Кара многозначительно кивнула. — Я прекрасно вижу, что ты всегда начеку, всегда готова отражать атаку, откуда бы она ни пришла. Ты выжила, сражаясь с иными на материке, а значит, ты опытный боец.

Аэлин понимала, куда она клонит.

— Хочешь, чтобы я тренировала тебя? — прищурилась она.

— Я вовсе не новичок, как может показаться! — воинственно воскликнула Кара. — Мне доводилось… держать в руках оружие и применять его, чтобы защищать себя. Но я прекрасно понимаю, что впереди нас ждут не простые уличные стычки. Для военных сражений я не подготовлена.

Аэлин передернула плечами.

— На Войне Королевств я тоже не сражалась, — напомнила она.

— Твои навыки отмечали даже кхалагари, которых Бэстифар отправлял на материк. — Кара буравила ее взглядом. — Аэлин, я не стану прибегать ни к угрозам, ни к мольбам. Ты знаешь, почему я об этом прошу. Спрашиваю один раз и без подвоха: ты поможешь, или нет?

Несколько мгновений охотница молчала, пораженная решимостью царской любовницы. А затем:

— Да, — кивнула она. — Да, помогу.

— Прекрасно! — встрепенулась Кара. — Когда начнем?

— Хоть бы и прямо сейчас, — улыбнулась Аэлин.

Кара напряглась, оглядевшись по сторонам, и когда она вновь перевела на охотницу глаза, в горло ей смотрело острие искусно спрятанного стилета, который Аэлин каким-то образом умудрялась не демонстрировать все это время, храня его в правом рукаве и маскируя одеждой.

— Урок первый, — кивнула она, — никогда не отворачивайся от потенциального противника. Тренируй боковое зрение и учись реагировать на опасность всем телом.

— Ты все это время была при оружии? — изумилась Кара.

— Урок второй: всегда рассчитывай на то, что противник вооружен. В случае с иными это почти всегда так.

Кара вздохнула, и Аэлин ловким движением убрала стилет обратно в рукав.

— Как его не обнаружили при обыске?

Охотница пожала плечами.

— Паранг отвлекал на себя внимание. Урок третий: женщин всегда досматривают менее тщательно. Более… гм… развязно, и от этого всегда гадко, но внимание досмотрщиков часто смещается. И в этом — большая ошибка.

— Всегда иметь при себе спрятанное оружие, которым можно легко воспользоваться, — хищно улыбнулась Кара.

— И которое будет максимально незаметно. Идеально, если это будет украшение, которое привлечет немного внимания своей ценностью. — Взгляд охотницы сделался холодным и серьезным. — Должна тебя предупредить: обучиться сражаться, как я, можно, только постоянно оставаясь бдительной. Если ты действительно хочешь учиться, с этой минуты нападения нужно будет ждать, откуда угодно, а реагировать на него придется тем, что окажется под рукой. Теперь скажи честно: ты готова променять спокойную дворцовую жизнь на такое обучение?

Кара опустила голову, но, вопреки ожиданиям Аэлин, на лице ее отразился не смиренный отказ от своей затеи, а печальная усмешка.

— Знаешь, моя жизнь во дворце никогда не была спокойной.

***

Грат, Малагория

Двенадцатый день Паззона, год 1489 с.д.п.

Хорошо. Тогда скоро приступим к твоему обучению. — Эти слова Мальстена Ормонта вот уже восемь дней не выходили у Дезмонда из головы. Спокойное, холодное обещание, от которого веяло чем-то недобрым. Похожие чувства у Дезмонда вызывали угрожающе хищные улыбки Бэстифара — за ними буквально читался какой-то план. Однако на недобром предчувствии сходство заканчивалось. За время короткого знакомства на арене цирка Дезмонд успел понять, что Мальстен Ормонт сделан из совершенно другого теста. Он не пытался специально устрашить или запутать противника, не строил многоступенчатых планов, не просчитывал на несколько шагов вперед те действия, которые его оппонент должен был совершить, но при этом от одной лишь мысли о будущем обучении у Дезмонда дрожали колени. Эта удивительная сдержанность, казавшаяся такой естественной, будто Мальстен вел себя так с детства… этот холодный колкий взгляд, пронизывающий до костей… этот спокойный голос, который делал любую угрозу в разы страшнее — все эти детали выдавали в Мальстене Ормонте существо жестокое и хладнокровное, и лишь отсутствие крутого нрава могло защитить тех, кто угодил к нему в немилость, от его гнева.

Каким может быть Мальстен Ормонт в гневе, Дезмонд боялся даже представить.

А ведь мне, скорее всего, придется это узнать, — сокрушенно думал он, вспоминая случай, когда Мальстен оборвал нити прямо на представлении. Дезмонд тогда едва не ускользнул в забвение от боли расплаты. Насильственный обрыв связи с марионетками, по его мнению, должен был быть запрещен на какой-нибудь тайной конвенции всех данталли Арреды.

Впрочем, Дезмонд не был уверен, что многим данталли под силу такой фокус.

Проклятье, кто же обучал его самого и как долго муштровал его, раз сейчас он проделывает это с такой легкостью? — скрипя зубами от злости, думал он уже после того, как явился Бэстифар и избавил его от мук расплаты.

По правде говоря, Дезмонд думал, что день того представления и станет первым днем муштры, и вместо Бэстифара к нему придет Мальстен и спокойно прикажет: «терпи». Однако этого не произошло в тот день. И даже на следующий. Хотя, казалось, это был самый благоприятный момент для начала обучения…

С первой встречи на арене Дезмонд проводил все время в напряженном ожидании, хотя каждый удар сердец подсказывал ему избегать встречи с Мальстеном. Первое время он даже радовался, что его не вызывают для обучения, но когда миновало четыре дня, тягучее ожидание начало становиться невыносимо тяжелым. После обрыва нитей во время представления Дезмонд решил, что еще немного, и у него не останется сил бояться.

Может, заявиться к нему самому? Может, этого он от меня и ждет? Инициативы в обучении? Может, он хочет, чтобы я показал, насколько сильно хочу остаться в цирке после того провала?

При мысли о том, чтобы воинственно заявиться к Мальстену и возмущенно заявить о своей готовности обучаться, Дезмонда скручивал приступ дурноты. С момента, как он поселился в гратском дворце, он не думал, что встретит существо, способное напугать его сильнее, чем Бэстифар, однако Мальстен нагонял на него почти животный ужас. Явиться к нему самостоятельно? Проще уж вытерпеть расплату в режиме прежних двух часов!

За восемь дней страх совершенно измотал Дезмонда, но так и не истощился настолько, чтобы перерасти в бессильное, почти скучающее безразличие. Желания сдвинуть тягучее ожидание с мертвой точки собственными силами у него так и не появилось, поэтому, когда утром на двенадцатый день Паззона к нему явился стражник и попросил его прийти на арену, Дезмонд искренне обрадовался и даже ощутил прилив сил, хотя волнение грозилось заставить его исторгнуть из желудка недавний завтрак.

До цирка Дезмонд бежал почти вприпрыжку, чуть не налетев на нескольких стражников в красном, которых он поначалу принял за часть длинных штор.

На арене его ожидал Бэстифар — как всегда, в алой рубахе, превращавшей его для Дезмонда в размытое пятно. Мальстен Ормонт тоже был здесь — в черном камзоле, сшитом на малагорский манер, вокруг которого оборачивался широкий синий тканевый пояс. Сорочка и штаны также были черными, как и высокие сапоги, доходившие до середины голени. Бледное лицо, чуть растрепанные каштановые волосы, легкая щетина и холодные сосредоточенные серо-голубые глаза — сам Жнец Душ, не иначе! Дезмонд ощутил волну дрожи при виде мрачного анкордского кукловода. Отчего-то сейчас он легко воображал себе этого данталли на поле боя при дэ’Вере, держащего сотню нитей одновременно.

— А! Дезмонд! — воскликнул Бэстифар, обернувшись к нему. — Мы тебя заждались.

Дезмонд уже научился различать его мимику по звучанию голоса, поэтому знал, что сейчас на лице малагорского царя играет широкая хищная улыбка.

— Не преувеличивай, — спокойно возразил Мальстен. — Мы пришли сюда совсем недавно, и ждать нам пришлось недолго.

Дезмонд едва не раскрыл рот от изумления. Он знал, что Бэстифара опасаются очень многие — даже среди его любимой цирковой труппы мало кто осмелился бы открыто перечить ему. Разве что, Ийсара? Но она всегда была слишком смелой, даже чересчур. Впрочем, и она настороженно следила за реакцией аркала и была готова ретироваться в случае чего.

От Мальстена же не исходило ни малейшей опаски. Он совершенно не боялся аркала со вспыльчивым нравом и говорил с ним так, будто это было самое безобидное существо на свете.

— Время — понятие относительное, — фыркнул Бэстифар, легко спустив анкордскому кукловоду его дерзость.

— Вот и отнесись к нему так, чтобы не нервировать мне ученика, — парировал Мальстен, оставшись совершенно бесстрастным. Взгляд его обратился к названному ученику, и он одарил его сдержанным приветливым кивком. — Доброго утра, Дезмонд.

— О… я… да… Доброго и вам. Я… очень рад наконец начать обучение. — Он осекся и округлил глаза, подумав, что слово «наконец» было лишним.

Мальстен едва заметно улыбнулся — если это легкое подергивание уголка губ вверх можно было принять за улыбку — и смиренно кивнул.

— Должен извиниться. Я и впрямь заставил тебя долго ждать, это было невежливо с моей стороны.

Бэстифар издал резкий смешок, наблюдая за тем, как постепенно округляются глаза Дезмонда.

— Ты полегче с ним, мой друг. Глядишь, он грохнется в обморок от твоей деликатности, и никакого обучения не получится, — скороговоркой произнес он, легко толкнув Мальстена в бок.

Дезмонд смущенно пожевал губу. Манера общения этих двоих выбивала его из колеи, и он чувствовал себя неуместно. Хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, лишь бы не стоять здесь под насмешливыми взглядами Бэстифара и обезоруживающими репликами Мальстена. К слову, последний не только умудрялся перечить малагорскому царю, но и совершенно безнаказанно его игнорировать. На последнюю реплику Бэстифара Мальстен ничего не ответил. Он просто кивнул и повернулся к арене.

— Друзья мои, ваш выход! — вдруг воскликнул он.

Дезмонд вновь изумился: ему казалось, что Мальстен Ормонт никогда не повышает голос. При этом торжественный призывный клич в его исполнении показался удивительно органичным. Дезмонд представил себе, как выглядел бы сам, позвав артистов с той же интонацией, и едва не поморщился — это выглядело бы слишком искусственно.

Тем временем на арене появилось пятеро цирковых. Дезмонд приметил, что среди них не было Ийсары. Зато он узнал силача Кирима, гимнастку Риа, акробатку Зарин, фокусника Данара и танцовщицу Юстиду.

Мальстен тем временем снова повернулся к Дезмонду.

— Эти артисты любезно согласились помочь нам в тренировках. Постепенно к ним будут добавляться музыканты и другие работники арены. Я заметил, что ты в своих представлениях контролируешь не всех. Тебе сложно сосредотачиваться на специфике разных номеров, и ты предпочитаешь просто не вмешиваться в некоторые. Боюсь, в этом цирке от тебя требуется нечто иное.

Дезмонд с трудом сглотнул тяжелый ком, подступивший к горлу. Он понимал, как непросто ему будет сконцентрироваться под пристальным взглядом Мальстена. Присутствие Бэстифара было и вовсе невыносимым.

— Ясно… — выдавил Дезмонд, и голос его прозвучал предательски надтреснуто.

— Мне прямо не терпится посмотреть, во что ты его превратишь под конец обучения, — осклабился Бэстифар.

— К слову об этом, — Мальстен внимательно посмотрел на аркала. — Смотреть ты не будешь. Покинь арену, будь так любезен.

Дезмонд не поверил своим ушам.

И, похоже, не он один.

— Что? — Бэстифар нахмурился. Голос его впервые за время этой встречи зазвучал серьезно и даже растерянно.

— Прости, Бэс, но если ты хочешь практической пользы от этого обучения, ты должен уйти, — покачал головой Мальстен. — Мы условились только о самом факте обучения, а не о том, что ты будешь за этим наблюдать.

— Хочешь сказать, мое присутствие сбивает ваш художественный настрой? — хмыкнул Бэстифар.

— Нет, просто Дезмонд с этого момента мой ученик, и я не смогу нормально с ним работать, пока ты будешь унижать его. Ответить тем же он тебе не может, ты это знаешь и пользуешься этим. Прости, но я не могу этого допустить. Во всяком случае, не во время занятий.

Бэстифар сложил руки на груди.

— Может, спросим у самого Дезмонда, что он об этом думает? — прищурился он.

Не впутывайте меня в это, — взмолился Дезмонд про себя.

— Прости, но меня не волнует, что он думает, — прикрыв глаза, ответил Мальстен. — Боюсь, что на других условиях я попросту откажусь его обучать.

Бэстифар хмыкнул.

— Ты всегда был чересчур принципиальным.

— Дело не в моих принципах, Бэс. Дело в том, что из этого просто не выйдет никакого толку, если ты останешься. Пожалуйста, пойми правильно. Как только тебе будет, на что посмотреть, я тебя непременно извещу. А теперь покинь арену, будь так добр.

Несколько мгновений угнетающая тишина звенела от напряжения, а затем аркал глубоко вздохнул и опустил голову.

— Хорошо, Мальстен. Будь по-твоему. Ты — художник.

Дезмонд, не веря собственным глазам, наблюдал, как Бэстифар покорно покидает арену. Как только он скрылся из виду, Мальстен обратил свой пронзительный взгляд на новоиспеченного ученика и кивнул.

— Начнем? — спросил он.

Дезмонд подошел к нему.

— И… что я должен делать? — неловко потупившись, спросил он. — У тебя есть какой-то… план, или что-то вроде того?

— Что-то вроде того, — хмыкнул Мальстен. — Когда-то давно я был на твоем месте, и Бэстифар сказал мне, чтобы я показал в представлениях то, что вижу сам. Это мне и будет интересно: твое видение. — Он посмотрел на собравшихся. — Начнем с простого. Перед тобой пять человек из цирковой труппы. У каждого из их номеров своя специфика. Покажи ее.

Дезмонд качнул головой.

— По очереди?

— Разумеется, нет, — строго ответил Мальстен. — Сделать так, чтобы люди двигались одинаково, легко. Но ведь арена цирка — сложный организм, в котором каждый артист или разнорабочий отвечает за свою функцию. К примеру, Данар хорошо знает, какие движения должен совершать, чтобы создавать иллюзии прямо на глазах у зрителей. Возможности тела Кирима позволяют ему поднимать вес, недоступный другим людям. Гибкость Риа творит чудеса на трапеции. Юстида завлекает зрителя танцем, а Зарин способна пройтись по канату под самым куполом, держа дополнительный груз, и не упасть. Твоя задача — управлять ими одновременно так, чтобы они были подстрахованы, чтобы из их движений был исключен любой огрех, а номер при этом не потерял своей изюминки.

Дезмонд нервно усмехнулся.

— Ты, вроде, говорил, начнем с простого…

Мальстен склонил голову набок.

— Дезмонд, ты данталли. Это и есть просто. — Заметив, что ученик смущенно потупился, он смягчил взгляд и понимающе кивнул. — Кто тебя обучал?

Дезмонд пожал плечами.

— Поначалу мать. Но она… больше учила скрываться и как можно меньше применять нити. В Аллозии Красный Культ не так страшен, как на материке, но моя мать все равно опасалась его… и людей. Того, что они могли нас выдать.

Мальстен кивнул.

— Мне это знакомо. И все же ты применял нити.

— Да. При матери редко, потом, когда она умерла, стал чаще. Но… меня никогда не обучали этому так, как тебя. То есть… я не знаю, каким было твое обучение, но слышал от Бэстифара, что у тебя был учитель. Со мной… было не так.

Мальстен кивнул.

— Ясно. — На его лице читался вопрос: «как же ты продержался столько времени в цирке, будучи таким неумехой?», но он его не задал. — Что ж, тогда придется упрощать задачу. Начнем с азов. Свяжись нитями с каждым из этих людей и не мешай им.

Дезмонд непонимающе прищурился.

— То есть… связаться и не влиять?

— Именно.

— Но какой в этом смысл?

— Ты должен рассеять внимание. Почувствовать, как движется каждый из артистов, и понять, почему именно так. Ты должен смотреть на это не только со стороны, но и изнутри. Тебе ведь знакомо ощущение, когда начинаешь видеть чужими глазами? Тебе нужно его развить, вплести в свое сознание. Научиться не влиять на людей, а чувствовать их.

Дезмонд покривился.

— То есть, мне нужно будет пережить расплату за то, что я просто… подержусь нитями за людей?

Мальстен приподнял бровь.

— За применение нитей всегда приходит расплата, это естественный процесс.

— Но я ведь ничего не сделаю…

— Дезмонд, иначе тебе не научиться работать в цирке постановщиком. Ты попросту угробишь артистов своими фантазиями, если не будешь чувствовать, как именно их страховать и что убирать. Артисты прекрасно знают, что им делать, и лишь когда натянется нить, ты почувствуешь, что нужна твоя помощь.

— Но если представление ставлю я, я ведь должен влиять…

Мальстен прищурился: ему явно не понравился капризный тон ученика.

— В цирке за нити не всегда нужно тянуть, а вот контролировать ситуацию нужно постоянно, чтобы представление было красивым, и при этом никто не пострадал. Мы не влияем ради самого влияния, Дезмонд. Эти люди — они ведь не игрушки тебе, нельзя же всерьез считать их марионетками! Не знаю, чему учила тебя мать, но если этому, она была в корне неправа. — Он покачал головой. — Что до расплаты… Находясь в связи с человеком, ты получаешь его жизненную энергию на то время, пока управляешь им. Разве за это не справедливо расплатиться?

Дезмонд поморщился, покосившись на артистов. Те стояли и смотрели в неопределенную точку пространства отсутствующим взглядом.

— Ты так откровенно говоришь об этом при них, — тихо заметил он.

— Перед занятием я с их разрешения проник в их сознание и заставил их не слушать наш с тобой разговор.

Дезмонд округлил глаза.

— Что?! Они нас… не слышат?

— Полагаю, им это без надобности, учитывая, что мы с тобой обсуждаем, — спокойно кивнул Мальстен.

— И когда они должны очнуться?

— Как только ты с ними свяжешься. Так что сделать это все равно придется.

— И они на это согласились?

— Они мне доверились. Да.

Дезмонд прерывисто вздохнул.

— Если ты хочешь, чтобы с тобой они были столь же открыты, ты должен научиться работать правильно. Другого способа нет.

Дезмонд сжал руки в кулаки.

— Послушай, — Мальстен подошел к нему и положил руку ему на плечо, — нам с тобой многому предстоит научиться, и я должен знать, что ты готов. Если ты действительно хочешь остаться в цирке, тебе придется пойти на мои условия и слушаться беспрекословно. Иначе, боюсь, Бэстифар решит, что это гиблая затея, и тебе придется покинуть цирк. Ты понимаешь?

Дезмонд нехотя кивнул.

— Тогда приступай.

Из рук Дезмонда протянулись пять черных нитей, разглядеть которые мог только он сам и Мальстен. Взгляд цирковых мигом прояснился.

— А теперь, дорогие друзья, можем начинать творить искусство, — улыбнулся Мальстен, и Дезмонд был готов поклясться, что в этой улыбке было нечто, напоминающее Бэстифара.

***

— Не пытайся влиять! — строго произнес Мальстен, замечая, как нить, ведущая от ладони Дезмонда к Зарин, начинает натягиваться. Движения акробатки, до этого грациозно шествующей по небольшой перекладине, которую установили на двух шестах на арене, стали чуть более резкими. Мальстен сразу понял, что Дезмонд пытается подчинить ее своей воле, но толком не понимает, как сохранить прежнюю плавность ее движений. Это знала сама Зарин, но у нее было недостаточно свободы действий.

Мальстен нахмурился, глядя на эту волевую борьбу.

Лицо Зарин было напряжено, глаза выдавали заметную опаску.

Дезмонд издал тихий стон. На лбу его выступали капельки пота, он то и дело закусывал нижнюю губу, стараясь не терять концентрацию на марионетках. Мальстен изучающе смотрел на него, изумляясь тому, каких усилий требует эта простая тренировка.

Боги, не может же быть, чтобы это было настолько сложно, — думал он, вспоминая уроки Сезара Линьи.

Связывайся с ними, но не управляй. Чувствуй людей, убеждай их в том, что все действия они совершили по собственной воле. Твое влияние должно быть для них не существеннее случайно подвернутой ноги или, наоборот, успешно пойманного упавшего яблока. Когда они не смогут даже подумать, что действовали по воле данталли, тогда твое воздействие станет искусством, которое поможет тебе обезопасить себя от Культа, — говорил когда-то учитель. И он был прав. Похоже, Дезмонда мать учила совершенно иначе, и сейчас это совсем не играло ему на пользу.

Но, надо отдать должное, он старался. Нить ослабилась, и движения Зарин снова сделались свободными.

— Тебя сильно выдают их выражения лиц, — осторожно заметил Мальстен. — Ты же чувствуешь, как они напрягаются, когда ты влияешь на них. Этот момент ты мог бы скорректировать.

Дезмонд скрипнул зубами.

— То ты говоришь не пытаться влиять, то оказывается, что что-то я могу корректировать! — обиженно буркнул он.

Похоже, он терял терпение. Они практиковались уже больше двух часов, и за это время у Дезмонда наметились некоторые успехи, хотя ему все еще было довольно сложно работать мягко и выборочно. Мальстен невольно вспоминал, что его художественное руководство нередко называли ювелирной работой. Дезмонд же больше походил на каменотеса. Он работал грубо, влиял слишком явно, воплощая собой все то, что приписывали демонам-кукольникам легенды, которыми селяне пугали своих детей по ночам. По правде говоря, Мальстен даже не думал, что данталли бывают такими. Впрочем, он понимал, что ему самому доводилось иметь дело только с Сезаром Линьи, а о своем родном отце он лишь слышал рассказы.

Много ли таких данталли, как Сезар?

Много ли таких, как Дезмонд?

У Мальстена не было ответов на эти вопросы, как и на те, которые возникали у него насчет себя самого.

Контроль тела и сознания одновременно… участие в собственных постановках… прорывы сквозь красное… умение зацепиться за новую марионетку, если ее видят глаза предыдущей… красная нить…

По всему выходило, что способности Мальстена уникальны — трудно было не убеждаться в этом, глядя на потуги Дезмонда. Однако Мальстену с трудом удавалось произнести «я уникален» даже мысленно. Он никогда так не считал.

Дезмонд тем временем, похоже, понемногу привык к осторожной работе с нитями. Контролировать выражения лиц своих марионеток он, правда, пока еще не мог. Мальстен подумал, что для первого раза этого вполне достаточно.

— Отпускай их, Дезмонд, — удовлетворенно кивнул он.

— Прямо сейчас?.. — Голос Дезмонда дрогнул. Похоже, едва успев забыть о грядущей расплате, он сейчас вспомнил о ней и тут же ощутил страх, из-за которого нити натянулись сильнее, сковав движения артистов.

— Прямо сейчас, — с легким нажимом повторил Мальстен.

Нити лишь напряглись сильнее, и шаг Зарин по перекладине при развороте мог стать роковым.

Мальстен шевельнул пальцами и выпустил пять черных нитей наперерез тем, что тянулись к руке Дезмонда. Обрыв связи с марионетками всегда был болезненным, этот урок Мальстен выучил хорошо, поэтому для него не стало сюрпризом то, что Дезмонд со стоном повалился на пол и сжался в комок от боли.

Зарин спустилась с перекладины, а Риа — с полотен. Остававшиеся на арене Юстида, Данар и Кирим замерли, глядя на развернувшуюся перед ними сцену.

Им не обязательно это видеть, — подумал Мальстен, и усилием воли заставил их покинуть арену на то время, пока не придет черед вернуть их и продемонстрировать Дезмонду то, как должна в идеале выглядеть его работа.

— Вставай, — строго сказал Мальстен.

— Ты оборвал нити, проклятый изверг! — в сердцах простонал Дезмонд. — Опять! Зачем ты это делаешь?!

— Обрыв нитей — это больно, но ты контролировал артистов всего пару часов, и ни на ком из них не было красного. — Голос Мальстена остался бесстрастным. — То, что ты переживаешь, не так страшно, как ты пытаешься показать. Поверь, я очень хорошо знаю, о чем говорю.

Дезмонд лишь сильнее сжался, лежа на полу. Мальстен поморщился, вспоминая, как к подобным проявлениям слабости относился Сезар Линьи. В Дезмонде, скрючившемся на полу цирка, он видел отражение себя самого — ребенка или подростка, который частенько падал, не выдерживая боли, перед лицом не ведающего пощады учителя.

Меня поднимали и начинали тренировку заново. Каждый день по несколько раз. Как только заканчивалась расплата, и я мог снова применять нити, все продолжалось. Я пережил это еще в детстве. Если мать учила Дезмонда работе с нитями, должна была учить и хоть какому-то мужеству перед лицом расплаты.

— Вставай, — повторил Мальстен. — Ты данталли. Сама твоя природа задумана так, чтобы ты мог пережить эту боль, и просить жалости здесь не за что.

Дезмонд прерывисто вздохнул. Он оперся на пол и попытался подняться, однако тут же рухнул обратно и застонал громче.

— Хватит, Дезмонд, поднимайся, — закатил глаза Мальстен.

— Не могу! — со злостью протянул Дезмонд.

— Можешь. Просто плохо пытаешься. Ты лелеешь свою слабость.

— Откуда… — Дезмонд сделал паузу, чтобы перевести дух. — Откуда в тебе столько жестокости к слабости? Почему она так неприемлема для тебя?

Вопрос отчего-то ударил Мальстена, как пощечина.

Вставай. Как только расплата схлынет, повторим попытку, — эхом зазвучал у него в ушах голос Сезара. Мальстен выдохнул.

— А откуда в тебе — столько нежности к ней? — презрительно спросил он. Голос зазвучал предательски глухо и чужеродно. — Можно подумать, в детстве твоя мать во время расплаты баюкала тебя и увещевала, что скоро все пройдет.

— А тебя — нет? — Голос Дезмонда вдруг дрогнул, словно от слез, и почему-то Мальстен ощутил неприятный удар изнутри. Как будто оба его сердца попытались пробить себе путь наружу через грудную клетку. Внутри него скользнула какая-то мысль, но он отмел ее так быстро, что даже не сумел толком осознать.

От того, чтобы применять нити, ты не удержишься. Ни один данталли не может навсегда отречься от своих сил. И если к тому моменту, когда ты их применишь, ты не будешь подготовлен к расплате, которая неминуемо придет, люди тут же поймут, кто ты. И знаешь, что будет потом? Тебя убьют, как убили твоего настоящего отца. Твоя мать умоляла меня, чтобы я избавил тебя от подобной участи. И я этим занимаюсь. Другого способа нет, Мальстен, только этот. Только учиться терпеть, и терпеть так, чтобы не привлекать людского внимания. Иначе — смерть, ты понимаешь?

— Меня — нет, — холодно ответил он.

Дезмонд сделал новую попытку встать, и на этот раз ему это удалось. Дрожа и пошатываясь, он ухватился за спинку ближайшего зрительского места и, бледный, как Жнец Душ, уставился на Мальстена. Глаза его и впрямь были влажными от слез.

Мальстен с трудом удержался, чтобы не отступить от него на шаг. Ему показалось, что Дезмонд и впрямь жаждет успокоения в родительских объятиях, а его слезы пронизаны жалостью к себе. Мальстен уже и не помнил, каково это — жалеть себя за боль расплаты. С самого начала обучения у Сезара он не получал за подобную жалость ничего, кроме презрения и наказания.

Я ведь должен понимать, почему Дезмонд испытывает эту жалость, никто не пытался выжечь ее из него. Я сам когда-то испытывал ее. Отчего же он так мне… противен? — недоумевал Мальстен.

Тело Дезмонда била дрожь. Он выглядел так, что вообразить более несчастное существо было почти невозможно. Еще немного, и по нему мог бы запросто зазвучать поминальный крик аггрефьера.

— Возьми себя в руки, — произнес Мальстен. Если прежде его голос казался просто спокойным, то теперь из него начисто исчезли любые чувства. Не осталось ничего, кроме безучастной, холодной сухости. Взгляд не выражал ничего и стал так мало походить на человеческий. — Если хочешь чему-то научиться, тебе не жалости надо искать, а мастерства и терпения. В жалости никакого толку, и неважно, будешь ты жалеть себя сам или это будет делать кто-то другой.

Понимая, что не найдет у Мальстена никакого сочувствия, Дезмонд дрожащей рукой отер лицо от слез и попытался восстановить дыхание, пережидая волну боли.

— Легко тебе говорить… ты держишь нити, — полушепотом выдавил он.

Мальстен с укоризной посмотрел на него.

— Считаешь, если я отпущу, я тут же признаю свою неправоту? — хмыкнул он.

— Считаю, что тебе будет сложнее указывать мне, что делать, как только ты ощутишь то же самое! — с жаром бросил он.

Мальстен закатил глаза.

— Собирать артистов, чтобы я потом мог продемонстрировать тебе, как нужно управлять нитями, ты сам будешь? — спросил он.

Дезмонд, несмотря на боль, сумел растянуть губы в презрительной ухмылке.

— Видишь, что ты делаешь? Ты боишься расплаты так же, как и я, и оттягиваешь ее наступление! Не надо отрицать этого.

Я переживал нечто похуже, чем ты можешь вообразить, — со злобой подумал Мальстен, но одернул себя. Дезмонд все-таки работал в цирке и поставил уже не одно представление. Каждый раз после них он пользовался помощью Бэстифара, а значит, его расплата каждый раз чуть усиливалась. Стало быть, он может вообразить уровень расплаты своего учителя, этого не стоило отрицать.

Мальстен со скучающим видом встретил отчаянный болезненный блеск, с которым его сверлили глаза новоиспеченного ученика. В следующий миг он отпустил нити.

Дезмонд уставился на Мальстена с жадным мстительным блеском в глазах. Он ждал, когда анкордский кукловод издаст стон, покачнется или хотя бы покривится, но этого не произошло. Лишь внимательный взгляд мог заметить, как плечи Мальстена слегка сгорбились, как будто на них надавила усталость, и держать их прямо стало тяжело. Лицо — и без того бледное — стало голубовато-белым, глаза будто запали, и под ними пролегла тень, однако ни выражение лица, ни поза, ни голос не изменились.

— Доволен? — спросил Мальстен.

Дезмонд, тяжело дыша, постарался выпрямиться, продолжая держаться за зрительское кресло. Он недоуменно уставился на Мальстена.

— Ты ничего не чувствуешь? — спросил он.

Если б Мальстен не был уверен, что улыбка сейчас выйдет похожей на мучительную гримасу, он бы улыбнулся. Мог ли Дезмонд знать, как далеко от истины его предположение? Жгучая боль прокатывалась волнами по телу Мальстена, и он утешал себя лишь тем, что бывало и хуже.

— От расплаты не уходят, — уклончиво ответил он Дезмонду. — Но ее можно научиться терпеть.

Дезмонд покривился. Несколько мгновений он переводил дух, пока его собственная расплата давала ему передышку. Она постепенно слабела, хотя до того, как она схлынет окончательно, оставалось еще много времени.

— Не терпеть… — с усталой улыбкой выдавил он, — а не выдавать. Вот, что ты делаешь. Ты не испытывать ее стыдишься, а показывать!

Дыхание Мальстена, до этого момента остававшееся ровным, прерывистым. По лицу пробежала тень.

Расплата — зрелище.

Зрители захотят еще.

Мальстен попытался сбросить с себя странное наваждение, тревогой взметнувшееся внутри.

— Если люди увидят расплату, они…

— Могут выдать, да! — закончил за него Дезмонд, сильно скривившись от боли и опустив голову. Он продолжил, лишь когда волна расплаты начала чуть отступать. — Но не здесь… — Из его голоса, казалось, ушли остатки сил, но он повторил: — Не здесь.

Мальстен сделал над собой усилие, чтобы сдержать волну охватившей его дрожи.

Хватит! — воскликнул он про себя, хотя толком не сумел понять, что именно хочет остановить.

— Ты говоришь так, будто намереваешься всю жизнь прожить под опекой Бэстифара. Разве ты не понимаешь, что все может измениться в одночасье, и тебе придется иметь дело со своей расплатой самостоятельно? — Он ощутил, как волна боли ослабевает, ведь его контроль над марионетками был совсем недолгим. Голос начал набирать прежнюю силу. — Если ты окажешься на материке… или даже в Аллозии, никто не станет тебе сочувствовать. Везде, кроме Малагории — конкретно Грата — твои муки будут лишь поводом с тобой расправиться.

Дезмонд покривился.

— Ты… постоянно делаешь упор на сочувствие. Неужели ты его так не выносишь? Ты ведь не делаешь ничего плохого, когда ставишь представления! Почему ты считаешь, что не заслуживаешь сочувствия за боль, которая после этого приходит?

Единственная польза может быть в твоем терпении. Учись терпеть молча, — вспомнил он слова Сезара.

— От него никакого толку.

— То, что до тебя есть кому-то дело, по-твоему, так бесполезно? — печально усмехнулся Дезмонд.

Мальстен вновь ощутил странный внутренний удар.

— Во время расплаты любое внимание — лишнее, — выдал он.

— Неужели ты действительно так думаешь? — протянул Дезмонд. — В таком случае, я искренне тебе сочувствую…

— Хватит, — строго оборвал он, удивительно резко приподняв подбородок с вызовом. — На сегодня занятие окончено. Продолжим… — Он запнулся на полуслове, не добавив слово «завтра». — Я извещу тебя, когда нужно будет явиться в следующий раз.

С этими словами он резко развернулся и зашагал прочь с арены.

***

Выходка Мальстена на арене поначалу удивила и разозлила Бэстифара, однако, вернувшись во дворец и детально вспомнив, что происходило в цирке, он поостыл и даже в чем-то согласился с другом. Воистину, если бы Дезмонду пришлось пробиваться не только через строго наставника в лице легендарного анкордского кукловода, но еще и через малагорского царя, волнения было бы столько, что из обучения и впрямь ничего бы не вышло.

Впрочем, частично Бэстифар верил и в то, что выдворение его с арены было своеобразной местью Мальстена — что бы он ни говорил, он ревностно относился к цирку, и его задело, что Бэстифар нашел ему замену на посту постановщика. Да еще и такую никудышную!

Что ж… месть вышла что надо, этого аркал не мог не признать. Справедливая, в меру деликатная, но строгая и бесстрастная — как раз в духе Мальстена.

Видят боги, а я уже и отвык от того, чтобы кто-то перечил мне на арене, — с усмешкой подумал Бэстифар, вспоминая, как сильно Мальстен разозлился на него за смерть гимнастов. А тот его выпад, можно сказать, положил начало амбициям Бэстифара и его притязаниям на малагорский трон.

Надо признать, из затей Мальстена обычно выходит что-то дельное, — подумал аркал.

Он неспешно прогуливался по коридорам дворца, ожидая, когда закончится первая тренировка Дезмонда. Да, ему не позволили присутствовать на арене, но расспрашивать никто не запрещал! Расспрашивать Мальстена, конечно, то еще удовольствие, словоохотливостью он никогда не отличался, но это не значит, что попытки того не стоят.

Внезапно Бэстифар замер.

Нечто темным ураганом пронеслось по коридору и прошмыгнуло в покои, выделенные Мальстену. Высокая резная дверь тихо притворилась, хотя, скорее всего, человекоподобный ураган предполагал, что она громко хлопнет. Если б не специальный механизм доведения, так и вышло бы — хвала малагорским мастерам, берегущим чувствительные уши дворцовых обитателей.

Бэстифар несколько мгновений простоял недвижно, пытаясь понять, что увидел. Затем сорвался с места и широкими шагами преодолел расстояние, отделявшее его от комнаты друга. Он зашел без стука и замер у двери, ища глазами Мальстена. В самой комнате его не было видно, и аркал прошел на балкон.

— Неужели это несуразное создание так оскорбило твой чувствительный взор, что ты готов рвать и метать? — с усмешкой спросил он, но осекся.

Мальстен стоял к нему спиной, опираясь на тонкое резное мраморное ограждение. Его расставленные в стороны руки с такой силой сжимали камень, будто он собирался вырвать из него два внушительных куска. Голова была опущена, плечи горбились.

Бэстифар вмиг растерял все остроты, вертевшиеся в голове минуту назад. Он вновь ощутил нечто странное — то же, что чувствовал, когда Мальстен объяснял ему причины побега.

Я не понимаю. Ты сказал, что жизнь в Грате была для тебя самым лучшим периодом. Как можно говорить о чем-то счастливом так, будто это причиняет тебе боль? Ее ведь… нет. Реальной. Я бы знал. Но тебе, как будто… всегда… Я не могу понять, — вспомнил он собственные слова. Вспомнил он и то, что не осмелился договорить свою догадку. На его вкус, это звучало слишком безумно. Слишком странно. Так не должно было быть.

Тогда что же это сейчас? — недоуменно подумал Бэстифар, несколько раз моргнув, словно пытаясь сбросить с себя странный морок.

А ведь он и раньше это чувствовал, с первого дня знакомства с Мальстеном. Кара с усмешкой называла это странным влечением, он сам — любопытством, но ведь что-то заставляло его стремиться оказаться рядом с этим проклятым данталли, хотя, видят боги, Бэстифар шим Мала не припоминал за собой подобной навязчивости.

Он вспомнил недавний разговор с Аэлин Дэвери. Она говорила о его способностях, как о пытках, используя для примера душевные страдания.

Ты отвлекаешься, но ничего не помогает. Оно постоянно напоминает о себе.

Бэстифар задумался. По описанию очень похоже на то, что чувствуют раненые, больные или данталли во время расплаты… Они чувствуют это физически, в теле. Каково это, Бэстифар не знал, но он нехотя признавал, что понимает, как могут давить страдания душевные. Если хоть на миг предположить, что, сосредоточившись, аркал может уловить нечто подобное…

Тебе будто всегда больно, — осмелился закончить свою мысль Бэстифар, глядя в спину Мальстену.

Могло ли такое быть?

Бэстифар попытался привычными методами распознать эту боль и взять ее под свой контроль, но не смог. Она словно ускользала от него, стоило ему лишь попытаться на ней сосредоточиться.

Мальстен тем временем оставался недвижим и не оборачивался, продолжая сжимать руками мраморное ограждение. На предыдущий ироничный вопрос он предпочел не отвечать — если вообще слышал его.

— Мальстен? В чем дело?

Бэстифар подходил аккуратно, как будто боялся спугнуть дикого зверя. Ему казалось, что тот ураган, на который походил Мальстен, влетая в комнату, до сих пор бушует где-то между двумя сердцами данталли, и это неизведанное явление вызывало трепет и легкую опаску.

— Уйди, Бэс, прошу тебя, — тихо ответил Мальстен.

Какой же силы должна быть эта душевная боль, если даже меня она сводит с ума? — продолжал рассуждать Бэстифар, качая головой в ответ на собственные мысли. — Нет, — тут же исправился он, — она не сводит с ума. Она… пьянит. Почти так же, как зов расплаты. И кажется, что только протяни руку, и ухватишься за эту боль, но не получается.

— Ты пугаешь меня, дружище, — нахмурился аркал, продолжая подходить ближе.

— Поговорим позже.

— Что случилось на арене?

Мальстен промолчал.

У такого состояния должна быть причина, — думал Бэстифар. — Проклятье, и как я мог раньше не видеть, насколько это похоже на его расплату?

Ему пришло в голову, что к тому, чтобы просто попробовать сосредоточиться на невидимой душевной боли, его подтолкнула Аэлин Дэвери. Как аркал, он всегда рассматривал тело и душу отдельно друг от друга, разводил их по разные стороны баррикад и даже не предполагал, что одно может влиять на другое. Однако после разговора с охотницей в его восприятии что-то переменилось.

Бэстифар попытался отринуть это странное ощущение и сосредоточился на разговоре. На свой вопрос он так и не получил ответа.

— Бесы тебя забери, Мальстен, я ничего не понимаю! Пару часов назад ты с уверенностью выдворил меня из моего же цирка, продемонстрировав, что у тебя все под контролем. А теперь ты вихрем влетаешь в комнату и выглядишь так, будто своими глазами видел Сто Костров Анкорды…

И вновь то странное чувство полоснуло Бэстифара далеким ударом хлыста. Это было похоже на… он понятия не имел, с чем это можно сравнить, но знал одно: тому, кто испытывает это наяву, должно быть весьма несладко.

Да что произошло на этой проклятой арене, мать твою!? — хотел спросить он. Ему хотелось требовать, кричать и проклинать друга за это тягучее неведение, однако откуда ни возьмись в его словах зазвучала деликатность, прежде ему не свойственная:

— Мальстен, что случилось? Не знаю, много ли веса для тебя в моем «ты меня пугаешь», но, если помнишь, я не из пугливых, так что оцени по достоинству, будь так добр.

— Проклятье, Бэс… — Мальстен оборвался на полуслове и покачал головой. Из груди его вырвался прерывистый вздох, глаза зажмурились, словно пережидая волну расплаты, которой не было.

— Дело… в Дезмонде? — осторожно поинтересовался Бэстифар.

— Это обучение нужно отменить, — надтреснутым, почти старческим голосом произнес Мальстен, не открывая глаз. — Ничего не выйдет.

— Он так безнадежен? — невольно усмехнулся аркал.

— Да! — с неожиданным жаром отозвался Мальстен, стукнув раскрывшимися ладонями по балконному ограждению, и вдруг сморщился так, будто терзавшее его внутреннее чувство стало невыносимым. Бэстифар недоуменно округлил глаза и даже сделал шаг прочь от него. Словно почувствовав укол стыда, Мальстен отвел взгляд попытался взять себя в руки. — Нет, — наконец исправился он. Голос его теперь звучал привычно тихо. — Безнадежен я. Я не могу обучить его. Я никого не могу обучить. Ничего не получится. Прости…

Бэстифар издал нервный, почти беззвучный смешок. Он не знал, что и думать. Пожалуй, таким он Мальстена еще не видел.

— Знаешь, если б ты сказал, что из Дезмонда просто не выйдет толк, я бы тебе даже поверил. Я ведь и сам иногда так думал: он в цирковые постановщики не годится. С нитями работает грубо. Пыжится, как роженица, а толку чуть. А расплаты и вовсе боится, как…

— Бэс, пожалуйста! — вновь повысив голос, прервал его Мальстен. — Не надо об этом.

Аркал на миг замер с открытым ртом, не договорив, а затем громко щелкнул челюстями. Несколько мгновений он изучающе глядел на друга, пытаясь понять, что же могло так выбить его из колеи.

— Об этом — это о расплате?

Мальстен не ответил, но руки его напряженно сжались в кулаки, а волна странной неуловимой боли вновь показалась Бэстифару почти ощутимой.

— Ладно, не буду. — Он приподнял руки, борясь с желанием вновь потянуться к этому ощущению и взять его под контроль. — Тогда позволь закончить мысль: если б ты сказал, что Дезмонд безнадежен, я бы тебе поверил. Но ты говоришь это о себе, а в это, прости, я поверить не могу. Ты — едва ли не самый могущественный данталли на Арреде. Либо ты грубо нарываешься на комплимент, чего за тобой не водится, либо тебе ровно настолько… больно.

Мальстен громко вздохнул. Бэстифар замолчал, изучающе глядя на друга и пытаясь проверить, попал ли в точку. Тягучее молчание продлилось почти минуту. Затем Мальстен криво усмехнулся:

— Ты бы знал. — Голос его снова зазвучал приглушенно.

Бэстифар задумчиво пожевал губу.

— Не хочешь рассказывать, стало быть, — хмыкнул он. — Прогнать пытаешься. Ты ведь понимаешь, что делаешь так только во время расплаты? Ты не хочешь, чтобы я видел тебя в эти моменты. Не хочешь, чтобы хоть кто-то…

Мальстен повернулся к нему, в глазах полыхнул огонь ярости, какой Бэстифар наблюдал только в те моменты, когда его близким или ему самому угрожала опасность.

— Да что вы заладили, бесы вас забери?! — воскликнул данталли. — Расплата — зрелище, да, Бэс? Тебе так нравится на нее смотреть? — Он сделал к Бэстифару шаг, и тот почему-то попятился вместо того, чтобы воспользоваться собственными силами и усмирить его гнев. — Иди тогда к Дезмонду, он это обожает! Когда сочувствуют его боли! Пожалей его, он будет в восторге! — Мальстен почти что выплюнул последнее слово, и голос его исказила горячая волна презрения. — Я-то тебе на что сдался?! Почему нельзя просто уйти и не лезть ко мне со своим участьем?! Это жалкое зрелище, и я в нем — жалок! На это тебе нравится смотреть? Таким ты меня хочешь видеть?! Таким я вам всем нужен?!

Бэстифар отступал, пока не уткнулся в балконное ограждение. Он понятия не имел, кто эти «все», о которых говорит Мальстен, и почему он так воинственно противится любому участию. Задай Бэстифар эти вопросы напрямую, ответа бы не услышал, поэтому он лишь тихо произнес:

— Мальстен, ты… никогда не жалок.

Кулак данталли сжался. Казалось, он собирался ударить Бэстифара, но не сделал этого. Резко опустив руку по шву, он развернулся и направился в противоположную сторону, к дальнему концу балконного ограждения. Несколько мгновений Мальстен молчал, затем в его голосе послышалась почти мольба:

— Почему ты не можешь просто уйти?

— Ты мой друг.

— Вот и оставь меня в покое, раз друг!

— Знаешь, мне в детстве сказки о дружбе читали, там как-то по-другому было, — нервно усмехнулся Бэстифар. Он ожидал, что обстановка хоть немного разрядится, однако Мальстен издал звук, напоминающий нечто среднее между усталым вздохом и бессильным стоном. Он стоял, отвернувшись, не решаясь посмотреть на аркала, и тот готов был биться об заклад, что прямо сейчас, в эту минуту, Мальстен испытывает стыд за то, что позволил себе сорваться.

Подумать только, а он ведь правда стыдится! — изумлялся Бэстифар. — Лишний раз прикрикнуть себе позволить не может, для него это как будто позорно. Мне, например, даже посуду бить доводилось от злости, и чтоб я хоть раз этого устыдился! А он… откуда же такая муштра? Да, когда-то его муштровал учитель, а после — военные в Академии, но ведь это было много лет назад. Отчего же он сейчас так строг к себе?

Уже собираясь задать другу этот вопрос, Бэстифар заметил, что опущенная по шву рука Мальстена дрожит. То незримое чувство, которое он уловил, вновь начало сиять ярче, и Бэстифар понял, что гнездится оно где-то в центре груди данталли. Оно было похоже на едва ощутимое давление, но при этом такое тяжелое, что Мальстен, похоже, едва мог его выдерживать.

Если я теперь знаю, где оно, может, и придержать получится? — с возрастающим азартом подумал Бэстифар.

Он позволил себе не сосредотачиваться на боли, как делал это обычно, а рассеять внимание, чтобы поймать это ощущение, если оно начнет убегать. Его сила коснулась этого неуловимого источника осторожно, чтобы не спугнуть и не дать сбежать. Вокруг руки разлилось бледно-красное свечение — полупрозрачное, блеклое, почти незаметное.

Послышался удивленный вздох.

Мальстен прикоснулся рукой к своей груди и повернулся к аркалу.

— Бэс?..

Бэстифар смотрел на свет вокруг своей ладони, не понимая толком, что сумел обуздать.

Такое хрупкое, неосязаемое… — думал он почти с нежностью. — Даже самая незначительная физическая боль сияет ярче, а это… это что-то совсем другое.

Он собирался сказать об этом Мальстену, но вмиг растерял припасенные слова при виде выражения его лица. Недоверчиво изумленный, дезориентированный, но со странно посветлевшим взглядом — Мальстен безотрывно смотрел на друга. Он чем-то походил на путника в пустыне, только что сбросившего тяжелую ношу, набредя на оазис. Будто глоток живительной воды начал стремительно возвращать ему силы, почти иссякшие в долгом изнурительном пути.

Бэстифар был ошеломлен этой переменой. Даже избавляясь от мук расплаты, Мальстен не испытывал подобного облегчения, хотя та боль — аркал мог оценить это безошибочно — была чудовищ